/
Author: Медведева Ю.М.
Tags: язык языкознание лингвистика литература художественная литература повесть русская литература фантастические рассказы
ISBN: 5-268-01452-8
Year: 1996
Text
Библиотека
русской
\у
-----------------------------------------
Библиотека
русской
фантастики
vz______________
--------------ZIV-------------
Библиотека
русской
фантастики
vz
том
Записки
домового
Русская фантастика
первой половины
XIX века
Москва
«Русская книга»
1996
УДК 882
ББК 84Р1
С77
Составление, послесловие, примечания
и подбор иллюстраций
Ю. М. Медведева
Художник Г. И. Метченко
Иллюстрации художника
С. П. Панасенко
Редакционная
коллегия
А. В ГУЛЫГА J
А. И. КАЗАНЦЕВ
|Л. М. ЛЕОНОВ
Ю. М. МЕДВЕДЕВ (отв. секретарь)
М. Ф. НЕНАШЕВ
С. И. ПАВЛОВ
М. С. ПОТАПОВА
В. И. СЕВАСТЬЯНОВ
С. Г СЕМЕНОВА
4702010101-031 ,
3 М- 105(03)96 ИНФ-96
ISBN 5-268-01070-0
ISBN 5-268-01452-8 (т. 5]
© Ю. М. Медведев. Составление, послесловие, примечания, 1996
© Г. И. Метченко. Оформление, 1996
© С. П. Панасенко. Иллюстрации, 1996
5EI
zt\
\»z
zi\
Осип Сенковский
Фантастические
повести
SEI
IzKI
Большой выход
у Сатаны
В недрах земного шара есть огромная зала, имеющая,
кажется, 99 верст вышины: в «Отечественных записках»
сказано, будто она вышиною в 999 верст; но «Отечест-
венным запискам» ни в чем — даже в рассуждении ада —
верить невозможно.
В этой зале стоит великолепный престол повелителя
подземного царства, построенный из человеческих осто-
вов и украшенный, вместо бронзы, сухими летучими мы-
шами. Это должно быть очень красиво. На нем садится
Сатана, когда дает аудиенцию своим посланникам, воз-
вращающимся из поднебесных стран, или когда прини-
мает поздравления чертей и знаменитейших проклятых,
коими зала при таких торжественных случаях бывает
наполнена до самого потолка.
Если вам когда-либо случалось читать мудрые сочи-
нения патера Бузенбаума, иезуитского богослова и фи-
лософа, то вы знаете — да как этого не знать? — что
черти днем почивают, встают же около заката солнца,
когда в Риме отпоют вечерню. В то же самое время про-
сыпается и Сатана. Проснувшись, он надевает на себя
халат из толстой конвертной бумаги, расписанный в виде
пылающего пламени и который получил он в подарок из
гардероба испанской инквизиции: в этих халатах у нас,
на земле, люди сожигали людей. Засим выходит он в залу,
где уже его ожидает многочисленное собрание доверен-
ных чертей, подземных вельмож, адских льстецов, адских
придворных и адских наушников: тут вы найдете про-
пасть еретиков, заслуженных грешников и прославленных
извергов, вместе с теми, которые их прославляли в пре-
дисловиях и посвящениях,— словом, все знаменитости
ада.
Заскрипела чугунная дверь спальни царя тьмы; Са-
7
тана вошел в залу и сел на своем престоле. Все присут-
ствующие ударили челом и громко закричали: виват! —
но голоса их никто б из вас не услышал, потому что они
тени, и крик их только тень крика. Чтоб услышать звуки
этого рода, надо быть чертом или доносчиком.
Лукулл, скончавшийся от обжорства, исправляет при
дворе его должность обергофмейстерскую; он заведы-
вает кухнею, заказывает обед и сам подает завтрак. Как
скоро утих этот неудобослышимый шум торжественного
приветствия, Лукулл выступил вперед, держа в руках
колоссальный поднос, на котором удобно можно было бы
выстроить кабак с библиотекою для чтения: на нем стоя-
ли два большие портерные котла, один с кофеем, а другой
со сливками; римская слезная урна, служащая вместо
чашки; египетская гранитная гробница, обращенная
в ящик для сахару, и старая сороковая бочка, наполнен-
ная сухарями и бисквитами для завтрака грозному обла-
дателю ада.
Сатана вынул из гробницы огромную глыбу квас-
цов — ибо он никакого сахару, даже и свекловичного,
даже и постного, терпеть не может — и положил ее в
урну; налил из одного котла чистого смоленского дегтю,
употребляемого им вместо кофейного отвара, из другого
подбавил купоросного масла, заменяющего в аду сливки,
и черную исполинскую лапу свою погрузил в бочку,
чтобы достать пару сухарей.
Но в аду и сухари не похожи на наши: у нас они пече-
ные, а там — печатанные. Попивая свой адский кофе, царь
чертей, преутонченный гастроном, страстно любил пожи-
рать наши несчастные книги в стихах и прозе; толстые
и тонкие различного формата произведения наших зем-
ных словесностей; томы логик, психологий и энциклопе-
дий; собрания разысканий, коими ничего не отыскано;
историй, в коих ничего не сказано: риторик, которые ни-
чему нё выучили, и рассуждений, которые ничего не до-
казали,—особенно всякие большие поэмы, описательные,
повествовательные, нравоучительные, философские, эпи-
ческие, дидактические, классические, романтические,
прозаические и проч., и проч. С некоторого времени,
однако ж, он приметил, что этот род пирожного обреме-
нял его желудок, и потому приказал подавать к завтраку
только новые повести исторические, писанные по послед-
ней моде; новые мелодрамы; новые трагедии в шести, семи
и девяти картинах; новые романы в стихах и романы
в роде Вальтер Скотта; новые стихотворные размыш-
8
ления, сказки, мессенианы и баллады,— как несравненно
легче первых, обильно переложенные белыми страни-
цами, набранные очень редко, растворенные точками
и виньетками и почти столь же безвредные для желудка
и головы, как и обыкновенная белая бумага. Сухари эти
прописал ему придворный его лейб-медик, известный
доктор медицины и хирургии, Иппократ, убивший на зем-
ле своими рецептами 120 000 человек и за то возведенный
людьми в сан отцов врачебной науки — впрочем, умный
проклятый, который доказывает, что в нынешнем веке
мятежей и трюфелей весьма полезно иметь несколько
свободный желудок.
Сатана вынул из бочки четыре небольшие тома, краси-
во переплетенные и казавшиеся очень вкусными, об-
макнул их в своем кофе, положил в рот, раскусил попо-
лам, пожевал и — вдруг сморщился ужасно.
— Где черт фон-Аусгабе? — вскричал он с сердитым
видом.
Мгновенно выскочил из толпы дух огромного роста,
плотный, жирный, румяный, в старой трехугольной шляпе,
и ударил челом повелителю. Это был его библиотекарь,
бес чрезвычайно ученый, прежде бывший немецкий
Gelehrter, который знал наизусть полные заглавия всех
сочинений, мог высказать наперечет все издания, помнил,
сколько в какой книге страниц, и презирал то, что на
страницах, как пустую словесность — исключая опечат-
ки, кои почитал он, одни лишь изо всех произведе-
ний ума человеческого, достойными особенного внима-
ния.
— Негодяй! Какие прислал ты мне сухари? — сказал
гневный Сатана. — Они черствы, как дрова.
— Ваша мрачность! — отвечал испуганный бес.—Дру-
гих не мог достать. Правда, что сочинения несколько ста-
рые, но зато какие издания! — самые новые: только что
из печати.
— Сколько раз говорил я тебе, что не люблю вещей
разогретых?.. Притом же я приказал подавать себе только
легкое и приятное, а ты подсунул мне что-то такое жест-
кое, сухое, безвкусное...
— Мрачнейший повелитель! Смею уверить вас, что
это лучшие творения нашего времени.
— Это лучшие творения вашего времени?.. Так ваше
время ужасно глупо!
— Не моя вина, ваша мрачность: я библиотекарь,
глупостей не произвожу, а только привожу их в порядок
9
и систематически располагаю. Вы изволите говорить,
что сухари не довольно легки — легче этих и желать не-
возможно: в целой этой бочке, в которой найдете вы всю
прошлогоднюю словесность, нет ни одной твердой мысли.
Если же они не так свежи, то виноват ваш пьяный Харон,
который не далее вчерашнего дня сорок корзин произве-
дений последних четырех месяцев во время перевозки
уронил в Лету...
Между тем как библиотекарь всячески оправдывался,
Сатана из любопытства откинул обертку оставшегося
у него в руках куска книги и увидел следующий остаток
заглавия: «....ец ..Оман ....торич..., сочин... н.830».
— Что это такое? — сказал он, пяля на него грозные
глаза. — Это даже не разогретое?.. Э?.. Смотри: 1830 года?..
— Видно, оно не стоило того, чтобы разогревать,—
примолвил толстый бес с глупою улыбкой.
— Да это с маком! — воскликнул Сатана, рассмотрев
внимательнее тот же кусок книги.
— Ваша мрачность! Скорее уснете после такого зав-
трака,— отвечал бес, опять улыбаясь.
— Ты меня обманываешь, да ты же еще и смеешь-
ся!..—заревел Сатана в адском гневе.—Поди ко мне
ближе.
Толстый бес подошел к нему со страхом. Сатана пой-
мал его за ухо, поднял на воздух как перышко, по-
ложил в лежащий подле него шестиаршинный фолиант
сочинений Аристотеля на греческом языке, доставший-
ся ему в наследство из библиотеки покойного Плутона,
затворил книгу и сам на ней уселся. Под тяжестью
гигантских членов подземного властелина несчастный
смотритель адова книгохранилища в одно мгновение
сплюснулся между жесткими страницами классической
прозы, наподобие сухого листа мяты. Сатана определил
ему в наказание служить закладкою для этой книги
в продолжении 1111 лет: Сатана надеется в это время
добиться смысла в сочинениях Аристотеля, которые чи-
тает он почти беспрерывно. Пустое!..
— Приищи мне из проклятых на место этого педан-
та кого-либо поумнее, — сказал он, обращаясь к верхов-
ному визирю и любимцу своему, Вельзевулу. — Я наме-
рен сделать, со временем, моим- книгохранителем того
великого библиотекаря и профессора, который недавно
произвел на севере такую ужасную суматоху. Когда
он к нам пожалует, ты немедленно введи его в долж-
ность: только не забудь приковать его крепкою цепью
10
к полу библиотеки, не то он готов и у меня, в аду,
выкинуть революцию и учредить конституционные бюд-
жеты.
— Слушаю! — отвечал визирь, кланяясь в пояс и с бла-
гоговением целуя конец хвоста Сатаны.
Царь чертей стал копаться в бочке, ища лучших су-
харей. Он взял Гернани, Исповедь, Петра Выжигина,
Рославлева, Шемякин Суд и кучу других отличных со-
чинений; сложил их ровно, помочил в урне, вбил себе
в рот, проглотил и запил дегтем. И надобно знать, что
как скоро Сатана съест какую-нибудь книгу, слава ее
на земле вдруг исчезает, и люди забывают об ее суще-
ствовании. Вот почему столько плодов авторского гения,
сначала приобретших громкую известность, впоследст-
вии внезапно попадают в совершенное забвение: Сатана
выкушал их с своим кофе!.. О том нет ни слова ни
в одной истории словесности, однако ж это вещь офи-
циальная.
Повелитель ада съел таким образом в один завтрак
словесность нашу за целый год: у него тогда был чер-
товский аппетит. Кушая свой кофе, он бросал беспокой-
ный взор на залу и на присутствующих. Что-то такое
беспокоило его зрение: он чувствовал в глазах неприят-
ную резь. Вдруг, посмотрев вверх, он увидел в потолке
расщелину, чрез которую пробивались последние лучи
заходящего на земле солнца. Он тотчас угадал причину
боли глаз своих и вскричал:
— Где архитектор?.. Где архитектор?.. Позовите ко
мне этого вора.
Длинный, бледный, сухощавый проклятый пробился
сквозь толпу и предстал пред его нечистою силой. Он
назывался Дон Диего да-Буфало. При жизни своей
строил он соборную церковь в Саламанке, из которой
украл ровно три стены, уверив казенную юнту, имев-
шую надзор над этою постройкою, что заготовленный
кирпич растаял от беспрерывных дождей и испарился от
солнца. За сей славный зодческий подвиг он был назна-
чен, по смерти, придворным архитектором Сатаны. В аду
места даются только истинно достойным.
— Мошенник! — воскликнул Сатана гневно (он всег-
да так восклицает, рассуждая с своими чиновниками).—
Всякий день подаешь мне длинные счеты издержкам,
будто употребленным на починку моих чертогов, а меж-
ду тем куда ни взгляну — повсюду пропасть дыр и рас-
щелин?..
11
— Старые здания, ваша мрачность! — отвечал прокля-
тый, кланяясь и бесстыдно улыбаясь.— Старые здания...
ежедневно более и более приходят в ветхость. Эта
расщелина произошла от последнего землетрясения.
Я уже несколько раз имел честь представлять вашей
нечистой силе, чтоб было позволено мне сломать весь
этот ад и выстроить вам новый, в нынешнем вкусе.
— Не хочу!..—закричал Сатана.— Не хочу!.. Ты име-
ешь в предмете обокрасть меня при этом случае, потом
выстроить себе где-нибудь адишко из моего материала,
под именем твоей племянницы, и жить маленьким
сатаною. Не хочу!.. По-моему, этот ад еще весьма хорош:
очень жарок и темен, как нельзя лучше. Сделай мне
только план и смету для починки потолка.
— План и смета уже сделаны. Вот они. Извольте
видеть: надобно будет поставить две тысячи колонн
в готическом вкусе: теперь готические колонны в боль-
шой моде; сделать греческий фронтон в виде трехуголь-
ной шляпы: без этого нельзя же!., переменить архитра-
ву; большую дверь заделать в этой стене, а пробить
другую в противоположной; переложить пол; стены
украсить кариатидами; сломать старый дворец для
открытия проспекта со стороны тартара; построить два
новых флигеля и лопнувшее в потолке место замазать
алебастром — тогда солнце отнюдь не будет беспокоить
вашей мрачности.
— Как?., что?.. — воскликнул Сатана в изумлении.—
Все эти постройки и перестройки по поводу одной
дыры?
— Да, ваша мрачность! Точно, по поводу одной дыры.
Архитектура предписывает нам, заделывая одну дыру,
немедленно пробивать другую для симметрии...
— Послушай, плут! Перестань обманывать меня!
Ведь я тебе не член испанской Строительной Юнты.
Проклятый поклонился в землю, плутовски улы-
баясь.
— Велю замять тебя с глиною и переделать на кир-
пич для починки печей в геенне...
Он опять улыбнулся и поклонился.
— Да и любопытно мне знать, сколько все это стои-
ло б по твоим предположениям?
— Безделицу, ваша мрачность. При должной береж-
ливости, производя эти починки хозяйственным образом,
с соблюдением казенного интереса, они обойдутся
в 9 987 408 558 777 900 009 675 999 червонцев, 99 штиверов
12
и 49,/2 пенсов. Дешевле никто вам не починит этого
потолка.
Сатана сморщился, призадумался, почесал голову
и сказал:
— Нет денег!.. Теперь время трудное, холерное...
Он протянул руку к бочке: все посмотрели на него
с любопытством. Он вытащил из нее две толстые книги:
Умозрительную физику В*** и Курс умозрительной
философии Шеллинга; раскрыл их, рассмотрел, опять
закрыл и вдруг швырнул ими в лоб архитектору, ска-
зав:
— На!., возьми эти две книги и заклей ими расще-
лину в потолке: через эти умозрения никакой свет не
пробьется.
Метко брошенные книги пролетели сквозь пустую
голову тени бывшего архитектора точно так же, как
пролетает полный курс университетского учения сквозь
порожние головы иных баричей, не оставив после себя
ни малейшего следа — и упали позади его на пол. Архи-
тектор улыбнулся, — поклонился, поднял глубоко-мудрые
сочинения и пошел заклеивать ими потолок.
Немецкий студент, приговоренный в Майнце к аду
за участие в Союзе добродетели, шепнул ***ову, извест-
ному любителю Канта, Окена, Шеллинга, магнетизму
и пеннику:
— Этот скряга, Сатана, точно так судит о филосо-
фии и умозрительности, как ***ой о древней россий-
ской истории.
— Неудивительно!..—отвечал ***ов с презрением.—
Он враг всякому движению умственному...
— Что?.. — вскричал сердито Сатана, который везде
имеет своих лазутчиков и все слышит и видит.—Что
такое вы сказали?.. Еще смеете рассуждать!.. Подите
ко мне, шуты! Научу я вас делать свои замечания
в моем аду!
Черти, смотрящие за порядком в зале, привели к не-
му дерзких питомцев любомудрия. Сатана схватил од-
ного из них за волосы, поднял на воздух, подул ему
в нос и сказал:
— Поди, шалун, в геенну — чихать два раза всякую
секунду, в продолжение 3333 лет, а ты, отчаянный фи-
лософ,—примолвил он, обращаясь к ***ову,—сиди
подле него и приговаривай: «Желаю вам здравство-
вать!» Подите прочь, дураки!
Засим обратился он к визирю своему, Вельзевулу,
13
и спросил о дневной очереди. Визирь отвечал, что в тот
вечер должны были докладывать ему обер-председатель
мятежей и революций, первый лорд-дьявол журналисти-
ки, великий черт словесности и главноуправляющий суп-
ружескими делами.
Предстал черт старый, гадкий, оборванный, изуве-
ченный, грязный, отвратительный, со всклокоченными
волосами, с одним выдолбленным глазом, с одним сло-
манным рогом, с когтями как у гиены, с зубами без губ,
как у трупа, и с большим пластырем, прилепленным
сзади, пониже хвоста. Под мышкой торчала у него кипа
бумаг, обрызганных грязью и кровью; на голове старая
кучерская лакированная шляпа, трехцветная кокарда;
за поясом — кинжал и пара пистолетов; в руках —
дубина и ржавое ружье без замка. Карманы его набиты
были камнями из мостовой и кусками бутылочного
стекла.
Всяк, и тот даже, кто не бывал в Париже, легко
угадал бы по его наружности, что это должен быть злой
дух мятежей, бунтов, переворотов... Он назывался
Астарот.
Он предстал, поклонился и перекувырнулся раза три
на воздухе, в знак глубочайшего почтения.
— Ну что?.. — вопросил царь чертей. — Что нового
у тебя слышно?
— Ревность к престолу вашей мрачности, всегда ру-
ководившая слабыми усилиями моими, и должная забот-
ливость о пользах вверенной мне части...
— Стой! — воскликнул Сатана.— Я знаю наизусть
это предисловие: все доклады, в которых ни о чем не
говорится, начинаются с ревности к моему престолу.
Говори мне коротко и ясно: сколько у тебя новых мяте-
жей в работе?
— Нет ни одного порядочного, ваша мрачность, кроме
бунта паши египетского против турецкого султана.
Но о нем не стоит и докладывать, потому что дело
между басурманами.
— А зачем нет ни одного? — спросил грозно Сата-
на.— Не далее как в прошлом году восемь или девять
мятежей было начатых в одно и то же время. Что ты
с ними сделал?
— Кончились, ваша мрачность.
— По твоей глупости, недеятельности, лености; по
твоему нерадению...
14
— Отнюдь не потому, мрачнейший Сатана. Вашей
нечистой силе известно, с каким усердием действовал
я всегда на пользу ада, как неутомимо ссорил лю
дей между собою: доказательством тому сломанный
рог и потерянный глаз, который имею честь предста
вить...
— Об этом глазе толкуешь ты мне 800 лет сряду
я читал, помнится, в сочинениях белландистов, что его
вышиб тебе башмаком известный Петр Пустынник во
время первого крестового похода, а рог ты сломал еще
в начале XVII века, когда, подружившись с иезуитами,
затеял на севере глупую шутку прикинуться несколько
раз сряду Димитрием...
— Конечно, мрачнейший Сатана, что эти раны не
множко стары; но, подвизаясь непрестанно за вашу
славу, теперь вновь я опасно ранен, именно: в стычке,
последовавшей близ Кракова, когда с остатками одной
достославной революции принужден был уходить бегом
на австрийскую границу. Если ваша мрачность не ве-
рите, то, с вашего позволения, извольте посмотреть
сами...
И, обратясь спиною к Сатане, он поднял рукою
вверх свой хвост и показал пластырь, прилепленный
у него сзади. Сатана и все адское собрание расхохота-
лись, как сумасшедшие.
— Ха, ха, ха, ха!.. Бедный мой обер-председатель
мятежей!..— воскликнул повелитель ада в веселом рас-
положении духа.— Кто же тебя уязвил так бесчело-
вечно?
— Донской казак, ваша мрачность, своим длинным
копьем. Это было очень забавно, хотя кончилось непри-
ятно. Я порасскажу вам все, как что было, и в несколь-
ких словах дам полный отчет о последних революциях.
Во-первых, вашей мрачности известно, что года два
тому назад я произвел прекрасную суматоху в Париже.
Люди дрались и резались дня три кряду, как тигры,
как разъяренные испанские быки: кровь лилась, дома
горели, улицы наполнялись трупами, и никто не знал,
о чем идет дело...
— Ах, славно!.. Вот славно!.. Вот прекрасно!..—
воскликнул Сатана, потирая руки от радости.— Что ж
далее?
— На четвертый день я примирил их на том ус-
ловии, что царь будет у них государем, а народ
царем...
15
- Как?.. Как?..
— На том условии, ваша мрачность, что царь будет
государем, а народ царем.
— Что это за чепуха?.. Я такого условия не по-
нимаю.
— И я тоже. И никто его не понимает. Однако люди
приняли его с восхищением.
— Но в нем нет ни капли смысла.
— Потому-то оно и замысловато.
— Быть не может!
— Клянусь проклятейшим хвостом вашей мрачности.
— Что ж из этого выйдет?
— Вышла прекрасная штука. Этою сделкой я так
запутал дураков людей, что они теперь ходят как опья-
невшие, как шальные...
— Но мне какая от того польза? Лучше бы ты оставил
их драться долее.
— Напротив того, польза очевидна. Подравшись, они
перестали бы драться, между тем как на основании
этой сделки они будут ссориться ежедневно, будут не-
престанно убивать, душить, расстреливать и истреблять
друг друга, доколе царь и народ не сделаются полным
царем и государем. Ваша мрачность будете от сего по-
лучать ежегодно верного дохода по крайней мере
40 000 погибших душ.
— Bene!1 — воскликнул Сатана и от удовольствия
нюхнул в один раз три четверти и два четверика желез-
ных опилок вместо табаку. — Что же далее?
— Далее, ваша мрачность, есть в одном месте, на
земле, некоторый безыменный народ, живущий при
большом болоте, который с другим, весьма известным
народом, живущим в болоте, составлял одно целое.
Не знаю, слыхали ль вы когда-нибудь про этот народ
или нет?
— Право, не помню. А чем он занимается, этот
безыменный народ?
— Прежде он крал книги у других народов и пере-
печатывал их у себя; также делал превосходные круже-
ва и блонды и был нам, чертям, весьма полезен, ибо
за его кружева и блонды множество прекрасных жен-
щин предавались в наши руки. Теперь он ничего не
делает: разорился, обеднел, и не впрок ни попу, ни чер-
ту — только мелет вздор и сочиняет газеты, которых
никто не хочет читать.
1 Хорошо! (лат.)
16
— Нет, никогда не слыхал я о таком народе!..—
примолвил Сатана и... чих!., громко чихнул на весь ад.
Все проклятые тихо закричали: «Ура///.», а в брюссель-
ских газетах на другой день было напечатано, что гол-
ландцы ночью подъехали под Брюссель и выстрелили
из двухсот пушек.
— Этот приболотный народ, — продолжал черт мя-
тежей, — жил некоторое время довольно дружно с упо-
мянутым народом болотным; но я рассорил их между
собою и из приболотного народа сделал особое прибо-
лотное царство, в котором тоже положил правилом,
чтобы известно было, кто царь, а кто государь. Вслед-
ствие сего, ваша мрачность, можете надеяться оттуда
еще на 10 000 погибших годового дохода.
— Cut1— сказал Сатана. — Что же далее?
— Потом я пошевелил еще один народ, живший
благополучно на сыпучих песках по обеим сторонам
одной большой северной реки. Вот уж был истинно
забавный случай! Никогда еще не удавалось мне так
славно надуть людей, как в этом деле: да, правду ска-
зать, никогда и не попадался мне народ такой легковер-
ный. Я так искусно настроил их, столь вскружил им го-
лову, запутал все понятия, что они дрались как сума-
сшедшие в течение нескольких месяцев, гибли, погибали
и теперь еще не могут дать себе отчета, за что дрались
и чего хотели. При сей оказии я имел счастие доста-
вить вам с лишком 100 000 самых отчаянных про-
клятых.
— Барзо добже1 2 — примолвил Сатана, который соба-
ку съел на всех языках. — Что же далее?
— После этих трех достославных революций я уда-
лился в Париж, главную мою квартиру, и от скуки
написал ученое рассуждение О верховной власти сапож-
ников, поденщиков, извозчиков, наборщиков, нищих, бро-
дяг и проч., которое желаю иметь честь посвятить вашей
мрачности.
— Посвяти его своему приятелю, человеку обоих
светов,— возразил Сатана с суровым лицом. — Мне не
нужно твоего сочинения: желаю знать, чем кончилась
та революция, которую затеял ты где-то на песках, над
рекою на севере.
1 Хорошо! (нем.)
2 Очень хорошо! (поя.)
17
— Ничем, ваша мрачность. Она кончилась тем, что
нас разбили и разогнали и что в замешательстве брада-
тый казак, который вовсе не знает толку в достославных
революциях, кольнул меня жестоко a posteriori1, как вы
сами лично изволили свидетельствовать.
— Что же далее?
— Далее ничего, мрачнейший Сатана. Теперь я увеч-
ный, инвалид, и пришел проситься у вашей нечи-
стой силы в отпуск за границу на шесть месяцев, к теп-
лым водам, для излечения раны...
— Отпуска не получишь, — вскричал страшный по-
велитель чертей, — во-первых, ты не достоин, а во-вто-
рых, ты мне нужен: дела дипломатические, говорят, все
еще запутаны. Но возвратимся к твоей части. Ты рас-
сказал мне только о трех революциях: куда же дева-
лись остальные? Ты еще недавно хвастал, будто в од-
ной Германии завел их пять или шесть.
— Не удались, ваша мрачность.
— Как не удались?
— Что же мне делать с немцами, когда их расшеве-
лить невозможно!.. Извольте видеть: вот и теперь есть
у меня с собою несколько десятков немецких возбуди-
тельных прокламаций, речей, произнесенных в Гамбахе,
и полных экземпляров газеты «Die deutsche Tribune»1 2
Я раскидываю их по всей Германии, но немцы читают
их с таким же отчаянным хладнокровием, с каким пьют
они пиво со льдом и танцуют вальс под музыку: «Mein
liber Augustchen»...3 Несколько сумасшедших студен-
тов и докторов прав без пропитания кричат, пропове-
дуют, мечутся; но это не производит никакого действия
в народе. Мне уже эти немцы надоели: уверяю вашу
мрачность, что из них никогда ничего не выйдет. Даже и
проклятые из них ненадежны: они должны до такой сте-
пени, что вам всеми огнями ада и разогреть их не удастся,
не то чтоб сжарить, как следует.
— Что же ты сделал в Италии?
— Ничего не сделал.
— Как ничего!., когда я приказал всего более дей-
ствовать в Италии, и даже обещал щепотку табаку,
если успеешь перевернуть вверх ногами Папские вла-
дения.
1 Напоследок (лат.).
2 «Немецкая трибуна» (нем.)
3 «Мой любимый Августин» (нем.)
18
— Вы приказали, и я действовал. Но итальянцы —
настоящие бабы. В начале сего года учредил я между
ними прекрасный заговор: они поклялись, что отвагою
и мятежническими доблестями превзойдут древних рим-
лян, и я имел причину ожидать полного успеха, как
вдруг, ночью, ваша мрачность изволили слишком гром-
ко... с позволения сказать... кашлянуть, что ли?., так,
что земля маленько потряслась над вашею спальнею.
Мои герои, испугавшись землетрясения, побежали к
своим капуцинам и высказали им на исповеди весь
наш заговор — и все были посажены в тюрьму. Я сам
находился в ужасной опасности и едва успел спасти
жизнь: какой-то капуцин гнался за мною с кропилом
в руке чрез всю Болонью. К Риму подходить я не
смею: вам известно, что еще в V веке заключен с нами
договор, подлинная грамота коего, писанная на бычачь-
ей шкуре, хранится поныне в Ватиканской библиотеке
между тайными рукописями, — этим договором черти
обязались не приближаться к стенам Рима на десять
миль кругом...
— У тебя на все своя отговорка, — возразил недо-
вольный Сатана, — по твоей лености выходит, что в ны-
нешнее время одни лишь черти будут свято соблюдать
договоры. Ну, что в Англии?
— Покамест ничего, но будет, будет!.. Теперь про-
шел билль о реформе, и я вам обещаю, что лет через
несколько подниму вам в том краю чудесную бурю. Толь-
ко потерпите немножко!..
— Итак, теперь решительно нет у тебя ни одной
революции?
— Решительно ни одной, ваша мрачность! кроме
нескольких текущих мятежей и бунтов по уездам в кон-
ституционных государствах, где это в порядке вещей
и необходимо для удостоверения людей, что они дейст-
вительно пользуются свободою, то есть что они беспре-
пятственно могут разбивать друг другу головы во вся-
кое время года.
— Однако, любезный Астарот, я уверен, что ежели
ты захочешь, то все можешь сделать, — присовокупил
царь чертей.— Постарайся, голубчик! Пошевелись, по-
хлопочи...
— Стараюсь, бегаю, хлопочу, ваша мрачность! но
трудно: времена переменились.
— Отчего же так переменились?
— Оттого, что люди не слишком стали мне верить.
19
— Люди не стали тебе верить?..— воскликнул изум-
ленный Сатана.— Как же это случилось?
— Я слишком долго обманывал их обещаниями бли-
стательной будущности, богатства, благоденствия, сво-
боды, тишины и порядка, а из моих революций, консти-
туций, камер и бюджетов вышли только гонения, тюрь-
мы, нищета и разрушения. Теперь их не так легко на-
дуешь: они сделались чрезвычайно умны.
— Молчи, дурак! — заревел Сатана страшным голо-
сом.— Как ты смеешь лгать предо мною так бессовест-
но? Будто я не знаю, что люди никогда не будут
умны?..
— Однако, уверяю вашу мрачность...
— Молчи!..
Черт мятежей по врожденной наглости хотел еще
отвечать Сатане, как тот в ужасном гневе соскочил
с своего седалища и бросился к нему с пылающим взо-
ром, с разинутой пастью, с распростертыми когтями,
как будто готовясь растерзать его.
Астарот бежать! — Сатана за ним!..
Проклятые со страха стали прятаться в дырках
и расщелинах, влезать на карнизы, искать убежища на
потолке. Суматоха была ужасная, как во французской
камере депутатов при совещаниях о водворении внут-
реннего порядка или о всеобщем мире.
Сатана гонялся за Астаротом по всей зале, но обер-
председатель революций, истинно с чертовскою ловко-
стью, всегда успевал ускользнуть у него почти из рук.
Это продолжалось несколько минут, в течение коих они
пробежали друг за другом 2000 верст в разных направ-
лениях. Наконец повелитель ада поймал коварного ми-
нистра своего за хвост...
Поймав и держа за конец хвоста, он поднял его на
воздух и сказал с адскою насмешкой:
— А!., ты толкуешь мне об уме людей!.. Постой же,
негодяй!.. Смотри, чтобы немедленно произвел мне где-
нибудь между ними революцию под каким бы то ни
было предлогом: иначе я тебя!., quos ego!..1 как говорит
Вергилий...
И в пылу классической угрозы, повертев им не-
сколько раз над своею головою, он бросил его вверх
со всего размаху.
Бедный черт мятежей, пробив собою свод ада, выле-
тел в надземный воздух и несколько часов кряду летел
1 Я вас! (лат,)
20
в нем, как бомба, брошенная из большой Перкинсовой
мортиры. Астрономы направили в него свои телескопы
и, приметив у него хвост, приняли его за комету: они
тотчас исчислили, во сколько времени совершит она
путь свой около солнца, и для успокоения умов слабых
и суеверных издали ученое рассуждение, говоря: «Не
бойтесь! Это не черт, а комета». — Г. Е*** напечатал
в «Северной пчеле», что хотя это, может статься, и не
комета, а черт, но он не упадет на землю, напротив то-
го, он сделается луною, как то уже предсказано им на-
зад тому лет двадцать.— Теперь, после изобретения
Фрауэнгоферова телескопа, и летучая мышь не укроется
в воздухе от астрономов: они всех их произведут в не-
бесные светила.
Между тем черт мятежей летел, летел, летел и упал
на землю с треском и шумом — в самом центре Парижа.
Но черти как кошки: падения им не вредны. Астарот
мигом приподнялся, оправился и немедленно стал кри-
чать во все горло: Долой министров! — Долой коро-
ля!—Да здравствует свобода! — Виват Республика! —
Виват Лафайет! — Ура Наполеон II!— стал бросать в
окна каменьями и бутылками, коими были наполнены
его карманы; стал бить фонари и стрелять из писто-
летов — и в одно мгновение вспыхнул ужасный бунт
в Париже.
Сатана, выбросив Астарота на землю, важно возвра-
тился к своему престолу, воссел, выпыхался, понюхал
опилок и сказал:
— Видишь, какой бездельник!.. Чтоб ничего не де-
лать, он вздумал воспевать передо мною похвалы уму
человеческому!.. Покорно прошу сказать, когда этот
прославленный ум был сильнее нашего искушения?..
Люди всегда будут люди. Ох, эти любезные, дорогие
люди!., они на то лишь и годятся, что ко мне в прокля-
тые... Кто теперь следует к докладу?
Представьте себе чертенка — ведь вы чертей видали? —
представьте себе чертенка ростом с обыкновенного
губернского секретаря, 2 аршина и */2 вершка, с пету-
шиным носом, с собачьим челом, с торчащими ушами,
с рогами, с когтями и с длинным хвостом; одетого —
как всегда одеваются черти! — одетого по-немецки,
в чулках, сшитых из старых газет, в штанах из старых
газет, в длинном фраке из старых газет, с высоким, ар-
21
шин в девять, остроконечным колпаком на голове, скле-
енным из журнальных корректур в виде огромного шпи-
ца, на верхушке коего стоит бумажный флюгерок, вер-
тящийся на деревянном прутике и показывающий, от-
куда дует ветер, — и вы будете иметь понятие о забав-
ном лице и форменном наряде пресловутого Бубантуса,
первого лорда-дьявола журналистики в службе его мрач-
ности.
Бубантус — большой любимец повелителя ада: он
исправляет при нем двойную должность — придворного
клеветника и издателя ежедневной газеты, выходящей
однажды в несколько месяцев под заглавием: «Лгун из
лгунов». В аду это официальная газета: в ней, для
удовлетворения любопытству царя тьмы, помещаются
одни только известия неосновательные, ибо основатель-
ные он находит слишком глупыми и недостойными его
внимания. И дельно!..
С совиным пером за ухом, с черным портфелем под
мышкою, весь запачканный желчью и чернилами, по-
дошел он к седалищу сурового обладателя подземно-
го царства и остановился: остановился, поклонился,
сделал пируэт на одной ноге и опять поклонился и
сказал:
— Имею честь рекомендоваться!..
Сатана примолвил:
— Любезный Бубантушка, начинай скорее свой
доклад: только говори коротко и умно, потому что я
сердит и скучаю...
И он зевнул ужасно, раскрыв рот шире жерла го-
ры Везувия: дым и пламя заклубились из его горла.
— Мой доклад сочинен на бумаге, — отвечал нечи-
стый дух журналистики.— Как вашей мрачности угодно
его слушать: романтически или классически?., то есть,
снизу вверх или сверху вниз?
— Слушаю снизу вверх,—сказал Сатана.—Я люблю
романтизм: там все темно и страшно, и всякое третье
слово бывает непременно мрак или мрачный — это по
моей части.
Бубантус оборотился к нему задом и поклонился
в пояс: под землею это принятый и самый вежливый
образ изъявления благодарности за приглашение садить-
ся. Он окинул взором залу и, нигде не видя стула, снял
с головы свой бумажный, шпицеобразный колпак, по-
ставил его на пол, присел, сжался, прыгнул на десять
аршин вверх, вскочил и сел на самом флюгерке его; сел
22
удивительно ловко — ибо вдруг попал он своим rectum1
на конец прутика и воткнулся на него ровно, крепко
и удобно,— принял важный вид, вынул из портфеля
бумагу, обернул ее вверх ногами, чихнул, свистнул
и приступил к чтению с конца, на романтический ма-
нер:
«и проч., и проч., слугою покорнейшим вашим пре-
быть честь Имею, невозможно людьми управлять
иначе...»
— И проч., и проч.!.. — воскликнул Сатана, преры-
вая чтение.— Визирь, слышал ли ты это начало? И проч.,
и проч.!.. Наш Бубантус, право, мастер сочинять. Доселе
статьи романтические обыкновенно начинались с И,
с Ибо, с Однако ж, но никто еще не начал так смело,
как он, с и проч. Романтизм — славное изобретение!
— Удивительное, ваша мрачность, — отвечал визирь,
кланяясь.
— На будущее время я не иначе буду говорить с то-
бою о делах, как романтически, то есть наоборот.
— Слушаю, ваша мрачность! — примолвил визирь,—
это будет гораздо вразумительнее. В самом деле, истинно
адские понятия никаким другим слогом не могут быть
выражены так сильно и удобно, как романтическим.
— Как мы прежде того не догадались! — сказал царь
чертей. — Я, вероятно, всегда любил романтизм?..
— Ваша мрачность всегда имели вкус тонкий и чер-
товский.
— Читай,—сказал Сатана, обращаясь к злому духу
журналистики, — но повтори и то, что прочитал: мне
твой слог очень нравится.
Бубантус повторил:
«и проч., и проч., слугою покорнейшим вашим пребыть
честь Имею...»
— Как?., только слугою1. — прервал опять Сатана.—
Ты в тот раз читал умнее.
— Только слугою, ваша мрачность, — возразил черт
журналов, — я и прежде читал слугою и теперь так чи-
таю. Я не могу более подписываться: вашим вернопод-
данным.
— Почему?
— Потому что мы, в Париже, торжественно проте-
стовали против этого слова почти во всех журналах:
оно слишком классическое, мифологическое, греческое,
феодальное...
1 Здесь: задом (лат.).
23
— Полно, так ли, братец?
— Точно так, ваша мрачность! Со времени учрежде-
ния в Западной Европе самодержавия черного народа
все люди — цари: так говорит г. Моген. Я даже намерен
заставить предложить в следующее собрание француз-
ских Палат, чтобы вперед все частные лица подписы-
вались: Имею честь быть вашим милостивым госуда-
рем, а один только король писался бы покорнейшим слу-
гою.
— Странно!.. — воскликнул Сатана с весьма недоволь-
ным видом.— Неужели все это романтизм?
— Самый чистый романтизм, ваша мрачность. В ро-
мантизме главное правило, чтобы все было странно
и наоборот.
— Продолжай!
Бубантус продолжал:
«невозможно людьми управлять иначе: в искушение
вводить и обещаниями лживыми увлекать, дерзостью
изумлять, искусно их надувать уметь надобно, изволите
сие знать, мрачность ваша, как в дураках остались со-
вершенно они, чтоб, стараясь, ибо...»
— Стой! — закричал Сатана, и глаза у него засвер-
кали, как молнии.— Стой!.. Полно! Ты сам останешься
у меня в дураках. Как ты смеешь говорить, что моя
мрачность?.. Не хочу я более твоего романтизма. Читай
мне классически, сверху вниз.
— Но здесь дело идет не о вашей мрачности, а о
людях, — возразил испуганный чертенок.—Слог роман-
тический имеет то свойство, что над всяким периодом
надобно крепко призадуматься, пока постигнешь смысл
оного, буде таковой на лицо в оном имеется.
— А я думать не хочу! — сказал грозный облада-
тель ада.— На что мне эта беда?.. Я вашего романтиз-
ма не понимаю. Это сущий вздор: не правда ли, мой
верховный визирь?
— Совершенная правда! — отвечал Вельзевул, кла-
няясь.— Слыханное ли дело, читая думать?..
— Сверх того,—присовокупил царь чертей,—я при-
мечаю в этом слоге выражения чрезвычайно дерзкие,
неучтивые, которых никогда не встречал я в прежней
классической прозе, гладкой, тихой, покорной, низкопо-
клонной...
— Без сомнения! — подтвердил визирь.— Романтизм
есть слог мотов, буянов, мятежников, лунатиков, и для
таких больших вельмож, как вы, слог классический гораз-
24
до удобнее и приличнее: по крайней мере он не утруж-
дает головы и не пугает воображения.
— Мой верховный визирь рассуждает очень здра-
во, — сказал Сатана с важностью, — я большой вельмо-
жа. Читай мне классически, не утруждая моей головы
и не пугая моего воображения.
Бубантус, обернув бумагу назад, стал читать сна-
чала:
«ДОКЛАД
Мрачнейший Сатана!
Имею честь донести вашей нечистой силе, что, ста-
раясь распространять более и более владычество ваше
между родом человеческим, для удобнейшего запутания
означенного рода в наши тенеты, подведомых мне жур-
налистов разделил я на всей земле на классы и виды
и каждому из них предписал особенное направление.
В одной Франции учредил я четыре класса журнало-
писцев, не считая пятого. Первый класс назван мною
журналистами движения, второй — журналистами со-
противления, третий — журналистами уклонения, чет-
вертый — журналистами возвращения. Пятый именуется
среднею серединою. Одни из них тащат умы вперед,
другие тащат их назад; те тащат направо, те налево,
тогда как последователи средней средины увертывают-
ся между ними, как бесхвостая лиса, — и все кричат,
и все шумят, все вопиют, ругают, стращают, бесятся,
грозят, льстят, клевещут, обещают; все предвещают
и проповедуют бунты, мятежи, бедствия, кровь, пожар,
слезы, разорение: только слушай да любуйся! Читатели
в ужасе, не знают что думать, не знают чему верить
и за что приняться: они ежечасно ожидают гибельных
происшествий, бегают, суетятся, укладывают вещи, пря-
чут пожитки, заряжают ружья, хотят уйти и хотят за-
щищаться и не разберут, кто враг, кто приятель, на ко-
го нападать и кого покровительствовать; днем они не
докушивают обеда, ввечеру боятся искать развлечений,
ночью внезапно вскакивают с постели: одним словом,
беспорядок, суматоха, буря умов, волнение надежд
и желаний, вьюга страстей, грозная, неслыханная ужас-
ная — и все это по милости газет и журналов, мною
созданных и руководимых!
Не хвастая, ваша мрачность, я один более проложил
людям путей к пагубе, чем все прочие мои товарищи.
Я удвоил общую массу греха. Прежде люди грешили
25
только по старинному, краткому списку грехов; теперь
они грешат еще по журналам и газетам: по ним лгут,
крадут, убивают, плутуют, святотатствуют; по ним жи-
вут и гибнут в бесчестии. Мои большие печатные листы
беспрерывно колют их в бок, жгут в самое сердце, рвут
тела их клещами страстей, тормошат умы их обещания-
ми блеска и славы, как собаки кусок старой подошвы;
подстрекают их против всех и всего, прельщают и, сре*
ди прельщения, забрызгивают им глаза грязью; воз-
буждают в них деятельность и, возбудив, не дают им
ни есть, ни спать, ни работать, ни заниматься выгод-
ными предприятиями. Сим-то образом, создав, посред-
ством моих листов, особую стихию политического мечта-
тельства — стихию горькую, язвительную, палящую, на-
водящую опьянение и бешенство, — я отторгнул мил-
лионы людей от мирных и полезных занятий и бросил
их в пучины сей стихии: они в ней погибнут, но они уже
увлекли с собою в пропасть целые поколения и еще
увлекут многие.
Коротко сказать, при помощи сих ничтожных листов
я содержу все в полном смятении, заказываю мятежи
на известные дни и часы, ниспровергаю власти, переде-
лываю законы по своему вкусу и самодержавно управляю
огромным участком земного шара: Франциею, Англиею,
частью Германии, Ост-Индиею, Островами и целою
Америкою. Если ваша мрачность желаете видеть на опы-
те, до какой степени совершенства довел я на земле
адское могущество журналистики, да позволено мне будет
выписать из Франции, Англии и Баварии пятерых жур-
налистов и учредить здесь, под землею, пять политических
газет: ручаюсь моим хвостом, что чрез три месяца такую
произведу вам суматоху между проклятыми, что вы будете
принуждены объявить весь ад состоящим в осадном
положении; вашей же мрачности велю сыграть такую
пронзительную серенаду на кастрюлях, котлах, блюдах,
волынках и самоварах, — где вам угодно, хоть и под ва-
шей} кроватью, — какой ни один член средней сере-
дины...»
— Ах ты, негодяй!.. — закричал Сатана громовым
голосом и — хлоп! — отвесил ему жестокий щелчок по
носу — щелчок, от которого красноречивый Бубантус,
сидящий на колпаке, на конце прутика, поддерживаю-
щего флюгер, вдруг стал вертеться на нем с такою бы-
стротою, что подобно приведенной в движение шпуле
он образовал собою только вид жужжащего, дрожащего,
26
полупрозрачного шара. И он вертелся таким образом
целую неделю, делая на своем полюсе по 666 поворотов
в минуту, — ибо сила щелчка Сатаны в сравнении с на-
шими паровыми машинами равна силе 1738 лошадей
и одного жеребенка.
— Странное дело, — сказал Сатана визирю своему
Вельзевулу,— как они теперь пишут!.. Читай как угод-
но, сверху вниз или снизу вверх, классически или ро-
мантически: все выйдет та же глупость или дерзость!..
Впрочем, Бубантус добрый злой дух: он служит мне
усердно и хорошо искушает; но, живя в обществе жур-
налистов, он сделался немножко либералом, наглым
и забывает должное ко мне благоговение. В наказание
пусть его помелет задом... Позови черта словесности
к докладу.
Визирь кивнул рогом, и великий черт словесности
явился.
Он не похож на других чертей, он черт хорошо вос-
питанный, хорошего тона; высокий, тонкий, сухощавый,
черный — очень черный — и очень бледный: страждет
модною болезнию, гастритом, и лицо имеет, оправлен-
ное в круглую рамку из густых бакенбард. Он носит
желтые перчатки, на шее у него белый атласный гал-
стух. Не взирая на присутствие Сатаны, он беззаботно
напевал себе сквозь зубы арию из «Фрейшюца» и хво-
стом выколачивал такт по полу. Он имел вид франта,
и еще ученого франта. С первого взгляда узнали б вы
в нем романтика. Но он романтик не журнальный, не
такой, как Бубантус, а романтик высшего разряда, в че-
тырех томах, с английскою виньеткою.
— Здоров ли ты, черт Точкостав? — сказал ему
Сатана.
— !.. !!.... Слуга покорнейший....!!!.?...!!!! вашей адской
мрачности!!!!!...!..!.
— Давно мы с тобой не видались.
— Увы...!!!..??..?!..!!!!!!!..!! я страдал...!!!... я жестоко
страдал!!!!..!..!..!..? Мрачная влажность проникла в стены
души моей; гробовая сырость ее вторгнулась, как измена,
в мозг, и мое воображение, вися неподвижно в сем тя-
желом, мокром, холодном тумане болезненности, мерцало
только светом слабым, бледным, дрожащим, неровно мель-
кающим, похожим на ужасную улыбку рока, поразившего
остротою свою добычу, — оно мерцало светом лампады,
внесенной рукою гонимого в убийственный воздух ужаса
27
и смрада, заваленный гниющими трупами и хохочущими
остовами...
— Что это значит? — воскликнул изумленный Са-
тана.
— Это значит??.!!!..?.!!!!!.!.! это значит, что у меня
был насморк, — отвечал Точкостав.
— Ах ты, сумасброд! — вскричал царь чертей с не-
терпением.— Перестанешь ли ты когда-нибудь, или нет,
морочить меня своим отвратительным пустословием и
говорить со мною точками да этими кучами знаков
вопросительных и восклицательных?.. Я уже несколько
раз сказывал тебе, что терпеть их не могу; но теперь
для вящей безопасности от скуки и рвоты решаюсь
принять в отношении к вам общую, великую, государст-
венную меру...
— Что такое?.. — спросил встревоженный черт.
— Я отменяю, — продолжал Сатана, — уничтожаю фор-
мально и навсегда в моих владениях весь романтизм
и весь классицизм, потому что как тот, так и другой —
сущая бессмыслица.
— Как же теперь будет?.. — спросил нечистый дух
словесности.— Каким слогом будем мы разговаривать
с вашею мрачностью?.. Мы умеем только говорить
классически или романтически.
— А я не хочу знать ни того ни другого! — при-
молвил Сатана с суровым видом. — Оба эти рода смешны,
ни с чем несообразны, безвкусны, уродливы, ложны —
ложны, как сам черт! Понимаешь ли?.. И ежели в том
дело, то я сам, моею властию, предпишу вам новый род
и новую школу словесности: вперед имеете вы гово-
рить и писать не классически, не романтически, а шар-
балаамбарабурически.
— Шарбалаамбарабурически?..— сказал черт.
— Да, шарбалаамбарабурически, — присовокупил Са-
тана, — то есть писать дельно.
— Писать дельно?.. — воскликнул великий черт сло-
весности в совершенном остолбенении. — Писать дель-
но!.. Но мы, ваша мрачность, умеем только писать клас-
сически или романтически.
— Писать дельно, говорят тебе! — повторил Сатана
с гневом.— Дельно, то есть здраво, просто, естественно,
сильно без натяжек, ново без трупов, палачей и шарла-
танства, приятно без причесанных a la Titus периодов
и одетых в риторический парик оборотов, разнообраз-
но без греческой мифологии и без Шекспирова черно-
28
книжия, умно без старинных антитез и без нынешнего
плутовства в словах и мыслях. Понимаешь ли?.. Я так
приказываю: это моя выдумка.
— Писать здраво, просто, умно, разнообразно!..—
повторил с своей стороны нечистый дух словесности
в жестоком смятении. — У вашей мрачности всегда бы-
вают какие-то чертовские выдумки. Мы умеем только
писать классически или ром...
— Слышал ли ты мою волю или нет?
— Слышал, ваша мрачность, но она неудобоиспол-
нима.
— Почему?..
— Потому что я и подведомые мне словесники уме-
ем излагать наши мысли только классически или роман-
тически, то есть по одному из двух готовых образцов,
по одной из двух давно известных, определенных си-
стем: писать же так, чтоб это не было ни сглупа, по-
афински, ни сдурна по-староанглийски — того на земле
никто исполнить не в состоянии. Ваша нечистая сила
полагаете, что у людей такое же адское соображение,
как у вас: они — клянусь грехом! — умеют только скверно
подражать, обезьянничать... Прежде они подражали
старине греческой, которую утрировали, коверкали бес-
человечно; теперь она им надоела, и я подсунул им
другую пошлую старину, именно великобританскую, на
которую они бросились, как бешеные, и которую опять
стали утрировать и коверкать. Они сами видят, что преж-
де были очень смешны; но того не чувствуют, что они
и теперь очень смешны, только другим образом, и ра-
дуются, как будто нашли тайну быть совершенно новыми.
Притом, что пользы для вашей мрачности, когда люди
станут писать умно и дельно?
— Как, что пользы?.. Я, по крайней мере, не умру
от скуки, слушая подобные глупости.
— Но владычество ваше на земле исчезнет.
— Отчего же так?
— Оттого, что когда они начнут сочинять дельно,
о чертях и помину не будет. Ведь мы притча!..
— Ты думаешь?..
— Без сомнения!.. Теперь вы самодержавно господ-
ствуете над всею земною словесностью, вы царствуе-
те во всех изящных произведениях ума человеческого.
Все его творения дышат нечистою силой, все бредят
дьяволом. Греческий Олимп разрушен до основания:
Юпитер пал, и на его престоле теперь сидите вы,
29
мрачнейший Сатана. Я все так устроил, что смертные
писатели воспевают только ад, грех, порок и преступ-
ление...
— Неужели?..— воскликнул царь тьмы с удовольст-
вием.
— Ей-ей, ваша мрачность. Главные пружины ны-
нешней поэзии суть: вместо Венеры — ведьма; вместо
Аполлона — страшный, засаленный, вонючий шаман;
вместо нимф — вампиры; она завалена трупами, черепа-
ми, скелетами; из каждой ее строки каплет гнойная ма-
терия. Проза сделалась настоящею помойною ямой: она
толкует только о крови, грязи, разбоях, палачах, муках,
изувечениях, чахотках, уродах; она представляет нищету
со всею ее отвратительностью, разврат со всею его пре-
лестью, преступление со всею его мерзостью, со всею
наготою, соблазн и ужас со всеми подробностями. Она
с удовольствием разрывает могилы, как алчная гиена,
и забавляется, швыряя в проходящих вырытыми костя-
ми; она ведет бедного читателя в мрачные гробницы
и, шутя, запирает его в гроб вместе с червлявым тру-
пом; ведет в смрадные тюрьмы и, также шутя, сажает его
на грязной соломе, подле извергов, разбойников и за-
жигателей, с коими поет она неистовые песни; ведет
в дома распутства и бесчестия и, для потехи, бросает ему
в лицо все откопанные там нечистоты; ведет на лобные
места, подставляет под эшафоты и, в шутку, обливает
его кровью обезглавленных преступников. Она приду-
мывает для него новые страдания и хохочет над его
страданиями. Она мучит его всем, чем только мучить
возможно — предметом, тоном повествования, слогом —
этим-то слогом моего изобретения, свирепым, ядовитым,
изломанным в зигзаг, набитым шипами, удушливым, уто-
мительным до крайности...
— Все это очень хорошо и похвально, — прервал
Сатана, — но не прочно. Я знаю, что твой слог имеет
все эти достоинства; но думаешь ли ты, что читатели
долго дозволят вам мучить их таким несносным образом?
Ведь это хуже, чем у меня в аду!..
— Конечно, недолго, — отвечал черт Точкостав, — но
между тем какое удовольствие, какая отрада мучить лю-
дей порядком, и еще под видом собственного их наслаж-
дения!..
— И то дело!—сказал Сатана.—Мучь же крепко,
любезный Точкостав, своею романтическою прозою
и поэзиею!
30
— Рад стараться, ваша мрачность.
— Если у вас, на земле, не достанет чернил на точ-
ки и знаки восклицательные, то обратись ко мне. Мы
можем уделить вам полтора или два миллиона бочек
нашего адского перегорелого дегтю.
— Не премину воспользоваться вашим великолепным
предложением.
— Что это у тебя в руке?
— Новый роман для вашей нечистой силы и вчераш-
ние парижские афишки.
— Ну, что вчера представляли на театрах в Па-
риже?
— Все романтические пьесы, ваша мрачность. На
одном театре представляли чертей поющих, на другом
чертей пляшущих, на третьем чертей сражающихся, на
четвертом виселицу, на пятом гильотину, на шестом мя-
теж, на седьмом Антони или прелюбодеяние...
— Неужели?..— воскликнул Сатана.— Ну что, как, хо-
рошо ли представляли прелюбодеяние?
— Очень хорошо, ваша мрачность: очень натурально.
— И это ты выучил их всему этому?
— Я, ваша мрачность.
— Хват, мой Точкостав!.. Вот тебе за то фальшивый
грош на водку. Какой это роман?
— Роман Жюль Жанена под заглавием Барнав, про-
изведение самое адское...
— Поди, поставь его в моей избранной библиотеке.
Сегодня я его прочитаю, а завтра съем, и будет ему
конец.
— Подайте мне трубку, — сказал Сатана.
Султан Магомет II, покоритель Константинополя,
исправляет при дворе его нечистой силы знаменитую
должность чубукчи-паши: он чистит и набивает огром-
ную медную его трубку, сделанную из отбитой головы
баснословного родосского колосса. В эту трубку обык-
новенно кладется целый воз гнилого подрядного сена:
это любимый табак Сатаны — он даже другого не
употребляет.
Черти, зная вкус своего повелителя, по ночам крадут
для него этот табак из разных провиантских магазинов.
От этого именно иногда происходит у людей недочет
в казенном сене.
Магомет II церемониально поднес набитую трубку.
31
Сатана принял ее одною рукой, а другую внезапно про-
стер в сторону и схватил ею за голову одного из близ-
стоящих проклятых, прежде бывшего издателя чужих
сочинений с вариантами и своими замечаниями, высох-
шего как лист бумаги над сравнением текстов и поме-
шавшегося на вопросительном знаке, поставленном
в одной рукописи по ошибке, вместо точки с запятою.
Он смял его в горсти, придвинул к своему носу и чих-
нул; искры обильно посыпались из ноздрей его. Сухой
толкователь чужих мыслей мгновенно от них загорелся.
Сатана зажег им трубку; остальную же часть его он
бросил на пол и затушил ногою. Недогоревший кусок
ученого словочета представляет собою вид— (;) точки
с запятою!..
Все проклятые были опечалены горестною его судь-
бою и поражены жестоким своенравием их обладателя.
Но Сатана спокойно курил свое сено.
— Не угодно ли вам выслушать еще доклад глав-
ноуправляющего супружескими делами? — сказал адский
верховный визирь.
— С удовольствием! — отвечал Сатана.—Я люблю
соблазнительные летописи.
И черт супружеских дел явился.
Я не стану описывать его наружности, потому что
три четверти женатых читателей моих лично с ним зна-
комы; я скажу только, что черт Фифи-Коко есть злой
дух, презлой, прековарный, но вместе с тем очень лю-
безный — смирный, покорный, услужливый, как иной
столоначальник перед своею директоршею,— и хитрый,
как преступная жена, и плут хуже всякого подьячего,
и проворный искуситель, и в большом уважении у Са-
таны. Он-то привел во искушение первую нашу праро-
дительницу, сообщив ей великую тайну всего доброго
и всего злого: в то время это была великая тайна; но
в наш просвещенный век даже все горничные знают ее
наизусть и без его содействия.
Но гораздо важнее то, что он знает тайны всех за-
мужних красавиц, и самой даже Сатанши. Сатана имеет
крепкое на него подозрение, но..... но не говорит ни
слова: Сатана знает приличия.
— Что нового? — спросил черный повелитель.— Как
идут дела по твоей части?
— Отменно хорошо, ваша мрачность. Часть моя
32
никогда еще не бывала в столь цветущем состоянии, как
теперь. В супружествах господствует необыкновенная
скука; мужья и жены большею частью ссорятся дваж-
ды и трижды в день; требования утешений непрестан-
ны... У меня подлинно голова кружится от множества
дел.
— Я знаю твою деятельность и ревность, — примол-
вил Сатана важно.— Покажи мне свою табель.
Фифи-Коко подал ему на длинном листе бумаги та-
бель супружеских происшествий за последний месяц на
всей поверхности земного шара. Сатана, держа трубку
В зубах, начал рассматривать ее с большим вниманием
и при всякой статье то восклицал от удовольствия, то
от радости испускал огромные клубы табачного дыма
ртом, носом и ушами.
— Сколько измен!.. Сколько ссор!.. Какая пропасть
драк! — приговаривал он, читая табель: — Да какое
множество любовных писем разослано в течение одного
месяца!.. Скажи, пожалуй, неужели столько расстроил
ты супружеств в столь короткое время?.. 777 777? Это
ужас!..
— Именно столько, ваша мрачность,—отвечал черт.
— Славно! славно!.. — воскликнул Сатана, продол-
жая смотреть в бумагу.—Я должен сказать откровенно,
что изо всех отраслей моего правления твой департа-
мент отличается наилучшим порядком.
— Ваша мрачность слишком ко мне милостивы...
— Дела текут у тебя чрезвычайно скоро.
— Женщины, ваша нечистая сила, не любят, чтоб они
долго оставались на справке.
— И после масляницы у тебя нерешенных дел почти
не остается.
— Это самое удобное время к очистке сего рода.
— Притом же твоя часть чрезвычайно обширна и
едва ли не самая важная: она приносит мне наиболее
пользы.
Фифи-Коко поклонился.
— Ни один из моих верных служителей не достав-
ляет мне такого числа проклятых, как ты. Сколько
у нас в аду великих мужей, глубокомудрых философов,
мудрецов, святошей, фанатиков, которых никто из моих
чертей не мог соблазнить; а ты принялся за дело, же-
нил их и — глядь — через несколько времени привел их
ко мне — и не одних!., мужа и жену вместе.
— Когда их, ваша мрачность, так легко поймать на
2 Записки домового 33
приманку сладкого греха! — примолвил черт, скромно
потупив глаза.
— Как бы то ни было, но я умею ценить твои да-
рования и поставляю себе в обязанность наградить те-
бя блистательным и приличным образом, — сказал Са-
тана с торжественным видом.— Вельзевул! В воздаяние
знаменитых подвигов и беспримерной деятельности мо-
его главнокомандующего на земле супружескими дела-
ми вели вызолотить ему рога.
Черти, содержащие стражу, схватили Фифи-Коко,
отнесли его в геенну, всунули головою в печь и, раска-
лив ему рога до надлежащей степени, вызолотили их
прочно и богато; потом пустили его в свет посевать
дальнейшие раздоры между двумя полами рода чело-
веческого.
Сатана отдал трубку, встал с престола, зевнул, по-
тянулся и сказал:
— Уф!.. Как я устал!.. Как скучно управлять с бла-
горазумием людскими глупостями!.. Теперь пойду гу-
лять между огней в геенне, чтобы подышать свежим
воздухом и полюбоваться приятным зрелищем, как жа-
рятся люди.
И он ушел.
И июня 1832
34
Ученое путешествие
на Медвежий остров
Итак, я доказал, что люди,
жившие до потопа, были
гораздо умнее нынешних;
как жалко, что они
потонули!..
Барон Кювье
Какой вздор!..
Гомер в своей «Илиаде»
...14 апреля (1828) отправились мы из Иркутска в даль-
нейший путь, по направлению к северо-востоку, и в пер-
вых числах июня прибыли к Берендинской станции,
проехав верхом с лишком тысячу верст. Мой товарищ,
доктор философии Шпурцманн, отличный натуралист, но
весьма дурной ездок, совершенно выбился из сил и не
мог продолжать путешествия. Невозможно представить
себе ничего забавнее почтенного испытателя природы,
согнутого дугою на тощей лошади и увешанного со всех
сторон ружьями, пистолетами, барометрами, термометра-
ми, змеиными кожами, бобровыми хвостами, набитыми
соломою сусликами и птицами, из которых одного ястре-
ба особенного рода, за недостатком места за спиною
и на груди, посадил он было у себя на шапке. В селе-
ниях, через которые мы проезжали, суеверные якуты,
принимая его за великого странствующего шамана,
с благоговением подносили ему кумысу и сушеной рыбы
и всячески старались заставить его хоть немножко по-
шаманить над ними. Доктор сердился и бранил якутов
по-немецки; те, полагая, что он говорит с ними священ-
ным тибетским наречием и другого языка не понимает,
еще более оказывали ему уважения и настоятельнее
просили его изгонять из них чертей. Мы хохотали почти
всю дорогу.
По мере приближения нашего к берегам Лены вид
страны становился более и более занимательным. Кто не
35
бывал в этой части Сибири, тот едва ли постигнет мыс-
лию великолепие и разнообразие картин, которые здесь
на всяком почти шагу прельщают взоры путешественни-
ка, возбуждая в душе его самые неожиданные и самые
приятные ощущения. Все, что вселенная, по разным сво-
им уделам, вмещает в себе прекрасного, богатого, плени-
тельного, ужасного, дикого, живописного: съезженные
хребты гор, веселые бархатные луга, мрачные пропасти,
роскошные долины, грозные утесы, озера с блещущею
поверхностью, усеянною красивыми островами, леса,
холмы, рощи, поля, потоки, величественные реки и шум-
ные водопады — все собрано здесь в невероятном изоби-
лии, набросано со вкусом или установлено с непостижи-
мым искусством. Кажется, будто природа с особенным
тщанием отделала эту страну для человека, не забыв в
ней ничего, что только может служить к его удобству,
счастию, удовольствию, и, в ожидании прибытия хозяи-
на, сохраняет ее во всей свежести, во всем лоске нового
изделия. Это замечание неоднократно представлялось на-
шему уму, и мы почти не хотели верить, чтоб, употребив
столько старания, истощив столько сокровищ на устрой-
ство и украшение этого участка планеты, та же природа
добровольно преградила вход в него любимому своему
питомцу жестоким и негостеприимным климатом. Но
Шпурцманн, как личный приятель природм, получающий
от короля ганноверского деньги на поддержание свя-
зей своих с нею, извинял ее в этом случае, утверждая
положительно, что она была принуждена к тому внеш-
нею силою, одним из великих и внезапных переворотов,
превративших прежние теплые край, где росли пальмы
и бананы, где жили мамонты, слоны, мастодонты, в хо-
лодные страны, заваленные вечным льдом и снегом,
в которых теперь ползают белые медведи и с трудом про-
зябают сосна и береза. В доказательство того, что се-
верная часть Сибири была некогда жаркою полосою, он
приводил кости и целые остовы животных, принадле-
жащих южным климатам, разбросанные во множестве
по ее поверхности или, вместе с деревьями и плодами
теплых стран света, погребенные в верхних слоях тучной
ее почвы. Доктор был нарочно отправлен Геттингенским
университетом для собирания этих костей и с восторгом
показывал на слоновый зуб и винную ягоду, превращен-
ные в камень, которые продал ему один якут близ берегов
Алдана. Он не сомневался, что до этого переворота,
которым мог быть всеобщий потоп или один из частных
36
потопов, не упомянутых даже в священном писании,
и окрестностях Лены вместо якутов и тунгусов обитали
какие-нибудь предпотопные индийцы или итальянцы, ко-
торые ездили на этих окаменелых слонах и кушали эти
окаменелые винные ягоды.
Ученые мечтания нашего товарища сначала возбужда-
ли во мне улыбку; но теории прилипчивы, как гнилая
горячка, и таково действие остроумных или благовидных
учений на слабый ум человеческий, что те именно головы,
которые сперва хвастают недоверчивостью, мало-помалу
напитавшись летучим их началом, делаются отчаянными
их последователями и готовы защищать их с мусульман-
ским фанатизмом. Я еще спорил и улыбался, как вдруг
почувствовал, что окаянный немец, среди дружеского
спора, привил мне свою теорию, что она вместе с кровью
расходится по всему моему телу и скользит по всем жи-
лам, что жар ее бьет мне в голову, что я болен теориею.
На другой день я уже был в бреду: мне беспрестанно
грезились великие перевороты земного шара и сравни-
тельная анатомия с мамонтовыми челюстями, мастодон-
товыми клыками, мегалосаурами, плезиосаурами, мегало-
терионами, первобытными, вторичными и третичными
почвами. Я горел жаждою излагать всем и каждому чу-
деса сравнительной анатомии. Быв нечаянно застигнут
в степи припадком теории, за недостатком других слу-
шателей, я объяснял бурятам, что они, скоты, не знают
и не понимают того, что сначала на земле водились
только устрицы и лопушник, которые были истреблены
потопом, после которого жили на ней гидры, драконы
и черепахи и росли огромные деревья, за которыми опять
последовал потоп, от которого произошли мамонты и
другие колоссальные животные, которых уничтожил
новый потоп, и что теперь они, буряты, суть прямые по-
томки этих колоссальных животных. Потопы считал я уже
такою безделицею — в одном Париже было их четыре! —
такою, говорю, безделицею, что, для удобнейшего объ-
яснения нашей теории тетушке или попросту в честь ве-
ликому Кювье, казалось, я сам был бы в состоянии, при
маленьком пособии со стороны природы, одним стаканом
пуншу про известь всеобщий потоп в Торопецком уезде.
Наводняя таким образом обширные земли, искоре-
няя целые органические природы, чтоб на их месте во-
дворить другие, переставляя горы и моря на земном
шаре, как шашки на шахматной доске, утомленные спо-
рами, соображениями и походом, прибыли мы на Берен-
37
динскую станцию, где светлая Лена, царица сибирских
рек, явилась взорам нашим во всем своем величии. Мы
приветствовали ее громогласным — ура! Доктор Шпурц-
манн снял с шапки своего ястреба, поставил в два ряда
на земле все свои чучелы и окаменелости, повесил баро-
метры на дереве и, улегшись на разостланном плаще,
объявил решительно, что верхом не поедет более ни од-
ного шагу. Я тоже чувствовал усталость от верховой
езды и желал несколько отдохнуть в этом месте. Прочие
наши товарищи охотно согласились со мною. Один
только достопочтенный наш предводитель, обербергпро-
бирмейстер 7-го класса Иван Антонович Страбинских,
следовавший в Якутск по делам службы, негодовал на
нашу леность и понуждал нас к отъезду. Он не верил
ни сравнительной анатомии, ни вашему изнеможению
и все это называл пустою теориею. В целой Сибири не
видал я ума холоднее: доказанной истины для него
было не довольно; он еще желал знать, которой она
пробы. Его сердце, составленное из негорючих ископа-
емых веществ, было совершенно неприступно воспламе-
нению. И когда доктор клялся, что натер себе на седле
оконечность позвоночной кости, он и это причислял
к разряду пустых теорий, ни к чему не ведущих в прак-
тике и по службе, и хотел наперед удостовериться
в истине его показания своей пробирною иглою. Иван
Антонович Страбинских был поистине человек ужас-
ный!
После долгих переговоров мы единогласно определи-
ли оставить лошадей и следовать в Якутск водою. Иван
Антонович, как знающий местные средства, принял на
себя приискать для нас барку, и 6-го июня пустились
мы в путь по течению Лены. Берега этой прекрасной,
благородной реки, одной из огромнейших и безопасней-
ших в мире, обставлены великолепными утесами и убра-
ны беспрерывною цепью богатых и прелестных видов.
Во многих местах утесы возвышаются отвесно и пред-
ставляют взорам обманчивое подобие разрушенных ба-
шен, замков, храмов, чертогов. Очарование, производи-
мое подобным зрелищем, еще более укрепило во мне по-
нятия, почерпнутые из рассуждений доктора о прежней
теплоте климата и цветущем некогда состоянии этой
чудесной страны. Предаваясь влечению утешительной
мечты, я видел в Лене древний сибирский Нил и в хра-
мообразных ее утесах развалины предпотопной роскоши
и образованности народов, населявших его берега.
38
И всяк, кто только одарен чувством, взглянув на эту
волшебную картину, увидел бы в ней то же. После каж-
дого наблюдения мы с доктором восклицали, восторжен-
ные: «Быть не может, чтоб эта земля с самого начала
всегда была Сибирью!» — На что Иван Антонович всякий
раз возражал хладнокровно, что с тех пор, как он служит
в офицерском чине, здесь никогда ничего, кроме Сибири,
не бывало.
Но кстати о Ниле. Я долго путешествовал по Египту
и, быв в Париже, имел честь принадлежать к числу
усерднейших учеников Шампольона Младшего, просла-
вившегося открытием ключа к иероглифам. В короткое
время я сделал удивительные успехи в чтении этих та-
инственных письмен: свободно читал надписи на обели-
сках и пирамидах, объяснял мумии, переводил папиру-
сы, сочинял иероглифические каймы для салфеток, иеро-
глифами писал чувствительные записки к францужен-
кам и сам даже открыл половину одной египетской до-
толе неизвестной буквы, за что покойный Шампольон
обещал доставить мне бессмертие, упомянув обо мне
в выноске к своему сочинению. Правда, г. Гульянов
оспаривал основательность нашей системы и предлагал
другой, им самим придуманный способ чтения иерогли-
фов, по которому смысл данного текста выходит совер-
шенно противный тому, какой получается, читая его по
Шампольону; но это не должно никого приводить в со-
мнение, ибо спор, заведенный почтенным членом Рос-
сийской Академии с великим французским египтологом,
я могу решить одним словом: метода, предначертанная
Шампольоном, так умна и замысловата, что ежели еги-
петские жрецы в самом деле были так мудры, какими
изображают их древние, они не могли и не должны
были читать своих иероглифов иначе, как по нашей ме-
тоде; изобретенная же г. Гульяновым иероглифическая
азбука так нехитра, что если где и когда-либо была она
в употреблении, то разве у египетских дьячков и поно-
марей, с которыми мы не хотим иметь и дела.
В проезд наш из Иркутска до Берендинской станции
я неоднократно излагал Шпурцманну иероглифическую
систему Шампольона Младшего; но верхом очень нелов-
ко говорить об иероглифах, и упрямый доктор никак не
хотел верить в наши открытия, которые называл он фи-
лологическим мечтательством. Как теперь находились
мы на барке, где удобно можно было чертить углем на
досках всякие фигуры, я воспользовался этим случаем,
39
чтобы убедить его в точности моих познаний. Сначала
мой доктор усматривал во всем противоречия и недо-
статки; но по мере развития остроумных правил, приспо-
собленных моим наставником к чтению неизвестных
письмен почти неизвестного языка, недоверчивость его
превращалась в восхищение, и он испытал над собою
то же волшебное действие вновь постигаемой системы,
какое недавно произвели во мне его сравнительная ана-
томия и четыре парижские потопа. Я растолковал ему,
что, по нашей системе, всякий иероглиф есть или буква,
или метафорическая фигура, изображающая известное
понятие, или вместе буква и фигура, или ни буква, ни
фигура, а только произвольное украшение почерка.
Итак, нет ничего легче, как читать иероглифы: где не
выходит смысла по буквам, там должно толковать их
метафорически; если нельзя подобрать метафоры, то
позволяется совсем пропустить иероглиф и перейти
к следующему, понятнейшему. Шпурцманн, которому
и в голову никогда не приходило, чтобы таким образом
можно было дознаваться тайн глубочайшей древности,
почти не находил слов для выражения своего восторга.
Он взял все, какие у меня были, брошюры разных уче-
ных об этом предмете и сел читать их со вниманием.
Прочитавши, он уже совершенно был убежден в основа-
тельности сообщенной мною теории и дал мне слово,
что с будущей недели он начнет учиться чудесному
искусству читать иероглифы; по возвращении же в Пе-
тербург пойдет прямо к Египетскому мосту, виденному
им на Фонтанке, без сомнения, неправильно называемо-
му извозчиками Бердовым и гораздо древнейшему изве-
стного К. И. Берда, и, не полагаясь на чужие толки,
будет сам лично разбирать находящиеся на нем иерогли-
фические надписи, чтоб узнать с достоверностью,
в честь какому крокодилу и за сколько столетий до рож-
дества Христова построен этот любопытный мост.
Наконец, увидели мы перед собою обширные луга,
расстилающиеся на правом берегу Лены, на которых по-
строен Якутск. Июня 10-го прибыли мы в этот неболь-
шой, но весьма красивый город, изящным вкусом многих
деревянных строений напоминающий Царскосельские
улицы, и остановились по разным домам, к хозяевам ко-
торых имели мы рекомендательные письма из Иркутска.
Осмотрев местные достопримечательности и отобедав
поочередно у всех якутских хлебосолов, у которых нашли
мы сердце гораздо лучше их «красного ротвейну», вся-
40
кий из нас начал думать об отъезде в свою сторону.
Я ехал из Каира в Торопец и, признаюсь, сам не знал,
каким образом и зачем забрался в Якутск; но как я на-
ходился в Якутске, то, по мнению опытных людей, бли-
жайший путь в Торопец был — возвратиться в Иркутск и,
уже не связываясь более ни с какими натуралистами
и не провожая приятелей, следовать через Тобольск
и Казань на запад, а не на восток. Доктор Шпурцманн
ехал без определенной цели — туда, где, как ему скажут,
есть много костей. Иван Антонович Страбинских от-
правлялся к устью Лены, имев поручение от начальства
обозреть его в отношениях минералогическом и горного
промысла. Мой натуралист тотчас возымел мысль обра-
тить поездку обербергпробирмейстера 7-го класса на
пользу сравнительной анатомии и вызвался сопутствовать
ему под 70-й градус северной широты, где еще надеялся
он найти средство проникнуть и далее, до Фадеевского
острова и даже до Костяного пролива.
Утром курил я сигарку в своей комнате, наблюдая
с ученым вниманием, как табачный дым рисуется в си-
бирском воздухе, когда Шпурцманн вбежал ко мне с из-
вестием, что завтра отправляется он с Иваном Антоно-
вичем в дальнейший путь на север. Он был вне себя от
радости и усердно приглашал меня ехать с ним туда,
представляя выгоды этого путешествия в самом блиста-
тельном свете — занимательность наших ученых бесед
случай обозреть величественную Лену во всем ее тече-
нии и видеть ее устье, доселе не посещенное ни одним
филологом, ни натуралистом — удовольствие плавать по
Северному океану, среди ледяных гор и белых медведей,
покойно спящих на волнуемых бурями льдинах — сча-
стие побывать за 70-м градусом широты, в Новой Сиби-
ри и Костяном проливе, где найдем пропасть прекрас-
ных костей разных предпотопных животных — наконец,
приятность совокупить вместе наши разнородные позна-
ния, чтоб сделать какое-нибудь важное для науки от-
крытие, которое прославило б нас навсегда в Европе,
Азии и Америке. Чтоб подстрекнуть мое самолюбие,
тонкий немец обещал доставить мне лестную извест-
ность во всех зоологических собраниях и кабинетах
ископаемых редкостей, ибо, если в огромном числе раз-
бросанных в тех странах остовов удастся ему открыть
какое-нибудь неизвестное в ученом свете животное, то
в память нашей дружбы он даст этому животному мою
почтеннейшую фамилию, назвав его мегало-брамбеусоте-
41
рион, велико-зверем Брамбеусом или как мне самому
будет угодно, чтоб ловче передать мое имя отдаленным
векам, бросив его вместе с этими костями голодному по-
томству. Хотя, сказать правду, и это весьма хороший
путь к бессмертию, и многие не хуже меня достигли им
громкой знаменитости, однако ж к принятию его пред-
ложения я скорее убедился бы следующим обстоятельст-
вом, чем надеждою быть дружески произведенным в
предпотопные скоты. Доктор напомнил мне, что вне
устья Лены находится известная пещера, которую в чис-
ле прочих Паллас и Гмелин старались описать по со-
бранным от русских промышленников известиям, весьма
сожалея, что им самим не случилось видеть ее собствен-
ными глазами. Наши рыбаки называют ее «Писанною
Комнатою», имя, из которого Паллас сделал свой Pi-
sano i Komnat1 и которое Рейнеггс перевел по-немецки
das geschriebene Zimmer1 2. Гмелин предлагал даже снаря-
дить особую экспедицию для открытия и описания этой
пещеры. Впрочем, о существовании ее было уже из-
вестно в средних веках. Арабские географы, слышавшие
об ней от харасских купцов, именуют ее Гар эль-Китабе,
то есть «Пещерою письмен», а остров, на котором она
находится, Ард эль-гар или «Землею пещеры»3. Китайская
Всеобщая география, приводимая ученым Клапротом,
повествует об ней следующее: «Недалеко от устья реки
Аи-но есть на высокой горе пещера с надписью на не-
известном языке, относимою к веку императора Яо.
Мын-дзы полагает, что нельзя прочитать ее иначе, как
при помощи травы ши, растущей на могиле Конфуция»4.
Плано Карпини, путешествовавший в Сибири в XIII сто-
летии, также упоминает о любопытной пещере, лежащей
у последних пределов севера, in ultimo septentrioni,
в окрестностях которой живут, по его словам, люди,
имеющие только по одной ноге и одной руке: они ходить
не могут и, когда хотят прогуляться, вертятся колесом,
упираясь в землю попеременно ногою и рукою. О самой
пещере суеверный посол папы присовокупляет только,
что в ней находятся надписи на языке, которым говорили
в раю.
1 Pallas, Reise, t. II, р. 108.
2 Reineggs, Reise, p. 218.
3 Origines Russes, extraits de divers manuscripts orientaux, par Ham-
mer, p. 56.— Memoriae populorum, pag. 317.
4 Klaproth, Abhandlungen uber die Sprache und Schrift der Uiquren,
p. 72. См. также Описание Джунгарии и Монголии, о. Иакинфа.
42
Все эти сведения мне, как ученому путешественнику,
кажется, давно были известны; но оно не мешало, что-
бы доктор повторил их мне с надлежащею подробно-
стью, для воспламенения моей ревности к подвигам на
пользу науки. Я призадумался. В самом деле, стоило
только отыскать эту прославленную пещеру, видеть ее,
сделать список с надписи и привезти его в Европу, чтоб
попасть в великие люди. Приятный трепет тщеславия
пробежал по моему сердцу. Ехать ли мне или нет?..
Оно немножко в сторону от пути в Торопец!.. Но как
оставить приятеля?.. Притом Шпурцманн не способен
к подобным открытиям: он в состоянии не приметить
надписи и скорее все испортит, чем сделает что-нибудь
порядочное. Я — это другое дело!.. Я создан для снима-
ния надписей; я видел их столько в разных странах
света!
— Так и быть, любезный доктор! — вскричал я, об-
нимая предприимчивого натуралиста. — Еду провожать
тебя в Костяной пролив.
На другой день поутру (15 июня) мы уже были на
лодке и после обеда снялись с попутным ветром. Плава-
ние наше по Лене продолжалось с лишком две недели,
потому что Иван Антонович, который теперь совершен-
но располагал нами, принужден был часто останавли-
ваться для осмотра гор, примыкающих во многих ме-
стах к самому руслу реки. Доктор прилежно сопровож-
дал его во всех его официальных вылазках на берег;
я оставался в лодке и курил сигарки. В продолжение это-
го путешествия имели мы случай узнать покороче нашего
товарища и хозяина: он был не только человек добрый,
честный, услужливый, но и весьма ученый по своей части,
чего прежде, сквозь казенную его оболочку, мы вовсе
не приметили. Мы полюбили его от всего сердца. Жаль
только, что он терпеть не мог теорий и хотел пробовать
все на своем оселке.
Время было ясное и жаркое. Лена и ее берега долго
еще не переставали восхищать нас своею красотою: это
настоящая панорама, составленная со вкусом из отлич-
нейших видов вселенной. По мере удаления от Якутска
деревья становятся реже и мельче; но за этот недоста-
ток глаза с избытком вознаграждаются постепенно воз-
растающим величием безжизненной природы. Под 68-м
градусом широты река уже уподобляется бесконечно
длинному озеру и смежные горы принимают грозную
альпийскую наружность.
43
Наконец, вступили мы в пустынное царство Севера.
Зелени почти не видно. Гранит, вода и небо занимают
все пространство. Природа кажется разоренною, взры-
тою, разграбленною недавно удалившимся врагом ее.
Это поле сражения между планетою и ее атмосфе-
рою, в вечной борьбе которых лето составляет только
мгновенное перемирие. В непрозрачном, тусклом воз-
духе, над полюсом висят растворенные зима и бури,
ожидая только удаления солнца, чтоб во мраке, с но-
вым ожесточением, броситься на планету; и планета,
скинув свое красивое растительное платье, нагою
грудью сбирается встретить неистовые стихии, свире-
пость которых как будто Хочет она устрашить видом
острых, черных исполинских членов и железных ребр
своих.
2 июля бросили мы якорь в небольшой бухте, у са-
мого устья Лены, ширина которого простирается на не-
сколько верст. Итак, мы находились в устье этой могу-
щественной реки, под 70-м градусом широты; но ожида-
ния наши были несколько обмануты: вместо пышного,
необыкновенного вида мы здесь ничего не видали. Река
и море в своем соединении представили нам одно пло-
ское, синее, необозримое пространство вод, при котором
великолепие берегов совершенно исчезло. Даже Ледови-
тый океан ничем не обрадовал нас после длинного
и скучного путешествия: ни одной плавучей льдины, ни
одного медведя!.. Я был очень недоволен устьем Лены
и Ледовитым океаном.
Доктор остановил мое внимание на особенном уст-
ройстве этого устья, которое кажется как будто усечен-
ным. Берега здесь не ниже тех, какие видели мы за сто
и за двести верст вверх по реке; из обоих же углов
устья выходит длинная аллея утесистых островов, ко-
нец которой теряется из виду на отдаленных водах оке-
ана. Нельзя сомневаться, что это продолжение берегов
Лены, которая в глубокую древность долженствовала
тянуться несравненно далее на север; но один из тех
великих переворотов в природе, о которых мы с докто-
ром беспрестанно толковали, по-видимому, сократил ее
течение, передав значительную часть русла ее во владе-
ние моря. Шпурцманн очень хорошо объяснял весь по-
рядок этого происшествия, но его объяснения нисколько
меня не утешали.
— Если б я управлял этим переворотом, я бы пере-
нес устье Лены еще ближе к Якутску, — сказал я.
44
— И вы бы были таким вандалом, портить такую
прекрасную реку! — сказал доктор.
Мы нашли здесь несколько юрт тунгусов, занимаю-
щихся рыбною ловлею: они составляли все народонасе-
ление здешнего края. Два большие судна, отправленные
одним купцом из Якутска для ловли тюленей, стояли
у островка, закрывающего вход в нашу бухту. По раз-
ным показаниям мы уже знали с достоверностью, что
Писанная Комната находится на так называемом Мед-
вежьем острову, лежащем между Фадеевским островом,
Новою Сибирью и Костяным проливом. Как Иван Ан-
тонович намеревался пробыть здесь около десяти дней,
то мы с доктором вступили в переговоры с прикащиком
одного судна о перевезении нас на Медвежий остров.
Смелые промышленники в полной мере подтвердили све-
дения, сообщенные нам в разных местах по Лене о пред-
мете нашего путешествия, уверяя, что сами не раз быва-
ли на этом острову и в Писанной Комнате. Заключив
с ними условие, 4 июля простились мы с любезным на-
шим хозяином, который душевно сожалел, что должен
был расстаться с нами, тогда как и сам он очень же-
лал бы посетить столь любопытную пещеру. Он обещал
дожидаться нашего возвращения в устье Лены и, когда
мы поднимали паруса, прислал еще сказать нам, что,
быть может, увидится он с нами на медвежьем остро-
ву, ежели мы долго пробудем в пещере и ему нечего
здесь будет делать.
Миновав множество мелких островов, мы выплыли
в открытое море. Безветрие удержало нас до вечера
в виду берегов Сибири. Ночью поднялся довольно силь-
ный северо-западный ветер, и на следующее утро мы
уже неслись по Ледовитому океану. Несколько отдельно
плавающих льдин служили единственною вывескою
грозному его названию. После трехдневного плавания
завидели мы, вправе, низкий остров, именуемый Малым;
влеве высокие утесы, образующие южный край Фадеев-
ского острова. Скоро проявились и нагруженные ледя-
ными горами неприступные берега Новой Сибири, за
юго-западным углом которой прикащик судна указал
нам высокую, пирамидальную массу камня со многими
уступами. Это был Медвежий остров.
Мы прибыли туда 8 июля, около полудня, и немед-
ленно отправились на берег. Медвежий остров состоит
из одной, почти круглой, гранитной горы, окруженной
водою, и от Новой Сибири отделяется только неболь-
45
шим проливом. Вершина его господствует над всеми вы-
сотами близлежащих островов, возвышаясь над поверх-
ностью моря на 2260 футов, по барометрическому изме-
рению доктора Шпурцманна. Пещера, известная под
именем Писанной Комнаты, лежит в верхней его части,
почти под самою крышею горы. Один из промышленни-
ков проводил нас туда по весьма крутой тропинке, про-
топтанной, по его мнению, белыми медведями, которые
осенью и зимою во множестве посещают этот остров,
отчего произошло и его название. Мы не раз принужде-
ны были карабкаться на четвереньках, пока достигли
небольшой площадки, где находится вход в пещеру,
заваленный до половины камнями и обломками гра-
нита.
Преодолев с большим трудом все препятствия, очу-
тились мы наконец в знаменитой пещере. Она действи-
тельно имеет вид огромной комнаты. Сначала недостаток
света не позволил нам ничего видеть; но когда глаза
наши привыкли к полумраку, какое было наше восхище-
ние, какая для меня радость, какое счастие для доктора
открыть вместе и черты письмен, и кучу окаменелых
костей!.. Шпурцманн бросился на кости, как голодная
гиена; я засветил карманный фонарик и стал разгляды-
вать стены. Но тут именно и ожидало меня изумление.
Я не верил своим взорам и протер глаза платком;
я думал, что свет фонаря меня обманывает, и три раза
снял со свечки.
— Доктор!
- Мм?
— Посмотри сюда, ради бога!
— Не могу, барон, я занят здесь. Какие богатст-
ва!.. Какие сокровища!.. Вот хвост плезиосауров, кото-
рого недостает у Геттингенского университета...
— Оставь его и поди скорее ко мне. Я покажу тебе
нечто гораздо любопытнее всех твоих хвостов.
— Раз, два, три, четыре... Четыре ляжки разных
предпотопных собак, canis antediluvianus... И все но-
вых, неизвестных пород!.. Вот, барон, избирайте лю-
бую: которую породу хотите вы удостоить вашего име-
ни?.. Эту, например, собаку наречем вашею фамилиею;
эту моею; этой можно будет дать имя вашей почтенней-
шей сестр...
Я не мог выдержать долее, побежал к Шпурцманну
и, вытащив его насильно из груды костей, привел за
руку к стене. Наведя свет фонаря на письмена, я спро-
46
сил, узнает ли он их. Шпурцманн посмотрел на стену
и на меня в остолбенении.
— Барон!., это, кажется?..
— Что такое?.. Говорите ваше мнение.
— Да это иероглифы!..
Я бросился целовать доктора.
— Так, точно! — вскричал я с сердцем, трепещущим
от радости.— Это они, это египетские иероглифы1
Я не ошибаюсь!.. Я узнал их с первого взгляда; я могу
узнать египетские иероглифы везде и во всякое время,
как свой собственный почерк.
— Вы так же можете и читать их, барон?., ведь
вы ученик Шампольона? — важно присовокупил док-
тор.
— Я уже разобрал несколько строк.
— Этой надписи?
— Да. Она сочинена на диалекте, немножко различ-
ном от настоящего египетского, но довольно понятна
и четка. Впрочем, вы знаете, что иероглифы можно чи-
тать на всех языках. Угадайте, любезный доктор, о чем
в ней говорится?
— Ну, о чем?
— О потопе.
— О потопе!..— воскликнул доктор, прыгнув в уче-
ном восторге вверх на пол-аршина. — О потопе!!.—
И, в свою очередь, он кинулся целовать меня, сильно
прижимая к груди, как самый редкий хвост плезиосау-
ров.— О потопе!!! Какое открытие!.. Видите, барон,
а вы не соглашались ехать сюда со мною и в устье Ле-
ны хотели наплевать на Ледовитый океан?.. Видите,
сколько еще остается людям сделать важных для науки
приобретений. Что вы там смотрите?..
— Читаю надпись. Судя по содержанию некоторых
мест, это описание великого переворота в природе.
— Возможно ли?
— Кажется, будто кто-то, спасшийся от потопа
в этой пещере, вздумал описать на стенах ее свои при-
ключения.
— Да это клад?.. Надпись единственная, бесцен-
ная!.. Мы, вероятно, узнаем из нее много любопытных
вещей о предпотопных нравах и обычаях, о живших
в то время великих животных... Как я завидую, барон,
вашим обширным познаниям по части египетских древ-
ностей!.. Знаете ли, что за одну эту надпись вы будете
членом всех наших немецких университетов и корреспон-
47
дентом всех ученых обществ, подобно египетскому
паше?..
— Очень рад, что тогда буду иметь честь именовать-
ся вашим товарищем, любезный доктор. Благодаря ва-
шей предприимчивости, вашему ученому инстинкту, мы
с вами сделали истинно великое открытие; но меня при-
водит в сомнение одно обстоятельство, в котором никак
не могу отдать себе отчета.
— Какое именно?
— То, каким непостижимым случаем египетские
иероглифы забрались на Медвежий остров, посреди Ле-
довитого океана. Не белые ли медведи сочинили эту
надпись?.. — спросил я.
— Белые медведи?.. Нет, это невозможно! — отве-
чал пресериозно немецкий Gelehrter1. Я хорошо знаю
зоологию и могу вас уверить, что белые медведи не
в состоянии этого сделать. Но что же тут удивительно-
го?.. Это только новое доказательство, что так называе-
мые египетские иероглифы не суть египетские, а были
переданы жрецам того края гораздо древнейшим наро-
дом, без сомнения, людьми, уцелевшими от последнего
потопа. Итак, иероглифы суть очевидно письмена пред-
потопные, literae antediluvianae, первобытная грамота
рода человеческого, и были в общем употреблении у на-
родов, обитавших в теплой и прекрасной стране, теперь
частию превращенной в Северную Сибирь, частию погло^
щенной Ледовитым морем, как это достаточно дока-
зывается и самым устройством устья Лены. Вот поче-
му мы находим египетскую надпись на Медвежьем ост-
рову.
— Ваше замечание, любезный доктор, кажется мне
весьма основательным.
— Оно, по крайней мере, естественно и само собою
проистекает из прекрасной, бесподобной теории о четы-
рех потопах, четырех почвах и четырех истребленных
органических природах.
— Я совершенно согласен с вами. И мой покойный
наставник и друг, Шампольон, потирая руки перед пира*
мидами, на которых тоже найдены иероглифические
надписи, сказал однажды своим спутникам: «Эти зда-
ния не принадлежат египтянам: им с лишком 20 000
лет!»
— Видите, видите, барон! — воскликнул обрадован-
1 Ученый (нем..).
48
иый Шпурцманн.— Я не египтолог, а сказал вам тотчас,
что египетские иероглифы существовали еще до послед-
него потопа. Двадцать тысяч лет?.. Ну, а потоп слу-
чился недавно!.. Итак, это доказано. Правда, я иногда
шутил над иероглифами; но мы в Германии, в наших
университетах, очень любим остроумие. В сердце я всег-
да питал особенное к ним почтение и могу вас уверить,
что египетские иероглифы я уважаю наравне с мамонто-
выми клыками. Как я сожалею, что, будучи в Париже,
не учился иероглифам!..
Объяснив таким образом происхождение надписи
и осмотрев с фонарем стены, плотно покрытые сверху
донизу иероглифами, нам оставалось только решить, что
с нею делать. Срисовать ее всю было невозможно: на
это потребовалось бы с лишком двух месяцев, а с дру-
гой стороны, у нас не было столько бумаги. Как тут
быть?.. По зрелом соображении мы положили, возвра-
тясь в Петербург, убедить Академию Наук к приведе-
нию в действие Гмелинова проекта отправлением на-
рочной ученой экспедиции для снятия надписи в под-
линнике сквозь вощёную бумагу, а между тем самим
перевесть ее на месте и представить ученому свету в
буквальном переводе. Но и это не так-то легко было бы
исполнить. Стены имеют восемь аршин высоты и ввер-
ху сходятся неправильным сводом. Надпись, хотя и
крупными иероглифами, начинается так высоко, что,
стоя на полу, никак нельзя разглядеть верхних строк.
Притом строки очень не прямы, сбивчивы, даже перепу-
таны одни с другими, и должны быть разбираемы с
большим вниманием, чтоб при чтении и в переводе не
перемешать порядка иероглифов и сопряженных с ними
понятий. Надобно было непременно наперед построить
леса кругом всей пещеры и потом, при свете фонарей или
факелов, одному читать и переводить, а другому писать
по диктовке.
Рассудив это и измерив пещеру, мы возвратились на
судно, где собрали все ненужные доски, бревна, багры
и лестницы и приказали перенести в Писанную Комнату.
Трудолюбивые русские мужички за небольшую плату
охотно и весело исполнили наши наставления. К вечеру
материал был уже на горе; но постройка лесов заняла
весь следующий день, в течение которого Шпурцманн
копался в костях, а я отыскивал начало надписи и поря-
док, по которому стены следуют одни за другими. На
третий день поутру (10-го июля) мы взяли с собою сто-
49
лик, скамейку, чернила и бумагу и, прибыв в пещеру,
немедленно приступили к делу.
Я влез на леса с двумя промышленниками, должен-
ствовавшими держать предо мною фонари; доктор усел-
ся на скамейке за столиком; я закурил цигарку, он по-
нюхал табаку, и мы начали работать. Зная, какой чрез-
мерной точности требует ученый народ от списывающих
древние исторические памятники, мы условились пере-
водить иероглифический текст по точным правилам
Шампольоновой методы, от слова до слова, как он есть,
без всяких украшений слога, и писать перевод каждой
стены особо, не изобретая никакого нового разделения.
В этом именно виде ученые мои читатели найдут его
и здесь.
Но при первом слове вышел у нас с доктором жар-
кий спор о заглавии. Питомец запачканной чернилами
Германии не хотел и писать без какого-нибудь загадоч-
ного или рогатого заглавия. Он предлагал назвать наш
труд «Homo diluvii testis», «Человек был свидетелем
потопа», потому что это неприметным образом состояло
бы в косвенной, тонкой, весьма далекой и весьма остро-
умной связи с системою Шейхцера, который, нашед
в своем погребу кусок окаменелого человека, под этим
заглавием написал книгу, доказывая, что этот человек
видел из погреба потоп собственными глазами, в опро-
вержение последователей учению Кювье, утверждаю-
щих, что до потопа не было на земле ни людей, ни даже
погребов. Я предпочитал этому педантству ясное и про-
стое заглавие: «Записки последнего предпотопного че-
ловека». Мы потеряли полчаса доброго времени и ни на
что не согласились. Я вышел из терпения и объявил
доктору, что оставлю его одного в пещере, если он будет
долее спорить со мною о таких пустяках. Шпурцманн об-
разумился.
— Хорошо!—сказал он,—мы решим заглавие в Ев-
ропе.
— Хорошо! — сказал я, — теперь извольте писать.
СТЕНА 1
«Подлейший раб солнца, луны и двенадцати звезд,
управляющих судьбами, Шабахубосаар сын Бакубаро-
оса, сына Махубелехова, всем читающим это желаем
здравия и благополучия.
Цель этого писания есть следующая:
50
Мучимый голодом, страхом, отчаянием, лишенный
всякой надежды на спасение, среди ужасов всеобщей
смерти, на этом лоскутке земли, случайно уцелевшем от
разрушения, решился я начертать картину страшного
происшествия, которого был свидетелем.
Если еще кто-либо, кроме меня, остался в живых на
вемле; если случай, любопытство или погибель привле-
чет его или сынов его в эту пещеру; если когда-нибудь
сделается она доступною потомкам человека, исторгну-
того рукою судьбы из последнего истребления его рода,
пусть прочитают они мою историю, пусть постигнут ее
содержание и затрепещут.
Никто уже из них не увидит ни отечеств, ни вели-
чия, ни пышности их злосчастных предков. Наши пре-
красные родины, наши чертоги, памятники и сказания
покоятся на дне морском или под спудом новых, огром-
ных гор. Здесь, где теперь простирается это бурное мо-
ре, покрытое льдинами, еще недавно процветало сильное
и богатое государство, блистали яркие крыши бесчислен-
ных городов, среди зелени пальмовых рощ и бамбуковых
плантаций...»
— Видите, барон, как подтверждается все, что я вам
доказывал об удивительных исследованиях Кювье? —
воскликнул в этом месте Шпурцманн.
— Вижу,—отвечал я и продолжал диктовать на-
чатое.
«...двигались шумные толпы народа и паслись стада
под светлым и благотворным небом. Этот воздух, испещ-
ренный гадкими хлопьями снега, замешанный мрачным
и тяжелым туманом, еще недавно был напитан благо-
уханием цветов и звучал пением прелестных птичек, вме-
сто которого слышны только унылое карканье ворон
и пронзительный крик бакланов. В том месте, где сего-
дня, на бушующих волнах, носится эта отдаленная, вы-
сокая ледяная гора, беспрестанно увеличиваясь новыми
глыбами снега и окаменелой воды — в том самом месте,
в нескольких переездах отсюда, пять недель тому назад
возвышался наш великолепный Хухурун, столица могу-
щественной Барабии и краса вселенной, огромностью,
роскошью и блеском превосходивший все города, как
мамонт превосходит всех животных. И все это исчезло,
как сон, как привидение!..
51
О Барабия! о мое отечество! где ты теперь?., где
мой прекрасный дом?., моя семья?., любезная мать,
братья, сестры, товарищи и все, дорогие сердцу?.. Вы
погибли в общем разрушении природы, погребены в пу-
чинах нового океана или плаваете по его поверхности
вместе с льдинами, которые трут ваши тела и разламы-
вают ваши кости. Я один остался на свете, но и я скоро
последую за вами!..
В горестном отчуждении от всего, что прежде суще-
ствовало, одни лишь воспоминания еще составляют
связь между мною и поглощенным светом. Но достанет
ли у меня силы, чтоб возобновить память всего ужасно-
го и смешного, сопровождавшего мучительную его кон-
чину?.. Вода смыла с лица земли последний след глупо-
стей и страданий нашего рода, и я не имею права нару-
шать тайны, которою сама природа, быть может, для
нашей чести, покрыла его существование. Итак, я огра-
ничусь здесь личными моими чувствованиями и приклю-
чениями: они принадлежат мне одному, и я, для собст-
венного моего развлечения, опишу их подробно с само-
го начала постигшего нас бедствия.
В 10-й день второй луны сего 11 789 года в северо-
восточной стороне неба появилась небольшая комета.
Я тогда находился в Хухуруне. Вечер был бесподоб-
ный; несметное множество народа весело и беззаботно
гуляло по мраморной набережной Лены, и лучшее обще-
ство столицы оживляло ее своим присутствием. Пре-
красный пол... прекрасный пол...»
— Чем вы затрудняетесь, барон? — прервал Шпурц-
манн, приподнимая голову.— Переводите, ради Бога: это
очень любопытно.
— Затрудняюсь тем,—отвечал я,—что не знаю,
как назвать разные роды древних женских нарядов,
о которых здесь упоминается.
— Нужды нет: называйте их нынешними именами
с присовокуплением общего прилагательного antedilu-
vianus, «предпотопный». Мы в сравнительной анатомии
так называем все то, что неизвестно, когда оно сущест-
вовало. Это очень удобно.
— Хорошо. Итак, пишите.
«Предпотопный прекрасный пол, в богатых предпо-
топных клоках, с щегольскими предпотопными шляпка-
ми на голове и предпотопными турецкими шалями, ис-
52
кусно накинутыми на плеча, сообщал этому стечению
мид столь же пестрый, как и заманчивый».
— Прекрасно! — воскликнул мой доктор, нюхая та-
бак, — и коротко, и ясно.
— Но мне кажется, — примолвил я, — что было бы
еще короче не прибавлять слова «предпотопный».
— Конечно! — отвечал он,—это будет еще короче.
— Не прерывайте же меня теперь,—сказал я,—
М то мы никогда не кончим.
«Лучи заходящего солнца, изливаясь розовыми стру-
ями сквозь длинные и высокие колоннады дворцов, ук-
рашавших противоположный берег реки, и озаряя вол-
шебным светом желтые и голубые крыши храмов, вос-
хищали праздных зрителей, более занятых своими удо-
вольствиями, чем кометою и даже новостями из армии.
Барабия была тогда в войне с двумя сильными держава-
ми: к юго-западу (около Шпицбергена и Новой Зем-
ли1) мы вели кровопролитную войну с Мурзуджаном,
повелителем обширного государства, населенного негра-
ми, а на внутреннем море (что ныне Киргизская степь)
наш флот сражался со славою против соединенных сил
Пшармахии и Гарры. Наш царь Мархусахааб лично
предводительствовал войсками против черного властели-
на, и прибывший накануне гонец привез радостное из-
вестие об одержанной нами незабвенной победе.
Я тоже гулял по набережной, но на меня не только
комета и победа, но даже и величественная игра лучей
солнца не производили впечатления. Я был рассеян
и грустен. За час перед тем я был у моей Саяны, пре-
лестнейшей из женщин, живших когда-либо на земном
шаре,—у Саяны, с которою долженствовал я скоро со-
единиться неразрывными узами брака и семейного сча-
стия, — и расстался с нею с сердцем, отравленным подо-
врениями и ревностью. Я был ревнив до крайности;
она была до крайности ветрена. Несколько уже раз
случалось мне быть в размолвке с нею и всегда оста-
ваться виноватым; но теперь я имел ясное доказательст-
1 Предваряю однажды навсегда, что объяснения имен собственных,
заключенные в скобках, прибавлены к моему переводу доктором Шпурц-
манном: они, без сомнения, весьма основательны, но я не диктовал
Их ему.
53
во ее измены. Теперь я сам видел, как она пожала руку
молодому (предпотопному) франту, Саабарабу. «Воз-
можно ли, думал я, чтоб столько коварства, вероломства
таилось в юной и неопытной девушке, и еще под такою
обворожительною оболочкою красоты, невинности, неж-
ности?.. Она так недавно клялась мне, что кроме меня
никого в свете любить не может; что без меня скучает,
чувствует себя несчастною; что мое присутствие для нее
благополучие, мое прикосновение — жизнь!.. Но, может
статься, я ошибаюсь: может быть, я не то видел, и она
верна мне по-прежнему?.. В самом деле, я не думаю,
чтобы она могла любить кого-нибудь другого, особенно
такого вертопраха, каков Саабараб... Впрочем, он краса-
вец, знатен и нагл: многие женщины от него без памя-
ти... Да и что значила эта рука в его руке?.. Откуда
такая холодность в обращении со мною?.. Она даже не
спросила меня, когда мы опять увидимся!.. Я приведу
все это в ясность. И если удостоверюсь, что она действи-
тельно презирает мою любовь, то клянусь солнцем
и луною!..» — Тут мои рассуждения были вдруг оста-
новлены: я упал на мостовую, разбил себе лоб и был
оглушен пронзительным визгом придавленного мною
человека, который кричал мне в самое ухо: «Ай!., ай!..
Шабахубосаар!.. сумасшедший!., что ты делаешь?., ты
меня убил!., ты меня душишь?.. Господа!., пособите!..»
Я вскочил на ноги, весь в пыли и изумлении, среди
громкого смеха прохожих и плоских замечаний моих
приятелей, и тогда только приметил, что, обуреваемый
страстью, я так быстро мчался по набережной, что за-
топтал главного хухурунского астронома, горбатого
Шимшика, бывшего некогда моим учителем. Шимшик хо-
тел воспользоваться появлением кометы на небе, чтоб
на земле обратить общее внимание на себя. Став важно
посреди гульбища, он вытянул шею и не сводил тусклых
глаз своих с кометы, в том уповании, что гуляющие уз-
нают по его лицу отношения его по должности к этому
светилу; но в это время неосторожно был опрокинут
мною на мостовую.
Прежде всего я пособил почтенному астроному при-
встать с земли. Мы уже были окружены толпою рото-
зеев. Тогда как он чистил и приводил в порядок свою
бороду, я поправил на нем платье и подал ему свалив-
шийся с головы его остроконечный колпак, извиняясь
перед ним в моей опрометчивости. Но старик был чрез-
вычайно раздражен моим поступком и обременял меня
54
упреками, что я не умею уважать его седин и глубоких
познаний, что он давно предсказал появление этой ко-
меты и что я» опрокинув его во время астрономических
его наблюдений, разбил вдребезги прекрасную систему,
которую создавал он о течении, свойстве и пользе ко-
мет. Я безмолвно выслушал его выговоры, ибо знал, что
это громкое негодование имело более предметом дать
знать народу, что он астроном и важное лицо в этом
случае, чем огорчить или унизить меня перед посторон-
ними. Веселость зрителей, возбужденная его приключе-
нием, вдруг превратилась в любопытство, как скоро уз-
нали они, что этот горбатый человек может растолковать
им значение появившейся на небе метлы. Они осыпали
его вопросами, и он в своих ответах умел сообщить себе
столько важности, что многие подумали, будто он в са-
мом деле управляет кометами и может разразить любое
светило над головою всякого, кто не станет оказывать
должного почтения ему и его науке.
Я знал наклонность нашего мудреца к шарлатанству
и при первой возможности утащил его оттуда, хотя он
неохотно оставлял поприще своего торжества. Когда мы
очутились с глазу на глаз, я сказал ему:
— Любезный Шимшик, вы крепко настращали народ
этою кометою.
— Нужды нет! — отвечал он равнодушно, — это воз-
буждает в невеждах уважение к наукам и ученым.
— Но вы сами мне говорили...
— Я всегда говорил вам, что придет комета. Я пред-
сказывал это лет двадцать тому назад.
— Но вы говорили также, что комет нечего боять-
ся, что эти светила не имеют никакой связи ни с зем-
лею, ни с судьбами ее жителей.
— Да, я говорил это, но теперь я сочиняю другую,
совсем новую систему мира, в которой хочу дать коме-
там занятие несколько важнее прежнего. Я имею убеди-
тельные к тому причины, которые объясню тебе после.
Но ты, любезный Шабахубосаар! ты рыскаешь по гуль-
бищам, как шальной палеотерион. Ты чуть не задавил
своего старого учителя, внезапно обрушившись на него
всем телом. Я уже думал, что комета упала с неба прямо
на меня.
— Простите, почтенный Шимшик: я был рассеян,
почти не свой...
— Я знаю причину твоей рассеянности. Ты все еще
возишься с своею Саяною. Верно, она тебе изменила?
55
— Отнюдь не то. Я люблю ее, обожаю; она достой-
на моей любви, хотя, кажется, немножко... ветрена.
— Ведь я тебе предсказывал это восемь месяцев то-
му назад? Ты не хотел верить!
— Она... она кокетка.
— Я предсказал это, когда она еще была малюткою.
Мои предсказания всегда сбываются. И эта комета...
— Я предсказал это, когда она еще была малюткою.
— Понапрасну, друг мой Шабахубосаар! Что же тут
необыкновенного?.. Все наши женщины ужасные ко-
кетки».
— Постойте, барон, одно слово! — вскричал опять
мой приятель Шпурцманн.—Я думаю, вы не так пере-
водите.
— С чего же вы это взяли? — возразил я.
— Вы уже во второй раз упоминаете о кокетках,—
сказал он. — Я не думаю, чтоб кокетки были известны
еще до потопа.,. Тогда водились мамонты, мегалосауры,
плезиосауры, палеотерионы и разные драконы и гидры;
но кокетки — это произведения новейших времен.
— Извините, любезный доктор, — отвечал я Шпурц-
манну.— Вот иероглиф: лисица без сердца; это по грам-
матике Шампольона Младшего должно означать кокетку.
Я, кажется, знаю язык иероглифический и перевожу
грамматически.
— Может статься!—примолвил он,—однако ж ни
Кювье, ни Шейхцер, ни Гом, ни Букланд, ни Броньяр,
ни Гумбольдт не говорят ни слова об окаменелых кокет-
ках, и остова древней кокетки нет ни в парижском Му-
зеуме, ни в петербургской Кунсткамере.
— Это уж не мое дело!—сказал я.—Я перевожу
так, как здесь написано. Извольте писать.
«Все наши женщины ужасные кокетки...»
— Постойте, барон!—прервал еще раз доктор.—
Воля ваша, а здесь необходимо к слову «женщины» при-
бавить «предпотопные или ископаемые». Боюсь, что ны-
нешние дамы станут обижаться нашим переводом, и са-
ма цензура не пропустит этого места, когда мы захотим
его напечатать. Позвольте поставить это пояснение
в скобках.
56
— Хорошо, хорошо! — отвечал я.—Пишите как вам
угодно, только мне не мешайте.
— Уж более не скажу ни слова.
— Помните же, что это говорит астроном своему
воспитаннику, Шабахубосаару.
«Все наши (предпотопные или ископаемые) женщины
ужасные кокетки. Это естественное следствие той неогра-
ниченной свободы, которою они у нас пользуются. Мно-
гие наши мудрецы утверждают, что без этого наши об-
щества никогда не достигли бы той степени образован-
ности и просвещения, на которой они теперь находятся;
но я никак не согласен с их мнением. Просвещенным
можно сделаться и заперши свою жену замком в спаль-
не — даже еще скорее; а что касается до высокой обра-
зованности, то спрашиваю: что такое называем мы
этим именем? — утонченный разврат, и только!—раз-
врат, приведенный в систему, подчиненный известным
правилам, председательские кресла которого уступили
мы женщинам. Зато они уж управляют им совершенно
в свою пользу, распространяя свою власть и стесняя
наши права всякий день более и более. Могущество их
над обществом дошло в наше время до своей высочай-
шей точки: они завладели всем — нравами, разговорами,
делами — и нас не хотят более иметь своими мужьями,
а только любовниками и невольниками. При таком
порядке вещей общества неминуемо должны погиб-
нуть.
— Вы, почтенный астроном, принадлежите, как ви-
жу, к партии супружеского абсолютизма.
— Я принадлежу к партии людей благонамеренных
и не люблю революций в спальнях, какие теперь проис-
ходят во многих государствах. Прежде этого не было.
Пагубное учение о допущении женщин к участию в де-
лах, о верховной их власти над обществом появилось
только в наше время, и они при помощи молодых повес
совершенно нас поработили. У нас в Барабии это еще
хуже, чем в других местах. Наконец, и правительства
убедились, что с подобными началами общества сущест-
вовать не могут, и повсюду принимаются меры к прекра-
щению этих нравственных бунтов. Посмотрите, какие
благоразумные меры приняты в Гарре, Шандарухии
и Хаахабуре для обуздания гидры женского своенравия!
Говорят, что в Бамбурии власть мужа уже совершенно
57
восстановлена, хотя в наших гостиных утверждают, что
в тамошних супружествах еще происходят смятения
и драки. Но и мы приближаемся к важному обществен-
ному перелому: надеюсь, что владычество юбок скоро
кончится в нашей святой Барабии. Знаешь ли, Шабаху-
босаар, настоящую цель нашего похода против негров
Шах-шух (Новой Земли)?
— Нет, не знаю.
— Так я тебе скажу. Это большая тайна, но я узнал
ее через моего приятеля, великого жреца Солнца, кото-
рый давно уговаривает царя принять действительные
меры к ограничению чрезмерной свободы женского пола.
Мы предприняли эту войну единственно для этой цели.
Все обдумано, предусмотрено как нельзя лучше. Мы
надеемся поработить полмиллиона арапов и составить
из них грозную армию евнухов. Они будут приведены
сюда в виде военнопленных и распределены по домам,
под предлогом квартиры, по одному человеку на всякое
супружество. При помощи их в назначенный день мы
схватим наших жен, запрем их в спальнях и приставим
к дверям надежных стражей. Тогда и я с великим жре-
цом, хоть старики, имеем в виду жениться на молодых
девушках и будем вкушать настоящее супружеское сча-
стие. Но заклинаю тебя, не говори о том никому в све-
те, ибо испортишь все дело. Ежели мы этого не сдела-
ем, то —увидишь!— не только с нами, но и со всем ро-
дом человеческим, и с целою нашею планетою может
случиться из-за женщин величайшее бедствие!..
— Вы шутите, любезный Шимшик!
— Не шучу, братец. Я убежден в этом: женщины
нас погубят. Но мы предупредим несчастие: скоро будет
конец их самовластию над нравами. Советую и тебе,
Шабахубосаар, отложить свою женитьбу до благополуч-
ного окончания войны с неграми.
Я смеялся до слез, слушая рассуждения главного
астронома, и для большей потехи нарочно подстрекал
его возражениями. Как ни странны были его мнения,
как ни забавны сведения, сообщенные ему по секрету,
но они, по несчастию, были не без основания. С некото-
рого времени все почти народы были поражены предчув-
ствием какого-то ужасного бедствия; на земле провоз-
глашались самые мрачные пророчества. Род человече-
ский, казалось, предвидел ожидающее его наказание за
повсеместный разврат нравов, и как сильнейшие всегда
сваливают вину на слабых, то все зло было естественно
58
приписано людьми женскому их полу. Повсюду прини-
мались меры против неограниченной свободы женщин,
хотя мужчины не везде оставались победителями. Это
было время гонения на юбки: все супружества в раз-
бранке; в обществах господствовал хаос.
Шимшик расстался со мной очень поздно. Его при-
чуды несколько рассеяли мою грусть. Как я был сердит
на Сая ну, то озлобление старого астронома против пре-
красного пола отчасти заразило и мое сердце, и, ложась
спать, я даже сотворил молитву к Луне об успехе наше-
го оружия против негров.
На другой день я застал город в тревоге. Все тол-
ковали о комете, Шимшике, его колпаке и его предсказа-
ниях. Итак, маленькое небесное тело и маленький не-
уклюжий педант, о которых прежде никто и не думал,
теперь сделались предметом общего внимания! И все это
потому, что я этого педанта сшиб с ног на мостовой!!.
О люди! О умы!..
Я побежал к своей любезной с твердым намерением
душе наказать ее за вчерашнюю ветреность самым
холодным с нею обращением. Сначала мы даже не смот-
рели друг на друга. Я завел разговор о комете. Она об-
наружила нетерпение. Я стал рассказывать о моем при-
ключении с Шимшиком и продолжал казаться равнодуш-
ным. Она начала сердиться. Я показал вид, будто этого
не примечаю. Она бросилась мне на шею и сказала, что
меня обожает. Ах, коварная!.. Но таковы были все на-
ши (ископаемые1) женщины: слава Солнцу и Луне, что
они потонули!..
Я был обезоружен и даже сам просил прощения. На-
ступили объяснения, слезы, клятвы; оказалось, что вче-
ра я не то видел, что у меня должен быть странный по-
рок в глазах — и полная амнистия за прошедшее была
объявлена с обеих сторон. Я был в восторге и решился
принудить ее родителей и мою мать к скорейшему окон-
чанию дела, тем более что женитьба во всяком случае
почиталась у нас (т. е. до потопа1 2) вернейшим средством
к прекращению любовных терзаний.
Хотя брак мой с прекрасною Саяной давно уже был
условлен нашими родителями, но приведение его в дей-
ствие с некоторого времени встречало разные препятст-
вия. Отец моей любезной занимал при дворе значитель-
ное место: он был отчаянный церемониймейстер м
1 Прибавление Шпурцманна.
2 Тоже пояснение Шпурцманна.
59
гордился тем, что ни один из царедворцев не умел по-
клониться ниже его. Он непременно требовал, чтоб я на-
перед как-нибудь втерся в дворцовую переднюю и под-
вергнул себя испытанию, отвесив в его присутствии
поклон хоть наместнику государства, когда тот будет
проходить с бумагами: опытный церемониймейстер хотел
заключить по углу наклонения моей спины к полу перед-
ней при первом моем поклоне, далеко ли пойдет зять
его на поприще почестей. С другой стороны, моя мать
была весьма недовольна будущею моею тещею: послед-
няя считала себя не только знаменитее родом, но и мо-
ложе ее, тогда как матушка знала с достоверностью, что
моя теща была старее ее шестьюдесятью годами — ей
тогда было только двести пятьдесят пять лет, а той уже
за триста!.. Они часто отпускали друг на друга презлые
остроты, хотя в обществах казались душевными при-
ятельницами. Матушка не советовала мне спешить
свадьбою под предлогом, что, по дошедшим до нее све-
дениям, дела родителей Саяны находились в большом
расстройстве. Мать моей невесты желала выдать ее за
меня замуж, но более была занята собственными своими
удовольствиями, чем судьбою дочери. Но главною пре-
градою к скорому совершению брака был мой дядя
Шашабаах. Он строил себе великолепный дом с несколь-
кими сотнями огромных колонн и по своему богатству
был чрезвычайно уважаем как отцом, так и матерью
Саяны. Любя меня, как родного сына, он объявил, что
никто, кроме его, не имеет права пещись о моем домаш-
нем счастии, и решил своею властью, что нельзя и ду-
мать о моей свадьбе, пока не отделает он своей большой
залы и не развесит своих картин, ибо теперь у него не-
где дать бал на такой торжественный случай. Судя по
упрямству дяди Шашабааха и по раболепному благогове-
нию наших родных перед его причудами, это препятст-
вие более всех прочих казалось непреодолимым. Я не
знал, что делать. Я был влюблен и ревнив. Саяна меня
обожала, но пока дядя развесил бы свои картины, самая
добродетельная любовница успела бы раз десять изме-
нить своему другу. Положение мое было самое затруд-
нительное: я признал необходимым выйти из него во что
бы то ни стало.
Я побежал к матушке,, чтоб понудить ее к решению
моей судьбы, и поссорился с нею ужасно. Потом пошел
к отцу Саяны: тот вместо ответа прочитал мне сочинен-
ную им программу церемониала для приближающегося
60
при дворе праздника и отослал меня к своей жене. Бу-
дущая моя теща, быв накануне оставлена своим любов-
ником, встретила меня грозною выходкою против наше-
го пола, доказывая, что все мужчины негодяи и не стоят
того, чтобы женщины их любили. Я обратился к дяде
Шашабааху, но и тут не мог добиться толку: он заста-
вил меня целый день укладывать с ним антики в новый
великолепной его библиотеке; на все мои отзывы о
Сая не, о любви, о необходимости положить конец моим
мучениям отвечал длинными рассуждениями об искусстве
обжигать горшки у древних и прогнал меня от себя
палкою, когда я, потеряв терпение и присутствие духа,
уронил из рук на землю и разбил в куски большой
фаянсовый горшок особенного вида, древность которого,
по его догадкам, восходила до двести пятнадцатого го-
да от сотворения света. Я плакал, проклинал холодный
эгоизм стариков, не постигающих пылкости юного серд-
ца, но не унывал. После многократных просьб, отсрочек,
споров и огорчений, наконец, успел я довести родных до
согласия; но когда они сбирались объявить нам его
в торжественном заседании за званым обедом, я вдруг
рассорился с Саяною за то, что она слишком сладко
улыбалась одному молодому человеку. Все рушилось;
в опять был повергнут в отчаяние.
Я поклялся никогда не возвращаться к коварной
и целых трое суток свято сдерживал свой обет. Чтоб
никто не мешал мне сердиться, я ходил гулять в местах
уединенных, где не было ни живой души, где даже не
было изменниц. Однажды ночь застигла меня в такой
прогулке. Нет сомнения, что размолвка с любезною есть
удобнейшее время для астрономических наблюдений,
и сама астрономия была, как известно, изобретена
В IV веке от сотворения света одним великим мудрецом,
подравшимся ввечеру с женою и прогнанным ею из
спальни. С досады я стал считать звезды на небе и уви-
дел, что комета, которую, хлопоча о своей женитьбе,
совсем выпустил из виду, с тех пор необыкновенно уве-
личилась в своем объеме. Голова ее уже не уступала
величиною луне, а хвост бледно-желтого цвета, разби-
тый на две полосы, закрывал собою огромную часть не-
бесного свода. Я удивился, каким образом такая пере-
мена в наружном ее виде ускользнула от моего ведома
и внимания. Пораженный странностью зрелища и на-
скучив одиночеством, я пошел к приятелю Шимшику по-
толковать об этом* Его не было дома, но мне сказали,
€1
что он на обсерватории, и я побежал туда. Астроном
был в одной рубахе, без колпака и без чулок, и стоял
прикованный правым глазом к астролябии, завязав ле-
вый свой глаз скинутым с себя от жары исподним
платьем. Он подал мне знак рукою, чтоб я не прерывал
его занятия. Я простоял подле него несколько минут в
безмолвии.
— Чем вы так заняты? — спросил я, когда он кончил
свое дело и выпрямился передо мною, держась руками за
спину.
— Я делал наблюдения над хвостом кометы, — отве-
чал он с важностью. — Знаете ли вы его величину?
— Буду знать, когда вы мне скажете.
— Он простирается на 45 миллионов миль: это бо-
лее чем дважды расстояние Земли от Солнца.
— Но объясните мне, почтеннейший Шимшик, как
это сделалось, что он так скоро увеличился. Помните ли,
как он казался малым в тот вечер, когда я опрокинул
вас на набережной?
— Где же вы бывали, что не знаете, как и когда он
увеличился? Вы все заняты своею вздорною любовию
и не видите, не слышите того, что происходит во-
круг вас. Полно, любезнейший!., при таком ослеплении
вы и того не приметите, как ваша любезная поставит
вам на лбу комету с двумя хвостами длиннее этих.
— Оставьте ее в покое, господин астроном. Лучше
будем говорить о том, что у нас перед глазами.
— С удовольствием. Вот, изволите видеть: тогда как
вы не сводили глаз с розового личика Саяны, эта коме-
та совсем переменила свой вид. Прежде она казалась
маленькою, бледно-голубого цвета; теперь, по мере при-
ближения к солнцу, со дня на день представляется
значительнее и сделалась желтою с темными пятнами.
Я измерил ее ядро и атмосферу: первое, по-видимо-
му, довольно плотное, имеет в поперечнике только
189 миль; но ее атмосфера простирается на 7000 миль
и образует из нее тело втрое больше земли. Она движет-
ся очень быстро, пролетая в час с лишком 50 000 миль.
Судя по этому и по ее направлению, недели через три
она будет находиться только в 200 000 милях от земли.
Но все эти подробности давно известны из моего по-
следнего сочинения.
— Я в первый раз об них слышу, — сказал я.
— И не удивительно!—воскликнул мудрец.—Куда
вам и думать о телах небесных, завязши по шею в таком
62
Оглом земном тельце! Когда я был молод, я тоже охот-
нее полонился за красотками, чем за хвостом кометы.
Но мы, верно, и того не знаете, что постепенное увели-
чение этой кометы поразило здешних жителей ужасным
страхом?..
— Я не боюсь комет и на чужой страх не обращал
внимания.
— Что царский астроном, Бурубух, мой соперник
и враг, для успокоения встревоженных умов издал пре-
глупое сочинение, на которое я буду отвечать?
— Все это для меня новость.
— Да!., он издал сочинение, которое удовлетворило
многих, особенно таких дураков и трусов, как он сам.
Но я обнаружу его невежество; я докажу ему, что он,
просиживая по целым утрам в царской кухне, в состоя-
нии понимать только теорию обращения жаркого на
своей оси, а не обращение небесных светил. Он утвер-
ждает, что эта комета, хотя и подойдет довольно близко
к земле, но не причинит ей никакого вреда, что, вступив
В круг действия притягательной ее силы, если ее хоро-
шенько попросят, она может сделаться ее спутником,
И мы будем иметь две луны, вместо одной, что, наконец,
мет причины опасаться столкновения ее с земным ша-
ром, ни того, чтоб она разбила его вдребезги, как ста-
рый горшок, потому что она жидка, как кисель, состоит
из грязи и паров, и прочая и прочая. Можете ли вы
представить себе подобные глупости?..
— Но вы сами прежде были того мнения, и когда
я учился у вас астрономии...
— Конечно!.. Прежде оно в самом деле так было,
и мой соперник так думает об этом по сю пору; но те-
перь я переменил свой образ мыслей. Я же не могу
быть согласным в мнениях с таким невеждою, как Бу-
рубух? Вы сами понимаете, что это было бы слишком
для Меня унизительно. Поэтому я сочиняю новую тео-
рию мироздания и, при помощи солнца и луны, употреб-
лю ее для уничтожения его. По моей теории кометы иг-
рали важную роль в образовании солнц и планет. Зна-
ете ли, любезный Шабахубосаар, что было время, когда
кометы валились на землю, как гнилые яблоки с яб-
лони?
— В то время, я думаю, опасно было даже ходить
по улицам,— сказал я с улыбкою. — Я ни за что не со-
гласился бы жить в таком веке, когда, вынимая носовой
платок из кармана, вдруг можно было выронить из не-
63
го на мостовую комету, мимоходом упавшую туда
с неба.
— Вы шутите! — возразил астроном, — однако ж это
правда. И доказательство тому, что кометы не раз пада-
ли на землю, имеете вы в этих высоких хребтах гор,
грозно торчащих на шару нашей планеты и загроможда-
ющих ее поверхность. Все это обрушившиеся кометы,
тела, прилипшие к земле, помятые и переломленные
в своем падении. Довольно взглянуть на устройство ка-
менных гор, на беспорядок их слоев, чтоб убедиться
в этой истине. Иначе поверхность нашей планеты бы-
ла бы совершенно гладка: нельзя даже предположить,
чтоб природа, образуя какой-нибудь шар, первона-
чально не произвела его совсем круглым и ровным и
нарочно портила свое дело выпуклостями, шероховато-
стями...
— Поэтому, любезный мой Шимшик, — воскликнул
я, смеясь громко,— и ваша голова первоначально, в дет-
ских летах, была совершенно круглым и гладким шаром,
нос же, торчащий на ней, есть, вероятно, постороннее
тело, род кометы, случайно на нее упавшей...
— Милостивый государь! — вскричал разгневанный
астроном,— разве вы пришли сюда издеваться надо
мною? Подите, шутите, с кем вам угодно. Я не люблю
шуток над тем, что относится к кругу наук точных.
Я извинялся в моей непочтительной веселости, одна-
ко ж не переставал смеяться. Его учение казалось мне
столь забавным, что даже расставшись с ним, я думал
более об его носе, чем о вероломной Саяне. Проснувшись
на следующее утро, прежде всего вспомнил я об его
теории; я опять стал смеяться, смеялся от чистого серд-
ца и кончил мыслию, что она в состоянии даже из-
лечить меня от моей несчастной любви. Но в ту минуту
отдали мне записку от... Кровь во мне закипела: я увидел
почерк моей мучительницы. Она упрекала меня в непосто-
янстве, в жестокости!., уверяла, что она меня любит, что
она умрет, ежели я не отдам справедливости чистой, пла-
менной любви ее!.. Все мои обеты и теории Шимшика
были в одно мгновение ока, подобно опрокинутой, по
его учению, комете, смяты, переломаны, перепутаны
в своих слоях и свалены в безобразную груду. Она
права!., я виноват, я непостоянен!.. Она так великодуш-
на, что прощает меня за мою ветреность, мое жестоко-
сердие!.. Через полчаса я уже был у ног добродетель-
ной Саяны и спустя еще минуту — в ее объятиях.
64
Я опять был счастлив и с новым усердием начал
хлопотать о своем деле. Надобно было снова сблизить
и согласить родных, разгневанных на меня и при сей
нерпой оказии перессорившихся между собою, вынести
их упреки и выговоры, склонить матушку, выслушать
исс рассуждения дяди Шашабааха и польстить теще,
которая столь же пламенно желала освободиться от при-
сутствия дочери в доме, сколько и надоесть ее свекрови
И помучить меня своими капризами. Прибавьте к тому
приготовления к свадьбе, советы старушек, опасения
ревнивой любви* мою нетерпеливость, легкомысленность
Саяны и тучи сплетней, разразившихся над моею голо-
вою, как скоро моя женитьба сделалась известною
в городе, — и вы будете иметь понятие об ужасах пути,
по которому должен я был пробираться к домашнему
счастию.
Этот ад продолжался две недели. К довершению моих
страданий, события сердца беспрестанно сплетались
у меня с хвостом кометы. Я должен был в одно и то же
время отвечать на скучные комплименты знакомцев,
ссориться с невестою за всякий пущенный мимо меня
взгляд, за всякую зароненную в чужом сердце улыбку
и рассуждать со всеми о небесной метле, которая бес-
престанными своими изменениями ежедневно подавала
повод к новым толкам. И когда уже гости созваны
были на свадьбу, тот же хвост еще преградил мне путь
в капище Духа Супружеской Верности, с нетерпением
ожидавшего нашей присяги. Мой Шимшик, не довольст-
вуясь изданием в свет сочинения, предсказывающего па-
дение кометы на землю, еще уговорил своего приятеля,
великого жреца Солнца, воспользоваться с ним пополам
произведенною в народе тревогою, и в самый день моей
свадьбы глашатаи известили жителей столицы, что для
отвращения угрожающего бедствия колоссальный исту-
кан небесного Рака будет вынесен из храма на площадь
и что по совершении жертвоприношения сам великий
жрец будет заклинать его всенародно, чтобы он свя-
щенными своими клещами поймал комету за хвост
и удержал ее от падения. Расчет был весьма основате-
лен, потому что, если комета пролетит мимо, это будет
приписано народом святости великого жреца, если же
обрушится, то Шимшик приобретет славу первого астро-
нома в мире. Я смеялся в душе над шарлатанством то-
го и другого, но мой тесть, церемониймейстер, узнав
о затеваемом празднестве, совершенно потерял ум< Он
3 Записки домового
65
забыл обо мне и своей дочери и побежал к великому
жрецу обдумывать вместе с ним план церемонияла. Моя
свадьба была отложена до окончания торжественного
молебствия. Какое мучение жениться на дочери церемо-
ниймейстера во время появления кометы!..
Наконец, молебствие благополучно совершилось, ве-
ликий жрец исполнил свое дело, не улыбнувшись ни од-
ного разу, умы несколько поуспокоились, и наступил
день моей свадьбы, день, незабвенный во всех отноше-
ниях. Мой дом, один из прекраснейших в Хухуруне,
был убран и освещен великолепно. Толпы гостей напол-
няли палаты. Саяна в нарядном платье казалась цари-
цею своего пола, и я, читая удивление во всех обращен-
ных на нее взорах, чувствовал себя превыше человека.
Я обладал ею!., она теперь принадлежала мне одному!..
Ничто не могло сравниться с моим блаженством.
Однако ж и этот вечер, вечер счастия и восторга,
не прошел для меня без некоторых неприятных впечат-
лений. Саяна, сияющая красотою и любовию, почти не
оставляла моей руки: она часто пожимала ее с чувством
и всякое пожатие отражалось в моем сердце небесною
сладостью. Но в глазах ее, в ее улыбке по временам
примечал я тоску, досаду: она, очевидно, была опечале-
на тем, что брачный обряд положил преграду между ею
и ее бесчисленными обожателями, что для одного муж-
чины отказалась она добровольно от владычества над
тысячею раболепных прислужников. Эта мысль приво-
дила меня в бешенство. Из приличия старался я быть
веселым и любезным даже с прежними моими соперни-
ками, но украдкою жалил острыми ревнивыми взгляда-
ми вертевшихся около нас франтов и в лучи моих зениц
желал бы пролить яд птеродактиля, чтоб в одно мгнове-
ние ока поразить смертью всех врагов моего спокойст-
вия, чтоб истребить весь мужской род и одному остаться
мужчиною на свете, в котором живет Саяна...
Ночь была ясна и тиха. После ужина многие из го-
стей вышли на террасу подышать свежим воздухом.
Шимшик, забытый всеми в покоях, выскочил из угла
и стремглав побежал за ними. Саяна предложила мне
последовать за ним, чтоб позабавиться его рассужде-
ниями. Наши взоры устремились на комету. До тех пор
была она предметом страха только для суеверной чер-
ни; люди порядочные — у нас почиталось хорошим
тоном ни во что не верить, для различия с чернию —
люди порядочные, напротив, тешились ею, как дети, го-
66
никхцие по воздуху красивый мыльный пузырь. Для
ши комета, ее хвост, споры астрономов и мой приятель
Шимшик представляли только источник острот, шуток
И любезного злословия; но в тот вечер она ужаснула
И нас. С вчерашней ночи величина ее почти утроилась,
де наружность заключала в себе что-то зловещее, неволь-
но заставлявшее трепетать. Мы увидели огромный,
Непрозрачный, сжатый с обеих сторон шар темно-сереб-
ристого цвету, уподоблявшийся круглому озеру посреди
небесного свода. Этот яйцеобразный шар составлял как
бы ядро кометы и во многих местах был покрыт боль-
шими черными и серыми пятнами. Края его, очерченные
весьма слабо, исчезали в туманной, грязной оболочке,
просветлявшейся по мере удаления от плотной массы
шара и, наконец, сливавшейся с чистою, прозрачною
атмосферою кометы, озаренною прекрасным багровым
светом и простиравшеюся вокруг ядра на весьма значи-
тельное расстояние: сквозь нее видно даже было мерца-
ние звезд. Но и в этой прозрачной атмосфере, составлен-
ной, по-видимому, из воздухообразной жидкости, мелькали
в разных местах темные пятна, похожие на облака и,
вероятно, происходившие от сгущения газов. Хвост
светила представлял вид еще грознейший: он уже не на-
ходился, как прежде, на стороне его, обращенной к во-
стоку, но очевидно направлен был к земле, и мы, каза-
лось, смотрели на комету в конец ее хвоста, как в тру-
бу; ибо ядро и багровая атмосфера помещались в его
центре, и лучи его, подобно солнечным, осеняли их со
всех сторон. За всем тем, можно было приметить, что
он еще висит косвенно к земле: восточные его лучи
были гораздо длиннее западных. Эта часть хвоста, как
более обращенная к недавно закатившемуся солнцу, пы-
лала тоже багровым цветом, похожим на цвет крови,
который постепенно бледнел на северных и южных лу-
чах круга и в восточной его части переходил в желтый
цвет с зелеными и белыми полосами. Таким образом,
комета с своим кругообразным хвостом занимала боль-
шую половину неба и, так сказать, всею массою своею
тяготила на воздух нашей планеты. Светозарная мате-
рия, образующая хвост, казалась еще тоньше и прозрач-
нее самой атмосферы кометы: тысячи звезд, заслонен-
ных этим разноцветным круглым опахалом, просвечи-
ваясь сквозь его стены, не только не теряли своего бле-
ску, но еще горели сильнее и ярче; даже наша бледная
луна, вступив в круг его лучей, внезапно озарилась но-
67
вым, прекрасным светом, довольно похожим на сияние
зеркальной лампы.
Несмотря на страх и беспокойство, невольно овладев-
шие нами, мы не могли не восхищаться величественным
зрелищем огромного небесного тела, повисшего почти
над нашими головами и оправленного еще огромнейшим
колесом багровых, розовых, желтых и зеленых лучей,
распущенным вокруг него в виде пышного павлиньего
хвоста, по которому бесчисленные звезды рдели, подоб-
но обставленным разноцветными стеклами лампадам.
Мы долго стояли на террасе в глубоком безмолвии.
Саяна, погруженная в задумчивость, небрежно опира-
лась на мою руку, и я чувствовал, как ее сердце сильно
билось в груди.
— Что с тобою, друг мой? — спросил я.
— Меня терзают мрачные предчувствия, — отвечала
она, нежно прижимаясь ко мне.— Неужели эта комета
должна разрушить надежды мои на счастье с тобою, на
долгое, бесконечное обладание твоим сердцем?..
— Не страшись, мой друг, напрасно, — примолвил
я с притворным спокойствием духа, тогда как меня са-
мого угнетало уныние.— Она пролетит и исчезнет, как
все прочие кометы, и еще мы с тобою...
В ту минуту раздался в ушах моих голос Шимшика,
громко рассуждавшего на другом конце террасы, и я, не
кончив фразы, потащил туда Саяну. Он стоял в кругу
гостей, плотно осаждавших его со всех сторон и слушав-
ших его рассказ с тем беспокойным любопытством, ка-
кое внушается чувством предстоящей опасности.
— Что такое, что такое говорите вы, любезный мой
наставник?..—спросил я, остановясь позади его слуша-
телей.
— Я объясняю этим господам настоящее положение
кометы, — отвечал он, пробираясь ко мне поближе.—
Она теперь находится в расстоянии только 160 000 миль
от земли, которая уже плавает в ее хвосте. Завтра
в седьмом часу утра последует у нас от нее полное затме-
ние солнца. Это очень любопытно.
— Но что вы думаете насчет направления ее пути?
— Что же тут думать!.. Она прямехонько стремит-
ся к земле. Я давно предсказывал вам это, а вы не хоте-
ли верить!..
— Право, нечего было спешить с доверенностью
к таким предсказаниям! Но скажите, ради Солнца и Лу-
ны, упадет ли она на землю или нет?
68
— Непременно упадет и наделает много шуму в уче-
ном свете. Этот невежда Бурубух утверждал, что коме-
ты состоят из паров и жидкостей, что они не плотны,
Мягки, как пареные сливы. Пусть же он, дурак, укусит
<*<• зубами, ежели может. Вы теперь сами изволите ви-
деть, как ядро ее темно, непрозрачно, тяжело: оно, оче-
видно, сделано из огромной массы гранита и только
погружено в легкой прозрачной атмосфере, образуемой
вокруг ее парами и газами, наподобие нашего воздуха.
— Следственно, падением своим она может произ-
вести ужасные опустошения? — сказал я.
— Да!., может! — отвечал Шимшик,—но нужды нет;
Пусть ее производит. Круг ее опустошений будет огра-
ничен. Ядро этой кометы, как я уже имел честь излагать
вам, в большом своем поперечнике простирается только
НА 189 миль. Итак, она своими развалинами едва может
ВАсыпать три или четыре области — положим, три или
четыре царства; но зато какое счастие!., мы с достовер-
ностью узнаем, что такое кометы и как они устроены.
Следственно, мы не только не должны страшиться ее
Падения, но еще пламенно желать подобного случая
Для расширения круга наших познаний.
— Как? — воскликнул я,—засыпать гранитом три или
четыре царства для расширения круга познания?.. Вы
С ума сходите, любезный Шимшик!..
— Отнюдь нет, — возразил астроном хладнокровно;
потом, взяв меня за руку и отведя в сторону от гостей,
ОН примолвил с презабавным жаром: — Вы мне прия-
тель! Вы должны наравне со мною желать, чтоб она
упала на землю! Как скоро это случится, я подам царю
прошение, обнаружу невежество Бурубуха и буду просить
О назначении меня на его место, царским астроно-
мом, с оставлением и при настоящей должности. Наде-
юсь, что вы и ваш почтеннейший тесть поддержите
Меня при этом случае. Попросите и ваше почтенную
Супругу, чтоб она также похлопотала при дворе в мою
пользу: женщины — знаете! — когда захотят... Притом же
И сам царь не прочь от такого хорошенького личика...
Я остолбенел.
— Как!., вы хотите!., чтоб Саяна!.. чтоб моя же-
на!.. — вскричал я гневно и, вырывая от него мою руку
С негодованием, толкнул его так, что горбатый проныра
чуть не свалился с террасы. Прибежав к Саяне, я схва-
тил ее в мои объятия и пламенно, страстно прижал ее
К сердцу. Она и все гости желали узнать, что такое ска-
69
зал мне астроном, полагая, наверное, что он сообщил
мне важный секрет касательно предосторожностей, ка-
кие должно принимать во время падения комет; но я не
хотел входить в объяснения и предложил всем воротить-
ся в комнаты.
Тщетно некоторые из моих молодых приятелей ста-
рались восстановить в обществе веселость и расположе-
ние к забавам. Все мои гости были встревожены, рас-
строены, печальны. Столь внезапное увеличение коме-
ты сообщало некоторую основательность пророчествам
Шимшика и приводило их в ужасное беспокойство. Я же-
лал, чтобы они скорее разъехались по домам, оставив
меня одного с женою; но в общем волнении умов никто
из них не думал об удовольствиях хозяина. Многочис-
ленные группы мужчин и женщин стояли во всех по-
коях, рассуждая с большим жаром о предполагаемых
следствиях столкновения двух небесных тел. Одни ожи-
дали красного снега, другие — рыбного дождя, иные, на-
конец, читавшие сочинения знаменитого мудреца Бур-
буруфона, доказывали, что комета разобьет землю на
несколько частей, которые превратятся в небольшие
шары и полетят всякий своим путем кружить около
солнца. Некоторые уже прощались с своими друзьями
на случай, ежели при раздроблении планеты они очу-
тятся на отдельных с ними кусках ее; и эта теория
в особенности нравилась многим из супругов, которые
даже надеялись в минуту этого происшествия ловко
перепрыгнуть с одного куска на другой, чтоб навсегда
освободиться друг от друга и развестись без всяких
хлопот, без шуму, сплетней и издержек. Каждый изла-
гал свое мнение и свои надежды, и все беспрестанно
выходили на террасу и возвращались оттуда в покои с
кучею известий и наблюдений. Шимшик, сделавшийся
душою их споров, бегал из одной комнаты в другую, оп-
ровергал все мнения, объяснял всякому свою теорию,
чертил мелом на полу астрономические фигуры и казал-
ся полным хозяином кометы и моего дома. У меня уже
недоставало терпения. Я вздумал жаловаться на уста-
лость и головную боль, намекая моим гостям, что скоро
начнет светать; но и тут весьма немногие приметили мое
неудовольствие и принялись искать колпаки. Наконец,
несколько человек простились с нами и ушли. Мой
тесть также приказал подвести своего мамонта, объявив
торжественно, что пора оставить новобрачных. Слава
Солнцу и Луне!.. Пока что случится с землею, а я сегодня
70
жгпился и не могу первую ночь после брака посвятить
одним теориям!..
Мы уже радовались этому началу, когда двое из го-
стей вдруг воротились назад с известием, что никак
нельзя пробраться домой, ибо в городе ужасная сума-
тоха, народ толпится на улицах, все в отчаянии и никто
НС помышляет о покое. Новая неприятность!.. Я послал
людей узнать о причине тревоги и через несколько ми-
нут получил донесение, что в народе вспыхнул настоя-
щий бунт. Бурубух объявил собравшейся на площади
церки, что он лично был всегда врагом зловредности ко-
мет и даже подавал мнение в пользу того, чтобы эта
Метла пролетела мимо земли, не подходя к ней так
близко и не пугая ее жителей; но что главный астроном
Шимшик воспротивился тому формальным образом и
своими сочинениями накликал ее на нашу столицу;
И потому, если теперь произойдет какое-нибудь бедст-
вие, то единственным виновником должно признать это-
го шарлатана, чародея, невежду, проныру, завистника
И прочая и прочая. Народ, воспламененный речью Бу-
рубуха, пришел в ожесточение, двинулся огромною тол-
пою на обсерваторию, перебил инструменты, опустошил
мдание, разграбил квартиру Шимшика и его самого ищет
повсюду, чтоб принести в жертву своей ярости. Невоз-
можно представить себе впечатления, произведенного
В нас подобным известием, ибо все мы предчувствовали,
что бешенство черни не органичится разрушением обсер-
ватории; но надобно было видеть жалкое лицо Шимши-
ка во время этого рассказа!.. Он побледнел, облил-
ся крупным потом, пробормотал несколько слов в за-
щиту своей теории и скрылся, не дослушав конца до-
несения.
В печальном безмолвии ожидали мы развязки воз-
никающей бури. Поминутно доходили до нас известия,
что народ более и более предается неистовству, грабит
жилища знатнейших лиц и убивает на улицах всякого,
кого лишь кто-нибудь назовет астрономом. Скоро и ве-
ликолепная набережная Лены, где лежал мой дом, нача-
ла наполняться сволочью. Мы с ужасом взглядывались
в свирепые толпы, блуждающие во мраке и оглашавшие
своим воем портики бесчисленных зданий, как вдруг
град камней посыпался в мои окна. Гости попрятались
ва стеною и за колоннами, Саяна в слезах бросилась ко
мне на шею, теща упала в обморок, дядя закричал, что
ему ушибли ногу,— суматоха сделалась неимоверною,
71
Услышав, что буйный народ считает бальное освещение
моего дома оскорблением общественной печали, я тотчас
приказал гасить лампы и запирать ставни. Мы остались
почти впотьмах, но тем не менее принимали все возмож-
ные меры к защите в случае нападения. Вид шумной
толпы служителей, лошадей, слонов и мамонтов, собран-
ных на моем дворе и принадлежавших пирующим у ме-
ня вельможам, удержал мятежников от дальнейших по-
кушений. Спустя некоторое время окрестности моего до-
ма несколько очистились, но в других частях города бес-
порядки продолжались по-прежнему.
День уже брезжился. Не смея в подобных обстоя-
тельствах никого выгонять на улицу, я предложил моим
гостям ложиться спать где кто может — на софах, на
диванах и даже в креслах. Все засуетились, и я, поль-
зуясь общим движением ищущих средства пристроиться
на покой, утащил Саяну в спальню, убранную со вкусом
и почти с царскою роскошью. Она дрожала и краснела;
я дрожал тоже, но ободрял ее поцелуями, ободрял неж-
ными клятвами, горел пламенем, запирал двери и был
счастлив. Все мятежи земного шара и все небесные мет-
лы не в состоянии смутить блаженство двух молодых
любовников, представших впервые с глазу на глаз перед
брачным ложем. Мы были одни в комнате и одни на
всей земле. Саяна в сладостном смущении опоясала ме-
ня белыми, как молоко, руками и, пряча пылающее сты-
дом, девственное, розовое лицо свое на моей груди,
сильно прижалась ко мне — сильно, как дитя, прощаю-
щееся навеки с дражайшею матерью. Я между тем по-
спешно выпутывал из шелковых ее волос богатое сва-
дебное покрывало, срывал с плеч легкий прозрачный
платок, развязывал рукава и расстегивал платье сзади;
и это последнее, скользя по стройному ее стану, быстро
осунулось на пол, обнаружив моим взорам ряд очарова-
тельных прелестей. Я жадно прикрыл их горящими уста-
ми... Казалось, что никакая сила в природе не в состоя-
нии расторгнуть пламенного судорожного объятия, в ко-
тором держали мы тогда друг друга. Слитые огнем
любви в одно тело и одну душу, мы стояли несколько
минут в этом положении посредине комнаты, без дыха-
ния, без чувств, без памяти... как вдруг кто-то чихнул
позади нас. Никогда удар молнии, с треском обрушив-
шись на наши головы, не мог бы внезапнее вывести нас
из упоения и скорее приостановить в наших сердцах
пылкие порывы страсти, чем это ничтожное действие
72
। триждущего насморком носа человеческого. Саяна
иг крикнула и припала к земле; я отскочил несколько
шигои назад и в изумлении оглянулся во все стороны.
II спальне, однако ж, никого, кроме нас, не было!..
>1 посмотрел во всех углах и, не нашед ни живой души,
уигрял жену, что это нам только так послышалось. Едва
успел я успокоить ее несколько поцелуями, как опять
и комнате раздалось чихание, и в этот раз уже в опре-
деленном месте — именно под нашею кроватью. Я за-
глянул туда и увидел две ноги в сапогах. В первом дви-
жении гнева я хотел убить на месте несчастного наглеца,
осмелившегося нанести подобную обиду скромности
Юной супруги и святотатным своим присутствием по-
ругаться над неприкосновенностью тайн законной любви:
я схватил его за ногу и стал тащить из-под кровати, кри-
ча страшным голосом:
— Кто тут?.. Кто?.. Зачем?.. Убью мерзавца!..
— Я!., я!.. Погоди, любезнейший!.. Пусти!.. Я сам
вылезу! — отвечал мне незваный гость.
- Говори, кто ты таков?
— Да не сердись!., это я. Я... твой приятель...
— Кто?., какой приятель?..
— Я, твой друг!.. Шимшик.
У меня опали руки. Я догадался, что он, спасаясь от
поиска мятежников, завернул под нашу кровать единст-
венно со страху, и мое исступление превратилось в весе-
лость. Несмотря на отчаяние стыдливой Саяны, я не
мог утерпеть, чтоб не расхохотаться.
— Но что ты тут делал, негодяй?..—спросил я его
С притворною суровостью.
— Я?., я, брат, ничего худого не делал, — отвечал
он, трепеща и карабкаясь под кроватью.— Я хотел на-
блюдать затмение солнца...
Моя суровость опять была обезоружена. Тогда как,
помирая со смеху, я помогал трусливому астроному вы-
лезти задом из этой небывалой обсерватории, Саяна,
по моей просьбе накинув на себя ночное платье, выбежа-
ла в боковые двери, ведущие в комнаты моей матери.
Она была чрезвычайно огорчена этим приключением
и моим неуместным смехом и, выходя из спальни, кри-
чала гневно, пополам с плачем, что это ужас!., что,
видно, я не люблю ее, когда, вместо того чтоб поразить
•того дурака кинжалом, хохочу с ним об ее посрамле-
нии!.. что она никогда ко мне не возвратится!.. Вот от-
куда нагрянула беда!
73
СТЕНА II
Я полетел вслед за Сая ною, желая усмирить ее созна-
нием своей вины, даже обещанием примерно наказать
астронома, но у матушки было множество женщин,
большею частию полураздетых: при моем появлении
в дверях ее покоев они подняли такой крик, что я при-
нужден был уйти назад в спальню. Возвращаясь, я по-
божился, что непременно убью Шимшика, но едва
взглянул на его длинное, помертвелое со страху лицо,
как опять стал смеяться!..
Я взял его за руку и безо всяких чинов вытолкал
коленом в залу, где, к моему удивлению, никто не ду-
мал о сне. Все мои гости были на ногах и расхаживали
по комнатам в страшном беспокойстве. Нестерпимая ду-
хота, внезапно разливавшаяся в воздухе, не дозволила
никому из них сомкнуть глаз, а плачевные известия из
города, опустошаемого бесчинствующею чернью, и вид
кометы, сделавшийся еще грознее при первых лучах
солнца, действительно могли взволновать и самого
хладнокровного. Как скоро я появился, многие из них,
окружив меня, почти насильно утащили на террасу,
чтоб показать мне, что делается на небе и на земле.
Я оледенел от ужаса. Комета уподоблялась большой
круглой туче и занимала всю восточную страну неба:
она потеряла свою богатую светлую оболочку и была
бурого цвету, который всякую минуту темнел более
и более. Солнце, недавно возникшее из-за небосклона,
уже скрывало западный свой берег за краем этого испо-
линского шара. Под моими ногами город гремел глухим
шумом, и во многих местах возвышались массы густого
дыму, в котором пылало пожарное пламя; по улицам
передвигались дикие шайки грабителей, обагренных кро-
вию и, перед лицом опасности, увлекающей всю при-
роду в пропасть гибели, еще с жадностью уносящих
в общую могилу исторгнутое у своих сограждан име-
ние.
Спустя четверть часа солнце совершенно скрылось
за ядром кометы, которая явилась нашим взорам чер-
ною, как смоль, и в таком близком расстоянии от зем-
ли, что можно было видеть на ней ямы, возвышения
и другие неровности. В воздухе распространился почти
ночной мрак, и мы ощутили приметный холод. Женщи-
ны начали рыдать; мужчины еще обнаруживали некото-
рую бодрость духа, даже старались любезничать с ни-
74
ми, хотя многие натянутыми улыбками глотали слезы,
нгиольно сталкиваемые с ресниц скрытным отчаянием.
Мне* удалось проникнуть до Саяны. Она разделяла об-
щей уныние и, сверх того, сердилась на меня. Я взял
г<! руку; она вырвала ее и не хотела говорить со мною.
>1 упал на колени, молил прощения, клялся в своей
беспредельной любви, клялся в преданности, в послу-
шании... Ничто не могло смягчить ее гнева. Она даже
произнесла ужасное в супружестве слово — мщение!
Холодная дрожь пробежала по моим членам, ибо я
впал, чем у нас (перед потопом1) женщины мстили сво-
им мужьям и любовникам. Эта угроза взбесила меня
до крайности. Мы поссорились, и я, смущенный, блед-
ный, с расстроенным лицом, с пылающими глазами,
выбежал опрометью из ее комнаты.
К довершению моего смятения я неожиданно очутил-
ся среди моих гостей. Они уже не думали ни о комете,
ни о бунте, ни о пожаре столицы. Я даже удивился их
веселому и счастливому виду. Отгадайте же, чем были
они так осчастливлены?—моим несчастием! Они уже
сообщали друг друг на ухо о любопытном происшест-
вии, случившемся ночью в моей спальне. Одни утверж-
дали, что новобрачная ушла от меня с криком и плачем
к своей маменьке, другие важно объясняли этот посту-
пок разными нелепыми на мой счет догадками, иные,
наконец, уверяли положительно, что Саяна вышла за
меня замуж по принуждению, что она терпеть меня не
может и что даже я застал ее в спальне с одним моло-
дым и прекрасным мужчиною, ее любовником, который
тотчас спрятался под кроватью. Насмешливые взгляды,
намеки, остроты насчет супружеского быта и кривляния,
ложного соболезнования, посыпавшиеся на меня со всех
диванов и кресел, ясно дали мне почувствовать, что мое
семейное счастие уже растерзано зубами клеветы, что
мои любезные друзья, столкнув честь юной моей супру-
ги и мою собственную в пропасть своего злословия, по-
спешили завалить ее осколками своего остроумия и еще
стряхнули с себя на них грязь своих пороков. Я изме-
рил мыслию эту пропасть и содрогнулся: мое прискор-
бие, мое негодование не знали предела. И несмотря на
вто, я был принужден из приличия показывать им весе-
лое лицо, улыбаться и дружески пожимать руки у моих
убийц. О люди!., о мерзкие люди!.. Злоба у вас силь-
1 Пояснение доктора Шпурцманна.
75
нее даже чувства страха; вы готовы следовать ее вну-
шениям на краю самой погибели. Общество!., горький
состав тысячи ядовитых страстей!., жестокая пытка для
неразвращенного сердца!.. Ежели тебе суждено погиб-
нуть теперь вместе с нами, то я душевно поздравляю
себя с тем, что дал бал на твое погребение.
Не зная, куда деваться от людей и от самого себя,
я опять вышел на террасу, сел в уединенном месте
и в моем огорчении злобно любовался зрелищем много-
численных пожаров, которым мрак затмения сообщал
великолепие отверстого ада. Между тем, утомленные
разбоем и застигнутые среди светлого утра полночною
темнотой, мятежники мало-помалу рассеялись, и мои до-
рогие гости начали разъезжаться. Я уснул под раскину-
тою на террасе палаткою, чтоб не прощаться и не ви-
деться с ними.
Затмение продолжалось до второго часу пополудни.
Около того времени небо несколько просветлело, и уз-
кий край солнца мелькнул из-за обращенного к западу
края кометы. Я проснулся, сошел вниз и уже никого не
застал в покоях. Скоро солнце засияло полным своим
блеском, но в его отсутствие окружность кометы уди-
вительно расширилась. С одной стороны значительная
часть грязного и шероховатого ее диска погружалась за
восточною чертою горизонта, тогда как противополож-
ный берег упирался в верх небесного свода. Такое уве-
личение ее наружности, при видимом удалении ее от на-
ших глаз к востоку, ясно доказывало, что она летит на
землю косвенно. В пятом часу пополудни она совсем за-
катилась.
Я застал Саяну и мою мать в слезах: не зная, что
со мною сталось, они терзались печальными за меня
опасениями — не вышел ли я из любопытства на улицу
и не убит ли мятежною чернью за мои связи с Шим-
шиком. Мое появление исполнило их радости. Жена
уже на меня не гневалась. Мы поцеловались с нею перед
обедом; за обедом мы были очень нежны; после обеда
еще нежнее...
Мы тогда были в спальне. Солнце уже клонилось
к закату. Саяна сидела у меня на коленях, приклонив
прелестную свою голову к моему плечу и оплетая мою
шею своими руками. Я держал ее в своих объятиях
и с восторгом счастливого любовника повторял ей, что
теперь уже ничто не разлучит нас, ничто не смутит на-
шего блаженства. Она скрепила мое предсказание при-
76
мк-.списм горящего девственным стыдом долгого, долго-
in поцелуя, и мы, сплоченные его магнитною силою,
унтылись чистейшею сладостью, дыша одною и тою
частицею воздуха, чувствуя и живя одною и тою же
душою, - как вдруг уста наши были расторгнуты вне-
.toiiiii.iM потрясением всей комнаты. Казалось, будто пол
поколебался под нами. Вслед за этим вторичный удар
под I нердил прежнее ощущение, и пронзительный вой
। o0*i к, раздавшийся в ту самую минуту, решил все до-
Н1дки. Я схватил Саяну за руку и быстро потащил
к дверям, говоря: «Друг мой!., землетрясение!.. Надо
уходить из комнат».
Мы пробежали длинный ряд покоев, среди беспре-
рывных ударов потрясения, повторявшихся всякий раз
чаще и сильнее. Лампы, подсвечники, статуи, картины,
В.Г1Ы, стулья и столики падали одни за другими кругом
иве на землю; пол качался под нами, подобно палубе
колеблемого волнами судна. Я кричал моим людям,
чтоб они скорее спасались на двор, чтоб выводили из
конюшен лошадей, мамонтов, мастодонтов, и сам, с тре-
пещущею Саяною, стремглав бежал к лестнице, прыгая
через опрокинутую утварь и уклоняясь от падающих со
с ген украшений. Едва достигли мы до сеней, как в боль-
шой зале с ужасным треском обрушился потолок, на-
стланный из длинных и широких плит. На лестнице,
где мы, слуги и невольники столпились все вместе, два
новые подземные удара, поколебавшие землю в двух
противоположных направлениях, свалили всех нас с ног,
и мы целою громадою покатились вниз, один чрез дру-
гого, по лопающим под нами ступеням, из которых по-
следние уже не существовали. Стон раненых, крик испу-
гавшихся и придавленных оглушили меня совершенно,
но любовь сохранила во мне присутствие духа: я не вы-
пустил руки Саяны. Таким образом мы с нею удержа-
лись на груде свалившегося у подножия лестницы на-
рода, не попав на торчащие обломки камней, о которые
многие разразились.
Но вставание было опаснее падения, ибо одновре-
менное всех усилие высвободиться из кучи произвели
и ней страшное замешательство. Всякий толкал или
старался скинуть с себя своего соседа. При помощи од-
ного невольника, который счастливо удержался на сту-
пенях и схватил Саяну на руки, я успел вырваться из
лежащей в беспорядке толпы, и мы втроем первые вы-
скочили на двор. Вся остальная куча была в то же
77
мгновение сплюснута, размозжена, смолота внезапно
слетевшим на нее великолепным сводом сеней, и кровь,
выжатая из нее, брызнула на все стороны сквозь камни,
как вода от брошенного в нее бревна.
Мы были на дворе, но отнюдь не вне опасности.
Мои мастодонты, мамонты, слоны, верблюды и лошади,
ведомые верным инстинктом животных, при первых
признаках землетрясения силою освободились из своих
тюрем, разломали стойла и двери и выбежали на откры-
тый воздух. Двор уже был наполнен ими, когда мы ту-
да прибыли. Их беспокойство и трепет, сопровождаемые
громовым ревом, умножали суматоху между спасшимися
и спасающимися, которые также вопили, кричали и бе-
гали. Положение наше было ужасно. С одной стороны
целые ряды колонн, целые стены моих великолепных
чертогов валились вокруг нас на землю, как детские иг-
рушки, тронутые потаенною пружиною, бросая нам под
ноги большие глыбы камня и засыпая глаза пылью;
с другой — разъяренный мамонт или мастодонт одним
поворотом своих исполинских клыков, похожих на длин-
ные и толстые костяные колоды, одним ударом своих
огромных ног мог бы истребить и потоптать нас. Меж-
ду тем ад бушевал под нашими стопами. Подземный
гром с оглушительным треском и воем беспрерывно ка-
тился под самою почвою, которая с непостижимою
упругостью то раздувалась и поднималась вверх, то
вдруг опадала, образуя страшные углубления, подобно
волнам океана. В то же самое время поверхность ее ка-
чалась с севера на юг, и вслед за тем черта движения
переменялась и возникало перекрестное качание с восто-
ка на запад или обратно. Потом казалось, будто почва
кружится под нами: мы, верблюды и лошади падали на
землю, как опьяневшие; одни мамонты и мастодонты,
расставив широко толстые свои ноги и вертя хобота-
ми для сохранения равновесия, удерживались от паде-
ния. Изо всего семейства только я, Саяна и мой мень-
шой брат остались в живых; прочие, мать и сестры и
большая половина нашей многолюдной дворни, не
успели отыскать выхода и погибли в разных частях
здания.
Уже наступала ночь. Землетрясение не уменьшалось,
но для нас не было столь страшным. В два часа време-
ни мы так к нему привыкли, как будто оно было всег-
дашнее состояние попираемой нами почвы: всякий из-
брал себе самое удобное на волнующейся земле положе-
78
ниг и в молчании ожидал конца бури. Опасение быть
раздавленными падением стен и портиков не могло тре-
ножить нас более, ибо дом был разрушен до основания
И представлял одну плоскую, широкую груду развалин,
заключавшую нас и весь двор в своем кругу. Брусья
и колонны были перемешаны в дивном беспорядке;
связь строения разорвана; каждый камень лежал особо
НОД другим камнем или подле него: они казались оду-
шевленными судорожною жизнию червей, сложенных
к кучу, — при всяком ударе землетрясения, особенно
когда почва выдувалась и опадала, они двигались, воро-
чались, становились прямо, падали и пересыпались це-
лыми массами с одного места на другое, выбрасывая по
временам из недр своих смолотые члены раздавленных
ими жителей и опять поглощая их во внутренность
разрушения.
Все было потеряно. Оставалось только подумать
о том, как провести ночь на зыблющейся земле под от-
крытым небом, на средине обширного круга движущих-
ся развалин. Весьма немного платья и еще меньше жиз-
ненных припасов было спасено моими людьми в самом
начале бедствия: мы разделили все это между собою по
равным частям. Два маленькие хлеба и кусок оставше-
гося от обеда жареного аноплотериума1 составили пре-
восходный ужин для Саяны и для меня с братом;
Я закутал мою невинную жену в плащ одного конюха,
и мы решились просидеть до утра на том же месте.
Несмотря на внутренние терзания планеты, которая
при всяком ударе должна бы, казалось, разбиться в мел-
кие куски, над ее поверхностью царствовала ночь,
столь же прекрасная, светлая и тихая, как и вчерашняя.
Луна белыми лучами сребрила печальную могилу нашей
столицы. Небо пылало звездами; но, к удивлению, не
было видно кометы. Мы полагали, что она взойдет поз-
же, и не дождались ее появления. Неужто она исчез-
ла?.. Неужели в самом деле где-нибудь обрушилась она
на землю?.. Это землетрясение не есть ли следствие ее
падения?.. Проклятый Шимшик! он уверял нас, что ко*
мета опустошит только то место, о которое сама она
Басшибет свои бока!.. Но падение свершилось, и наш
Лимшик прав: он умнее Бурубуха!.. «Впрочем, это
1 Аноплотериум, anoplotherium gracile, род предпотопной газели,
ив которого жаркое, с испанским соусом и солеными сибирскими
бананами, по мнению ученого Шлотгейма, долженствовало быть очень
вкусно.— Примечание доктора Шпурцманна.
79
только случай, — заметила Саяна.—Один из них пред-
сказывал, что она упадет, другой — что она пройдет ми-
мо: то или другое было неизбежно...»
Тогда как мы были заняты подобными рассуждения-
ми, подземные удары становились гораздо слабее и ре-
же. Гром, бушевавший в недрах шара, превратился
в глухой гул, который иногда умолкал совершенно,
и в этих промежутках мучений природы рыдание жен
и матерей, стон раненых и умирающих, крик или, лучше
сказать, вой отчаяния уцелевших от погибели, но ли-
шенных приюта и пропитания, жестоко потрясали наш
слух и наши сердца. Нам довольно было взглянуть на
самих себя, чтоб постигнуть горесть других.
Наконец настал день. Мы почти не узнали вчераш-
них развалин. Длинные брусья и большие камни были
разбиты в мелкие части и как бы столчены в иготи;
город представлял вид обширной насыпи обломков. Ве-
личественная Лена, протекавшая под моими окнами, ос-
тавила свое русло и, поворотясь к западу, проложила
себе новый путь по опрокинутым башням, по разост-
ланным на земле стенам прежних дворцов и храмов.
Во многих местах груды развалин запрудили ее волны
и заставили их расструиться по городу в разных на-
правлениях. На площадях, на дворах больших строений
и в углублениях почвы образовались бесчисленные лу-
жи, и вся западная часть столицы представляла слепле-
ние множества озер различной величины, из которых
там и сям торчали уединенные колонны и дымовые
трубы, дивною игрою природы оставленные на своих
основаниях, чтоб служить могильными памятниками по-
гребенному у их подножия городу. Наводнение не кос-
нулось восточного берега, на котором находился мой
дом; но мы приметили, что подобные лужи уже начина-
ли появляться и по сю сторону прежнего русла реки.
Землетрясение едва было ощутительно, однако не пре-
кращалось, и от времени до времени более или менее
сильный удар грозил, казалось, возобновлением вче-
рашних ужасов. Итак, нечего было долее оставаться на
месте. Все уцелевшее народонаселение столицы спаса-
лось на возвышениях, окружавших Хухурун с востока;
мы последовали общему примеру.
Строение, в котором помещались мои конюшни
и где жили мои мамонты, мастодонты и некоторые слу-
ги, было деревянное, из прекрасного райского лесу. Мы
раскидали переломанные бревна и вытащили из-под них
80
нее, что только нашли годного к употреблению. Нагру-
зив на одного мастодонта этот скудный остаток нашего
богатства, я, Саяна, мой брат, два невольника и одна
служанка сели на моего любимого рыжего мамонта;
прочие служители взобрались на слонов и верблюдов
или взялись вести в руках лошадей, и мы тронулись со
двора, пробираясь через развалины дома. После долгих
борений с преградами выехали мы на большую улицу,
ведущую к восточной заставе, и слились с потоком на-
рода, стремившегося в один и тот же путь с нами. Я не
в силах передать впечатления, произведенного во мне
зрелищем этого бесконечного погребального шествия,
медленно и печально пробиравшегося узкою тропинкой
между высокими валами обломков. Подобные нашей
длинные цепи мертвецов, восставших поутру из могилы
своей родины, тянулись и по другим улицам. Не только
люди, но и животные чувствовали огромность случивше-
гося несчастия: мамонты явно разделяли нашу горесть.
Эти благородные создания, первые в природе после че-
ловека, даже превыше многих людей одаренные редким
умом и превосходною чувствительностью, принимали
трогательное, хотя безмолвное участие в общественной
печали. Мой рыжий мамонт, свободно понимавший раз-
говоры на трех языках, колотил себя хоботом по бокам
и грустно вздыхал, проходя мимо разрушенных жилищ
моих приятелей, которых почитал он своими. Увидев
моего дядю, расхаживающего по развалинам нового сво-
его дома, он остановился и не хотел идти далее, пока
мы не скажем старику несколько утешительных слов.
— Мои картины!., мои антики!.. — восклицал дядя
жалостным голосом,— Ах, если б я мог отыскать хоть
мою сковороду второго века мира, за которую заплатил
так дорого!..
— Возьмите вместо ее один кирпич из развалин ва-
шего нового дома,—сказал я ему,—он с вчерашнего
числа поступил в разряд драгоценных антиков.
— Ты ничего не смыслишь в древностях!.. — отвечал
дядя и опять стал рыться в развалинах. Он вытащил
из них какую-то тряпку и начал с жаром излагать нам
ее достоинства, но мой мамонт, видя, что дядя нимало
не стал умнее от землетрясения, не хотел слушать вздо-
ру, и мы уехали.
Сожаление дяди о потере предмета столь пустой
прихоти вынудило у меня улыбку, но она вдруг погас-
ла, и я опять погрузился в мрачную думу, которая
81
угнетала мою грудь с самого утра. Кроме скорби, воз-
буждаемой общим бедствием, моя любовь к Саяне была
главным ее источником. Я принужден был страдать
ревностью даже среди ужасов вспыхнувшего мятежа
природы. Саяна плакала, не говорила со мною, отвер-
гала мои утешения, и я, по несчастию, постигал причи-
ну ее горести: она грустила не о потере имения, не о по-
гибели родных и отечества, не об истреблении несколь-
ких сот тысяч сограждан, но о разрушении гостиных,
о расстройстве общества — того избранного, шумного,
блестящего общества, в котором царствовала она своею
красотою; где она счастливила своими улыбками и при-
водила в отчаяние своими суровыми взглядами; где
жили ее льстецы; где она затмевала и бесила своих со-
перниц. Спасение одного любовника, одного верного
друга не могло вознаградить ей отсутствие толпы хо-
лодных обожателей, рассеянного внезапною бурею роя
красивых мотыльков, с которыми играла она всю свою
молодость. Я для нее был ничто или, лучше сказать,
я был все — но один. Ей казалось, что нам вдвоем бу-
дет скучно!!. Я утверждал противное, доказывая, что
без этих господ нам будет гораздо веселее. Легкий
упрек в тщеславии, который позволил я себе сделать ей
при этом случае, весьма ей не понравился. Она рассер-
дилась, и мы поссорились верхом на мамонте. Мы обо-
ротились друг к другу задом. Мой мамонт выпрямил
свой хобот вверх, наподобие столба, и покачал им ти-
хонько, в знак того, что нехорошо так ссориться в при-
сутствии всего города!.. Я сказал мамонту, что он
дурак.
«Итак, мои любовные мучения, — подумал я,— не
прекратились ни супружеством, ни землетрясением!..
Это почти невероятно. Вот что значит модная жен-
щина, воспитанная в вихре большого света!.. Надоб-
но же, чтоб подобные женщины были прелестны со-
бою и чтоб люди были обязаны влюбляться в них без
памяти?..»
Мы уже выехали из города, уже поднимались на
высоты — и все еще не говорили друг с другом ни сло-
ва. Почва, по которой мы проезжали, была истрескана
в странные узоры, и на пути нередко попадались широ-
кие трещины, через которые следовало перескакивать.
Холмы были разрушены: одни осыпались и изглади-
лись, другие лежали, разбитые на несколько частей.
В иных местах разверстая планета изрыгнула из свое-
82
го лона кучи огромных утесов. Прежние озера иссякли,
и вместо их появились другие. Но самый примечатель-
ный признак опустошения являли деревья: леса были
нс клочены; в рощах и на поле не оставалось двух дерев
к перпендикулярном положении к земле: все стояли
вкось под различными углами наклонения, и всякое
к свою сторону. Многие дубы, теки, сикоморы и плата-
ны были скручены, как липовые веточки, а некоторые
расколоты так, что человек удобно мог бы пройти в них
сквозь пень, как в двери. Мы долго искали цельного
и не занятого другими куска земли, где бы могли вре-
менно поселиться, и, наконец, остановились в одной
пальмовой роще. Мои люди мигом построили для нас
шалаш из ветвей.
Сверх всякого чаяния, мы тут очутились в кругу на-
ших знакомцев. Туча молодых франтов слетелась к нам
изо всей рощи. Рассказы о вчерашних приключениях,
шутки над минувшей опасностью, приветствия и остро-
ты, лесть и злословие превратили наш приют в блиста-
тельную гостиную или в храм лицемерства. Саяна вдруг
развеселилась. Она опять улыбалась, опять господство-
вала над всем мужским полом и опять была счаст-
лива. В общей и весьма искусной раздаче приветливых
взглядов и я, покорнейший муж и слуга, удостоился
от нее одного, в котором большими иероглифами
начертано было милостивое прощение моей неумест-
ной ревности и преступного желания, чтоб моя жена
нравилась только одному мне. Я чуть не лопнул с до-
сады.
Но вскоре убедились мы, что опасность еще не мино-
вала. Не одна Лена переменила свое направление: все
вообще реки и потоки оставили свои русла и, встретив
преграды на вновь избранном пути, начали наводнять
равнины. Вода показалась в небольшом расстоянии от
нашего стана и поминутно поглощала большее и боль-
шее пространство. Некоторые утверждали, что она
вытекает из-под земли, и здесь в первый раз произ-
несено было между нами ужасное слово — потоп! Все
были того мнения, что надобно уходить в Сасахаар-
ские горы, куда многие семейства отправились еще
на заре.
Роща в одно мгновение ока оживилась повсеместным
движением. Одни укладывали свои пожитки, другие
седлали лошадей и слонов. Пока мои люди занимались
подобными приготовлениями и моя жена заключала
83
с вежливыми прислужниками трактат не оставлять друг
друга в путешествии, я узнал случайно о спасении моей
матери. Она не погибла в развалинах дома; она выско-
чила в окно на набережную, когда мы уходили на двор;
многие видели ее недалеко от рощи с одним знакомым
нам семейством. Сердце мое сильно забилось от радо-
сти: я хотел тотчас бежать к возлюбленной родитель-
нице, к одному истинному другу в этой горькой жизни.
Но как тут быть?.. Оставить молодую, невинную супру-
гу в кругу этих вертопрахов невозможно!.. Я предло-
жил Саабарубу, тому самому идолу наших женщин,
к которому ревновал Саяну, будучи еще женихом, и ко-
торый теперь отчаянно любезничал с нею, пособить мне
отыскать матушку. Он извинился каким-то предлогом,
которого я не понял, но который жена нашла крайне
уважительным. Я обнаружил беспокойство. Они посмот-
рели друг на друга и на меня и улыбнулись. Я в ту ми-
нуту готов был убить на месте их обоих, но подумав,
что женатому человеку неприлично сердиться на друзей
своей супруги, даже и после землетрясения, предпочел
покрыть молчанием эту обидную улыбку. Они очевидно
издевались над моею ревностью!!. Итак, я вышел из
шалаша; уходя, бросил на Саяну страшный взгляд, от
которого она содрогнулась. Я взобрался на мамонта
в совершенном расстройстве духа и, приказав людям
дожидаться моего возвращения, с двумя невольниками
отправился искать матушку.
Ее уже не было в указанном месте. Я объехал все
окрестности, расспросил повсюду и нигде не доискался
следа ее. Эта неудача огорчила меня еще более. Около
полудня воротился я в рощу, которая уже была остав-
лена всеми и отчасти потоплена водою. Брат и слуги
находились в жестоком бесокойстве. Я рассеянно по-
дал знак к отъезду, спрашивая, где Саяна. Мне отвеча-
ли хладнокровно, что она ушла в рощу и не возвраща-
лась.
— Как?.. Саяна ушла?.. Она не возвращалась?..
И холодный пот выступил у меня на посиневшем че-
ле, на дрожащих руках.
— Она не возвращалась!.. Моя бедная, моя дра-
жайшая Саяна!..
Первая мысль моя была о том, что она утонула.
Я хотел бежать искать ее по всей роще, но служанка,
безмолвно протянув руку, отдала мне записку на свер-
нутом лоскутке папируса. Я раскрыл ее... О горе!., там
84
были начертаны женским почерком и даже без правопи-
сания только два следующие иероглифа:
(прощай)
Гнев, негодование, отчаяние, ярость вспыхнули в ду-
ше моей со всею силою огорченной любви, со всею не-
укротимостью обиженной чести. Итак, Саяна изменила
мне!.. Она предпочла услужливость, лицемерное рабст-
во низкого обольстителя мне, моей любви, нашему сча-
стию!.. Вероломная, коварная!., уходить от своего мужа
с любовником во время всеобщего потопа!.. Ах, он не-
годяй! Клянусь Солнцем и Луною, что этот кинжал!.,
что в их преступной крови!.. — И волны мести, хлынув-
шие из сердца, залили мне голос в горле. Я не мог про-
изнести более ни слова: только махнул брату рукою, да-
вая знать, что предоставляю ему людей и все имущест-
во, и в ту же минуту поскакал за уезжающими отыски-
вать жену и Саабаруба. Я не сомневался, что она убе-
жала с этим повесою.
Но как и где найти их в такой тьме народа, бегуще-
го из городов и селений, заваливающего все переправы,
покрывающего все дороги и сухие места частыми, непро-
ницаемыми толпами?.. Я скакал взад, вперед и поперек,
бросался наудачу в различные стороны, спрашивал, за-
глядывал, подстерегал: нигде ни следа их!.. Как будто
нырнули в воду! Я хотел воротиться к брату — и его
не отыскал. Пожираемый жгучею грустью, изнемогаю-
щий под бременем уныния, бесчестия, стыда, усталый,
почти мертвый, наконец, потерял я всю надежду и
решился спокойно ехать вместе с прочими в горы.
85
Там судьба счастливым случаем скорее может побла-
гоприятствовать моему мщению, чем здесь нарочные
поиски.
В четвертом часу пополудни прибыли мы к одной
переправе, образованной широко разлившимся ручьем.
Бредущие в нем пешеходы расступились, чтоб пропус-
тить меня: один лишь крошечный, горбатый человечек,
стоявший по колены в воде и который, казалось, весь
дрожал со страху при виде брода не по его росту, не
примечал нашего натиска и, несмотря на наш крик, ни-
как не хотел посторониться. Мой мамонт мчался быст-
ро, и мы уже думали, что он затопчет его в грязи, как
вдруг великодушный гигант животного царства, чтоб
очистить себе дорогу без угнетения пешеходцев, схва-
тил его на бегу концом исполинского своего хобота, под-
нял вверх выше головы и понес через воду, как сноп
соломы, воткнутый на длинные вилы. Горбатый челове-
чек визжал, вертелся, махал ногами и руками, не пости-
гая, что с ним случилось; мои невольники помиралй со
смеху; я приказывал им остановить мамонта, боясь, что-
бы честная скотина из человеколюбия не задушила его
в своих объятиях, когда он, нечаянно поворотив к нам
голову, увидел меня на седле и вскричал радостным го-
лосом:
— Ах!., вы здесь?.. Как я рад встретиться с вами
в сем удобном мест...
— Шимшик!.. Шимшик!.. — воскликнули мы едино-
гласно, приветствуя его громким смехом.
— Спасите меня!..— кричал несчастный астроном.—
Ай!., он помял мне все кости!.. Ну, что комета?., не го-
ворил ли я вам?.. Ай, ай, ради Солнца!..
Пробежав брод, наш великан сам остановился
и с удивительною ловкостью поставил бедного Шимши-
ка на ноги. Мы бросили астроному веревочную лестни-
цу, втащили его на седло и помчались далее. Шимшик
рассказал мне свои приключения, я сообщил ему мои:
он был сильно тронут моим несчастием. Он спас свои
сочинения, свои открытия и теории, которыми сбирался
изумить современников и потомство; все его карманы
были набиты славою, и когда настигли мы его у пере-
правы, он был в большом затруднении и не знал, что
с собою делать, не смея отставать от бегущих и боясь
замочить в ручье свое бессмертие. К счастию, добрый
мамонт вывел его из этого неприятного положения и со-
хранил для науки и чести Барабии. Узнав от меня об
86
измене Саяны, он воскликнул: «Ну, что?.. Не предска-
зывал ли я вам, что если бедствие случится с землею, то
единственно из-за женщин?.. По несчастию, теперь нет
и средства спасти ее: говорят, что негры Шах-шух (Но-
вой Земли), сведав о нашем намерении оскопить все их
царство, дрались, как мегалотерионы, и разбили наших,
которые теперь бегут от них к столице. Вся надежда на
получение евнухов исчезла; а это было одно средство
обуздать разврат женского пола и восстановить нра-
вы!..»
Наконец, достигли мы гор, проскакав на мамонте
в шесть часов девяносто географических миль. Мы на-
ходились на границе нашего прекрасного отечества, отде-
лявшей его от двух больших государств, Хабара и Ка-
ско. Остановясь, мы приметили, что земля все еще ше-
велится под нами. В некоторых местах каменный хребет
казался еще согретым от подземного огня, незадолго
пред тем пролетавшего с громом в его внутренности.
Разрушение природы представлялось здесь в самом ве-
личественном и ужасном виде: гранитные стены были
исписаны трещинами, из которых многие походили на
пропасти; ущелия были завалены обрушившимися вер-
шинами, толстые слои камня — взорваны и взрыты, уте-
сы вместе с росшими на них лесами — опрокинуты, смя-
ты, растасканы. Сасахаарские горы после вчерашнего
землетрясения уподоблялись постели двух юных любов-
ников, только что оставленной ими поутру в живописном
беспорядке развалины пылких страстей, еще дышущей
вулканическою теплотою их сердец среди холодных уже
следов первого взрыва их любви.
Со времени поселения нашего в горах события и ужа-
сы преследовали друг друга и нас с такою быстротою,
что никакое воображение не в силах передать их друго-
му, ни себе представить. Земля, небо, стихии, люди
и их мятежные страсти были смешаны в один огромный
хаос и вместе образовали мрачную, шумную, свирепую
бурю.
Когда мы прибыли, горы уже были покрыты спасав-
шимся отвсюду народом. Противоположная их отлогость
была усеяна каменьями различных цветов и видов,
в числе которых многие удивляли нас своею красотою,
прозрачностью и огненным блеском, а иные своим сход-
ством с громовыми стрелами. Но с одной подоблачной
вершины беглецы из тех окрестностей указали нам в се-
веро-восточной стороне горизонта зрелище еще любо-
87
пытнейшее — предлинный хребет гор, съеженный чрез-
вычайно высокими и острыми массами, которого прежде
там не бывало. Это была одна только оконечность раз-
валин вчера разразившейся о землю кометы, которая ра-
зостлалась по ней необозримою чертою с бесчисленны-
ми боковыми ветвями; которая потрясла ее в самом ос-
новании и, ядром своим загромоздив огромную полосу
нашего шара, по сторонам наваленных ею исполинских
громад гранитной материи, все пространство смежных
земель залила и засыпала дождем из грязи и песку
и сильным каменным градом, Шедшими несколько часов
сряду во время и после ее падения. Следы этого града,
коснувшегося самой подошвы Сасахаарских гор, видели
мы в тех незнакомых нам разноцветных каменьях
и блестящих голышах, а беглецы представили нам об-
разцы красного и желтого песку, составлявшего, по-ви-
димому, почву кометы и подобранного на примыкающей
к горам равнине. Желтый песок красивою, лоснящеюся
своей наружностью в особенности чаровал наши взоры
и сердца; всякий из нас хотел иметь у себя хоть несколь-
ко его зернышек. Он, видно, считался на комете весьма
дорогою вещью.
По их рассказам, падению ее предшествовал...
СТЕНА III
...страшный гул с треском в возвышенных странах ат-
мосферы, и вскоре совершенный мрак, прорезываемый
яркими огнями, как бы выжатыми из воздуха, придав-
ленного ее натиском, еще увеличил ужас роковой мину-
ты. В то самое время пятьсот тысяч воинов Хабара
и Каско стояли на поле сражения, защищая кровию
и жизнию честолюбие своих предводителей, тщеславие
своих сограждан и неприкосновенность небольшого
куска земли, бесполезного их предводителям, согражда-
нам и им самим. Военачальники воспламеняли их храб-
рость, толкуя грозное небесное явление в смысле благо-
получного для них предвещания и напоминая им о не-
тленной славе, долженствующей скоро увенчать их вели-
кие, бессмертные подвиги; города, села, деревни, крыши
домов и холмы кипели народом, ожидавшим в беспокой-
стве следствия огненной борьбы стихий и кровавой
борьбы своих ближних; поля и луга пестрели несметны-
ми стадами, которые, остолбенев со страху, забыв о кор-
ме, в общем предчувствии погибели соединяли печаль-
88
ное свое мычание с ревом львов, тигров и тапиров, тре-
пещущих в лесах и вертепах; воздух гремел смешанным
криком непостижимого множества птиц, летавших густы-
ми стаями в поминутно усиливающемся мраке, — когда
тяжелая масса воздушного камня с быстротою молнии
хлынула на всю страну!.. Человечество и животное цар-
ство изрыгнули один внезапный хриплый стон, и вместе
с этим стоном были размозжены слетевшими с неба го-
рами, которые обрызганным их кровию основанием ми-
гом сплюснули, раздавили и погребли навсегда быт,
надежды, гордость, славу и злобу бесчисленных миллио-
нов существ. На необозримой могиле пятидесяти само-
любивых народов и пятисот развратных городов вдруг
соорудился огромный, неприступный, гремящий смер-
тельным эхом и скрывающий куполы свои за облаками
гробовый памятник, на котором судьба вселенной раз-
бросанными в беспорядке гранитными буквами начерта-
ла таинственную надпись: «Здесь покоится половина ор-
ганической жизни этой тусклой зеленой планеты третье-
го разряда».
Мы стояли на утесе и в унылом безмолвии долго
смотрели на валяющийся в углу нашего горизонта блед-
ный, безобразный труп кометы, вчера еще столь яркой,
блистательной, прекрасной, вчера еще двигавшейся соб-
ственною силою в пучинах пространства и как бы нароч-
но прилетевшей из отдаленных миров, от других солнц
и других звезд, чтоб найти для себя возле нас, смерт-
ных, гроб на нашей планете и прах свой, перемешанный
с нашим прахом, соединить с ее перстью.
Между тем другое явление, происходившее над наши-
ми головами, проникло нас новым страхом. Уже прежде
того мы приметили, что солнце слишком долго не кло-
нится к закату: многие утверждали, что оно стоит непод-
вижно; другим казалось, будто оно шевелится вокруг
одной и той же точки; иные, и сам Шимшик, доказыва-
ли, что оно, очевидно, сбилось с пути, не знает астроно-
мии и забрело вовсе не туда, куда б ему следовало идти
с календарем Академии в кармане. Мы объясняли это
событие разными догадками, когда одним разом солнце
тронулось с места и, подобно летучей звезде, быстро
пробежав остальную часть пути, погрузилось за небо-
склоном. В одно мгновение ока зрелище переменилось;
свет погас, небо зардело звездами, мы очутились в глу-
боком мраке, и крик отчаяния раздался кругом нас в го-
рах. Мы полагали, что уже навсегда простились с бла-
89
готворным светилом, что после истребления значитель-
ной части рода человеческого та же планета, на которой
мы родились, назначена быть его остаткам темницею,
где мы должны скоро ожидать смертного приговора.
Невозможно изобразить горести, овладевшей нами при
этой ужасной мысли. Мы провели несколько часов
в этом положении; но тогда, как некоторые из нас уже
обдумывали средства, как бы пристроить остаток своего
быта в мрачном заключении на нашей несчастной плане-
те, волны яркого света нечаянно залили наше зрение ос-
лепительным блеском. Мы все поверглись на землю
и долго не смели раскрыть глаз, опасаясь быть пораже-
ны его лучами. Наконец, мы удостоверились, что он
происходит от солнца, которое непонятным образом
взошло с той стороны, где незадолго пред тем совершил-
ся его внезапный закат. Достигнув известной высоты,
оно вдруг покатилось на юг; потом, поворотясь назад,
приняло направление к северо-востоку. Не доходя до
земли, оно поколебалось и пошло скользить параллель-
но черте горизонта, пока опять не завалилось за него не-
далеко от южной точки. Таким образом, в течение пят-
надцати часов оно восходило четырежды, всякий раз
в ином месте; и всякий раз, исчертив его кривыми ли-
ниями запутанного пути своего, заходило на другом
пункте и ввергало в ночной мрак изумленные и изму-
ченные наши взоры.
Несмотря на ужас, распространенный в нас подоб-
ным ниспровержением вечного порядка мира, нельзя бы-
ло не догадаться, что не солнце так странно блуждает
над нами, но что земной шар, обремененный непомер-
ною тяжестью кометы, потерял свое равновесие, выбил-
ся из прежнего центра тяготения и судорожно шатается
на своей оси, ища в своей огромной массе, увеличенной
чуждым телом, нового для себя центра и новой оси для
суточного своего обращения. В самом деле, мы видели,
что при каждом появлении солнца точка его восхожде-
ния более и более приближалась к северу, хотя закат не
всегда соответствовал новому востоку и падал попере-
менно по правую и по левую сторону южного полюса.
Наконец, в пятый раз солнце засияло уже на самой точ-
ке севера и, пробежав зигзагом небесный свод в семь
часов времени, закатилось почти правильно на юге. По-
том наступила долгая ночь, и после одиннадцати часов
темноты день опять начал брезжиться на севере. Солнце
взошло по-прежнему, предшествуемое прекрасною за-
90
рею: мы приветствовали его радостным криком, льстя
себя мыслию, что теперь скоро будет конец нашим стра-
даниям, все придет в порядок, и мы возвратимся на
равнины. Один только Шимшик не мог утолить своей го-
рести после потери прежнего востока и прежнего запа-
да. Он говорил, что не перенесет такого безбожного пе-
реворота в астрономии и географии: двести сорок пять
лет своей жизни употребил он на составление таблиц
долготы и широты трех тысяч известнейших городов
и местечек, а теперь, при перемене полюсов, все его ис-
числения, вся его ученость, заслуги перед потомством
и право на полный пенсион от современников не стоили
старой тряпки!..
Я постигал печаль Шимшика, но он, окаянный, не
умел оценить моей. Увы!., муж, от которого жена бежа-
ла с любовником во время падения кометы на землю,
во сто раз несчастнее всех астрономов. Ему скажут, что
они взяли направление к востоку; он побежит за ними
на восток, руководствуясь течением солнца; вдруг полю-
сы переменят свое положение, и он очутится на севере,
в девяноста географических градусах от своей сожитель-
ницы. Это слишком жестоко!.. Сообразив все дело,
я убедился, что в настоящих отношениях земли к солн-
цу нечего мне напрасно и искать своей жены.
Вдруг погода переменилась. Воздух стал затмевать-
ся некоторым родом прозрачного, похожего на горячий
пар тумана, и крепкий запах серы поразил наше обоня-
ние. Мы уже приобрели было некоторую привычку к не-
обыкновенным явлениям и сначала мало заботились об
этой перемене погоды, которая, впрочем, до тех пор
удивляла нас своим постоянством. Скоро солнце сдела-
лось тускло, кроваво, огромно, как во время зимнего за-
ката, и в верхних слоях атмосферы начало мелькать пла-
мя синего и красного цветов, напоминающее собою пыль
зажженного спирта. Через полчаса пламя так усилилось,
что мы были как бы покрыты движущимся огненным
сводом.
— Воздух горит!..— воскликнули многие из моих
соседей.
— Воздух горит!!.—раздалось по всему хребту.—
Мы пропали!
Основательность этого замечания не подлежала сом-
нению: воздух был подожжен!.. И не трудно даже было
предвидеть, какую смерть готовила нам ожесточенная
природа: мы долженствовали сгореть живые, дышать
91
пламенем, видеть заживо внутренности наши сожжен-
ными, превращающимися в уголь. Какое положение!..
Какая будущность!..
Пожар атмосферы принял страшное напряжение.
Вместо прежних, мелких и частых клочков пламени,
огонь пылал на небе огромными массами с оглушитель-
ным треском; и хотя вовсе не было облаков, дождь лил-
ся на нас крупными каплями. Но пламя удерживалось
на известной высоте, отнюдь не понижаясь к земле. Ды-
хание сделалось трудным; все лица облеклись смертель-
ною бледностью. У многих голова начала кружиться:
они падали на землю и в ужасных корчах, сопровождае-
мых поносом и рвотою, испускали дух, не дождавшись
конца представления. Смерть окружила нас своим вол-
шебным жезлом. В течение нескольких часов большая
половина спасшегося в горах народа сделалась ее жерт-
вою, покрыв долины и утесы безобразными, отврати-
тельными трупами. Те, которые выдержали первый
ее приступ на последнее убежище скудных остатков на-
шего рода, были повержены в опьянение, не чуждое
даже некоторой веселости. Я упал без чувств на ка-
мень.
Не знаю, как долго оставался я в этом положении,
но, очнувшись, я почувствовал в себе все признаки
сильного похмелья. Мои товарищи чувствовали то же,
хотя из них только немногие были свидетелями моего
пробуждения. Мы страдали головною болью, тошнотою
и оцепенением членов и в то же время были расположе-
ны к резвости. Поселение, которому я принадлежал,
состоявшее только из пятидесяти человек мужчин, жен-
щин и детей, в одно это происшествие лишилось тридца-
ти двух душ; и мы тотчас пустились обнаруживать на-
шу новую и для нас самих непонятную склонность к ша-
лостям, бросая с неистовым хохотом трупы усопших
наших товарищей с обитаемого нами утеса в пропасть,
лежащую у его подножия. Разыгравшись, мы хотели
было швырнуть туда же и нашим астрономом, Шимши-
ком, и простили его потому только, что он обещал ку-
выркнуться три раза перед нами, для нашей потехи.
Но если б Саяна попалась мне тогда в руки, я бы
с удовольствием перебросил ее чрез весь Сасахаарс-
кий хребет, так, что она очутилась бы на развалинах ко-
меты.
Вместе с этою злобною веселостью в сердце ощуща-
ли мы еще во рту палящий, кислый вкус, очевидно,
92
происходивший от воздуха, ибо, несмотря на все упот-
ребленные средства, никак не могли от него избавиться.
Но гораздо изумительнейшее явление представлял самый
воздух: во время нашего опьянения он очистился от
туманного пара и от пылавшего в нем пламени, но со-
вершенно переменил свой цвет и казался голубым, тогда
как прежде природный цвет неба в хорошую погоду был
светло-зеленый. Шимшик, у которого дело никогда не
стало за причиною, объяснил нам эту перемену тем, что,
кроме плотной каменной массы ядра, комета принесла
с собою на землю свою атмосферу, составленную из па-
ров и газов, большею частию чуждых нашему воздуху:
в том числе, вероятно, был один газ особенного рода,
одаренный кислым и палящим началом, и он-то произвел
•тот пожар в воздухе, который от смешения с ним пере-
жегся, окис и даже преобразовал свою наружность.
Шимшик, может статься, рассуждал и правильно, хотя он
много врал, бездельник!..
Как бы то ни было, мы скоро удостоверились, что
наш прежний, сладкий, мягкий, благодетельный, целеб-
ный воздух уже не существует; что прилив новых лету-
чих жидкостей совсем его испортил, превратив в состав
безвкусный, вонючий, пьяный, едкий, разрушительный.
И в этом убийственном воздухе назначено было отселе
жить роду человеческому!.. Мы с трудом вдыхали его
в наши груди и, вдохнув, с отвращением немедленно вы-
дыхали вон. Мы чувствовали, как он жжет, грызет,
съедает наши внутренности. В одни сутки все мы соста-
релись на двадцать лет. Женщины были в таком отчая-
нии, что рвали на себе волосы и хлипали без умолку.
Мы с Шимшиком только вздохнули при мысли, что
в этом воздухе жизнь человеческая должна значительно
сократиться и что людям вперед не жить в нем по пяти
сот и более лет1. Но эта мысль не долго могла огор-
чать нас: в два дня мы так привыкли к новому возду-
ху, что не примечали в нем разницы с прежним,
1 Объяснение, данное сочинителю этой надписи касательно причи-
ны пожара в воздухе, весьма основательно. Изо всего явствует,
что предпотопный воздух был составлен из газов, неизвестных
в нынешнем воздухе, и что в нем не было кислотвора; или если и был
кислотвор, то в другой пропорции. Я теперь знаю, из чего он
был составлен, и издам о том диссертацию. Кстати, написать из Якут-
ска в Геттингенский университет об ученых заслугах гофрата Шим шика,
знаменитого предпотопного химика и астронома, и предложить, чтоб
его бюст был поставлен в университетской библиотеке.— Приписка
на поле рукою доктора Шпурцманна,
93
а смерть уже стояла пред нами в новом и еще грозней-
шем виде.
В горах пронесся слух, что Внутреннее море (где
ныне Киргизская и Монгольская степи1) выступило из
своего ложа и переливается в другую землю; что оно
уже наводнило все пространство между прежним своим
берегом и нашими горами. Выходцы, занимавшие ниж-
нюю полосу хребта, оставив свои поселения, двинулись
толпами на наши, устроенные почти в половине его вы-
соты внутри самой цепи. Они принесли нам плачевное
известие, что подошва его уже кругом обложена морем,
вытолкнутым из пропастей своих насильственным кача-
нием земного шара, и что мы совершенно отделены во-
дою от всего света. Тревога, беспорядок, отчаяние сде-
лались всеобщими: можно сказать, что с той минуты
началась наша мучительная кончина. Мы расстались
с надеждою.
Свирепый ветер с обильным дождем и вьюгою раз-
метал по воздуху и пропастям непрочные наши приюты
и нас самих. Десять дней сряду нельзя было ни уснуть
покойно, ни развести огня, чтоб согреться и сжарить ку-
сок мяса. Все это время держались мы обеими руками
за деревья, за кусты и скалы и нередко вместе с дере-
вьями, кустами и скалами были опрокидываемы в безд-
ны. Между тем вода не переставала подниматься, волны
вторгались с шумом во все углубления и ущелья, и мы
взбирались на крутые стены хребта всякий день выше
и выше. Верхи утесов, уступы и площадки гор были за-
валены народом, сбившимся в плотные кучи, подобно
роям пчел, висящим кистями на древесных ветвях. Все
связи родства, дружбы, любви, знакомства были забы-
ты: чтоб проложить себе путь или очистить уголок ме-
ста, те, которые находились в середине толпы, без раз-
бора сталкивали в пропасти стоявших по краям утесов.
Оружие сверкало в руках у каждого, и сопротивление
слабейшего немедленно омывалось его кровию. До тех
пор мы питались мясом спасенных нами животных, осо-
бенно лошадиным, верблюжьим и лофиодонтовым; но
теперь и этого у нас не стало. Ежели кто-нибудь слу-
чайно сохранил малейший запас живности, другие, на-
пав на него шайкою, похищали у несчастного последний
кусок, нередко вместе с жизнью, и потом резались меж-
ду собою за исторгнутую из чужих уст пищу. Разбои,
1 Пояснение доктора Шпурцманна.
94
убийства, насилия, мщения ежечасна целыми тысячами
уменьшали количество горного народонаселения, еще не
истребленного ядом повальных болезней и неистовством
стихий. Казалось, будто люди поклялись искоренить
спой род собственными своими руками, предоставив
всеобщей погибели природы только труд стереть с пла-
неты следы их злобы.
Наконец, начали мы пожирать друг друга.
Личные мои похождения не много отличались от об-
щего рода жизни выходцев в те дни остервенения и го-
ри. Спасаясь с одной горы на другую» я потерял своего
мамонта и разлучился с прежними товарищами. С тех
пор блуждал я по разным толпам, к которым судьба
меня присоединяла. Мы жили, как звери, вместе терзая
зубами общий кусок добычи и без предварительного
знакомства считая короткими знакомцами всех, принад-
лежащих нашему стаду, а не принадлежащих к нему —
крагами, которых следовало кусать, душить и обращать
себе на пищу. Но в одном из тех стад случилось со мною
странное происшествие, которое дало моему быту не-
сколько различное направление У меня увидели десяток
прекрасных, разноцветных голышей, заброшенных в на-
ши горы каменным дождем кометы и скоро вошедших
у нас в большую цену; и как я не хотел добровольно
поделиться ими, то мои злосчастные ближние, удручен-
ные несчастием, страхом и голодом, трепещущие перед
лицом неизбежного рока, чуть не разорвали меня по ку-
скам за эти милые, блестящие игрушки. Я бросил им
голыши и ушел от них подальше.
Скитаясь по горам, я искал случая неприметно вте-
реться в какую-нибудь толпу. На уступе одной горы
видна была горстка народа. Она находилась в страш-
ном замешательстве, и я поспешил пристать к ней, не
обратив на себя внимания. Причиною ее тревоги было
неожиданное нападение огромного тигра, который из
среды ее похитил одного человека. Подобные приключе-
ния случались с нами поминутно. Львы, тигры, гиены,
мегалосауры и другие колоссальные звери, вытесненные
из лесов и пещер водою, поднимались на горы вместе
с нами: с некоторого времени они производили в наших
1 Строки, наполненные точками, означают те места надписи, ко-
торые время совсем почти изгладило и где никак нельзя было разо
брать иероглиф.— Примечание доктора Шпурцманна.
95
остатках неслыханные опустошения и уже не довольст-
вовались нашими трупами, но искали живых людей
и теплой крови. Пользуясь волнением внезапно напу-
ганных умов, я проникнул внутрь толпы, где несколько
человек, стоявших полукружием, с любопытством погля-
дывало на землю. На земле не было, однако, ничего
особенного: женщина лежала в обмороке; подле женщи-
ны в обмороке стоял на коленях мужчина, который неж-
но держал ее в своих объятиях и освежал лицо ее водою.
Я подошел поближе и, сложив руки назад, стал зевать
на них наряду с прочими.
Как?., возможно ли?.. Да, это она!..
— Саяна!.. Саяна!.. жена моя!!. — заревел я в ис-
ступлении среди измуленных незнакомцев и, подобно
голодному тигру, прыгнул издали на занимательную че-
ту с обнаженным кинжалом в руке. Схватя за волосы
нежного обнимателя, я отвалил голову его назад и вон-
зил в горло убийственное железо по самую рукоятку.
Кровь брызнула из него ключом на коварную. Из сви-
детелей никто не сказал ни слова. Я, не дожидаясь объ-
яснений, поднял Саяну на руки и помчался с нею по
скату горы.
Я не сомневался, что умерщвленный мною мужчина
был ее обольститель. Впоследствии оказалось против-
ное. Настоящий друг Саяны был за несколько минут до
моего прибытия похищен огромным тигром, а тот, кого
принес я в жертву моей мести, не имел прежде никаких
с нею сношений и только из учтивости к женщинам ста-
рался восстановить в ней чувство. Итак, я убил его по-
напрасну?.. Очень сожалею!.. Не обнимай чужой жены,
если ты ей не любовник!
Я продолжал нести Саяну. Она раскрыла глаза,
вздохнула с тяжелым стоном и опять их сомкнула, не
узнав во мне законного своего обладателя. Спустя неко-
торое время она произнесла томным голосом чье-то не-
знакомое мне имя. В ответ на незнакомое имя я хотел
было бросить ее в наполненную водою пропасть, по
краю которой пробирался. Я уже хотел бросить, бросить
со всей силы, с тяжестью вечного проклятия на шее —
и вместо того сильно прижал ее к своему сердцу... Мне
суждено быть несчастным!.. Я опять был влюблен
и... опять ревнив!
Таща на плечах по острым, почти непроходимым
скалам бремя своих обманутых надежд, своей страсти
и своей обиды, я изнемогал, обливаясь кровавым потом,
96
напрягал последние силы. Я спешил за гору, надеясь
там найти уединенное место; но у самого поворота уви-
дел всю площадку утеса, образовавшего бок горы, по-
крытую бурным собранием народа. Зрелище ужасное!..
Утес почти параллельно висел над ущелием, уже потоп-
ленным водою, и опасно потрясался от всякого удара
ноли, разражавшихся об его основание: на утесе люди
в оглушительном шуме дрались, резались и терзали
АРУ1' друга — за что ж?—за горстку уже бесполезной
для них персти! Комета, при своем разрушении, навали-
ла на это место слой желтого блестящего песку, о кото-
ром упомянул я выше, неизвестного на земле до ее па-
дения; и эти безумцы, воспылав жадностью к дорогому
дару, принесенному им из других миров, может быть, на
погибель всему роду человеческому, кинулись на него
толпами, стали копаться в нем, как дети в гряде или как
гиены в людских могилах, исторгали его один у друго-
го, орошали своею кровию, скользили в крови, падали
на землю и, привставая, израненные и полураздавлен-
ные, еще с восторгом приподнимали вверх пригоршни
замешанного их кровию металлического песку, которые
удалось им захватить под ногами у других искателей.
И я, уходя от людей, нечаянно очутился среди такого
разъяренного алчностью и разбоем сборища!.. Я не
знал, куда деваться. Опасаясь быть убитым как посяга-
тель на сокровища, ниспосланные им судьбою, и не
видя возможности иначе пробраться через площадку на
ту сторону утеса, я стал карабкаться на гору повыше
площадки, с кладом своим на руках; но едва пробежал
шагов двести, как вдруг зыблющийся утес с людьми
и с желтым блестящим песком обрушился в ущелие. Рас-
прыснувшиеся с шумом пучины окропили меня и всю го-
ру пеною. Камни, покрывающие горную стену, одним ра-
зом осунулись под моими стопами; я уронил Саяну из
рук и полетел вниз, катясь по жестким обломкам грани-
та. Испуг и боль отняли у меня чувства.
Когда пришел я в себя, голова моя, вся заплескан-
ная кровию, лежала на коленах у доброй моей Саяны.
Она не оставила меня в опасности. Увидев, что, прока-
тясь значительное пространство, я уперся в низкую ска-
лу на самом краю вновь образовавшегося провала, она
благородно пожертвовала своим страхом для моего спа-
сения, спустилась ко мне по крутому, оборванному ска-
ту, оттащила меня от пропасти и положила в удобней-
4 Записки домового
97
шем месте. Я не помнил ни что со мною сделалось, ни
где я нахожусь. Долго не смел я раскрыть глаз по при-
чине жестокой боли от ушибов по всем членам; но мне
грезилось, будто ощущаю на челе легкий, приятный ще-
кот робких поцелуев. Вместе с дневным светом увидел
я подле себя — внизу — неизмеримую бездну с гремя-
щими волнами, по которым носилось множество челове-
ческих трупов,—вверху, над моим лицом,— милое лицо
Саяны. Я взглянул на него без любви, с простым, хо-
лодным чувством признательности, и в то самое время
две крупные слезы, капнувшие с ресниц преступницы,
закипели на моих щеках. В жгучем их прикосновении
я узнал огонь раскаяния, который плавит сердца и очи-
щает их от обиды. Все было забыто: я опять любил
в ней свою любовницу, невесту, жену... Но как она пе-
ременилась! Как состарелась в этом новом воздухе! То-
му три недели она сияла всеми прелестями юности,
красы, невинности, а теперь казалась она почти старуш-
кою. Но нужды нет! она все еще нравилась мне чрез-
вычайно.
Как скоро усмирилась первая боль и я мог припод-
няться, мы опять стали карабкаться на гору и, пособляя
друг другу, достигли до одного возвышенного уступа,
где решились провести ночь. Усталость и открытый
в сердцах наших остаток прежнего счастия ниспослали
нам крепительный сон, который застиг и оставил нас
в объятиях друг у друга на жесткой каменной почве.
На следующее утро я совершенно был уверен в добро-
детели Саяны, в чистоте ее намерений и даже в том, что
в течение целых трех недель нашей разлуки она никого
в свете, кроме меня, не любила. Я никак не думал, что-
бы подобная уверенность могла когда-нибудь забрать-
ся в мое сердце!!. Однако ж это случилось: с влюблен-
ными мужьями, особенно во время великих переворо-
тов в природе, иногда случаются совсем невероятные
вещи.
Но пора было подумать о нашем положении. Мы бы-
ли довольны нашими чувствованиями, но голодны же-
лудком и лишены всякого сообщения с людьми. Ночью
вода поднялась так высоко, что цепь Сасахаарских гор
была, наконец, вполне расторгнута: все огромное их зда-
ние потонуло в горных пучинах; по хребтам средних
высот уже свободно катились волны, и только вершины
высших гор еще не были поглощены странствующим
в чужие земли океаном: они, посреди его, образовали
98
множество утесистых островов, представлявших вид об-
ширного архипелага или вид кладбища скончавшихся
государств прежнего мира. Всякая вершина сделалась
особою страною, и судьба, играющая нами, ведшая нас
по взволнованной земле чрез отравленный воздух, чрез
огонь, прямо в воду, как бы в насмешку над нашим по-
литическим тщеславием, вздумала еще согнанные в кучу
остатки нашего племени разделить на несколько десят-
ков независимых народов, дав каждому из них в наймы
на короткие сроки по куску гранита для устройства
мгновенных отечеств. Мы удобно могли видеть все, что
происходило на ближайших вершинах, в новых общест-
вах, созданных этою жестокою игрою: мы видели людей
слабых и людей дерзких; людей, искусно ползущих
вверх на четвереньках, и людей прямых, нелов-
ких, стремглав катящихся в бездны; людей, трудя-
щихся вотще, людей, беззаботно пользующихся чужим
трудом, людей гордых, людей злых, людей несчаст-
ных и людей, истребляющих других людей. Мы виде-
ли все это собственными глазами; и как теперь людей
не стало, то можем засвидетельствовать, что они
были людьми до последней минуты своего существова-
ния.
Гора, на которой находился я с Саяною, была высо-
чайшая и самая неприступная во всем Сасахаарском
хребте. Кроме птиц и нескольких заблудившихся живот-
ных, только мы вдвоем, и то случайно, остались ее жи-
телями, когда она превратилась в остров. Одиночество
не столько было нам страшно, сколько обеспокоивал нас
совершенный недостаток пищи. Первые мучения голода
утолили мы листьями мелкого кустарника, росшего
в одной трещине, и опять были довольны собою, доволь-
ны друг другом — даже почти довольны нашею судь-
бою. Надежда последними своими лучами еще раз оза-
рила наши сердца. В дарованном нам темном и пустын-
ном уголку жизни мы с радостью увидели светлую ча-
стицу будущности, рдеющую бледным огнем древесной
Гнили, и при этом обманчивом свете пытались еще чер-
тить обширные планы счастия — одного предоставлен-
ного нам счастия — умереть вместе!
Объев все листья найденного нами кустарника, мы от-
правились искать приюта в новом нашем отечестве и не
замедлили познакомиться, по-видимому, с единственною
нашею соотечественницею — гиеною. Дело само по себе
было ясно: или она нас, или мы ее должны были по-
99
жрать непременно. Мой кинжал решил неравную борьбу
в нашу пользу; я погрузил его в разинутую пасть гие-
ны, когда она бросилась мне на грудь, и хищный зверь
сделался нашею добычею. С каким удовольствием после
кустарных листьев ели мы вязкое и вонючее его мясо!
Мы кормились им восемь дней и находили, что с лю-
бовью в сердце сладка и сырая гиенина.
Отыскав почти у самой вершины горы большую
удобную пещеру, ту самую, на стенах которой черчу те-
перь эти иероглифы, мы избрали ее нашим жилищем.
Дожди с сильным ново-южным ветром продолжались
без умолку, и вода все еще поднималась, всякий день по-
глощая по нескольку горных вершин, так, что на шестое
утро из всего архипелага оставалось не более пяти
островов, значительно уменьшенных в своем объеме. На
седьмой день ветер переменился и подул с нового севе-
ра, прежнего запада нашего. Спустя несколько часов все
море покрылось бесчисленным множеством волнуемых
на поверхности воды странного вида предметов: темных,
продолговатых, круглых, походивших издали на корот-
кие бревна черного дерева. Любопытство заставило нас
выйти из пещеры, чтоб приглядеться к этой плавающей
туче. К крайнему изумлению, в этих бревнах узнали мы
нашу блистательную армию, ходившую войною на нег-
ров, и черную нагую рать нашего врага, обе заодно под-
нятые на волны, вероятно, во время сражения. Море вы-
бросило на наш берег несколько длинных пик, бывших
в употреблении у негров (Новой Земли). Я взял одну
из них и притащил к себе прекрасный плоский ящик,
плававший подле самой горы. Разломив его о скалу, мы
нашли в нем только высокопарное слово, сочиненное на-
кануне битвы для воспламенения храбрости воинов. Мы
бросили высокопарное слово в море. Между тем ветер
подул с другой стороны, и обе армии, переменив черту
движения, понеслись на восток.
Наконец, последний остров потонул в море, и мы до-
грызали последнюю кость гиены. Одна лишь нами оби-
таемая вершина еще торчала из вздутых пучин. Итак,
мы вдвоем остались последними жителями стран, завое-
ванных океаном у человека! „ Но берег моря уже был
в пятидесяти саженях от нашей пещеры, и мы хладно-
кровно рассчитывали, сколько часов еще остается нам,
законным наследникам прав нашего рода, господство-
вать над мятежною природою. Признаюсь.................
100
СТЕНА IV
1
По правую сторону входа
..........потоп наскучил мне ужасно. Сидя голодные
п пещере, от нечего делать мы начали ссориться. Я до-
казывал Саяне, что она меня не любит и никогда не
любила; она упрекала меня в ревности, недоверчивости,
грубости и многих других уголовных в супружестве
преступлениях. Я молил Солнце и Луну, чтоб это скорей
чем-нибудь да кончилось.
............увидели мы заглядывающую в отвер-
стие пещеры длинную безобразную змеиную голову,
вертящуюся на весьма высокой и прямой, как пень, шее.
Она держала в пасти человеческий труп и с любопыт-
ством смотрела на нас большими, в пядень, глазами, в ко-
торых сверкал страшный зеленый огонь. Мы вдруг пе-
рестали ссориться. Саянд спряталась в угол; я вскочил
на нрги, схватил пику и приготовился к защите. Но го-
лова скрылась за камнями, накопленными у входа в пе-
щеру. Мы ободрились, подошли к отверстию и с ужасом
открыли пробирающегося к нам огромного плезиосаура,
длиною, по крайней мере, шагов в тридцать, на четырех
чрезвычайно высоких ногах, с коротким, но толстым
хвостом и двумя большими кожаными крыльями, стоя-
щими в виде двух треугольных парусов на покрытой
плотною чешуею спине. Грозное чудовище, без сомне-
ния, выгнанное водой из своего жилища, находившегося
где-нибудь на той же горе, уронив труп из пасти, караб-
калось по шатким камням с очевидным намерением за-
владеть нашим убежищем и нас самих принести в жертву
своей лютости. Я почувствовал невозможность сопротив-
ляться ему оружием; но тяжелые неповоротливые его
движения по съеженной набросанными скалами и почти
отвесной поверхности внушили мне другое средство к от-
пору. При пособии Саяны я обрушил на него большой
камень, лежавший весьма непрочно на пороге пещеры.
Столкнутая с места глыба увлекла за собою множество
других камней под ноги плезиосауру, и опрокинутый
ими дракон скатился вместе с ними в море.
Мы нежно поцеловались с Саяною, поздравляя друг
101
друга с избавлением от такой опасности, и снова были
хорошими приятелями; мы даже произнесли торжествен-
ный обет никогда более не ссориться.
Освободясь от незваного гостя, мы подошли к тру-
пу, который он у нас оставил в память своего посеще-
ния. Представьте себе наше изумление: мы узнали
в этом трупе почтеннейшего Шимшика! Он, видно, погиб
очень недавно, ибо тело его было еще совершенно свежо.
Сказав несколько сострадательных слов об его кончине,
мы решились — голод рвал наши внутренности — мы ре-
шились его съесть. Я взял астронома за ногу и втащил
его в пещеру.
Этот человек нарочно был создан для моего несча-
стия!.. Едва приступил я к осмотру худой его туши, чтоб
избрать часть, годную на пищу, как вдруг мы вспомни-
ли о приключении под кроватью, где он, наблюдая за-
тмение, расстроил первые порывы нашего счастия,—
и опять рассорились. Саяна воспользовалась этим пред-
логом, чтоб поразить меня упреками. Ей нужен был
только предлог, ибо она уже скучала со мною. Одиноче-
ство всегда было для нее убийственно, и потоп казался
бы ей очень-очень милым, очень веселым, если б могла
она утонуть в хорошем обществе, в блистательном кругу
угодников ее пола, которые вежливо подали б ей руку
в желтой перчатке, чтоб ловче соскочить в бездну.
Я проникал насквозь ее мысли и желания и насказал ей
кучу жестких истин, от которых она упала в обморок.
Какой характер!.. Мучить меня капризами даже во вре-
мя потопа!.. Как будто не довольно перенес я от пред-
потопных капризов! А всему этому причиною этот про-
клятый Шимшик, который и по смерти не дает мне по-
коя!.. С досады, с гнева, бешенства, отчаяния я схватил
крошечного астронома за ноги и швырнул им в море.
Пропади ты, несчастный педант!.. Лучше умереть с го-
лоду, чем портить себе желудок худою школярщиною,
просяклою чернильными спорами.
Я пытался, однако ж, доставить моей подруге облег-
чение, но она отринула все мои услуги. Пришед в себя,
она плакала и не говорила со мною. Я поклялся вперед
не мешать ее горести. Мы поворотились друг к другу
спиною и так провели двое суток. Приятный образ про-
вождения времени в виду довершающегося потопа!..
Между тем голод повергал меня в исступление: я кусал
самого себя.
— Саяна!..— вскричал я, срываясь с камня, на кото-
102
ром сидел, погруженный в печальной думе. — Саяна!..
посмотри! вода уже потопила вход в пещеру.
Она оборотилась к отверстию и смотрела бесчувст-
венными, окаменелыми глазами.
— Видишь ли эту воду, Саяна?.. — примолвил я,
протягивая к ней руку,—то наш гроб!..
Она все еще смотрела страшно, неподвижно, молча
и как будто ничего не видя.
— Ты не отвечаешь, Саяна?.;
Она закричала сумасшедшим голосом, бросилась
в мои объятия и сильно, сильно прижала меня к своей
груди. Это судорожное пожатие продолжалось несколько
минут и ослабело одним разом. Голова ее упала навз-
ничь на мою руку; я с умилением погрузил взор свой
в ее глаза и долго не сводил его с них. Я видел внутри
ее томные движения некогда пылкой страсти самолю-
бия; видел сквозь сухое стекло глаз несчастной, как в ду-
ше ее, подобно волшебным теням на полотне, проходили
туманные образы всех по порядку прежних ее обожате-
лей. Вдруг мне показалось, будто в том числе промель-
кнул и мой образ. Слезы прыснули у меня дождем:
несколько из них упало на ее уста, и она с жадностью
проглотила их, чтоб утолить свой голод. Бедная
Саяна!.. Я спаял мои уста с ее устами искренним, сер-
дечным поцелуем и несколько времени оставался без
памяти в этом положении. Когда я их отторгнул, она
была уже холодна, как мрамор... Она уже не существо-
вала!
Я рыдал целый день над ее трупом. Несчастная Сая-
на!.. Кто препятствовал тебе умереть счастливою на ло-
не истинной любви?.. Ты не знала этой нежной, роскош-
ной страсти!.. Нет, ты ее не знала и родилась женщи-
ною только из тщеславия!..
Я, однако ж, и тогда еще обожал ее, как в то время,
когда произносили Мы первую клятву любить друг дру-
га до гробовой доски. Я осыпал тело ее страстными по-
целуями... Вдруг почувствовал я в себе жгучий припа-
док голода и в остервенении запустил алчные зубы
в белое, мягкое тело, которое осыпал поцелуями. Но
я опомнился и с ужасом отскочил к стене..............
103
2
По левую сторону входа
Вода остановилась на одной точке и выше не подни-
мается. Я съел кокетку! .............................
15 числа шестой луны. Вода значительно упала. Не-
сколько горных вершин опять появилось из моря в виде
островков............................................
19 числа. Море при ново-северном ветре вчера по-
крылось частыми льдинами.............................
26 числа. Сегодня окончил я вырезывать кинжалом
на стенах этой пещеры историю моих похождений.
28 числа. Кругом образуются ледяные горы . .
30 числа. Стужа усиливается..................
Поскрипт. Я мерзну, умира...»
Этими словами прекращается длинная иероглифиче-
ская надпись знаменитой пещоры, именуемой Писанною
Комнатою, и мы тем кончили наш перевод. Мы труди-
лись над ним шесть дней с утра до вечера, израсходова-
ли пуд свечей и две дести бумаги, выкурили и вынюха-
ли пропасть табаку, измучились, устали, чуть не за-
хворали; но, наконец, кончили. Я соскочил с лесов, док-
тор встал из-за столика, и мы сошлись на средине пеще-
ры. Он держал в руках два окаменелые человеческие
ребра и звонил в них в знак радости, говоря:
— Знаете ли, барон, что мы совершили великий»
удивительный подвиг? Мы теперь бессмертны и можем
умереть хоть сегодня. Вот и кости предпотопной четы...
Эта кость женина: в том нет ни малейшего сомнения.
Посмотрите, как она звонка, когда ударишь в нее муж-
ниною костью!..
Почтенный Шпурцманн был в беспредельном восхи-
щении от костей, от пещеры, от надписи и ее перево-
да. Я одушевлялся тем же чувством, соображая вообще
необыкновенную важность открытий, которые судьба
позволила нам сделать в самой отдаленной и весьма редко
приступной стране Севера, но не совсем был доволен
слогом перевода. Я намекнул о необходимости исправить
104
его общими силами в Якутске по правилам риторики
профессора Толмачева и подсыпать в него несколько
пудов предпотопных местоимений сей и оный, без ко-
торых у нас нет ни счастия, ни крючка, ни изящной
прозы.
— Сохрани Бог! — воскликнул доктор,—не надобно
переменять ни одной буквы. Это слог настоящий иеро-
глифический, подлинно египетский.
— По крайней мере, позвольте прибавить десяток
ископаемых окаменелых прилагательных: вышеупомяну-
тый, реченный и так далее: они удивительно облагора-
живают рассказ и делают его достойным уст думного
дьяка.
Шпурцманн и на то не согласился.
Я принужден был дать ему слово, что без его ве-
дома не коснусь пером ни одной строки этого пере-
вода.
— Но что вы думаете о самом содержании надпи-
си? — спросил я.
— Я думаю, — отвечал он важно, — что оно драго-
ценно для наук и для всего просвещенного света. Оно
объясняет и доказывает множество любопытных и поны-
не не решенных вопросов. Во-первых, имеете вы в нем
верное, ясное, подлинное, доселе единственное наставле-
ние о ТОМ) что происходит в потоп, как должно произво-
дить его и чего избегать в подобном случае. Теперь мы
с вами знаем, что нет ничего опаснее...
— Как жениться перед самым потопом! — подхва-
тил я.
— Нет! — сказал доктор, г- как быть влюбленным в
пред потопную или ископаемую жену, uxor fossilis,
seu antediluviana. Это удивительный род женщин!..
Какие неслыханные кокетки!.. Признаюсь вам, что по
возвращении в Германию я имел намерение жениться на
одной молодой, прекрасной девице, которую давно люб-
лю; но теперь — сохрани Господи!—и думать о том не
стану.
— Чего же вы боитесь? — возразил я.— Нынешние
жены совсем непохожи на предпотопных.
— Как, чего я боюсь?..— вскричал он.— А если, же-
нившись, я буду влюблен в свою жену, и вдруг комета
упадет на землю, и произойдет потоп?.. Ведь тогда
моя жена, как бы она добродетельна ни была, по необ-
ходимости сделается предпотопною?
— Правда! — сказал я, улыбаясь.—Моя проница-
105
тельность не простиралась так далеко, и я вовсе не пре-
дусматривал подобного случая.
— А, любезный барон!.. — примолвил мой това-
рищ,—ученый человек, то есть ученый муж, должен все
предусматривать и всего бояться. Зная зоологию и срав-
нительную анатомию, я в полной мере постигаю несча-
стное положение сочинителя этой надписи. Известно,
что до потопа все, что существовало на свете, было
вдвое, втрое, вдесятеро огромнее нынешнего; на земле
водились животные, именно мегатерионы, которых одно
ребро было толще и длиннее мачты, что на нашем суд-
не. Возьмите же мегатерионово ребро за основание
и представьте себе все прочее в природе по этой пропор-
ции: тогда увидите, какие страшные, колоссальные, ис-
полинские долженствовали быть предпотопные капризы
и предпотопные неверности и... и... и все предпотопное.
Но возвратимся к надписи. Во-вторых, эта надпись
подтверждает вполне и самым блистательным образом
все ныне принятые теории о великих переворотах зем-
ного шара. В-третьих, она ясно доказывает, что египет-
ская образованность есть самая древнейшая в мире и не-
когда распространялась по всей почти земле, в особен-
ности же процветала в Сибири; что многие науки, как-
то: астрономия, химия, физика и так далее,—уже тогда,
то есть до потопа, находились в здешних странах в сте-
пени совершенства; что предпотопные или ископаемые
люди были очень умны и учены, но большие плуты
и прочая, и прочая. Все это удивительно как объясняет-
ся содержанием этой надписи. Но я не утаю от вас, ба-
рон, одного сомнения, которое...
— Какого сомнения? — спросил я с беспокойством,
полагая, что он сомневается в основательности моих
иероглифических познаний.
— Того, что это не есть описание всеобщего по-
топа.
— О! в этом я совершенно согласен с вами.
— Это, по моему мнению, только история одного из
частных потопов, которых, как известно, было несколь-
ко в разных частях света.
— И я так думаю.
— Словом, это история сибирского домашнего по-
топа.
— И я так думаю.
— За всем тем, это необыкновенная история!
— И я так думаю.
106
Мы приказали промышленникам тотчас убирать лес
и кости и готовиться к немедленному отплытию в море,
ибо у нас все уже было объяснено, решено и кон-
чено.
Чтоб не оставить Медвежьего острова без приятного
в будущем времени воспоминания, я велел еще принести
в пещеру две последние бутылки шампанского, куплен-
ного мною в Якутске, и мы распили их вдвоем в Писан-
ной Комнате.
Первый тост был единогласно условлен нами в честь
ученых путешествий, которым род человеческий обязан
столь многими полезными открытиями. Затем пошли
другие.
— Теперь выпьем за здоровье ученой, доброй и тру-
долюбивой Германии,—сказал я моему товарищу, нали-
вая вторую рюмку.
— Ну, а теперь за здоровье великой, могуществен-
ной, гостеприимной России, — сказал мне вежливый то-
варищ, опять прибегая к бутылке.
— Да здравствуют потопы! — воскликнул я.
— Да здравствуют иероглифы! — воскликнул доктор.
— Да процветают сравнительная анатомия и все ум-
ные теории! — вскричал я.
— Да процветают все ученые исследователи, Медве-
жий остров и белые медведи! — вскричал доктор.
— Многая лета мегалосаурам, мегалониксам, мегало-
терионам, всем мегало-скотам и мегало-животным!!.—
возопил я при осьмой рюмке.
— Всем рыжим мамонтам, мастодонтам, переводчи-
кам и египтологам многая лета!!. — возопил полупьяный
натуралист при девятой.
— Виват Шабахубосаар!!!—заревели мы оба вместе.
— Виват прекрасная Саяна!!!
— Ура предпотопные кокетки!!!!
— Ура Шимшик!.. Ископаемый философии доктор,
ура!., ура!!!!!
Мы поставили порожние бутылки и рюмки посреди
пещеры и отправились на берег. Я сполз с горы кое-как
без чужой помощи; Шпурцманна промышленники прине-
сли вместе с шестами. Ученое путешествие совершилось
по всем правилам.
Мы горели нетерпением как можно скорее прибыть
в Европу с нашею надписью, чтоб наслаждаться изум-
лением ученого света и читать выспренние похвалы нам
во всех журналах; но, по несчастию, сильный против-
107
ный ветер препятствовал выйти из бухты, и мы пробыли
в ней еще трое суток, скучая смертельно без дела и без
шампанского. На четвертое утро увидели мы судно, плы-
вущее к нам по направлению от Малого острова.
— Не Иван ли Антонович это?—воскликнули мы
в один голос. — Уж, наверное, он! Какой он любезный!..
— Вот было бы приятно повидаться с ним в этом
месте, на поприще наших бессмертных открытий. Не
правда ли, доктор?
— Jawohl!1 мы могли бы сообщить ему много по-
лезных для него сведений.
Около полудня судно вошло в бухту. В самом деле,
это был он — Иван Антонович Страбинских с своею
пробирною иглою. Как хозяева острова в отсутствие бе-
лых медведей, мы встретили его завтраком на берегу.
Выпив две предварительных рюмки водки и закусив
хлебом, обмакнутым в самом источнике соли — солонке,
он спросил нас, довольны ли мы нашей экспедициею на
Медвежий остров?
— О! как нельзя более! — воскликнул мой товарищ
Шпурцманн.— Мы собрали обильную жатву самых но-
вых и важных для наук фактов. А вы, Иван Антонович,
что хорошего сделали в устье Лены?
— Я исполнил мое поручение,—отвечал он скром-
но,— и надеюсь, что мое благосклонное начальство ува-
жит мои труды. Я обозрел почти всю страну и нашел
следы золотого песку.
— Я знал еще до прибытия вашего сюда, что вы на-
шли там золотоносный песок, — сказал доктор с торже-
ственною улыбкой.
— Как же вы могли знать это? — спросил Иван Ан-
тонович.
— Уж это мне известно! — примолвил доктор.—
Поищите-ка хорошенько, и вы найдете там еще алмазы,
яхонты, изумруды и многие другие диковинки. Я не
только знаю, что там есть эти камни и золотой песок,
но даже могу сказать вам с достоверностью, кто их по-
ложил туда и в котором году.
— Ради Бога, скажите мне это! — вскричал Иван
Антонович с крайним любопытством. — Я сию минуту
пошлю рапорт о том по команде.
— Извольте! Их навалила туда комета при своем
обрушении, — важно объявил мой приятель.
1 Точно так! (нем.).
108
— Комета-с?..— возразил изумленный обербергпро-
бирмейстер 7-го класса.— Какая комета?
— Да, да! комета! — подтвердил он,—комета, упав-
шая на землю с своим ядром и атмосферою в 11 879 году,
в 17-й день пятой луны, в пятом часу пополудни.
— В 11 879 году, изволите вы говорить?..—примол-
вил чиновник, выпучив огромные глаза. — Какой это
эры; сиречь, по какому летосчислению?
— Это было еще до потопа, — сказал равнодушно
доктор,— эры барабинской.
— Эры барабинской! — повторил Иван Антонович
в совершенном смятении от такого града ученых фак-
тов.—Да!.. знаю!.. Это у нас, в Сибири, называется Ба-
рабинскою степью.
Мы захохотали. Торжествующий немецкий Ge-
lehrter, сжалясь над невежеством почтенного сибиряка,
объяснил ему с благосклонною учтивостью, что нынеш-
няя Барабинская степь, в которой живут буряты и тун-
гузы, есть, по всей вероятности, только остаток славной,
богатой, просвещенной предпотопной империи, называв-
шейся Барабией, где люди ездили на мамонтах и масто-
донтах, кушали котлеты из аноплотерионов, сосиски из
антракотерионов, жаркое из лофиодонтов с солеными
бананами вместо огурцов и жили по пяти сот лет и бо-
лее. Иван Антонович не мог отвечать на то ни слова
и выпил еще раз водки.
— Знаете ли, любезный Иван Антонович, — присо-
вокупил Шпурцманн, лукаво посматривая на меня,—
что некогда в Якутской области по всем канцеляриям
писали египетскими иероглифами так же ловко и бойко,
как теперь гражданскою грамотою? Вы ничего о том не
слыхали?..
— Не случалось! — сказал чиновник.
— А мы нашли египетские иероглифы даже на этом
острову, — продолжал он.— Все стены Писанной Комна-
ты покрыты ими сверху донизу. Вы не верите?..
— Верю.
— Не угодно ли вам пойти с нами в пещеру полю-
боваться на наши прекрасные открытия?
— С удовольствием.
— Вы верно никогда не видали египетских иерогли-
фов!..
— Как-то не приводилось их видеть.
— Ну так теперь приведется, и вы удостоверитесь
109
собственными глазами в их существовании в северных
странах Сибири.
Мы встали и начали сбираться в поход.
— Иван Антонович! — воскликнули мы еще, оба
в одно слово, подтрунивая над его недоверчивостью,—
не забудьте, ради Бога, вашего оселка и пробирной
иглы!..
— Они у меня всегда с собою, в кармане, — при-
молвил он спокойно. Мы пошли.
Прибыв в пещеру, мы вдвоем остановились на среди-
не ее и пустили его одного осматривать стены. Он обо-
шел всю комнату, придвинул нос к каждой стене, привз-
дернул голову вверх и обозрел со вниманием свод
и опять принялся за стены. Мы читали в его лице изум-
ление, соединенное с какою-то минералогическою радо-
стью, и толкали друг друга, с коварным удовольствием
наслаждаясь его впечатлениями. Он поправил свечу
в фонаре и еще раз обошел кругом комнаты. Мы все
молчали.
— Да!.. Это очень любопытно!.. — воскликнул, нако-
нец, почтенный обербергпробирмейстер, колупая паль-
цем в стене. — Но где же иероглифы?..
— Как, где иероглифы?..— возразили мы с докто-
ром,— неужели вы их не видите!.. Вот они!., вот!.,
и вот!.. Все стены исчерчены ими.
— Будто это иероглифы?.. — сказал протяжным го-
лосом удивленный Иван Антонович.— Это кристаллиза-
ция сталагмита, называемого у нас, по минералогии,
«глифическим» или «живописным».
— Что?., как?., сталагмита?..— вскричали мы с жа-
ром,— это невозможно!..
— Могу вас уверить, — примолвил он хладнокров-
но,— что это сталагмит, и сталагмит очень редкий. Он
находится только в странах, приближенных к полюсу,
и первоначально был открыт в одной пещере на остро-
ве Гренландии. Потом нашли его в пещерах Калифор-
нии. Действием сильного холода, обыкновенно сопро-
вождающего его кристаллизацию, он рисуется по стенам
пещер разными странными узорами, являющими подо-
бие крестов, треугольников, полукружий, шаров, линий,
звезд, зигзагов и других фантастических фигур, в числе
которых, при небольшом пособии воображения, можно
даже отличить довольно естественные представления
многих предметов домашней утвари, цветов, растений,
птиц и животных. В этом состоянии, по словам Гайлен-
110
да, он действительно напоминает собою египетские иеро-
глифы, и потому именно получил от минерологов прозва-
ние «глифического» или «живописного». В Гренландии
долго почитали его за рунические надписи, а в Кали-
форнии туземцы и теперь уверены, что в узорах этого
минерала заключаются таинственные заветы их богов.
Гилль, путешествовавший в Северной Америке, срисо-
вал целую стену одной пещеры, покрытой узорчатою
кристаллизациею сталагмита, чтоб дать читателям поня-
тие об этой удивительной игре природы. Я покажу вам
его сочинение, и вы сами убедитесь, что это не что иное,
как сталагмит, особенный род капельника, замеченного
путешественниками в известной пещере острова Пароса
и в египетских гротах Самун. Кристаллизация полярных
снегов представляет еще удивительнейшее явление
в рассуждении разнообразности фигур и непостижимого
искусства их рисунка...
Мы были разражены в прах этим нечаянным извер-
жением каменной учености горного чиновника. Мой
приятель Шпурцманн слушал его в настоящем остолбе-
нении; и когда Иван Антонович кончил свою жестокую
диссертацию, он только произнес длинное в пол-арши-
на: Ja!!! Я стал насвистывать мою любимую арию:
Чем тебя я огорчила?..
Обербергпробирмейстер 7-го класса немедленно вы-
нул из кармана свои инструменты и начал ломать наши
иероглифы, говоря, что ему очень приятно найти здесь
этот негодный, изменнический, бессовестный минерал,
ибо у нас в России, даже в Петербурге, доселе не было
никаких образцов сталагмита живописного, за присылку
которых он несомненно получит по команде лестную бла-
годарность. Во время этой работы мы с доктором фило-
софии Шпурцманном, оба разочарованные очень непри-
ятным образом, стояли в двух противоположных концах
пещеры и страшно смотрели в глаза друг другу, не смея
взаимно сближаться, чтобы в первом порыве гнева, него-
дования, досады, по неосторожности, не проглотить
один другого.
— Барон?.. — сказал он.
— Что такое?.. — сказал я.
— Как же вы переводили эти иероглифы?
— Я переводил их по Шампольону: всякой иероглиф
есть или буква, или метафорическая фигура, или буква
Ш
и фигура, или ни фигура, ни буква, а простое украшение
почерка. Ежели смысл не выходит по буквам, то...
— И слушать не хочу такой теории чтения!..— вос-
кликнул натуралист. — Это насмешка над здравым смыс-
лом. Вы меня обманули!
— Милостивый государь! не говорите мне этого!
Напротив, вы меня обманули. Кто из нас первый ска-
зал, что это иероглифы?.. Кто состряпал теорию для
объяснения, того, каким образом египетские иероглифы
зашли на Медвежий остров?.. По милости вашей, я да-
ром просидел шесть дней на лесах, потерял время
и труд, перевел с таким тщанием то, что не стоило да-
же внимания...
— Я сказал, что это иероглифы, потому, что вы
вскружили мне голову своим Шампольоном,— возразил
доктор.
— А я увидел в них полную историю потопа, по-
тому что вы вскружили мне голову своими теориями о
великих переворотах земного шара, — возразил я.
— Но желал бы я знать, — примолвил он, — каким
образом вывели вы смысл, переводя простую игру при-
роды!
На что естественным образом отвечал я доктору:
— Не моя же вина, ежели природа играет так, что
из ее глупых шуток выходит, по грамматике Шампольо-
на, очень порядочный смысл!
— Так и быть! — воскликнул доктор.—Но я скажу
вам откровенно, что когда вы диктовали мне свой пере-
вод, я не верил вам ни одного слова. Я тотчас приметил,
что в вашей сказке кроется пропасть невероятностей, не-
сообразностей...
— Однако ж вы восхищались ими, пока они под-
тверждали вашу теорию, — подхватил я.
— Я?.. — вскричал доктор. — Отнюдь нет!
— А кто прибавил к тексту моего перевода разные
пояснения и выноски?.. — спросил я гневно.— Вы, мило-
стивый государь мой, даже хотели предложить гофрата
Шимшика в ископаемые почетные члены Геттингенского
университета.
— Барон!., не угодно ли табачку!
— Я табаку не нюхаю.
— По крайней мере, отдайте мне ваш перевод: он
писан весь моею рукою.
— Не отдам. Я его напечатаю, и с вашими примеча-
ниями.
112
— Фуй, барон!.. — сказал Шпурцманн с неподража-
емою важностью, — подобного рода шутки не водятся
между такими известными, как мы, учеными.
На другой день мы оставили Медвежий остров и воз-
вратились в устье Лены, а оттуда в Якутск. Плавание
наше было самое несчастливое: мы претерпели сильную
бурю и все время бились с льдинами, покрывавшими
море и Лену. Я отморозил себе нос.
Отделавшись от Шпурцманна, я поклялся не предпри-
нимать более ученых путешествий.
[/W]
Сентиментальное путешествие
на гору Этну
В некотором царстве,
в некотором
государстве жил-был
шпанский
король Барон Брамбеус...
«История о храбром ры-
царе Францыле Венеци-
яне и о прекрасной его
супруге королеве Ренцы-
вене»
С тех пор, как прибыл в Италию, я не видал ничего не-
сноснее!.. Но полно рассуждать об антиквариях.
Итак, я приехал в Катану: то было в половине мая
(1829). Я был очень рассеян и сам не знал наверное,
зачем туда приехал. Надобно было справиться с моим
дневником. Хорошо, что я исправно вел свои дневные
записки: не то, в таком вихре приятных ощущений, за-
будешь о лучших своих намерениях. Я стал рассматри-
вать записки моего путешествия по Италии.
«Венеция!.. Милан!..»
Это я знаю: Австрия в итальянском переводе.
«Парма. Я приехал сюда 15 октября и в тот же ве-
чер влюбился в дочь моего трактирщика. Она прелест-
на, ловка, умна, чувствительна, добродетельнейшая из
трактирщиц, и проч., и проч. ...»
Это старые дела. Я тогда ехал прямо из Якутска
и еще не знал женского сердца. Посмотрим, что далее.
«Флоренция. Я обозрел все церкви и гульбища. Ка-
кое множество прекрасных женщин! Какие глаза!..
Я влюблен в половину города...»
Нет, и это слишком старо. Вот нечто новое.
«19 декабря. Я начинаю короче узнавать Италию.
Я получил записку на розовой бумаге от моей прелест-
ной Болоньезки: путешествие мое становится весьма за-
нимательным...»
«20 декабря. Я счастлив!., и проч.»
«21 декабря. Я ранен кинжалом в бок, и проч. ...»
«26 декабря. Я видел папу, и проч. ...»
«1 января. Я смеялся, как потомки Брута и Катона
114
надували нашего графа ***ова поддельными антиками,
и проч. ...»
«3 февраля. Я обожаю бесподобную синьору Челли-
ни, и проч. ...»
«25 февраля. Я сам купил чудесную голову Нерона,
и проч...»
«2 марта. Я женился, в двух станциях от Неаполя,
на божественной синьоре Патапуччи...»
Черт побери!.. Русские всегда женятся, не доехав до
последней станции. Как же это случилось, — спросил
я самого себя,—что я забыл о своей женитьбе?.. Оно,
однако ж, должно быть так, что я женился: я вел свои
путевые записки с чрезвычайною аккуратностью!.. Толь-
ко синьора Патапуччи названа здесь божественною?..
Это никак описка. Или она в то время казалась мне та-
кою?.. В южных климатах глаза так часто бывают под-
вержены оптическим обманам!.. Ну, теперь знаю, зачем
я приехал в Катану. Мне было очень жарко в Неаполе
и в моем супружестве: я задыхался от зноя и от домаш-
него счастия и желал прохладиться на Этне. В южной
Италии нет другого прохладного места, кроме этой огне-
дышащей горы: спросите у кого вам угодно!
Я немедленно вспомнил об всех моих действиях
и планах. Моя жена, синьора баронесса Брамбеус, оста-
лась в Мессине, где род жизни и общество весьма ей
понравились, а я продолжал путешествие в окрестностях
горы Этны. На пути я встретил такое множество неж-
ных, очаровательных, огненных глаз, что растерял свои
мысли и забыл даже о жене и об Этне. По-настоящему,
не следовало бы дозволять огненным глазам жить подле
дороги, по которой проезжают женатые люди. Это боль-
шое злоупотребление, и беспорядок этого рода особенно
примечателен в Сицилии. У нас он не существует.
Я не принуждал моей баронессы сопутствовать мне
на Этну: гора такая высокая!., а она такая упрямая!.,
и такая ревнивая!.. Как я уже приобрел некоторую
опытность, то вижу, что кто хочет путешествовать
с пользою для своего ума и сердца, тот не должен ни
связываться с немецкими учеными, ни брать с собою
жену. Для ума я странствовал со Шпурцманном по Си-
бири, среди великолепнейшей в свете природы и досто-
примечательнейших костей в природе, и мы только на-
делали глупостей. Я был с женою в Неаполе, где столь-
ко находится предметов для всякого рода сердечных
упражнений, и она, в бешенстве, дважды уколола меня
115
булавкою до крови за то, что я восхищался прекрасным.
То ли дело блуждать одному по роскошной Сицилии,
у подошвы страшного волкана, среди живописных видов
и смазливых сицильянок!.. Я здесь не отрываю мамонто-
вых клыков, ни мегатерионовых челюстей в четырнадцать
аршин длиною, не наблюдаю верхом на хромой лошади
любопытных нравов бурят и тунгузов; но зато еду в ко-
ляске по лаве, мчусь по плодородной почве, перело-
женной изящными скелетами прекраснейших женщин
в мире, и обмениваюсь улыбками с розовыми ротиками,
сладко скалящими жемчужные зубки, стоя на холодном
прахе своих, некогда столь же пламенных и столь же ро-
зовых, прабабушек. Какой неисчерпаемый предмет
размышлений!.. Вот где можно образовать свое сердце
и потом возвратить его жене доведенным до совершен-
ства.
И как теперь никто мне не мешает, никто не сбивает
меня с толку теориями великих переворотов земного ша-
ра и не колет в бок булавкою за приветствия пригожим
его обитательницам, то я опишу вам огнедышащую гору
Этну, на которую восходил с одним шведом; но опишу
с условием, что вы прочитаете меня до конца, хотя бы
вам было и очень скучно, что будете крепко держать
книгу, чтоб не проглотить ее, зевая, что будете спать
и читать, храпеть и читать со вниманием. Это необходи-
мо для успехов нашей словесности и для поощрения
хороших писателей.
Я повстречался с моим северным приятелем, шведом,
в Катане. Граф Б***, финляндский уроженец, был зна-
ком мне еще по Петербургу, где, помнится, однажды
обыграл я его в карты. Одним словом, мы были с ним
старые, испытанные друзья. Он ехал на Этну, чтоб не-
множко разогреть свое воображение; я — чтоб прохла-
дить мое сердце: мы очевидно стремились к одной и той
же цели и потому условились отправиться туда вместе.
Граф путешествовал с какою-то премиленькою синьо-
рою, которая не знала другого языка, кроме итальян-
ского, и которую, однако ж, называл он своею сестрою.
Это могло быть правда: финны обыкновенно бывают
в близком родстве с итальянцами.
Мы наняли лошаков и 20 мая пустились в путь по
дороге в Николози. Этна уподобляется колоссальному
шатру, раскинутому на всей почти поверхности острова,
и оканчивается высоким конусом, из которого восстают
два острые рога, образующие две его вершины. Между
116
этими рогами лежит пасть волкана, круглый глубокий
бассейн, похожий на огромную яму, на дне которой на-
ходятся жерла, испускающие вечный дым и пламя. По
несчастию, во время нашего посещения все жерла оста-
вались в бездействии, и жители Катаны уже несколько
недель сряду не примечали ни малейшего следа дыму,
что у них почитается признаком скорого и сильного из-
вержения. Мы очень сожалели, что не увидим, каким об-
разом дым струится внутри пасти.
Этна, как известно, принадлежит к числу высочай-
ших гор в Европе, имея прямой высоты над поверхно-
стью моря около трех верст или 1500 сажен. Она разде-
ляется на четыре полосы: плодородную, лесистую, бес-
плодную и огненную, или конус, составленный из пепла
и скорий. Но и это все известно. Плодородная почва, на
которой родятся апельсины, лимоны, виноград, винные
ягоды и пламенные сердца, начинается в Катане: мы
проехали ее в три часа, и около полудня прибыли
в грязный, но живописный городок Николози, лежащий
уже на ее рубеже.
Мой товарищ сделал в плодородной полосе пропасть
любопытных наблюдений; я не приметил в ней ничего
особенного, кроме прелестной ножки у нашей сопутни-
цы. Ножка поистине была достойна примечания.
В Николози мы взяли в проводники известного Ан-
тонио, одного из опытнейших путеводителей на Этну.
Граф Б***, запасшийся в Катане рекомендательным
письмом к дону Джемелларо, немедленно отправился
к знаменитому натуралисту. Он всячески хотел утащить
меня с собою, но я произнес клятву в Якутске никогда
более не иметь дела с натуралистами и предпочел остать-
ся в трактире с мнимою его сестрицею. Тогда как он
рассуждал о жерле Этны с итальянским любителем при-
роды, мы с синьорою рассуждали о женском сердце. Раз-
говор коснулся различных родов любви, употребитель-
ных в сем свете: я приметил, что она обладает обширны-
ми познаниями!
Не многого мне стоило искусно осведомиться обо
всем, касающемся до моей ученой и прекрасной собесед-
ницы. Она была родом генуэзка, даже очень хорошей
фамилии, и оставила мужа, чтоб иметь удовольствие пу-
тешествовать с моим белокурым приятелем. Итак, фин-
ны, — подумал я себе, — уже предпринимают сентимен-
тальные путешествия на огнедышащие горы!.. Постой же,
любезный! Финляндия навсегда соединена с Россиею
117
тесными, неразрывными узами: все наши дела и чувства
должны быть общи. Сердце, покоренное чухонским
оружием, в известной части принадлежит и мне, как
единственному представителю России на плодородной
полосе волкана.
— Граф уверяет меня, — сказала Джюльетта, улыба-
ясь,— что Финляндия по своей красоте может быть
названа второю Италиею!..
— Без сомнения!—воскликнул я серьезно.—Это
настоящая ледовитая Италия. Там даже есть своя Эт-
на, гораздо величественнее здешней, с огромным жерлом
в виде кренделя, которое вместо огня и дыму извергает
вечный столб снега.
Синьора ужаснулась.
— Но вы, по крайней мере, согласитесь, —примолви-
ла она, — что шведский язык очень мил и приятен для
слуха?..
— И вы, сударыня, верите,—отвечал я с жаром,—
что на свете есть шведский язык?.. Шведы чрезвычайно
самолюбивы, боятся, чтобы в Европе не называли их
чухонцами, и всеми мерами стараются дать уразуметь
другим народам, будто они совсем другого происхожде-
ния и даже имеют особый язык. Но я, долго живя в Пе-
тербурге, убедился, что так называемый шведский язык
есть только мистификация. В присутствии иностранца
шведы нарочно произносят нараспев разные произволь-
ные звуки, сопровождая их жестами, чтоб заставить его
подумать, что они разговаривают между собою на сво-
ем отечественном языке, и признать, что их язык очень
сладок и благозвучен; но, полепетав таким образом не-
сколько времени, они принуждены удалиться от вас
к окошку и там объяснить по-чухонски, что такое хоте-
ли сказать друг другу.
Синьора Джюльетта вскричала, что она никогда не
думала, чтобы шведы были такие обманщики, и что по-
сле этого итальянки не должны верить им ни в одном
слове. Я подтвердил справедливость ее заключения, на-
блюдая с удовольствием, как белокурый образ моего
приятеля теснился в ее сердце, чтоб очистить уголок ме-
ста для дорогого гостя. Мы долго смеялись и шутили.
В заключение она объявила мне с улыбкою, что по со-
ображении всех обстоятельств Финляндия — край скуч-
ный и несносный, и что в России должно быть гораздо
теплее и веселее.
Граф Б*** возвратился. Синьора надулась.
118
Все путешествия на Этну, ученые и сентиментальные,
совершаются ночью. Итак, мы оставили Николози по за-
кате солнца, взяв с собою десять пар новых башмаков
и тридцать бутылок старого вина. Проехав небольшое
пространство, заросшее кактусом и можжевельником, мы
вступили в лес, состоящий из дубов, платанов и кашта-
новых деревьев непомерной высоты и толщины. Многие
из них, без сомнения, современны рождению самой Эт-
ны. Почва, на которой они гордо прозябают, презирая
бушующие над ними огненные бури, прорыта глубокими
и опасными оврагами по всем направлениям; слетевшие
сверху потоки пламенеющей лавы вылилц на ней в раз-
ные веки из расплавленного камня множество странных,
черных, искривленных, уродливых скал и утесов или
внезапно застыли сами среди сожженных и опрокину-
тых дерев, удержав навсегда вид грозных, неподвижных
волн. Луна, неразлучный карманный фонарь всех стран-
ников, издающих в свет описание путешествия своего на
Этну, освещала бледным погребальным блеском эту та-
инственную картину вечной жизни и вечного разруше-
ния, и мы, дремля на мулах, томно пробирающихся по
краям пропастей, не раз со страхом считали себя окру-
женными толпою лютых чудовищ, готовых пожрать нас
с бутылками и башмаками на половине пути до конуса.
Синьора Джюльетта на всяком шагу примечала где-ни-
будь в лесу то черта, то дракона и, пронзительно вскри-
кивая от испуга, прислонялась к моему плечу — что
весьма не нравилось общему нашему приятелю, шведу,
который, как лютеранин, не верил ни в драконов, ни
в чертей, ни в постоянство женского сердца.
В одиннадцать часов ночи достигли мы первого роз-
дыха у так называемой Козьей пещеры, Grotta di capri.
Сошед с мулов, мы уселись рядком на разостланных
плащах под сению величественного платана; но как ско-
ро развели огонь в пещере, граф Б***, который уже
дрожал от холода, тотчас проник в низкое ее отверстие,
приглашая Джюльетту и меня последовать его примеру.
Нам очень хорошо было под деревом. Я сказал, что с не-
которого времени терпеть не могу пещер и прошу его
наперед осмотреть все стены и удостовериться, нет ли
там иероглифов или сталагмитов, которых боюсь пуще
смерти. Не понимая моей ненависти к священным пись-
менам Египта, швед острился над моими причудами и
звал к себе Джюльетту; но милая генуэзка отвечала ему
с простодушием, способным обмануть всю Швецию и
119
Норвегию, что она тоже страх боится иероглифов, ко-
торые, как слышно, водятся во множестве по здешним
пещерам и укушение которых бывает весьма опасно.
Я захохотал, — эти итальянки такие невежды!., они знают
одну только науку, любовь; а мой товарищ смор-
щил чело, как поток охолоделой лавы, и начал шеве-
литься в пещере. Он, по-видимому, нашел эту отговорку
весьма подозрительною, ибо немедленно вылез из пеще-
ры и сел между мною и Джюльеттою, чтобы своим ле-
довитым присутствием разграничить симпатическое на-
ше отвращение к иероглифам. Я слышал, как Джюльет-
та горестно вздохнула по ту сторону финляндских
снегов, и в ответ перекинул ей через шляпу нашего
угрюмого соседа свой скомканный шариком вздох.
Мы недолго пробыли в этом месте. Поднимаясь вы-
ше и выше по крутой тропинке, мы скоро ощутили прон-
зительный холод бесплодной полосы волкана и не раз
принуждены были прибегать к защите бутылки. Граф
Б*** погонял пинками лошадка Джюльетты, чтоб заста-
вить его следовать непосредственно за Антонием, а ме-
ня старался задом своего мула отбросить в тыл избран-
ной им оборонительной позиции у хвоста скотины своей
подруги; но упрямые животные беспрестанно ломали его
стратегическую линию, и не знаю, каким образом мой
мул поминутно обтирался о мула нашей спутницы. Это
весьма затрудняло поход. Швед бесился, Джюльетта сме-
ялась, я сваливал всю вину на глупость итальянских
скотов, а наш путеводитель Антонио усердно увещевал
нас держаться одного и того же порядка шествия, если
не желаем где-нибудь очутиться в пропасти.
В два часа пополуночи, утомленные и проникнутые
холодом, остановились мы в известном английском доми-
ке, Casa Jnglese, где поужинали и несколько усну-
ли. Выступив на заре в дальнейший путь, после неболь-
шого, но затруднительного переезда по краю страшного
оврага, заваленного застылыми волнами лавы, мы бла-
гополучно достигли до конуса. Тут мы оставили лоша-
ков, надели сицилийские шляпы с широкими полями, за-
паслись живностью и, взяв длинные шесты в руки, на-
чали карабкаться по крутой покатости, покрытой тол-
стым слоем пепла. Это была самая опасная и самая за-
нимательная часть нашей прогулки. Страх овладел нами.
Пепел беспрестанно осыпался под нашими ногами, увле-
кая с собою раздавленные скории, которые с грохотом
катились в бездны. По причине крайней редкости возду-
120
ха дыхание в груди происходило с чувствительною болью,
кровь волновалась, сердце билось сильно, как в го-
рячке. Граф Б*** почувствовал тошноту и должен был
прибегнуть к пособию Антонио, который повел его под
руку, тогда как впереди синьора Джюльетта, подобно
легкой газели, храбро взбиралась одна на конус, и я,
следуя за нею, вежливо поддерживал рукою тонкие ее
ножки, которые скользили по рыхлой золе и, при всяком
оступлении, обнаруживали круглые, изящные, плени-
тельные икры. Мой приятель, несмотря на тошноту
и кружение головы, весьма проворно ронял конец своего
шеста прямо на мою руку, всякий раз, как я подстав-
лял ее под ножки Джюльетте, и, вероятно, читал по-
шведски молитву, чтоб она у меня отсохла. Но мы сме-
ло поднимались вверх, и он принужден был остановить-
ся, чтоб перевести дух и собраться с силами.
Наконец, ловкая итальянка и я за нею вскочили на
узкий рубеж пасти. В Николози уверяли нас, что в этом
месте почва конуса так жарка, что в четверть часа
обувь сгорает совершенно; но, прибыв к жерлам, кото-
рые уже с лишком полтора месяца оставались в бездей-
ствии, мы нашли ее почти холодною и стояли на ней
без всякого неудобства. Желая в полной мере насла-
диться плодом нашего терпения и отваги, мы приостано-
вили все порывы восторга и ужаса, пока наш приятель
до нас доползет, чтобы общими силами произнести во-
склицание, достойное нас и открывшегося перед нами
зрелища. Между тем сильный порыв ветра чуть не сдул
нас с зыбкого кряжа. Джюльетта ухватилась за меня
обеими руками; я одною рукою обнял ее талию, а дру-
гою оперся на шест, глубоко завязший в пепле, и в этом
романическом положении ожидали мы нашествия шве-
да, который был еще в тридцати шагах от нас. Но он
тащился медленно, и Антонио кричал нам издали, чтоб
мы не стояли на ветре, который может унести нас
в жерло. Мы уселись.
Прежде всего, мы посмотрели друг другу в глаза —
я нашел этот вид очаровательным, и синьора Джюльет-
та была очень довольна моим мнением, — потом мы ог-
лянулись кругом себя и остолбенели. Под нашими нога-
ми, с одной стороны, лежало мрачное преддверие ада,
черное, страшное, бездонное, в которое малейшая не-
осторожность могла ниспровергнуть нас безвозвратно;
с другой, в неизмеримой глубине расстилалась земля
с городами, селениями, горами, островами и огромным
121
морем, облитая розовым светом возникающего из хру-
стальных вод солнца. Здесь нет ничего земного!
Джюльетта заметила со вздохом, что мы уже сидим на
небе, а не на земле, и что наша планета так точно долж-
на быть видна из высокой обители блаженных. Я согла-
сился с ее замечанием, но советовал еще немножко
погодить с восхищением, чтобы всем троим вместе про-
извести один сильный, громовой ?алп высокопарных воз-
гласов, который бы впоследствии времени изумил, пот-
ряс, разбил в пух наших читателей и дал им понятие
о том, что такое значит побывать на Этне. Между тем
я просил синьору Джюльетту позволить переменить ей
башмаки, изорванные ходьбою по едкой золе конуса.
Граф Б*** уже был довольно близко и отдыхал в пяти
или шести шагах от кряжа пасти. Она сделала несколь-
ко положенных на подобный случай церемоний; потом,
вынув пару новых башмаков из мешочка, отдала в мое
распоряжение обувь и кончик своей ножки. Я требовал
гораздо обширнейшего поля для моих действий. Насту-
пили жаркие переговоры. Всякий дюйм прекрасной сто-
пы был защищаем ею весьма искусно и оспариваем мною
со всею силою будуарного красноречия, перед которым
робкий рубчик гроденаплевой юбки отступал назад бо-
лее и более, пока с общего согласия не определили мы
ему нейтральной линии в половине высоты ножки. Наш
приятель сердито бормотал какие-то протяжные слова
по-шведски. Джюльетта вдруг расхохоталась при мысли,
что он опять морочит ее шведским языком, тогда как те-
перь она знает с достоверностью, что это только коме-
дия, сочиненная народною слабостью шведов, и я, сни-
мая старую обувь, пустился хохотать заодно с нею. От
вымышленна Этны никогда двое сумасшедших не пред-
ставляли на краю ужасной ее пасти такой веселой и за-
бавной сцены.
Мы подлинно были в небе. Я держал на ладони неж-
ную стопу обворожительной итальянки и, разглаживая
пестрый шелковый чулок, сбирался надеть ей первый
башмак, как кто-то бессовестно толкнул меня сзади,
и я поехал на куче пепла внутрь бассейна, с дамским
башмаком в руке.
Джюльетта вскрикнула: «Ах!!!»
Швед произнес нараспев: «Из-ви-ни-те, лю-без-ный
ба-рон!..»
Но это нисколько не удержало меня. Я катился ла-
виною по крутой стене роковой пропасти с сугробом
122
пеплу и металлических накипеи, хватаясь за скории, ко-
торые раздроблялись в горсти, и за торчащие глыбы
серы, которые мгновенно обрывались. Наконец, уперся
я грудью об одну неровность. Антонио, граф Б*** и
Джюльетта были в отчаянии. Я слышал их крик, но уже
не разбирал слов, ибо, нечаянно заглянув через неров-
ность, увидел подле себя грозное жерло, дышущее на ме-
ня смрадною адскою тьмою. Объятый ужасом, я не смел
более оглядываться кругом себя и лежал в оцепенении.
Скоро усиленный крик моих спутников исторг меня
из этого опасного состояния. Я приподнял голову и уви-
дел, что они бросают мне веревку. По несчастию, конец
ее упал в нескольких аршинах над моею головою. Скре-
пясь духом, я тронулся с места и осторожно пополз
вверх, погружая руки в золу по локоть, чтоб найти бо-
лее опоры. Наконец, достиг я до веревки, которую мог
уже достать рукою; но, хватая конец ее, я приподнялся;
вся тяжесть тела, сосредоточенная прежде в груди, про-
лилась в ноги, худо укрепленные на шаткой поверхности;
напертая ими зола вдруг осыпалась подо мною, и я опять
полетел вниз. В этот раз не спасла меня и неровность,
у которой я остановился было незадолго пред тем.
Я обрушил, увлек ее с собою, и с облаком поднятой мо-
им падением пепельной пыли, провалился в жерло. Про-
щай, земля!., прощай, солнце!.. Вот что значит пускать-
ся со шведами в сентиментальное путешествие на Этну.
Невозможно определить, как долго летел я в бездон-
ном горле волкана: без чувств, без мысли, без памяти,
я мчался вниз, подобно камню, с быстротою, увеличи-
вающеюся в содержании квадратных чисел расстояния,
как то всякому должно быть известно. Вдруг я очнулся
каким-то образом. Чувствуя, что мое тело находится
в странном, непонятном для меня положении, я стал
рассуждать о том, что такое теперь делаю. Ощупью
и соображением разных обстоятельств я скоро приобрел
достоверность, что уже не лечу, а вишу горизонтально:
полы моего сюртука задели за острый рог скалы, тор-
чащий из стен жерла, и удержали дальнейшее мое па-
дение. Судите ж сами о чувствах, растерзавших мою
душу в ту минуту!.. Я заплакал. «Итак, мне суждено
было висеть горизонтально!.. — подумал я, схватясь
с отчаянием за волосы.—Я должен медленно душиться
в этом жарком, мрачном, пресыщенном серою воздухе;
задохнуться, прокоптиться в дымной трубе Этны, как
окорок, высушиться, как треска, и при первом извер-
123
жени и быть сожженным и выдутым сквозь пасть волка-
на на землю, как табачная зола из выкуренной трубки
сквозь длинный турецкий чубук!.. И всем этим обязан
я старому, испытанному другу! Эти шведы ревнивее са-
мих турок!..»
При воспоминании о шведах негодование вспыхнуло
в моей груди так сильно, что, как я полагаю, столб его
брызнул с треском и молниями гнева выше самого жер-
ла Этны, и мои спутники, оставшиеся на ее вершине,
без сомнения, бегом ушли с конуса, побоявшись взрыва
лавы и землетрясения. Я всплеснул руками и закричал
горизонтально: «Ах, если б я скорее был выброшен от-
сюда, и мои кости посыпались градом на голову этому бе-
ловолосому обольстителю итальянок!.. Ах, если б каким-
либо чудом мог я еще возвратиться живым на землю!..
Ей-ей, прямо с Этны я помчался бы на перекладных в
Финляндию, разорил бы всю Мурманскую землю, пере-
ломал бы все крендели, произвел бы ужасное опустоше-
ние!.. и, утопив всех шведов в одном стакане воды, всех
молодых шведок пригнал бы полоном в Петербург быть
у меня ключницами и кухарками!.. Я возобновил бы там
великие времена Новгородской республи...»
Едва произнес я три первые слога последнего слова,
мечась в исступлении, как вдруг оборвался и опять по-
летел в бездну. Подземный воздух, потрясенный моим
криком, ревел оглушительным эхом, которое, катясь
в пустоте пещерных недр горы, подобно длинному гро-
му, ломало хрупкие пристройки из перегорелой серы
и среди грохота разрушения различными тонами повто-
ряло последнюю мою фразу. В продолжение бесконечно-
го моего падения ближайшие пещеры степенного италь-
янского волкана с негодованием изрыгали на меня бро-
шенные в них моим отчаянием легкомысленные звуки:
«Республи!.. Респу!.. Республи!..» — и хриплые их от-
голоски, переливаясь в другие подземелья, распростра-
няли тревогу по всему подземному зданию. Казалось,
будто могучая Этна затрепетала гневом, услышав одно
лишь начало этого неблагонамеренного слова; и пола-
гая, что в нее как раз провалился беспокойный карбо-
нари, который внутри ее хочет заводить республики,
ниспровергать вековые законы извержений, ограничи-
вать бюджетом отпуск лавы и производить землетрясе-
ния по большинству закрытых баллов, решилась немед-
ленно проглотить мятежника, сварить его в огненном
своем желудке и выбросить горлом на землю. «Неужто
124
кто-нибудь,—подумал я в испуге,—не расслышав моего
монолога, сделал на меня ложный донос могучей Эт-
не!..» Я ожидал для себя этой участи, однако мои опа-
сения не сбылись. Я опять уцепился платьем за скалу.
Повисев на ней несколько секунд, я упал задом на теп-
лую золу, лежавшую тут же под нею.
Судьба, неожиданно ниспослав мне столь безвредное
падение, не хотела довершить своего благодеяния и не
дала даже опомниться. В то же мгновение я начал
скользить с кучей золы по какой-то крутой покатости.
Никакое усилие не могло остановить этого движения,
которое, напротив, ускорялось по мере пройденного пу-
ти. Наконец, я помчался так быстро, что у меня заня-
лось дыхание и голова начала кружиться. Можно пола-
гать, что таким образом я проехал десять или двенад-
цать верст по тесному косвенному подземелью, свод
которого часто обтирался о мою голову и засыпал мне
глаза пылью присохшей серной пены, превращавшейся
в порошок от малейшего прикосновения. По сторонам
во многих местах тлел огонь, освещая бледным блеском
огромные пещеры или выгоревшие в земле пустоты, ко-
торыми путь мой был окружен отовсюду. Внутренность
Этны уподобляется лесам, воздвигнутым под куполом
большого храма: она состоит из толстых кривых стол-
бов и поперечных перегородок, образующих между ни-
ми уродливые аркады, своды, навесы и бесчисленные
ярусы пещер, расположенных неправильно, набросан-
ных одни на другие в адском беспорядке. Это кузница
и плавильня волкана. В этих исполинских очагах выра-
батывается лава, когда внутренние терзания планеты
намечут в них горы минеральной массы с серою и го-
рючими газами через боковые проводы, нисходящие
внутрь земли, подобно корням дерева, по всем направ-
лениям и до неизмеримой глубины. Крутая покатость,
по которой я спускался, по-видимому, принадлежала
к числу этих боковых проводов.
Продолжая поездку мою задом в недрах огнедыша-
щей горы, я нашел довольно времени для размышления
о своей плачевной судьбе. «Неужели я так жестоко на-
казан за неверность жене?..»— спрашивал я самого се-
бя — и моя совесть отвечала, что этого быть не может,
ибо, во-первых, ни в каком Собрании Законов нет та-
кого указа, чтобы неверных мужей бросать в Этну,
а во-вторых, намерения мои были чисты, добродетель-
ны: я хотел только покорить сердце этой генуэзки
125
и потом повернуть его к стопам моей супруги в знак
преданности и уважения. Что же тут предосудительного?..
Все мое несчастие, что на свете есть ревнивые шве-
ды, которые путешествуют с чужими женами!.. Ах, ес-
ли б, по крайней мере, синьора Джюльетта провалилась
в жерло вместе со мною?.. Как бы мы здесь весело
ехали с нею по этой теплой золе.
Этот бесконечный спуск вдруг пресекся, и я, с ку-
чею пепла, свалился в глубокую яму, дно которой в то
же время раздробилось подо мною с треском, разослав-
шим страшные отголоски по смежным пещерам. Я упал
в другую яму, гораздо глубже первой, где уже совер-
шенно лишился чувств. В этом полумертвом состоянии
я, вероятно, пробил собою своды и многих других вы-
долбленных подземными пожарами пустот, которые
большею частью разделены между собою тонкими пере-
городками из хрупкого, пережженного в уголья минера-
ла; но уже не помню, что со мною делалось далее.
В уме моем сохранилось одно только неясное, лихора-
дочное воспоминание, что после жестоких потрясений
тела многократными падениями повергся я в летарги-
ческий сон, в котором, как теперь соображаю, пробыл
очень долго.
Проснувшись, я ощущал мучительную тошноту. Го-
лова трескалась от боли. Я ни о чем не думал. Мне
только грезилось, как в горячем, удушливом сне, что я
нахожусь где-то в земле. По временам мне приходило
на мысль, что, вероятно, я умер и лежу в могиле. В са-
мом деле, я лежал в какой-то узкой яме, как в мешке,
и не мог даже поворотиться. Хотя уже я не думал
о жизни, но в таком неудобном положении не согла-
сился бы ночевать и в могиле. После многих усилий
успел я привстать на ноги и прислонился к стене ямы.
Воздух здесь казался сырым, и простое прикосновение
удостоверило меня, что земля состоит из крупного пес-
ку. Тогда только я вспомнил, что прежде валялся в зо-
ле и дышал жарким воздухом. Вдруг навернулась мне
на ум Этна; но я не мог отдать себе отчета, в каком
соотношении была она с настоящим местом моего пре-
бывания, и скорее стал думать о том, что мне хочется
есть. В этом не сомневался я нимало. Невольное влече-
ние, которым мудрая природа одарила наши руки лезть
во всех затруднительных случаях в свои, а иногда
и в чужие карманы, довело меня до неожиданного от-
крытия: я нашел у себя пару жареных цыплят и боль-
126
шой кусок палермского сыру. Не входя в разбиратель-
ства, откуда они происходят, я немедленно истребил го-
лодными зубами половину своего запаса. Мне стало
немножко легче.
По мере того, как желудок наполнялся пищею, мысли
толпами стекались в мою голову. Мало-помалу я сооб-
разил умом, огрызая вторую ножку цыпленка, что это
быть не может, чтоб я был похоронен в этой яме закон-
ным образом, на точном основании правил врачебной
управы. Я не помню, чтобы наперед высосали из меня
половину крови пиявками и начинили меня зельями
и порошками; около меня нет ни гроба, ни досок, а в мо-
их карманах водятся сыр и жаркое. Яма, по-видимо-
му, далеко простирается вверх надо мною. Чтоб узнать
местоположение, я решился вылезти из нее и стал
подниматься вверх, упираясь в стены спиною и коле-
нами.
Я уже вскарабкался довольно высоко, когда
в одном месте песчаная стена подалась назад от силь-
ного давления спины. Я уперся покрепче. Стена внезап-
но выломалась большим куском, и я, перекувыркнув-
шись вверх ногами в пробитом отверстии, упал всем те-
лом в какое-то пустое пространство, смежное с моею
ямою. Песок засыпал меня почти всего с головою.
Я ушиб ногу, однако ж бодро вылез из песку, с твер-
дым намерением тогда лишь предаться в руки неумоли-
мому року, когда съем второго цыпленка и последнюю
крошку сыру. Я распростер обе руки: место казалось
довольно обширным. Я прошелся несколько раз взад
и вперед.— Слава Богу!., вот моя могила: по крайней
мере, здесь просторно гнить по смерти. — Я пустился рас-
хаживать по новому моему жилищу, ощупывая руками
его пределы. В одном углу мне показалось, как будто
наступил я на доски. Не веря своим подошвам, я по-
пробовал рукою.— В самом деле, это доски!.. Они шат-
ки, слабо приколочены; за ними, без сомнения, опять
есть пустое место.— Я сел подле досок для удобнейше-
го размышления о том, что делать и где могу находить-
ся. Теперь я совершенно убедился, что разгуливаю где-
нибудь внутри кладбища. — Итак, я забрался в сырое
царство покойников!.. Это уж наверное гроб!.. Туда не-
чего и пытаться: я забьюсь еще глубже в землю. Еже-
ли здесь близко есть живые люди, то они должны быть
над моею головою, а не под моими ногами...
Тогда как таким образом рассуждал я с самим со-
127
бою, звуки глухой отдаленной музыки приятно потряс-
ли мой слух. Я затрепетал от радости, хотя не мог по-
стигнуть, что это значит.— Где же наконец нахожусь
я?..— По зрелом соображении я принужден был заклю-
чить, что если я не покойник, то уж по крайней мере
сумасшедший или заколдованный. Однако ж музыка не
утихала, и чем более я прислушивался, тем яснее убеж-
дался, что она происходит из-за досок. — Так и быть!
надо их выломать. — Я вскочил на ноги, стал на одну
доску, начал прыгать на ней изо всей силы. Она упала,
сопровождая свое движение звонким шумом, похожим
на стук падающих и ломающихся бутылок.—О, в этом
кладбище мертвецы живут славно!..— подумал я се-
бе,—у них есть музыка и бутылки.—С оТвалением
первой доски звук инструментов послышался еще вразу-
мительнее. Я стал на другую доску и чуть подавил ее
ногами, как она тоже обрушилась с треском, и я стрем-
глав полетел в новое подземелье, где, падая опять на
какую-то дощатую настилку, вышиб часть ее грудью
и неожиданно очутился по ту сторону преграды в ярко
освещенной атмосфере. Но в то же мгновение свет исчез
пред моими глазами, над головою раздался пронзитель-
ный крик как бы испуганной женщины, и мое лицо,
грудь и плечи были накрепко приколочены к той же
настилке навалившеюся на меня тяжестью странного
рода — широкою, мягкою, теплою — которая зажала мне
рот и пресекла дыхание. Кто-то, казалось, сидит на
моем лице, и еще кто-то...
Но для ясности рассказа я должен несколько опере-
дить события. Чтоб получить точное понятие о моем
приключении, надобно прибегнуть к пособию «Умозри-
тельной физики» г. академика В*** и постигнуть, каким
образом и из чего составилась земля в то время, когда
ее не было на свете. Вот, изволите видеть: магнетизм
положительный, сочетаясь с отрицательным, произвел
золото, или начало мужеское, и серебро, то есть начало
женское, которые беспрестанно тяготят друг на друга;
а как благородные металлы представляют свет в тяже-
сти, как субъект в объекте, и суть равны воде, изъяв-
ляющей субъективную тяжесть в объективном недоуме-
нии, и как, с другой стороны, магнетизм образует тя-
жесть в свете как беспредельное идеальное в ограни-
ченном реальном, коих обратный способ явления совер-
шает электризм, то от соединения всех этих предметов
в субъективном беспорядке произошли когезивная ли-
128
ния и хаос1 и вот почему наша земля в середине пуста!..
Это чрезвычайно ясно. Из этого следует, что так назы-
ваемый земной шар есть настоящий пузырь, составлен-
ный из плотной, скорлупы, которая имеет не более деся-
ти или пятнадцати верст толщины, и внутри надутый
ветром, то есть попросту воздухом. Внутренняя поверх-
ность этой скорлупы совершенно похожа на внешнюю —
зелена, усеяна горами, лесами и озерами, имеет свои мо-
ря и реки и населена людьми, животными, птицами,
червями и устрицами, точно так же, как у нас, на ли-
цевой стороне шара. Влезьте в земной шар — влезть
и вылезти можете вы очень легко посредством умозре-
ния — и поглядите на внутреннюю поверхность его
корки; потом высуньте голову из планеты и посмотрите
на внешнюю поверхность, и вы не приметите никакой
разницы между ними: подумаете, что первая есть толь-
ко оттиск второй. И в самом деле, это род оттиска:
предметы все те же, и здесь, и там, но расположение
их обратно. Здесь, сверху, на земле, видите вы города,
памятники, кабаки — там, снизу, под землею, — кабаки,
памятники, города; здесь люди живут, движутся, суе-
тятся, врут, женятся, скучают, читают и спят — там они
спят, читают, скучают, женятся, движутся, врут и живут.
Оно все то же. Одно только разительное, существенное
различие, что тамошние люди, в отношении к намэ ходят
головою вниз, как у нас мухи по потолку, и что их дома
построены фундаментом вверх, вот именно так:
Словом, это тот же свет, только вверх ногами;
или свет дном-к-свету; или, сказать яснее, наш свет
наизнанку; или, еще яснее — престранное дело!!. Уж
Зри «Умозр. физику», стр. 649, 651 и многие другие..
5 Записки домового
129
вразумительнее этого растолковать я не в состоя-
нии.
Довольно, что я, давно вам известный барон Брам-
беус, столкнутый ревнивым шведом в жерло Этны, об-
рываясь со скалы на скалу, скользя задом по охладе-
лым огнепроводам, разными излучистыми путями из
пещеры в пещеру, из одной ямы в другую, проникнул
сквозь всю скорлупу земного шара и упал в погреб то-
го света, находившийся под домом загородной дачи,
а в погребу моим падением выломал квадрат паркета,
служившего потолком ему и полом зале. Дача принад-
лежала одной значительной саном и дородной телом да-
ме, весившей шесть пуд и пятнадцать фунтов; коротко
сказать, одной барыне ногами-верх, подземной губерна-
торше. Она тогда, с помещиками своей области, танце-
вала кадриль на погребении мужа; и так случилось, что
в то самое время, как в честь покойнику делала она вы-
сокие антр-ша, я нечаянно высунулся сквозь паркет из
погреба в залу. Все это весьма понятно тем, которые
учились «Умозрительной физике».
Но я затолковался о теории внутреннего устройства
земли и совершенно забыл о моем положении. Вспомни-
те только, что толстая хозяйка давно уже сидит на
мне; что я ничего этого не знаю и что рот у меня за-
жат мягкою, теплою и широкою тяжестью. Она крича-
ла: «Ай!.. Ах!.. Ай, ай!., вор!., изменник!., разно-
чинец!..» — Я хотел отвечать: «Извините, сударыня: вы
меня обижаете!..» — Но мой голос вспыхивал и гаснул
в груди без звука, как порох на загвозженном запале.
Я задыхался и гневно шевелил головою; но чем более
делал движения, тем сильнее она жала меня коленами,
душила и кричала. Мне было хуже, чем в пасти волка-
на. С отчаяния я укусил мягкую тяжесть, наполнявшую
мой рот непроницаемым для воздуха и голоса вещест-
вом. Моя неумолимая притеснительница завизжала:
«Ах!.. Змей!., кусается!..» — и, вскочив на ноги, упала
в стоявшие поблизости кресла.
Я освободился; но с устранением тяжести, которою
доселе был прикован к полу опрокинутого дном вверх
света, мое тело, привыкшее тяготить к центру земли,
вдруг отторгнулось от паркета, и я полетел на потолок
залы, о которой чуть не раздробился в мелкие куски.
По счастию, я не пробил его собою. Опомнившись от
испуга, я оборотился лицом к зале и сел на потолке.
Все расхаживавшее по полу собрание, приведенное
130
в ужас моим появлением и еще более моею наружно-
стью, в которой сквозь сажу, золу, песок и отрепья изо-
рванного, перегорелого платья едва можно было разли-
чить след человеческой твари, попряталось под стулья,
столы и диваны или ушло в другие комнаты, крича:
«Черт! черт!..»— Я с своей стороны кричал им: «Не
черт, а барон Брамбеус, надворный советник!.. Не бой-
тесь: я служу по особенным поручениям по управлению
лошадьми, подвизаюсь для улучшения их породы!» —
Но в замешательстве, остолбенении, шуме никто меня
не услышал. Впрочем, страх и изумление были обоюд-
ны: я столько же был поражен видом людей, бегающих,
как ящерицы, по поверхности, которая по мне занимала
место потолка, сколько они были встревожены присут-
ствием живого существа, сидящего на их потолку и, по
их понятиям, головою вниз.
Скоро, однако ж, жестокое их недоумение уступило
место любопытству. Многие начали высовывать головы
и привздергивать их к потолку, чтоб приглядеться ко
мне получше. Моя неподвижность внушила им довольно
смелости вступить в разговоры и мало-помалу оставить
свои убежища. Те, которые боялись чертей только напо-
ловину, единственно из уважения к их хвосту и рогам,
собрались на середине залы, прямо подо мною, и при-
нялись излагать разные на мой счет теории. Мнения
были различны; никто не мог неоспоримо доказать, что
я такое. Наконец, прения сделались очень жаркими,
и толпа нечаянно распрыснулась по углам залы и по
смежным комнатам. Я только сидел и удивлялся. Но
вдруг все они снова сбежались на середину залы, во-
оруженные биллиардными киями, щипцами, кочережка-
ми от каминов и тростями, и все поочередно начали
дотрагиваться, пырять, дразнить и рвать меня с разных
сторон, чтоб дознаться, из чего я создан. Я сердито за-
метался на потолке. Они испугались и опять рассея-
лись. Через несколько минут привели они из отдален-
ной комнаты подземного философа ногами-вверх, в боль-
шом напудренном парике, в желтых штанах, в длинном
коричневом фраке с пол-аршинными манжетами и в се-
рых полосатых чулках с тем, чтобы он определил им
меня и подвел под правила ученой классификации. Фи-
лософ стал на стул, взял щипцы у одного из гостей, по-
щупал меня ими в разных местах тела и сказал: «Что ж
тут мудреного узнать?.. Это человек седьмого класса!..
Да!., человек, дворянин и даже чиновник; но, видно,
131
не учился физике, не знает законов тяготения, и вместо
того, чтоб стремиться своею тяжестью к внешней по-
верхности земного шара, как мы, он тяготит к его цент-
ру. Это ложная система. Вероятно, он воспитан в пре-
вратных правилах, заражающих теперь многие универ-
ситеты».
Это объяснение успокоило взволнованные умы со-
брания, но чрезвычайно изумило меня. Каким образом,
не входя со мною в объяснения и только пощупав меня
угольными щипцами, угадал он мигом, что я 7-го клас-
са?.. Это удивительно!.. Но я начинаю постигать суще-
ство света ногами-вверх. Потому-то и здешние филосо-
фы умные люди.
Философ ногами-вверх советовал хозяйке не преры-
вать для меня такого важного обряда, каков поминание
только что преданного земле незабвенного ее супруга,
и продолжать танцы. Наскучив сидением, я, между тем,
встал и начал ходить по потолку. Это возбудило общий
хохот. Мужчины и дамы не могли налюбоваться на мои
движения. Многие, обращаясь ко мне, убедительно про-
сили соскочить к ним на пол, перекувырнуться на ноги
и протанцовать с ними хоть один галлопад в честь до-
стойному, несравненному — вечная ему память!—пра-
вителю их губернии, которого они так любили, что век
не перестанут по нем плясать. Учтиво благодаря их за
приглашение, я извинялся тем, что не умею ходить по
их полу и боюсь свернуть себе шею. «Однако ж я готов
разделять с вами жестокую печаль, угнетающую ваши
сердца, хотя в тех странах, где я родился, она изъ-
является несколько иначе,—присовокупил я.—Охот-
но потанцую с вами по почтенном хозяине этого
дома; но прошу, позвольте мне остаться на потолке.
Я буду танцевать здесь, а вы танцуйте на. вашем
полу».
Сказав это, я попросил одного франта вывороченно-
го ногами вверх света одолжить меня парою белых пер-
чаток, и он уступил мне свои, не обидев меня никакою
глупостью. Право, странный свет!.. Вооружась ими,
я протянул над своею головою руку к хозяйке, пригла-
шая ее по старому знакомству на кадриль со мною. Она
с жирною улыбкою взаимно выпрямила толстую свою
руку над великолепным чепчиком, похожим на розовый
куст в полном цвете. Высота комнаты именно дозволяла
нам достать друг друга кончиками пальцев, так, что, со-
единив наши руки, на первую фигуру кадрили состави-
132
ли мы с нею перпендикулярную линию от потолка
к полу. Музыка загремела, и мы весело пустились пля-
сать: я по потолку, а она по полу, образуя вместе пре-
лестные фигуры, которые удалось нам исполнить легче,
нежели как мы полагали. Я никогда не танцевал так
славно. Губернаторша прыгала с необыкновенным усер-
дием, так что я сам был тронут ее любовию к покойному
мужу. Все были в восхищении.
По окончании кадрили гости просили философа
дном-к-свету объясниться со мною ученым порядком
обо всех касающихся до меня обстоятельствах, быв уве-
рены, что я человек сверхъестественный, когда не только
хожу, но и так ловко танцую по потолку. Философ,
торжественно выступив на середину залы, отвалил голо-
ву за спину и уже сбирался предложить мне вопрос,
как многие ему заметили, что это положение слишком
неудобно для философских рассуждений и что гораздо
было бы сходнее, если б он сел на печке и оттуда разго-
варивал со мною. Это мнение единогласно было одобре-
но всеми. Несколько молодых людей схватили философа
на руки и пособили ему взлезть на высокую печь.
Я уселся против него на потолке; наши головы в обрат-
ном направлении принадлежащих им носов были устав-
лены таким образом, что я мог положить мои уста
в его уши и он сделать то же со мною, и мы начали
разговор.
— Я с большим удовольствием смотрел, как вы тан-
цевали по потолку,— сказал философ.— Вы танцуете
прекрасно; но я вижу, что вы придерживаетесь в тан-
цах системы тех философов, которые утверждают, что
в природе нет ни верху, ни низу.
— Милостивый государь, — отвечал я ему, — мы
у себя в наших странах всегда танцуем по Кеплеру
и Ньютону, строго придерживаясь законов тяготения
и становясь в позицию ногами к центру земли.
— Вы очень хорошо делаете, что строго придержи-
ваетесь законов тяготения, предписанных вам вашими
мудрецами,—примолвил философ,—от этого зависит
весь порядок мира. Но вы бы чрезвычайно нас одолжи-
ли, особенно почтенную хозяйку дома, которая питает
истинное к вам уважение, если б для нашего удоволь-
ствия благосклонно согласились сделать маленькое от-
ступление от этих законов и потяготеть немножко, вме-
сто потолка, на наш пол, чтобы протанцевать котильон,
стоя головою к центру земли. Мы надеемся...
133
— Вы требуете от меня невозможного, — возразил
я. — Законы тяготения вещь священная; никто не в си-
лах сопротивляться их действию, и я никогда не согла-
шусь...
— Сделайте одолжение!.. Дамы вас просят!..
— Помилуйте, господин философ! Как же вы хотите,
чтоб я не соблюдал даже законов тяготения, которые
соблюдают и камни, которые всякий честный и беспри-
страстный человек должен соблюдать под опасением
сломать себе шею?..
— Дамы вас просят!..
— Ах, боже мой, господин философ! Подумайте
только: вечные законы тяготения!..
— Они со временем могут перемениться: выйдет но-
вое толкование и...
— Но у меня, в моей земле, есть книга, в которой
они напечатаны!
— Нужды нет!..
— Нет!., этого я не знаю; и в наших странах это
вовсе не в употреблении.
— Так что ж?.. Вы решительно не благоволите по-
тяготеть в нашу пользу?
— Милостивый государь, вы хотите довести меня
до лихоимства в деле с могущественною природою. По-
прать законы тяготения!.. Образумьтесь!
— Безделица!.. Такие ли законы иногда попираются
для котильона!.. Для друзей, в угождение хорошеньким
дамам, из уважения к почтенным лицам на свете все
можно сделать...
— И вы требуете, чтоб я не исполнял таких непре-
ложных законов?
— Вы исполните их при другом случае, когда никто
просить вас о том не станет.
— Но теперь это останется на моей совести...
— Отнюдь нет! Ваша совесть должна быть спокой-
на7 потому что вы и теперь будете исполнять ваши за-
коны.
— Как?—воскликнул я.—Нарушая законы, я бу-
ду исполнять их?
— Конечно! — воскликнул философ.—Самое то об-
стоятельство, что закон нарушен, ясно доказывает, что
он приводится в исполнение, что он еще действует
и имеется в виду.
— Разве оно так у вас!
— Да! мы иначе не умеем исполнять законов.
134
— А у нас так это напротив. С позволения вашего,
мы совсем иначе умеем исполнять законы и действуем
по точному смыслу правил, не только тяготения, но
и притягания.
— Вы очень упрямы! — сказал философ.—Вы, од-
нако ж, видите, что мы тяготим совсем в другую сторо-
ну и живем прекрасно?.. Я уверен, что со временем
и вы будете тяготеть по-нашему и что за всем тем ва-
ши законы останутся в книге совершенно целы и нена-
рушимы. Позвольте спросить вас, каким путем приехали
вы в знаменитый погреб покойного нашего губерна-
тора?
— Я приехал, к вашим услугам, через огнедышащую
гору Этну, — отвечал я.
— А!., через Этну!..—воскликнул он,—это обыкно-
венный тракт. Следственно, вы пожаловали к нам с на-
ружной поверхности земного шара. Не были ли вы там
знакомы с Пифагором или с Эмпедоклом?
— С Пифагором или с Эмпедоклом... — повторил
я с некоторым удивлением.— Ведь они жили в глубокой
древности?
— Правда, что они жили давно,—сказал фило-
соф,— но они тоже провалились в Этну...
— И тоже упали в погреб этого дома? — прервал я.
— Нет; они, как древние философы, упали в наши
древние классические погреба, где хранилось классиче-
ское вино, вкус и букет которого, нынче потерянные,
составляют у нас предмет ученых споров,— отвечал
он.
— Так ваши ученые занимаются подобными пустя-
ками?.. определением вкуса и букета древнего вина? —
присовокупил я.
— А ваши ученые?..— возразил он. — Они, верно,
посвящают свой ум чему-нибудь противоположному
вину.
— О, совсем противоположному!..—воскликнул я.—
Они ссорятся за кувшины и горшки, в которых вино
стояло у древних.
— Это так и должно быть!—сказал философ.—
Пифагор и Эмпедокл в сочинениях своих, которые у нас
оставили, уверяют, что действия вашего света с дейст-
виями нашего составляют совершенную противополож-
ность. Наш ученый свет и ваш глядят головами в две
различные стороны и, вместе взятые, образовали б род
бубнового валета. Что у вас думают о земле?
135
— Что она в середине плотна, — отвечал я.—Это
общее мнение наших ученых.
— А мы думаем, напротив, что она пуста, — примол-
вил он, — и вы видите, что мы думаем основательно;
что с ваших ученых по-настоящему следовало бы снять
все чины и взыскать все жалованье, которое получали
они напрасно за свои мнения и системы об устройстве
земли. Вы, однако ж, предполагаете, что земля вечно
течет в пространстве, совершая свой путь вокруг солн-
ца: как же могла б она нестись в пространстве, если б
не была пуста в середине и не уподоблялась воздушно-
му шару?.. Мы также имели ошибочное об ней понятие
и полагали, напротив, что она простирается вне до бес-
конечности; но от Пифагора и Эмпедокла узнали о су-
ществовании лицевой стороны ее и о том, что там есть
люди. Эти два педанта долго жили у нас, сочинили
много книг и у нас же скончались. Эмпедокл, впрочем,
был умный малый и доброго характера: он скоро вы-
учился ходить по-нашему и забыл свои обратные обо
всем понятия. Но с Пифагором мы никак не сладили:
он жил и умер на потолку и на потолку хотел быть
похоронен. Ваш Пифагор, право, был немножко сумас-
шедший: он изобрел для вас таблицу умножения и спо-
рил с нами до слез, что дважды два — четыре.
— Вам это кажется странным?—вскричал я, выпу-
чив изумленные глаза на философа.
— Конечно! — примолвил он хладнокровно,—у нас
принято и доказано, что дважды четыре — два.
— Полноте! — сказал я.—Вы уж слишком далеко
простираете систему противоположности. И по этой
арифметике ведете вы ваши счеты?
— Без сомнения! — отвечал он.— И уверяю вас, что
итоги выходят очень верны. Не думайте, чтоб я шутил:
ведь у нас есть контроли, которые поверяют ваши счеты
с большим вниманием и находят их исправными.
— Ну, а наши контроли, на лицевой поверхности
земли,—воскликнул я,— за подобные счеты весь ваш
свет ногами-вверх отдали б под суд.
— Потому что они следуют ложной арифметике
Пифагора! — подхватил философ с значительною улыб-
кою.— Но позвольте вам заметить: вы упомянули о су-
де — следственно, у вас боятся суда?
— Очень!
— Какая противоположность! — вскричал философ.—
А у нас просятся под суд.
136
— Скажите же мне, — спросил я, — что у вас де-
лают, когда хотят наказать провинившихся в неправиль-
ных поступках? у нас, на земле, заключают их^ в тюрь-
мы на долгое время.
— А у нас, под землей, в наказание медленно их
оправдывают.
— Какая противоположность! — вскричал я.— Нет,
у нас на земле гораздо лучше. Там дела решаются по
законам.
— Вы шутите?..
— Уверяю вас честию.
— Какая противоположность! — вскричал философ.—
А у нас законы решаются на то или на другое, смотря
по делам. Кто же у вас занимается этою частию?
— Как — кто?.. Я не понимаю вашего вопроса.
— То есть кто произносит приговоры? У нас это
предоставлено секретарям и женщинам.
— Какая противоположность! — вскричал я.— В на-
ших странах это возложено на умных и непоколебимых
судей. Поэтому ваши женщины вмешиваются не в свои
дела?
— А ваши?
— О, наши женщины думают только о своих мужьях,
детях, хозяйстве, о чтении, о забавах и своих лентах,
которые доставляют им мужья.
— Ах, какая ужасная противоположность! — вскри-
чал философ.— А у нас женщины думают только о своих
любовниках и хлопочут о лентах для своих мужей.
— Кстати о чтении: есть ли у вас хорошие книги?
— Нет. Но у нас есть великие писатели.
— Так по крайней мере у вас есть словесность?
— Напротив, у нас есть только книжная торговля.
— Итак, у вас решительно все наизнанку против
нашего! — воскликнул я.— Я никогда не привыкну к этому
порядку вещей!
— Вам так кажется сначала! — примолвил философ,
улыбаясь.
Мы замолкли. У меня голова уже кружилась от про-
тивоположностей. «Странный свет! — подумал я.— Но
они ходят ногами вверх; так у них все должно быть
навыворот!..» Чтоб переменить предмет разговора, я ска-
зал философу:
— Объясните мне одно обстоятельство, которое
только теперь приходит мне в голову. Мы с вами рас-
суждаем довольно долго. Я говорю по-русски, а вы ка-
137
ким-то другим наречием. Как же это случилось, что мы
понимаем друг друга? Сколько помню, я никогда не
учился подземному диалекту. Как называется ваш
язык?..
— Наш язык?.. — спросил изумленный философ.—
Мы говорим здесь по-немецки. Разве вы не приметили
этого?
— По-немецки!!! — воскликнул я с удивлением —
и стал разбирать в уме некоторые произнесенные им
слова. В самом деле, это немецкий язык, только навы-
ворот!.. Вот почему здесь я так хорошо его понимаю,
тогда как на земле почти не мог различить от чухон-
ского! Итак, немецкий язык, которым германцы говорят
на лицевой стороне земного шара, потому только не-
удобопонятен, что они говорят им лицевою стороною;
а выверни его наизнанку, то есть послушай его наобо-
рот, он выходит тот же русский язык, ясный, приятный,
сочный, только без грамматики, потому что он уже про-
цежен сквозь немецкие зубы, в которых вязнут все
наши окончания, так, что они принуждены добывать их
оттуда зубочисткою. Странно, что я прежде об этом не
догадался!..
Это открытие крайне меня обрадовало; стоит только
провалиться в Этну, чтоб понимать язык Канта, Фихте,
Шеллинга, даже никогда ему не учившись! Я сблизился
с философом, просил его быть моим приятелем, настав-
ником, путеводителем в стране, столь для меня чуждой
и загадочной, в которой, по-видимому, суждено мне на-
всегда остаться, и начал было длинный комплимент на-
счет его ума, познаний, опытности, седин, как вдруг
он схватил меня за воротник и начал колотить кулаком
по шее. Сначала я только изумлялся, не постигая, чем
бы его обидел; но при втором, при третьем ударе мне
стало досадно. Видя, что философ дерет меня не в шут-
ку, я осердился и толкнул его в бок. В ответ он от-
пустил мне два жестких толчка и продолжал потчевать
меня кулаками. Я кинул изумление в сторону, взял вы-
вороточного немца за горло и принялся валять его по-
русски.
Мы дрались с настоящею яростию. Сражение двух
противоположных светов на печке подстрекнуло любо-
пытство собрания; танцы прекратились на полу и мно-
гие голоса вскричали:
— Посмотрите, посмотрите, как они подружились!
— Ах, как они обожают друг друга!
138
— Иные после десяти лет испытанной дружбы не
дерутся так чистосердечно! Он должен быть создан для
нежности.
— Но и наш философ влюблен в него без памя-
ти!..— присовокупили другие.
В пылу сражения я не понял их восклицаний, кото-
рые довольно походили на насмешки. Забыв о системе
противоположностей, я наделял философа полновесны-
ми ударами, на которые он, с своей стороны, возражал
весьма жарко. Он запустил свою руку в мои волосы;
я, сорвав с него парик, схватил его за нос, и мы сцепи-
лись, как бешеные пантеры. Наконец, философ застонал
в моих когтях и свалился с печи. По несчастию, своим
падением он увлек меня с потолка; и, не будь система
противоположностей, которая в этот раз весьма кстати
подоспела нам на помощь, мы, наверное, убились бы оба
вместе. Но я, как известно, тяготил к центру земли,
а мой противник естественною своею тяжестью направ-
лялся к внешней ее поверхности. Как мы оба весили
одинаково, по 5 пуд и б’/г фунтов, то действием двух
обратных притягательных сил завязли в них в полови-
не высоты залы, подобно железному гробу далай-ламы,
удерживаемому на воздухе двумя магнитами, — ежели
это правда?—и никак не могли перетянуть друг друга.
Мы повисли в воздухе, в равном расстоянии от по-
толка и от пола, визжа, вертясь, оплетая друг друга
руками, толкая коленами и тормоша изо всей силы.
Гости кричали мне, что уже довольно, что их философ
совершенно уверен в моих к нему чувствах уважения
и приверженности. Они хотели разнять нас, стараясь
поймать того и другого за ноги; но мы так шибко раз-
махивали ими в воздухе, что никто не мог приступить-
ся. Вдруг я почувствовал, что кто-то схватил меня за
левую ногу обеими руками и сильно тащит к полу.
Я перестал бить философа, у которого почти уже не
оставалось души в теле, и двое молодых людей ловко
вывернули его из моих объятий. Влекомый в одну сто-
рону чуждою рукою и, с противной, удерживае-
мый старою привычкою тяготения внутрь земного шара,
я спускался к полу по лучу центропритягательной силы,
как по гирям, с приметным и от самого меня не зави-
сящим сопротивлением. Наконец, тот, кто тащил меня
за ноги, притянув их плотно к паркету, сказал мне:
— Ну, теперь укрепитесь хорошенько подошвами
и ступайте по полу. Смело!.. Не бойтесь!..
139
— Хорошо, попробую!.. — сказал я.— Пустите же
мои ноги.
Он пустил, и я, скрепясь сердцем, пошел, — раз,
два!—Право, можно ходить и по этой методе!—Раз,
два, три!—можно и танцевать! — Раз, два! — раз, два!..
Все присутствующие закричали навыворот: «Браво!
браво!» — и я уже расхаживал навыворот по их зале, как
на своей родимой мызе. Так это только предрассудок,
что надо непременно ходить так, как велят ум и при-
рода!.. Можно жить славно и ногами вверх: стоит только
решиться!
Но лишь только оборотился я вверх ногами, в голове
моей все понятия, сведения и мысли начали тоже
кувыркаться одни за другими и принимать одинаковое
с телом направление. Старые, забытые, гнилые понятия,
оставшиеся еще от учебных книг и лежавшие кучею без
употребления, зашевелились вместе с прочими и напол-
нили жилище умственных сил густою, горькою пылью,
которая заструилась сквозь глаза, ноздри и уши в виде
серого, грязного табачного дыма германской учености
и произвела в горле удушливый кашель. Никогда еще
в человеческом уме не происходило такой суматохи.
В мозгу сделалось так темно, как в диссертации о ра-
зумной душе, и я уже полагал, что в моей голове или
преподается умозрительная философия, или наборщики
затеяли «достославную революцию», которая будет про-
должаться три дня. Я был в каком-то опьянении. Но
когда этот переворот кончился, когда все мои понятия
построились рядом вверх ногами, я, быв прежде бес-
толковым человеком, вдруг почувствовал себя чрезвы-
чайно умным — да так умным, что если б в ту минуту
находился я на лицевой стороне земли, как раз был бы
единогласно избран в оппозиционные члены француз-
ской палаты депутатов! Вот что значит вывернуть самый
простой, обыкновенный ум наизнанку!.. И опять откры-
тие! Какой, однако ж, у нас на земле народ недогад-
ливый! Нередко с таким трудом ищем мы у себя умных
людей, чтоб поручить им места или дела, а о том и не
думаем, что ум есть только противоположность глупо-
сти, и довольно первого попавшегося дурака оборотить
вверх дном, так выйдет умный человек, хоть куда.
Да здравствует подземная система!
Но полно учить людей уму: обратимся к моим при-
ключениям. Как скоро начал я ходить навыворот, по
местному обычаю, не отличаясь от других, мужчины
140
мигом смекнули, что я должен быть смышленый малый
и далеко пойду вперед; но женщины очень сожалели,
что я сделался похожим на их мужей, и сказали, что
прежде я был гораздо милее и занимательнее. Сыновья
хозяйки повели меня в свои комнаты. Я выбрился, вы-
мылся, переоделся в их платье, и мы опять пришли
н залу. Подземельцы, окружив меня, с любопытством
стали расспрашивать о том, что происходит на той сто-
роне земной скорлупы и что на ней делал я сам. Все
мои ответы возбуждали в них неизъяснимое удивление:
противоположность нашего быта и наших понятий каза-
лась им почти несбыточною. Дамы в особенности не хо-
тели верить, чтобы наши женщины сериозно делали
обет в верности своим мужьям: они как раз провозгла-
сили бы меня обманщиком, если б философ не спас
моей чести, сказав им, что Пифагор и Эмпедокл тоже
свидетельствуют о том в своих сочинениях и что это
весьма правдоподобно, ибо там все наперекор здешнему.
— В таком случае, — воскликнули подземельные да-
мы,— женщины внешней стороны шара должны быть
ужасные плутовки!..
Философ примолвил, что, по некоторым спискам
Пифагоровых сочинений, если только они не искажены
злоумышленными переписчиками, оно почти так и вы-
ходит. Я хотел сказать с жаром: «Неправда!» — и не-
вольно сказал вверх ногами: «Да!»
Я покраснел от стыда. Тьфу! Какое странное дейст-
вие обратных сил опрокинутой головою вниз природы!..
Язык даже ворочается вспять: и еще у женатого че-
ловека!!.
Хозяйка и ее подруги усердно поздравляли меня
с тем, что я съехал с такого вероломного света, утверж-
дая, что с ними буду я в совершенной безопасности от
измены, ибо они не станут обнадеживать меня никаки-
ми обетами. Ежели здешний порядок вещей сначала по-
кажется мне немножко чудным, то, по их словам, это
невыгодное впечатление я должен приписать единственно
тому, что их мир стоит дном-к-свету откровенно, без
ширм для прикрытия положения и без официальных
газет для показывания противного, ибо у них нет лице-
мерства,— то есть, оно бывает и у них, но так же ред-
ко, как и у нас на земле чистосердечие, и потому счи-
тается почти добродетелью. Как я уже не вправе
питать надежды на возвращение в подсолнечные край,
то подземные дамы советовали мне не делать церемо-
141
ний, поселиться у них ногами вверх, избрать себе жену
навыворот, устроить свое хозяйство вверх дном, при-
жить детей опрокидью и быть счастливым, как только
возможно быть им в ту сторону, против шерсти. Я обе-
щал дамам последовать их совету. Подземные мужчины
заманивали меня в службу. Я обещал мужчинам усерд-
но служить наизнанку их отечеству. Подземный фило-
соф твердил, что я буду совершенно доволен их светом
и даже любим его жителями, если только захочу испол-
нять в точности наставления Пифагора и Эмпедокла,
которые говорят, что нет ничего легче, как приноровить-
ся к здешним обычаям: надо только стараться во вся-
ком случае поступать точь-в-точь противоположно тому,
как поступают по ту сторону земной корки. Я обещал
философу держаться обеими руками за Пифагора и Эм-
педокла.
Посреди этого разговора хозяйка и гости вдруг
вспомнили о добродетелях покойного губернатора, вы-
скочили из кресел и пустились вальсировать отчаянно.
Я, философ и несколько подземельцев остались в углу
залы. Мы продолжали начатые рассуждения. Против
меня стоял один человек среднего роста, плотный телом,
но тонкий умом, нежный, сладкий, приветливый, с по-
тупленным взором, с лицом, вымазанным улыбкою,
с плоским, лоснящимся челом, наклоненным к полу точ-
но так, как наклоняются вешаемые на стене против
света старые картины, чтоб скрыть их пятна и недостат-
ки, пролив обманчивый свет только на ту часть жи-
вописи, которую хозяин желает сделать приметною.
Из-под век, опущенных искусно, подобно шторам в гос-
тиной пожилой кокетки, блестящий его взор падал на
паркет косвенными лучами, которые, отражаясь от глад-
кой поверхности, впивались в вас снизу, пронзали вас
насквозь от желудка к плечам, жгли в коленах, под лок-
тями и в подбородок, ползали по спине и щупали
повсюду: в голове, в сердце и по карманам. Мне каза-
лось, что я посажен на кол. Если б это было у нас, на
земле, я сказал бы, что он какой-нибудь обращенный
из грешников святоша; но как Мы встретились с ним
под землею, где все противоположно с нашим, то я ми-
гом угадал, что он должен быть доносчик. Я узнаю
приятеля, хоть бы он сто раз обернулся вверх ногами:
я столько видел их в Италии!.. По гордости, придавлен-
ной острым подбородком и беспрестанно вылезающей
из-за галстука, по беспокойству всего тела, по судорож-
142
ному сведению жилок в лицевых ямочках, по коробле-
нию сухой кожи на дрожащих пальцах, не мог я не
различить в этом подземельце шпиона высшего разряда,
лазутчика-аматера, незваного и вездесущего гостя, су-
щество, пожираемое честолюбием, жаждущее значения
и, подобно кошке, бросающееся с распростертыми когтя-
ми во все углы, где только зашевелится тень средства
к выигрышу и, за неимением других доблестей, готовое
выслуживаться покровителям — чем Бог помиловал! кле-
ветою и подлостью. Он всячески пытался завлечь меня
в разговор о политике и религии наружной поверхности
земного шара, чтоб разведать мой образ мыслей, под-
капывался под мои чувства, карабкался ногами и руками
на мои мнения, рылся, как крот, в моей совести — и ни-
чего не узнал. Я удачно отразил шутками все его при-
ступы. Видя мое невежество в делах этого рода или не-
возможность заставить меня проболтаться при свидете-
лях, он взял меня за руку, отвел к окну и сказал впол-
голоса с неподражаемым добродушием, что он совершен-
но согласен с моими мнениями и считает себе за честь
быть одинаковых со мною правил.
Я улыбнулся.
— Я терпеть не могу политики,— присовокупил он
еще умильнее.— Даже не знаю, что делается у нас, под
землею. Мне какая до этого нужда!.. Я люблю свое спо-
койствие и не ищу почестей. Хотя, сказать по совести,
у нас все делается навыворот: не правда ли?.. И я сообщу
вам за тайну, что мы не довольны нашим положением:
мы начинаем постигать, что скучно сидеть взаперти
внутри земного шара, что здесь очень душно и неловко —
не правда ли?.. Мы тоже хотели бы на солнце, не прав-
да ли?.. Признайтесь мне, с какою целью прибыли вы
сюда?.. Быть не может, чтобы вы провалились к нам без
намерения, не правда ли?.. Как вы полагаете: что,
если б здесь, внутри земли, вспыхнула между нами ужас-
ная буря, но такая, чтобы земной раш лопнул и разва-
лился на две половины, как пустой арбуз?.. Я думаю, что
это было бы очень полезно для здешнего края, не
правда ли?.. Мы, по крайней мере, погрелись бы на солн-
це, увидели бы небо и нахватали бы с него для себя звезд,
которые у нас доселе очень редки. Если вы прибыли
к нам, чтоб руководствовать нас в этом перевороте, то
сообщите мне ваш план: я готов вам содействовать от
всей души. Но — ссс!— молчите и не вверяйте ваших тайн
никому другому, кроме меня. Здесь — знаете! —опасно;
143
доносчиков тьма, и каждый из этих господ, которых вы
видите, в состоянии изменить вам. Со мною другое дело.
Я человек просвещенный и люблю звезды; мне можете вы
верить, как самому себе. Я полюбил вас с первого
взгляда и хочу быть вам полезным. Надеюсь, любезный
друг, что вы в полной мере оцените мою к вам предан-
ность: не правда ли?
Я был изумлен странным его предложением раско-
лоть земной шар, но растроган его добродушною забот-
ливостью о моей безопасности. Уставив на меня свои
тонкие, острые, сверкающие взоры, он говорил с такою
пленительною искренностью, с таким теплым чувством
приверженности, что очаровал меня, как гремучий змей
пораженную его взглядом птичку; и я стоял перед ним
в глубоком недоумении, беззащитно дожидаясь, пока он
меня поглотит. Я уже совсем не думал об его низком
ремесле: он произнес последние слова с таким удиви-
тельным, честным излиянием сердца, что я не знал, как
возблагодарить его за дружбу. Первый случай предста-
вился мне к обнаружению моего знания правил общежи-
тия, и я стал в тупик!..
К счастию, я как-то вспомнил о Пифагоре и Эмпе-
докле и, в смятении, нерешимости, не долго думая,
треснул его по щеке изо всей силы. Мой сердечный
друг трижды обернулся на пяте передо мною.
Я полагал, что он будет весьма доволен моей учти-
востью; но, к большому моему удивлению, он надулся,
отошел от меня к своим землякам и громко сказал в их
кругу, что я грубиян, не умею почитать людей достой-
ных и честных. Я смекнул, что сделал глупость. Фило-
соф и множество гостей прибежали ко мне в отчаянии,
спрашивая, чем я его обидел, и давая мне уразуметь,
что он человек гордый и опасный и поступать с ним
надо чрезвычайно вежливо. Я рассказал им весь слу-
чай.
— Ведь я говорил вам в точности держаться настав-
лений Пифагора и Эмпедокла! — воскликнул философ
с нетерпением. — Они положительно советуют прибы-
вающим сюда с лица земли, которые желали бы при-
обресть любовь здешних жителей, делать все в проти-
воположность правилам тамошнего общежития, и гово-
рят: «Чем противоположнее поступите, тем будет уч-
тивее и лучше». Этот господин, сказали вы нам...
— Утверждал, что вы доносчики, — прервал я.—
Он предостерегал меня насчет вас, уверял в своей чест-
144
кости, просил сообщить мои тайны ему лишь одному
и клялся в своей ко мне преданности и дружбе.
— Как же в подобном случае поступают у вас с та-
ким человеком?
— О, по нашим обычаям, — воскликнул я,—по на-
шим утонченным обычаям следовало бы чувствительно
пожать у него руку с приятною улыбкою и поцеловать
его в лицо.
— А вы?..
— А я дал ему оплеуху, по Эмпедоклу.
— Правда, что это довольно противоположно! —
сказал философ.— Вы уже начинаете прекрасно пони-
мать здешний порядок вещей и скоро перещеголяете нас
самих. Но вы не прогневаетесь, когда я сделаю вам
одно замечание: всякий совет, в отношении ж нравам
и учтивости, имеет свои тонкости, которые иностранцам
бывает весьма трудно перенять с первого разу. Поще-
чина, вместо поцелуя в щеку, как ни противоположна
последнему, все еще она как-то слишком слабо, слиш-
ком холодно выражает признательность за такую важ-
ную услугу, какую хотел он оказать вам, ибо есть сред-
ство быть гораздо учтивее, делая еще противоположнее,
а Эмпедокл говорит: «Чем противоположнее, тем луч-
ше». Если б вместо удара в лицо вы...
— Постойте!..— вскричал я, останавливая речь фи-
лософа, — теперь я чувствую свою ошибку. В самом де-
ле, можно было поступить еще противоположнее. Я ис-
правлю ее немедленно...
С этими словами прыгнул я в другой конец залы,
где мой приятель занят был жарким разговором с не-
сколькими помещиками. Я обошел его потихоньку
и хлопнул коленом в зад так удачно, что он чуть не
исчертил всего паркета концом своего носа. Он обер-
нулся и, увидев меня, промолвил с сладкою, как мед,
улыбкою:
— А!., я всегда был уверен, что вы человек благо-
воспитанный и знаете, что кому следует воздать.
Я поклонился и перешел с торжественным ви-
дом к моим собеседникам. Они вскричали: «Пре-
красно!»
— Прекрасно!—вскричал философ,—только держи-
тесь в точности Эмпедокла.
С тех пор я пошел жить ногами-вверх, как следует.
Общество, в которое попался я из погреба, было при-
ятно, но мысль о будущем уже начинала мучить мое
145
воображение. Я удалился в угол и стал думать ниже-
следующим образом:
— Они, кажется, добрые люди, хотя имеют дурную
привычку ходить вверх ногами. Но — почему знать! — быть
может, оттого они и добрые люди, что они люди вверх-
ногами?.. За всем тем, я для них чужое лицо: у меня нет
ни тетушки, ни собственности, ни наследства в виду. Если 6,
по крайней мере, были у меня деньги!.. Нельзя ли
обыграть их в карты, по-нашему, по-петер...
Но я вижу, что уже вам наскучил. Скажите правду:
мои путешествия кажутся вам слишком длинными?..
Если так, я сейчас кончу, изломаю мое перо, не произ-
несу более ни слова. Ступайте в книжную лавку и ку-
пите себе другую книгу, которая, без всякого сомнения,
скажет вам что-нибудь умнее моего. Перестаю в поло-
вине рассказа. Перестаю тем более, что у меня есть
хороший приятель из книгопродавцев, которого я очень
люблю и уважаю, который лучше меня знает, как долж-
но сочинять книги, и который, пришед ко мне сию ми-
нуту, спросил о числе написанных листов и поморщился
на бесконечность моего рассказа. О, он отменно пони-
мает книжное дело!.. Его ничем нельзя сбить с толку.
Возьмите его, как он есть теперь — он книгопродавец;
оберните его вверх ногами — он опять книгопродавец.
Он был бы в состоянии вести книжную торговлю даже
внутри земного шара, там, где нет словесности. Он по-
нимает сердце покупщиков, сердце благосклонной пуб-
лики, как свою приходо-расходную книгу, и говорит, что
за десять рублей надо вам дать не длинное сочинение,
но длинное оглавление. Как я завидую философскому
его положению в этом непонятном свете!.. Он знает
объем голов сочинителей и читателей, как собственного
своего кармана! Он говорит: такая-то авторская слава
стоит 258 рублей и 79 копеек с печатного листа; можно
даже дать за нее 259 рублей, но более ни копейки.
Потом, обращаясь к вам, к благосклонной публике, он
опять исчисляет количество вашей любви к изящному
на рубли и копейки, вашего терпения на строки; он
ведет счеты вашему просвещению по двойной бухгалте-
рии: берет ваш ум и заглавный лист книги и приме-
ряет их один другому, как два башмака; кладет на
146
весы; с одной стороны — ваш вкус, с другой — красную
бумажку и несколько статей в стихах и прозе и смот-
рит: вкус своею тяжестью перевесил деньги и изящ-
ное!—он подбавляет к последнему еще три тетрадки,—
мало!—еще две,—мало! — еще одну статейку,—и это-
го мало! Надо подкинуть длинное оглавленьице и крас-
ную оберточку — вот теперь довольно! Он рад, и вы
будете рады. Тогда он смело записывает ваше восхище-
ние в долговой приход и спокойно ожидает срока пла-
тежу. Он слишком умен и добросовестен, мой почтенный
приятель, чтоб я не послушался его совета: он боится,
что мое длинное сочинение, с ничтожным в три строки
оглавлением, не перетянет вашего вкуса. Так и быть:
я замолчу. В другой раз я опишу вам мои похождения
под землею: они очень любопытны!.. Я много испытал
вверх ногами и видел много вещей в том же роде.
Во-первых, я путешествовал вверх ногами по разным
подземным государствам: все они стоят опрокидью, хотя
в различных положениях, и рассуждают навыворот
о своем благоденствии. Я прочитал их политическую
экономию и советовал им стоять, как они поставлены,
трудиться и не рассуждать. Профессоры политических
наук хотели за этот совет побить меня каменьем.
Во-вторых, несмотря на гонение со стороны мечта-
телей, я жил там очень весело. Порядочному человеку
денег там иметь не нужно: все забирается в долг,
и заимодавцы отдаются под суд, если потребуют упла-
ты. За обиду, нанесенную должнику домогательством
платежа, сажают кредитора на высокую башню и велят
ему трубить всю жизнь в банкротский устав. Это дела-
ется в противоположность тому, как у нас, на земле,
неисправного должника запирают в тюрьму, в подзе-
мелья, не позволяют ему пикнуть ни слова и тем по-
нуждают к уплате долгов без всякой отговорки.
Потом случился у меня процесс с одним подземель-
цем. Мы пошли на суд бить челом вверх-ногами. Секре-
тари головою-вниз и женщины ногами-вверх разобрали
нашу жалобу и обещали нам обоим выигрыш. Судьи
обернули наше дело вверх дном, рассмотрели его наиз-
нанку, подвели законы навыворот и решили против
шерсти. Мы проиграли оба. Я спросил у судей: «Что ж
это такое?» Они отвечали: «Это правосудие». Я сказал:
«Разве в обратном смысле того, что у нас, на земле,
называется правосудием?..» Они сказали: «Да!»
Потом я наблюдал их государственное управление.
147
У них есть две законодательные палаты, которые распо-
ряжаются всем. Одна из них составлена из старых баб,
а другая из молодых кокеток: обе занимаются сплетня-
ми и ссорятся между собою и у себя за любовников.
Молодые кокетки определяют количество сумм на еже-
годные расходы их любовникам и себе на балы и по-
дарки; старые бабы тихомолком подписывают это рас-
пределение издержек, а мужья тех и других обязаны
вносить деньги беспрекословно. Местные философы
вверх-ногами говорят, что это самый дешевый образ
управления.
У нас, на земле, повсюду положено правилом опре-
делять к местам только умных и способных людей.
У них, под землею, существует совсем противный законэ
и кажется, был бы для людей гораздо легче к исполне-
нию. Но люди и тут сделали крючок: я часто был сви-
детелем ужасного ропота в публике по случаю этого
закона. Все кричали: «Беспорядок! Злоупотребление!
Законы не исполняются!..» — «Как так?» — спрашивал я.
Мне отвечали: «Вот определили к должности умного
человека!.. Теперь все пропало! Он испортит заведен-
ный у нас порядок, по которому очень удобно жилось
вверх ногами». Мой приятель философ, пожимая плеча-
ми, говаривал мне в подобных случаях печальным голо-
сом: «Что ж делать, любезный друг! Человечество, вид-
но, так уж создано, что, как ни обороти его, все-таки
законы не будут исполняться в точности».
Надобно знать, что дураки считаются там умнее
умных людей. Там все навыворот!
Однако ж я должен отдать справедливость опроки-
нутому вверх дном свету, что там совсем нет взяток —
и по весьма странной причине: потому, что взяток нет и у
нас, на лицевой стороне земли! А поелику у нас нет взя-
ток, следовательно — того, что не существует, никак нель-
зя оборотить на другую сторону. Я не знал, что взятки
суть только поэтическая выдумка сатирических писате-
лей. Начитавшись их сочинений, я хотел завести взятки
внутри земного шара и убеждал подземельцев в воз-
можности брать их в потребном случае. Они смеялись
надо мною. Я приводил им сочинения знаменитого пев-
ца взяточников Ф. В. Булгарина, которые знаю на-
изусть от доски до доски. Они сказали, что это клевета;
что этого быть не может, потому что если б судьи на-
ружной поверхности земли брали взятки от сторон, то
судьи внутренней ее поверхности долженствовали б да-
148
вать взятки сторонам из своего кармана, — что противно
человеческой природе!.. Я принужден был согласиться,
что ни взяток, ни взяточников нет в созданном мире.
Каким образом освещается свет вверх-ногами, есть ли
внутри земного шара свое домашнее солнышко или
нет, — того не могу сказать. Во все время моего там
пребывания была дурная погода.
Однажды шел я спокойно, головою вниз, по тротуа-
ру, сложив назад руки, как вдруг несколько человек
вверх-ногами схватили их у меня без всякого предваре-
ния и взяли меня задом в рекруты. Мне дали ружье,
пороху и пуль и повели меня вместе с прочими за гра-
ницу. Я спросил у одного из моих товарищей:
— Мы идем на войну, что ли?
— Нет,—отвечал он,— мы идем стрелять по нашим
приятелям.
— Как же это называется, что мы будем делать
с ними? — воскликнул я с удивлением.
Он сказал: «Нон-интервенция».
Я сказал: «А!»
Нон-интервенция?.. Это, без сомнения, немецкое
вывороченное слово,— подумал я себе, — и если б ото-
гнуть его назад, то, может быть, выйдет по-нашему —
«комедия». У меня тогда не было с собою карандаша,
и я не мог разобрать это слово по буквам. Если у вас
есть карандаш, то потрудитесь сделать это сами: мне
теперь недосуг. Мы пришли к одной большой крепости,
начали стрелять, драться, убивать, гибнуть — и овла-
дели ею. Я готов был присягнуть, что мы ведем крово-
пролитную войну. Но по взятии крепости наши против-
ники подошли к нам, пожали у нас руки и сказали, что
после этого они совершенно убеждены в нашей благо-
намеренности и дружбе. Тогда только я увидел, что
мы вели кровопролитный мир. Одним словом, свет
вверх-ногами во всем противоположен нашему свету
вверх-головою.
Наконец, я женился под землею. Как это случилось,
я, право, не знаю: помню только, что подземные бабы
сплетничали долго, долго, очень долго, так, что подня-
лась ужасная туча сплетней, и когда она разразилась,
я неожиданно очутился женатым человеком. Мы с же-
ною ссорились с утра до вечера: все завидовали нашему
супружескому счастью. По системе противоположностей
я должен был делать капризы, а жена была обязана
управлять мною. Она скоро сошла с ума от забот управ-
149
ления и была избрана в члены законодательной палаты.
Я остался опять холостым, и так провел остаток своей
жизни вверх-ногами.
Вот и конец моим сказаниям! Теперь извольте ку-
пить себе другую книгу: желаю вам много наслаж-
даться.
Постойте! Я забыл о самом любопытном приключе-
нии моего сентиментального путешествия на Этну.
Я расскажу вам его в двух словах.
После двухгодичного пребывания вверх ногами внут-
ри нашей планеты, проведенного в беспрерывном стран-
ствовании из одной земли в другую, однажды утром
пришло мне в голову съездить в гости к первой моей
подземной знакомке, губернаторше, через погреб кото-
рой прибыл я на тот свет, и вместе повидаться с моим
приятелем-философом, которому желал сообщить разные
мои замечания. Я сел в повозку и поехал. На третий
или на четвертый день пути погода сделалась ненаст-
ною, и вдруг поднялся такой сильный ветер, что у меня
сорвало шляпу. Я приказал почтальону остановиться,
вылез из повозки и побежал ловить шляпу. Едва сделал
я несколько шагов, как мои колени зашатались подо
мною, и я упал на землю. Я встал и опять пустился
бежать, и опять упал. Тогда я только приметил, что
земля трясется под моими ногами: сидя в повозке,
я не мог этого видеть, потому что тамошние почтовые
тележки построены навыворот, с передними колесами
гораздо выше задних, и совершенно так же тряски, как
землетрясение. Когда я повалился в третий раз, вдруг
сделался сильный подземный удар, который толкнул
меня в бок так жестоко, что я, лежа на земле, прыгнул
вверх всем телом, как живая рыба на суше, и упал на
другой бок в нескольких шагах от того места. Лошади,
испугавшись удара, понеслись по полю во всю прыть.
Я остался без шляпы и без повозки.
Приподнявшись с большим трудом, я дополз до
плоского, широкого камня, лежавшего подле дороги,
и сел на нем. Повозка с лошадями закатилась за гору
и исчезла из виду. За неимением другого занятия,
я разинул рот и смотрел, как вихрь, сорвавший мою
шляпу с земли, кружил ее в воздухе винтовым движе-
нием. Неумолимая судьба, которая поставляла себе
в удовольствие притеснять меня при всяком случае, не
150
дозволила мне даже спокойно забавляться невинным
зрелищем, представляемым собственною моею шляпою.
Почва одним разом треснула под моим камнем, и я в одно
мгновение провалился вместе с ним в пропасть, которая
в ту же минуту сомкнулась надо мною. Песок засыпал
мне глаза.
Я сидел на камне, но чувствовал себя придавленным
со всех сторон. Землетрясение продолжалось: я неволь-
но шевелился и подскакивал в могиле. Казалось, будто
кто-то, схватив меня за плеча, трясет изо всей силы.
Всякую минуту душа едва не выскакивала из тела вон.
Я крепко держался за камень.
Но мы с ним не долго оставались на месте. Нас на-
чало ворочать, ломать, метать, перекидывать на боль-
шие расстояния в рыхлой внутренности земли, разме-
шанной колебанием, подобно тесту. Скоро были мы
брошены в какую-то узкую пустоту, где ветер дул
с ужасным воем, тогда как подземные громы страшно
катились со всех сторон, подо мною, надо мною, спере-
ди и позади меня. Те, которые во время сильных лихо-
радочных припадков планеты стоят на ее поверхности,
не имеют еще никакого понятия о том, что происходит
в ее растерзанном теле. Кто хочет узнать или описывать
землетрясение, должен непременно зарыться в недрах
земли и потрястись несколько часов вместе с нею.
Как скоро камень, и я на камне, всунулись в узкую
пустоту, которую заткнул он собою, как пробкою,
я стал дышать свободнее. Я ничему не удивлялся и ни
об чем не думал, потому что думы и удивления гнездят-
ся только в дремучем, сухом мозгу подражателей Валь-
тера Скотта, а не у человека, которым закупорено горло
подземного паропровода. Быть может, следовало бы
мне тогда вспомнить, что я погиб безвозвратно; но
я и о том не вспомнил, а сидел бесчувственно на камне,
поджав ноги и руки, как медный индийский брама на
яшмовом пьедестале. Спустя несколько времени в отда-
ленной глубине подо мною послышался ужасный гром,
который быстро возлетал ко мне и кончился сильным
снизу ударом в камень, поддерживающий меня в горта-
ни отвесно восходящего подземелья. В то же мгновение
камень стал подниматься вверх с чрезвычайною силою
и не прежде остановился, как забившись в другую, кос-
венную пустоту и тем открыв свободный путь подзем-
ным парам, которые пролетели мимо меня с страшным
ревом, рассыпая громовый грохот по боковым подзе-
мельям. 1С|
Хотя новая пустота, в которую был я заброшен,
казалась обширнее первой и камень лежал на твердом
слое минеральной массы, образующей род площадки,
но я не осмелился слезть с него, решась разделять его
участь. Здесь начал я, однако ж, соображать понемнож-
ку свое положение, и едва успел составить себе первое
понятие: что я жив, — как опять все мои мысли погасли
от внезапного испуга. В известной глубине и прямо
подо мною раздался ужасный выстрел, взрыв с треском,
сильнее залпа из нескольких сот пушек. Я упал на ка-
мень. Менее чем в пять секунд весь слой минерала,
с камнем и со мною, был вытолкнут вверх на неизмери-
мое расстояние, подобно бомбе из ствола мортиры.
Не знаю, каким чудом удержался я на камне — без
сомнения, потому, что некуда было свалиться — но то
верно, что я не расстался с ним и в эту беспримерную
минуту моего существования и лежал на нем брюхом,
судорожно уцепясь руками за его края. Как мое лицо
было обращено вниз, то я приметил, что мы с ним вы-
летели из вершины какой-то круглой, уединенной горы,
что мы от нее удаляемся и парим вверх по воздуху
с неимоверною быстротою. Оцепенение уничтожило во
мне чувство опасности: я не понимал, что со мною де-
лается, и смотрел на все равнодушно, как холодное
зеркало. Туча черной, пыльной материи вырвалась вме-
сте с нами из того же отверстия. Вслед за нею вспых-
нуло желтое, горячее облако серного дыму и через
секунду вылетел стрелою огромный, великолепный
столб красно-желтого огня.
Мы — я составлял нераздельную часть камня — мы
все еще неслись вверх, но уже в косвенном направлении
к горе.
Я случайно поворотил голову в сторону, и дивное,
вовсе неожиданное зрелище представилось моим взо-
рам. На тускло-желтом небе висел большой, красный
круг, без лучей и блеска, напоминающий луну или солн-
це, о существовании которых давно уже я и не думал.
В другой стороне, на отдаленном небосклоне рисовалась
высокая гора с двурогою вершиною. Прямо подо мною
видны были город, селения и море. Голова кружилась;
но нельзя было не подумать, что это местоположение
несколько мне знакомо. Если б я не помнил, что нахо-
жусь внутри земли и еду в гости к губернаторше, кото-
рая поймала меня промеж своего антр-ша, и к филосо-
фу, с которым подрались мы на печке, я бы сказал, что
152
вижу перед собою Неаполь и Сицилию. Вот было бы
странно, если б я, провалившись сквозь землю в Этну,
нечаянно был выброшен назад сквозь Везувий?.. Но
это уж слишком невероятно!.. Пустое! я этому не верю!
Это все свет вверх-ногами...
Я продолжал парить на камне. Он уже был далеко
от горящей костром горы, из которой выстрелило нами
землетрясение, и описывал по воздуху огромную пара-
болу. Пока он стремился наклонно к небу, я удерживал-
ся на нем без труда; но скоро движение его начало из-
меняться, и я впервые почувствовал опасность. Лишь
только принял он решительное направление к земле,
и я бегло приметил, что мы уже минуем берег и летим
прямо в море, мой спаситель с исполинскою силою вы-
рвался из моих объятий. Мы были расторгнуты и поле-
тели по воздуху уже отдельно друг от друга. Он, как
тяжелее меня, по всеобщей физике, понесся быстрее
и дальше бухнул в море. Я должен был следовать за
ним издали и продолжал падение, кувыркаясь в возду-
хе, подобно лоскутку бумаги, и описывая головою бес-
конечную винтовую линию. Города, рощи, селения, озе-
ра, холмы, зажженные вулканы и рдеющие пожарным
заревом моря ворочались вместе со мною: я видел их
пляшущими на небе, в воздухе и на земле. Странная
эта игра света была последнею потехою, дарованною
его лучами моим вскруженным взорам, которые горькая
морская вода скоро долженствовала потушить навсегда.
В моем уме остались только два понятия — смерть
и море, которые тоже вертелись коловратом в мозгу,
образуя в нем яркое, радужное, искристое колесо, согну-
тое как бы из широкой огненной ленты. Однако ж, при-
ближаясь к земле, я успел завидеть, что падаю на сушу,
почти на самое взморье, по которому пролегала камен-
ная дорога, вымощенная черною плитою. Но что поль-
зы!.. Я тут расплюснусь, как куриное яйцо: уж лучше
было нырнуть в воду!.. При виде мостовой в нескольких
только от меня саженях со страху жизнь мгновенно ис-
парилась из меня сквозь все поры моего тела, подобно
воде, брызнутой на раскаленный камень; но в ту самую
минуту, как, перекувыркнувшись в последний раз, ва-
лился я уже на землю, что-то нечаянно подсунулось под
меня, и я упал в него задом, как в короб.
Это была коляска, мчавшаяся во весь опор. В ней
сидели две особы, дама и мужчина. Я упал прямо на
мужчину, которого вдруг раздавил своею тяжестью,
153
и сам остался невредимым. Это часто случается в боль-
ших падениях.
Все это совершилось так мгновенно, что ни я не
успел сообразить, что убил проезжего, ни он догадать-
ся, что размозжен слетевшим с неба человеческим за-
дом. Только, в минуту происшествия, мне показалось,
как будто кто-то гневно проворчал подо мною: «Год-
дем...»' Дама кричала: «Ах!.. Ах!..» — Лошади неслись
еще быстрее. Кучер отчаянно ревел: «Пррррррр!..» —
Я, сидя на высокой, мягкой куче, должен был ухватить-
ся за край экипажа, чтоб не вывалиться из него на
землю. Не прежде как пронесшись полверсты, разгадал
я свое положение: узнал, что еду в коляске, на почто-
вых, увидел под собою две толстые мужские ноги
и вспомнил о произнесенном подо мною великобритан-
ском восклицании. «Странное дело!—подумал я в изу-
млении,— неужто я безвинно раздавил благородного
лорда?..» — Я хотел объясниться с дамою, но она кри-
чала во все горло и отворачивалась от меня, как от
черта. Я хотел усесться удобнее, но толстые ноги почи-
вавшего подо мною путешественника мешали мне
избрать приличное положение. Видя, что меня предо-
ставляют самому себе и что при первом ударе колес
о камень могу быть выронен на мостовую, я воспылал
нетерпением: приподнялся, опираясь левою рукою
о заднюю стенку, засунул правую руку под себя, выта-
щил за воротник своего усопшего предшественника,
жирного, короткого, боченковатого, выкинул его из ко-
ляски и сам занял его место.
Лошади мчались стрелою, кучер бранил их по-
итальянски, я сидел и удивлялся. Многие обстоятельст-
ва внушали мне мысль, что я где-то в Италии, но мне
все еще не хотелось верить своим впечатлениям. Я был
уверен, что нахожусь внутри земного шара и еду вверх
ногами. Слова, которые я слышал, легко могли быть
татарские или калмыцкие, но, быв произносимы навы-
ворот, казаться мне итальянскими.
Наконец кучер удержал лошадей, и дама перестала
кричать, дрожа только от сильного испуга. Я подождал
еще несколько минут, пока она совершенно успокоится,
и тогда, желая вступить в разговор с нею на правилах
подземной учтивости, ущипнул ее, по Эмпедоклу, за
ляжку.
1 Черт побери... (англ.)
154
— Милостивый государь! — вскричала она по-италь-
янски — а может статься, и по-татарски! — отодвигаясь
от меня подальше, — вы уж слишком много позволяете
себе в чужой коляске.
Я смутился и не знал, что отвечать. Сущая беда
с этими дамами дном-к-свету!.. Никак не угадаешь,
что может им понравиться. Я так вежливо к ней адре-
суюсь, а она сердится, как змея!..
Я, однако ж, приметил, что после этого вступления
к знакомству моя спутница, закрытая белою кисейною
вуалью, тайно бросает на меня взгляды и, видя, что я
не похож на черта, хотя замаран сажею, начинает по-
правлять свое платье. Эти вывороченные дамы в одно
мгновение ока из страшного гнева переходят в самое бла-
госклонное расположение сердца!.. Врожденные ее
полу любезность и желание нравиться даже черту, а за
его отсутствием и трубочисту — меня легко можно было
принять за последнего — преодолели в ней все прочие
чувства. Она уже не отворачивалась. Я счел это время
удобным, чтоб ей отрекомендоваться.
— Я желал, сударыня, — сказал я робко и умиль-
но,—я желал извиниться перед вами, что имел несча-
стие раздавить в этой коляске... этого... этого... этого
англичанина.
— Нужды нет! — отвечала она равнодушно, но без
сердца, легонько кланяясь мне бочком.— Прошу не бес-
покоиться!
— Может статься, моим падением я помял почтен-
ного вашего супруга?..
— Все равно!.. Оно почти не стоит того, чтоб го-
ворить!
— Я не знаю, как оправдать мою неловкость...
— Ах, прошу, не женируйтесь из-за такой безде-
лицы!
Разговор пресекся. Ее ответы удостоверили меня, что
я в самом деле нахожусь в таком свете, где все идет
вверх ногами, и только напрасно ласкал себя мыслию,
будто я выброшен оттуда на лицевую сторону земного
шара. «Какая противоположность в понятиях!—поду-
мал я.— Так ли жена или любовница у нас, на нашей
блаженной подсолнечной поверхности, отвечала бы пос-
ле истолчения ее друга чужим задом, изверженным огне-
дышущей горою!!.»
Мне непременно хотелось сблизиться с моею спутни-
цею. Чтоб пленить ее на первом шагу своей любезно-
155
стью, по Эмпедоклу, следовало начать ссориться с нею;
но я не мог придумать никакого повода к ссоре. Я уви-
дел, что она вертится, хочет о чем-то спросить и не
знает, с чего начать: она очевидно терзалась любопыт-
ством узнать, каким случаем попался я к ней в коляску
и откуда. «Вот хороший повод к ссоре! — подумал я.—
Моя наружность не противна ее взорам: я мигом по-
нравлюсь и ее уму».— Итак, я надулся и сказал твер-
дым голосом:
— Сударыня, я не скажу вам, ни каким чудом упал
я в вашу коляску, ни кем заронен сюда, ни почему так
страшно замаран!
— Ах, сделайте одолжение, скажите!.. — воскликну-
ла она, быстро поворачиваясь ко мне. — У меня ум из
головы вон. Я не постигаю, что такое это значит...
— Не скажу!.. Ей-ей, не скажу!..
— Сделайте мне это удовольствие.
— Хоть бы вы меня убили, не скажу!
— Но когда я прошу вас так усильно?..
— Все равно, сударыня! Скорее умру на месте, чем
соглашусь удовлетворить ваше любопытство.
— Заклинаю вас, не мучьте меня! Я умру, если не
узнаю этой тайны.
— Умирайте; не скажу — хотя это очень, очень
любопытно!
— Ах, какие вы жестокие!.. Итак, я отношусь с прось-
бою не к вам, но к вежливости благородно воспитанного
мужчины. Надеюсь, что после этого воззвания вы не
откажете даме в ее... — сказала она приятным голосом,
который внезапно пресекла, чтобы, как будто ненарочно,
откинуть вуаль, чтоб обнаружить моим взорам свежее,
молодое, небесное лицо, озаренное лучами пламенной
души и блистательною игрою радужной улыбки, сияю-
щее ими подобно хрустальной люстре с ярким огнен-
ным венцом, из которого сыплются крупные капли света
на прозрачные цепи и сквозь их алмазную сетку осве-
щают веселье любви и счастия. Я потерял ум и глаза
и в расстройстве, недоумении, в одно и то же время,
произнес два совсем различные восклицания — одно мыс-
ленно, раздавшееся в целом пространстве моей души:
«Ах, какая красавица!.. Такой прелестной женщины не
видал я никогда в жизни!..»,—другое словесно, которое
ударилось в тимпан ее беленького, прозрачного уха
и потрясло ее как бы электрическою искрою: «Мое
почтение, синьора баронесса Брамбеус!..»
156
— Вы меня знаете? — спросила изумленная дама, услы-
шав свое имя.
— Как не знать! — воскликнул я.—Я, кажется, имел
счастие быть коротко знакомым с вами.
— Ваше лицо мне не чуждо, — сказала она с беспо-
койством и с некоторым напряжением любезности,—
по я никак не вспомню, где мы виделись с вами. В пу-
тешествиях столько иногда приходится завести коротких
знакомств, что потом...
— Да я синьор барон Брамбеус!— вскричал я, пре-
рывая вежливое оправдание.—Я все тот же Брамбеус,
к вашим услугам! Как же вы меня не узнали?..
Дама мигом закинула вуаль на лицо и оборотилась
ко мне спиною.
Я замолчал, и она не сказала ни слова. Мы проеха-
ли тихомолком целую милю. Я не слишком был доволен
сделанным мне приемом и наравне с моею спутницею
поражен странностью нашей встречи. Наконец, я при-
помнил, что надобно, однако ж, иногда говорить с же-
ною, сидя в одной с нею коляске, и сказал:
— Не пугайтесь меня, сударыня: ведь я ваш супруг!
— Я думала, что вы черт! — отвечала она, не пере-
меняя положения.— Вы такой замаранный!..
— Потому, что прибыл сюда прямо из пасти волка-
па,— возразил я.— Скажите мне, где мы? Как называ-
ется эта огнедышущая гора, этот город?.. Куда мы
едем?
— Вот прекрасно!.. — воскликнула она,— вы уже не
знаете, где находитесь!.. Слава Богу, это Италия! Вот
Везувий, а там далее Неаполь. Я еду в Рим.
— Надеюсь, что вы позволите мне сопутствовать
вам туда? — спросил я.
— Как вам угодно! — сказала она холодно, но я ви-
дел, проникал ее досаду. Я помешал ей своим неожидан-
ным появлением, втерся к ней в коляску без надлежа-
щего предварения — она не могла быть мне за то бла-
годарною. Она с беспокойством искала в своем уме
средства к обращению всей вины на одного меня и как
скоро нашла его, тотчас ударила на меня всеми силами
своего красноречия.
— Вы, сударь, бросили меня в Сицилии без всяко-
го повода! Вы уехали Бог знает куда! Вы обо мне забы-
ли и даже не написали ко мне ни одного разу... Это
ужасно!
— Вы легко извините меня,— возразил я,— когда
157
узнаете о моих несчастиях. Я упал в Этну; провалился
сквозь землю, на тот свет, где люди ходят головою
вниз и все дела текут вверх ногами; считал себя погиб-
шим и никогда не увидел бы ни солнца, ни вас, если б
ветер не сорвал с меня шляпы. Благодаря этому случаю,
я был пожран землею и теперь случайно выброшен
назад сквозь жерло Везувия. Я не виноват, что из того
света нет письменной почты в Мессину.
Моя жена расхохоталась. Она подняла вуаль и бы-
стро повернулась ко мне, как на винте.
— Вы шутите надо мною?..— воскликнула она.
— Право, не шучу!
— Так вы помешанный!.. Вы помешанный, любез-
ный барон!.. Вы решительно помешанный!..
Она начала плакать, плакала сердечно и говорила,
рыдая:
— Вот как эти изменники поступают с бедными
беззащитными женщинами!.. Он оставляет чувствитель-
ную, нежную, обожающую его супругу, гоняется повсю-
ду за миленькими глазками, которые свели его с ума,
и, повстречавшись с женою, отделывается бессмыслица-
ми; а я, несчастная, я два года и семь месяцев утопаю
в слезах, не сплю, не ем, не вижу дневного света!.,
(хлип, хлип, хлип, хлип!)... выжидаю его днем и ночью!..
(хлип, хлип, хлип!)... молюсь об его обращении на путь
добродетели!., (хлип, хлип!)...
Я не выдержал и сам расхлипался по ее примеру.
У меня — знаете! — сердце русское, дворянское, мягкое,
как кисель. Я нежно обнял мою баронессу рукою, стал
называть ее своею бедною доброю, верною Ренцывеною,
Ренцывенушкою, Рынею, душою, душенькою, кошечкой,
голубушкою... Мы были очень нежны и растроганы.
Вдруг пришло мне в голову одно обстоятельство.
Я спросил:
— Кстати, мой друг бесценный, что делал здесь этот
англичанин?
— Какой англичанин?
— Тот англичанин, лорд, которого место занял я
подле тебя?
— О каком говоришь ты лорде?
— Ну, о том, которого раздавил я в этой коляске...
которого душа, выжатая мною из жиру, провизжала
подо мною: Год-дем!.. Словом, тот, который ехал с то-
бою из Неаполя в Рим?
— Нет, мой друг, — возразила она спокойно, состра-
158
дательным голосом, — ты уж точно сумасшедший!.. Ка-
кие грезятся тебе англичане?.. Здесь никого не было!
Я ехала одна.
— Помилуй, душенька?.. Когда я сам, собственною
рукою, выкинул его из коляски?..
— Тебе так показалось, мой друг!
— Ах, боже мой, душенька!.. Я так уверен в том,
что раздавил его и потом выкинул из-под себя вон за
неудобством ехать почтою на лорде, как в собственном
своем баронстве, как в существовании двух рыб, трех
стрел, одного медведя и пары оленьих рогов в моем
гербе...
— Поверь мне, любезный друг, что это тебе приви-
делось. Ты упал свысока, а тем, которые летают по воз-
духу, всегда видятся небывалые вещи.
Этим она меня образумила. Почему знать? — может
статься, тем, которые из жерла огнедышащих гор па-
дают нечаянно в коляски или в комнаты к своим же-
нам, всегда так кажется, будто они раздавили при них
чужого человека. На свете есть столько дивных оптиче-
ских обманов, что те, которые хотят смотреть на вещи
настоящим образом, никогда не должны бы употреб-
лять к тому глаз. Если в пустынях Аравии раскален-
ный солнцем воздух в состоянии представлять взорам
обманчивые картины городов, рощ, замков, озер, верб-
людов и других скотов, то что мудреного итальянским
парам вылить из тумана подобие толстого и короткого
лорда? Надо много путешествовать, чтоб выучиться ве-
ликому искусству — не удивляться ничему на свете
и ничего не считать невозможным. Я согласился с баро-
нессою, что это был оптический обман, что, вероятно,
своим падением раздавил я английскую дорожную по-
душку, надутую воздухом, которая пискнула подо мною,
а я, действием волканизма на мои глаза, уши и вообра-
жение, принял ее за англичанина и писк ее за англий-
скую брань. Моя жена быстро примолвила, что в самом
деле, точно такая подушка пропала у нее из коляски:
вероятно, я ее выкинул!..
Итак, это дело было очищено. Мы поехали в Рим.
Я не упоминал более об англичанине, и моя жена была
чрезвычайно любезна со мною. Но я также не расска-
зывал ей ничего и о вывороченном свете, чтобы она не
имела причины называть меня сумасшедшим. В Риме
мы прожили...
Однако ж, господа, воля ваша! Вы, может статься,
159
будете из учтивости защищать мнение баронессы, а мне
все-таки кажется — я и сегодня готов побожиться перед
вами, что я действительно раздавил англичанина. Я так
убежден в этом, это понятие так крепко впилось в мою
голову, что лишь только присяду, мне так и слышит-
ся — вот хоть и нынче, куря сигарку и пиша эти стро-
ки! — что кто-то сердито ворчит подо мною: Год-дем!..
Мы прожили в Риме несколько недель, и очень весе-
ло. Красота моей жены приводила в восторг оба мира,
светский и духовный. Мы получали всякой день кучу
красивых визитных билетов. Если б захотел, я мог бы
через жену получить столько же индульгенций. Я при-
метил, что она уже не ревновала ко мне.
Однажды после завтрака сказал я жене:
— Любезная Ренцывенушка! хочешь ли прогуляться
со мною?
— Куда?., по церквам?
— Нет! Вот здесь, по потолку.
Она выпучила на меня свои большие, пылкие, пре-
красные глаза. Я уверял ее, что нет ничего приятнее
ходьбы вверх ногами. Она смеялась и называла меня
шутом, угорелым, безумным. Чтоб убедить ее в истине
моих слов, я поставил на столе столик, на столике стул,
на стуле ящик; взобрался на эту пирамиду, оперся ру-
ками на ящик, лягнул задом вверх и, благополучно до-
став потолка ногами, пошел разгуливать по нем, как
муха, головою вниз. Моя жена сперва кричала, что
я упаду, сверну себе шею, раздроблюсь в куски; но,
видя твердую мою походку, принуждена была признаться,
что это очень забавно, очень весело, и начала хохотать
от всего сердца. Я просил ее воспользоваться моим
примером и погулять со мною вверх ногами. Она отка-
залась. Я стал просить ее еще убедительнее, доказывать,
что в делах этого рода нужна только решимость; увеще-
вал, заклинал, молил. Моя жена рассердилась, побрани-
ла меня очень резко и сказала, что она не хочет, не
будет и не будет ходить по-моему, что я хожу, как ду-
рак, как сорванец, и что она ходит, как все ходят.
Будьте же сами моим судьею и скажите: кто из нас
виноват? Вы согласитесь, что ежели моя жена ходит
так, как все ходят, то единственно по духу противо-
речия!..
Мы поссорились с нею ужасно «на сем основании».
Это, однако ж, нисколько не помешало моим удоволь-
ствиям. Всякий день после завтрака я хаживал гулять
160
полчаса по потолку, для здоровья. Моя жена уходила
н это время с своими знакомцами прогуливаться по
церквам, как делают все порядочные люди в Риме. Я не
препятствовал ей в этом развлечении, потому что это
также род гулянья вверх ногами.
В одно утро, когда важно расхаживал я по потолку,
сложив назад руки, толпа сбиров невзначай вторгнулась
а мою квартиру. Они поймали меня за голову, стащили
на пол, бросили в закрытую повозку и отвезли в какое-
то подземелье. Меня душили в нем с лишком три неде-
ли. Некто патер Оливиери, толстый и угрюмый монах,
допрашивал меня неоднократно; но я никак не мог до-
биться, в чем состоит дело.
Однажды случайно растолковался я с тюремщиком,
приносившим мне скудную пищу, и тот объяснил мне
всю тайну. Я был заключен в темницах di Santo Uf-
fizio, тайной инквизиции, по обвинению женою в чер-
нокнижии и преступных связях с дьяволом, нечистою
силою которого мог я держаться на потолке ногами
и ходить по нем головою вниз. Болтливый тюремщик
рассказал мне, что я уже признан колдуном по суду
и, вероятно, скоро буду казнен. Я желал узнать род
моей казни, и он отвечал, что по закону за чернокнижие
я должен быть сожжен публично; но как этот род на-
казания обесславлен криком нечестивых философов, то
я, без сомнения, буду колесован или удавлен в темнице,
без огласки, на небольшой, но весьма уютной машине,
которую, по своей вежливости, обещал он показать мне
завтра. Я затрепетал. Приметив мое волнение, тюрем-
щик хотел меня несколько ободрить и сказал, чтоб
я преждевременно не беспокоился насчет рода казни:
он почти может ручаться головою, что терзать меня не
станут, а затиснут мне горло на этой уютной машинке,
потому что, как он слышал, неаполитанская миссия, по-
читая меня волканическим произведением, извергнутым
пастью Везувия, доказывает, что я составляю неотъем-
лемую собственность Королевства обеих Сицилий,
и требует выдачи в целости моей кожи, чтобы набить
ее соломою и поставить в Везувианском музеуме.
Прекрасное утешение!..
Как скоро ушел тюремщик, я облился слезами
и плакал всю ночь, горько сожалея о том, что напрасно
пошел ловить шляпу и оставил свет вверх-ногами. Здесь
я сидел в тюрьме у суеверных инквизиторов, которые
сбирались жарить меня на огне за колдовство, а там,
6 Записки домового
161
вследствие системы противоположности, без сомнения,
сам я, по Эмпедоклу, жарил бы их палками за невеже-
ство. На другой день мелькнула в моей голове светлая
мысль: нельзя ли как-нибудь ускользнуть отсюда внутрь
земли, туда, где откровенно ходят вверх ногами и делают
все навыворот без всякого лицемерства?.. Право, там
гораздо лучше!.. Это намерение пролило в мое сердце
некоторую отраду.
С нетерпением ожидал я ночи, чтоб начать свой
дерзкий опыт прорыться сквозь скорлупу шара плане-
ты и уйти от инквизиции под землю. Но к вечеру во-
шло в мою темницу какое-то таинственное лицо, кото-
рое, усевшись против меня, начало речь увещанием, чтоб
я отрекся от сношений с нечистою силою, а окончило
объявлением, что я могу еще быть спасен, ежели фор-
мальным документом откажусь вместе и от моей баро-
нессы. Я охотно подписал бумагу.
Спустя несколько дней я был выпущен из подзе-
мелья. При выходе моем из тюрьмы вручили мне раз-
водную с женою и взяли с меня подписку, что я немед-
ленно оставлю Италию, на пути нигде не буду гулять
по потолкам и не ближе начну ходить вверх ногами, как
приехав во Францию.
1833
Любовь и смерть
НОЧНОЕ МЕЧТАНИЕ
— Кто там?
— Я-с!.. Петр!
— Чего хочешь?
— Тот высокий бледный господин, в очках, который
обедал у нас в понедельник, — как бишь его фамилия? —
приезжал сюда вчера, поздно, без вас, и оставил какие-то
бумаги.
— Покажи. Отдавая, он ничего не сказал тебе?
— Ничего-с! Он только сказал: «Отдай эту статью
барину и попроси, чтоб он прочел».
— Хорошо, ступай! Посмотрим, что это такое... «Лю-
бовь и смерть, ночное мечтание»: слава Богу, что не
повесть! Надо прочитать ночное мечтание. Ночью люди
иногда мечтают умнее, нежели днем.
Знаете ли вы сладость, или, говоря языком века, поэ-
зию, одинокого, но совершенно одинокого, сидения в
третьем часу ночи в огромной и пустой зале перед ками-
ном, когда две стоявшие подле вас на подвижном столике
свечи уже испарились в тюлиповое время и самое пламя
медленно умерло в прозрачном жерле стекла, оберегаю-
щего металл подсвечника? Когда ваша любимая книга, то-
варищ ваших дум и источник наслаждений, упала из
ваших рук и какое-то странное оцепенение всех членов,
в которое повергает человека мысль, сильно овладевшая
его мозгом, как бы приковывает вас к креслам и запре-
щает поднять ее с земли под карою мгновенного рас-
стройства всего блага? Когда догорающая глыба камен-
ного угля, еще вся насыщенная огнистою материею,
но уже потерявшая игру пламени, мертво лежит на чер-
ных ребрах огнива и вокруг вас разливает тусклый крас-
163
ный свет, отражающийся кровавыми полосами на мебели,
картинах и карнизах, оставляя по углам комнаты грозные
колонны мрака, храмин таинственности, и образуя в
ближайшей части воздуха страшный раствор огня и ночи,
какой-то румяно-бурый отлив — отлив скорее черный,
нежели румяный, — один из тех зловещих светов, какими,
я представляю себе, должны освещаться пещеры ада?..
О, если вы никогда не испытывали на себе действия
подобной поэзии, то приходите ко мне в эту минуту и
присядьте здесь со мною!.. Нет, лучше не приходите!
Оставьте меня здесь одного; не мешайте моему упоению:
я теперь счастлив. Не похищайте у меня моего счастия,
моего бедного счастия: оно так редко меня навещает!..
Оно заглядывает ко мне только ночью, и то украдкою>
на минутку, когда вы спите, когда исполнило оно свою
службу при ваших особах, уложило вас в постели,
и более нечего ему делать в вашей передней;
навещает только из сострадания, как навещают больного,
чтоб узнать, скоро ли кончатся его мучения. Оставьте
его теперь со мною: с райскою улыбкою, с улыбкою
самого счастия, оно бросило в душу мою утешительную
мечту... Если б вы теперь исторгли эту мечту из моей
груди, вместе с нею исторгли бы и жизнь мою!..
Я не тронусь с этих кресел, не пошевелюсь, пробуду
здесь неподвижно, пока эта мечта, драгоценный дар
навестившего меня счастия, сама собою не потухнет
в моей голове, подобно последней искре огня в камине,
передающей терпкому минеральному холоду то место,
которое согревала она жирным веществом своим. Долго,
долго пробуду здесь в роскошных объятиях моей очаро-
вательной мечты, страстно прижав ее к сердцу, обняв ее
всею душою; и приклоню мое чело к белой и пахучей
ее груди, и вопьюсь в эту сладкую грудь устами, и не от-
торгну их до самой смерти или до нового страдания.
Пробуду так на ее груди камнем — мыслящим камнем,
потому что в эту минуту душа моя слилась в одну массу
с телом; я даже не чувствую тела; его нет на мне!..
Я свободен от тела: тем лучше! — оно всегда мешало мне
в счастии. Я весь превратился в мысль. Я дух!., или все
мое тело мысль!
И где я?.. Я здесь! я на Земле! на том же месте, где
недавно чувствовал и страдал, где через час опять буду
чувствовать и страдать. Этот слабый огонек, повисший
в туманном воздухе, как звезда в промежутке разор-
ванной бурею тучи — бледный, дрожащий, осененный
164
короткими лучами, с трудом пробирающийся сквозь
стекло моих окон — это свет фонаря, освещающего ту
сторону улицы. Его оставили там люди. Итак, я не только
на Земле, но даже в их обществе!.. Где же они?.. Сон,
периодическая смерть всего одушевленного, положил
их в кратковременную могилу, спрятал их на несколько
часов от них самих из опасения, чтоб их не растерзали
до завтра собственные их страсти: завтра он опять
возвратит им жизнь и страсти и позволит играть в них
весь день; завтра они опять будут сожалеть о вчерашнем
и надеяться на завтрашнее!..
Зенеида, Зенеида! Зачем не можешь и ты возвратиться
к жизни вместе с ними, когда лучи солнца поутру вски-
пятят в этой атмосфере все видимое и невидимое движу-
щееся бытие!.. Ты уже не проснешься, несчастная!..
Вечный сон закрыл для меня навсегда твои большие го-
лубые глаза! Горсть сырой земли лежит на твоих белых
атласных веках, тогда как я еще попираю эту Землю
и ищу твоей тени печальным взором в этих массах мрака,
скитающихся по углам пустого моего жилища. Зенеида,
я знаю, что ты здесь!.. Явись!.. Я тебя вижу!..
Ты исчезаешь!..
Нет, тебя здесь не было!.. Ты теперь на небе: я вижу
тебя между ангелами, вижу, как ты прелестно там дви-
жешь твоими крыльями из бриллиантовых разноцветных
лучей!.. Ты опять исчезла!.. О! как далеко до тебя!..
Увы, я на Земле!..
Да, я здесь, на Земле!.. Я ощущаю присутствие вре-
мени, то есть живу, потому что время — не что иное как
жизнь. Смотрю на движение маятника в часах, стоящих
на моем камине, и вижу, как измеряет он мою жизнь.
О, как быстро она летит!.. Лети, лети, жизнь моя! лети
в свою сторону: я тебя не удерживаю — ты не можешь
уже возвратиться ко мне, не принесешь мне из твоего
воздушного путешествия, как голубица Ноева, зеленой
ветки надежды!.. Я вижу быстрое течение моей жизни,
вижу в глаза жизнь и время... Время и жизнь — одно
и то же: в этом никто меня не разуверит. Терять время —
значит терять жизнь; терять жизнь — значит терять время.
Когда умру, я лишусь только чувства времени и часы не
будут нужны. Смерть есть то состояние, в котором не
может быть часового мастера...
Уже молоток трижды ударил по звонку: пробило три
часа моей жизни!.. Серебряный звук троекратного удара
распрыснулся по красному воздуху, пронесся мимо меня
165
с эхом и исчез в отдаленных столбах мрака. Я слышал —
нет! я видел этот звук собственными глазами. Я его
видел как нельзя лучше. При каждом прикосновении
молотка к пустому металлу от точки прикосновения раз-
бегались во все стороны по этой легкой и упругой жид-
кости, по этому красному воздуху, бесчисленные дрожа-
щие круги, белые, тонкие обручи летучих волн, пого-
няющие друг друга и расширяющиеся по мере удаления
от центра, похожие на кругообразные черты, зыблющиеся
на поверхности воды около того места, где в нее упал
камень — и эти обручи были звук. На этих тонких дрожа-
щих обручах основана наша слава, которая вся состоит
в звуках. Мы можем быть славными, потому что воздух
упруг!..
Но точно ли я на Земле?.. Напротив, я в земле: я нахо-
жусь в недрах огромного шара, а не на его поверхности;
не вижу ее и не знаю, что на ней происходит. Границы
этого плавающего в пространстве шара, в котором я
роюсь, высоко над моею головою. Почва, по которой
ползаю, обложена вся толстым слоем воздуха, облита
глубоким океаном тонкой, упругой, сухой материи.
Воздух есть сухая вода. О, как внешняя поверхность
этого огромного воздушного океана должна быть красива
и блестяща! На ней-то пылает то чистое огненное мерца-
ние, которым красуются яркие сестры нашей Земли, те-
кущие вместе с нею около солнца. Зачем не могу я по-
смотреть издали на планету, в которой погружен как
рыба, внутри которой обитаю как червь. Она должна быть
великолепна!.. Да! я купаюсь в летучей жидкости; я на
дне сухого, но очень глубокого океана. В нем есть еще
другие жидкости, плотнее и тяжелее первой: одна из них,
вода, составляя род осадка, заняла все углубления и впа-
дины дна большого воздушного океана и на дне его
образует другие, влажные моря. Дно сухого океана
и влажных морей та же жидкость, только погуще воды
и воздуха, жидкость сыпучая, опирающаяся на слоях
другой жидкости, еще более сгущенной — сгущенной др
степени камня. Камень, гранит, тоже жидкость, но кото?
рой уже мы не можем укусить нашими мягкими зубами.
В природе, в мироздании все жидкость, только в разных
состояниях — жидкость беспрестанно кипящая, перераба-
тывающая, плавящая одна другую.
Что такое планета! — едва заметный шарик скомкан-
ных паров, клочок летучей, внутри застылой, сверху
расплавленной жидкости, беспрестанно текущий в другой
166
жидкости, весьма тонкой, разлитой вокруг солнца; кру-
жащийся около этого светлого центра жизни, как атом
приведенного в брожение теплотвором яичного желтка
около первого зародыша цыпленка, около будущего
сердца будущей птицы.
Что же такое я сам?—я тоже жидкость, маленькая
мерка жидкости, сгущенной до известной степени, выли-
той по особенному образу и зажженной внутри искрою
небесного огня. В мире все жидкость — все жизнь: жизнь
есть различные состояния различных жидких составов
мироздания. Мир бродит, движется, живет. Земля бродит,
движется, живет; все ее части живут; камень живет
тоже — живет подобно мне, подобно мне ощущает время,
имеет начало и конец: он только живет жизнью неорга-
ническою, быть может, совсем бесчувственною, хотя еще
имеет свои движения, потому что сам собою образует
свои кристаллы, растет и сокрушается, несколько иначе,
чем я. Камень слишком удалился от летучего и жидкого
состояния материи, и его частицы потеряли ту способ-
ность химически сочетаться с духом, которая свойственна
самому совершенному и замысловатому составу различ-
ных жидкостей, человеку. Итак, в природе нет смерти:
то, что мы называем смертью, есть только переход из
одного состояния всеобщей жизни в другое, простая
перемена звания. Дух, данный мне на время моей органи-
ческой жизни, по ее окончании воспарит выше, туда, где
ему назначено; мое тело будет жить другою, неоргани-
ческою жизнью; будет перерабатываться, скитаться по
другим телам, одушевленным или бездушным — но будет
жить, будет еще сочетаться в разных видах со временем,
то есть со всеобщею жизнью созданного, доколе боже-
ство не уничтожит самого времени, для исполнения
высокой тайны откровения; доколе вся материя мира
опять не расплавится, не испарится в летучую жидкость,
в газ, в эфир — в самое тончайшее и почти нематериаль-
ное вещество, из которого оно возвратится к духу; доколе
все не исчезнет, а останется только дух — Бог, Про-
видение.
Между тем, как теперь моя планета оборотилась дру-
гою стороною к своему солнцу, и та половина, на кото-
рой я нахожусь, лишена его лучей, погружена в тени,
во мраке — и вся жизнь органическая, действующая и бро-
дящая только его теплотою, вокруг меня поверглась в оце-
пенение, из которого скоро опять разбудит ее сияние
того же средоточного светила,— и мысль моя блуждает
167
между отдаленными солнцами мироздания, едва примечая
в его пространстве мелкое, движущееся пятнышко, на-
зываемое Землею, — между тем я вижу себя в этой Земле;
вижу издали место, занимаемое мною в планете. Я лежу
на дне глубокого, прозрачного океана, как блестящая
пылинка слюды, как крошечная фосфорная букашка,
которую пловец с любопытством наблюдает с палубы
на дне моря. Я вижу себя в этой глубине: это светлое
зерно, эта точка света, так ярко пылающая в каком-то
роде болота, есть моя бессмертная душа. Вознеситесь над
Землею: вы увидите то же; увидите миллионы других
подобных точек, рдеющих таким же небесным огнем
в песке того же океана, — увидите миллионы других по-
добных точек, рдеющих таким же небесным огнем в песке
того же океана,—увидите самих себя, ваши души, управ-
ляющие вашею временною органическою жизнью. О, ес-
ли б вы теперь были со мною там, где повисла моя мысль
между звездами, в далекой стране мира, и могли видеть
то, что я вижу!.. Как эта маленькая планета кра-
сива! Я вижу все дно синего воздушного ее океана усеян-
ным этими огненными точками: посреди черной ночи,
разлитой в его пучинах, это дно горит в глубине тучею
алмазных искр, издающих самые великолепные радужные
лучи и освещающих засоренную его поверхность. Одной
только недостает тут блестки, и самой драгоценной!..
Но нет ничего прелестнее и восхитительнее этого зре-
лища. Люди! услышьте меня: когда проснетесь, когда ста-
нете шевелиться телом по дну этого океана, шевелитесь
осторожно — как можно осторожнее, — чтоб не затоптать
в песок, в тину этих чудесных, бесподобных искр: это
частицы божества!.. Я не затопчу, уверяю вас, ни одной
из них: но вы! — вы ставьте ваши ноги со вниманием и не
забейте в грязь гордою пятою этих светлых пылиночек,
а вместе с ними и моей еще кое-как мерцающей там
пылинки...
Люди! почитайте эти благородные пылинки: это на-
стоящее золото мироздания!.. Что такое ваша органи-
ческая жизнь! — Хаос всеобщего, взаимного пожрания.
Воздух, которым вы дышите, вода, которую пьете, кровь,
которая течет в ваших жилах, набиты неосязаемыми для
зрения, органическими, такими же, как, вы, существами:
они, подобно нам, живут, движутся, веселятся, страж-
дут, плодятся и пожирают друг друга. Открыто вы по-
жираете видимых зверей, птиц и растения; неприметно
и невольно в каждой капле воды вы глотаете миллионы
168
невидимых змей и разных чудовищных живот-
ных, которых можете приметить только с помощью
микроскопа; в каждой капле воздуха вы втягиваете в себя
другие миллионы таких же уродливых и хищных тварей,
которых уже и при пособии орудий различить вы не
в состоянии. Звери, посильнее вас, обращают жйзнь вашу
себе на пищу; в вашей крови, в соках, в каждой частице
тела гнездятся другие подобные тмы змей, гидр, червей
и разных невидимых уродов, которые пожирают вас
даже тогда, когда вы растете, пожираете других, увеличи-
ваетесь объемом и укрепляете свои силы. Вот ваша орга-
ническая жизнь. Она только сцепление бесчисленных
миллионов других жизней; я только мелкий клочок огром-
ной органической жизни моей планеты, который пожи-
рает и пожирается, — и тут с благоговением повергаюсь
перед всеобъемлющею мудростью Создателя, могущество
которого поражает меня ужасом, непостижимые намере-
ния которого превосходят все средства моего понятия.
Я не смею их испытывать. Я только вижу ясно, что моя
душа, мои умственные силы даны мне лишь для того,
чтоб я узнал все свое ничтожество и смирился перед
Творцом; что мое тело, мои физические силы дарованы
мне для того, чтоб я как можно скорее спасал свой род
от истребления в этой ужасной общей борьбе жизней,
быстро поглощающих одна другую. Самосохранение и
взаимопоглощение — любовь и смерть — вот две главные
точки, около которых вращается временное наше суще-
ствование в человеческом виде, два полюса моего бытия
и бытия всего созданного, два великие, таинственные
состояния человека.
Любовь и смерть!—кроме этого, более нет ничего
в органической жизни. Да! в жизни есть только любовь
и смерть. Остальное — суета. Хотя смерть животного тела
не смерть — это только жизнь отрицательная; но как
переход из одной жизни в другую назван у людей
смертью, то пусть его так и называется. Смерть есть
жизнь без любви. Жизнь до смерти есть любовь, окру-
женная формами животного существования. Жизнь и
любовь одно и то же. Любовь — цвет органической жиз-
ни, верховная точка высоты всей горы земного бытия,
возносящейся между двумя его границами — рождением
и смертью. Это положительный полюс органической жиз-
ни: вся ее сила, вся теплота, все духовное и животное
начало стремятся с целой ее поверхности к этой главной
точке существования. Если в человеке есть что-либо воз-
169
вишенного, отрадного, добродетельного, прекрасного —
все это сильно течет туда и скопляется у этого полюса,
как электричество, и, как оно, выскакивает из нашего
сердца в виде мощной искры, чтоб передать свое начало
другому существу. Любовь есть самое сильное, доведен-
ное до последней степени напряжения восторженное
состояние органической жизни, и в этом восторге, в этом
напряжении бытия заключается человеческое счастие —
счастие единственное, неподдельное, совершенное, пото-
му что в нем сосредоточиваются и участвуют все силы
духа и тела, все существо. Да! любовь есть цель жизни,
исполнение великого намерения Божества и высочайший
пункт одушевленного бытия. И вся животная жизнь
есть только феномен любви — осуществленное, осязаемое
чувством проявление этой великой души мироздания.
Посмотрите на этих мелких насекомых, которые живут
всего только полчаса времени: они родятся, целуются,
несут яйца и умирают, даже без обеда. Не есть ли это
молния жизни — и молния любви в то же время? Напро-
тив, это одна молния. Жизнь органическая и любовь
одно и то же: время, жизнь органическая и любовь —
три однозначащие названия одного феномена. Наша
молния длиннее — вот вся разница! Она сначала долго
тлеет, пока возгорится. Но от первой минуты рождения
все наши жизненные силы, духовные и телесные, уже
восходят, бегут, рвутся к этой заоблачной вершине жизни.
Наконец, мы достигли вершины, на которой должен
раздаться, с ослепительным для чувств блеском, гром на-
шего жизненного начала. Увы! недолго остаемся мы
на ней; нередко, развращенные искусственными потреб-
ностями и условиями общественного быта, не примечаем
даже того, что мы уже на ней находимся, и не умеем
пользоваться всемирною сладостью, приготовленною для
нас Провидением в этом взрыве жизни. Но скоро, скоро
наступает время оставить цветущую вершину, где стоит
и единственный храм нашего счастия: самая природа без
чинов выводит нас за руку оттуда и жестоко сталкивает
с горы по противоположному скату. Всякий шаг по этой
отлогости есть уже прямой шаг к смерти; стремление
наше усиливается по мере пути; у подошвы мы уже ка-
тимся шаром, и вырытая внизу яма поглощает нас на-
всегда. Молния погасла! Жизнь неорганическая доста-
ется в удел нашему телу.
Неужели любовь оканчивается органическою жизнью?..
Неужели благодатный Создатель отказал в этой един-
170
ственной сладости существования неподвижным телам?
Неужели дерево во время цвета или камень, в минуту
превращения своего в кристалл, не ощущает действия
волшебной теплоты, которая привела его в брожение и
возбудила в нем жизнь? Неужели его частицы не дрожат
тогда ее роскошью? Неужели что-либо может создаться
в природе без этого небесного отголоска воли Творца
в членах создающегося тела? Неужели любовь не есть
общая сила материи?.. Войдите в пальмовую рощу: эти
деревья стоят на весьма низкой ступени органической
жизни — еще один шаг, и вы очутитесь в неорганическом
царстве. Но взгляните на эту наклоненную пальму, то-
щую, бледную, почти безжизненную!.. Подле нее, в не-
скольких шагах, стоит величественная пальма-самец, с бо-
гатым венцом длинных и здоровых листьев; под венцом
висят, подобно молочным сосцам лани, огромные кисти
цветов, покрытых белою как снег пылью; но бледная,
тощая пальма отворачивается от своего соседа: она на-
клонилась к другому дереву-самцу, красующемуся в от-
даленном углу рощи, и никакая сила не может дать ей
другого направления. «Она больна!—говорит вам смуг-
лый аравитянин, вздыхая, — она больна любовью!» Уже
три года сряду не посылает она ему фиников; тщетно
всякую весну переносит он на ее цветы снежную пыль
кистей ее соседа: она не дает плодов и сохнет. И — не-
счастная страдалица!—она не порадует его сбором, пока
он не отыщет ее любезного и не принесет ей плодо-
творной пыли с его кистей: тогда она зазеленеет и будет
весела по-прежнему. Нет! не здесь предел этой могу-
щественной силы! Она еще так мощно действует в не-
подвижном дереве — она должна простираться еще далее,
проникать и до холодной, неподвижной материи мине-
рала, согревать самое ядро планеты. Назовите ее силою
притяжения, силою сцепления, какою угодно силою —
все это одна и та же сила — сила всемирной любви,
являющаяся нашему уму в виде трех различных поня-
тий — жизни органической, неорганической и времени.
Любовь — я в том уверен! — любовь не оканчивается
с нашею жизнью: она еще рдеет в нашем теле и в гробу;
она, вероятно, еще приводит в сладостное дрожание вся-
кую отдельную пылинку нашей персти, ежели при жизни
мы чувствовали ее сильно, истинно, беспредельно... Эта
мысль не может расстаться со мною: она слита с моим
существованием.
Эта мысль лежит на моем сердце, как камень: я умру
171
с нею и желал бы, чтоб она выросла цветком на моей
могиле!..
Да, моя несчастная Зенеида! я верю в любовь после
смерти: ты убедила меня в этой священной для моего
сердца истине. Я бы сошел с ума, если б потерял эту
веру.
Ты давно уже не существуешь, давно уже земля дер-
жит в ледовитых своих объятиях то прекрасное тело,
которое никогда не долженствовало б выходить из моих;
но ты еще меня любишь, Зенеида?.. Не правда ли?., ты
меня любишь в твоей могиле?..
Явись, мой друг, моим взорам! Если ты теперь стоишь
в этом столбе мрака, если твоя робкая тень прячется
в этом черном воздухе, который теперь так страшно ско-
пился в углу комнаты, — выйди оттуда, Зенеида, и присядь
здесь — здесь на моих коленях! Зенеида!.. Ты, верно, меня
слышишь!.. Зенеида! ты должна быть где-нибудь близ
меня!.. Покажись! Я теперь тебя не испугаюсь.
Она теперь не хочет предстать перед меня!.. Но я чув-
ствую ее присутствие; она непременно должна быть те-
перь в этой комнате...
Она бросила в юную душу мою свой волшебный образ
и поспешно ушла с этого света, для того чтоб я никогда
не мог отдать ей обратно бесценного ее подарка!.. Она
исчезла, как падающая звезда, нарисовав по всему небу
моего воображения длинную огненную черту, которая
никогда не исчезнет. Как тень высокой горы, увеличи-
вающаяся по мере склонения солнца к закату, так во мне
продолжается воспоминание об ней, расстилая бесконеч-
ную черную полосу сквозь всю длину моей жизни. Этим
воспоминанием оканчиваются все мои мысли...
Я люблю воспоминать о подробностях моего с нею
знакомства. Всякий вечер я об них воспоминаю, и на
следующий день они опять кажутся мне новыми.
Где та красивая дача, в девяти верстах от Петербурга,
на которой я впервые, сквозь зыблющуюся сетку листьев
аллеи, увидел два волшебных голубых глаза, мерцающих
блеском утренней росы? Эта дача уже не существует;
эта аллея уже истреблена; но я и теперь вижу те же
листья, то же дрожание листьев — мог бы и теперь верно
нарисовать положение всякого листочка в той зеленой
движущейся путанице, сквозь которую в первый раз блес-
нули передо мною эти глаза, отрываясь от зеленой книги
и медленно направляясь в ту сторону, где я давно уже
стоял за кустом акации, — откуда с лишком полчаса
172
смотрел на нее украдкою, подстрекаемый детским любо-
пытством подсмотреть лицо читающей дамы. На этих
глазах волновались две крупные слезы: одна из них
упала на книгу — в ней заключалась судьба целой моей
жизни!..
То была слеза огорчения, а не удовольствия: я про-
читал это в лице Зенеиды, которое было молодо и оча-
ровательно.
О, если б мог я тогда испить эту слезу!..
Мы были соседи по даче. Я успел познакомиться
с нею. Сколько хитростей употребил я, чтоб достигнуть
этого счастия! Сколько бессонных, мучительных ночей
провел я с тех пор, как достиг его!..
Зенеида была замужняя: это ужасное для меня обстоя-
тельство узнал я только при первом с нею разговоре.
Мои надежды — мои милые, сладкие, блистательные на-
дежды — были разражены этим известием, как громом.
Я побледнел, и она это приметила. Впоследствии она
часто напоминала мне об этом — и потом, обернувшись,
вздыхала. Я не смел даже спросить, о чем она взды-
хает: ее глаза, волшебные голубые глаза, для которых я
бросился бы в огонь и в воду, положительно запрещали
мне быть любопытным.
Я скоро проник тайну ее души, хотя она старалась
скрыть ее от меня: она была несчастна. Муж ее, ужасный
муж, был один из тех диких мужчин, пойманных в лесах
Канады и приодетых в европейское платье, которых ка-
кая-то зловредная рука беспрестанно впускает в нашу
образованность, чтоб они свирепствовали в ней, как на
поле сражения, устланном трупами враждебного поколе-
ния. О, сколько я знаю таких диких людей! Они рождены
и воспитаны посреди самых утонченных форм обще-
ства — и остались дикими. Смело и безнаказанно произ-
водят они неслыханные опустошения в нашем нравствен-
ном мире, позволяя себе делать всякие неистовства в виду
наших сентиментальных романов и нравоучений, и мы,
вместо того чтоб прогнать их за Аллеганские горы, еще
нередко удивляемся их молодечеству. Раздавить благо-
родное чувство и осквернить его своим хохотом — для
них величайшее удовольствие, торжество. Поймать бе-
лую и слабую европейку хитростью, исторгнуть сердце
из ее груди, и потом выжимать из него кровь, и терзать
его зубами, и бить ее по лицу собственным ее сердцем
с насмешками начала XVI века — для них дело такое же
естественное, как для патагонца пить вино из вражьего
173
черепа. Повергнуть в последнее рабство, в самое унизи-
тельное и жестокое рабство завоеванную привержен-
ность есть, по их мнению, доказательство доблести. Муж
Зенеиды был один из тех дикарей. Он был красавец со-
бою, отлично-хорошо воспитан, мил в обществе и с боль-
шими дарованиями, горд и честолюбив до крайности.
Он некогда тронул ее молодое сердце; быть может, и сам
в нее был влюблен — не любить ее было невозможно.
Чтоб получить ее руку, он припадал к ее ногам, к ногам
ее родителей, даже к ногам последней служанки в доме:
отец ее считался тогда богатым и значительным чело-
веком. Но скоро после свадьбы несчастия лишили отца
ее всего состояния и знатности. Обманутый в своих
расчетах на огромное приданое и протекцию, супруг
превратился в мстителя за свою обиду. Он начал гнать
дочь за несчастие родителей, и она претерпела от него
все роды домашней тирании. Он, однако ж, скоро возвы-
сился посредством собственных своих дарований; но и
тогда не простил несчастной за то, что союз с нею был
ему бесполезен. Он презрел ее любовь, стал насмехаться
над ее нежностью и находил удовольствие унижать ее
в глазах других и ее пол в собственных ее глазах; он по-
носил перед нею супружество и его обязанности и бес-
человечно издевался над ее скорбию. На устах его для
всех была улыбка; для нее были только упрек и горечь.
Всякий ее поступок, всякое не нравившееся ему слово
становились уголовными преступлениями, которые сле-
довало выкупать мольбою, рыданием, отчаянием. Вся
тяжесть обязанностей была свалена на слабые ее плечи:
он не почитал себя ни к чему обязанным. И с какою
ангельскою кротостью, с какою покорностью, достойною
только персидской рабыни — с какою добродетельною
улыбкою несла она это ужасное бремя! Она никогда не
жаловалась на свое положение даже перед сестрою, ко-
торую любила, как только можно любить друга в несча-
стии.
В заключение он связался с какою-то безнравственной
женщиной, не получившей даже приличного воспитания,
и приказал своей жене быть приятельницей его любов-
ницы. Она сочла своим долгом и в этом повиноваться ему
беспрекословно.
Я знал все это — жестокость и грубиянство в обраще-
нии его с женой были всем известны — и удивлялся не-
бесной красоте ее души, неземному ее терпению: сердце
разрывалось у меня в груди. Бедная, бедная Зенеида!..
174
Он приезжал к ней из города, но только для того,
чтоб пообедать, погулять в саду, побранить ее и садов-
ника и уехать назад к ночи. Иногда забывал он об ней
по целым неделям. Я тогда навещал ее и читывал ее но-
вые книги на крыльце их дачи, в великолепной роще,
составленной из огромных мирт, камелий, роз, гортензий,
лимонных и апельсинных дерев. Большую часть времени
мы проводили в этой миниатюрной Италии, устроенной
на досках и озаренной одним из прекраснейших северных
лет, прибывшим нарочно из полуденных краев, чтоб до-
вершить прелесть этого приюта и произвести полный
обман над моими чувствами, в которых небо Италии
оставило неизгладимое впечатление. В этой роще мы
часто рассуждали об Италии, которую пылкое и испол-
ненное изящного ее воображение представляло себе
очарованною землею — землею, где все должны быть
счастливы!.. В этой роскошной роще она никогда не пла-
кала, и глаза ее, казалось, благодарили меня за это.
Но она, несчастная, плакала всякий день в той аллее,
в которой я подсмотрел ее в первый раз из-за куста ака-
ций. Уединенно скорыми шагами прохаживалась она по
ней всякое утро в страшном волнении; потом вдруг
садилась на скамейке, раскрывала свою зеленую книгу и
приближала ее к лицу, представляя вид читающей.
Я обыкновенно стоял за тем же кустом, пронзенный
жгучею грустью, с заломанными руками, неподвижно,
не смея ни пошевелиться, ни перевести дыхание, чтоб
не быть ею примеченным. Во время этого чтения стра-
ница ни однажды не перекидывалась, и слезы лились
градом в книгу. Она даже не догадывалась, что в то же
время другие слезы — слезы сострадания — в нескольких
шагах оттуда орошали куст акации.
Потом она внезапно закрывала перемокшую книгу,
осушала глаза платком и тихими шагами направлялась
в конец аллеи, где был небольшой, но прекрасный кас-
кад, осененный пышным тисом. Я поспешал туда другою
дорожкою, и мы всегда встречались у каскада, всегда
в один и тот же час и всегда случайно — к обоюдному
и неизъяснимому удивлению: иногда на свете бывают
странные случаи!
Я говорил ей:
— Какая прекрасная погода!.. Что ж? вы опять пе-
чальны?..
Она говорила мне:
— Кажется, будет дождь?., нет, я совсем не печальна!.
175
Какая жара!.. С чего вы это всегда берете? Наконец
стану на вас сердиться.
И эти слова произносила с такою ангельскою улыб-
кою, что я никогда не боялся следствия опасной угрозы.
Тогда начинала она жаловаться на мигрень и уверять
меня в своем счастии — в своем совершенном счастии!
Упомянув, как будто не нарочно, о своем муже, она тот-
час заводила речь об его добром сердце, его нежности,
кротости и других отличных качествах души. Надобно
его знать так, как она знает, чтоб оценить бесчисленные
его добродетели! Другого такого мужа нет в целом Пе-
тербурге! Она даже недостойна того счастия, которое
нашла в союзе с ним! Он такой вежливый! он такой сни-
сходительный! И я видел, как, говоря это, она робко
устремляла на меня дрожащий взор, чтоб испытать, верю
ли я словам ее. Всего более она боялась, чтоб я не пре-
зирал ее мужа. Злополучная! сквозь мою вежливость,
сквозь приличие совершенного согласия с ее мнением
она ясно читала в глубине души моей убеждение в про-
тивном и с отчаянием простирала ко мне взор, томный,
умоляющий, который, казалось, именем всего священного
в мире, заклинал меня, чтоб я не презирал его — для ее
счастия! Но этот взор, от которого растрескался бы
гранит, не мог исторгнуть у меня ничего, кроме беспре-
дельного уважения к просительнице.
От каскада я провожал ее до ее дома и на крыльце,
в роще, еще оставался с нею по нескольку часов в день.
То были самые очаровательные часы юной моей жизни,
в которой все казалось мне очаровательным: она столь-
ко же сияла умом, как и красотою, и превосходное вос-
питание, усовершенное обширною начитанностью, делало
беседу с нею истинным наслаждением. Но нельзя ска-
зать, чтобы эти очаровательные часы были для нас обоих
самые счастливые, особенно под конец лета. Ее твердость
в добродетели, для исполнения долга которой так благо-
родно жертвовала она собою, мое почтение к священному
ее намерению остаться всегда верною и доброю супругою
и к собственному ее спокойствию, сделавшемуся для меня
священнее всего в мире, нередко поставляли несносную
преграду непринужденности нашего разговора; случались
минуты истинной пытки. Мы говорили одно, а думали
другое — знали, что обманываем друг друга, что притвор-
но терзаем себя холодными выражениями, произноси-
мыми, как бы мимоходом, для скрытия настоящей мыс-
ли, — и терзали из приличия. С того времени как она,
176
добродушно и невинно, удостоила меня имени друга,
положение наше сделалось подлинно нетерпимым. Сколь-
ко коротких излияний мысли, начатых неосторожно,
в минуту сладостной рассеянности, и вдруг прерванных,
вдруг жестоко переломанных в самом сердце! Сколько
ночей, проведенных в слезах и мучениях после подобных
полуизлияний!.. Я уверял самого себя, что отнюдь не
чувствую к ней любви, что это только уважение... и почти
сожалел, что она имеет столько прав на мое уважение.
Одно лишнее слово было в состоянии решить на-
всегда нашу участь; уже недоставало только одного слова,
и мы трепетали перед этим словом, страшась его, как
искры, которая всякую минуту грозит упасть на под-
копанную под нас мину и мгновенно взорвать нас на
воздух. Одно роковое слово — и она преступница! —
я виновник ее срама, несчастия, угрызения совести!..
Мы боялись, чтобы оно не вырвалось из нашей груди,
и не имели довольно твердости благовременно оставить
ДРУГ Друга.
У меня было тоненькое колечко с именем моей се-
стры; однажды я потерял его в саду. Ее слуги нашли его
у крыльца и отдали ей. Она мне о том сказала, обещала
отослать его ко мне и потом забыла.
Я просил ее, шутя, подарить мне ту зеленую книгу, ко-
торую всегда читает она в аллее. Она смутилась и хотела
знать причину подобного желания.
Я сказал, с чувством какой-то невольной грусти, что
подозреваю, что частые ее мигрени происходят от этой
книги: по моему мнению, ей было бы здоровее, если б
книга находилась в моих руках.
Она покраснела и отвечала мне с беспокойством, что
мне всегда странные идеи приходят в голову и что книга
не ее, а чужая.
И слезы мелькнули в ее глазах. Я строго укорял себя
за то, что необдуманно тронул эту жестокую рану ее
сердца и опечалил добрую Зенеиду. На другой день она
была бледна и расстроена. На третий я нашел зеленую
книгу, забытую на скамейке в аллее. С какою радостью
схватил я ее в руки, тотчас решась овладеть ею и не рас-
ставаться с ней никогда! И с какой скорбью увидел я тут
же, что почти все страницы носили на себе широкие сле-
ды засохших слез, а некоторые были еще промочены
ими! Бедная Зенеида!.. Но она меня поняла; я думаю,
она нарочно забыла здесь эту книгу; она не могла вверить
своей ужасной тайны лучшему и вернейшему другу!..
177
Бедная женщина! сколько душевных борений должна
была вынести ее слабая грудь в течение этих трех дней,
пока решилась она сделать подобное признание!.. Я долго
стоял на месте, перелистывая драгоценную книгу дрожа-
щею рукою; тысячи горестных ощущений раздирали мою
внутренность, тысячи пасмурных мыслей бурно неслись
по моему воображению, как голубое платье мелькнуло
между деревьями. Это она!.. Она идет в эту аллею!.. Быть
может, она ищет этой книги! И я выскочил из аллеи с
книгою, и спрятался за кустом акации.
Я стал внимательнее рассматривать книгу. То был вто-
рой том Вальтер-Скоттова романа, Шотландские пури-
тане, по-английски. На внутренней стороне переплета
было написано по-французски карандашом: Silence
a jamais! Я с умилением поцеловал эти слова.
Между тем она быстро шла по аллее, устремив беспо-
койный взор на скамейку. Увидев, что на ней уже нет
книги, она вдруг умерила шаги. Она тихо подошла к
скамейке, бросилась на нее, как бы от усталости, и, за-
крывая глаза платком, болезненно выдохнула из угнетен-
ной груди несколько слов по-французски:
— А!.. Теперь мне легче!.. По крайней мере хоть
один человек в свете будет сожалеть о моем несчастии!
Просидев четверть часа в глубокой задумчивости, она
вдруг вскочила с места и воскликнула почти вне себя:
— Я несчастна!., я сделала глупость!.. Дай Бог, чтоб он
был великодушен!..
«О, не опасайся, бедная Зенеида!» — со своей стороны
воскликнул я в душе, восторженный ее доверенностью
и растерзанный этою безмолвною убийственною сценою.
Почти не помню, что со мною делалось потом...
Поди ко мне, бесценная книга! Поди, друг мой, верная
спутница моей жизни! Я уронил тебя среди расстройства
чувств и мыслей. Ты долго пролежала у моих ног: твое
место на моем сердце, а потом — в моем гробу...
Как сильно моя судьба занимала добрую Зенеиду! Как
часто и с каким дружеским вниманием слушала она юные
мои мечтания и рассматривала живописные планы только
что начинавшегося существования моего в мире! Женить-
ба тоже бывала предметом наших рассуждений; мне
тогда было двадцать два года. Я говорил ей, что женюсь
только на той, которую она для меня выберет. И я гово-
рил это очень серьезно, не думая даже о важности подоб-
ного предложения. Она приняла поручение, как нежная
сестра, не далее меня вникая в его существо. Дело это
178
было решено между нами — даже утверждено мужем
Зенеиды, который, в своей конской игривости, говаривал
мне с хохотом: «Ну, уж выберет она вам невесту! Чувст-
вительности будет на миллион, а приданого на копейку!..
Поверьте мне, любезный Н***, что женщина без прида-
ного все равно что кошелек без денег».
Мы часто рассуждали с нею об этом поручении. Ужас-
ный вечер!.. Как сильно врезался он в мое сердце! Сколь-
ко он стоил мне здоровья!., мне, и ей тоже!..
— Вы знаете, как мы вас любим! — сказала она мне
растроганным голосом, сидя со мною одна — что весьма
редко случалось — в роще, потерявшей уже свой блеск и
свежесть от холодных ночей августа. — Мы считаем вас
более нежели нашим сыном...
Она принуждена была сама улыбнуться при этом
слове: я был моложе ее только двумя годами. Впрочем,
привязанность их ко мне могла оправдываться тою дру-
жескою готовностью, с которою я, со времени кратковре-
менного нашего знакомства, оказал им разные мелкие
услуги.
— Хорошо! — сказал я.—После этого вступления я
должен ожидать, что вы дадите мне родительское настав-
ление, чтоб я был пай, умница, не делал глупостей...
Слушаю, добрая маменька!
Она рассмеялась.
— Нет, не маменька! — сказала она.— Я бы желала
носить, в рассуждении вас, совсем другое звание, и ка-
чество вашей сестры более льстило бы моему самолюбию.
Выслушайте то, что я вам скажу, как от вашего друга.
Мы так вас любим, что желали бы всегда видеть вас в
нашем семействе. Я, может быть, скажу нелепость, но вы
меня простите — не правда ли?.. Впрочем, это только моя
мысль, моя собственная. Дайте мне слово, что она оста-
нется между нами...
— Это вовсе не нужно.
— Верю. Хотите ли принять из моих рук невесту?
— Лишь бы не госпожу Г***.
Госпожа Г*** была общая наша соседка, красавица
прошлого столетия, искавшая себе жениха по всем смеж-
ным садам.
— Не бойтесь! Я лучше отдам в ваши руки судьбу
родной моей сестры.
Это мысль мгновенно прельстила мое воображение:
я видел в ней средство определить чем-нибудь род нашей
дружбы; я чувствовал только счастие называть Зенеиду
179
сестрою и, в первое мгновение, не подумал даже о той,
которая долженствовала быть моею женою. Я принял с
восторгом ее предложение. О, как она была счастлива в
ту минуту!..
Целый вечер говорили мы с нею об этом. Лиза была
красавица и очень добрая девушка. Ей тогда был только
шестнадцатый год. Следственно, было еще довольно вре-
мени, чтоб приготовиться к супружескому сану и насла-
диться прелестью важной тайны, которая отныне так свя-
то связывала меня с Зенеидою. Но в течении разговора о
супружестве трудно было избегнуть вопроса о любви.
— А любовь? — сказал я.— Мы совсем забыли об этом
ничтожном деле!
— Лиза вас будет любить!—сказала она с жаром.—
О, она будет любить вас!.. Вы в состоянии сделать ее
счастье!.. Вы его сделаете!.. Я отвечаю, что она вас будет
любить.
- А я?
— Вы тоже будете ее лю...
Голос ее пресекся в половине слова: она потом повто-
рила его вполне, но слабо, с большим усилием, и лицо
ее попеременно покрывалось то румянцем, то блед-
ностью, и уста ее дрожали: она не могла скрыть смятения.
— Вы располагаете моим сердцем, — произнес я рас-
сеянно, борясь с собственными чувствами, уже похищае-
мый внезапно нахлынувшим потоком печальных мыс-
лей,— вы располагаете моим сердцем, не зная... в состоя-
нии ли я любить что-нибудь вне того, что...
Она молчала. Грудь ее вздымалась. Мрачные думы
быстро проходили по расстроенному лицу. Все нежное ее
тело дрожало как от испуга или как в припадке лихорад-
ки. Мы почувствовали нашу неосмотрительность!..
Она хотела что-то сказать, и сильный вздох поглотил
ее слова. Мои уста казались склеенными. Я схватил шля-
пу; она вскочила с места в то же время.
— Прощайте, прощайте! — сказала она вне себя.—
Я безрассудна!..
— Простите! — сказал я с отчаянием. — Забудьте!..
— Да! да!.. — воскликнула она раздирающим голосом,
опрометью удаляясь с крыльца в залу.
Я ушел домой. Колени шатались подо мною, голова
горела, дачи и деревья кружились радужным жерновом
около меня. Состояние моей души было ужасное. Сорван-
ный вихрем дум, мой ум носился высоко, в пустом про-
странстве, где прежде обитали мои мечты и надежды, или
180
падал и разражался о темные вершины будущности, низ-
вергаясь из одной пропасти в другую, не видя выхода из
этого бесконечного ряда жерл страдания, смуты, опас-
ности. Кто виноват в этом, что случилось?.. Не я! — и не
она!.. Кто ж? Нравственное неблагоустройство наших об-
ществ. Не надобно даже быть слишком проницатель-
ным — довольно иметь столько природной независимости
души, сколько нужно человеку, чтоб решиться наблюдать
вещи собственными глазами и не думать чужими готовы-
ми мыслями — чтоб вдруг приметить весь хаос нашей
европейской образованности, так сильно ослепляющей
блеском своей поверхности обыкновенные понятия. Это
беспрерывное и страшное борение бесчисленного мно-
жества хороших и дурных нравственных начал, которые
явно и скрыто истребляют, пожирают друг друга, так
точно, как разнородные населенцы органического царст-
ва. Ни одно из них не обеспечено в своих правах, ни одно
не ограждено безопасностью: повсюду пропасти или
камни преткновения, о которые разбиваются самые добро-
детельные мысли и поступки. В домашнем быту слабость
совершенно лишена защиты. Образованность наша, пре-
зирая всякие положительные учреждения общежития,
отвергая всякое действие человеческого закона на нравст-
венное поведение, избрала ум и честь для удержания в
порядке этих враждебных начал; она доверила им все спо-
койствие частной жизни; слабые орудия! — они едва
могут прикрыть беспорядок, едва в силах удержать об-
щество, чтоб оно бесстыдно не сорвало с себя личины
благопристойности, которою обманывает нас и себя на-
счет безопасности общего нашего положения. Я, конечно,
не проповедую китайского устава о десяти тысячах цере-
моний, но не могу не видеть, что ум и честь, вне китай-
ской стены, дурно исполняют свою обязанность в отно-
шении к нашему счастию. Эта бедная Зенеида!.. Она
просто жертва неопределенности нашего быта! Живая
утопленница зыбких его форм, окруженная неизбежною
погибелью, еще борющаяся с волнами страшного хаоса и
в лице погибели хватающаяся за подмытые утесы, кото-
рые обрушаются и дробятся в ее руках! Уже наша обра-
зованность обманула ее своим призраком супружеского
счастия; уже смолола ее существование в своей пасти и
бросила его без всякой доски в омут домашнего насилия:
теперь она еще увлекает ее далее и далее, в новые,
гораздо ужаснейшие испытания!.. Как бы подать ей руку?
Как спасти ее?.. Всему этому причиною бестолковые
181
условия общества, которое украшает она собою и которое
оставило ее без защиты! Необходимость устроить так
называемым приличным образом судьбу сестры принуди-
ла ее хорошо принимать меня в доме; потому что я молод
и богат — тогда как личная ее безопасность повелевала
ей запретить вход в него всякому мужчине!.. И что бы
из этого вышло, если б я, случайно, не сохранил в себе
юношеского энтузиазма к добродетели, если б не соста-
вил себе собственного своего понятия о чести или был
развращеннее только двумя годами?.. Нет! Она не постра-
дает: я беру ее под защиту моей чести. Но вы, господа
мужья, которые посылаете ваших жен на дачи, чтоб удоб-
нее предаваться в городе вашим страстям, разврату или
честолюбию, которые не заглядываете к ним по целым
неделям, — как часто, как жестоко бываете наказаны!..
Я поистине не знал, что с собою делать и как исторг-
нуть бедную Зенеиду из этого плачевного состояния
души. Я готов был тотчас пожертвовать собою и предло-
жить свою руку молодой Лизе: быть может, Зенеида
мало-помалу привыкнет к родственным сношениям с вра-
гом своего спокойствия и, в чистом своем воображении,
назовет братнею любовью то чувство, которое теперь ра-
зоряет ее сердце и усугубляет несчастие?.. Но в таком
случае надобно пожертвовать и невинною Лизою! — я не
могу любить ее; я буду принужден обманывать ее всю
жизнь; за любовь, которою юная и пламенная душа ее
окружит меня, злосчастного, она не найдет на груди
своего супруга ни одного пламенного, ни одного искрен-
него пожатия! Можно ли надеяться, что ревность не
вольет новой чаши яду в сердце Зенеиды?.. Она не могла
даже вымолвить, что я буду любить другую! Страсть
пылает в ней со всею силою — с целым напряжением
жизни, личной обиды и домашнего несчастия. Боже мой!
Боже мой! что будет с нею, когда к судорожным усилиям,
которые употребляет она теперь для подавления в себе
пожирающего ее пламени, присоединятся еще мучения
ревности!.. Но с другой стороны, непреоборимая преграда
кровной связи, может статься, внушит ей более доверия к
собственным силам и она восторжествует над собою?..
Я терялся в соображениях и, думаю, был несчастнее
самой Зенеиды. Жестокое положение!.. И оно было чис-
тый результат форм нашей образованности. Тут завязка
драмы состояла не в игре случайных препятствий,— нет!
это было единоборство, на жизнь и на смерть, природы с
нравственным беспорядком утонченно-образованного об-
182
щества, препоручившего свой частный быт одному уму и
слабой его помощнице — чести. Ум и честь, однако ж,
всегда почти бывают постыдно опрокинуты на землю в
этой неравной борьбе. Тогда общество, с отчаянием в
лице, прибегает на поле сражения, чтоб закрыть шитою
золотом полою низложение своих слуг и дать им время
приподняться в грязи. Оно спасло их сегодня в одном
месте; на другой день они опять лежат в двух шагах отту-
да под ногами гордой природы. Скоро ли дойдем мы этим
путем к идеальному совершенству?
Я не видал Зенеиды несколько дней сряду и не искал
встречи с нею. Впрочем, и сама она не показывалась.
Они съезжали с дачи 25 августа. Я намеревался про-
жить за городом еще десять дней. Уединение в месте,
освященном ее страданиями, обещало моему вообра-
жению какую-то прелесть ночного ужаса на кладбище:
я желал насладиться ею непременно.
Накануне того дня муж ее пришел ко мне и обременил
меня упреками, что я их забываю. Он всегда был чрезвы-
чайно вежлив со мною,— и мне кажется, что мысль же-
нить меня на Лизе первоначально родилась в его голове!..
Я должен был отобедать с ними: приехало еще несколько
человек гостей из города. Зенеида была бледна как
смерть. Мы не смели взглянуть друг на друга.
После обеда все мы пошли гулять в сад. Я приметил в
ней беспокойство: она, казалось, хотела переговорить со
мною. При первой удобности, когда толпа гуляющих рас-
сеялась по узкой дорожке, которою мы шли, я поравнялся
с нею. При повороте на другую дорожку мы благополуч-
но очутились впереди наших спутников. За нами шла
Лиза с какою-то незнакомою барышнею: они разгова-
ривали об осенних шляпках.
— Я желала сказать вам два слова.
— Я это приметил.
— Вы, по несчастию, удивительно как все приме-
чаете!.. Могу ли я полагаться на ваше великодушие?
— Сударыня, полагайтесь на мой долг и на мое к вам
уважение.
— Скажите мне правду: просил ли вас мой муж посе-
щать нас в городе?
— Несколько раз.
— Вы ему обещали?
— От всей души!
— И вы намерены сдержать обещание — не правда ли?
Я не отвечал ни слова.
183
Она быстро взглянула на меня: глаза ее мгновенно
наполнились росою, сквозь которую вдруг пробились
лучи удивительного света и проникли до глубины моего
сердца. Она была в сильном волнении.
— Я прибегаю к вашему великодушию!.. Здесь объяс-
нения не нужны... Вы знаете все... Ах, вы все знаете!!.
Я несчастна: более не могу сказать вам... Но если еще
смею называть вас другом... Да! вы не можете быть врагом
моим!.. Именем этой дружбы заклинаю вас: сжальтесь над
несчастною, над самою несчастною женщиною в мире!..
— Довольно, довольно! Вы желаете, чтоб я не сдержал
моего слова?., так ли?.. Будьте совешенно спокойны: это
давно уже решено в душе моей. Мы никогда не увидимся,
и я беру на себя все последствия.
— А!!. У меня отлегло сердце!.. Я не обманулась в
рассуждении вас... Я была в том уверена!..
Разговор такого рода не мог быть продолжителен. Мы
слишком хорошо понимали друг друга и долее не могли
мучить себя словами. Казалось, будто гром упал в нашу
грудь и будто в то же самое время мы были спасены от
какой-то погибели. Мы шли в безмолвии минут десять:
потом говорили о погоде, говорили о росе, говорили о
занимательности осенней пестроты дерев...
— Я еще в долгу перед вами.
— Как! что такое, сударыня!
— Помните кольцо вашей сестры?.. Мне его отдали; я
все хотела отослать его к вам и потеряла. Но вместо него
я купила другое, которое прошу вас принять в замену
потерянного...
Она вынула из платка гладкое золотое кольцо со звез-
дочкою наверху и подала его мне робкою рукою.
Я взял его.
— Нужды нет! — сказал я с натянутою холод-
ностью. — Оно всегда будет считаться у меня сестриным
кольцом.
Удовольствие мелькнуло на прекрасном ее челе.
Я все лето видел это кольцо на пальчике Зенеиды, и
она, казалось, была мне очень благодарна, что я притво-
рился, будто не узнаю его.
Возвратясь к крыльцу дома, я простился с хозяином и
сказал ему, что намерен уехать на несколько месяцев из
Петербурга... О, кто мне теперь укажет то волшебное
сияние, каким при этих словах озарилось ее лицо! Ра-
дость прыснула из ее взоров струею радужных искр. Она
торжествовала; она видела, что самовластно располагает
184
мною... Несчастная! она была благодарна за то, что я
вонзал ей нож в сердце по ее приказанию.
Прошло полтора года: я не выезжал из Петербурга,
но совершенно оставил общества, в которых без нее не
предвидел для себя удовольствия и где, однако ж, боялся
встретиться с нею. Я мучился, я грустил, плакал, прихо-
дил в отчаяние — даже был болен. Потом мне казалось,
будто я забыл об ней — и двадцать раз в день повторял
я про себя: «Да! я забыл об ней!..»
Это, как говорят многие, ничтожное событие сообщи-
ло моей жизни совсем другое направление: прежде я
существовал в свете для людей, то есть для себя; теперь
пристрастился к наукам, к словесности, к размышлению,
стал даже писать со скуки и жил совершенно для себя,
то есть для людей. Я писал! Любители чтения меня чита-
ли; любители словесности меня преследовали: все было,
как должно быть и очень весело.
В городе свирепствовала нервическая горячка. Я зане-
мог и чуть не умер. В припадках бреда мне грезилось, что
на каком-то бале я вальсирую с Зенеидою: на другой день
сказывал мне камердинер, что я кружился по комнате с
подушкою. Однажды я уверял доктора, что иду за ее гро-
бом на кладбище, и описывал ему все подробности погре*
бального шествия. Я выздоровел после трехмесячной бо-
лезни, и все видения кончились.
Выздоравливая, я тоже думал о Зенеиде, но совсем
иначе: любимая моя мечта была — представлять ее себе
счастливою, веселою, забывшею обо мне и только по вре-
менам воспоминающею о существовании где-то на земле,
в неопределенном месте, совершенно преданного ей че-
ловека.
Весна случилась прекрасная: я скоро начал выезжать
и раз вздумал навестить одну родственницу, которая
всегда была дружна с семейством Зенеидьь Я надеялся
услышать от нее что-нибудь о той, которой образ и
идеальное счастие с такою отрадою лелеял в своем вооб-
ражении. Еще до моей болезни я слышал, что муж ее
оставил свою любовницу: мне приятно было предпола-
гать, что теперь он хорошо живет с женою. Впрочем, я
решился сам ни об чем не спрашивать.
В передней застал я чужого лакея в трауре и не обра-
тил на него внимания. Я вошел в гостиную без доклада.
На диване, подле моей родственницы, сидела молодая и
прекрасная собою дама, также в трауре. Лицо ее казалось
мне знакомым, и недоверчивое любопытство, с каким
185
всматривалась она в меня, произвело во мне какое-то
раздражительное действие: я приписывал его следствиям
болезни, чрезвычайно усилившей чувствительность моих
нервов. Вдруг хозяйка, случайно, произнесла мою фа-
милию.
— А!.. Так это вы? — воскликнула незнакомая дама с
радостным движением тела.— Верно, меня не узнаете?
Я узнал ее по голосу: то была Лиза. Как она выросла,
как пополнела!.. Ей тогда было только восемнадцать лет,
но она казалась двадцати двух или трех. Я извинился
перед нею обыкновенными фразами, будучи еще не в си-
лах сочинять новые.
— Но я вас вижу в этом печальном наряде! По ком
это?
У доброй девушки слезы градом покатились по розо-
вому личику; она сказала со вздохом:
— По моей сестре, Зенеиде!
— По Зенеиде!.. Она умерла?
— Уже пятый месяц!
Страшный огонь пробежал у меня от мозга по всем
жилам и вспыхнул, подобно пороху, в желудке, заливая
всю внутренность удушливым жаром нервического при-
падка; голова закружилась; я чуть не лишился чувств.
С трудом соединил я разбежавшиеся из тела силы, чтоб
расспросить о подробностях. Лиза рыдала, рассказывая
йне об ее кончине; я закрыл глаза платком; хозяйка оста-
вила нас одних в гостиной, не желая быть свидетельни-
цею невеселой сцены. Бедная Зенеида занемогла тою же
болезнею, как и я, только двумя сутками прежде меня,
и умерла на девятый день. Первые семь дней провела она
в беспамятстве; два последние пользовалась совершенным
присутствием духа, предчувствовала свой конец и говорила
об нем равнодушно — даже с удовольствием — как об
избавлении своем от горькой и несносной жизни. Лиза
в особенности была озлоблена на ее недостойного-мужа:
она приписывала ее смерть огорчениям, обидам и жесто-
кому рабству, под которыми покойная беспрерывно сто-
нала, хотя никогда не жаловалась на свое положение,
стараясь до последней минуты извинять супруга перед
собою и обеспечивать для него уважение остающихся в
живых. Она сообщила мне несколько таких гнусных под-
робностей об его жестоком поведении с добродетельною
и нежною женою, что я содрогнулся всем телом. Теперь
он чувствует всю важность своей потери и приходит в
отчаяние. Киргиз!..
186
— У меня есть к вам одно поручение, — присовокупила
она.
— Что такое, сударыня?
— За два часа до смерти бедная моя Зенеида при-
казала мне спросить у вас, если когда-нибудь с вами уви-
жусь: у вас ли та зеленая книга, которую потеряла она
на даче в 18** году? Если она у вас, то Зенеида приказала
вас просить, чтоб вы сохранили ее навсегда и никому не
отдавали.
— Ах, она у меня!.. У меня эта святая книга, и она
никогда не разлучится со мною...
Я не мог сказать более ни слова: мне делалось дурно...
Лиза еще довершила мое расстройство, описывая с чувст-
вом разные обстоятельства кончины несчастной сестры.
За час до смерти она простилась с родными и домашними;
муж ее, вероятно пожираемый угрызением совести, не
мог вынести зрелища умирающей жены, которую так
жестоко обидел, так изменнически ограбил всю сладость
ее жизни: он заперся плакать в своем кабинете и только
от времени до времени приходил посмотреть на нее ми-
нутку, в раздирающем унынии. Лиза одна сидела у ее по-
стели. Чувствуя в груди последний пыл угасающей жизни,
Зенеида просила сестру принести к ней из ящика, в кото-
ром хранились ее драгоценности, тонкое гладкое кольцо,
с эмалевою чертою вокруг и с надписью внутри «Алек-
сандра»: по этим приметам я не мог не узнать кольца
моей сестры, которое некогда потерял с пальца на их
даче. Лиза вынула его из ящика.
— Возьми мою руку, Лиза! — сказала она слабым го-
лосом, силясь улыбнуться в последний раз. — Она уже хо-
лодна?..
— Да! — отвечала Лиза уныло.
— Она уже умерла!..— промолвила злополучная.—
Теперь она свободна... Теперь она не принадлежит...
никому на свете!.. Я могу располагать ею...
Она просила Лизу надеть ей это кольцо на охладелый
палец и иметь попечение, чтоб его не сняли по ее кон-
чине.
— Я желаю носить его... на том свете... в моги...
То были последние ее слова, которых уже она не кон-
чила: нечаянно повторенные передо мною Лизою, они
лишили меня чувств. Я упал с кресел. Когда свет опять
проник в мои зеницы, я увидел себя в своей спальне, на
постели. Подле меня сидел незнакомый доктор, и скоро
вошла ко мне моя родственница, у которой случилось это
187
со мною. Я узнал, что при этих словах глаза у меня за-
пылали; лицо, бледное как снег, искривилось ужасным
образом, волосы съежились на голове, и я судорожно
схватил зубами кольцо, бывшее у меня на пальце — дан-
ное мне некогда Зенеидою взамен моего,— и держал его
так крепко, что с трудом вырвали у меня изо рта согнутый
коленом палец, когда устрашенная Лиза подняла своим
криком весь дом моей родственницы. Госпожа X*** не
понимала, что это значит: я обещал ей объяснить после.
Сильная невралгия — самый мучительный и жестокий
недуг измятого образованностью человека — был послед-
ствием этого свидания с сестрою покойницы. Лекарства
принесли мне некоторое облегчение, но корень болезни
навсегда остался в моих истерзанных нервах. Теперь я с
пользою мог бы быть повешенным на стене в кабинете
ученого испытателя природы и служить ему превосход-
нейшим в мире барометром и электрометром. Никто
лучше меня не в состоянии сказать, сколько сырости и
электричества в атмосфере; я слышу гром за четверть
часа до отражения его треска в нижних слоях воздуха.
Иногда скрип пера по бумаге кажется мне громом... Вар-
вары не могут ощущать такой ученой болезни.
— Дело конченое! — сказал я про себя, как скоро си-
лы позволили мне рассуждать несколько связно. — Реше-
но! Я никогда не женюсь: она моя жена!.. Она отдала
мне свою мертвую руку, и я не отрину этого драгоцен-
ного добродетельного дара. Ее образ, ее тень, труп ее
будут сопутствовать моей жизни, как звезда странникам,
идущим бесконечною пустынею на поклонение колыбели
Мессии!..
Одно лето, проведенное на даче для забавы, дало
такой дивный оборот целой моей жизни!.. Я не верю мно-
гому — не считая беспристрастия, пользы театров для
нравов и «промысла народов», — но что-то непонятное,
однако отнюдь не сверхъестественное, связывало и свя-
зывает мое существование с этою женщиною. С первого
дня нашего знакомства мы страстно, беспредельно люби-
ли друг друга, хотя никогда слово «любовь» не выходило
из наших уст, никогда нескромный взгляд не объявлял
того, чего уста произнести не смели. Без слов мы пони-
мали себя так ясно, что ни малейшая мысль не могла ро-
диться в уме одного, не быв тотчас известною другому,
когда бывали мы вместе,— а разделенных пространством,
без всякого вещественного сообщения, скажите мне, ка-
кая волшебная цепь невидимо окружала наши жизни и
188
сковывала их в одну жизнь? Эта одинаковая болезнь в
одно и то же время — эта ее уверенность в минуту самой
смерти, что я люблю ее и теперь, как прежде, хотя и
прежде никогда не говорил ей об этом,—это видение в
бреду, будто я следую за ее гробом, именно в тот самый
день, когда душа ее улетела на небо!.. Мой доктор
утверждал, что все это вещь очень понятная; что это маг-
нетизм, животное электричество, симпатия, восторжение
нервного сока: словом, именно то нечто такое, которое
есть — но чего ни схватить, ни понять никак не возможно.
— Теперь понимаю! — отвечал я ему.
— Вы помните историю того немецкого монаха, о ко-
тором упоминает Бюффон? того, который от продолжи-
тельного целомудрия вдруг, не учась музыке, стал превос-
ходно играть на всех инструментах и петь лучше госпожи
Каталани? — и потерял эти чудесные свойства, нарушив
чистоту плоти? Это тоже одна из тех очень понятных
вещей, которых никак нельзя понять.
— Понимаю!
— Вы знаете, что многие, в порыве сильной любви,
писали прекрасные стихи и отличные картины или раз-
решали алгебраические задачи, хотя до пароксизма и по
его прошествии ни писать, ни читать, ни даже счесть до
десяти не умели?
— Понимаю!
— Постойте. Где ваша соната?
— Какая?
— Та, которую часто играли вы мне на фортепиано.
— Sonnata del diavolo?
— Да. Чертовская соната!.. Ну, вот она! Знаете ли ее
историю? Тартини, весьма посредственный музыкант,
долго мучился и не мог сочинить ничего порядочного.
Он лег спать, и ему приснилось, будто черт, пришедши к
нему в гости, взял скрипку и сыграл над самым его ухом
восхитительную сонату. Он проснулся и тотчас положил
на ноты слышанную во сне музыку. Тартини во всю
жизнь не сочинил ничего подобного. Эта соната — произ-
ведение гениальное. Как же это сталось?.. Вы понимаете?
— Понимаю!
— Вы мне сказывали сами, что лично знали известную
госпожу Беркманн, жену известного часового мастера, о
которой известнейший из известных доктор Иосиф
Франк столько писал в венских и лейпцигских журналах.
Вы знаете, что во время своего эпилептического сна она
говорила и читала книги на всех языках; переводила с
189
греческого, латинского, халдейского, бискайского и
прочая; объясняла составные части химических смесей,
положенных у ней на груди под ложкою; видела насквозь
внутренности особ, стоящих перед нею, и описывала
кроющиеся в их теле повреждения и так далее. Без
сомнения, вы были сами свидетелем этих чудесных явле-
ний?
— Нет! Я был раза три у госпожи Беркманн, и в те
дни, как нарочно, пароксизм не удавался. Но я очень
хорошо понимаю это.
— Вы можете еще прибавить к ним немецкого мужика
Мюллера, который в начале нынешнего столетия пред-
сказал политические перемены, сбывшиеся потом в 1813
и 1814 годах; французского поселянина, который предо-
стерегал Лудовика XVIII о погибели, угрожавшей герцогу
Беррийскому; молодую княжну Любомирскую, падавшую
всегда в обморок при виде дверей, в которых впослед-
ствии она погибла; французского посла в Лондоне, с ко-
торым случалось то же самое, когда его брил молодой
английский цирюльник, как потом оказалось, родной его
сын, потерянный в Германии; наконец многочисленные
примеры лиц, видевших и описывавших другим кончину
своих отцов, матерей и сестер, которые в ту самую мину-
ту расставались с жизнью в отдаленной стране. Сообра-
зите все это, и тогда еще легче постигнете вы то, что
теперь приключилось с вами. А что касается до причины
подобных явлений, то вы понимаете ее так же хорошо,
как и я.
— Как не понимать!..
Но едва доктор уходил из спальни, я опять не понимал
ничего и верил только в любовь, в которую и теперь
верю — более чем когда-либо!..
Я был неутешен, но спокоен — спокоен, как любовник,
который уже не боится расстаться с предметом своей
страсти. Казалось, я обладал Зенеидою и она была моя
навсегда. Как скоро находился один в своей комнате или
оставлял занятие, чтоб предаться думе, я думал о Зенеиде
и тотчас ощущал ее присутствие — я был счастлив. Это
состояние продолжается со мною и до сих пор. И стран-
ное дело! — на улице, в поле, в чужом доме я не могу
наслаждаться этою мечтою: там мне скучно; я спешу до-
мой, бегу к моей мечте, как к возлюбленной супруге, ожи-
дающей меня с тоскою в сердце и всегда готовой принять
верного друга в пламенные свои объятия: удаляюсь в ка-
бинет, запираю дверь, и моя мечта является ко мне со
190
светлою, розовою улыбкою. Нет сомнения, что дух Зе-
неиды обитает в моем доме!
Судьба Лизы очень меня озабочивала и даже приводи-
ла в большое затруднение. Она была не богата и, потеряв
сестру, теряла все. Родня ее была слишком богата и знат-
на, чтоб могла пособить ей. Дочь разорившихся родите-
лей — самое несчастное создание в свете! Зенеида, так
сказать, завещала мне Лизу: теперь бы я должен был
предложить мою руку... Нет! это сверх моих сил!.. По
счастию, я узнал, что она была уже помолвлена за одного
тогдашнего флигель-адъютанта, храброго и честного офи-
цера, которого уважал я от всей души. Она теперь счаст-
лива.
Но мне всегда хотелось увидеть гробницу моей Зенеи-
ды, и я не имел смелости отправиться на Смоленское.
Я боялся, что не вынесу вида ее могилы; притом какая-то
невидимая сила всегда внезапно и непреоборимо останав-
ливала меня в самом намерении. Холодный пот выступал
на челе при одной мысли о путешествии на кладбище.
Я сказал о том однажды моему доктору, и он не советовал
мне делать опыта, утверждая, что когда, при таком, как
у меня, состоянии нервных соков, самое предчувствие
противно исполнению этого долга памяти о друге, то не
следует пренебрегать голосом природы: это может быть
одно из тех ясновидений, в которые я и он не верим,—
одна из тех непонятных вещей, которые очень хорошо
понимаются,— словом, одна из тех глупостей, которые
иногда бывают умнее сорока умных вещей.
— С вами может случиться несчастие,— сказал док-
тор.— Ваши соки недаром боятся Смоленского кладбища.
— Пустое, любезный эскулап! Мои соки не любят
Смоленского потому, что знают, что когда-нибудь придет-
ся им иссякнуть в его песке.
— Но вы можете подвергнуться возврату прежней
сильной невралгии, а я не люблю, когда мои годичные
пациенты хворают.
— Я обещаю вам быть здоровым круглый год не в
счет наших условий.
Я велел заложить коляску и поехал на Смоленское.
У самых ворот мне сделалось так дурно, что я принужден
был скорее воротиться домой и опять слег в постель.
С тех пор я не пытался более проникнуть в ограду
кладбища, но завел для себя особый род прогулки: в хо-
рошую погоду ездил на Васильевский остров, оставлял
коляску в седьмой или восьмой линии на Малом проспек-
191
те, оттуда ходил пешком до ворот кладбища, от которых
поворачивал назад, отправлялся к экипажу и уезжал до*
мой или в город. Так провел я пять лет.
Эти таинственные прогулки, всегда в одно время, всег-
да в одно место и с одинаковыми обстоятельствами,
довольно похожими на меры предосторожности, крайне
удивляли моих людей и подстрекали их любопытство.
Мой камердинер всегда горько улыбался — он читал мои
русские романы и, негодяй, до тех пор кривлял губы
перед зеркалом, пока не выучился, по точной мысли авто-
ра, улыбаться чистым перцем — мой, говорю, камердинер
горько улыбался, когда я приказывал кучеру ехать к
Исаакиевскому мосту, потому что, как говорит пословица,
которую я сам выдумал на прошлой неделе: «У всякого
смертного человека есть своя немочка на Васильевском
острову!» Мне надоели его горькие улыбки.
Я счел нужным оправдать свое поведение перед ко-
варными слугами и решился вперед оставлять экипаж в
таком месте, откуда бы мой кучер мог видеть всю невин-
ность моих путешествий.
В мае 18** года, по обыкновению, поехал я на
остров, в исходе третьего часа пополудни. День был пре-
лестный. Я приказал везти себя другим путем, по Боль-
шому проспекту, и остановиться у Финляндских казарм.
Оттуда пошел я тихо, задумчиво, печально, по направ-
лению к кладбищу. Только одна тропинка была суха в
этом месте, и на ней приходилось довольно часто мино-
ваться с мужиками и гуляющими островитянками — что
не весьма мне нравилось. Однако я пошел далее, чтоб
подать моему кучеру пример хорошей нравственности.
Пройдя тысячу шагов, увидел я впереди даму в черной
шляпке и клоке особенного цвета, несколько мне знако-
мом. Она была одна, без лакея, и шла очень тихо мне
навстречу. Я начал высматривать поблизости себя сухое
место, куда бы мог посторониться для нее с тропинки.
Мы скоро поравнялись. Чтоб пропустить ее, я остано-
вился и не смотрел ей в лицо, из учтивости. Она тоже
остановилась.
— Вы уже на меня не смотрите! — сказала она голо-
сом, который разорвал мне сердце.
Я приподнял глаза.
— Зенеида!..
Я оледенел. То была она!.. Она! — та же, как семь лет
тому назад, молодая, свежая, розовая, с теми же голубыми
глазами — чистыми и голубыми, как пучины Средизем-
192
ного моря,— с тою же пленительною улыбкою! Я видел ее
наяву, среди белого дня — видел и не мог не сомневаться.
Но испуг потушил во мне голос; уста мои были заклей-
мены холодным и тяжелым свинцом; я стоял неподвижно,
подобно надгробному памятнику. Она смотрела мне в
глаза и улыбалась, как солнце.
— Что ж вы меня боитесь? — сказала она.
Я долго еще стоял в безмолвии, которое еще более
усиливало ее веселость. Наконец произнес робким го-
лосом:
— Мне сказали, что вы умерли.
— Кто вам сказывал это?
— Лиза, все!
— Я умерла для всех, но для вас я жива.
Говоря это, она опять улыбалась так прелестно, так
нежно на меня глядела, что я не знал, что думать.
— Да, мой друг! — сказала она с умильною грустью,
переменяя и голос и выражение лица. — Шутки в сторону,
тебе сказали правду: я умерла!.. Не веришь? На, дай мне
руку!
Я снял перчатку, обливаясь холодным потом по всему
телу, и подал ей руку, которую она легонько пожала:
это пожатие оставило на моих пальцах ощущение долгого
трения куском льда по коже.
— Видишь, что я умерла! — присовокупила она, опять
мило улыбаясь.— Не бойся меня, мой друг, мой добрый
друг!.. Разве я не твоя жена?
— Да, Зенеида! — воскликнул я, вдруг воспламенясь
всею силою моей любви. — Ты моя жена!.. Нет, я тебя не
боюсь! Я только изумился! Ты мечта моей жизни: ты на-
полняешь всю ее собою...
— Мой добрый Н***! — прервала она, нежно присло-
нясь ко мне и взяв меня под руку.— Я знаю, что ты
меня любишь и твоя любовь мне жизнь по смерти. Я дви-
жусь твоею любовью: когда ты перестанешь любить меня,
я не поднимусь более из гроба; я тотчас рассыплюсь в
серый прах... Зачем прежде не хаживал ты гулять по этой
дорожке?.. Я бы давно вышла тебе навстречу. Там мне
ходить неловко: там много народу... и беспрестанно про-
езжают покойники... Хочешь ли проводить меня в мой
домик?
— Да, мой ангел, хочу!
Она пустила мою руку и поворотила к кладбищу:
я пошел за нею. Сердце страшно трепетало в моей груди,
С лишком полчаса шли мы тою же тропинкою, и я, среди
7 В ап иски домового
193
счастия, восторга, среди упоения, которое никакое перо
описать не в силах — которое легко постигнут только
души, сильно любящие,— я всячески, даже для обеспече-
ния моего счастия, старался объяснить себе здоровым
рассудком случившееся со мною приключение. Я долго
думал — на разные способы и системы — и принужден
был сознаться, что это уж одна из тех непонятных вещей,
которые даже и не понимаются!.. В возможности ее не
мог я сомневаться — это было днем и в виду людей! — но
она разрушала все основания вероятности и правдоподо-
бия, что, с другой стороны, иногда подвигает дело ближе
к истине. «Воображение человека, — говорит один москов-
ский философ,—еще не представляло себе невозмож-
ного: чего не было или нет, то сбудется». После этого
я перестал и думать.
Войдя на кладбище, она опять подала мне руку. Мы
миновали множество надгробных памятников, не глядя
даже на них: у нас было столько что сказать друг дру-
гу!..
— Тебя тут не было, когда меня привезли сюда! —
говорила добрая Зенеида.— Ты был болен, и я очень
боялась, чтоб ты не умер... Я очень сожалела, что тебя не
было на моем бале. То был мой бал, мой свадебный бал!
Как мне было легко на сердце и отрадно!.. Страдания
мои кончились — ужасные страдания! — ты их знаешь!..
Для меня начиналась новая жизнь: я чувствовала, что
теперь я твоя, что уже никто не имеет надо мною права,
кроме твоей любви, которой обязана я всем. Я теперь
счастлива; я награждена за свою добродетель и вижу
Того, кого ты не можешь видеть — но которого и ты
увидишь!..
Мы пришли к одному небольшому, но чрезвычайно
красивому памятнику и остановились. Она указала паль-
цем на надпись.
— Вот злополучное имя, под которым столько я стра-
дала! Этот человек делал все, что мог, чтоб погубить
меня. Я стояла на краю пропасти: ты спас меня!.. Я молю
Всевышнего за тебя денно и нощно: не бойся, мой друг;
люди не могут ничего тебе сделать; я сторожу тебя. Зна-
ешь ли? — я твой ангел-хранитель.
Я смотрел ей в глаза и плакал. Мы обошли кругом
памятник. Она взяла меня за руку, топнула ножкою, и мы
вдруг опустились под землю. Я очутился с нею в неболь-
шой квадратной комнате, озаренной прекрасным светом,
хотя в ней не было ни окна, ни видимого отверстия.
194
Комнатка снизу доверху была убрана цветами, разливав-
шими в воздухе упоительное благоухание. В углу, на ма-
леньком пьедестале, стояло распятие; сбоку — закрытый
розовый гроб, обитый богатыми серебряными галунами.
Я узнал его: я видел этот гроб в горячке...
— Вот моя кровать! — сказала она.— Присядь на ней
со мною; у меня нет другой мебели. Теперь ты видишь
мой домик! Он не так великолепен, как твои комнаты, но
здесь весело жить доброму. Останься здесь, друг мой, со
мною!.. Хочешь ли здесь остаться?
— Хочу! ах, хочу! — воскликнул я.— К людям возвра-
титься не желаю! Здесь чувствую я себя проникнутым
такою возвышенною, неизъяснимою радостию, которой
на земле мы не знаем; какою-то сладкою, огненною
жизнию!.. Я здесь останусь с тобою. Не высылай меня
отсюда, добрая Зенеида!
— Нет, мой друг! Ты еще должен возвратиться к
людям! — грустно сказала она.— Но я большею частию
подле тебя, хотя ты меня не видишь. Ночью я часто сижу
у твоих ног; днем сижу против тебя. Я тебе не показы-
ваюсь, чтоб не пугать твоего воображения.
Долго беседовал я с нею в ее прелестном домике;
к сожалению, не могу упомнить всего, что мы там гово-
рили; какое-то роскошное смятение, волновавшее мою
душу, мгновенно поглощало впечатления, которые, не
останавливаясь, только мелькали в ней одни за другими
с неимоверною быстротою. Здесь выписываю единствен-
но те слова, которые глубоко врезались в мою память и
навсегда срослись с моею жизнью; их хочу иметь беспре-
станно перед моими глазами. Помню, однако ж, что нако-
нец она мне заметила, что уже пора мне идти домой и
что более никогда не увижу ее таким образом. Помню,
что показала мне на своем пальце мое кольцо и, сняв его,
сама надела мне на палец, в память моего посещения.
Помню еще — о, это не только помню, но чувствую! —
помню, что, привстав с гроба, она тихонько приблизилась
ко мне и вдруг напечатлела на моих устах холодный,
как намерзлое железо, поцелуй, который разошелся по
моим жилам жестоким морозом и оледенил кровь: она
сказала, что я ощущу его на устах всякий раз, как стану
думать об ней с любовью. Я его ощущаю!
Уже сбиралась она вывести меня из своего волшебного
жилища, как вдруг остановилась и сказала:
— Постой, Н***! Я покажу тебе что-то.
Она придвинулась ко мне легко и быстро, как ветер,
195
взяла меня под руку, привела к розовому гробу и тихонь-
ко подняла крышку. Я увидел внутри его обнаженный
скелет, с торчащими из праха зубами, с белым костяным
челом, безобразно засоренным присохшими клочками во-
лос, с глубокими ямами, налитыми мраком, вместо глаз
и щек...
— Это твоя Зенеида! — сказала она.
Я затрепетал от ужаса. И в то же мгновение все ис-
чезло; при мне уже не было милой, молодой, румяной
Зенеиды. Повсюду темно и страшно!.. Пространство во-
круг меня сжимается. Я сперт со всех боков землею.
Что-то сильно душит меня в горле: я хочу кричать, и го-
лос не раздается в моей груди. Я без чувств!..
Спустя несколько часов я лежал на постели, в своей
комнате. Все это странное, непостижимое происшествие
стояло у меня перед глазами: я громко призывал имя
Зенеиды!.. Без всякого сомнения, то была она! — то был
ее дух — мой ангел-хранитель!.. Я расспрашивал, каким
образом я у себя, кто вынул меня из земли, кто принес
сюда; мне отвечали, что солдаты нашли меня почти мерт-
вым на тропинке, по которой я гулял, и принесли к ка-
зармам, где кучер узнал меня и осторожно привез домой.
Я послал в казармы отыскать сострадательных воинов,
чтоб наградить их; приказал расспросить о месте, где был
подобран, осмотреть место и заметить его с точностию.
Нашлось, что я лежал повергнутым на землю, без призна-
ков жизни, в том самом месте, где встретился с Зе-
неидою — с моею осуществленною мечтою! Между тем
неимоверное потрясение всего животного здания уже
превращалось во мне в лихорадку; пламя пожирало мои
члены, и белая горячка последовала за этим страшным, но
драгоценным видением. Мой доктор был в отчаянии и,
третично спасши меня от смерти, объявил, что я неминуе-
мо убью себя своим несчастным воображением.
Все это была бы шутка, игра расстроенной фантазии,
дело непонятное, которое весьма удобно понимается,
если б после этого на моем пальце не нашлось в самом
деле кольцо моей сестры, с ее именем — то самое кольцо,
а не иное, — кольцо, так же хорошо мне знакомое, как мой
собственный палец: я носил его шесть лет сряду!.. Опра-
вившись от болезни, я делал все возможные разыскания,
подозревал всех и каждого — даже моего доктора; рас-
спрашивал у Лизы, которая по сие время любит меня как
брата и с удовольствием слушает, когда я называю ее
Лизою и сестрою; хотел непременно добиться до «доста-
196
точной причины», чтоб отдать себе отчет естественными
средствами в обратном появлении на моем пальце кольца,
несомненно зарытого за семь лет в могилу, — и до сих пор
теряюсь в тщетных догадках!
— Доктор! скажи, друг мой, правду: что ты думаешь
обо всем этом происшествии?., хотя ты сегодня завтра-
каешь что-то без аппетита. Возьми еще кусок пате-фруа...
— Ничего не думаю!.. Где ты покупаешь вино? Твой
мараскен удивительный!.. Восторжение нервного сока,
род магнетического полюса в органическом теле, живот-
ное электричество, которого свойства, образ действия и
сила, вероятно, навсегда останутся непонятными...
— Но это кольцо?
— А!!. Это металл!., хороший проводник электричест-
ва!..
Пять часов!.. Как пролетело время! Уже светает!..
Пора мне ложиться спать. Италия, Италия!.. Не правда
ли, Зенеида, что ты и в том далеком краю не разлучишься
со мною?., что ты будешь со мною повсюду?.. Да! ты меня
не оставишь!..
Н. Н.
Слава Богу, конец! Какое длинное вступление!.. Какие
странные мысли!.. Что ж это он написал, мой приятель
Н***?.. Ведь это род клинического журнала о невралги-
ческом пациенте! Морочит ли он меня или описывает
истинное с ним событие?.. Я знаю, что он с давнего вре-
мени страждет невралгией, и страждет от какой-то не-
счастной любви. Что-то подобное, в самом деле, с ним
случилось: мне рассказывал его доктор...
— Петр!
— Слушаю-с.
— Если в мое отсутствие заедет сюда этот бледный
господин в очках, отдай ему обратно эту статью.
— Слушаю. А когда он спросит, не сказали ли вы
чего-нибудь?
— Скажи ему, что он мечтатель, что все это нервы.
Мечтатель! нервы!., будешь ли помнить эти слова?
— Как не помнить!
— Повтори же их.
197
— Я скажу ему: барон приказал вам, сударь, доло-
жить, что вы писатель-с: не ври, сударь! — скажу ему.
Врать нехорошо!..
— Поди прочь, дурак! Лучше не говори ему ни слова:
я сам с ним увижусь... Чего тебе еще угодно?
— Виноват, сударь, ваше высокородие! Забыл вам до-
ложить, что он сюда не заедет. Он приезжал проститься
с вами: сегодня чуть свет хотел он уехать за границу, а
поутру нашли его в Неве, против нашего дома. Вы еще
спали.
— Как! Он утонул!.. Сказать правду, после этой
статьи ему ничего более не оставалось и делать. Бедный
Н***!.. Снеси же ее к издателю зеленого журнала с загну-
тым углом в виде пароли1 и скажи, что она от меня.
В самом деле: пусть ее читают!.. Я же имел терпение
прочитать ее всю.
1834
1 Такую обертку имела в 1834 году «Библиотека для Чтения».— Изд.
Похождения
одной ревижской души
Калмыки, как то всем, а может статься, и не всем из-
вестно, говорят по-монгольски и исповедуют веру Будды,
или Шеккямуни1, которой начальник, далай-лама, пребы-
вает в Лхасе, столице Тибета, и живет там в великолеп-
ном двадцатидвухэтажном дворце. Поклонники Шеккя-
муни веруют в переселение душ, в которое веровали и
Пифагор, и многие умные люди.
Главная, господствующая мысль далай-ламской веры
состоит в том, что человек должен всеми средствами и
мерами «искоренять грех» из вселенной: когда весь грех
будет «искоренен», тогда созданный мир достигнет своего
совершенства, земля, небо, люди и боги сольются в одну
массу, она иссякнет во «всесовершеннейшем», то есть
Шеккямуни, и настанет блаженное царство духа. Священ-
ные книги буддистов суть Ганджур и Шастры. Первые
заключают в себе учение Будды и догматы веры. Шастра-
ми называются легенды или сказания о деяниях святых
мужей и знаменитых хутухт и лам, отличившихся своими
подвигами на поприще «искоренения греха»; повести об
их чудесах, видениях и приключениях; толкования свя-
щенных текстов, поучительные слова, исследования раз-
ных богословских тонкостей и т. п.
Из огромного числа сочинений этого рода избрал я
одну шастру, которая показалась мне занимательнее про-
чих. Сообщая ее читателям, спешу в то же время изъявить
признательность мою знаменитому и скромному монголо-
логу Я. И. Ш(мидту), который своим ко мне благораспо-
ложением утвердил меня в намерении перевести ее и с
особенною вежливостью во многих случаях руководство-
вал слабые мои познания в монгольском языке.
1 Официальные титулы Шеккямуни. Надобно помнить, что это го-
ворит лама о божестве, которому он поклоняется.
199
В переводе этой любопытной шастры старался я со-
хранить всю простоту слога и понятий степного ее сочи-
нителя, не дозволяя себе никаких перемен не только
в ее содержании, но и в наружном виде. Читатели, без
сомнения, будут благодарны издателю за доставление им
случая познакомиться с калмыцкою словесностью, кото-
рая тоже имеет свои прелести. Монгольский романтизм
теперь в большой моде в Париже.
ШАСТРА О ДУШЕ
ЛАМЫ МЕГЕДЕТАЙ-КОРЧИН-УГЕЛЮКЧИ
(Перевод с монгольского)
Начинается сказание о великой тайне. Блаженная
Маньджушри, покровительница грамоты, дай моим чита-
телям столько ума, чтоб они постигли смысл этого ска-
зания!
В оное время из времен я, грешный Мерген-Саин,
слышал так:
В лето женское свиньи и огня, в обезьяний месяц,
прибыл в здешние приволжские улусы муж святой и уди-
вительный, по имени лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи,
прозванный во всех степях «Буквою мудрости». Он при-
шел к нам от пределов благословенного Тибета и высокой
горы Эльбурдж, на которой обитают тридцать три вели-
кие божества, тегри. В нашей орде никогда еще не виды-
вали такого святого мужа. Он ревностно занимался вели-
ким делом искоренения греха и всю жизнь проводил в
глубоких умозрениях, нередко по нескольку дней сряду
не принимая никакой пищи. Когда в этом положении
душа его возносилась до созерцания лица самого велико-
го Шеккямуни, из его пупа и носа истекали лучи яркого
света, который освещал всю Саратовскую степь. Никто
лучше его не постигал великой тайны орчилан и хубиль-
ган, или учения о переселении душ из одних тел в другие.
Он знал наизусть все сто восемь томов «Ганджура»;
четки его состояли из ста восьми шариков, и он сто во-
семь раз пропускал их всякий день сквозь пальцы, произ-
нося при всяком шарике по сту восьми раз священные
слова «Ом-ма-ни-бад-ме-хум!» с особенною и непостижи-
мою набожностью. Никогда уста его не осквернялись жи-
вотною пищею, никогда его рука не лишала жизни ни
малейшего одушевленного существа. Когда однажды по
неосторожности придавил он комара на своем носу, то
200
немедленно пошел в лес, скинул с себя платье и девять
дней пробыл там совершенно нагой, позволяя всем кома-
рам питаться его кровию. Такого святого давно уже у нас
не бывало!
Великий Шеккямуни в воздаяние за его добродетели
одарил его способностью ездить верхом на радуге и си-
деть высоко на воздухе с поджатыми под себя ногами.
Всякая его молитва была услышана в небе. Он по своему
усмотрению производил дожди и засухи. И святость его
была так велика, что он даже мог без трепета смотреть в
лицо всякому земскому исправнику; и когда, бывало,
сидел он в юрте, погруженный в умозрительные созерца-
ния, а из Саратова ехал степью пристав или заседатель,
ему довольно было махнуть рукою, чтобы зловещие их
колокольчики мигом умолкли и сами они проехали мимо,
не заглянув в наши улусы. Если б он еще несколько лет
пожил между нами, он, наверное, искоренил бы грех!
Затем я, Мерген-Саин, слышал так: вышел лама Меге-
детай-Корчин-Угелюкчи из улуса, в котором питался он
подаяниями благоверных, и сел уединенно в степи, с
лицом, обращенным к югу. И просидел он там семь дней
и семь ночей, не трогаясь с места и беспрерывно созерцая
умом. После долгого размышления о великой тайне
орчилан и хубилъган, обняв мыслию все пространство
бурного моря случаев, волнующих души в их переселе-
ниях и в перерождении одних существ в другие, он
проник духом до небесной обители божества и сотворил
такую молитву: «О м-м а-н и-б а д-м е-ху м! Могуществен-
нейший из могучих, верх святости, всесовершеннейший,
зачисленный, великий Будда, великий Бурхан, великий
Шеккямуни. Ты правитель настоящего периода вселен-
ной, ты один — источник ума и разума. Далай-ламы и
хутухты суть лишь истечения твои, тебе одному мы поко-
ряемся. По неисчерпаемой благости твоей ты дозволил
мне постигнуть сокровенную цель и порядок перерожде-
ния всего движущегося и смертного. Озари еще ум раба
твоего, ламы Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, последним
светом и дай ему узнать то, чего никто не знал на свете.
Открой мне, великий Бурхан, деяния собственной души
моей со времени ее сотворения; все, что она делала, и как
из одного тела переходила в другое, и какие одушевляла
твари до вступления в меня, глупейшую из твоих тварей.
Ты источник ума и разума. Тебе одному мы покоряемся,
гнушаясь всеми прочими учениями. О м-м а-н и-б а д-
м е-хум!»
201
Моление это было услышано в небе. И сотворив его,
лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи пал навзничь и уснул
крепким сном. А во сне явился ему великий Шеккямуни
в виде молодого всадника в желтом халате и лисьей
шапке, съехавшего с неба по широкому лучу света на
прекрасном зеленом верблюде. И сказал всадник ламе:
— Лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, ты сотворил
молитву, которую я услышал; но просьба твоя безрас-
судна. Зачем желаешь ты знать деяния своей души?
И сказал лама всаднику:
— Могущественнейший из могучих, верх святости,
всесовершеннейший, зачисленный, великий Шеккямуни!
я желаю знать деяния своей души для того, чтоб иско-
ренить грех.
А он ему на то:
— Лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, ты будешь рас-
каиваться в своем любопытстве. Я устроил мир так, чтобы
люди знали только ту долю несчастия, которая нераздель-
на с настоящим их существованием, и не хотел умножать
их горя знанием того, что всякий из них претерпел
до своего рождения и сколько должен он еще вынести до
будущего соединения со мною.
А лама ему в ответ:
— Могущественнейший из могучих! Я готов подверг-
нуться всем мукам и страданиям, чтоб только узнать эту
тайну.
На что примолвил всадник:
— Лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, я не хочу де-
лать тебя несчастным по твоей необдуманной просьбе.
Вы теперь находите утешение в вашем горе, прельщаясь
мыслями о небесном блаженстве, о совершенстве всего
того, что относится к быту богов, с которыми должны вы
слиться духом после истребления греха. Но вы поверг-
лись бы в беспредельное уныние, если б узнали, что грех
и беспорядок водятся тоже и у нас, на небе.
На что возразил лама:
— Всесовершеннейший, зачисленный, великий Шеккя-
муни! я обдумал мою просьбу, и ничто в свете не приведет
меня в уныние. Я хочу искоренить грех?
Всадник призадумался, молчал долго и, наконец,
воскликнул:
— Лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи! Проси меня о
том трижды.
Лама трижды повторил свое моление, и всадник ска-
зал ему:
202
— Итак, ты узнаешь похождения твоей души. Я позво-
лю ей пересказать тебе все, что она делала со времени
своего сотворения и как из одних тел переходила в дру-
гие, и какие одушевляла существа до вступления в тебя,
глупейшую из моих тварей. Прощай!
Всадник в желтом халате и лисьей шапке ускакал на
небо по лучу, который быстро свертывался в трубку
вслед за удаляющимся верблюдом. А когда он ускакал,
лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, не просыпаясь, сел,
вынул из-за пазухи лист бумаги, тушь и кисточку, развел
чернила и стал писать. Он спал, а рука его писала. И пи-
сала не рука, а душа его писала его рукою. Это было ве-
ликое чудо!! И написала душа ламы Мегедетай-Корчин-
Угелюкчи его рукою следующее, а я, Мерген-Саин, списал
это от слова до слова для духовной пользы всех верующих.
О м-м а-н и-б а д-м е-х у м!
ЯРЛЫК ОПАСНОГО ЗНАНИЯ
Начинается сказание о похождениях моих, родной
души твоей, лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи.
Блаженная Маньджушри! дай ему столько ума и здра-
вого смысла, чтоб он постиг тонкость этого сказания.
Мое слово есть следующее:
В недрах заоблачной горы Эльбурдж, на которой
имеет свое пребывание великий бог Хормузда с под-
властными ему божествами, тегри, и откуда наблюдает он
за порядком в природе и точным исполнением законов
перерождения, есть огромная кладовая душ, запертая
толстыми дверьми из слоновой кости и золотым замком.
В этой кладовой лежала я со времени сотворения мира
с лишком девяносто две тысячи лет. Я была забыта вместе
с миллионами других запасных душ, хранящихся там без
употребления, только на всякий случай.
В оное время из времен существовал на земле сильный
и богатый народ, называемый римлянами; теперь никто в
Саратовской губернии не знает, куда он девался; но в ста-
рые годы он был на земле почти столь же знаменит, как
ныне калмыки. В этом народе был вельможа, имевший
неограниченное влияние на дела всего государства: он
самовластно управлял половиною тогдашнего света и в
знатности и могуществе не уступал, быть может, самому
саратовскому исправнику. У вельможи кроме жены, по
обыкновению всех знаменитых народов, была еще любов-
ница. На земле повсюду господствовало спокойствие и
203
уже давным-давно не происходило ничего особенного.
Великий Хормузда, сидя на своем престоле, беззаботно
читал «Книгу Судеб», в которой записаны день и час рож-
дения и смерть всех одушевленных существ, от китай-
ского богдыхана до последней букашки; он водил пальцем
по их именам, отдавал приказания и был доволен, что
все в мире исполнялось по предписанной форме. Вдруг
послышалась у нас беготня на Эльбурдже. Великий Хор-
музда закричал на всю гору:
— Эй!.. Кто там?.. В кладовую!., бегите скорее!.. Взять
одну новую душу и снести ее на землю. Теперь следует
там родиться побочному сыну у римского вельможи...
Скорее... важное, экстренное дело!
Да будет известно тебе, лама Мегедетай-Корчин-
Угелюкчи, что для обыкновенных, законных рождений не
отпускается роду человеческому новых душ из небесной
кладовой: он должен изворачиваться старыми, поношен-
ными душами, предоставленными вселенной для всегдаш-
него ее обихода и уже перешедшими через множество
людей, скотов, гадов и насекомых. Но когда у природы
случится побочный сынок, как он начинает с собою но-
вую родословную, и законное число существ умножается
через него одною лишнею, сверхштатною тварью, то по
необходимости выдается на него новая душа, из числа
хранимых в небесном амбаре на непредвидимые потреб-
ности. Таков предвечный порядок мира: благоговейте,
калмыки и все народы, пред непостижимою мудростью
великого Шеккямуни. О м-м а-н и-б а д-м е-ху м!
В исполнение Хормуздова приказания один посыль-
ный тегри прибежал в кладовую, погрузил руку в кучу
душ, схватил одну из них на выдержку и, вскочив на
радугу, поехал на землю. Эта душа была я. Он прибыл со
мною к любовнице могущественного вельможи в самое
время родов ее, вколотил меня сквозь ноздри в голову
неправильному ребенку и ушел. Я в первый раз очутилась
в человеке. Но я была совсем не по голове этому сынку,
слишком велика и крепка для его мозга: это почти всегда
случается с душами! Тегри, посылаемые Хормуздою для
разноски нас по свету, исполняют свою должность весьма
небрежно: они берут нас в кладовой без всякого разбора
и, не примерив наперед к телу, которое должны мы ожив-
лять, набивают нами людские головы как-нибудь, чтоб
только очистить дело и скорее отрапортовать начальству,
что тварь готова. От этого происходит такое множество
дураков. Подлинно, жаль!.. Если б людей делали немнож-
204
ко иначе, несколько поосновательнее, не так поспешно и
с должным вниманием, они были бы гораздо умнее.
И великий Шеккямуни тщетно употребляет все свои уси-
лия, чтоб искоренить этот беспорядок: мочи нет с наши-
ми тегри!..
Это несчастие случилось и со мною. Несмотря на то,
что я была нова, блистательна, пылка, лучшей доброты, не
затхлая и незалежавшаяся, — что также нередко бывает с
душами, вновь выдаваемыми людям из кладовой,—не-
смотря даже на довольно правильное устройство органов
противозаконного человечка, на хорошую и прочную от-
делку внутренней части его головы, мы с нею произвели
беспримерного в свете дурака. Она вышла слишком для
меня тесна!.. Как я была ей не в пору и распирала собою
череп, то ребенок ощущал от меня нестерпимую боль в
мозгу и кричал так пронзительно, что я уже хотела уйти
из него сквозь уши. Этот крик был принят льстецами
самовластного вельможи за предзнаменование великого
ума его сына: папенька был в восторге и роздал пропасть
милостей. Скоро все начали предсказывать, что из этого
мальчика будет славный малый... Вот как судят о вещах
те, которые не имеют счастия быть калмыками и не пони-
мают великой тайны орчилан и хубильган!
Задыхаясь в тесной голове, я принуждена была в раз-
ные времена ее возраста ворочаться с одного бока на дру-
гой, чтоб найти удобное для себя положение. Никак
нельзя было прилично в ней расположиться!.. Наконец,
я оборотилась спиной к ее лицу — иначе нельзя было
сидеть в этой проклятой клетке! — и так просидела в
дураке целых пятьдесят пять лет задом к его поступкам,
чувствованиям и мыслям, в которых не принимала ника-
кого участия. Никто, божусь, не видал меня ни в его
взорах, ни в чертах его лица; и не знаю, с чего взяли
сочинители того времени, посвящавшие ему свои книги,
что я прекрасна и благородна. Я не отпираюсь от этих
качеств, но смею уверить, что они в своих предисловиях
описывали меня наобум. Если эти господа когда-либо за-
глядывали ему в глаза с тем, чтоб присмотреться ко
мне — чему я, впрочем, не верю,— то в глазах этого чело-
века они могли увидеть только мой зад. Но льстецы не-
разбирают, а лобзают все, что им ни выставишь!..
Должно знать, что новые души всегда приносят счас-
тие телу: оттого побочные дети рода человеческого обык-
новенно бывают очень счастливы. Голова, в которой
была я заперта, лишенная моего содействия, совершенно
205
ничего не делала: все называли ее неспособною, однако ж
счастие постоянно нам благоприятствовало!.. Мы получи-
ли имение Бог весть откуда, покровительство не знаю с
какой стороны и почести неизвестно каким чудом. Доколе
жил наш потаенный папенька, весь Рим кланялся нам с
утра до вечера. Но это блаженство было не без неприят-
ностей: старые, изношенные, полинявшие души терпеть
не могут новых и даже стараются обнаруживать к ним
презрение. Те самые, которые писали и читали нам по-
хвалы, обернувшись в другую сторону, поносили нас
весьма неблагопристойным словом и даже сочиняли жес-
токие эпиграммы на незаконных детей. Это чрезвычайно
огорчало самолюбие моей головы, но оно скоро нашло
средство примениться к обстоятельствам: оно пожирало
громкие похвалы ушами и раздувалось от них, как пузырь,
а тайные эпиграммы велело тихомолком глотать мне и
опять было счастливо1.
Наскучив бездействием в этом человеке, в котором не
знала я никаких ощущений, который даже не думал дать
мне какое-нибудь занятие, я воспользовалась первою его
болезнию, чтоб ускользнуть из тела и предоставить дура-
ка червям. Он скончался; я улетела на воздух и, увидев,
что множество душ стремится отвсюду к горе Эльбурдж,
чтоб предстать пред суд Хормузды и получить от него
новое назначение, поспешила присоединиться к их толпе.
Мы полетели все вместе в желтое царство богов.
Первый вид грозного судилища всего смертного вну-
шил мне не слишком выгодное понятие о нашем небесном
правосудии. Тысячи душ окружали престол великого
Хормузды; иные по целым столетиям дожидались реше-
ния своей участи. Он преспокойно рассуждал с другими
богами о мифологических новостях, бранил духов, про-
сивших его определить им какое-нибудь тело, произносил
приговоры почти наудачу и нередко посылал в славных
людей души, которым за их поведение на земле скорее
следовало бы идти в медведей или обезьян. Многочис-
ленные группы подсудимых, рассеянные по горе, были
заняты сплетнями земной природы и спорами о разных
богословских предметах буддаизма. Тут в первый раз уви-
1 Читатели, верно, мне заметят, что слог и даже понятия этой
части переводимой мною шастры вовсе несходны со вступлением
в нее, где описаны жизнь ламы Мегедетая и свидание его с Шеккямуни-
ем. Но в этом нет ничего удивительного. То писал калмык в бодром
состоянии, а это пишет калмык спящий. Разница большая! Прошу не
сомневаться, что это буквальный перевод с монгольского.
206
дела я знаменитую душу Пифагора» который еще до рож-
дения Шеккямуни проповедовал учение о переселении
душ; она незадолго до меня прибыла туда с земли, где,
кажется, одушевляла кота. Дух Пифагоров, как теперь
помню, жарко спорил с душою одного монгольского
ламы, доказывая, что для человека самым вожделенным
перерождением должно почитаться перевод души его в
тело философа или в корову, тогда как душа ламы
утверждала, что добродетельный человек не может же-
лать себе ничего лучше перерождения в собаку. Душа
ламы была совершенно права: положительный смысл
многих текстов «Ганджура» не дозволяет сомневаться в
этой истине, и потому являющиеся в Хормуздов суд
души употребляют все средства просьб, происков и по-
кровительств, чтоб только быть определенными в собак.
Весь свет хотел бы оборотиться щенком, вся природа
желала быть моською: нельзя себе представить, в какой
это моде в нашей мифологии!.. Все без памяти от собаки.
Душа ученого ламы была приговорена к переселению
в свинью за какую-то ересь, которую взыскательный по
этим делам Хормузда приметил в ее сочинениях. Напро-
тив, дух великого Пифагора из кота поступил одним
психологическим чином выше — в индейку. Когда пришла
моя очередь, я поклонилась Хормузде, прося о назначе-
нии мне тоже жилища по моим заслугам. Он приказал
погодить. Я ждала двадцать лет, всякий день напоминая
страшному судье о своем деле и всегда получая тот же
ответ: «Погоди!..» Однажды, как в суде было очень мало
душ, он благоволил обратить на меня внимание.
— А ты чего хочешь? — спросил он меня.
— Великий Хормузда! — отвечала я покорно.— Реши
мою судьбу. Вот уже почти четверть столетия, как ски-
таюсь без приюта.
— То-то и есть!..— прервал он с досадою.— Вы все
требуете решать ваши дела скорее, решать умно, а того
не знаете, как трудно судить дураков. Вот, например, и
ты, моя миленькая: как тут обсудить твое дело? Я уже
давно об нем думаю и ничего не могу придумать. Ты
жила пятьдесят пять лет в дураке, ничем не занималась,
не заслужила ни кары, ни награды: что ж мне с тобой
делать?..
— Сделай милость, великий Хормузда!..
— Ну хорошо: я сделаю, но только, чтоб отделаться
от дурака. Тегри, возьми ее» снеси на землю и всунь куда-
нибудь.
207
Я вздохнула, услышав этот приговор. Скажи сам, лама
Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, законное ли это решение?..
В «Ганджуре» именно написано, что души дураков в на-
казание за свое бездействие или неспособность посы-
лаются на работу и на обучение в головы трудолюбивых
ученых, где они приковываются к куску темного старин-
ного текста с обязанностью добиться в нем смысла и
объяснить его надлежащим образом. Какой-то сонливый,
неопрятный тегри с четырьмя длинными лицами и на
одной ноге, очень похожий на ротозея, медленно подошел
ко мне, загреб меня сухою своею горстью, положил в кар-
ман и удалился из судилища. Я думала, что он отправится
со мною на землю. Не тут-то было! Он дотащился только
до священного дуба белгесугум, растущего в половине
высоты небесной горы, и лег под ним отдыхать. От нечего
делать стал он подбирать рассыпанные под деревом
желуди и стрелять ими изо всех четырех ртов на воздух.
Эта забава утешала его чрезвычайно, и он просидел под
дубом семьдесят семь лет, не трогаясь с места. Наконец,
как-то вспомнил он обо мне, вынул меня из кармана и,
отыскав на земле желудь, расколол его и положил меня в
средину. Зажав опять желудь, он взял его в рот, надулся,
толкнул языком и выстрелил им так же, как и прочими.
Я долго летела в воздухе, заключенная в дубовом пло-
де, и упала на землю в песок. Через несколько времени
из этого плода вырос прекрасный дубок, и я, будучи
принуждена одушевлять неподвижное дерево, увидела
себя в дубовом лесу, происшедшем от желудей, набро-
санных моим ленивым тегри. То был первый дубовый
лес на земле: он находился в Индии и существует по сю
пору. Так судьба играет бедными душами!.. За то, что я
безвинно просидела пятьдесят лет в дураке, пришлось
быть поленом, может статься, тысячу лет и более!
Случай освободил меня от этого ужасного и беспри-
мерного наказания и исправил непростительное злоупот-
ребление доверия со стороны тегри: без случаев не было
бы порядка на свете. В Индии царствовал тогда сам вели-
кий бог той страны Брама, воплотившийся в человека
под именем Мага-аджи Нараянпалы, как то должно быть
известно тебе из «Гаджура». Он приехал охотиться в на-
шем лесу и, отделясь от придворных, сел отдыхать в моей
тени с знаменитым мудрецом и «святым мужем», риши
Васиштою.
— Риши Васишта! — сказал ему Мага-Раджа, набивая
себе рот листом бетелю.— Я хочу уйти в небо.
208
— Зачем?
— Не могу добиться толку с моими индийцами!.. Вот
скоро уже сто двадцать лет, как царствую в Кенне, и еще
не успел отучить их от греха. Ты мой риши, мой святой
и мудрец; научи меня что делать; не то я скину с себя
эту тяжелую и смердящую плоть и уйду в небо.
— Мага-Раджа! — примолвил святой муж. — Мудрецы
древних времен говорят: неприлично уходить в небо
перед праздником. После зимних праздников, если дела
не поправятся, оставишь землю, когда тебе угодно. Пока-
мест можно испытать с людьми еще одно средство, кото-
рое представляется моему уму. Посмотри, о Мага-Раджа,
кругом себя: видишь ли эти молодые прекрасные де-
ревья?.. Их прежде на земле не было. Вероятно, боги
послали этот лес на землю для ее пользы и святости.
Я сделаю тебе удивительную машину для искоренения
греха...
— Хорошо! — воскликнул Мага-Раджа. — Сделай мне
машину для искоренения греха; тогда я еще останусь на
земле с вами. Мудрецы древних времен говорят, что
машины всегда действуют ловчее и правильнее, чем люди.
Риши Васишта вынул из-за пояса свой длинный нож
и срубил мое деревцо. Оборвав ветви, он привязал его к
седлу и увез с собою в город. Как древесная плоть вянет
нескоро, то я не могла тотчас из нее освободиться: я оста-
лась в шесте, из которого потом уже никак нельзя было
вырваться, ибо святой муж в тот же вечер сделал из него
посох и приказал оковать его золотом с обоих концов.
На другой день он поднес его Мага-Радже и сказал:
— Вот машина, которую выдумал я для искоренения
греха!
Мага-Раджа, святости которого люди удивлялись по
обеим сторонам Гангеса и, удивляясь, не переставали
грешить и проказничать, по совету мудреца немедленно
употребил эту машину к водворению честности, беспри-
страстия и правосудия в своих владениях. Я, по крайней
мере, нашла занятие и принуждена была сознаться, что
благомыслящей душе гораздо приятнее жить в полене,
чем в дураке. Проживая в посохе, я внушала его плоти
то самое благородное рвение ко всему благому и полез-
ному, каким одушевлялся наш хозяин, и смело могу ска-
зать, что никогда не было в Индии столько добродетелей
и порядка, никогда благочестие, законы и мудрость не
процветали там так успешно, как в то время, когда была
я приставлена в палке к индийским делам. Тебе это пока-
209
жется странным?.. Но поверь мне, любезный лама, что с
вами, калмыками-людьми, ей-ей, нет другого средства!
Все удивлялись чудесным свойствам посоха, и многие
кенненские пандиды, или богословы, были того мнения,
что в него воплотился сам великий Брама, нисшед в его
образе на землю для наставления смертных в их обязан-
ностях и чтобы в этом уютном виде вразумительнее
действовать на умы и ловче поддерживать человеческую
слабость от падения. Кенненские пандиды не знали, что
в посохе Мага-Раджи сидела душа!!. Их толки распростра-
нились по обеим сторонам Гангеса и подали повод к из-
вестному сказанию священной книги браминов, «Веда», о
чудесном жезле Мага-Раджи Нараянпалы, подаренному
ему богами, при помощи которого узнавал он в точности
обо всем происходящем в его владениях1.
Но между тем дерево сохло, и его мочки сжимали
меня в недрах своих жесточайшим образом. Я приходила
в отчаяние, не зная куда деваться, и надобен был другой
случай, чтоб спасти меня от подобной пытки. Этот слу-
чай не замедлил представиться. Мага-Раджа поймал визи-
ря своего на грехе — когда он прятал в карман огромную
взятку! и срезал его по спине так крепко, что машина
для искоренения греха переломилась пополам. Пользуясь
этим, я выскочила из дерева и явилась перед судом Хор-
музды. Святой мудрец сделал потом для Мага-Раджи дру-
гой посох, но тот уже не производил вожделенного дейст-
вия: в нем не было души!..
Лишь только Хормузда увидел меня, он вскричал с
веселым расположением духа:
— А!., дубина!., менду-амор! (добро пожаловать!)
Ты славно действовала на земле! Могущественный из мо-
гучих, великий Шеккямуни, чудеса рассказывал мне о
твоих подвигах: он говорит, что если б у него было вдруг
десять таких душ, оправленных дубовым деревом, он ми-
гом искоренил бы грех на земле. По несчастию, в «Книге
Судеб» написано, что подобный твоему случай еще не
скоро наступит!.. Я буду о тебе помнить.
Повергнутая проказами своенравного тегри в такое
незавидное положение, каково было мое на земле, в про-
стой деревянной палке, признаюсь, я никак не ожидала,
чтобы вдруг нашлось за мною столько и таких великих
заслуг в небе. Но вот что значит быть палкою при делах
1 Странная эта сказка находится в XIII книге Веды и в Пуранах.
Нараянпала жил около I или II века нашей эры.
210
вселенной! Мудрость великого Шеккямуни неисповеди-
ма!.. Все находившиеся в судилище души были изумлены
необыкновенною ко мне приветливостью сурового Хор-
музды: они уже смотрели на меня как на духа, который
скоро может быть произведен в тегри и причислен к
разряду божеств. Многие кланялись мне в пояс, льстили,
превозносили прочность, основательность, высокую удар-
ную силу, удивительное уменье дубить кожи и другие
добродетели дубового леса и старались заслужить мою
благосклонность, чтобы по моей рекомендации, при моем
великодушном покровительстве как-нибудь попасть в со-
бак. Я сделалась важным лицом на Эльбурдже.
Как ни расположена я была к благодеяниям на пользу
этих несчастных, но мне казалось, что прежде всего долж-
на я подумать о себе, и при первом удобном случае пред-
ставила Хормузде свое желание быть определенною в
собаки. К крайнему огорчению, неберный судья нашел
меня слишком честолюбивою и высокомерною, присово-
купив, что я еще недавно поступила в деятельные души
вселенной, мало знаю психологическую службу и не
имею права вдруг требовать для себя такого высокого
места. Однако ж он обещал, что со временем окажет мне
эту милость, а между тем, как через несколько дней дол-
жен родиться на земле весьма значительный исторический
человек, то за отличие пошлет меня жить в его теле.
Таким образом, из дубины перешла я в знаменитого
человека. Голова его была устроена по старинному плану
славных исторических голов: череп толстый, мозг мягкий,
без всякой упругости, как будто нарочно сделанный для
того, чтобы любимцы удобнее рисовали по нем пальцем
свои понятия и виды; множество органов для производст-
ва шуму в свете и изумления в людях; никаких почти
орудий для выделки собственных своих мыслей и сверх
того пропасть пустого места на складку самолюбия и гор-
дости. Поселясь в этой голове, я непременно желала
действовать на славу, чтоб оправдать доверие Хормузды
и заслужить дальнейшую его милость. По несчастию,
я была ужасно упитана крепким сыромятным духом дере-
ва, в котором жила прежде, и когда ввели меня в управ-
ление головою знаменитого человека, я вышла настоящая
дубина!.. Я не умела и ступить; я чувствовала свою непо-
воротливость, леность, неловкость, тупость — а тут нужда
велит непременно быть знаменитою!., а тут надо изумлять
свет своими подвигами, потому что в «Книге Судеб»
написано, что мой человек должен называться на земле
211
великим!!. Я металась, напрягала все силы, мучилась и ни-
чего не могла произвести. Наконец, с отчаяния, не зная,
что делать, я закрутила одним разом всеми органами
исторической головы. Вдруг от общего движения мозго-
вых колес произошел в ней страшный шум; он отразился
грохотом по всем пустым головам, стоявшим к ней побли-
же; глупости и события градом посыпались из нее на об-
щество; люди перепугались, остолбенели и выпучили на
нас глаза, не понимая, что это значит и что о том думать.
Я и сама перепугалась; но проныры, мигом сбежавшиеся
отовсюду на ловлю поживы в поднятой мною суматохе,
проворно подобрали все эти события и глупости и объя-
вили людям, что это удивительные дела, беспримерные
подвиги — и свет впопыхах признал нас знаменитыми.
Он, может быть, скоро опомнился бы и, приметив, что я
крепко пахну дубиною, на другой день лишил бы нас
прав этого лестного звания; но поэты и современные
историки не дали ему времени оглянуться, ни перевести
дыхания; засыпали ему глаза одами, забили рот биогра-
фиями, велели молчать и удивляться, а между тем поско-
рее записали нас в словарь великих людей, откуда бед-
ный род человеческий теперь и зубами нас не выскоблит.
Мы навсегда остались знаменитыми. «Книге Судеб» про-
тивиться невозможно!..
Достигнув знаменитости, я полагала, что все кончено
и что мне остается только вкушать сладкие плоды славы:
я крепко ошибалась в этом отношении. С того только
времени и начались мои мучения: я должна была поддер-
живать свою знаменитость!.. Люди не верили ни уму, ни
опытности, ни даже своим глазам и хотели, чтобы моя
знаменитость вела их по излучистому пути жизни за
руку, как слепого ребенка, чтоб я за них видела, думала,
решала и действовала. Это уж слишком для исторической
дубины!.. Но, с другой стороны, это ее обязанность: так
устроен мир, и великий Шеккямуни должен лучше знать,
почему выдумал он исторических людей для рода чело-
веческого. Я не имела покоя ни днем, ни ночью, быв
принуждена беспрестанно излагать свои мнения, наделять
всякого советами, принимать меры и торжественно судить
о происходящем. Но все, что я ни говорила и ни делала,
было нелепо. Люди сначала думали, что это знаменито,
и благоговели пред моими нелепостями; но проныры,
верные спутники и подпоры знаменитости, по которой
ползают они, как черви по капусте, которую гложут и
желали бы видеть всегда покрытою новыми листьями
212
славы, чтоб опять глодать их, — мои проныры были даль-
новиднее меня. Они испугались, опасаясь скорого упадка
моей знаменитости, и принялись всеми силами толковать
мои нелепости в хорошую сторону, прилагать для них
остроумные причины, истреблять подлинные об них сви-
детельства, выворачивать их наизнанку, перелагать на глу-
бокомыслие и высшие взгляды, объяснять, коверкать, за-
путывать — и когда запутали все так, что и сам черт
не открыл бы следа первоначальных форм моих действий
и изречений в этой каше лжи, обмана, частных самолюбий
и народного тщеславия, я получила от них рапорт, что
материалы для будущей моей истории уже готовы и что
теперь можно смело бросить их в лицо отдаленному по-
томству с тем, чтобы оно списало их себе с историческою
точностью, подвело годы и числа, расположило по поряд-
ку и, важно рассуждая об них как о несомненной истине,
наслаждалось мыслию, что имеет точное понятие о про-
шедшем.
Обеспеченная происками чужой жадности и чужого
честолюбия со стороны слабоумного, но хвастливого по-
томства — признаюсь тебе, лама Мегедетай-Корчин-Уге-
люкчи, что я не знаю большей дубины в свете, не могу
представить себе ничего глупее, напыщеннее и невежест-
веннее вашего беспристрастного потомства! — утомлен-
ная беспрерывными усилиями всегда казаться людям ве-
ликою, я убедилась, что моя голова не способна к предпи-
санной роли, и, по примеру других исторических душ,
взяла к себе в помощь две секретарские души. Они славно
умели думать по заданной теме, вырезывать из куска бро-
шенной им несообразности замысловатые узоры и, что
всего важнее, ловко скрывать от истории всю истину.
Они приняли на свое попечение довести мою знамени-
тость до определенной меты и обещали исчезнуть сами
во мраке ничтожества, чтоб не затмить моей славы. С тех
пор я начала отдыхать в голове знаменитого человека и,
вероятно, спала бы в ней спокойно и долго, если б он
однажды, невзначай не лопнул от гордости или, как мои
секретари уверили историю, от человеколюбия. Но он
лопнул, и я преставилась.
Я прибыла на Эльбурдж надушенная самолюбием и
воображала себе, что теперь уж непременно буду соба-
кою. Я смотрела с презрением на все души и гордо сго-
няла их с дороги, пробираясь к престолу Хормузды.
Представь же себе, добрый лама, мое огорчение, когда
грозный судья встретил меня этими словами: «Ну, голу-
213
бушка!.. наделала же ты глупостей на земле! Как ты смела
навалить на себя такую кучу греха?..» — Я побледнела.
Длинный ряд преступлений, которые пустили мы в исто-
рию под именем достославных подвигов, вдруг развер-
нулся предо мною и ужаснул меня своим грязным, кро-
вавым, отвратительным видом. Я ожидала для себя жесто-
чайшего наказания, ссылки в какое-нибудь чудовище
пред-адской пещеры, даже обращения в черта, и сочла
себя чрезвычайно счастливою, когда из великого человека
велели мне только переселиться в блоху. Я немедленно
слетела на землю и влезла в это маленькое, веселое
насекомое.
Будучи блохою, я обитала в постели одного китай-
ского мандарина, женатого на молодой красавице и рев-
нивого, как верблюд. Кожа у мандаринши была прелест-
ная, кровь сладкая, как мед. Я жила прекрасно. Величай-
шее мое удовольствие состояло в том, чтоб бесить краса-
вицу: всякий вечер она принуждена была встать с посте-
ли, подойти к свече и ловить меня у себя под рубашкою.
Я прыгала по ее гладким членам; она ловко стреляла в
меня пальчиками; я еще ловчее ускользала из-под пальчи-
ков и щекотала ее под грудью и вдруг уходила на желу-
док и, в два прыжка очутясь по другую сторону тела,
больно щипала ее сзади. Очень было весело!.. Однажды,
гуляя по белой, жирной ножке мандаринши, повстреча-
лась я с другой блохою, молодою, прекрасною, очарова-
тельною в полном смысле слова, и влюбилась в нее без
памяти. Страсть моя тронула нежное ее сердце, и мы не-
сколько дней утопали в небесном блаженстве на выше-
упомянутой ножке. Но судьба недолго дозволила нам на-
слаждаться пламенною нашею любовью. Коварная манда-
ринша поймала мою маленькую любовницу на своем толс-
том колене и раздавила ее бесчеловечно. Жестокая!!.
Я поклялась отмстить ей. Она всякую почти ночь тихонь-
ко вставала с постели и выходила в сад — я знаю за-
чем? — где нередко оставалась по два и по три часа. В пер-
вый раз, как после убийства моего бесценного друга ушла
она туда по обыкновению, я укусила мужа ее так сильно,
что он проснулся. Пробужденный мандарин, не находя
жены в постели, встал, пошел в угол, взял свой казенный
бамбук и опять лег на кровати. Когда мандаринша воро-
тилась и осторожно подняла одеяло, чтоб занять прежнее
свое место, разгневанный супруг схватил ее за руку и стал
бить бамбуком изо всей силы, на что имел он полное
право по «уставу о десяти тысячах церемонии». Ман-
214
даринша кричала; просила его перестать, пощадить ее;
клялась, что никогда более не сделает этого, что он уже
искоренил весь грех, что она теперь будет любить его и
будет ему верна, как в первую ночь по свадьбе. Мандарин
не слушал и колотил ее бамбуком на законном основании.
Я прыгала от радости по всей кровати.
Китайская красавица догадалась, что, верно, блохи раз-
будили ее мужа. По окончании расправы, нежно поцело-
вав мандарина, она предложила ему обыскать постель.
Они засветили огонь и, по несчастию, поймали меня
тотчас. Я погибла от руки человека, которому оказала
такое благодеяние!.. Неблагодарный!., без меня он ни-
когда б не знал, что он был муж в оленьей шапке!
Пришед в судилище Хормузды, я уже не смела воз-
высить голоса, чтоб опять проситься в собаки, и с покор-
ным видом ожидала изъявления его воли. Мне суждено
было таскаться четыре столетия по телам разных живот-
ных за то, что я только сорок лет была знаменитым
человеком. Расставшись с телом блохи, я получила назна-
чение в черепаху: она скоро попалась в суп a la tortue1.
Потом я жила в теленке, подававшем о себе самые блис-
тательные надежды: его в цвете юности зарезали жесто-
косердые мясники. Потом сослали меня в осла, в котором
вынесла я несметное число ударов дубиною. Кто знает,
как долго влачила б я это бремя уничижения, если б
однажды в небе не случилось происшествия, которого и
сам Хормузда не мог предвидеть. Всесовершеннейший
Шеккямуни для своей потехи приказал блаженной Маньд-
жушри в одном, очень темном уголку земли вдруг разлить
свет просвещения. Он хотел посмотреть, что люди будут
делать, внезапно почувствовав себя просвещенными и
образованными; как, протирая глаза, не привыкшие к
свету, станут они важничать, дуться, нести вздор и удив-
ляться своему уму. Великий Шеккямуни большой охотник
посмеяться!
Богиня грамоты была в ужасных хлопотах: она при-
нуждена была в одно и то же время и учить людей того
уголка тибетской азбуке, и водворять у них науки, и заво-
дить академии; делать из них чучелы великих писателей
и наперед уже сочинять для них «Историю словесности»,
которой еще не было. Прибежав на Эльбурдж, когда и я
там находилась, она сказала второпях, что уже составила
план славного сочинителя, такого именно, какой ей ну-
1 Черепаховый (фр.)
215
жен; что даже есть на то у нее в виду один предприим-
чивый юноша, который уже родился и начнет писать
книги, как скоро немножко поучится грамоте; что между
тем она откроет подписку на его сочинения, но не знает,
откуда взять для него подписчиков. В заключение она
потребовала от Хормузды отпуска ей значительного коли-
чества душ на составление для него рати благосклонных
читателей. Хормузда отвечал с досадою, что эти потехи
всесовершеннейшего крайне расстроивают порядок, пред-
писанный «Книгою Судеб», что у него нет других свобод-
ных душ, кроме тех, которые видит он в судилище: они
вышли из разных тел, как двуногих, так и четвероногих,
и даже безногих, и когда ей угодно, она может взять
хоть всех их на потребность заготовления читателей для
своего сочинителя; но если от этих чтений да просвеще-
ний произойдет неисправность в животном царстве и
нужное для порядка вселенной число скотов окажется
неполным, то он наперед просит извинения в том у вели-
кого Шеккямуни. Маньджушри возразила, что это не ее
дело; что ее обязанность — смотреть за процветанием
грамоты и что если б она управляла великою тайною
перерождения и переселения, то все эти души, которые
Хормузда так щедро отпускает животным, перевела б в
членов разных ученых сословий. Она поспешно собрала
всех нас в мешок и отправилась на землю.
Проча нас в благосклонных читателей, блаженная
Маньджушри наперед выварила нас в маковом молоке,
чтоб сделать сонливыми; потом высушила на солнце, как
лист бумаги, выгладила тяжелым утюгом эстетики, посы-
пала чувствительностью и восхищением и распределила
по разным младенческим головам. Лет через двадцать
выросла из нас страшная туча читателей. Мы читали все,
что только попадалось нам в руки; читали, восхищались,
плакали, зевали, дремали над книгою и, наконец, спа-
ли; потом просыпались и опять читали, и опять восхи-
щались, и опять зевали, и опять... спали, как сурки! Мы не
удержали в голове ни одной строки того, что прочитали,
но сделали пропасть литературных репутаций, провозгла-
сили множество писак гениями и составили громкую
славу словесности, которой все еще налицо не имелось.
Мы глотали книги, как пилюли, нисколько не заботясь об
их достоинстве; с равным аппетитом истребляли все мыс-
ли и все бессмыслицы, набросанные на бумагу; пожирали
печатный ум с истинною жадностью саранчи. В обществе
появились жаркие споры об изящном, колкие критики,
216
напыщенные похвалы, литературные сплетни и закулис-
ные интриги: словом, все признаки суетящегося просве-
щения — но просвещение не делало ни малейшего шагу
вперед, и всего едва три или четыре книги были достойны
чтения. За всем тем мы беспрерывно читали, кричали,
прославляли, как будто имея дело с первейшею литерату-
рою в мире. Мы отлично исполнили обязанности и зва-
ния благосклонных читателей. Блаженная Маньджушри
была весьма довольна нами. Она при помощи нашей
сыграла такую забавную комедию просвещения для поте-
хи великого Шеккямуни, что могущественнейший из мо-
гучих хохотал, как сумасшедший. Более всего насмешил
его состряпанный ею славный сочинитель, для которого
нарочно произведены мы были в читатели. Он был наби-
тый невежда, но по ее приказанию писал обо всем с уди-
вительною храбростью и самонадеянностью. Мы ничего
не поняли в его сочинениях, которых и сам он не пони-
мал, но уверили всех, что он знаменитый писатель, и те,
которые его не читали, были от него в восторге.
Оставив тело читателя, я сбиралась лететь на Эль-
бурдж, как вдруг была поймана блаженною Маньджушри,
которая вбила меня в ученого. Никогда еще не проводила
я времени так скучно, как в голове этого человека.
Я здесь нашла даже менее для себя занятия, чем в дураке.
Ученый муж никогда не вспомнил и не подумал обо мне.
Он только набивал свою голову сведениями и свой желу-
док пищею; желудок не варил пищи, я не могла укусить
вязких и безвкусных сведений. Не понимаю, на что и
посылать нас в ученых!.. У них довольно было бы пове-
сить на мозгу гири, как в стенных часах, и он ходил бы
прекрасно, наматывая на органы бесконечные сведения и
качая память наподобие маятника. Один только раз во
всю жизнь зашевелилась я в его голове. Несколько чело-
век спорили о науках, и мой ученый стал жарко доказы-
вать необыкновенную важность и пользу предмета, кото-
рым исключительно занимался. Наскучив всегдашним
молчанием, я вздумала вмешаться в разговор: схватила
совесть моего ученого мужа и уже хотела вскричать:
«Господа! не слушайте его, он врет!.. Вот собственная
его совесть: спросите у нее. Она вам скажет, что и сам он
не верит пользе предмета, в котором роется сорок
лет!» — Но мой ученый остановил меня на первом слове.
Он убедительно просил меня молчать, не делать глупос-
тей, не компрометировать его и его науки и не обнару-
живать этой великой тайны, по крайней мере, до тех пор,
217
пока выслужит он себе полный пенсион: тогда позволит
он мне высказать откровенно мое мнение о пользе его
предмета и даже сослаться в том на его совесть. Я замол-
чала и легла спать на сведениях.
Спустя два года принесли ему какую-то старинную
оборванную книгу, которая, к удивлению, не была ему
известна. Он чуть не сошел с ума, достав ее в свои руки,
бросился на нее с жадностью голодного обжоры и нава-
лил из нее в свою голову такую кучу засаленных, затхлых
сведений, что для меня не осталось ни уголка места.
Я поневоле должна была выскочить на чистый воздух.
Он умер в то же мгновение ока. Я уже не хотела более
возвращаться в голову, стряхнула с себя горькую пыль
учености, счистила плесень старых сведений, проветри-
лась и пустилась в путь на Эльбурдж.
Блаженная Маньджушри тотчас приметила, что я
ускользнула из головы ученого ведомства. Она погналась
за мною. Я бросилась бежать стремглав от ее когтей. Она
употребила всю свою быстроту, настигла меня почти у
самой горы, поймала горстью и опять потащила на землю.
Я пищала в ее руке, просила, заклинала ее отпустить
меня в суд, говорила, что не хочу быть ученою, что на-
деюсь быть собакою, что это ужасно — лишать бедные
души приобретенных ими заслуг. Маньджушри не обра-
тила никакого внимания на мои жалобы и всунула меня
в поэта. Для душ самое опасное дело попасться в ученый
приход: это настоящий ад!..
Я была в отчаянии, когда увидела голову, в которой
велели мне обитать. Все органы в расстройстве, мозг
вверх дном, умственные способности перебиты, переме-
шаны, разбросаны. Как жить в этакой голове!.. Но что
всего более удивило меня во внутреннем ее устройстве,
чего не видала я ни в каком другом мозгу, — это чудная
оковка понятий: на кончике всякой мысли была насажен-
ная острая чугунная стрелка форменного вида: по-мон-
гольски эти стрелки называются «рифмами». Когда при-
шлось действовать, я не знала, на что решиться. Которым
ни закручу органом, которую ни трону пружину, вдруг
летят, прыскают, сыплются такие странные мысли, что —
хоть уходи вон из головы!.. Мне стало страшно смотреть,
когда этот человек начал еще списывать на бумагу всю
эту чуху: я была уверена, что нас сошлют в дом сумас-
шедших. Списав, он еще разделил ее на коротенькие
строчки, ко всякой строчке приплел по одному понятию с
форменною риторическою оковкой и пустил ее в свет в
21S
этом виде. Будет беда!.. — подумала я себе. Но вышло на-
против: людям это очень понравилось. Они даже сказали,
что весь этот вздор напорола я, что я отразилась в нем,
как в зеркале, что, судя по этому вздору, я должна быть
удивительна, пылка, сильна, прекрасна!.. Много чести! —
я от ней отказываюсь. Эти суждения они по-татарски
называли «критикою». Быть может, что это «критика»:
я по-татарски не знаю. Знаю лишь то, что о подобных
вещах, не понимая великой тайны перерождения, судить
невозможно. Ах! если б те, которые пишут критики
стихов, имели счастие быть хоть калмыками!..
Правда, этот человек мучил меня ужасно: дразнил
меня, тормошил, рвал, выжимал из меня всю чувствитель-
ность, жарил меня на огне раздутых мехами страстей,
потом купал в чернилах и все просил у меня новых мыс-
лей. Иногда я кое-что ему и подшептывала, но он, распи-
рая мои вдохновения на бумаге своими чугунными стрел-
ками, перетыкая их условными своими понятиями, под-
бавляя к ним тьму пустых слов и рубя, кроша все это в
метрическую окрошку, совершенно уничтожал мое дело и
заменял его своим искусством. А люди все говорили, что
это бесподобно, что это наверное я диктую ему такие
удивительные вещи! Толкуй же с ними!.. Клянусь честию,
моего тут не было и на копейку.
Но видя, что люди такие неугомонные охотники до
этой шинкованной чепухи, я перестала совеститься и
принялась ворочать изо всей силы рукоятку испорченной
умственной машины моего поэта. Ее колеса, жужжа, вер-
телись каждое в свою сторону, задевались, лопались, за-
сыпали все здание черепа своими осколками. Я не обра-
щала на это внимания. Они ломались, я ворочала; вороча-
ла еще скорее и, наконец, совершенно расстроила его
голову. Но зато в короткое время я намолола несколько
кулей презабавных мыслей — таких дивных, таких небыва-
лых, острых, рогатых, уродливых, что если б великий
Шеккямуни их увидел, он как раз подумал бы, что это
опилки греха, и прогнал бы меня в ад. К счастию, он их
не приметил, ибо люди мигом расхватали их с неимовер-
ною жадностию, выучили наизусть, стали повторять на
торжествах и пирах и не находили слов для выражения
своего восторга. Я убедилась, что люди выше всего ценят
такие игрушки, которые издают шумные звуки. Одна
только вещь удивляла меня в этом случае: почему они,
тешась, как мальчики, вырвавшиеся из юрты учителя, по-
гремушками, которые этот человек для них делал, пре-
21$
вознося его за то похвалами, называя гением, существом
высшего разряда, почти равным великому Шеккямуни,
жестокосердно отказывали ему в просьбе о куске хлеба и
оставляли его в нищете?.. Но в то самое время, когда
думала я о людях, нищете и погремушках, раздался подле
меня страшный громовый треск, и голова, в которой пре-
спокойно рассуждала я сама с собою, развалилась, как
разраженный о камень арбуз. Я выскочила из нее в ужас-
ном испуге и только тогда увидела, что мой поэт выстре-
лил себе в лоб из какой-то коротенькой свирели. Он
упал на землю: я, покрытая славою, подобно светлому
метеору, рисующему огненную черту по лазури полноч-
ного неба, взлетела за облака в венце ярких, нетленных
лучей.
В этот раз я как-то избавилась преследования бессо-
вестной блаженной Маньджушри и счастливо прибыла на
Эльбурдж. Недалеко от Хормуздова судилища попалась
мне навстречу одна знакомая душа, с которою некогда
были мы большие приятельницы. Она завела разговор
по-монгольски.
— Менду амор!
— Менду амор!
— Откуда ты, любезнейшая?
— Из поэта. А ты откуда?
— Вестимо, от Хормузды. Была в мудреце; хотела в
собаку; взяли в депутаты. Меня — знаешь! — посылают в
законодатели по выборам... Что это у тебя сияет так
прекрасно?
— Ничего!.. Так!.. Слава.
— Ах, какая хорошенькая вещица!.. Откуда ты ее
достала?
— Люди дали, вместо сострадания, которого требовал
от них поэт — видно потому, что она дешевле и почти
ничего им не стоит.
— Однако ж, хоть дешева, да очень мила!.. Какой
блеск!.. Подари мне ее. Не то поменяйся со мною.
— Что же ты мне дашь?
— Дам тебе свой ум: видишь, какой славный, креп-
кий, прочный, основательный! Я — знаешь! — была в не-
обыкновенном мудреце и ужасно много нажила себе у
него ума, который называл он своим невещественным
капиталом. А сколько промотали мы с ним этого капи-
талу по предисловиям, по передним, по пустякам!.. Возь-
ми, душенька, его: он некрасив, без блеска, но он тебе
пригодится.
220
— Но он нужен будет тебе самой. Ведь ты идешь в
законодатели по выборам?
— Говорят, вовсе не нужен: там думают наперекор
друг другу и рассуждают шариками. Жребий решает,
что умно и что глупо. Поменяйся, сестрица!
Я призадумалась. Мне жалко было отдать ей такую
блистательную игрушку за какое-то тусклое, бесцветное,
летучее вещество; но, рассудив, что блаженная Мань-
джушри легко узнает меня по блеску и готова опять за-
прятать в какую-нибудь тяжелую или расстроенную го-
лову, а с умом, при случае, могу даже сказаться не при-
надлежащею к ученому ведомству, я согласилась на пред-
ложение моей знакомки. Она взяла поэтическую славу и
пошла сочинять для людей законы, а я, с умом под мыш-
кой, предстала пред Хормузду.
Он тогда был занят головоломным делом: судил душу
одной актрисы, необыкновенной красавицы и кокетки,
и никак не мог добиться в ее жизни, где оканчивается
комедия и где начинаются собственные ее действия. Душа
утверждала, что ее тело всю жизнь играло только коме-
дию, что она ни в чем не согрешила, потому что комедия
не грех. Великий Хормузда хотел показать свой ум,
разобрал ее поступки и стал в тупик: он сознался, что
никогда еще такое многосложное дело не поступало в его
разбирательство, и не зная, как решить, решил наугад —
переселением души актрисиной в далай-ламу! Утомлен-
ный обсуживанием этого казуса, он бросил «Книгу
Судеб» и прилег отдыхать на престоле. Тут он приметил
меня.
— А, ты здесь?.. Блаженная Маньджушри наконец
тебя отпустила?
— Да, великий Хормузда!
— Ну что, — сказал он, смеясь, — весело жить в ученых
головах? Э?
Надобно знать, что великий Хормузда большой враг
просвещения и любит на досуге шутить над ученою час-
тию. У него на этот счет есть своя поговорка, которую
повторяет он при всяком случае: «Как хотите вы искоре-
нить грех, когда на земле всякой час издается новая
книга?»
— Ах, отец мой! — воскликнула я печальным голо-
сом.— Не доведи, Господи!.. Я желала бы никогда в них
не возвращаться!
— Очень верю, — примолвил он. — Я тоже в подобные
головы посылаю души только в наказание. Всесовершен-
221
нейший Шеккямуни покровительствует просвещению,
утверждая, что грех есть только следствие глупости.
В таком случае должно бы стараться об уменьшении
количества глупости, разлитой в природе; но как хотите
вы искоренить грех, когда на земле всякий час выходит
новая книга?.. Сколько лет было суждено тебе обитать в
животных?
— Четыреста, великий Хормузда.
— А ты сколько в них обитала?
— Только сто лет, не считая ученой части.
— А по ученой части сколько?
— Сто пятьдесят лет.
— Это считается вдвое, — сказал он.—Я приму тебе
эти годы в зачет тех четырехсот. Итак, ты выжила в
животных все определенное время.
— Выжила, великий Хормузда!
— Тем лучше. Я не пущу тебя более в исторические
головы: ты большая проказница. Но в память того, что
ты заслужила, будучи на земле дубиною, мы приищем
для тебя хорошее место, такое, которое даю только тем,
кому хочу оказать благодеяние. Веди себя честно и добро-
порядочно, не плутуй, не финти, не верти так крепко
слабыми людскими мозгами, так со временем будешь у
меня даже собакою.
Я поклонилась и с нетерпением ожидала следствия
исполнения обета, сочиняя про себя самые блистательные
догадки о том, какое это могло быть место, которым так
дорожит великий Хормузда, что дает его только в виде
особенной милости. Он скоро сдержал слово и определил
меня — в несчастного! Я немножко удивилась выбору.
Взяв ум под мышку, я отправилась с печальным видом
в несчастного. На пути я старалась рассеять себя мыслию,
что хотя судьба готовит мне жестокие испытания, по
крайней мере, в уме найду для себя товарища, забаву и
утешение. Я вступила в младенца, который был записан
в книге Хормузды под этим зловещим именем. В день
своего рождения он уже был сирота. Его выбросили на
улицу в ненастную и холодную погоду, и если б ему не
было суждено быть несчастным, он бы, вероятно, тут же
погиб от холода; но сострадание с нежными слезами на
глазах поспешило прислонить его к теплой своей груди,
чтоб сохранить бедняжку для дальнейших мучений.
Юность его прошла в нищете и уничижении. В детских
летах он уже обнаруживал прекрасный нрав и отличные
способности: все его хвалили, все предсказывали ему
222
счастие, успехи, богатство, но никто не тронулся с места,
чтоб помочь ему устроить себе приличное на земле су-
ществование. Он боролся с голодом, наготою и пламен-
ною страстию просветить себя всем тем, что только люди
знали в его время, — и должен был беспрестанно протяги-
вать к ним руку, моля подаяния — то куска хлеба, то
несколько сведений, которые бросали они ему с велико-
душным презрением и которые глотал он с горькими сле-
зами. Едва достиг он совершенного возраста, как неко-
торые его сограждане, приметив в нем отличный ум,
обогащенный истинною наукою, начали грабить тот и
другую с хищностью настоящих еретиков, бусурман,
киргизов и, разграбив, бесстыдно выдавать их за свои
собственные, а его самого прятать за высоким валом своей
гордости и своего невежества. Он чувствовал в себе при-
сутствие драгоценного дара, принесенного мною с неба,
и не мог долго стерпеть подобного угнетения: несмотря
на свою скромность, движимый чувством своего достоин-
ства и сильный чистотою своих намерений, хотел упот-
ребить свой ум от собственного своего имени и явно об-
ратить его на пользу всего общества. Он выступил на
поприще и стал действовать умом: тогда только узнала
я в полной мере, как бессовестно обманула меня моя
приятельница и какой опасный подарок дала я этому
бедному, честному, добродетельному человеку!.. Неве-
жество и порок испугались его появления и восстали
против него с несметною стаею предрассудков, лютых,
алчных, отвратительных, получающих грубый свой корм
с их руки и грязным языком своим лижущих развратную
их руку. Зависть и пронырство по их приказанию мигом
окинули его длинною своею сетью. Клевета, вечно си-
дящая на их плече подобно обученному соколу, при пер-
вом их мановении налетела на него с остервенением,
впилась в него своими когтями и нечистым клювом стала
терзать его сердце, выдергивать поодиночке его надежды,
тормошить его совесть и рвать по кускам его мнения.
Гонители тщательно подобрали эти куски и составили
из них уродливое обвинение. Все его предначертания,
усилия и действия были столкнуты с высоты, на которую
возвел их его ум, были уронены и опрокинуты, и каждое
из них упало прямо на его голову с огромною тяготитель-
ною силою несчастия. Тщетно благородные души стара-
лись защитить его невинность, восстановить цену его
дарований, утешить его в печали: невежество и порок
превратили честные их старания в новые для него несчас-
223
тия. Вторично спущенная с их руки клевета бросилась
на него с удвоенною яростью, и он был объявлен
опасным человеком. Смрадное подземелье осталось един-
ственным местом, в котором люди дозволили ему обитать
на земле. И когда высшая мудрость исторгла его оттуда,
когда, убедясь в его благонамеренности, пожелала отдать
ему справедливость и заставить невежество и порок лю-
бить и почитать его, невежество и порок кинулись оба
вместе целовать его от всего сердца, просить у него изви-
нения, клясться в своей дружбе, обнимать с умилением
и — удушили его в своих объятиях. То было одно счастие,
которое испытал он на свете, и я давно желала ему кон-
чины, чтоб прекратить и его, и мои мучения.
Я претерпела в нем неслыханное горе: благодаря кле-
вете он был несчастен во всех обстоятельствах жизни —
в своих предприятиях, чувствованиях, надеждах, в друж-
бе, любви, супружестве и даже в детях своих. Удушив
его, невежество и порок пошли еще за его телом на клад-
бище, чтобы ядовитыми, купоросными своими слезами
оросить, запятнать и пережечь чистую его память, чтоб
поругаться адским своим состраданием над его бедною
могилою. Они имели дерзость сказать, стоя на его прахе:
«Конечно! Он был человек добрый и честный, но его
ум был дурак. Если б ум его был умен, то сидел бы смир-
но, не вмешиваясь ни во что, не обнаруживая даже того,
что он живет на свете, и отвечая на все: «Мое дело
сторона!»
Ах, негодяи!..
Я так была огорчена воспоминаниями об ужасных,
беспрерывных страданиях, которые безвинно навлекла на
него своим подарком, что по его смерти тотчас сгребла в
охладелой голове весь ум до последней крошки и унесла
его с собою на Эльбурдж, решаясь отыскать мою ковар-
ную приятельницу и бросить ей его в лицо, с кучею са-
мых сердитых монгольских ругательств. Хормузда принял
меня очень ласково. Он расхвалил меня при всех за мое
поведение, за мою терпеливость, скромность, предан-
ность воле судьбы и множество других добродетелей
и объявил, что теперь непременно определит меня в со-
баку, благороднейшее создание в мире после далай-ламы
и трех великих хутухт, достойное по своим высоким
качествам того уважения, которое оказывают ему все
просвещенные кочующие народы. Я была в восхищении и
с торжественною осанкою принимала поздравления
подсудимых душ, которые, скрытно завидуя моему счас-
224
тию, встречали меня приветливыми словами: «О м-м а-
н и-б а д-м е-х ум!» — и подносили таинственные лотосо-
вые цветы или винно-ягодные листья. Для полного моего
блаженства недоставало только, чтоб моя приятельница
тоже явилась ко мне с поздравлением и чтобы я, прини-
мая от нее лотосовый цветок, невзначай треснула ее по
лбу своим умом и сказала: «Этси гени маха иде!» —
«Ешь тело твоего отца, плутовка!» Но я сведала, что ее
не было на Эльбурдже: законодатель по выборам, в тело
которого она отправилась, умер скоропостижно, объев-
шись министерских трюфелей, и она была приговорена
Хормуздою к переселению в ворону. Известно, что воро-
ны живут вдесятеро долее против законодателей по вы-
борам, лет по триста и по четыреста: итак, не было ника-
кой надежды скоро увидеться с нею на Эльбурдже.
Я вздохнула, подумав, что моя блистательная поэтическая
слава сидит теперь где-нибудь на мертвом осле и клюет
обезглавленную женщину!..
Мне было обещано место в собаке; но я не обратила
внимания на то, что Хормузда, произнося это благосклон-
ное решение, прибавил к нему обыкновенную свою фра-
зу: «буде не встретится никаких законных тому препят-
ствий». С первого взгляда она кажется совершенно спра-
ведливою, но, в сущности, большая часть неисправностей,
случающихся во вселенной, ей должна быть приписана.
Спустя несколько недель я напомнила Хормузде об его
обещании.
— Погоди, матушка!.. — отвечал он мне с нетерпени-
ем.— Есть законное препятствие. Теперь осень, а собаки
щенятся только весною. Я не могу же нарушить корен-
ного закона природы из уважения к твоим добродете-
лям!..
Нечего сказать: в этот раз препятствие было совер-
шенно законное!.. Я решилась терпеливо ожидать весны.
Я искала развлечения в прогулках по волшебным рощам
Эльбурджа, вечно завешанного пышным покрывалом
пахучих и неувядающих цветов, и дважды в месяц явля-
лась в судилище Хормузды, чтоб напомнить ему о себе.
Мне было тяжело таскать с собою повсюду свой ум:
я хотела как-нибудь спустить его с рук, но никто не
соглашался принять его от меня. В одну из моих прогулок
подошла ко мне знакомая душа и стала прощаться со
мною: ей велено было отправиться в слона.
— Прощай, родная! — сказала она грустно. — Теперь
не скоро увидимся мы с тобою. Ах, какая скука!.. Эти
8 Записки домового
225
слоны живут так долго, так долго!., как богатые те-
тушки!..
— Но они весьма благородные животные, — примол-
вила я.
— Что пользы просидеть три столетия в благород-
ном скоте! — возразила душа. — Между тем, нет никакой
надежды на повышение...
— Но говорят, в слонах очень весело жить душам,—
заметила я, — они чрезвычайно умны, основательны, сте-
пенны... Вот знаешь ли что такое? — я тебе дам славную
игрушку! Будешь, по крайней мере, иметь чем забавляться
в течение этого времени. На! возьми это!..
— Что это такое?.. Ум! — вскричала она и расхохо-
талась.— Ха, ха, ха, ха!.. Кто тебе дал его?
— Одна приятельница.
— Поддела же она тебя!.. Знаешь ли, что это такое?
Это... да это самый опасный ум, какой только есть в
обращении в одушевленной природе! Все души избегают
его, как дьявола. Если которой из них случайно он до-
станется, она тотчас старается подсунуть его другой,
особенно неопытной или вновь вынутой из амбара душе,
чтоб только от него избавиться. Умов есть пропасть в
обращении, но все они разведены чем-нибудь; а это ум
чистый, без всякой примеси. Ты, верно, не знала,
что чистый, прямой ум есть самый сильный яд в при-
роде!
— Признаться по совести, не знала.
— То-то и есть! Ума никогда не должно употреблять
иначе, как в микстуре. Надо развести его пополам или в
третьей доле с глупостью или с лицемерством, или с
пенником; но всего лучше с эгоизмом; или слегка раз-
лить его подлостью, не то хоть растворить в шутовстве —
тогда он весьма приятен, вкусен, мил и дорого ценится.
Но ум чистый, настоящий № 1, без подливки, без соуса —
упаси тебя всесовершеннейший от такого мухомора! Как
раз отравишь им и себя, и того, в кого переселишься.
Не дар, а несчастие!..
— Что же мне с ним делать? Бросить куда-нибудь в
куст крапивы?.. Это строжайше запрещено. В собаку идти
с ним невозможно: неравно она взбесится от такого
крепкого ума... Возьми его, сестрица!
— Шутишь ты, что ли?
— Возьми, голубушка... Ты опытна, проучена, мастери-
ца на всякие уловки...
— Да!.. Конечно! Я живала в сутягах и во взяточни-
226
ках, и в лисицах, и в греках... Была даже в кухарках и сама
ходила на рынок за провизиею. После того была в осле,
который потом сделался важным человеком...
— Вот видишь!.. Притом ты теперь определяешься в
слона. У слона голова, как рига: ты куда-нибудь запря-
чешь его в ней...
— Правда, что места в слоне довольно, — сказала моя
знакомка, несколько призадумавшись, — но все-таки...
Разве уж развести этот ум зоологиею, чтоб его приту-
пить и сделать безопасным?.. Ну, так и быть! Приятель-
нице отказать невозможно. Давай мне его!.. Может стать-
ся, я как-нибудь вплету его в хобот. Ежели мне удастся
это сделать, мы с слоном пойдем в Европу представлять
ученую скотину и приобретем в свете лестную знамени-
тость. Прощай, любезнейшая; не забывай обо мне. Я толь-
ко для тебя это делаю, что беру такую напасть...
Отделавшись от ума, я так была обрадована, как будто
возродилась на свете одним из тридцати трех великих
тегри. Весело порхая и припрыгивая, вертясь в воздухе и
кувыркаясь по цветам, я направилась к судилищу, где
давно уже не бывала. В суде душ было очень немного;
посыльные тегри играли под деревом в шахматы, оборо-
тясь задом к собранию; Хормузда читал «Книгу Судеб»,
не говоря ни с кем ни слова. Я увидела несколько зна-
комых душ, которые, подобно мне, дожидались с своими
заслугами, пока собаки начнут щениться. Они сидели на
символическом фиговом дереве, растущем в виде зерцала
перед престолом страшного судьи, и я присела рядком
на веточке. Начался новый разговор. Я стала рассказы-
вать им приключения мои с умом: как мне его навязали
и сколько потерпела я от него, и как одна плутовка, душа,
взяла его от меня, чтоб показать с ним скотские штуки
перед образованными людьми. Мои слушательницы поми-
рали со смеху от этого рассказа, который нарочно ста-
ралась я прикрасить разными потешными околичностями,
как вдруг Хормузда прокашлялся и сказал громким голо-
сом:
— Теперь должен родиться на земле умный человек!
Не расслышав хорошенько, что такое он произнес, я
оглянулась на него. Когда опять оборотилась я к своим
собеседницам, их уже не было на дереве: они исчезли,
как молния, и я приметила, что и прочие бывшие в суде
души прячутся и уходят одна за другою. Я удивилась, не
понимая, что это значит, и с любопытства вскочила на
верхушку дерева, чтоб удобнее видеть происходящее.
227
Хормузда приподнял голову, провел суровый взгляд по
судилищу и грозно закричал играющим тегри:
— Что ж вы сидите, мифологические скоты?.. Вам
говорят, что теперь очередь родиться на свет умному
человеку!
Тегри сорвались с места. Они небрежно поглядели
кругом себя, и один из них, подходя к престолу судьи,
сказал:
— Великий Хормузда — да усилится порядок Вселен-
ной от вашего благоразумия! — долго считаем предста-
вить для пользы вашей службы, что для умного человека
нет ни одной души в небе. Не прикажете ли доложить
о том могущественнейшему из могучих и попросить об
отсрочке появления умного человека в мире до удобней-
шего случая?
— Ах вы, мерзавцы! — закричал он на весь Эль-
бурдж, — неужто не видите, что душ много, но что они
уходят? Ловите их!..
Тегри бросились за бегущими. Они долго гонялись
за душами по воздуху во всех направлениях и ни одной
не захватили. Прежний оратор опять явился с докладом:
— Великий Хормузда! Смеем донести для пользы ва-
шей службы, что никак нельзя их поймать. Они спасают-
ся за синее, за горькое море, за мглы, за туманы, где
никто их не отыщет. Вы напрасно объявили, кто такой
должен родиться. Они смерть боятся быть посланными в
умных людей и иметь дело с умом человеческим.
— Не рассуждай, болван! — воскликнул Хормузда.—
Сколько раз говорено тебе, что для порядка вселенной
рассуждения строжайше запрещены в нашей мифологии.
Ищите мне душ повсюду, не то я вас, байбаки!.. Вот
одна!., вот, вот на дереве!.. — быстро присовокупил он,
прерывая свои угрозы и указывая на меня пальцем.—
Берите ее!.. Берите!., ловите!.. Уйдет!
При первом его слове я уже удрала с дерева, на кото-
ром считала себя в безопасности по глупому доверию к
святости его обещания. Но тегри в то же время пусти-
лись на меня целой стаей, обложили меня со всех сторон,
начали пугать руками и полами платья, ловить, гонять,
преследовать. Я бросилась наудачу, ускоряя свой полет
изо всей силы и ломая черту его, чтоб утомить их и
сбить со следа запутанностью моих движений. По несчас-
тию, так случилось, что тот самый неуклюжий тегри с
четырьмя длинными бледными лицами о двух руках и
одной ноге, который некогда запрятал меня в желудь и
228
выстрелил им на землю, пошевелись немножко по воздуху
вместе с прочими, нашел эту охоту за душами слишком
утомительною для своей лени и остановился отдыхать
посреди поприща нашей борьбы. Наскучив глядеть на
безуспешные поиски своих собратий, он стал зевать во
все рты и раскрыл их широко на четыре ветра. Увертыва-
ясь между поимщиками, которые отвсюду протягивали ко
мне тучу рук и пальцев, я все еще летала, но почти уже
не видала света перед собою. Чтоб от них вывернуться,
не было другого средства, как нечаянно кинуться в сто-
рону низом и выскочить в чистое поле. Я кинулась вниз
и попала прямо в один из ртов этого квадратного зеваки.
Он вдруг стиснул зубы и, не говоря ни слова своим
товарищам, не постигавшим, куда я пропала, пошел на
одной ноге к Хормузде. Представ пред его лицо, он
вынул меня из переднего рта сложенными в щепотку
перстом и указательным пальцем, показал ему издали,
как выдернутую из раковины устрицу, и примолвил про-
тивоположным ртом,—два остальные рта, левый и пра-
вый, были тогда набиты небесными орехами:
— Вот она!.. Никто не мог поймать ее — я поймал.
Ожидаю подарочка на райский кумыс за свое усердие...
— Ах ты, усердный шут!.. — вскричал Хормузда, сме-
ясь над его забавною фигурою, тогда как я вертелась
и пищала в его пальцах. — Неси же ее поскорее на
землю!..
— Великий Хормузда! — кричала я, — не хочу в умно-
го человека!.. Пощадите меня!.. Вы обещали переселить
меня в собаку.
— Обещал, матушка! — возразил он спокойно. — Обе-
щал, «буде не встретится никаких законных тому пре-
пятствий».
— Какое же это законное препятствие?.. — сказала
я с плачем. — Помилуйте, великий Хормузда!.. За что вы
меня так обижаете?.. Я не гожусь в умного человека!
— Как так? — спросил судья.
— Да так! — отвечала я ему. — Час тому, не более, что
я даже свой ум уступила слону, не предвидя горькой
своей участи.
— Нужды нет! — воскликнул он. — Ступай в умного
человека.
— Что ж мне в нем делать без ума? — присовоку-
пила я.— Великий Хормузда!.. Ты, который управляешь
великою тайною орчилан и хубильган!..
— Молчать! — закричал он, — и делать то, что прика-
229
зывают!.. Садись, любезнейший, поскорее на радугу и
поезжай с этой плаксой на землю, где и поступи с нею
на законном основании. Не забудь внушить ей, чтобы
этот человек был непременно умен: не то она увидит!..
— Если б, по крайней мере, мой ум был со мною!..—
возразила я жалким голосом.
— Ступай... Можно быть умным и без ума! — при-
молвил он грозным тоном.
В ту минуту тегри положил меня в табакерку, спрятал
ее у себя за пазухой и плотно затянул халат, чтоб я не
вылезла: я не могла более сказать ни слова в свою защиту.
Умный человек должен был, по книге Хормузды, родиться
того же числа; мать его была вдова, и в тот день кончи-
лось ровно семь месяцев от смерти ее супруга. Но мой
увалень, тегри, останавливаясь по своему обыкновению
у всякого дерева, чтоб рвать небесные орехи, и отдыхая
на каждом облаке по нескольку недель, пробыл целых
семнадцать месяцев в дороге и пришел со мною в дом
вдовы ровно через два года по смерти мужа. Тогда только
разрешилась она от бремени умным человеком. Весь го-
род выпялил глаза от изумления: люди заговорили о том
как о необыкновенном происшествии, и многие стали
кричать против соблазна, против порчи нравов. Что зна-
чит не понимать великой тайны орчилан и хубильган! Ес-
ли б все люди были калмыками, они отнюдь не удив-
лялись бы этому и о всяком подобном случае с сокру-
шенным сердцем сказали бы только: «Ом-ма-ни-бад-
ме-хум!» Более и сказать нечего.
Вот я опять в людской голове и опять в борьбе с чело-
веческим мозгом и, сверх того, должна без ума извора-
чиваться так искусно, чтоб все сказали, что она умная
голова. Задача была необыкновенно трудная: я решила ее
очень счастливо. Как скоро мой человек достиг прилич-
ного возраста, общими силами начали мы с ним работать
на ум. Я играла на его мозговых органах — он врал,
льстил, ползал, подличал; я играла далее — он ползал,
подличал, отпускал высокопарные фразы и закутывался в
непроницаемую таинственность; я играла еще сильнее,
еще громче — он закутывался в таинственность и называл
всех дураками, и твердил с неподражаемою уверен-
ностью, с глубоким торжественным убеждением, что у
него ума пропасть, что он не знает, куда его девать, что
он лопнет от ума, ежели не поделится им с другими.
Я все еще играла; он все твердил то же, так что наконец
все головы наполнились звуком нашего дуо, весь город
230
зашумел музыкою нашей бесконечной песни. Я сделала
ужасного шарлатана; люди сказали: «Ах, какой умный
человек?»
Бедные люди отнюдь не догадывались, что не они
это говорили, а только их головы, назвученные нашею
песнею, независимо от их воли просто повторяли собст-
венные наши слова, как пещеры повторяют эхо. Но как
эти слова выходили из их уст, они принимали их за
голос своего убеждения, и мы с человеком прослыли у
них удивительными умницами.
Продолжая разыгрывать на ловкой клавиатуре моего
мозга обыкновенные вариации той же темы, которые
всякий день возбуждали в людях большее и большее от
нас восхищение, я думала про себя о Хормузде и его
книге и говорила: «Из чего же он бьется?.. Да этаким
образом все люди, записанные у него дураками, если за-
хотят, завтра же будут умными, вопреки его судьбам!» —
Но я еще не знала трудностей ремесла. Мы уверили
Китай — то было в Китае, — что знаем все языки, которых
никто не знает, понимаем все ремесла и искусства, съели
собаку во всех науках и одни обладаем «великою тай-
ною», как без денег сделать китайцев счастливыми. Впро-
чем, у нас все было тайною: тайн наделали мы у себя
столько, сколько на свете считается языков, ремесел,
искусств и наук, — и играли с людьми в тайны, и всегда
людей обыгрывали. Люди непременно хотели добраться
до кладовой наших необыкновенных познаний и даже
несколько раз невзначай в нее вторгались, но мы всегда
счастливо увертывались с пучком наших тайн, который
называли умом: увернемся и еще вновь, ослепим им глаза,
ловко ворочая пучок под самым их носом, в таком, одна-
ко ж, расстоянии от глаз и ото рта, чтоб они не могли
ни запустить в него своих взоров, ни схватить его зубами.
Это было очень забавно, но крайне утомительно: мы
принуждены были окружить себя бесчисленными пре-
досторожностями, сидеть на предосторожностях и спать
на жестком тюфяке из предосторожностей. У нас заболе-
ли бока. Неприятное наше положение перешло даже в
опасность, когда простерли мы шарлатанство до обеща-
ния нашим согражданам сделать их счастливыми без де-
нег. Сограждане навалились на нас целым народом, со
всею тяжестью людских мечтаний о счастии, со всею жад-
ностью голи, облизывающейся перед надеждою. Понево-
ле надобно было сдержать обещание. Мы торжественно
приступили к делу, взяв наперед с них клятву, что они
231
будут в точности исполнять наши наставления. Но как
тут быть?.. Чтоб спасти свою славу, не было другого
средства, как подняться на уловки. Мы придумали беспо-
добную. Китайцы тогда носили широкие красные шаро-
вары: мой человек преважно объявил им, что они несчаст-
ны единственно оттого, что у них шаровары красные.
Они изумились; но, подумав немножко, воскликнули:
— Правда!.. Он прав!.. Мы искали счастия повсюду,
во всех обстоятельствах и условиях жизни, а о шарова-
рах и не думали. Ведь мы обыскали все уголки нашего
быта: так ли?.. Да! Ну, там счастия нет?.. Нет! Следствен-
но, если оно есть на свете, то не инде, как в шароварах,
там, где мы его не искали. Вот что значит ум!.. Виват,
умный человек!.. Ура, умный человек!!. Десять тысяч лет
умному человеку!!!
Первое действие комедии увенчалось полным успехом:
мы торжествовали и между тем обдумывали план второго
и третьего.
— Что же прикажешь делать? — закричали китайцы
моему человеку. — Если мы несчастны оттого, что наши
шаровары красны, мы перекрасим их в зеленые или синие
и будем счастливы.
— Сохрани вас от этого дух великого Кун-дзы1,— ска-
зал человек.— Вы не понимаете дела. Напротив, все че-
ловеческое счастие состоит в красной краске: на свете
нет без нее счастия. Без красных шароваров вы не можете
быть счастливыми; если же вы теперь несчастны, то
потому, что у вас есть красные шаровары.
— Как же это? — спросили они.— Мы не понимаем.
— А!., в том-то и тайна! — воскликнул человек.— Но я
вам ее растолкую. Слушайте со вниманием. Счастие
состоит в красной краске. Но у вас нет своей краски
этого цвета: вы получаете ее из Авы. Должно знать —
то, что я теперь скажу, по сю пору также было тайной,
которую один я постиг и один знаю — должно знать, что
эта краска имеет то свойство, что когда перевезут ее в
другую землю, она все счастие из этой земли перетяги-
вает в Аву. Вот почему Ава так счастлива и почему вы
страждете бессчастием. Понимаете ли теперь?..
— Понимаем! — отвечали они.—Но, таким образом,
мы всегда будем несчастны?
— Конечно! — отвечал он.—Вам суждено быть не-
счастными, и не будь у меня ума, вы вечно были бы
1 Конфуция.
232
такими. Но я нашел средство извлечь вас из этой про-
пасти. Вся тайна вашего благополучия заключается в том,
чтоб найти красную краску у себя, дома, на своей земле,
и не привозить ее из Авы. Тогда все ваше счастие, кото-
рое теперь переходит туда, осталось бы в пределах Китая,
и вы были бы счастливы, как некогда Кун-дзы, постигнув
тун, или закон ума. Но вы никогда не найдете у себя
этой краски, хотя давно ее знаете. Без меня вы ничего
не сделаете, потому что не понимаете тайн ремесла.
Вот она! Видите ли эти бурые зернышки?.. Это красная
краска, природная китайская, отысканная мною с боль-
шим трудом и невероятным искусством на собственной
вашей земле, в собственных ваших карманах. Когда в
Поднебесном государстве все шаровары будут выкраше-
ны этою краскою, тогда оно и вы с ним будете совершен-
но счастливы и поблагодарите меня за свое блаженство.
— Давай же нам эти зернышки! — вскричали китайцы
в восторге. — Мы тотчас перекрасим ими все наши шаро-
вары.
— Постойте! — возразил мой человек. — Надо во всем
поступать умно и рассудительно. Сделайте наперед опыт
на нескольких шароварах — вот вам пять фунтов бурых
зернышек! — и через два года придете сказать о послед-
ствиях. Увидите, что мигом почувствуете себя счаст-
ливыми.
Они с радостью приняли от него краску и пошли мо-
чить в ней свои шаровары. Мы отделались от их жад-
ности к счастию и пока вышел срок опыту, были пред-
метом общего обожания несчастных. Но два года прохо-
дят скоро, и по истечении срока ожидали нас новые
заботы. Благовременно готовясь к этому времени, мы
исходатайствовали от палаты церемоний нужные нам по-
веления и смело явились с ними на поприще. Китайцы
прибежали огромною толпою, крича в отчаянии, что
краска никуда не годится, что они выкрасили ею две ты-
сячи шароваров, носили их целые два года и ничуть не
стали счастливее; что они даже несчастнее прежнего,
ибо цвет выходит тусклый, грязный, и китаянки не хотят
любить их в этих гадких шароварах.
— Я наперед знал это,— спокойно отвечал им чело-
век,— и скажу вам, отчего оно происходит. Если цвет
выходит грязный, то причиною тому название этой кра-
ски. Вы именуете ее чен-чен, не правда ли?.. Это имя
слишком бесцветно, некрасно, а вы должны знать, что на
свете все зависит от названия. Та же самая краска будет
233
гораздо лучше, светлее, ярче и составит полное ваше
счастие, когда я исследую, откуда взялось нынешнее ее
название, и придумаю для нее другое, приличнейшее.
На то нужно мне три года времени. Пока я это сделаю —
вот вам ярлык палаты церемоний! — все без изъятия в
целом Поднебесном государстве должны вы без церемо-
нии скинуть с себя опасное платье, которое пожирает
ваше счастие, и ходить эти три года без шароваров.
Китайцы остолбенели и в остолбенении сняли шарова-
ры, ударив трижды челом перед ярлыком. Весь Китай,
уподобляясь несметному стаду обезьян, представлял са-
мое уморительное зрелище, но мы даже не улыбнулись:
мы постоянно сохраняли важный вид, писали длинные
рассуждения о названии краски и доказывали числами,
что этим путем китайцы неминуемо достигнут счастия.
Наплутовав, надув, наклеветав, наделив многих просту-
дою, разорив других и прибрав к себе все, что только
оказалось удобоприбираемым, мы невзначай окончили
земное наше поприще, а Китай все еще разгуливал без
шароваров.
Мой человек был похоронен с большими почестями.
В речах, произнесенных над гробом, расхваливали его
необыкновенный ум и высокие дарования; но никто не
заплакал на погребении умного человека.
— Ну, напроказничала ты, голубушка! — вскричал
Хормузда, увидев меня на Эльбурдже.
— Великий Хормузда! — сказала я с тем смелым и
бесстыдным видом, с каким мой человек и я уверяли всех
на земле в нашем уме, — великий Хормузда, я исполнила
ваше поручение и поддержала вашу честь между людьми.
Не дав мне ума, вы послали меня в человека, который
по вашей книге долженствовал быть умным, и я сделала
все, что могла, чтобы люди не сказали, что «Книга Судеб»
великого Хормузды врет как календарь. Без ума нельзя
лучше моего представлять умного человека. Надеюсь, что
вы приличным образом наградите меня за мои подвиги.
— Да!.. Я награжу тебя приличным образом! Поди
в змею! Слыханное ли дело, этих бедных китайцев, кото-
рым всесовершеннейший Шеккямуни особенно покрови-
тельствует, которых называет он своими баранами, заста-
вить ходить три года без шароваров в ожидании счастья!
— Великий Хормузда, вы обещались...
— В змею, плутовка!.. Убирайся поскорее отсюда!
Снесите ее в змею, которая завтра поутру родится в
большом болоте под № 178 779 998 519 766 321.
234
Все мои заслуги, все надежды пропали безвозвратно!
Из умного человека без ума я перешла в змею и с досады
жалила беспощадно тех, которым недавно льстила и кото-
рых обманывала. Я сделалась пугалищем всего болота:
свиньи, коровы, люди не знали, куда деваться от опасной
змеи, которая никому не прощала, которая для потехи
метала смертию в прохожих и находила удовольствие
приправлять их кровь ядом, чтоб придать более вкуса
земному их существованию в болоте, в северной мгле и в
глубоком снегу. Однажды свиньи того околотка ополчи-
лись на меня и хотели непременно поймать меня и съесть;
но я проворно пробралась между их ног и переползла
в другое болото, где тоже распространила ужас своим
появлением.
Подле этого болота жил один смиренный муж, пред
которым благоговели все жители той страны. Он беспре-
станно толковал им о превращениях Будды, о переселе-
нии душ, о созерцании, о добродетели, о презрении
мирских благ. Несмотря на сильное желание укусить его,
я была прельщена смиренною и благочестивою его на-
ружностью так, что стала ползать в его дом, чтобы из
темного уголка, заваленного сором, любоваться на его
добродетели. Он отзывался о змеях весьма невыгодно
и сравнивал с ними грех, золото, женщин и много других
прегадких вещей. Я не только не гневалась на него за эти
ругательства, но еще — до такой степени обворожил он
меня своим взглядом! — но еще подтакивала ему своим
шипением и кончила тем, что мне самой опротивело
звание змеи. Смиренный муж часто говаривал своим
слушателям, что некогда сам он был мерзким, ужасным,
отвратительным грешником; но, узнав всю гнусность гре-
ха, всю суету мира, принес покаяние и обратился к небу.
Воспламененная сладким его красноречием, я поклялась
оставить веселое ремесло кусать людей жалом и пожелала
сделаться, подобно ему,—обращенною змеею.
Змеи, как то известно тебе из Ганджура, одарены
чудесным свойством проникать взором все предметы на-
сквозь: потому-то они и считаются умнейшими тварями
в природе, хотя ума в них, право, не более, чем в твоей
голове, мудрый лама Мегедетай-Корчин-Угелюкчи! При
помощи, этого свойства я легко приметила, что когда
смиренный муж с жаром толковал людям об их душе и
высоких ее качествах, его душа, находя этот предмет для
нее незанимательным, обыкновенно уходила из головы на
прогулку и лазила по чужим карманам или забиралась
235
на пестрые, прозрачные платочки его слушательниц, чтоб
играть с их беленькою грудью и щекотать их под серд-
цем. Я решилась сыграть с ней штуку. Однажды, как он
разгорячился, говоря о своем предмете и душа его непри-
метно ускользнула со двора, а моя змея широко разинула
рот, чтоб не потерять ни слова из поучительной его
беседы, я вдруг выскочила из змеи и с кучи сору пере-
прыгнула в его голову. Он, ничего этого не зная, про-
должал увещевать грешных и предлагал обитаемую в нем
душу за образец всего прекрасного, чистого. Почтен-
ный муж!.. Мне хотелось смеяться. Он не знал, что его
душа в отлучке и что я здесь! Никогда еще змеиная
душа не была отрекомендована людям так усердно и
лестно.
Между тем воротилась и его собственная душа. Не-
достойная!.. Покинув такую святую плоть, она где-то
таскалась по совестям слушателей и пришла назад, об-
ремененная множеством соблазнительных тайн. Так-то
люди часто не знают собственной своей души!.. Я не
пустила превратной хозяйки в дом, оставленный ею без
присмотра. Она хотела насильно пробраться в рот, в
ноздри, через уши: я отвею ду преградила ей путь,
шипя на нее сердито, и советовала ей «буде угодно» по-
селиться в змее, которую бросила я мертвою там, в угол-
ку. Делать нечего! она пошла в змею, и с тех пор я более
ее не видала.
Завладев телом святоши, я была чрезвычайно довольна
своей судьбою или, лучше сказать, своей хитростью. Я не
сомневалась, что посредством этого человека заслужу
себе благосклонность неумолимого судьи и буду, нако-
нец, собакою. Увы! жестоко ошиблась я в своих расчетах.
То был ханжа!.. Пропади ты, бездельник! Не только
людей, ты обманул даже меня, змею, самое проницатель-
ное создание в мире! Прошу же теперь верить смиренной
наружности!.. Я нашла в нем такую пропасть злых, бес-
покойных страстей, что не имела от них покоя ни днем,
ни ночью. Я не могла поворотиться в голове, чтоб кругом
не замараться сажею лицемерства, зависти, жадности,
налипшею на ее черепе. Он употреблял меня на самые
низкие поручения, заставлял ползать, подслушивать, об-
крадывать чужие совести, соблазнять хорошенькие жен-
ские душеньки и губить доносами те души, которые не
верили его святости. Уж лучше было бы остаться в змее!..
Моя предместница, которую осудила я так несправедливо,
без сомнения, и рада была поменяться со мною местом:
236
она отлучалась на прогулку по его приказанию!.. Одному
лишь полезному выучилась я в этом человеке — представ-
лять вид набожной смиренности и ловко рассуждать о
добродетелях.
Целых пять лет терпела я это мучение, терзаемая
алчными его страстями, которые следовало еще беспре-
станно сторожить и прятать от взоров людей. Я была не
в силах выдержать долее, и когда однажды после хороше-
го обеда ханжа вздумал явиться своим обожателям крайне
изнуренным постами, бледным, слабым, умирающим от
умерщвления плоти, я воспользовалась случаем, порхнула
на воздух и предоставила одному ему играть начатую
комедию. Я, может быть, дурно сделала?.. Но, право, не
было другого средства отучить его от несносной привыч-
ки притворяться умирающим в самую лучшую минуту
пищеварения!
Ханжа сам еще не знал, наверное, жив ли он или по-
койник, как я уже была на Эльбурдже. Я предстала пред
Хормуздою с видом глубокого уничижения, тощая, покор-
ная, согбенная, стараясь в точности подражать всем улов-
кам покинутого мною лицемера. Судья долго смотрел на
меня в недоумении, пока решился спросить, откуда я
к нему пожаловала? Я отвечала тихим голосом, что при-
шла из благословенного праха мудрого и святого мужа,
который, уповая на милосердие великого Хормузды,
умер от беспримерных умерщвлений плоти, чтоб
стяжать для меня, души своей, хубильганическую на-
граду.
— Ведь я послал тебя в змею? — сказал изумленный
моею набожностью Хормузда.
— Благоговея пред мудростью великого Хормузды, я
не смею разбирать непостижимых судеб ваших и не знаю,
куда вы меня послали, — примолвила я еще с большим
смирением,— но я была в святом человеке, который на-
полнил вселенную славою своих добродетелей и неусып-
но старался об искоренении греха. Он провел всю свою
жизнь в молитве и умственных созерцаниях, избегая сует
мира, и в минуту своей кончины молился о доставлении
мне, недостойной рабыне всесовершеннейшего Шеккяму-
ни и вашей, благ, обещанных добродетели и ревности к
далай-ламской мифологии...
Я так искусно представила святую, что, наконец,
Хормузда был растроган и прослезился от умиления. Он,
однако ж, не доверял своим глазам и велел еще подать
ревижскую сказку о всех душах вселенной. По ревизии я
237
тоже была показана змеею. Надобно было употребить
все уловки ханжества, чтоб убедить его, что это ошибка.
Он признался сам, что ему редко случалось видеть столь-
ко святости в душе, исходящей из тела светского чело-
века; что я рассуждаю о духовных делах весьма тонко,
не хуже всякого хутухты; что даже имею все признаки
совершенного буддаического благочестия; но никак не
мог вспомнить, когда определил он меня в святошу, в ко-
торого именно и за что. Облокотясь на «Книгу Судеб»,
он подпер лицо руками и погрузился в думу. Я читала в
глазах его сомнение, соединенное с удовольствием, ко-
торое порождал в нем вид моей необыкновенной свя-
тости.
— Отчего ты так замарана, как будто сажею?
— Это людская клевета, великий Хормузда! — отве-
чала я, повергаясь пред его престолом с беспредельною
покорностью.
— Люди всегда бывают несправедливы к верным по-
борникам нашей славы! — воскликнул он умильным голо-
сом и опять призадумался; потом спросил: — Какой на-
грады желаешь себе, честная душа?
— Желала бы быть собакою, великий Хормузда,—
отвечала я с благоговением.
— Тегри, сведи ее в собаку! — сказал он одному из
своих посыльных духов.— Кстати, открывается вакантное
место в одном щенке в степи, близ берегов Яика.
Я ударила челом. Тегри преважно взял и положил ме-
ня в свой колпак, который потом надел он на голову,
и мы отправились на землю. Сидя в колпаке, я размыш-
ляла о добродушии наших мифологических богов, кото-
рых первый искусный ханжа так легко может надуть
притворным благочестием, и с восторгом углублялась в
свою блистательную будущность. «Теперь я буду соба-
кою,—думала я про себя,—из собак прямое повышение
в хутухты, а там далее, в тегри. Сперва, конечно, при-
дется быть посыльным, как этот мешок, который так мед-
ленно тащит меня на землю; но я скоро отличусь про-
ворством и поступлю в разряд высших божеств, и у меня
будет свое капище и свои истуканы, и калмыки станут
молиться мне, как молятся прочим кумирам. О, когда у
меня будет капище, я постараюсь услышать молитвы всех
тех, которые захотят ко мне адресоваться!.. Уж, верно, не
стану даром съедать их жертвоприношений, подобно ны-
нешним нашим богам, и обманывать надежды бедных
поклонников!.. Таким образом я скоро прославлюсь пер-
238
вым божеством в мифологии, и сам Хормузда еще про-
стоит у меня в передней...»
Я построила бы в колпаке полную модель моего вели-
чия, если б тегри не снял его с головы в ту минуту.
Посланец Хормузды торопливо вынул меня из-за подклад-
ки и вколотил в какую-то голову, не дав даже мне
времени опомниться, ни оглянуться. По внутреннему ее
расположению я тотчас приметила, что это голова не
собачья. «Что ж это такое? — подумала я.— Это, никак,
людская голова?.. Точь-в-точь людской мозг! Ах он него-
дяй!.. Куда он меня забил?..» — Я хотела тотчас выско-
чить из нее, но усомнилась, потому что женщины с
почтением называли его собакою. Приведенная в недоу-
мение этим обстоятельством, я немножко задержалась в
голове, а между тем тегри удалился. Я была в отчаянии.
«Мои надежды! Мои истуканы! Мои величественные
капища!.. Все исчезло в одно мгновение ока! Где я те-
перь?.. Что эти бабы врут? Какая это собака?.. Это чело-
век! Я пропала! О, я несчастная!.. Меня опять сослали в
людскую голову!..» — Однако женщины, а за ними и муж-
чины, как будто в насмешку над моею горестью, не
переставали с глубочайшим благоговением величать меня
собакою. Многие из них кричали во все горло: «Виват,
собака! Ура, собака! Да здравствует наша собака!» — Моя
горесть увеличилась еще изумлением и гневом, но загад-
ка скоро объяснилась. Что ж вышло? Бездельник-тегри,
не расслышав приказания великого Хормузды или ленясь
отыскать подлинную собаку, в которую собственно была
я назначена, принес меня к берегам Яика и всунул в го-
лову родившемуся в ту минуту Собаке-хану, повелителю
Золотой Орды, известному в истории под двумя однозна-
чащими с названием этого животного именами, монголь-
ским Ногай-хана и татарским Копек-хана. И я, по стран-
ному стечению обстоятельств, попалась не в ту тварь, в
которую следовало, а в ее однофамильца. Вот как испол-
няются неисповедимые приговоры судеб!..
Так мне пришлось управлять людьми вместо того, чтоб
спокойно лежать у ворот двора или бегать за стадом
баранов на пастбище. Я предвидела ожидающие меня за-
боты, я чувствовала свою неспособность и предавалась
унынию. Но время исцеляет все скорби, прикладывая к
ним спасительную мазь забвения. Пока мой Собака-хан,
или, как тогда все его называли, Копек-хан начал внятно
говорить по-татарски, я совершенно забыла о прошедшем
и так проникнулась новым своим саном, как будто со
239
времени выпуска моего из кладовой только и делала на
свете, что жила в татарских султанах. В продолжение
его юности я мечтала о порядке, благоустройстве, пра-
восудии, даже об искоренении греха, но когда вступила в
заведование ордою, визирские души постарались отвлечь
мое внимание к предметам другого рода. Они всегда
твердили мне о могуществе, говорили, что я должна
только драться с людьми и думать о славе, и притесняли
русских князей и татарских беков, чтоб побудить их к мя-
тежу и доставить мне постоянный случай отличаться
победами. Сначала этот род жизни сильно прельщал са-
молюбие моего Копека. Он беспрестанно побеждал непо-
корных, а его визири беспрестанно воспевали его славу и
грабили побеждаемых. Но мы скоро постигли хитрость,
которой рано или поздно он и я сделались бы жертвами:
я велела крепко отколотить визирские души палками
по пятам, и неисчерпаемый источник геройской славы
мигом иссяк для моего Копека. Тогда приступили
мы с ним к великому делу управления родом человечес-
ким.
Нельзя описать, ни исчислить трудностей, с которыми
принуждены мы были бороться, хлопот и огорчений, ко-
торые окружали нас на этом, усеянном пропастями и
изменою поприще. Мы пытались управлять людьми по
всем возможным методам, и никак не могли их удоволь-
ствовать. Мы управляли ими с кротостью — они предались
бесчинству. Мы употребили с ними великодушие — они
воздали нам неблагодарностью. Мы прибегнули к муд-
рости — они нас надули. Мы постановили законы — они
разнесли их на крючках. Мы принялись за строгость —
они начали роптать и грозить бунтом. «А Бог же с
ними, — сказала я Копеку,— не стоит того, чтоб терять
напрасно время. С людьми мы никогда не добьемся толку.
Лучше пойдем в гарем, к женщинам». — Мы пошли в
гарем, составленный нами из первых красавиц средних
веков, и, лаская их нежные подбородки, вдруг выдумали
копейки — копейки, то есть круглые, некогда серебряные
плитки, годные ко всякому употреблению и нареченные
нашим благородным именем, собственно не копейки, но
копеки, что значит «собачки». Счастливая мысль зардела в
нашем мозгу вслед за этим изобретением. Я сказала
Копеку: «Попробуем с людьми еще одно, но уже послед-
нее средство: нельзя ли управлять ими при помощи этих
«собачек»?..»
Он сказал: якши! — тотчас велел наделать их несколь-
240
ко кулей, и мы опять взяли в руки бразды управления.
Как скоро люди увидели наши новые, светлые, пре-
лестные копейки, они бросились на них с жадностью,
походившею на бешенство; они ползали, плакали, прихо-
дили в исступление от любви и преданности, от усердия
к нам и нашему престолу, чтоб только достать горсть
наших «собачек»; они клялись служить нам верно, испол-
нять наши законы, избегать порока, говорить нам правду
и даже веровать в великого Шеккямуни за столько-то
копеек в месяц; некоторые предлагали нам своих жен и
дочерей, свою честь и жизнь за две копейки одновремен-
но. С тех пор стали мы царствовать в полном смысле
слова, управлять людьми с невероятною легкостью и
произвольно располагать их сердцами.
Нужна ли нам была добродетель? — за десять копеек
приносили ее к нам столько, что мы не знали, куда де-
вать ее.
Требовалась ли нам истина? — за двести копеек все
говорили правду, а за двести других клялись, что вся
эта истина — ложь.
— Господа! вот копейка!.. Нам понадобился ум.
У кого есть ум? — и вся огромная держава Золотой
Орды, от Иртыша до Волхова, прибегала к подножию
нашего престола, чтоб продать свой ум гуртом за ко-
пейку.
За копейки мы имели повиновение; измену также име-
ли мы за копейки. Мы сложили все продажные совести
в один куль, из которого высыпали копейки на уплату за
них их владельцам, и, дав людям два куля новых копеек
задатку в счет снятого ими по торгам подряда на поставку
потребного нам количества любви, порядка и послушания
законам, поехали охотиться за перепелами. Перепелов в
том году было очень мало: мы стреляли ворон, коршунов,
воробьев и векш, били баклуши и тешились, как русские
девки в семик, не думая более о людях и не опасаясь их
страстей. Последние обыкновенно были заплачены нами в
целом государстве за весь год вперед, под верный залог
жадности и с вычетом пяти процентов в пользу обедне-
лых от честности лихоимцев.
Мы благополучно царствовали таким образом до самой
глубокой старости. Люди прославляли нашу мудрость,
щедроту и великодушие, порядок процветал повсюду, и
мой хан Копек единогласно был провозглашен благоде-
телем рода человеческого. Тогда люди были еще дешевы
и копейки серебряные. Теперь цены на людей и на их
241
чувства чрезвычайно возвысились: это следствие порчи
нравов, роскоши и необузданного мотовства чувствова-
ниями, которые в наше время кладутся горстями даже
в щи и в отношения. Теперь и копейки стали мед-
ные!.. Это признак быстрого скопления вселенной к
упадку.
По кончине знаменитого, незабвенного отца копей-
ки — да озарится могила его неугасаемым светом! — я
была очень хорошо принята великим Хормуздою, кото-
рый, зная уже об употребленном мною подлоге после
выхода моего из тела ханжи, не только не наказал меня
за подобную дерзость, не только милостиво простил в
уважение высоких добродетелей покойного Собаки-хана,
но и назначил мне, для прожития, почетное место в
природе с обещанием подумать о дальнейшем моем по-
вышении в следующем столетии.
Я была, за отличие, переселена в русского мужика.
Мы жили в бедности, но без хлопот, без страстей и
всегда припеваючи. Никогда не была я так весела и счаст-
лива, как в этом здоровом и трудолюбивом теле. Мы без-
заботно исчерпали с ним все сладости, все счастия скром-
ного его состояния — и сладость собирать обильные жат-
вы с поля, возделанного нашими руками, — и счастие ку-
пить себе новый армяк за несколько копеек, кото-
рые целых три года лежали зарыты в земле,— и роскошь
просидеть иногда весь день в кабаке — и блаженство па-
риться в бане — и приятность ходить в лес с девушка-
ми за грибами — и удовольствие побывать в далеком из-
возе.
Одно только счастие оставалось еще не испытанным
нами — счастие быть в бегах, — и я пожелала вкусить его
при первой удобности. Мы бежали...»
Этим словом оканчивается «Ярлык опасного знания»,
и более нет ни слова. И все, что в нем содержится, спи-
сано мною с точностью, без перемены и прибавки, для
пользы и наставления верующих. А почему он назван
«Ярлыком опасного знания», о том я, грешный Мерген-
Саин, слышал так:
Ехал заседатель степью, с колокольчиком и с перевод-
чиком, и проезжал мимо ламы Мегедетай-Корчин-Угелюк-
чи — а святой лама, сидя один в степи, спал и писал.
И писал не лама, а душа писала его рукою. Почему засе-
датель с колокольчиком и удивился этому чуду!
242
Затем я услышал такое слово:
Взял заседатель Ярлык из рук спящего ламы и дал
переводчику, чтобы он объяснил ему писание святого
мужа. А переводчик прочитал писание и, не понимая вы-
сокого калмыцкого слога, сказал, якобы святой муж, лама
Мегедетай-Корчин-Угелюкчи, по этому писанию, есть
русский мужик в бегах, якобы делает он копейки в степи.
И взяли святого мужа под стражу, и посадили в острог.
И приехало в улус несколько сердитых русских мужей
с колокольчиками производить по этому Ярлыку следст-
вие об укрывательстве беглой ревижской души и отыски-
вать копейки, которые сделала она непозволительным
образом, — и взяли под арест множество безвинных людей
и множество баранов, и наделали много шуму, и не нашли
ничего, ибо ничего и не было, и выпустили безвинных
людей, а баранов не выпустили. И потому названо это
писание «Ярлыком опасного знания».
А в других шастрах повествуется о том иначе. Вот
слова «Сказания о чудесной жизни ламы Мегедетай-
Корчин-Угелюкчи», сочиненного пандидою Тегрин-Ар-
сланом, который знал все, что есть и что было.
«Пандида Тегрин-Арслан — мое слово есть следую-
щее: что касается до приезда в улус сердитых русских
мужей с колокольчиками и до произведенного ими след-
ствия, то это вздор, неправда, история, и ничего подоб-
ного не бывало. Это выдумка ламы Брамбеуса. А вот как
было. Взяли ламу Мегедетай-Корчин-Угелюкчи за то, что
он писал, храпя, и посадили в тюрьму. И отдан был пере-
водчикам Ярлык, который написала душа его во сне, с
тем, чтобы они его растолковали. А переводчики донесли,
что они прочитали Ярлык и поняли содержание и что в
нем заключается воззвание к калмыкам скрытно бежать в
Китай. И велено было судить за то святого мужа, но он
сотворил чудо и освободился от клеветы переводчиков:
после первого дождя сел на радугу, вылетел из острога в
присутствии всего Нижнего Земского суда и торжественно
уехал в Тибет. А Нижний Земский суд, увидев это чудо,
с трепетом принес покаяние за грехи и убедился в могу-
ществе всесовершеннейшего великого Шеккямуни. Все
было так, и более ничего не было. Оно и не могло быть
иначе. Когда такое высокое писание попадется в руки
переводчикам, едва знающим монгольскую грамоту, они
неминуемо должны вывести из него небылицу. И вывели
саратовские переводчики из Ярлыка о деяниях души
святого мужа воззвание к побегу в Китай. А очутись он в
243
руках коварных парижских переводчиков-ориенталистов,
они готовы еще сказать, что это письмо от Чингис-хана
к знаменитому царю Руаде-Франсу, и сочинить о том
толстую книгу, по образцу той, какую недавно сочинили
о другом подобном Ярлыке. В этом состоит великая
опасность, и потому назван он «Ярлыком опасного зна-
ния».
Ом-ма-ни-бад-ме-хум!»
1834
----------.......
Записки домового
Рукопись без начала и
без конца, найденная
под голландскою печью
во время перестройки.
...гомеопатически. Они удалились оба в другую комнату.
Моя жена и сестры пошли за ними; их прекрасные лица
были подернуты тем туманным беспокойством, которое
составляется из движущихся стихий любви, отчаяния и
надежды и носится зловещим облаком над будущностью
дорогих нашему сердцу, когда в ней скрывается опас-
ность. Вскоре услышал я глухие вопли и вздохи, которые
томно отражались в моей спальне, проникая с трудом
сквозь сухие и беззвучные фибры досок затворенной
двери. Следственно, нет надежды! Я должен умереть алло-
патически и гомеопатически! Умереть по двум методам!
вдвойне умереть!., от бесконечно великих количеств ле-
карства и от бесконечно малых! Это ужасно! Я думаю, что
с тех пор, как люди умирают от медицины, никто еще не
испытывал такой печальной участи. Уверенность в скором
выздоровлении, которая в чахоточном усиливается обыкно-
венно по мере ослабления сил, поколебалась во мне в
первый раз с того времени, как лютая болезнь приковала
меня к постели; но к собственному моему удивлению,
страшная мысль о необходимости расстаться с жизнию в
то самое мгновение, когда дни мои так весело озарились
лучами восходящего счастья, не произвела большого потря-
сения: она ударилась в мои чувства так глухо, так невнятно,
как ударяет молоточек клавиша в опущенную струну,
которая только зажужжит с неприятным бряцанием, без
звона и эха, и опять погрузится в немоту. Я слышал уда-
ляющиеся шаги докторов, которых мое семейство провожа-
ло до лестницы, чтобы исторгнуть у них какое-нибудь
признание, благоприятное для страдальца; но обе методы
были непоколебимы и ушли, кланяясь очень учтиво, в от-
чаянии, что не могли более торговать моей жизнию; когда
стук двери дал мне знать об их уходе, мне даже стало легче
245
и веселее: мне показалось, что ею затворились все хлопоты
жизни, что все уже кончено, что я уж не существую. Страх
смерти обитает не в душе человека, но в его физической
части; он действует только до тех пор, пока преобладают
материальные силы, подчиняя своим пользам духовное на-
чало бытия; одно тело боится смерти, потому что смерть
грозит ему разрушением, и как скоро болезнь и изнеможе-
ние отнимут у материи то страшное самовластие, которое
люди называют голосом природы, и дух не встречает в нем
более противоречия, разрушение тела делается для нас
незначащим, посторонним предметом. Разобщенные коле-
са испорченной машины перестали издавать в моей груди
тот ржавый болезненный скрып, которым выражается
страдание больного; я впал в какую-то отрадную слабость,
и сколько прежде страшился смерти и не мог подумать
об ней без трепета, столько теперь стал к ней равнодушен.
Эта внезапная перемена произошла не от ухода моих док-
торов, которых мудрости я никогда не верил: быстрый упа-
док сил, или, точнее, жара крови, один был причиною этой
каменной беззаботности, и я могу сравнить тогдашнее мое
ощущение с тем, какое испытывает человек, еще нежащий-
ся в теплой ванне и думающий, что вода уже простывает,
что уже пора выйти из нее на воздух и одеваться. Одино-
чество, в котором я был оставлен, одно было для меня не-
сколько тягостно: я чувствовал как бы нужду в руке, кото-
рая бы помогла мне встать из охладевающей купальни
бытия и подала платье; я ждал, но уже без нетерпения воз-
врата жены и сестер, чтоб проститься с ними, чтобы сказать,
что я ухожу, что они не должны печалиться, что путь,
который мне предстоит, нисколько не опасен, что это толь-
ко перемена квартиры... Пульс уже не бился с некоторого
времени: кровь, еще теплая, уже не кружила, но стояла в
жилах как розовый спирт в фаренгейтовых трубках, по-
нижаясь отвсюду к сердцу подобно термометру, вынесен-
ному на прохладный воздух, и с последним, чуть-чуть
приметным ударом сердца выдворилось во всем теле удиви-
тельное спокойствие. То было восхитительное безветрие
после долгой бури. Сердце, эти единственные часы чело-
веческой жизни, остановилось, как задержанный маятник,
и время вдруг перестало для меня измеряться; я жил уже за
пределами времени и в первый раз ясно понял вечность,
о которой люди, чтобы они ни говорили, догадываются не
умом, а только инстинктом. Вечность! это — простое от-
сутствие всякой меры. Состояние человека невыразимо с
той минуты, как плоть отказывается от дальнейшей работы
246
на его существо и предоставляет здание ведению неве-
щественного начала, духа, или, как его зовут часто, разума.
Разум светистою волною разливается тогда по всему телу и
выходит из него во все поры в виде радужного, немате-
риального испарения; оно образует около него эфирное
облако: тело как бы завешано в атмосфере своего духа.
Я тут впервые увидел мысль вне человека. Не глядя, видел
я, как в зеркале, весь состав своего животного строения,
весь этот удивительный механизм миллиона трубок, пру-
жин, связей, рычагов и колес, таких тонких, так искусно
сцепленных и на ту пору стоявших в бездействии; я мог бы
в двух словах объяснить физиологам, которые, клянусь
вам, не более вот этой печи смыслят про образ действова-
ния жизни, всю эту таинственную гидростатику многочис-
ленных жидкостей, текучих и летучих, называемую «жиз-
нию» и производящую различные отправления тела, от
простого движения ног до трудов памяти и воображения.
Никакая паровая мельница не может быть простее этого!
И это в самом деле паровая мельница. Они узнают ее при
смерти, а те дивные мгновения, которые называют они
последними проблесками ума и которые суть только начало
великолепнейшего из явлений в теле — отделения вещества
от духа, материи от не-материи, того от не-того, да от нет,
которых взаимное сочетание и вместе с тем противополож-
ное стремление образует одно отдельное целое, феномен
лица и его жизни, отрывок сложной машины времени,
состоящей из соединения всех отдельных жизней... Дверь
тихонько отворилась, и я увидел через верх передка моей
кровати белое чело жены, осененное черными ее волосами
в печальном беспорядке, который придавал ему особенную
прелесть. Я хотел позвать ее к себе, но голос не вышел из
груди, и слова: «Друг мой» — вылетели из нее без звука, как
бы произнесенные в совершенной пустоте; они потонули
в воздухе у самых уст моих, даже не пошевелив его, не
произведши в нем тех кругов, которые в таком множестве
и так быстро выходят из каждого слова, упавшего на его
поверхность, дрожат, расширяются, несутся вдаль и испи-
сывают прозрачное пространство звучащими дугами. Это
был уже образ того гробового беззвучия, которое начина-
ется за пределами вещества. Я понял, что меня там ожида-
ло... Тихими шагами, едва касаясь земли маленькой, дрожа-
щей ножкою, подходила ко мне юная супруга. Ее бледное
лицо, заплаканные глаза, руки, сложенные на груди, мед-
ленные движения и измятое платье сливались в стройную
картину столь глубокого несчастия, что гранит застонал бы
247
от подобного зрелища. Она села против меня на стуле, и ее
руки, судорожно сплетенные пальцами, упали на колени,
и ее глаза, иссушенные отчаянием,устремились на мое лицо
с несказанным выражением любви и горести. Я видел в них
прощание... Бедная женщина! ты должна страдать одна.
О, зачем я не могу теперь разделить твоей печали, как
прежде разделял твое невинное блаженство! Сердце это
уже не движется! Эта кровь уже не волнуется!.. Твоя
печаль только отражается на ее тиши, как траур туч на
зеркальном лице спящего океана, не смущая оцепеневших
пучин страсти. Эта кровь, зажигавшаяся пламенем от одно-
го твоего прикосновения — в горячие волны которой ты
так часто выливала всю сладость твоего существа — кото-
рая неслась вся к сердцу, как скоро твой образ наполнял
его счастием, теперь, когда тебя раздирают пополам, когда
живую зарывают в землю, эта кровь даже не шелохнется!
Я делал страшные усилия, чтобы возбудить в себе печаль, и
никак не мог добиться до этого чувства, которое было бы
тогда для меня благодеянием. Страсти мои, казалось, сзер-
новались около сердца и покрыли его своими холодными
кристаллами... Весь мой дух скопился около юной супруги;
я окружил еще недавно обожаемую женщину своей душою,
которая лелеяла ее в своих объятиях, проникала во все ее
чистое и красивое тело и смешивалась внутри его с ее
духом. Это не была любовь, потому что я уже не мог лю-
бить, но нечто торжественнее любви: милое женское су-
щество, с поникнутою головкою и заломанными руками,
сидело в облаке неземного света, который дивным образом
усиливал ее прелести и придавал ей почти небесную красу.
То было обоготворение любящей женщины. О если б гру-
бые земные чувства дозволили ей видеть себя в эту мину-
ту!.. Я собрал последние силы, чтобы высвободить руку из-
под одеяла и протянуть к ней. С какою страстию схватила
она своими мягкими и теплыми ладонями эту руку, желтую,
сухую, оглоданную хищной болезнию и уже холодную! Ни-
когда в безумном упоении сладострастного восторга не
целовала она ее с такой жадностью и таким жаром. Она за-
рыдала. Слезы брызнули из ее глаз и потопили руку, при-
гвожденную поцелуями к ее устам. Чистее этого умовения,
я думаю, нет в природе: оно сильно смыть даже кровь
невинного с руки убийцы... Лицо ее окрасилось румянцем;
не выпуская моей руки, она подняла на меня свои большие
мокрые глаза и, казалось, умоляла ими, чтобы я остался с
ней на земле; и я никогда, даже в день нашего брака, не
видал ее прелестнейшею, чем в это мгновение. Две мои
248
молоденькие сестры, вошед неприметно не знаю когда,
стояли по другую сторону кровати и плакали: их лица, в
которых огонь плача боролся с бледностью и усталостью
от бессонных ночей, проведенных подле больного брата,
были еще красивее обыкновенного. Заходящее солнце уди-
вительным образом освещало их и всю комнату. Между тем
тело мое быстро остывало по всем оконечностям; руки и
ноги, совсем оледенелые, лежали подле меня как непод-
вижные глыбы, не принадлежащие к моему составу: там
уже господствовала смерть; жизнь еще тлела в желудке,
груди и голове, но и тут уже гробовой мороз, подвигаясь
с низу и боков, пожирал одни части тела за другими.
Отделение духа от вещества происходило с большой силой
и в отдаленнейших членах уже довершалось: там, где дух
совсем оставил тленное здание, частицы тела, лишенные
своей волшебной связи, тотчас начинали бродить, и насту-
пало разложение. В сильном движении горести моя жена,
падая на колени, дернула меня за руки, нехотя, но довольно
крепко. Сердце мое закачалось — тихо, без биения, — и
легкая теплота неожиданно согрела пустую грудь. Я вос-
пользовался минутным возвратом жизни, чтобы сказать
доброй подруге: «Прощай, мой друг!.. Я был счастлив,
очень счастлив с тобою...» Я хотел еще возблагодарить
сестер за нежную привязанность, но мои уста внезапно
сомкнулись, и я никак не мог раздвинуть челюстей. Сердце
опять остановилось. Одно только чувство, или что-то похо-
жее на чувство, пробудилось во мне при этом потрясении:
то было сожаление. Видя эту прелестную женщину, с кото-
рою я надеялся дожить на земле до старости — вы сами
знаете, как хороша моя Лиза! — этих милых девиц, кото-
рые выросли и расцвели на моих руках, этот солнечный
свет, который лился из окна на стену розовыми и золотыми
струями, мне стало жаль красоты и солнечного света. Рас-
статься с ними навсегда, никогда их не видеть, перейти
в неизвестный мир, где они не нужны или, может статься,
не существуют, — о, эта мысль способна отравить горечью
всю сладость смертельного бесстрастия! Все остальное в
мире, право, не стоит никакого сожаления и не возбуждает
его в умирающем. Но этот чудесный солнечный свет!.. Но
эта красота, чудеснее самого солнца и света!.. Их одних
хотел бы я унести с собою в могилу. Я уверен, что солнеч-
ное сияние создано только для того, чтобы можно было
видеть красоту... Однако ж это чувство, уже последнее,
было непродолжительно: жизнь качающимися кругами,
которые постепенно уменьшались, переносилась в голову;
249
я начинал уже ощущать усыпление, которое исподволь
охватывало всего меня. Охладелые части тела казались уже
спящими; те, которые были еще теплы, повергались в силь-
ную дремоту. Свет померкал в моих глазах: пленительное
лицо жены сперва окружилось в них венцом призмати-
ческих цветов, потом стало редеть, рассеиваться, исчезало
и, наконец, исчезло в темноте, прорезываемой волшебными
огнями. Сетчатая ткань глаза вдруг окаменела, в ушах зазве-
нело, слух пресекся тоже. Я почувствовал род весьма
приятного опьянения, и невыразимая сладость забвения
скоро поглотила все мое существо. Запертая обмершими
чувствами мысль стала выражать последние свои движения
ясными сновидениями, которые были чрезвычайно раз-
нообразны и игривы, как в начале обыкновенного сна.
Остаток воли боролся еще некоторое время с этим не-
преодолимым позывом на сон, и в промежутки пробужде-
ния я чувствовал, что круги сосредоточивающейся жизни,
о которых говорил вам, избрав своим центром голову и
суживаясь постепенно, сбегаются в мозгу, качаются уже
около одной светлой точки, наконец, вошли все в эту
точку; в ней заключилось и все мое самоощущение, которое
поминутно утопало в превозмогающей дремоте. Мне сни-
лось, будто моя жена — оно и в самом деле так было —
бросилась на меня с рыданием и начала целовать мои ноги
и колена. Мне хотелось закричать ей: «Не там, друг мой!..
Там я уже не существую!.. Сюда! сюда! разбей мою голову
и вдохни в себя эту последнюю искру жизни, которая еще
сверкает в мозгу и скоро погаснет...» Но слова, произно-
симые в мысли, не находили для себя звуков, что нередко
испытывается и во сне: все тело уже спало, то есть было
мертво, и жила только одна голова, но и та жила полужиз-
нию — дремотою. Сновидения, чрезвычайно странные и все
более несвязные, текли с необыкновенною скоростью, и
так как каждое из них, продолжаясь не более одного
мгновения, кажется засыпающему действием, растянутым
на большой промежуток времени, то я в эти пять минут,
пока не уснул, прожил, по крайней мере, два или три
месяца. Странный обман тела! Можно было бы написать
целый том историй, собрав все чудные фантазии, которые
наплодились в моей голове в короткое время этого засыпа-
ния. Наконец, сон преодолел меня — меня, то есть мой
мозг, все что еще от меня осталось в живых, — и я уснул
самым крепким и роскошным сном, какого никогда еще не
испытывал в жизни. Это была смерть. Вот и вся история.
Я умер, и меня похоронили; но должен признаться, что
250
был набитый дурак при жизни, когда боялся того, что ни-
чуть не страшнее обыкновенного сна и, может, еще слаще
его; сон вечерний приятен только тем, что это отдых после
трудов одного дня, а умирая, вы засыпаете от изнеможения
тела в течение всего вашего земного существования, со
всеми его изнурительными удовольствиями, страданиями и
работами, и потому засыпаете еще лучше. Последние
минуты этого оцепенения похожи на то, что ощущают
турки, приняв гран опиума... Вы вздыхаете?
— Да! — сказал я моему гостю, мертвецу,—мы, домо-
вые, и вообще все духи, по несчастию, бессмертны и никак
не можем умереть.
— А вы бы хотели тоже быть подверженным смерти?
— Почему ж не хотеть? Одним лишним наслаждением
в жизни более!
— Конечно,—сказал мертвец, — люди в этом отноше-
нии счастливее духов. Но вы, господа домовые, пользуетесь
тоже одним бесценным преимуществом: вы можете про-
лезть во всякую замочную скважину и вытащить в нее все,
что хотите, все, что вам нужно; вы пользуетесь без труда
чужим добром, не ломая дверей и не портя замков, за что
у людей строжайше наказывается. Что ни говорите, а это
большое счастие! Нынче много говорят и пишут на земле
о бесконечном совершенствовании человечества и предла-
гают различные способы коренного преобразования об-
ществ, чтоб достигнуть этой высокой цели; но я думаю,
что человек тогда только был бы существом истинно
совершенным, если б соединить в нем удовольствие уме-
реть со способностью вытаскивать незаметно в замочные
скважины все, что ему понравится — дюжину бутылок си-
лери — хорошенькую чужую жену — английскую лошадь...
В это мгновение послышался страшный шум на крышке.
Я приостановил моего собеседника; но шум утих, и мы
опять принялись за наш интересный разговор.
— Ваши взгляды на усовершенствование человечест-
ва,— сказал я, — очень светлы и основательны; способность
эта была бы тем полезнее для человечества, что она не
влечет за собою никаких общественных распрь, соблазнов,
неудобств: за пропажу, когда двери и замки целы, поколо-
тят только лакеев или дворецких — и все кончено: чело-
вечество цело и спокойно.
— Жаль только, что нельзя умереть дважды, — присо-
вокупил он. — Это было бы еще совершеннее и приятнее...
Шум на крышке, который недавно встревожил меня,
имел основание. Когда мой гость произносил эти слова,
251
огромная черная головешка, упавшая, как потом оказалось,
сквозь дымовую трубу, со стуком шлепнулась оземь между
камином и его решеткою. Мы оба вскочили с дивана.
Я подошел к камину, взял ее в руки и хотел положить в
жаровник, потому что не люблю беспорядка и вовсе не
одобряю тех домовых, которые ночью переставляют стулья
и вытаскивают подушки из-под голов, как кто-то вдруг
схватил меня за шею и стал душить, целуя изо всей силы.
Я оборонялся от этой нечаянной нежности, не зная, кому
за нее быть благодарным, отворачивал голову от непроше-
ных поцелуев, и тут только увидел, что вместо головешки
держу в руках две козлиные ноги, на которых держится
чье-то туловище, так неожиданно взвалившееся мне на шею
со всею тяжестью своей сердечной дружбы. Я пустил эти
две ноги. Передо мной явился — кто бы вы думали? — ста-
ринный друг мой, черт Бубантес! Он хохотал, как сума-
сшедший, и, забавляясь моим изумлением, бросился еще
раз целовать меня. Мы нежно обняли друг друга.
— Друг мой, Чурка! — кричал Бубантес, вне себя от
радости, — здоров ли, весел ли ты? Давно мы с тобой не
видались!
— Давненько! — сказал я, — Чай, будет с лишком двести
лет.
— Около того... Я совсем потерял тебя из виду, — сказал
Бубантес, — и не знал даже, где ты обретаешься. Я думал,
что ты все еще в Стокгольме...
— Нет, друг мой, я здесь,—сказал я.—С постройки
этого дома я поселился в нем, вот именно здесь, на печи...
Да какими судьбами попал ты сюда?
— Это длинная история, — отвечал он. — Я расскажу ее
потом... Я спасался из одного места и не знал, куда укрыть-
ся... Смотрю: труба; я в нее — и вот в твоих объятиях.
— Зачем же ты прикинулся головешкой... Фуй, как ты
меня напугал!
— Зачем головешкой? Да так! Я, вишь, хотел упасть
сюда инкогнито... Дом мне незнакомый; я боялся найти
здесь ханжей, от которых теперь очень опасно нашему
брату, черту: грешат вместе с вами, а при первом удобном
случае сами же на вас доносят... Знаешь ли, что их опять
развелось много? Я не люблю ханжей: это грешники,
которые хотят надуть черта. Гораздо лучше иметь дело с
честными грешниками. Подумай, что они стали тискать на
меня статьи в моих журналах!
— А ты все еще возишься с журналами? — спросил я.
— Да, дружище! — сказал он с глубоким вздохом.—
252
Делать нечего. Сатана приказал!.. Вот уже четвертое сто-
летие, как я правлю должность главного черта журналисти-
ки и довел этот грех до совершенства, а от его мрачности
не получил ничего, кроме щелчков в нос, в награду. Ах,
если б ты знал, что за поганое ремесло! с какими людьми
приходится иметь дело! Вот и нынче провел весь вечер в
одном газетном вертепе, где курили и клеветали хуже, чем
в аду. Я завернул туда, чтоб помочь состряпать маленький
журнальный грешок: в нашем городе есть одна упавшая
репутация, которая издает новую книгу; решено было под-
нять ее и поставить на ноги. Собралось человек тридцать
ее приятелей, все из литераторов. Когда я пришел туда, они
миром подымали ее с земли, за уши, за руки, за ноги. Я при-
соединился к ним и взял ее за нос. Мы дружно напрягли
все силы; пыхтели, охали, мучились и ничего не сделали.
Мы подложили колья и кольями хотели поднять ее. Ни с
места! Ну, любезнейший! ты не можешь себе представить,
что значит упавшая литературная репутация. В целой все-
ленной нет ничего тяжеле. Мы ее бросили. Тогда я, для
опыта, немножко пошевелил хвостом их злобу: тут как они
стали царапать и рвать все репутации, стоячие и лежачие,
как понесли свой грязный вздор, в котором, кроме желчи
и невежества, не было ничего годного даже для ада — да
такой вздор, что уже мне, природному черту, стало страш-
но и мерзко слушать — так я не знал, куда деваться! Я по-
бежал стремглав, поджавши хвост, заткнув уши, зажмурив
глаза; летел, летел, летел... и если б не эта труба... Я не-
множко ушиб себе бок... Да не в том дело: здоров ли ты,
старый друг, Чурка? Как поживаешь... Кто этот длинный
скелет? — спросил он, нагнувшись к моему уху.
— Это... покойный хозяин здешнего дома, — сказал я
шепотом. — Он пришел ко мне в гости с кладбища.
— Каких он правил?
— Очень почтенный, честный грешник.
— Познакомь же меня с своим хозяином, мой Чурочка.
Ты всегда отличался знанием светских приличий в твоем
запечье.
— С большим удовольствием, — сказал я и представил
их друг другу. — Мой приятель Бубантес, главный черт
журналистики! Иван Иванович, бывший читатель! Прошу
быть знакомыми, полюбить друг друга и садиться.
Они поклонились и пожали себе руки.
— Вы давно изволили скончаться? — вежливо спросил
Бубантес нового своего знакомца.
— Год и две недели, — сказал он.
253
— Как вы находите этот свет? — продолжал любезный
черт.
Мой мертвец несколько смутился, не понимая вопроса.
— Когда я говорю «этот», — быстро подхватил Бубан-
тес, — это значит «тот». Свет, который вы при жизни назы-
вали «тем светом», называется у нас «этим», и обратно. Вы
еще не привыкли к нашей терминологии, но она очень
ясна. Следственно, как вы находите этот свет, наш свет,
свет духов...
— Очень приятным, — отвечал, наконец, покойный
Иван Иванович.
— Я так и думал, — сказал черт с своей коварной усмеш-
кой.— Я говорю это не из патриотизма, но многие очень
просвещенные путешественники с того света, то есть с люд-
ского света, находят, что здесь гораздо отраднее и веселее.
— И я того же мнения, — сказал мертвец. — Особенно
мне нравится здесь это удивительное спокойствие и бес-
страстие, которыми отличается жизнь мертвецов. Нельзя
сказать, чтобы и жизнь того, человеческого света не имела
своих прелестей... Есть кой-какие очень приятные грехи,
для которых стоит потаскать тело на своих костях извест-
ное число годов, но самое важное неудобство той жизни —
это теплая кровь, кровь, которая ворочается в вас мельни-
цею, кружится настоящим омутом, разгорячает вас при
каждом движении, при каждом обстоятельстве, порождая
те вспышки внутреннего жара, которые называют там
страстями; которая жжет вас, душит поминутно, содержит
тело в беспрерывном беспокойстве, разоряет его, начиняет
болезнями... Это второй ад, быть может, еще хуже настоя-
щего! Вообще там очень душно от теплой крови, и я ни за
какое благо не согласился б воротиться туда, разве когда-
нибудь, совершенствуя человечество, выдумают холодные
страсти. Здесь, по крайней мере, нет крови, и ничто вас не
тревожит; вы всегда наслаждаетесь ровною и отрадною
прохладою ума, совершенною сухостью чувства, восхити-
тельным отсутствием страстей...
— Здесь бы и писать беспристрастные критики! —
воскликнул Бубантес, весело повернувшись трижды на
одной ножке журнальным франтом. — Мои молодцы завели
в одном городе, недалеко отсюда, фабрику беспристрастия,
да что-то нейдет! По сю пору мы выделываем только
простую брань без ума, которая худо продается.
— Да что ж вы стоите? — сказал я моим гостям.—
Присядьте, пожалуйста, у меня.
— Где ж у тебя сидеть? — сказал Бубантес, огляды-
254
ваясь.— Тут нет ни одного гвоздя в стене! Если б были три
гвоздика, мы уселись бы рядком.
Он прошелся по зале и, приблизившись к камину, уви-
дел, что под черною корою перегоревшего угля мерцает
еще огонь. Он разгреб верхние уголья и от нечего делать
начал поправлять жар, уравнивать лопаткой, раздувать.
— Не угодно ли тебе чего-нибудь у нас отведать? —
спросил я его.
— С моим удовольствием, — сказал черт, занятый своей
работой.— А что у тебя есть? Нет ли английской гор-
чицы?
— Как не быть!
Я порхнул в буфет и вытащил сквозь ключевую сква-
жину большую банку превосходной английской горчицы,
желтой как золото и крепкой как огонь. Он взял банку в
одну руку, другой поднял вверх полы своего немецкого
кафтана и сел в камине на горячих угольях.
— Вы позволите мне сидеть здесь, — сказал он, — это
мое любимое место; а сами садитесь в кресла перед ка-
мином, и будем беседовать.
Мертвец погрузился в красные вольтеровские кресла,
которые я ему придвинул, я взял стул, и мы составили
тесный дружеский круг около камина, которого влияние на
чистосердечие беседы и домашнее счастие известно от-
части и людям. Бубантес уверял меня однажды, что об
этом измарано у них столько бумаги, что он берется топить
ею в течение целого месяца тридцать тысяч бань. Я люблю
этого милого и умного черта, но по временам он лжет как
александрийский грек!
— Об чем вы изволили рассуждать между собою до
моего прихода? — сказал он, взяв из банки ложку горчи-
цы.— Сделайте одолжение, не церемоньтесь со мной...
Продолжайте ваш разговор...
— Мы говорили о людях, — сказал я.— Об чем же гово-
рить более? Иван Иванович описывал мне те приятные
ощущения, которые человек испытывает в минуту смерти...
— Твоя горчица чудо! — прервал меня Бубантес.—
Я не имел чести быть на званом обеде, который Яков II,
король английский, стряпал для черта и для которого он
набрал три самые тонкие адские блюда — лимбургский сыр,
жевательный табак и горчицу; но и у него не было ничего
подобного. Вы говорили о смерти?
— Ты очень любезен, — сказал я,— горчица самая обык-
новенная. Да: об удовольствиях смерти. И в то самое
время, когда ты к нам провалился, Иван Иванович делал
255
весьма основательное замечание, что жизнь человека была
бы вдвое приятнее, если б он мог умирать дважды.
— Умирать дважды? — сказал черт, набивая себе рот
горчицею. — Если человек желает умереть дважды, пусть
перед смертью он ляжет спать и умрет, уже проснувшись.
Уснуть или умереть — это все равно. Шекспирово perchan-
se1 тут ничего не поможет. Между смертию и сном нет
никакой разницы; разве та, что от смерти нельзя очнуться.
— Однако ж я читал на том свете, что когда тело погру-
жается в сон и бездействие, тогда дух, свободный от его
бремени, действует с особенною силою и светлостью...
Черт захохотал так крепко, что чуть не уронил банки
и не разметал жару по всей зале.
— Ха, ха, ха! тело в бездействии, а дух в действии!
Ха, ха, ха! Знаете ли, что такое вы читали? Извините, что я
смеюсь! Ха, ха, ха, ха, ха! Мне нельзя не смеяться, потому
что я знаю, откуда это вышло. Мой приятель черт Кода-
Нера, большой шарлатан, выдумал эту историю для магне-
тистов, и они вместе надули многих. Шутка была удачная,
но удить ею можно только живые головы, а не мертвецов.
С такой головой, как ваша, совершенно пустой, чистой, без
этого мягкого, дрянного мозга, которым завалены черепы
на том свете, невозможно поверить такой бессмыслице.
Как вы хотите, чтобы в непогребенном человеке дух дейст-
вовал отдельно от тела или тело отдельно от духа, когда
тело органическое есть слияние в данную форму вещества
с не-веществом, материи с духом, и когда расторжение их
самотеснейшей связи тотчас уничтожает тело? Вы намекае-
те на сны? Вы, может статься, хотите представить сновиде-
ния в доказательство отдельного действия духа в теле, оце-
пеневшем и неподвижном? Но сновидения, сударь мой,
происходят только в полубдении, во время дремоты, а не
совершенного сна, в минуты засыпания и пробуждения.
Оттого вы их и помните! Но как скоро человек погружа-
ется в сон, полный и ровный, все умственные отправления
прекращаются совершенно; дух его находится в настоящем
оцепенении; он ничего не чувствует, не мыслит и не пом-
нит: он мертв кругом, умер, и живет только относительно
к не утраченной еще возможности прийти опять в полную
духовно-вещественную жизнь. Сладость, которую вы
чувствуете, засыпая, есть именно следствие этого погруже-
ния духа в совершенное бездействие, в смерть. Мы, черти,
знаем это лучше вас. Сколько раз человек засыпает, столько
1 Возможно, может быть (англ.)
256
раз он действительно умирает на известное время. Вы
можете мне поверить. Таким образом, земное его сущест-
вование составлено, как вы изволите видеть, просто из бес-
престанной перемешки периодической жизни и смерти.
Иначе вы не объясните сна. И заметьте, милостивые госу-
дари, что этот периодический возврат жизни и смерти
соответствует периодическому появлению и исчезновению
солнца на горизонте и что мысль, разум, когда нет насилия
природе, прекращается, как скоро оно заходит. Из этого вы
можете выводить заключения, какие вам угодно, а я, между
тем, буду есть горчицу.
— Самое простое заключение, — сказал мой мертвец,
улыбаясь1,—есть то, что я, который в течение тридцати
двух лет имел каждый день удовольствие умирать и ожи-
вать, сам этого не примечая, был такой же дурак, как
Мольеров дворянин из мещан, который не знал, что он весь
век говорил прозою.
— Вы умный мертвец и делаете сравнения чрезвычайно
удачные, — сказал коварно Бубантес, — но вы можете при-
совокупить, что когда, таким образом засыпая и просы-
паясь, умирая и воскресая попеременно, вы, наконец,
доспали до такого сна, во время которого потеряли всю
теплоту и от которого не могли уже проснуться, тогда вы
умерли окончательно, навсегда — обстоятельство, кото-
рому я обязан вашим приятным знакомством и честью
беседовать с вами в этом месте у общего нашего прияте-
ля, домового Чурки. Сон, сударь мой, есть смерть теплая,
а смерть сон холодный. Все дело состоит в температуре.
Замерзание здорового человека начинается сном. Это
знают и черти, и люди. Но полно об этом. Часто ли вы
бываете у нашего почтенного Чурки?
— О, нельзя сказать, чтобы часто! — воскликнул я.
— Сегодня в первый раз я решился оставить клад-
бище, — отвечал мертвец,—по одному неприятному слу-
чаю...
— По какому?
— У нас, изволите видеть, вышла ссора с соседкой.
Меня похоронили подле какой-то сварливой бабы, старой
и гадкой грешницы, скелета кривого, беззубого и самого
безобразного, какой только вы можете себе представить.
Пока мой гроб был цел, я не обращал на нее большого
внимания, но на прошедшей неделе он развалился, и с тех
пор житья мне от нее нет в земле. Эта проклятая баба —
1 Это должна быть метафора. У мертвеца, кажется, не было уст.
10 Записки домового 257
ее зовут Акулиной Викентьевной — толкает меня, бранит,
щиплет, кусает и говорит, что я мешаю ей лежать спокой-
но, что я стеснил собою ее обиталище...
- Ну-с?
— Ну, словом, мочи нет с нею. Мы подрались. Я, ка-
жется, вышиб ей два последние зуба, которые еще остава-
лись в верхней челюсти.
— Ну, ну!
— Да, правда, вырвал еще нижнюю челюсть и кость
правой ноги и бросил их куда-то далеко в ров.
— Что ж она на это?
— Ничего. Она пошла по всем гробам отыскивать че-
люсть и ногу, всполошила всех покойников, перебрани-
лась со всеми остовами, которые, впрочем, давно терпеть
ее не могут. Она никому не дает покоя сажен на сто
вокруг.
— А вы что на это?
— А я между тем ушел и, гуляя, завернул сюда по-
смотреть: что делается в этом доме по моей смерти.
— Вы же говорили, что вам так нравится удивитель-
ное спокойствие нашего света? — сказал насмешливый
черт.
— Конечно, говорил, — отвечал мертвец, — на каком же
свете нет маленьких неприятностей? Впрочем, все сума-
тохи происходят здесь так тихо, так хладнокровно, что
их нельзя и называть суматохами. То ли дело на том све-
те! Там кровь пережгла б вам все жилы; там страсти
задушили б вас на месте; там уже случился б с вами
удар... Я решительно предпочитаю наш мертвый мир
тому и могу сказать, что если б не случайное неудобство
быть иногда положенным в земле подле старой бабы,
сверхъестественный свет был бы совершенство.
— Так вот какая история! — воскликнул черт.— А я,
признаюсь откровенно, не имея чести вас знать, думал
все это время, что вы приволакиваетесь в здешних стра-
нах за какой-нибудь красоткой того света. Вы меня изви-
ните, но это часто случается с вашей братьею. Я знавал
многих мертвецов, которые просиживали по целым ночам
в спальнях, подле прежних своих возлюбленных, и поти-
хоньку прикладывали свои холодные поцелуи к их горя-
чим спящим устам. О, между вами, господа скелеты, есть
ужасные обольстители прекрасного пола!.. И тут нет ни-
чего удивительного. Привычка большое дело! Это ос-
тается в костях.
Мертвец смутился. Он не знал, что отвечать черту,
258
боясь, по-видимому, чтобы Бубантес не донес на него
в ад. Я решился вывести его из затруднения.
— Что греха таить, Иван Иванович! — сказал я.—
Мы можем говорить здесь откровенно. Мой старый друг
Бубантес не такой черт, как вы думаете. Он не в состоя-
нии сделать подлости...
Мертвец ободрился.
— Признаться сказать, — продолжал я,— покойный
Иван Иванович пришел,собственно, посмотреть на свою
красивую супругу, которая спит вот через три комнаты
отсюда. При жизни они обожали друг друга до беспамят-
ства. Ему теперь некстати быть влюбленным, будучи без
крови и тела, но его бедная жена по сю пору души
в нем не чает. Как она плакала об нем! как рыдала! как
нежно призывала его по имени, засыпая прошедший ве-
чер! Я один тому свидетель!.. Больно смотреть на ее му-
чения, на ее отчаяние, на ее безнадежную любовь.
Мертвец был растроган до глубины костей. Он сидел
неподвижно, с поникнутой головой, сложив руки на
груди.
— Когда покойный Иван Иванович пришел сюда, как
бы исторгнутый из земли ее любящим, магнитным сердцем,
как бы невольно привлеченный им сюда, мы пошли к
ней в спальню и нашли ее в самом умильном положе-
нии. Она спала, обняв белыми и полными руками подуш-
ку, смоченную потоком слез, на которой покоилась ее
прелестная головка; обнаженные плечи и часть груди
имели гладкость, блеск и молочную прозрачность але-
бастра; пурпуровые губки были полураскрыты и обнару-
живали два ряда прекрасных перловых зубов; в лилиях
лица играл огонь розового цвета, удивительной чистоты
и нежности; она была очаровательна, как дух высоких
сфер, и, казалось, пламенно жала эту подушку к своей
груди...
— Вдовьи нравы, — сказал злой Бубантес вполголоса,
с хитрою усмешкой.
— Она, средь своей, как ты говоришь, теплой смерти,
так страстно и так чисто любила мужа, похищенного у
ней смертью холодной, что мне стало досадно быть толь-
ко духом подле такого пленительного тела, а покойный
Иван Иванович не выдержал и поцеловал ее в самый
ротик — да так, что его мертвые зубы стукнули в ее
зубки!..
Бубантес коварно мигнул покойнику.
— Э!.. каковы наши мертвецы! Что, если б хорошень-
259
кие женщины знали, как вы, господа, лобызаете их по
ночам?.. Ведь это ужас?
— Ах, почтеннейший, — воскликнул мертвец, — она
такая добрая! такая прекрасная! Это самая удивительная
женщина, какая только существует под солнцем! За один
ее поцелуй можно отдать целое кладбище, а для того,
чтобы поцеловать ее, стоит, даю вам слово, сделать путе-
шествие в мир вещественный.
— И притом такая добродетельная! — примолвил я.—
Вот уж, любезный Бубантес, посмотрели б мы, как бы
ее-то ввел ты во искушение!
— За себя я не отвечаю, — скромно сказал он, — я не
ловок на эти дела и притом никогда не занимался жен-
скою частью; но, уверяю тебя, у нас есть черти, которые
соблазнят всякую женщину, хоть бы она вылита была вся
из добродетели. Я видал удивительные примеры.
— Из добродетели, так! — возразил покойный муж,—
но не из любви. Когда женщина вылита вся из чистой
любви к одному мужчине, когда эта любовь сделалась ее
жизнью, стихией, которою она дышит, второю душой ее,
тут уж чертям нет поживы...
— Продолжайте,— сказал равнодушно Бубантес, ста-
новя банку с горчицей наземь.
Он снял с головы свой высокий остроконечный колпак
и начал приготовлять из него род мешка.
— Любовь к женщине делает чудеса, — продолжал
мертвец.— Эта непонятная сила превращает существо
слабое в самое сильное волею, в самое торжественное
благородством чувствований. Тогда предмет ее любви
теряет для нее свои земные формы, становится идеалом,
господствует над нею вблизи и издали; пространства для
нее исчезают; самое время бессильно, и она живет в
своем возлюбленном, разделен ли он с нею расстоянием,
жив ли или зарыт в могиле...
— Ну, — сказал черт, занятый весь своим мешком, ко-
торый он комкал на коленях, не глядя на нас.
— Я уверен, — сказал мертвец, — что эта таинственная
сила, которая так же крепко связывает два существа
между собою, как дух связывает частицы материи в живом
теле и образует из них одно правильное целое, не
уничтожается смертью одного из двух существ; что она
продолжает соединять тело одного с прахом другого даже
сквозь пласт земли, который их разделяет, что она раз-
рушается только при окончательном разрушении обоих
тел, и тут еще она должна жить в душах их: улетев в
260
дальние пространства, их души, без сомнения, отыски-
вают друг друга и сливаются там в одну душу той же
любовью.
— Ах, какой же ты читатель! — закричал черт покой-
нику, смеясь от чистого сердца. — Вы настоящий чита-
тель! Подите-ка сюда! Чурка, поди и ты сюда! Смотрите
мне в горсть, когда ее раскрою.
Мы подошли к нему. Он погрузил руку в мешок, сде-
ланный из колпака, собрал что-то внутри, вынул кулак и,
раскрывая его, сказал:
— Смотрите!.. Вот любовь.
На черной его ладони взвилось пламя, чрезвычайно
тонкое, прозрачное, летучее, удивительной красоты: в
одно мгновение ока оно переменяло все цвета, не оста-
навливаясь ни на одном, что придавало ему самый бли-
стательный и нежный отлив, которого ни с чем сравнить
невозможно.
— Как! это любовь? — вскричал изумленный мертвец,
хватая своей костяной лапою это чудесное пламя, кото-
рое в тот же миг исчезло.
— Самая чистая любовь,—сказал черт, улыбаясь и
посматривая ему в глазные впадины с любопытством.—
Что, хороша штука?.. Мой колпак, сударь, лучшая хими-
ческая реторта в мире. Вы можете быть уверены, что это
любовь: я выжал ее из воздуха и очистил от всех посто-
ронних газов. Любовь, милостивые государи, разлита в
воздухе.
Бубантес надел колпак на голову и встал с жаровника.
Мы начали ходить по зале и рассуждать об этом пламени.
Мертвецу никак не верилось, чтобы это была настоящая
любовь, но черт говорил так убедительно, столько клялся
своим хвостом, что, наконец, тот согласился с ним в воз-
можности отделять это роскошное чувство от воздуха и
продавать его в бутылках. Они рассчитали все прибыли
от подобной фабрикации — покойный Иван Иванович
был при жизни большой спекулянт — и находили одно
только неудобство в этой новой отрасли народной про-
мышленности, что многие станут подделывать изделие и
продавать ложную любовь в таких же бутылках, тем более
что и теперь, без перегонки воздуха, поддельная любовь
составляет весьма важную статью внутренней торговли,
хотя и не показывается в статистических таблицах.
Бубантес был восхитителен во время этого рассужде-
ния: он сыпал остротами, шутил, говорил так добродушно,
что тот, кто бы его не знал, никогда б не предполагал
261
в нем черта. Впрочем, надобно отдать справедливость
чертям: между ними есть очень любезные малые. Иван
Иванович весьма с ним подружился. Он стал расспраши-
вать его, каким образом действует это миленькое летучее
пламя на людей, так что эти плуты обожают друг друга.
— Вы знаете, что такое «поляризация»? — сказал
черт.
— Поляризация-с? — воскликнул покойник.— Да,
знаю, поляризация. Я читал об ней. Но вы можете гово-
рить так точно, как будто б я ничего не знал.
— Здешние мертвецы набитые невежды, — сказал мне
на ухо Бубантес.— Вы знаете, — продолжал он громко,—
что в природе есть теплота, магнитность, свет, электри-
чество, то есть вы знаете, что ничего этого нет в природе,
а есть одно вещество, чрезвычайно тонкое, чрезвычайно
летучее, которое разлито везде и проникает все тела,
даже самые плотные; для которого алмаз и золото то же,
что губка для воды и воздуха, и которого сам черт не
разгадает, а домовой, мертвец и человек и подавно. Оно
то производит ощущение тепла, и тогда человек называет
его теплотою; то вылетает из облака в виде громовой
молнии или из натираемого стекла в виде серной искры,
и тогда получает у людей имя электричества; то направ-
ляет один конец железной иглы к северу, а другой к югу,
и тогда величают его магнитностью; то, наконец, поража-
ет глаз своим блеском и называется светом. Оно темно и
светисто, паляще и морозно, животворно и убийственно.
Незримое, одаренное столь различными свойствами, это
хамелеоническое вещество обнаруживается каждый раз в
другом образе и поражает бедного человека столькими
противоположными явлениями, что он, будучи не в силах
связать их своей дрянной логикою, принужден был разде-
лить его на четыре разные вещества, которым присвоил
четыре ряда примеченных им феноменов, более или ме-
нее сходных между собою, и придумал для каждого ряда
особую теорию. Мой приятель, черт Кода-Нера, уже три
столетия морочит ученых этим веществом, диктуя им са-
мые странные теории для того, чтобы их мучить, бесить,
ссорить между собою и доводить до того, чтобы они друг
друга называли ослами. Это единственный доход Сатаны
от ученых. С них нечего взять более. Я завел для них
кой-какие журналы. Теперь он сыграл с ними новую шту-
ку: когда они нагородили систем обо всем этом, написали
тьму книг о магнитности и уверились, что она вещество
совершенно особое и самостоятельное, он вдруг выкинул
262
им магнитную искру, которая точь-в-точь искра электри-
ческая. Они перессорились в моих журналах, но этот плут
убедил их заключить перемирие на том условии, чтобы
оба вещества, впредь до распоряжения, соединились в
одно под сложным именем электромагнитности. Со
временем он намерен подсунуть им другое, еще стран-
нейшее название — свето-тепло-электро-магнитности, и
все-таки они не будут знать, что это за вещество, и не
поймают его руками; а я вам, друзья мои, показал его
вот на этой ладони. Согласитесь, что оно прелестно, и
поздравьте себя с тем, что вы не люди: по крайней мере,
вы могли его видеть. Так как для него нет имени, то назо-
вите его как угодно, хоть электромагнитностью. Для
меня все равно. Но вот в чем еще дело: не подлежит
сомнению, что у каждой палки есть два конца и что один
из них противоположен другому, что один не то, что
другой, хотя палка все одна и та же. Все, что ни сущест-
вует в мире, составлено из таких же двух противопо-
ложностей: дню противоположна ночь, свету темнота,
теплу холод, движению бездействие, бдению сон, жизни
смерть, да — нет: я мог бы насчитать вам три тысячи
триста девяносто девять таких противоположностей и
довести вас, наконец, до последней противоположности,
выше которой уже ничего нет — материи и духа. Как
скоро есть материя, есть и дух: я думаю, что это ясно.
То самое противопоставление постоянно «да» и «нет»
обнаруживается и в умственном мире: вы имеете там
надежду и отчаяние, жестокость и кротость, сострадание
и презрение, смирение и гордость, вражду и дружбу,
любовь и ненависть, и прочая, и прочая. Вы согласи-
тесь, что хотя любовь и ненависть суть одно и то же чув-
ство, хотя любовь составляет один конец страсти, а
ненависть другой, действия и свойства их так противны,
что их принимают обыкновенно за две различные вещи.
Вещество, о котором я вам докладывал, это прекрасное,
летучее и незримое пламя, эта электромагнитность имеет
тоже свои две противоположности, свое «да» и свое
«нет». Когда вы взволнуете его в стеклянном пруте по-
средством трения, оно тотчас разделяется на два про-
тивные свойства и в одном конце прута притягивает к
нему разные легкие тела, в другом их отталкивает. Пер-
вое свойство, — извини, любезный Чурка,—шепнул мне
Бубантес, — что я толкую вещи, давно тебе известные:
этот мертвец ничего не понимает! — первое свойство
черт Кода-Нера присоветовал ученым назвать электри-
263
честном положительным, а второе электричеством отри-
цательным, и запутал их словами до того, что они верят
в два электричества; но вы, как умный мертвец, вы видите,
что это та же история тепла и холода, любви и ненависти.
Такому разделению свойств дали имя поляризации
электричества. Эти два противные свойства одного и
того же вещества часто избирают своим обиталищем
даже два отдельные тела: одно облако, например, элект-
ризуется положительно, а другое отрицательно. Когда
опять взволнуете это вещество в полоске железа, натирая
ее ключом от средины сперва к одному концу, а потом
от средины же к другому, оно устремляет один конец
полоски к северу, а другой к югу. Это магнитная стрелка.
Северный конец ее зовут положительным, южный отри-
цательным, а самое явление поляризацией. Возьмите ж
теперь две такие стрелки и сблизьте их между собою:
конец положительной одной стрелки оттолкнет от себя
положительный конец другой; две отрицательные стрелки
тоже будут удаляться друг от друга; но стрелка положи-
тельная с концом отрицательным тотчас сцепятся и поце-
луются. Вот любовь! Назовите теперь положительные
концы мужскими, а отрицательные женскими, и все вам
объяснится: полы одинаковые отталкиваются, полы раз-
личные стремятся друг к другу. Это — любовь в железе.
Она проявляется таким же образом и в некоторых других
металлах и камнях. Она существует и между двумя об-
лаками, в которых скопились два противные свойства
электричества, носящегося в воздухе. Она сгибает в лесу
две финиковые пальмы, одну к другой, самца к самке, из
которых первый всегда обнаруживает электромагнитность
положительную, а вторая отрицательную. То же происхо-
дит и в животных, то же и в людях. Около эпохи совер-
шеннолетия молодой человек и девица начинают вбирать
в себя из воздуха летучее вещество и электризоваться,
один положительно, а другая отрицательно, в южных
странах сильнее, а в северных слабее, и даже в одном и
том же месте более и менее, смотря по сложению тела,
здоровью, степени восприимчивости, времени года и мно-
жеству других обстоятельств. Когда они достаточно на-
электризованы, поставьте их лицом одного к другому:
пусть они взглянут друг на друга; лишь только луч зре-
ния приведет в сообщение их электричества, с той мину-
ты они влюблены, они полетят друг к другу, как два об-
лака, и будет гром, молния, удар и дождь. Тут и черта
не надобно. Вот почему я никогда не любил этой части:
264
она слишком механическая! Вы не влюблялись в малолет-
нюю девочку, потому что она еще недостаточно наэлект-
ризована тем чудным веществом, которое я выжал для вас
из воздуха в моем колпаке. Вы отвращались от бабы,
потому что в эпохе старости человек разряжается и теря-
ет почти всю свою электромагнитность. Месяц любви
для всей природы тот самый, в который наиболее этого
вещества в воздухе. Мой приятель Аддисон сказывал
мне, что очень милая и скромная леди признавалась ему,
что она берется быть равнодушною к своему мужу круг-
лый год, кроме мая месяца, в котором она не отвечает...
Бубантес вдруг остановился. Мы проходили тогда ми-
мо окон залы. Он подбежал к окну, как будто приметил
на улице что-то необыкновенное, посмотрел и снова во-
ротился к нам, заложив назад руки.
— Так-то, сударь мой! — сказал он. — Теперь вы буде-
те в состоянии растолковать всему кладбищу, что такое
любовь. Когда бы вы умели добывать это вещество из
воздуха и знали еще способ хорошо соединять его с
телом, вам самим, почтеннейший Иван Иванович, не
трудно было бы... заставить Монблан... влюбиться до безу-
мия в Этну...
Он бросился к другому окну, на которое его беспокой-
ные глаза были уже устремлены при последних словах,
и начал пристально всматриваться в улицу.
— Господа! — сказал он, отскочив от окна, — подожди-
те меня здесь, я сейчас буду назад. Мне надобно сказать
несколько слов одному человеку... Иван Иванович, не ухо-
дите. Не выпускай его, Чурка! — сказал он тихо, переги-
баясь к моему уху, и исчез.
Внезапное его удаление немножко нас удивило, но
мне было известно, что у него всегда пропасть дел, и
я старался успокоить моего гостя уверением, что наш
собеседник скоро к нам воротится. Я спрашивал моего
собеседника, как он находит этого черта. Ответ не мог
быть сомнителен. Иван Иванович был от него в восхище-
нии и признался, что он никогда не думал, чтобы черти
были такие любезные в обществе; что на том свете есть
много людей, которые не стоят его хвоста. Одно, что ему
не слишком нравилось в Бубантесе, были длинные и
острые когти: он полагал, что они не совсем безопасны
для его приятелей и для книг, которые он читает, и долж-
ны мешать ему при сочинении статей; я объяснил, что
он тогда надевает шелковые перчатки.
Но надобно сказать, что было причиною отлучки Бу-
265
бантеса. Проходя с нами мимо окон, он взглянул мельком
на улицу и увидел, что по тротуару, против нашего дома,
какой-то мертвец идет с кладбища в город. Вид этого
скелета поразил его своей необычайностью: он путешест-
вовал на одной ноге и в руке нес свою нижнюю челюсть.
Черт мигом догадался, что это должна быть Акулина
Викентьевна, соседка нашего покойника, которой он
оторвал ногу и челюсть. Всегда готовый к проказам,
Бубантес побежал к ней. Снимая свой колпак и кланяясь
ей весьма учтиво, он остановил ее на тротуаре, отреко-
мендовался и завел разговор, чтобы узнать, куда она идет.
Акулина Викентьевна призналась ему, что она искала
везде своего злодея, Ивана Ивановича, и что, не нашед
его ни на кладбище, ни в окрестностях, отправилась со
скуки в город с намерением ущипнуть бывшую свою гор-
ничную, которая спала в одном доме недалеко отсюда.
Тонкому и вкрадчивому черту нетрудно было убедить ее
отказаться от цели этой прогулки: он стал упрашивать ее,
чтобы она завернула к нам, уверяя, что введет ее в очень
приятное общество, и с адским искусством стараясь про-
ведать ее покойные страсти, которые, несмотря на ут-
верждения Ивана Ивановича, кажется, не совсем угасают
вместе с жизнию в этих господах смертных. Мой прия-
тель узнал, что его старуха при жизни страх любила бос-
тон. Я думаю, что бостон тоже остается в костях! Он
обещал ей составить партию и сдавать всегда десять в
сюрах: старуха, которая сперва отговаривалась прили-
чиями, была обезоружена и согласилась на его предло-
жение.
Ничего этого не зная, мы спокойно расхаживали с
Иваном Ивановичем по зале и говорили о домашних
делах — он расспрашивал меня о дневных занятиях своей
молоденькой вдовы — я блестящими красками живописал
ему ее добродетели — как вдруг дверь отворяется настежь
и являются Бубантес с своим изломанным женским ске-
летом, который начинает жеманно нам кланяться и при-
седает на одной ноге почти до самого пола. Иван Ивано-
вич тотчас узнал свою соседку и укрылся за дверью гос-
тиной. Я, ничего не подозревая, старался принять ее как
можно вежливее, но Бубантес подбежал ко мне и шепнул:
«Чурка! зажигай свечи, лампы. Иллюминация! Бал!.. Мой
друг, я даю у себя вечер. Подавай карты!.. Да проворнее
же, любезнейший! Скоро станут звонить к заутрени».
Я без памяти бросился исполнять его приказание, желая
угодить старинному приятелю, хотя и не понимал его
266
затеи и даже, собирая по ящикам огарки, украденные
лакеями у ключницы, немножко дивился этим преиспод-
ним манерам, которые позволили ему распоряжаться в
чужом доме, как в своем собственном болоте. Но огарки
были налеплены по всем окнам и карнизам, лампы налиты
водкою, за неотысканием масла, ломберный столик по-
ставлен, все изготовлено, зажжено и устроено в одно
мгновение ока. Комната запылала великолепным освеще-
нием. Я намекнул Бубантесу, что мы встревожим всю
улицу, кто-нибудь увидит свет, да и нас в покоях: ведь
это выходит видение! «Ничего! — отвечал черт,— пусть их
смотрят. Кто теперь верит в видения!»
Не знаю каким образом, но между тем как я занят
был приготовлениями, Акулина Викентьевна увидала
своего кладбищенского соседа за дверью. Я не берусь
описывать шума, который раздался в зале вслед за от-
крытием: это превосходит все риторики сего и того
света.
— Ах ты разбойник! — закричала наша гостья, с
яростью бросаясь на бедного покойника, — так ты здесь?
Научу я тебя вежливости! Я тебе докажу, голубчик, как
должно обращаться с дамами...
Мои читатели уже знают, что нижняя челюсть была у
ней оторвана и что она носила ее в руке. Это, разумеется,
поставляло ее в возможность говорить. Чтобы произнести
приветствие, которым она встретила Ивана Ивановича,
она принуждена была взять эту нижнюю челюсть за кон-
цы обеими руками, приставить ее к верхней и поддержи-
вать у отверстий ушей. Когда она говорила или, точнее,
ревела, ее челюсти раздвигались так широко, как у кроко-
дила, и смыкались так быстро, как ножницы в руке порт-
ного, производя при каждом слове страшное хлопанье
костями и стук одних о другие, сухой, скрежетный, прон-
зительный. Прибавьте еще при всяком движении треску-
чий стук костей остальной части остова, дряхлого, раз-
битого, не связанного по суставам. Ужаснее и отврати-
тельнее этого я ничего не запомню по нашему сверхъ-
естественному миру.
— Ты мерзавец! ты мошенник, грубьян! — вопила она
и вдруг, отняв от головы свою подвижную челюсть, за-
махнулась бить ею Ивана Ивановича.
Черт прыгнул с своего места и стал между ними. Удар
разразился на рогах Бубантеса. Мой покойный гость был
спасен. Надобно признаться, что эти черти — благовоспи-
таны как нельзя лучше! Я не хочу унижать моих сопле-
267
менников — но из наших домовых никто б не догадался
этого сделать.
— Сударыня,—сказал он, сладко улыбаясь сердитой
старухе, — не делайте шуму в этом доме. Здесь спят люди.
Вы знаете приличия. Иван Иванович мой старинный
приятель. Мы с ним были знакомы и дружны еще на том
свете. Вы объяснитесь на кладбище. Вы меня чувствитель-
но обяжете, если отложите свои неудовольствия до дру-
гого времени...
Говоря это, Бубантес нарочно поправлял рукою свой
галстух, сделанный из какой-то старой газеты. Акулина
Викентьевна приметила его когти и тотчас стала смирна,
как кошка.
— Я только для вас это делаю, господин Бубантес,—
сказала она, приставляя опять свою челюсть к голове,—
что удерживаюсь от негодования на этого грубияна.
Представьте, что он со мной сделал...
И она пустилась рассказывать все обстоятельства сво-
ей ссоры. Бубантес посадил их на диване, сам сел посере-
ди, слушал с вежливым вниманием их взаимные огорчения
и мирил их своими чертовскими шутками. Я между тем
собирал в лакейской старые, засаленные карты; трех
тузов не отыскалось: да для мертвецов не нужно полной
колоды! Когда воротился в залу, на диване сидели только
два скелета; черт стряпал в углу что-то в своем колпаке;
мертвецы все еще ссорились; он переговаривался с ними
по временам отрывистыми фразами и, казалось, был очень
занят этой работой.
— Что это ты сочиняешь, Бубантес? — спросил я тихо.
— Ничего, — сказал он, продолжая свое дело, — курс
любви теоретической и практической.
— Практической?
— Да!.. Или опытной. Это все равно. Я вам изложил
прежде теорию любви, а вот теперь начинаются опыты.
Я подсмотрел, что он очищает от воздуха и набивает в
свой колпак это красное, летучее пламя, которое, по его
словам, можно называть электромагнитностью или как
угодно. Любопытство мое возросло до высочайшей сте-
пени. Я спрашивал, что он намерен делать, но проказник
не отвечал ни слова, надел осторожно колпак на голову
и спросил, где карты. Я отдал ему неполную колоду.
Бубантес отбросил еще все трефы, избрал четыре карты
и предложил их мертвецам и мне. Мы сели играть, но я
приметил, что, усаживая кладбищных врагов по местам,
он вертится около них, заводит с ними пустые разговоры,
268
берет их за руки, шепчет им в уши и часто поправляет
свой колпак. Знаете ли, что он делал? Он в это время, с
удивительным проворством, напускал им в кости этого
пламени из колпака! Наэлектризовав одного мертвеца
положительно, а другого отрицательно, он мигнул мне
коварно и сел сдавать карты. Акулина Викентьевна от-
няла челюсть, с помощию которой все это время пере-
бранивалась с моим покойным хозяином, и положила ее
при себе на столике. Черт, по условию, подобрал ей
огромную игру. Она развеселилась. Напрасно было бы
означать в этих записках все движения непостоянного
счастия в нашем незабвенном бостоне, тем более что я
никогда не помню конченных игор: тут было нечто лю-
бопытнее карт. Акулина Викентьевна объявила восемь в
сюрах; Иван Иванович, к крайнему ее изумлению, ска-
зал: «Вист!» И они посмотрели друг на друга: во впади-
нах их глаз блеснуло то самое прелестное пламя, кото-
рого Бубантес налил в их холодные кости. Черт улыб-
нулся.
Игра началась, но мы с чертом более заняты были
наблюдением, чем картами. Мертвецы стали вздыхать.
Акулина Викентьевна страстно посматривала на бывшего
своего злодея, который в самом деле мог бы понравиться
всякой покойнице: он был, что называется, прекрасный
скелет — большой — кости толстые и белые, как снег —
ни одного изломанного ребра — осанка благородная и
приветливая. Но я, право, не понимал, что такое находит
Иван Иванович в желтом, перегнившем, изувеченном,
одноногом остове этой бабы: он совершенно забыл
карты и глядел только на нее! Мы с Бубантесом беспре-
рывно должны были напоминать ему игру, а черт позво-
лял себе даже отпускать колкие эпиграммы на счет его
рассеянности, за которые он вовсе не сердился. Но тако-
ва, видно, сила этой волшебной электромагнитное™!
Между тем как я сдавал карты, Иван Иванович, кото-
рый давно не сводил глаз с челюсти своей противницы,
решился завести с нею разговор.
— С позволения вашего, сударыня!
Она поклонилась.
Он взял со стола эту гадкую кость, эту челюсть, жел-
тую, грязную и почти без зубов, и начал осматривать ее
с любопытством, все более и более придвигая ее к глазам
и к носу. Мы с Бубантесом увидели, что он неприметно
поцеловал ее, и едва не расхохотались.
О электромагнитное™!!, или как бишь назвать ее.
269
Мертвец, чтоб скрыть этот проблеск могильной неж-
ности, повернул челюсть еще раза два или три, осмотрел
со всех сторон и равнодушно положил на место. Мерт-
вечиха приятно ему поклонилась.
Бостон продолжался. В половине одной игры Бубантес
вдруг стал рассказывать анекдоты из соблазнительной
летописи города, обращаясь преимущественно к Акулине
Викентьевне. Я видел, что он старается завлечь ее в раз-
говор и, если можно, подвинуть на какой-нибудь рассказ
о прежних ее приятельницах и знакомых. Он действи-
тельно успел в этом. Акулина Викентьевна положила
карты, взяла свою челюсть и пустилась злословить, как
живая. Иван Иванович весь превратился в слух. Черту
только этого и хотелось: он сообразил, что пока она
будет говорить, держа обеими руками необходимое ору-
дие своего красноречия, ей нельзя будет ни взять карты
со стола, ни думать об игре. Когда они совершенно
занялись друг другом, он потихоньку встал, мигнул мне,
чтобы я сделал то же, и мы отошли в сторону.
— Ну, брат,—сказал я ему,— ты большой искусник!
— Что прикажешь делать, почтеннейший! — отвечал
он, притворяясь бедняком, — наше дело чертовское: не
наплутуешь, так и жить не из чего. Начало не дурно.
Но уж теперь надобно заварить кашу. По крайней мере,
совесть будет чиста: я недаром был в этом доме. Скажи,
пожалуй, кто бывает у вдовы этого читателя?
— Никто. Она живет совершенно затворницей.
— Однако ж?
— Право, никто, кроме прежнего его друга, Аграфова,
который живет в этом же доме с другого подъезда.
— Хорошо.
Он расспросил меня подробно о расположении его
квартиры и порхнул в камин, приказав мне сесть опять
на место и поддерживать разговор мертвецов.
Я нашел своих гостей в той степени дружеского рас-
положения, на которой начинаются уже сладкие речи и
лесть. Акулина Викентьевна рассказывала, Иван Иванович
часто прерывал ее комплиментами, которым она мертвец-
ки улыбалась. Они очевидно любили друг друга, я должен
был играть при них печальную роль свидетеля чужих
нежностей. Но это участь домовых! В свою жизнь я до-
вольно нагляделся этого по ночам.
Через минуту Бубантес воротился, но уже не дымовою
трубой, а в дверь, ведущую из гостиной в залу. Он подал
мне знак, и мы удалились к камину.
270
— Друг мой, Чурочка, — сказал он с восторгом, — бу-
дет славная история! Я наэлектризовал Аграфова и твою
вдову. Ты не сказал мне, что он женат! Я нашел его
спящим подле почтенной своей супруги. Он и она разря-
жены были совершенно: в них не было ни одной искры
этого летучего пламени; они, видно, давно уже не любят
друг друга. Да это всегда так бывает между супругами!
Я порядком надушил его электромагнитностью. Вашей
вдове немного нужно было прибавить: она еще крепко
была заряжена. Теперь, лишь только они повстречаются,
огонь вспыхнет. Ты наблюдай за ходом этого дела.
— Вот этого-то я не люблю, что ты из пустяков ра-
зоряешь спокойствие этой бедной вдовы, которая хотела
всегда остаться верною своему покойнику,—сказал я с
досадою. — Эта женщина под моим покровительством.
Я дал слово Ивану Ивановичу беречь ее добродетель.
— Чурка! Чурочка! — воскликнул черт, бросаясь мне
на шею.— Не сердись, мой Чурка! Я тебя смерть люблю!
Я задушу тебя на своем сердце. Так и быть, дело сде-
лано. Увидишь, будем смеяться. Что тебе за надобность
до этого мертвеца? Посмотри, он пришел сюда влюблен-
ным в свою вдову, а уйдет без ума от этой старой кости.
Таковы, мой друг, люди при жизни и по смерти.
— В этом он не виноват. Ведь ты сам напроказничал?
— Что ж делать, мой любезный! Люди ничего не
смыслят без черта. Мы им необходимее воздуха. Но пора
отправить этих господ на кладбище. Неровно вдруг за-
звонят в колокола, так мне придется просидеть весь день
в этой трубе. А я сегодня должен непременно быть еще
в Париже и в Лондоне: без меня там нет порядка...
Он потащил меня к столику и напомнил мертвецам,
что скоро начнет светать. Они торопливо вскочили со
стульев и простились с нами.
— Как же теперь быть? — сказала она ему, останав-
ливаясь у дверей при выходе из залы.— Иван Иванович!.,
ты, батюшка, меня обидел: оторвал у меня челюсть и
ногу...
— Виноват! Простите великодушно!
— То-то и есть, отец мой. Челюсть-то я нашла в одной
яме, а ноги нет как нет. Мне стыдно теперь явиться на
кладбище без ноги. В полночь народу тьма высыпало
из гробов прогуливаться по кладбищу, а я, по твоей ми-
лости, должна была прятаться: все смеялись надо мною!
Куда ты девал мою ногу?
— Найдем, матушка Акулина Викентьевна, вашу пре-
271
лестную ножку. Вы напрасно изволили погорячиться.
Я знаю место, куда ее бросил.
Они ушли. Мы побежали к окну, чтобы еще раз взгля-
нуть на них, и увидели, что наш мертвец услужливо по-
дал руку своей мертвечихе и что они дружно поплелись
восвояси по тротуару, прижимаясь один к другому. Мы
расхохотались. Бубантес, с радости, перекувыркнулся
три раза на полу.
Отошед шагов двести, они еще остановились для сооб-
щения друг другу нежного поцелуя — потому что Акули-
на Викентьевна должна была при этой операции держать
обеими руками нижнюю челюсть под верхней.
Мы стали хохотать пуще прежнего.
— Жаль,—сказал черт,—что ты не просил его наве-
щать тебя почаще. Любопытно было бы знать ход этого
кладбищенского романа.
— Что тут любопытного! — возразил я. — Лягут в мо-
гилу, да и будут целоваться.
— Нет, не говори этого! — сказал он. — Очень любо-
пытно! Это летучее пламя одарено удивительными, очень
разнообразными свойствами. Оно производит, между про-
чим, странный род опьянения. Стоит только соединить
его с телом, тогда оно, само, без содействия черта, произ-
ведет в нем ряд глупостей и приключений, которых
наперед и предвидеть невозможно. Знаешь ли, Чурка:
сделай мне дружбу... я чрезвычайно занят!., поди ты, так,
дня через три, на кладбище да узнай, что там делается.
Я бы тебя не беспокоил: о, я сам пошел бы!., да, видишь,
мне как-то неловко ходить туда. Поверь мне, друг мой,
что я не люблю употреблять во зло время моих прияте-
лей... право, я сам пошел бы; я пойду, если ты хочешь...
Ты понимаешь, что это не по лености, не по чему-либо
другому прочему...
— А потому,— подхватил я, смеясь его уверткам,—
что там много крестов. Понимаю!
— Ну да! — сказал он, потупив взоры.— С тобой не-
чего секретничать. Ты все понимаешь.
Он бросился целовать меня.
— Прощай, мой Чурка! — сказал он. — Прощай, ста-
рый дружище! Я бегу в Париж и на днях буду опять к
тебе. Ты мне все расскажешь о мертвеце и об его вдове.
Прощай! прощай!..
И он исчез. Я принялся тушить свечи.
Скоро наступил день, люди начали вставать. Несмотря
на удовольствие, которое приносили мне воспоминания о
272
ночи, проведенной так весело, как давно уже не прово-
дил, я был беспокоен и почти печален. Проказы Бубан-
теса могли иметь неприятные последствия для молодой
вдовы, которую я любил, как родную дочь. И, к несчас-
тию, я не мог пособить им!.. Мне хотелось, по крайней
мере, облегчить сердце наблюдением любопытных дей-
ствий электромагнитности, которою он зарядил мою хо-
зяйку и нашего соседа Аграфова — Алексея Петровича.
Я вошел в ее комнату. Она еще спала. Я отправился к
Аграфову, который вставал рано.
Алексей Петрович был красен, глаза у него пылали,
из зрачков били жгучие светистые лучи, которыми он
так и пронзал свою супругу. Он ловил ее и, поймав,
осыпал страстными поцелуями. Он клялся, что любит,
обожает свою жену. Заряд уж, видно, был очень силен.
Жена, которая давно выстреляла свою любовь и в ко-
торую черт не подсыпал пороху, имела бледное лицо и
глаза безжизненные. Прежде я знавал ее розовой и осо-
бенно удивлялся блеску ее глаз. Она зевала в объятиях
Алексея Петровича, отворачивалась или равнодушно при-
нимала его ласки.
Он бесился, называл ее холодною, утверждал, что
она его не любит и никогда не любила.
Они побранились.
Проклятый Бубантес! он-то причиною этого недоразу-
мения. Зачем было нарушать равновесие супружеских
чувствований? Они так хорошо жили в холодном климате
дружбы и взаимного уважения! Они и не думали о
страсти! Упрек, которому Татьяна Лаврентьевна под-
верглась от внезапного взрыва нежности в Алексее
Петровиче, был несправедлив и обиден. Она его любила,
но любила только мысленно. Прежде любила она его
всею душою и всем телом. Но когда тела утратили в ту-
манной атмосфере супружества весь запас того чудесного
летучего вещества, которое заставляет даже два куска
холодного железа привлекать друг друга и так сильно
сплачивать их между собою, тогда одно только воображе-
ние связывало супругов, и они принимали за любовь
призрак любви, носившийся в их уме. Он имел все формы
и весь цвет действительности. Эти призраки любви мож-
но назвать супружескими сновидениями, и они обман-
чивы, как все сновидения. Весною, когда воздух палит
тонким и жгучим началом любви, когда оно проникает
всю природу, заставляя птичек петь оды, львов реветь в
пустыне, почки дерев и растений радостно вскрывать
273
свои сокровища призматических цветов и убирать ими
свои стебли — весною и Татьяна Лаврентьевна с Алек-
сеем Петровичем бывали довольно хорошо наэлектризо-
ваны: и они поют, и они цветут, становятся розовы и
красивы, привлекают и сердечно любят друг друга. Но
теперь была осень — все отцвело, отпело, отревело, воз-
дух потерял свою волшебную силу: с какой же стати
Татьяне Лаврентьевне было пылать любовью! Привыкнув
устремлять к мужу все свои мысли, сосредоточивать в нем
все свои надежды, она любила его умом — как любят в
супружестве осенью и зимою. Алексей Петрович, кото-
рого черт накатил вдруг положительной любовью или
электромагнитностью, не хотел понять этого, и у них
вышла ужасная ссора, но я, по долгу домового, не смею
пересказывать ее подробно.
Алексей Петрович был так сердит, что я удрал от них
в спальню своей хозяйки.
Она одевалась перед зеркалом или, точнее, стояла в
рубашке и любовалась своей красотою. Я никогда не ви-
дел ее столь прелестною. Цвет ее лица дышал необыкно-
венною свежестью; глаза мерцали, как бриллианты; она
совершенно походила на молодую розу, которая раскры-
лась ночью и при первых лучах солнца лелеет на своих
нежных листочках две крупные капли росы, в которых
играет юный свет утра, упоенного девственным ее запа-
хом. Мне казалось, что моя хозяйка тоже издавала весен-
ний ароматический запах. Может статься, мне только так
казалось. Но то верно, что она, легши вчера спать тор-
жественно влюбленною в покойного мужа, встала сегодня
полною других чувствований и об нем не думала. Люди
смеются над вдовами, которые обнаруживают неутешную
печаль по своих мужьях, обрекают себя на вечный плач
на их гробницах и потом вдруг выходят замуж: я не пони-
маю, что в этом может быть смешного! Чем виноваты
вдовы, когда любовь зависит от воздуха. У людей нет тол-
ку ни на копейку. Притом же в самую безутешную вдову
черт может вдруг подлить ночью этой летучей жидкости,
как в Лизавету Александровну! Вчера она даже не помни-
ла о своей красоте; теперь, прямо с постели, невольно
побежала к зеркалу. Теперь она была беспокойна и скуч-
на. Легкие вздохи вырывались порою из ее прекрасной
груди, которую она тщательно прикрывала рубашкою от
любопытства собственных взоров. Прежде она этого не
делала. Это пробуждение тревожной стыдливости должно
быть также следствие свойств отрицательной электромаг-
274
нитности. Я сам примечал, что женщины становятся
стыдливее весною. Но возвращаясь к легким вздохам —
они очевидно не относились к Ивану Ивановичу. Они ни
к кому не относились. Скука и томное чувство одино-
чества, в котором она не признавалась даже перед собою,
производили в ней это неопределенное волнение. Вскоре
она занялась своим туалетом и нарядилась с необыкновен-
ным вкусом — в первый раз со смерти мужа — в той
мысли, что неравно кто заедет.
— Ах, как скучно! Если б кто-нибудь заехал ко мне
сегодня!.. — сказала она про себя, когда я уходил к себе
за печку.
— Лишь бы этот кто-нибудь не был наэлектризован
положительно, — сказал я, тоже про себя. — Иначе ты про-
пала, бедняжка!..
Но несчастие этой доброй женщины было решено.
Алексей Петрович, поссорившись с супругою, скучал
ужасно в своем кабинете и вспомнил, что в том же доме
живет милая и прелестная женщина, жена покойного его
друга. Он тотчас оделся, причесался с большим тщанием,
взял белые перчатки — чего никогда не делал поутру —
и отправился к ней с визитом, надеясь рассеять свое суп-
ружеское горе в ее сообществе. Он забыл, что прежде
находил мою хозяйку очень скучною за ее сентименталь-
ность к покойнику и называл «эфесскою матроною»:
летучий огонь подавлял в нем всякое рассуждение, он
теперь помнил только о красивом личике Лизаветы Алек-
сандровны.
Как скоро он вошел в залу, я затрепетал за печкой.
Мне казалось, что вижу дракона, который приходит по-
жрать мою розовую вдову. Я проклял Бубантеса. Но этот
плут давно уже не боится проклятий!
Любопытство заставило меня прокрасться в гостиную,
чтоб быть свидетелем их встречи. Для большего удобства
наблюдений я влез в печь и смотрел на них в полукружье,
находящееся в заслонке.
Лизавета Александровна задрожала всем телом, услы-
шав издали только голос мужчины. Но она скоро опом-
нилась, подавила свое волнение, вышла к гостю совер-
шенно спокойно и приняла его с обыкновенною привет-
ливостью. Они разговаривали несколько времени, не гля-
дя в лицо друг другу. Но вскоре, по случаю приветствия,
которое сделал Аграфов насчет ее наряда, взоры их встре-
тились, и я видел, как тонкие светистые лучи того же
самого пламени, которое нам показывал Бубантес, пере-
275
летели из одних глаз в другие и слились. Несколько мгно-
вений явственно видны были две огненные черты, протя-
нутые между их противоположными зрачками. Они по-
чувствовали род электрического удара, который обличил-
ся их смущением. Ни он, ни она не выдержали действия
этих пронзительных лучей, потупили взоры и покраснели.
С той минуты они как будто боялись друг друга, были
весьма осторожны в речах, старались быть веселыми, бол-
тать, шутить, но это им не удавалось. Они решились
вглянуться еще раз и, к обоюдному удивлению, не по-
чувствовали того потрясения, как прежде. Это их ободри-
ло. Они начали болтать и смеяться. Я ушел. Нечего было
смотреть более. Искры заброшены, и пожар в телах был
неизбежен. Держись, брат ум!.. Или лучше спасайся
заранее.
Они долго смеялись в гостиной, что весьма естествен-
но. То самое тайное воздушное пламя, которое в образе
молнии раздробляет дуб и превращает дома в пепел,
которое в магните сцепляет два куска мертвого минерала,
в живых существах связывает двое уст краснокаленым
поцелуем — то самое пламя делает человека остроумным
в первые минуты любовного опьянения. Впрочем, кис-
лотвор производит то же действие. Рецепт для остро-
умия: возьми большой стеклянный колокол, посади под
него глупца и нагони в воздух, заключенный в колоколе,
лишнюю пропорцию кислотвора — глупец станет отпус-
кать удивительные остроты. Я сам видел этот опыт, когда
жил в Стокгольме за печкой у одного химика, и с тех
пор гнушаюсь всяким остроумием. Производство его ни-
чуть не мудренее приготовления газового лимонада и
искусственной зельтерской воды. Вот почему я ушел к
себе за печку, как скоро Лизавета Александровна и Алек-
сей Петрович начали остриться.
Со всем тем я не отвергаю, что весьма было бы по-
лезно посадить под такой колокол иную литературу и
целый город, в котором есть много типографий.
Они расстались восхищенные друг другом и обещав
видеться чаще прежнего.
Лиза — так буду называть ее, потому что я очень лю-
бил мою бедную хозяйку,— находила, вышивая вензель
своего покойного мужа, что у Аграфова глаза прекрасные.
Что касается до Аграфова, то он не скрывал от себя того
факта, что моя хозяйка восхитительна с головы до ножки,
и потому, возвратясь домой, наговорил своей жене тысячу
милых приветствий.
276
Аграфов был недурен собою, но я никогда не одобрял
его носа; хорошо воспитан и еще довольно молод. Он с
успехом занимался искусствами, особенно живописью, и я
помню, что у него был отличный погреб, из которого я
вытаскал пропасть бутылок старого вина и ликеров — за
что, разумеется, невинно страдали лакеи. Этот человек не
верил в домовых! И я любил его за это, хотя ненавидел
за все прочее — право, не знаю за что — так! — за то, что
он мне не нравился. Но Лиза решительно стала находить
его очень любезным. По временам она содрогалась при
этой мысли, которую считала преступною: тогда поспеш-
но брала она книгу и читала скоро, чтобы забыть его.
Прочитав несколько страниц, несчастная Лиза была уве-
рена, что она совершенно к нему равнодушна.
Я уже предвидел ужасную борьбу души с телом в
этой добродетельной женщине. О, если б победа осталась
на стороне духа!
Аграфов, день ото дня более влюбленный, окружал
ее всеми прельщениями, и она беззаботно брела в них,
не примечая пропасти. Маленькие услуги, тонкие доказа-
тельства уважения, помощь в делах — ничто не было забы-
то. Соседство скоро превратилось в дружбу. Аграфов
убедил свою жену сблизиться с вдовою своего приятеля,
и с некоторого времени они были неразлучны.. Эта друж-
ба опечалила меня всего более. Знаю я эти дружбы! Я си-
живал в запечках всех веков и народов, от римлян до
северных американцев, и везде видел одинаковые след-
ствия дружбы женщин, которая заводилась по убеждению
мужа одной из них. Таков закон природы.
Лиза прелестно наряжалась и часто впадала в глубо-
кую задумчивость.
Я сидел ночью на своем любимом диване, погружен-
ный в прискорбные размышления о перемене, которая в
течение десяти или одиннадцати дней произошла в этом
доме, как вдруг увидел перед собою Бубантеса. Он стоял,
подбоченясь, в двух шагах от меня и смеялся своим чер-
товским смехом.
— Что это, Чурка? — вскричал он. — Ты даже не видел,
как я пришел сюда! Ты печален?
— Пропади ты, проказник! — сказал я. — Посмотри,
что ты наделал! Ты испортил мою добрую хозяйку. Это
проклятое пламя, которое ты прилил в нее, делает в ней
ужасные опустошения.
— Да! — отвечал он, — кровь — удивительно горючее
вещество.
277
Я побранил Бубантеса за его неуместные шутки, но он
расцеловал меня, засыпал уверениями в своей дружбе,
наговорил мне столько приятного и умного, что я не в си-
лах был на него гневаться. Признаюсь, у меня есть сла-
бость к этому черту!
Мы уселись рядком. Он стал описывать мне свои под-
виги в Париже и Лондоне, все свои журнальные и газет-
ные плутни, и если не лгал, позволительно было заклю-
чить из его успехов, что люди — большие ослы!
— Ну, расскажи мне теперь, — прибавил он,—что тут
деется.
Я рассказал. Слушая меня, он прыгал от радости, по-
тирал руки и приговаривал: «Хорошо! Очень хорошо!
Славно, мой Чурило!» Но когда я окончил, он замолк,
призадумался и принял такой печальный вид, что я, глядя
на него, заплакал.
— Что с тобой, мой друг? — вскричал я, умильно взяв
его за рога и целуя его в голову, которую орошал теплы-
ми слезами.— Скажи, милый Бубашка, что с тобою? Ты
несчастен?
— Да! — сказал он, но сказал таким жалким голосом,
что у меня разорвалось сердце.— Подумай только сам:
что ж из этого выйдет? Они любят друг друга, и все тут.
Это может кончиться только самым пошлым образом —
как в новом французском романе, — тем более что она
вдова и свободна. Так что ж это за история? Неужели
мы с тобою трудились для такого ничтожного резуль-
тата?
— Чего ж ты от меня хочешь, мой друг? — спросил
я.— Все для тебя сделаю! Только не печалься.
— Вот видишь, Чурка, — сказал он,— это дело нейдет
назад. Тут нужно подбавить сильных ощущений, великих
чувствований, больших несчастий: тогда только можно
будет смеяться. Надобно, во-первых, чтобы какой-нибудь
благородный юноша влюбился в твою вдову. Я об этом
подумаю. Теперь я очень занят журналами. А между тем
не худо было бы возбудить ревность в жене Аграфова.
Это необходимо для занимательности. Скажи мне, что он
делает? Не пишет ли стихов к твоей хозяйке? писем?
— Нет, — сказал я, — он тайно от нее и от жены пишет
ее портрет в своем кабинете.
— Ах, вот это хорошо! — воскликнул Бубантес,
вспрыгнув от восторга. — Ты знаешь, где он прячет свою
работу?
— Знаю. В конторке, между бумагами.
278
— Пойдем к ним. Надобно перевести этот портрет
в туалет жены.
— Да это не водится!.. Оно как-то будет неестест-
венно.
— Предоставь мне. Я сделаю его естественным. Люди
верят не таким небылицам. Пойдем, пойдем!
Проклятый Бубантес опять соблазнил меня!
Мы пошли на половину Аграфовых. Я повел Бубантеса
в кабинет мужа, показал ему конторку и по его приказа-
нию вытащил миньятюру в замочную скважинку. Он
положил ее на ладонь и начал всматриваться.
— Похожа! — сказал он.—У него есть талант. Я бы
хотел, чтоб он когда-нибудь написал мой портрет.
Он взял меня об руку, и мы отправились из кабинета
в спальню. Мы остановились подле кровати Аграфовых;
черт, по своему обычаю, принялся делать разные замеча-
ния о спящих супругах;, мы болтали и смеялись минут
десять; наконец, он вспомнил о деле и поворотился к
туалету. Он выдвинул один ящик, только что хотел поло-
жить портрет на бумаги, и вдруг опрокинулся наземь,
испустив пронзительный стон. Я отскочил в испуге и уви-
дел, что подле нас стоит дюжий, пенящийся от ярости
черт с огромными золотыми рогами. То был Фифи-коко,
сам главноуправляющий супружескими делами! Он от-
куда-то увидал Бубантеса в спальне Аграфовых, влетел
нечаянно и боднул его из всей силы в бок рогами в то
самое время, как мой приятель протягивал руку к ящику.
— Ах ты, мерзавец! — закричал Фифи-коко лежавше-
му на земле черту журналистики,—что ты тут делаешь?
как ты смеешь распоряжаться по моему ведомству?
Бубантес схватился за бок и быстро вскочил на ноги,
отступил к двери и остановился. Тут он заложил руки
назад и, глядя на Фифи-коко с неподражаемым видом
плутовства, равнодушия и невинности, возразил:
— Ты, любезный мой, бодаешься, как старый бык.
Знаешь ли, что это признак очень дурного воспитания?
— Молчи, леший! — гневно сказал Фифи-коко. — Я хо-
чу знать, кто тебе дал право искушать людей по моей части
и зачем вмешался ты в дела этих почтенных супругов?
— Ну что ж такое? — отвечал Бубантес с презабав-
ною беззаботливостью.— Велика беда! Я хотел сделать
повесть для журнала. Не хочешь, как тебе угодно! Для
меня все равно.
— Я сам поведу это дело, — сказал Фифи-коко.
— Изволь, изволь, почтеннейший! у меня есть свои
279
занятия, важнее и полезнее этих мерзостей, — отвечал
Бубантес и утащил меня из спальни.
— Экой мошенник! — вскричал Фифи-коко, подымая
портрет Лизы с земли. — Чуть-чуть не поссорил супругов
из-за безделицы!..
Бубантес воротился.
— Имея честь всегда обращаться с супругами, — ска-
зал он ему,—ты, брат, выучился ругаться, как сапожник.
— Смотри ты своих журналистов, — отвечал ему
Фифи-коко, — они ругаются хуже супругов.
— Пойдем, — сказал мне Бубантес.— С ним нечего
толковать. Я бы его отделал по-своему, да он теперь в
милости у Сатаны. Этот осел изгадил все дело. А жаль!
Мы вышли на крыльцо. Он простился со мною и поле-
тел прямо во Францию.
1835
Превращение голов
в книги и книг в головы
Пусть люди бы житья друг
другу не давали:
Да уж и черти-то людей
тревожить стали!
Хемницер
Теперь и я начинаю верить в ночные чудеса!
Ночь была самая бурная, самая осенняя. Страшный
ветер с моря ревел по длинным улицам Петербурга и,
казалось, хотел с корнем вырвать Неву и разметать ее по
воздуху. Облака быстро протекали перед бледною луной,
которая, сквозь туманную их пелену, являла только вид
светлого пятна без очертания. По временам крупные
капли дождя с силою ударяли в стекла моих окон. Мы
сидели вдвоем перед камином, один молодой поэт и я.
Из уважения к хронологии, без которой нет истории, я
должен прибавить, что это было вчера.
Поэт был уже великий, но еще безыменный. Он еще
подписывался тремя звездочками, однако ж читатели при
виде этих трех звездочек всякий раз приходили в неволь-
ный трепет: столько всегда под этою таинственной вы-
веской было тьмы, ада, ведьм, чертей, мертвецов, бурь,
громов, отчаяния, проклятий и угроз человечеству, кото-
рое его не понимало! О, как красноречиво ругал он
«общество»! Да, а как огненно описывал «деву»! Великий
поэт! Он подавал о себе самые мрачные надежды. Мой
собеседник долго не говорил ни слова, но я примечал,
что при каждом сильном порыве ветра он приходил в
беспокойство. Я приписывал это особенному нервичес-
кому его расположению. Вдруг из крыши вырвало часть
желоба, который с грохотом упал на мостовую перед
самыми окнами. Поэт вскочил.
— Пойдем гулять! — вскричал он.— Пойдемте гулять
на набережную!
— Гулять? — сказал я.—В бурю, в двенадцатом часу
ночи?
— Что нужды? — возразил поэт.— Как можно сидеть
дома в такую погоду!.. Разве вы не находите никакого
281
удовольствия смотреть на эту великолепную борьбу сти-
хий? Разве вам не веселее любоваться на волны разъярен-
ной Невы, чем на эти пестрые толпы ничтожеств с рас-
строенными желудками, которые каждый день перед обе-
дом разносят их церемониально по тротуару Невского
проспекта и бессмысленно улыбаются одно другому?
Пойдемте. Вы еще не знаете наслаждения гулять в бурю!
Скоро полночь!.. Тем лучше! По крайней мере, мы не
увидим людей.
— Вы решительно не любите людей? — спросил я,
смеясь.
— Я их презираю! — отвечал поэт торжественным то-
ном.— Вид их для меня ужасен, — прибавил он, надевая
палевые перчатки, — я их ненавижу да и не нахожу, чтобы
вы с своей стороны имели много поводов обожать людей.
— Я всегда очень хорошо уживался с людьми,—воз-
разил я хладнокровно.
— Да разве еще мало зла сделали вам люди!.. Или
по крайней мере старались сделать?
— Люди? Не говорите этого, мой друг? Вы, верно,
хотели сказать «литераторы» — а это большая разница!..
Я нахожу, что люди всегда были слишком, слишком бла-
госклонны и добры ко мне.
— Ну так, по крайней мере, вы не встретите теперь
литераторов. Пойдемте!
Не знаю, эта ли причина или другие, более красноре-
чивые доводы поэта убедили меня согласиться на его
странное предложение, но дело в том, что я, действитель-
но, по его примеру, вооружился галошами, надел плащ,
и мы вышли на Английскую набережную. Бесполезно
было бы описывать все мучения подобной прогулки, во
время которой одною рукою надобно было держать шля-
пу на голове, а другою беспрестанно закутываться в плащ,
срываемый с плеч ветром. Сделав несколько шагов вдоль
набережной, я остановился и решительно объявил поэту,
что не пойду против ветра, что если ему угодно продол-
жать прогулку, то я предлагаю поворотить к бульварам
Адмиралтейства и идти на Невский проспект, где по
крайней мере строения заслонят нас несколько от бури.
Кажется, что великолепная борьба стихий скоро надоела
и самому поэту, потому что он без труда согласился с
моим мнением, дав мне только заметить красоту огромных
черных волн Невы, которые в это время были освещены
луною, освободившеюся на мгновение от туч. Мы благо-
получно достигли бульвара. Поэт рассказал мне здесь
282
много прекрасных вещей о луне, которых я для краткости
не повторяю.
Мы скоро очутились на Невском проспекте. Во все
время нашего странствования не встречали мы ни живой
души. Улицы были совершенно пустые, окна домов со-
вершенно темные. Дошедши до Большой Морской, я по-
воротил в эту улицу, чтобы под защитою ее домов про-
браться до своей квартиры, когда мой товарищ был пора-
жен необыкновенным освещением одного из домов Нев-
ского проспекта по ту сторону Полицейского моста. Он
остановил меня. Действительно, дом был весь в огне. Сна-
чала мне показалось, что этот яркий свет разливался из
окон Дворянского собрания, но поэт, который превосход-
но знал топографию Невского проспекта, скоро убедил
меня, что освещенный дом должен лежать гораздо ближе.
Все соображения местности приводили нас обоих к за-
ключению, что это был тот самый дом, в котором нахо-
дится магазин и библиотека Смирдина. Но что значит
такое освещение после полуночи? Разные предположе-
ния, одно страннее другого, приходили нам в голову и,
после тщательного разбора, были поочередно отвергаемы
как неправдоподобные. Я видел, что поэту страх хоте-
лось решить загадку личным удостоверением, и сам пред-
ложил ему перейти через Полицейский мост, чтобы по-
смотреть вблизи на предмет наших гипотез.
С мосту уже были мы в состоянии убедиться самым
положительным образом, что освещение, которое нас так
поражало, в самом деле происходило из магазина и би-
блиотеки Смирдина. Но удивление наше возросло еще
более, когда, пройдя несколько шагов, мы приметили пер-
вые кареты длинного ряда экипажей, уставленных в три
линии вдоль всего тротуара. Не оставалось более никако-
го сомнения, что в залах Александра Филипповича Смир-
дина происходит что-то необычайное — собрание, бы!ъ
может, бал или по крайней мере свадьба. По мере того
как мы продвигались вперед, форма экипажей и упряжи,
наружность лошадей, кучеров, лакеев более приводили
меня в недоумение: это были по большей части старин-
ные рыдваны, кареты и линейки готического фасона с
дивными украшениями, кони непомерной величины в
сбруях прошедшего столетия, люди тощие, длинные, блед-
ные, в допотопных ливреях и с ужасными усами. Я обра-
тил внимание моего спутника на это странное обстоя-
тельство: он посмотрел и вздрогнул, уста его дрожали.
— Чего вы перепугались? — спросил я.
283
— Ничего! — бодро отвечал поэт.— Ничего, так,—
прибавил он, спустя несколько мгновений, но уже изме-
ненным голосом, и схватил меня под руку; я приметил,
что он дрожит. — Рок! Рок!.. — продолжал он именно тем
голосом, который в стихах своих называл «гробовым».—
Пойдемте! Нечего делать... Пойдемте, это собрание от-
носится к одному из нас. Я и забыл, что обещал быть
в нем сегодня!
И, говоря это, он сильно жал мою руку и увлекал
меня ко входу в освещенный дом.
— Так что же оно значит? — спросил я, несколько
встревоженный его отчаянным тоном.
— Увидите! Увидите! Это любопытно!.. Очень любо-
пытно!.. Это поучительно!.. Вы узнаете много нового.
Мне обещали открыть одну великую тайну...
— Кто обещал?
— Кто! — воскликнул он печально.— Кто!.. Тот, кому
оно как нельзя лучше известно. Тот, кто... Не спраши-
вайте, ради Бога! Вы его увидите сами.
— Да кто же эти люди? Откуда эти уродливые эки-
пажи?
— Кто эти люди?.. Разумеется, петербургские жители.
Мало ли в городе старинных экипажей?.. Вы видите,
что между ними есть и новые кареты. Посмотрите, какая
щегольская коляска! Эй, кучер!.. Чья коляска?
Кучер назвал одного из известнейших поэтов наших.
— Видите ли?.. И он здесь! Пойдем скорее.
Ответ кучера несколько успокоил меня. Любопытство
мое возбуждено было в высочайшей степени, тем более
что я ничего не слыхал о приготовлениях к этому празд-
нику и что он был для меня совершенною нечаянностью.
Правда, место, где он происходил, и имя, которое только
я услышал, заставляли думать, что это должно быть лите-
ратурное собрание, а в моей частной философии есть
коренное правило: никогда не купаться в море между
акулами и не бывать в подобных собраниях — два места,
где, того и гляди, отхватят вам ногу острыми зубами или
кусок доброго имени дружеским поцелуем; но на этот раз
я готов был, впервые в жизни, нарушить мудрое правило,
чтобы узнать причину столь многочисленного ночного
конгресса. Мы взошли на подъезд, который был ярко
освещен и покрыт теснившимся народом. В дверях стояли
два человека: они, казалось, раздавали билеты входящим,
и один из них громко повторял: «Пожалуйте, господа,
пожалуйте скорее — представление начинается».
284
— Представление? — вскричал я. — Что это значит?
Какое представление?
— Да, да! Представление! — отвечал поэт дрожащим
голосом.— Я давно уже получил приглашение.
— Да кто же здесь дает представление после полу-
ночи? — спросил я довольно громко.
Вопрос мой, видно, был услышан одним из раздавав-
ших билеты, потому что он оборотился ко мне и сказал с
важностью:
— Синьор Маладетти Морто, первый волшебник и ме-
ханик его величества короля кипрского и иерусалимского,
будет иметь честь показывать различные превращения...
Пожалуйте, господа! Пожалуйте скорее! Представление
начинается!
Говоря это, он почти насильно сунул нам в руку два
билета, и толпа, теснившаяся сзади, втолкнула нас в
двери. Это имя, признаться, несколько зловещее, страш-
ное лицо и хриплый голос раздавателя билетов, странные
фигуры, которые нас окружали в сенях и всходили с нами
по лестнице, — все это способно было внушить некоторый
страх и самому храброму. Я сообщил сомнения свои
поэту и не решался идти далее. Он засмеялся над моей
трусостью, но каким-то глухим, отчаянным смехом, и
опять потащил меня по лестнице. Не скрываюсь, что в
это время любопытство мое совершенно пропало, и
только ложный стыд заставил меня повиноваться моему
спутнику. Мы достигли входа в книжный магазин. Здесь
два другие человека переменили у нас билеты и просили
идти далее. У дверей первой залы не было никого: мы
вошли без всяких обрядов; никто не потребовал с нас
платы за вход, и это меня удивило еще более. Зала была
освещена множеством кенкетов, уставлена во всю длину
частыми рядами стульев, и по крайней мере три четверти
их заняты были посетителями обоего пола. Книги с при-
лавков были убраны и все шкафы завешены красными
занавесами. Огромный занавес такого же цвета закрывал
всю глубину залы со стороны Конюшенной улицы. Перед
ним находился длинный стол, на котором в разных местах
стояли инструменты и ящики. За столом важно расхажи-
вал человек в черном фраке и по временам отдавал
приказания служителям. Изо всего можно было заклю-
чить, что это сам синьор Маладетти Морто, первый
волшебник и механик его величества короля кипрского
и иерусалимского. Желая взглянуть ближе на него и на
его зрителей, я подошел к первым рядам стульев. Лицо
285
этого человека, кроме пронзительного взора и насмешли-
вой улыбки, сросшейся с его тонкими губами, не пред-
ставляло ничего примечательного. Перед ним на двух
первых рядах стульев сидели в глубоком молчании Алек-
сандр Филиппович Смирдин, очень бледный лицом, и
почти все светила нашей поэзии и прозы — люди с ге-
ниями столь необъятными, что сознание ничтожества
моего подле них оттолкнуло меня с силою электричес-
кого удара на противоположный конец залы, где я
скрылся и пропал в толпе. Никогда еще не видал я такой
массы ума и славы. Великолепное зрелище! В расстройст-
ве от своего уничижения я потерял из виду поэта и,
смиренно заняв место в одном из последних рядов, с не-
терпением ждал начала представления. Надобно заметить,
что между гениями первых рядов я видел множество
напудренных париков: при беглом взгляде, который успел
я бросить на них, находясь еще в главном конце залы,
мне показалось, будто эти почтенные лица не совсем мне
незнакомы и что я встречал их иногда в каких-то кар-
тинках, но краткость времени не позволяла мне собрать
и привесть в порядок своих воспоминаний; вокруг меня
не было ни одного знакомого человека, у которого мог
бы я расспросить, а между тем и представление уже начи-
налось. Раздался звон колокольчика. Все утихло. Человек
в черном фраке, расхаживавший за столом, остановился
и приветствовал собрание тремя поклонами.
«Милостивые государи и государыни! — сказал он.—
Недавно приехав в эту великолепную столицу и не имея
счастия быть вам известным, я должен прежде всего
сказать несколько слов о себе. Видя меня в этом магазине,
вы, может быть, полагаете, что я писатель. Нет, я давно
отказался от притязаний на авторскую славу: я был авто-
ром, но теперь я волхв и колдун. Хотя природа и надели-
ла меня всеми способностями для того, чтобы быть слав-
ным сочинителем повестей и былей, я, однако ж, предпо-
чел этому званию другое, более выгодное. Не спорю, что
иногда очень приятно шалить с веселою, беззаботною
сатирой и смотреть на движения своих ближних в свете
как на игру бесконечной комедии, нарочно для вас пред-
ставляемой вашим родом, и самому смеяться, и рассказы-
вать про свой смех тем, которые сидят подле вас, но
пришли в этот огромный театр без очков. Но это ремесло
имеет разные свои неудобства. Расскажите дело, как его
видите, как оно было или как быть могло: один сердится
на вас, зачем оно так было, другой — зачем оно так может
286
быть; тот думает, что вы рассказываете лучше его, и бе-.
сится на вас за то, что рассказ ваш не совсем глуп; иной
находит сочинение ваше глупым и бранит вас за то, что,
как ему кажется, сам он написал бы его гораздо лучше.
Путешествуя по разным странам мира, я решительно убе-
дился, что для людей писать невозможно. И, видя перед
собою такое блестящее собрание авторских гениев всех
возможных разборов, я дерзаю даже удивляться, как вы,
милостивые государи, решились на такое скучное, не-
приятное, бесполезное ремесло! Зачем вам быть писате-
лями, когда вы можете прослыть отличнейшими шарлата-
нами? Посмотрите на меня: я шарлатан!.. И чрезвычайно
доволен моим званием. Прекрасное звание! Веселое зва-
ние! Благородное звание! Сделайтесь и вы, все до едино-
го, шарлатанами: для вас это будет очень легко — вы уже
сочинители; первый шаг сделан. Я говорю по опыту.
Нарядитесь все фиглярами, паяцами, шутами: как вы тог-
да будете хорошо понимать друг друга! Как вам будет
ловко жить с себе подобными! Как явно будете обма-
нывать друг друга и всех на свете! Да как потом будете
вы смеяться!.. Главная трудность жизни, поверьте, проис-
ходит единственно оттого, что люди одеваются не в свои
платья. Если бы каждый из вас нарядился соответственно
своим деяниям или писаниям... Вот, для представления
вам образчика дела я тотчас переоденусь в шутовское
платье, и вы меня мигом поймете. Как прикажете наря-
диться? Гением?.. Философом?.. Глубокомысленным уче-
ным?
Нет! Все эти костюмы слишком старые, слиш-
ком обыкновенные, изношенные и запачканные дура-
ками...
Вот... на нынешний вечер... и только для вас... наряжусь
я человеком, ко всему способным. Наряд, правда, уж
слишком пестрый, немножко карикатурный, но он теперь
в большой моде, и притом самый удобный для производ-
ства тех чудесных явлений, которые хочу иметь честь вам
представить. Дайте мне только время принарядиться как
следует: увидите, какие покажу я вам фокусы!.. О, вы
любите фокусы! Вы сами делаете их превосходно; одна-
ко ж таких, как те, которые я вам сегодня представлю,
надеюсь, вы еще не производили и не видали. Вы уже
горите нетерпением? Из глаз ваших брызжет любопыт-
ство? Вы сомневаетесь в возможности превзойти вас на
этом благородном поприще?.. Погодите. Сейчас, сейчас!..
Между тем, милостивые государи и государыни, извольте
287
занимать места: представление будет разнообразно и ве-
ликолепно.
Вот мой костюм. Делая все основательно, прежде
всего — не при вас будь сказано — я надеваю панталоны...
парадные, полосатые, разноцветные... сшитые, как изволи-
те видеть, из исторических атласов и статистических
таблиц: теперь, если мне или вам понадобятся справки
для глубокомысленных соображений, они все тут... Вот
на этой ноге годы, месяцы и числа деяний народов... Вот
здесь раскрашенные картины их исторической жизни...
А там точное показание рогатого и безрогого скота,
состоящего сегодня налицо у вышеупомянутых народов.
Одну ногу сую в сапог, выкроенный из романов, другую
обуваю в драматический котурн. Жилет у меня цвета гер-
манской философии с мелкими умозрительными пугов-
ками. На шее повязываю себе большим бантом промыш-
ленность и торговлю. Кафтан надеваю антикварский. Во-
лосы намазываю технологией и причесываю под изящные
искусства...
Наряд, как изволите видеть, отменно идет мне к лицу...
Но чтоб предстать перед вас полным, ко всему способным
шутом, надеваю еще на голову, вместо колпака, химичес-
кую реторту и начинаю говорить с вами на двенадцати
языках, которых ни я, ни вы не понимаем.
Теперь я готов к вашим услугам. Милостивые госу-
дари и государыни, пожалуйте сюда скорее, торопитесь,
не зевайте. Есть еще десяток билетов. Цена за вход
весьма умеренная: с дам и мужчин не берем ни копейки,
дети платят половину. Приходите! Право, не будете рас-
каиваться, что пожертвовали своим временем. Вы, может
быть, спросите, как можем мы давать представления так
дешево? Скажете, что мы должны быть в убытке? Конеч-
но, с первого взгляда оно так бы казалось, но мы отыгры-
ваемся на большом числе ротозеев, и хотя с них получает-
ся очень мало, ровно нуль, однако ж множество нулей с
одним искусным шарлатаном впереди составляет огром-
ную сумму. Этот расчет мы, шарлатаны, понимаем пре-
красно.
Приходите же, пожалуйста: здесь показываются неви-
данные и неслыханные штуки, про которые не снилось
ни Месмеру, ни Калиостро, ни даже знаменитому Пинет-
ти, моему покойному дяде, шурину, брату, куму и настав-
нику. Эй, честные господа! Эй, почтенные, прекрасные
госпожи! Живее, проворнее... Не скупитесь, берите
остальные билеты: вы увидите здесь дивы дивные и чуде-
288
са сверхъестественные. Здесь показывают не мосек, оде-
тых историческими лицами, не обезьян, наряженных в
бальное платье: представление наше нового и гораздо
высшего рода, приспособленное к понятиям и потреб-
ностям людей, столь знаменитых и столь образованных,
как вы, милостивые государи и государыни, приведенное
в уровень с веком, подобранное к росту современных
идей. Все новые изобретения и открытия прошедших,
настоящих и будущих веков были призваны нами для
сообщения ему занимательности и совершенства, достой-
ных такого умного и глубокомысленного собрания... пото-
му что я и мои собратия, шарлатаны всех родов и назва-
ний, обожаем всякие открытия, лишь бы эти открытия
нас не закрывали.
Спешите, господа! Спешите! Представление начинает-
ся. Кому еще угодно к нам пожаловать?.. Есть еще два
порожние места. Никого нет более?.. Раз, два, три! Под-
нимайте занавес.
И так как, милостивые государи и государыни, вы
удостоили наше представление блистательного и много-
численного присутствия, то я сперва покажу вам мой
кабинет заморских редкостей. Если вам случалось прежде
посещать эту залу, то вы помните, что все эти шкафы,
которыми стены так плотно обставлены, всегда были от-
крыты и наполнены книгами. В эту минуту они завешены
и заключают в себе мой физиологический кабинет, со-
ставленный из редкостей, каких нет, не бывало и никогда
не будет на свете... Что если я доложу вам, что теперь на
этих полках вместо книг стоят головы, которые сочиняют
книги? Вы уже удивляетесь, слыша, что мой кабинет,
который тотчас откроется взорам вашим, состоит исклю-
чительно из человеческих голов всякого рода, разбора,
калибра, весу, объема, вида и достоинства. Но вы удиви-
тесь еще более, когда я почтеннейше доведу до вашего
сведения, что их у меня двенадцать тысяч. Вы скажете:
неправда! Быть не может! Вы подумаете, что я туманю,
и спросите, откуда взял я столько голов! На все есть у
меня ответ ясный и удовлетворительный. Прошу благоск-
лонно выслушать.
Бессмертный мой дядя, шурин, брат, кум и наставник,
Джироламо Франческо Джакомо Антонио Бонавентура
Пинетти, о котором вы сами иногда рассказываете такие
чудеса, что не знаешь, в какую упрятать их голову, путе-
шествуя по различным странам, землям и народам, од-
нажды заехал нечаянно на самый край света. Он увидел
11 Записки домового 289
себя в баснословном африканском государстве, называе-
мом между нами, учеными, Голкондою, — где алмазы рас-
тут, точно как у нас огурцы, где за железный гвоздь
дают топор чистого золота, где книги пишутся с одного
конца, а понимаются с другого. Там царствовал тогда
мудрый, знаменитый и могущественный султан Шагаба-
гам-Балбалыкум, славившийся на целом Востоке своим
правосудием. Однажды за столом он так взбесился на
своего повара, который прислал ему пережаренную куро-
патку, что приказал обезглавить его, всю кухню, весь свой
двор, все свое государство, которое, впрочем, было очень
невелико. В восточных государствах эти вещи случаются
почти ежедневно. В правосудном гневе своем мудрый
султан Шагабагам-Балбалыкум явился столь неумолимым,
что, когда, по обезглавлении всего государства, предстали
перед ним с донесением два его палача, он приказал,
чтобы и они срубили друг другу головы, что и было ис-
полнено со всею надлежащею строгостью. Будучи на дру-
гой день без завтрака и без подданных — во всей Гол-
конде оставались в живых только мудрый султан Шага-
багам-Балбалыкум и мой незабвенный учитель Джирола-
мо Франческо Джакомо Антонио Бонавентура Пинетти —
он наименовал последнего своим первым поваром, камер-
динером, евнухом, секретарем, казначеем, визирем, комен-
дантом всех морских и сухопутных сил и единым дру-
гом,— и трое суток жили они очень весело. Султан царст-
вовал в пустом государстве со славою, мой наставник
управлял на славу пустым государством; оба они начи-
нали уже прославляться в Африке, как однажды зашел
у них любопытный разговор.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! — воск-
ликнул Пинетти.
— Что, мой любезный Пинетти? — воскликнул султан.
— Вы вчера изволили лестно отозваться о моем управ-
лении.
— Я очень доволен твоим усердием. Моя Голконда
явно приходит в цветущее состояние. Но скажи мне, по-
жалуй, как ты это делаешь?
— Посредством политической экономии, мудрый сул-
тан Шагабагам-Балбалыкум.
— Политической экономии? — повторил мудрый сул-
тан.— Что это за чертовщина?
— Это наука, нарочно выдуманная у нас, на Западе,
для обогащения пустых государств посредством разных
пустяков.
290
— Так у вас есть и такая наука? — вскричал изум-
ленный султан.— Аллах велик, мой любезный Пи-
нетти!
— Очень велик, — отвечал Пинетти.—При помощи
этой удивительной науки три великие промышленности:
сельское хозяйство, ремесленность и торговля, — оказы-
вают неимоверные успехи в торжественных речах и кни-
гах, так что в три дня любой народ может сделаться
необыкновенно богатым по теории, умирая с голоду в
практике. Великие истины этой науки, которые быстро
и успешно распространяю я в Голконде...
— Вот этим я не совсем доволен, мой любезный
Пинетти. Я не люблю истин, и в особенности вели-
ких.
— Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум! Истины
этой науки только баснословные истины; да притом так
называемые великие истины вредны тогда только, когда
они могут закрадываться в головы; а так как вы, благора-
зумною и решительною мерой, изволили устранить на-
всегда это неудобство...
— И то правда! Ну, так очень рад, что великие истины
политической экономии быстро и успешно распростра-
няются вне голов. Однако ж скажи мне, кто собственно
им верит у нас, если они так успешно и быстро распро-
страняются?
— Никто, мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум.
— Жалую тебе за это почетную шубу! — вскричал
султан в восхищении.
— Вообще все идет так прекрасно,—продолжал Пи-
нетти,— что наша политическая система найдет себе под-
ражателей на всем Востоке, и ваше имя, как первого ее
изобретателя, будет вечно жить в потомстве. О, эта систе-
ма производит сильное, удивительное впечатление во всей
Африке! Вы одним ударом опрокинули все прежние
политические теории и открыли новую, удивительно
простую и ясную. Одного только недостает в этой чудес-
ной системе: сегодня поутру я, как ваш верховный ви-
зирь, чтобы показать всю энергию моей администрации,
признал необходимым, как у нас говорится, frapper
quelques grands coups d’etat1, то есть для примера отко-
лотить кого-нибудь по пятам; и...
— Что ж? — вскричал султан.
1 Здесь: предпринять несколько решительных государственных дей-
ствий (фр.).
291
— Некого колотить, — отвечал мой учитель, скромно
потупив глаза.
— Досадно! — сказал мудрый султан.— За все твои
необыкновенные подвиги я от души желал бы доставить
тебе это истинное визирское удовольствие, тем более что
и мера сама по себе спасительна: но как же быть теперь?
Откуда взять для тебя пят pour frapper de grands coups
d’etat1, как у вас говорится? Не хочешь ли употребить на
это твои собственные?.. Я сам готов взять палку и для
примера отвалять тебя на славу.
— Я счел бы себя счастливейшим из людей... — отве-
чал мой наставник в некотором затруднении, — но... но
боюсь...
— Чего боишься?
— Того, что эта мера может быть не понята, пере-
толкована неблагонамеренно... Скажут, что мудрый султан
Шагабагам-Балбалыкум собственноручно изволил нака-
зывать своего визиря за разные несообразности, что дела
у нас идут дурно, что политическая экономия никуда не
годится...
— Правда, правда! — вскричал султан.— Ты прав, Пи-
нетти! Ты удивительно мудрый и дальновидный человек!
Сам Тарун-аль-Рашид не имел такого остроумного визиря.
Но как же быть с пятами, которые, как я сам знаю, необ-
ходимо нужны тебе для успешного хода нашей восточной
администрации? Было у меня несколько карманников,
позоривших всю мою голкондскую литературу... Как
жаль, что я велел их обезглавить вместе с прочими! Я бы
теперь с удовольствием предоставил их тебе, чтобы ты
порядком отколотил их по пятам, для примера всей
африканской пустыни.
— Карманников?.. Это термин голкондский?
— Ну, да! Голкондский. Карманников, то есть изобре-
тателей системы «битья по карманам»... людей, которые,
алчным пером своим, посягали на чужие карманы и про-
изводили настоящий грабеж. Да правду сказать, они не
стоили и палки! Как быть, однако ж?
— Не прикажете ли оживить кого-нибудь из голконд-
цев? Я берусь, если вам угодно* известными мне средст-
вами поставить на ноги всех обезглавленных.
— Я уже вчера думал об этом и был уверен, что ты
1 Здесь: для осуществления решительных государственных действий
292
в состоянии сделать это. Вы, западные, собаку съели на
все науки. Сколько ты их знаешь?
— Сто восемьдесят.
— Я так и полагал. Сто восемьдесят наук! Знаешь ли,
любезный Пинетти, что с этою пропастью наук мож-
но было бы, мне кажется, поставить их на ноги без го-
лов.
— И очень легко!
— Неужели?.. Но как же они будут жить без голов?
— Нынче у нас доказано, что голова совсем не нужна
человеку и что он может все слышать, видеть и обонять
посредством желудка, который даже в состоянии узнавать
людей сквозь стены, читать письма, спрятанные в кармане,
описывать события, происходящие за тысячу миль, и с
точностью предсказывать будущее, чего головам никогда
не удавалось сделать удовлетворительно, даже когда они
пытались только предсказывать перемены погоды с по-
мощью лучших барометров.
— Аллах! Аллах! — вскричал изумленный султан.—
Вот уж этого никак я не думал, чтоб желудок был умнее
головы! Аллах, аллах! Нет силы ни могущества кроме как
у аллаха! И следственно, когда я в Голконде стану царст-
вовать желудком, оно выйдет еще мудрее нынешнего
царствования моею головою?
— Гораздо мудрее, если только это возможно. Ва-
ше царствование будет тогда магнетическое, ясновидя-
щее.
— Ясновидящее! Ах, как ты меня обрадовал! Знаешь
ли, любезный Пинетти, я давно уже... с тех пор как в
наших африканских песках распространились ваши запад-
ные умозрения и разные прочие вздоры... я давно желал
иметь хорошенькое царство, составленное из людей, пре-
образованных по новому плану; из людей основательных
и положительных, которые бы рассуждали и управлялись
желудками. Я приметил, что у меня в Голконде все глу-
пости выходили из голов; да и на всем Востоке они про-
исходят оттуда же... не знаю, как у вас на Западе?
— У нас, на Востоке, желудки, слава Богу, отличны,
но головы крепко порасстроены теориями.
— У нас, на Западе, головы, слава Богу, отличны, но
желудки все вообще ужасно расстроены и алчны и про-
изводят страшные потрясения, перевороты, револю-
ции...
293
— Если б я был султаном на Западе, я бы велел всем
вам отсечь желудки.
— Вы так мудры, великий султан Шагабагам-Балба-
лы кум!..
— Так ты мне возвратишь их в целости, только без
голов?
— Извольте.
— Я награжу тебя за то по-султански.
— Я уверен в вашей неисчерпаемой щедрости!
— Дарю тебе все головы моих голкондцев.
Пинетти в знак благодарности упал к ногам мудрого
и великодушного султана Голконды и с благоговением
поцеловал его туфли.
Мой незабвенный наставник, конечно, ожидал гораздо
значительнейшей милости за свою услугу, но что прика-
жете делать с таким своенравным африканским власти-
телем! При помощи известных себе секретов статистики,
истории, политической экономии, умозрительной физики
и разных других несомненных наук, также при могущест-
венном пособии животного магнетизма мой бессмертный
учитель в одни сутки надушил все эти мертвые туловища
летучими жидкостями и динамическими теориями, возбу-
дил деятельность их желудочных нервных узлов, открыл
в их подложечных областях чувства зрения, слуха, обоня-
ния, память, предчувствие, воображение и прочая и про-
чая и, приведши тела в сообщение с небольшим Вольто-
вым столбом, поднял всех голкондцев на ноги. По данно-
му знаку они встали и пошли кланяться, интриговать,
решать дела, писать ученые книги, читать вздорные ро-
маны — как будто ни в чем не бывало! — не примечая
даже, что ни у одного из них нет головы на плечах.
Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум помирал со смеху,
смотря на свое магнетическое государство. С тех пор
любимая его забава состояла в том, чтобы, лежа на софе
и куря трубку, двух главных своих карманников сперва
заставить дружески целоваться и взаимно превозносить
себя похвалами, а потом, искусно поссорив их между
собою, довести до драки в своем присутствии; и когда
один из них, вздумав дать пощечину другому, замахнется
для нанесения обидного удара и рука его, не встречая
лица, опишет по пустому воздуху полукружие над шеей
противника, тогда-то мудрый султан, Шагабагам-Балба-
лыкум хохочет, бывало, до слез и потешается над своим
ясновидящим народом! Так как он теперь надеялся один с
ним управиться, то мой незабвенный наставник, собрав
294
все подаренные себе головы, счел приличным скорее
унести оттуда сврю собственную. Он нагрузил ими де-
сять кораблей, но впоследствии оказалось, что девять
десятых из них не стоили и гроша, и он побросал их в
море, оставив себе двенадцать тысяч голов, отличнейших
в целом государстве, из которых и состоит великолепный
кабинет физиологических редкостей, находящихся ныне
в моем владении.
Теперь, как вам уже известна история моего кабинета,
как вы уже знаете, что это за головы, и не сомневаетесь в
том, что это настоящие людские головы, не телячьи, не
бараньи, не сахарные или капустные, то я скажу вам еще,
милостивые государи и государыни, для личного вашего
сведения и соображения, что они по сю пору совершенно
как живые и, силою нашего искусства, сохранены в пер-
вобытном состоянии, без малейшей порчи, как будто се-
годня были сорваны с плеч. Они разобраны по родам и
видам, согласно своей прочности, логике и склонностям,
и расположены систематически в этих закрытых шкафах,
как банки в аптеке, с приличными надписями на ярлыках,
приклеенных к их носам. Каждый шкаф содержит в себе
отдельный класс голов и снабжен, как вы изволите видеть,
особенною надписью на шести известных и шести неиз-
вестных языках, изображающею общее наименование
класса. Наконец, мой наставник и я, после долгих и томи-
тельных опытов, с помощию бесчисленных наук и пре-
имущественно умозрений, имели счастие изобрести маг-
нитный жезл чудесных свойств, которого прикосновение
мигом заставляет эти головы говорить совершенно так,
как говорили они при жизни, когда ездили верхом на
людях.
Смотрите же теперь, милостивые государи и государы-
ни! Вот шкаф № 1. Я не из тех шарлатанов, которые
начинают свои представления мелкими, обыкновенными
фокусами, чтобы утомить внимание зрителей для удоб-
нейшего расположения их к дальнейшим производствам.
С первого слова я открываю шкаф № 1 и показываю все,
что у меня есть лучшего и достойнейшего любопытства...
Теперь вы убедились, что это в самом деле головы?..
Прошу взглянуть на них поближе: я не боюсь близкого
осмотра; у меня нет обмана. Все головы — там, где преж-
де были книги! Если вы охотники до чтения, то можете
вместо книг читать эти головы: они раскладываются и
читаются подобно книгам, как вы в том скоро удостове-
ритесь сами. Но взгляните только на их мины: какая
295
осанка! какая важность! сколько благородной гордости!
Как они свежи, румяны, вымыты, завиты, причесаны, на-
пудрены! Как настроены на глубокомысленную ноту, ве-
личавы, казисты! Да как хорошо пахнут!.. Славные голо-
вы! Редкие головы! Они высоко ценились в Голконде и
употреблялись для суждения о всех других сортах голов.
Таких голов не увидите вы никогда на свете! Это головы
так называемые «пустые», как о том свидетельствует и
надпись шкафа на двенадцати языках; а если угодно, мож-
но справиться и с моим каталогом: я не люблю морочить.
Но вот лучшее доказательство: беру с полки наудачу
какую-нибудь из них, дую ей в ухо — пуф! — ветер вы-
ходит в другое ухо. Теперь дую в ноздри — их! — ветер
вылетает в оба уха. Следственно, совершенно пусты! Тут
нет никакого подлога. Можно еще постучать в них паль-
цем: слышите? — звенят как стаканы. Совершенно пусты!
Теперь беру мой волшебный жезл, и, как скоро проведу
им по их устам, произнося известные халдейские слова,
которым выучил меня незабвенный мой наставник, они
тотчас станут рассуждать, как рассуждали на шее у гол-
кондцев. Шамбара-мара-фарабамбаламбалыку! Почтенные
головы № 1, рассуждайте!.. О, видите! Все вдруг разевают
рты! Слушайте со вниманием.
Головы на полках: А! — Э? — Мм! — Э!
Вот все опять закрыли уста, ничего не сказавши! Жаль!..
Не приписывайте этого, однако ж, милостивые государи
и государыни, недействительности моего магического
жезла. Он тут нисколько не виноват, и я не стану вас
обманывать. Хотя это очень дорогие головы, однако ж
они столько умели сказать и при жизни. Оно, конечно,
не много, но что прикажете делать!.. Поэтому они всегда
подавали мнения свои письменно. Теперь прошу почтен-
ное собрание подойти поближе к шкафу и читать ярлы-
ки, прилепленные к носам: вы увидите, кому они при-
надлежали. Прошу, без церемонии!.. Постойте: одна
из них, на верхней полке, хочет сказать что-то любопыт-
ного.
Одна из голов: Ая согласна с мнением тех, кото-
рые сказали «Э!».
Видите ли, как славно рассуждает! Погодите: я сейчас
сниму ее и скажу вам, чья она. Ах, какое несчастие!..
Ярлычок куда-то отвалился, и я теперь не припомню
имени почтенного мужа, на чьих плечах она процветала.
Но знаю наверное, что она украшала какого-то почтен-
ного мужа: в этом шкафу все порядочные головы, все
296
№ 1, которые то и дело подавали мнения свои о других
головах.
А между тем как эти господа изволят любоваться на
сокровища моего первого шкафа, за который лет шесть
тому назад давали мне два миллиона наличными в Бель-
гии — там тогда нужно было рассуждать о разных высо-
ких предметах и был большой запрос на головы — между
тем я покажу собранию шкаф № 2, с надписью «головы-
кукушки», с умом, сзерновавшимся в одно неподвижное
понятие. Вот они. Редкие головы! На вид они похожи на
обыкновенные головы, но отличаются от всех прочих тем
удивительным свойством, что всю жизнь кукуют одною
какой-нибудь идеей, которая свила себе гнездо в их мозгу
и, при всяком случае, высунув сквозь рот голову, поет
всегдашнюю свою песенку. Я бы заставил их показать
свое искусство, но это не очень любопытно: о чем бы
вы ни рассуждали с ними или в их присутствии, одна из
них регулярно, всякую четверть часа, пропоет вам: ку-ку!
мануфактура! — другая: ку-ку, акупунктура! — иная: ку-
ку, Шеллинг! — эта: ку-ку, Бентам, ку-ку!.. Вы можете по-
верить мне на слово: тут нет обмана. Вся заниматель-
ность в том, что они здесь подобраны все одинакового
свойства: в Голконде, где часы еще не были изобретены,
их употребляли вместо стенных часов, и у мудрого сул-
тана Шагабагам-Балбалыкум в каждом углу бесчисленных
его палат стоял один голкондец с такою головой; в Евро-
пе я продаю их довольно выгодно в разные комитеты
и ученые общества.
Лучше перейдем к следующему шкафу. Шкаф № 3,
«головы всеобщие», иначе называемые «головы-мелъни-
цы», с умом о двенадцати жерновах. Я в двух словах изо-
бражу вам их необыкновенное устройство, но наперед
сниму с одной из них череп и попрошу вас взглянуть на
их ум. Он состоит весь из зубчатых колес, поршней
и вертящихся камней. Теперь он в бездействии, и вы не
видите в нем ни следа мысли; но заговорите только с
этого рода головою: все идеи, какие в них ни бросите,
хоть бы они были тверже алмаза, мигом будут раздавлены
и смолоты. И чем более станете подсыпать понятий,
своих или из какой-нибудь книги, тем быстрее вертятся
в них жернова, производя страшный стук и шум мельницы
в полном движении. Превратив все предметы, попав-
шиеся под их тяжелые камни, в крупу, в муку, которая
кругом сыплется из них на пол, запылив вас ею с ног до
головы, выбросив все из себя, они опять останавливаются:
297
загляните в них в то время, и вы опять не найдете ни
одной щепотки мысли или материала к рассуждению.
Ужасные головы! Они ничего не создают, ничего не в
состоянии создать, но все портят, ломают, уничтожают.
В Африке они вторглись в словесность под предлогом
беспристрастных критик и переломали все идеи, все та-
ланты, все вдохновения таланта; ничего благородного,
ничего прекрасного не оставили они в своей отечест-
венной литературе: все истерли, превратили в пыль;
когда мой бессмертный учителе туда приехал, в книж-
ных магазинах на полках стояли только мешочки отру-
бей, которые продавались вместо изящного. Ужасные
головы!
Но вот отделение, достойное вашего внимания: «голо-
вы механические», иначе «головы-ящики», с умом на пру-
жине. Это головы знаменитых хронологов, историков,
лексикографов, грамматиков, законоведцев и библиогра-
фов Голконды. Возьмем одну из них, например эту, с боль-
шим красным носом, и, для удобнейшего объяснения,
снимем также с нее череп, примечательный своею толщи-
ной. Господа, прошу сюда поближе! Это голова славного
африканского библиографа. Извольте заметить, что она
внутри имеет вид шкатулки с множеством перегородок
и ящиков, которые битком набиты заглавиями и форма-
тами книг, книжечек, брошюр, уставов, уложений, поло-
жений и учреждений всех известных и неизвестных на-
родов. Эти заглавия теперь перемешаны и лежат в беспо-
рядке по разным ящикам, потому что в таком же виде
они всегда лежали в голове и при жизни глубокоученого
законоведца. Вы, может статься, думаете, что подобные
головы ни к чему не годятся?.. Вы ошибаетесь: в нужных
случаях с ними делают чудеса. Так, например, этот глу-
бокоученый библиограф имел обыкновение сверлить
пальцем в ухе при всяком затруднительном случае: ему
довольно было повернуть палец известным образом, и эти
заглавия и форматы вдруг приходили в брожение, воро-
чались, шевелились с шепотом, как раки в кастрюле, пере-
скакивали из ящика в ящик, строились в шеренги, уклады-
вались дивными узорами. Я могу показать вам это на
опыте. Вот кладу палец в ухо этой голове, и как скоро
поверну им в одну сторону — крак! — смотрите, все из-
дания расположились в голове по алфавитному порядку!..
Что ж вы скажете о такой голове? Теперь поверну
пальцем в противную сторону — крак! — ну что, видите
ли?.. Те же издания построились в хронологический поря-
298
док, по годам своего выхода в свет. Посверлю ей в ухе
еще иначе: вот хронологический порядок оборачивается
вверх дном, и все книги ложатся отделениями, по содер-
жанию. Удивительная голова! Однако ж обманывать вас
не стану: она способна только к таким фокусам; в дело
употребить ее никак невозможно. Подобным образом и
эта плоская, тощая, бледная голова голкондского грамма-
тика и лексикографа. Позвольте снять с нее очки и па-
рик... Теперь вскройте и посмотрите: она верхом насы-
пана голкондскими словами разной длины, толщины и
всех возможных видов и теперь кажется вам четвериком,
наполненным рубленою соломой; эта солома — весь запас
ее сведений... Голова умом не богатая, но, когда я захочу,
она представит вам чудеса еще удивительнее тех, которых
уже были вы свидетелями. Пожмите ее под правым
ухом! — все слова пришли в алфавитный порядок, и вы
имеете словарь. Потащите за левое ухо — они жужжат,
движутся, перепрыгивают и становятся под своими кор-
нями. Не угодно ли кому-нибудь покачать ее тихонько в
обе стороны?.. Вот они начинают склоняться: сей, сия,
сие; сего, сей, сего... оный, оная, оное; оного, оной... Ка-
кой шум, гам! Вы слишком сильно ее качнули. Теперь не
удержишь ее ничем в свете: беда раскачать граммати-
ческую голову!.. Как она раздувается! Увидите, что она
лопнет! Где буравчик? Дайте скорее буравчик!.. Надо спа-
сать голову! Вот как их лечат в Голконде: как можно
скорее сверлят им во лбу дирочку... дирочка готова, и
сквозь дирочку сыплются на стол исключения и изъятия.
Посмотрите, какая куча грамматических неправильностей
навалилась из нее в одну минуту! Не открой я им отвер-
стия, они разорвали бы ее вдребезги, и я лишился бы
лучшей в моем собрании машины для чески языков и
наречий. Прошу, господа, поосторожнее с моими голо-
вами; не шевелите ими так сильно: ведь это людские го-
ловы!.. Но я вам покажу голову еще любопытнее этой.
Вот она. Голова тяжелая, плоскодонная, как всегда грам-
матические головы. Она совсем похожа на предыдущую,
с тем только различием, что кроме рубленой соломы,
составляющей единственно ее богатство, есть здесь еще
разные презрелые ухищрения механики. Посмотрите в
этот уголок... самый темный уголок головы, которая,
впрочем, вся не очень светла. В нем стоит чудная машин-
ка.^ Это модель машины для битья по карманам, потому
что голова эта принадлежала главному из голкондских
карманников. В противоположном уголку, как вы изволи-
299
те видеть, висит мешочек с ядом, выжатым из злобы и
мщения, для смазки колес и пружин машины. Жаль, что
у вас, милостивые государи, нет с собою ни одного лиш-
него кармана, а то бы я просил вас одолжить меня им
и показал на опыте образ действования этой машинки.
Впрочем, он так безнравствен и отвратителен, что вы
немного потеряете, если его и не увидите. Две другие
головы того же сорту, находящиеся в моем собрании,
были, вместо рубленой соломы, набиты такими мерзостя-
ми, что когда мой почтенный наставник выбросил их
в море, даже акулы гнушались ими и не хотели пожрать
их.
Открываю шкаф № 4 — «головы-шифоньерки», с зад-
ним умом, не совсем приятного вида, немножко похожие
на филинов, но тем не менее достопримечательные. При-
подняв крышку, вы видите в них... Об чем изволите вы
спрашивать? Где ум этой головы?.. Ум остался назади, за
семь столетий отсюда: его никогда нет дома... Вы видите
в ней только кучу обломков и лоскутков; но если вступи-
те в разговор с нею, она вам с точностью скажет, к чему
принадлежал такой-то обломок, от чего оторван лоскуток
и какое было назначение их во время оно. В Голконде
люди складывали в эти головы все изношенные, вышед-
шие из моды или негодные к потреблению понятия. Если,
копая землю, случайно отрывали старый горшок, кусок
башмака или вилки, то и это прятали туда же. Головы
этого рода очень полезны для опрятности общественного
разума, который без них был загроможден изломанною
рухлядью прошедшей образованности или прошедшего
варварства, был бы засорен черепками давно оставленных
прихотей. Я продал несколько этих шифоньерок в Герма-
нии: к сожалению, там цена на них теперь упала, а здесь
даже не знают их достоинства; но в Голконде, где очень
любят порядок, головы такие были расставлены по всему
протяжению общества в известных дистанциях, как у нас
по деревням бочки с водой, и жители сбрасывали в них
все вещественное и умственное старье. Благодаря этому
заведению никакая человеческая глупость не терялась в
том краю и казна не издерживала ни копейки на архео-
логические поиски. Люди смышленые, подобно нам, вы-
таскивали из них потихоньку эти тряпки и, промыв их,
подкрасив, продавали тем же жителям за новые идеи:
этот порядок водится и теперь во многих африканских
землях и называется там «бесконечным совершенствова-
нием человечества». Ах, милостивые государи и госуда-
300
рыни, сколько дивных вещей, которыми вас здесь морочат
мои почтенные собратия, шарлатаны, узнали бы вы
настоящим образом, если б решились съездить летом в
Голконду!.. Я открываю вам чистосердечно все тайны
ремесла, потому что у меня нет обмана.
В этом шкафу, под № 5 хранятся «головы-собачки»,
с передовым умом, который тоже никогда не бывает у
себя дома; но он не тащится за своей головою в тысяче
верст назади, как предыдущий, а обгоняет ее несколь-
кими веками — или, по крайней мере, одним столетием —
и мчится вперед, не оглядываясь. Страшные головы!
Они совершенно противоположны тем, которые имел я
честь показывать вам недавно: всегда в движении, всегда
забегают вперед своему веку, скачут ему на шею и лают,
подобно моськам, опережающим бегущих лошадей. Они
не помнят и не знают ни того, что есть, ни того, что
было: все рвутся вперед, все силятся поймать зубами за
пяту будущность, которая от них уходит. Вам, может
статься, никогда не приводилось заметить — теперь вы
видите собственными глазами! — что родятся на свете го-
ловы с таким умом, из которого для настоящего времени
нельзя даже сварить каши: он или будет годен к употреб-
лению через тысячу лет, или бы годился десять веков
тому назад. «Шифоньерки» — смирные и полезные голо-
вы, но «собачки» ужасно скучны и несносны. Они бес-
прерывно лают на настоящий век, кусают ноги своего
общества и предсказывают ему будущее, обделанное по
их желаниям и понятиям. В Голконде не знали, что с
ними делать. Наконец, мудрый султан Шагабагам-Бал-
балыкум, видя, что они напрасно тратят время на проро-
чение того, что сбудется едва за сто тысяч лет, а может
быть, и никогда не сбудется, пожелал употребить их
прорицательный дар на что-нибудь полезное и велел им
предсказывать погоду. Плохо шли их предсказания в
Голконде. Мудрый султан велел их высечь по пятам, и с
тех пор, если случалось, что он страдал бессонницею, то
призывал их к себе и заставлял рассуждать под своею
кроватью о будущем возрождении мужчин посредством
женщин, что всегда усыпляло его через пять минут. Вы
изволите видеть два пустые места в этом шкафу: здесь
были две головы этого разбору; я продал их почти за
бесценок: одну господину Морфи в Англии, а другую
профессору Штифелю в Германии; они надели их себе
на плечи и сочиняют теперь календари с означением на
целый год вперед хорошей и дурной погоды.
301
Вот новый класс голов. Головы, технически называе-
мые у нас «балаганами». Позвольте поставить несколько
их на этом столе и снять с них крышки для вашего удо-
вольствия, потому что это чрезвычайно любопытные голо-
вы. Прошу посмотреть в середину. Они пусты внутри;
в этой пустоте туго натянута ниточка наподобие каната
в балагане Лемана; но это не ниточка, а идея... и всегда
чужая идея. В этой, например, голове натянута идея —
умственное движение; во второй — средние века; в треть-
ей — время и пространство; в четвертой — новая драма;
в пятой — промысл народов и так далее. Умов теперь не
видно, потому что они за кулисами; но как скоро я подам
знак своим жезлом, они вдруг выскочат, наряженные пая-
цами, и начнется представление. Шамбара-мара-фара!..
Смотрите в эту голову! Натянутая в ней ниточка названа
в моем каталоге, кажется, германскою философией. Види-
те ли этот маленький, бледный, худощавый ум? Види-
те ли, как он ловко вскочил на свою идею и как проворно
пляшет по ней, без шеста?.. Как прыгает, ломается, кувыр-
кается?.. Какие делает сальто-мортале?.. Вот он берет стул
и столик, ставит их на этой паутинной ниточке и будет
завтракать! Вот схватил скрипку и пустился плясать
вприсядку на канате! Вот поскользнулся и свалился на
землю — и в два прыжка опять очутился на своей идее —
и танцует по-прежнему! Это голова одного отчаянного
писателя: когда, бывало, станет он прыгать по какой-
нибудь тоненькой чужой идее, вся Голконда не может
налюбоваться на его искусство.
Теперь, господа, пожалуйте в эту сторону: я пред-
ставлю вам самую богатую часть моего собрания — четы-
ре шкафа голов, названных в моем каталоге «горшками»,
с умом водянистым. Он жидок, прозрачен и безвкусен
как вода и стоит в них тихо, пока вы не приведете его
в соприкосновение с теплотой какой-нибудь модной
идеи. Я могу показать вам небольшой опыт с ними: у меня
есть для этогр полный прибор, очаг с длинною плитой,
в которой проделаны отверстия, как для кастрюль. Беру
из шкафов двадцать четыре головы-горшка и ставлю их
в эти отверстия. Сперва вскрываю черепы, чтоб вы удос-
товерились, что все они налиты чистым умом из холодной
воды и что тут нет обмана. Потом высекаю огонь, зажи-
гаю один роман Вальтера Скотта и подкладываю его под
плиту. Прошу обратить внимание: по мере того как огонь
согревает, вода более и более шевелится — и вот все
горшки вдруг закипели историческим романом! Слышите
302
ли, как в них клокочет исторический роман?.. Теперь
надо скорее закрыть горшки крышками и поставить назад
в шкафы: а то будут кипеть, кипеть, пока весь их ум не
испарится и в другой раз нельзя будет употребить их для
опытов! Это, изволите видеть, головы голкондских подра-
жателей.
Вот еще любопытные вещи: «головы-мортиры», с умом
параболическим. По ним, все дрянь: они знают, как все
лучше сделать. Но они не так глупы, как кажутся, и дела
свои умеют обделывать прекрасно: чтобы казаться глубо-
комысленнее, они порицают и унижают все, что в них не
вмещается. Первое их правило — ничему не удивляться.
Приведите их под Тенериф, и они вам мигом проглотят
Тенериф как пилюлю и спросят: «Где же Тенериф?
И что находили вы в нем высокого или удивительного?»
Л если им не удастся проглотить, то вот как они дейст-
вуют. Они никогда не прицеливаются умом прямо в пред-
мет, но стреляют им вверх, как бомбою, и стараются
попасть в цель вертикально, описав наперед по воздуху
огромную параболу; само собою разумеется, что они ни-
когда в нее не попадают — всегда или заходят далее, или
лопаются с треском в половине пути, исчертив воздух
лентами серного пламени и наполнив его умозрительным
дымом. В Голконде это называется — бросать высшие
взгляды: не знаю, как здесь?.. Но смотреть на это очень
забавно, особенно в темную ночь, когда эти головы, опол-
чившись, осаждают другую голову, которой ума не боятся.
Мудрый султан Шагабагам-Балбалыкум чрезвычайно лю-
бил тешиться этим зрелищем: он готов был оставить
самый великолепный фейерверк и ехать смотреть на бом-
бардировку высшими взглядами, чтобы хохотать над са-
монадеянностью этих «мортир» и над их бесконечными
промахами. Обезглавив все свое царство, он вовсе не рас-
каивался в этом ужасном поступке, и когда мой незабвен-
ный наставник возвратил ему подданных, султан всего
более радовался тому, что они возвращены ему без го-
лов. Однако ж при расставании он сказал ему со вздо-
хом: «Увы! Теперь моим голкондцам не из чего даже
бросать высшие взгляды!.. Ну, да они народ смышле-
ный и, спохватясь, что у них нет голов, наверное, при-
думают средство стрелять высшими взглядами из са-
пога».
Показывать ли вам еще разные другие редкости моего
кабинета, головы, называемые «плавильными печами»,
с умом белокаленым, на который всякое брошенное по-
303
нятие мигом испаряется в газ, и вы видите от него только
туман, мглу, ничто, умозрение: «головы-насосы», с умом
из грецкой губки, которою вбирают они в себя всякие
чужие мысли; наполнившись ими, они выжимают их в
грязный ушат своей прозы, чтобы опять вбирать другие
мысли и делать из них то же употребление; «головы-
веретены», которые бесконечно навевают одну и ту же
идею: «головы — шампанские рюмки», которые, без вся-
кой видимой идеи, быстро пускают со дна искры пьяного
газа и пенятся шумным слогом; «головы-лужи», с студе-
нистым умом, который беспрерывно трясется, — это назы-
вают они по-голкондски юмористикой, — ни к чему не
способен, ничего не производит, а только, если чужая
репутация ступит на него неосторожно, он тотчас погло-
щает ее в свою нечистую бездну или забрызгивает
своею грязью; «головы-мешки», которые, выбросив из
себя мысли, насыпаются фактами; «головы-волынки»,
на которых играют похвалу только всем глупостям; «голо-
вы-туфли», «головы-веретены», «барабаны», «термометры»,
«крысы» и прочая и прочая?.. Я думаю, вы утомились их
осмотром и ожидаете от меня новых доказательств моего
искусства. Собираю все мои головы в корзины и высыпаю
их перед вами на средину залы.
Вы имеете перед собою огромную груду голов разного
разбора и свойства; груду голов, сваленных, перемешан-
ных, перепутанных, опрокинутых, теснящих, давящих
одна на другую, — точный образ благоустроенного и про-
свещенного общества или кучи яиц. Что из них сделать?
К чему годятся людские головы?.. Из туловища можно
сделать важного человека; из головы — ничего!.. Вот три
большие колпака: прошу посмотреть — в них ничего нет!
Из этой груды беру три головы — три какие-нибудь —
для меня все равно: одну, например, из «балаганов»,
другую из «мортир», третью из «плавильных печей».
Каждую из них накрываю одним колпаком. Все вы изво-
лили видеть, что под каждый колпак положил я по одной
голове: теперь назначьте сами, под которым колпаком
должны эти головы очутиться: под первым, под вторым
или под третьим?.. Под вторым? Извольте! Поднимаю
второй колпак: вот все три головы под одним колпаком...
Ах, да это не головы! Это — книги!.. Головы преврати-
лись в книги!.. Какое странное явление! Так из людских
голов можно по крайней мере делать книги? Кому угодно
раскрыть эти толстые, прекрасные сочинения и посмот-
реть их содержание? Вы помните, что я взял три головы:
304
в одной из них ум, наряженный паяцом, прыгал по то-
ненькой идее, натянутой в виде каната; другая стреляла
высшими взглядами; третья, с умом бело каленым, мигом
превращала понятия в пар, в туман. Поэтому, если я не
подменил голов благовременно приготовленными книга-
ми, если я действительно в состоянии делать чудные
превращения, эти три книги должны соединить в себе
свойства трех умов, вынутых мною навыдержку из груды.
Милостивые государи!.. Позвольте спросить... нет ли
здесь между вами читателя?.. Никто не откликается?..
Вот это досадно! Кто ж будет читать книгу, которую мы
состряпали? Господа! Скажите по совести... не стыди-
тесь... кто из вас читатель? Нет ни одного?
— Есть один... Я читатель.
— Ах, как вы нас обрадовали! Великодушный чело-
век!.. Благосклонный читатель, пожалуйте сюда поближе,
благоволите прочитать почтенному собранию заглавие
этого сочинения.
— История судеб человеческих...
— История судеб человеческих? Какое замысловатое
заглавие! Эти голкондские головы как будто нарочно
созданы для заглавий!.. Загляните теперь в содержание:
вы найдете там и пляску на одной идее, и высшие взгля-
ды, и туман, разные разности, о которых и говорить
нечего в такой честной и благородной компании. Ну что,
есть ли?.. Есть! Тем лучше. Видите, что я не обманываю.
Кто хочет купить у меня эту «Историю»? Господа, не
угодно ли подписаться на эту любопытную «Историю»?
Теперь у меня только один экземпляр; но вы видите, ка-
кая здесь куча голов: все это литература!.. Я в минуту
сделаю из любой головы точно такую же историю. Про-
шу подписываться! Кто желает?.. Никто?.. Так надо при-
няться за другой фокус. Прикажите же теперь сами, что
должен я сделать из этой «Истории». Сударыня, что вам
угодно, чтоб я из нее сделал?
— Роман.
— Хорошо. А вы, почтенный и добродетельный муж,
что желаете из нее сделать?
— Нравоучение.
— Очень хорошо! А вы, прекрасный юноша?
— Портфель с деньгами.
— Бесподобно! Я получил от вас три различные тре-
бования; но всех их невозможно вдруг исполнить; одно
даже совершенно неудобноисполнимо. Из истории вы
хотите сделать нравоучение; этого и сам Великий Алберт,
305
постигший все тайны природы, никогда не делывал. Вид-
но, что почтенный и добродетельный муж, который пред-
ложил мне это требование, никогда сам лично книгами
не занимался, а производил чтение посредством секре-
тарей. Согласитесь, что история и нравоучение — две
вещи, слишком противоположные, чтоб одну из них мож-
но было превращать в другую: если б люди действовали
по нравоучению, истории не было б на свете — было бы
только нравоучение; и обратно, если б они вели себя по
истории, нравоучение было бы наукою совершенно из-
лишнею: довольно б было поступать по истории. Таким
образом, простите меня, почтенный и добродетельный
муж, если я предпочту приказание этой дамы: прошу
пожаловать мне сочинение, которое я сделал из трех
голкондских голов. У кого оно?.. Прошу также посмот-
реть, что у меня нет ничего в руках и рукава засучены:
беру эти три книги, которые вы уже видели, и как скоро
на них подую... Раз, два, три! Пх!.. Извольте читать,
сударыня!
— Судьбы человеческие, Роман в трех частях,
— Подменил заглавие! Подменил заглавие!
— Кто говорит, что я подменил заглавие? Как вам не
стыдно, господа, клеветать на меня так ужасно! Вы из-
волили быть свидетелями, что у меня ничего не было в
руках. Разумеется, что самое простое средство сделать из
истории роман — это переменить заглавие; но я не такой
человек... Я не употребляю таких грубых обманов. Это
волшебные превращения, искусство делать из людских го-
лов разные вещи, и вы сами видите, что с помощью
этого искусства сочинение чрезвычайно улучшилось и
усовершенствовалось, потому что теперь вы читаете его
с любопытством, тогда как за историю не хотели мне
дать ни копейки... Прошу, однако ж, отдать мне мой
роман: я хочу показать его прекрасному юноше.... Пре-
красный юноша, вы от меня чего-то требовали; изволь-
те взять в свои руки этот роман и держать его крепко,
а когда я на него подую... Раз, два, три! Пх! Посмотрите,
что у вас в руках?
— Ах?.. Толстый портфель!., с ассигнациями!
— Ведь вы требовали портфеля с деньгами! Чему же
тут удивляетесь? Все это превращения людских голов и
ума человеческого; превращения странных образов мыс-
лей в историю — истории в роман — романа в деньги —
а денег... Пожалуйте мне портфель обратно. Почтенный
и добродетельный муж благоволит взять этот портфель и
306
положить его себе в карман. Берите смело; не бойтесь...
ну, так! Хорошо! Застегните плотно платье, чтоб кто-
нибудь не вытащил у вас этого клада. Я между тем,
милостивые государи и государыни, покажу вам новое
чудо моего искусства. Видите ли эту груду голов? Все
эти головы, принадлежащие моему собранию редкостей:
их должно быть двенадцать тысяч без трех голов, кото-
рые употребил я для вашей потехи на выделку разных
творений... Почтенный и добродетельный муж, возвра-
тите мне портфель с деньгами: он мне крайне понадо-
бился.
— С удовольствием.
— С удовольствием? Я не думаю! Деньги никогда не
возвращаются с удовольствием, даже чужие. Что ж вы это
мне возвращаете?.. Ведь это не портфель, а какая-то
книжка? Посмотрим заглавие... «Искусство брать взятки,
нравоучительная повесть». Прекрасно! Вы кладете в кар-
ман деньги и из того же кармана, вместо денег, выни-
маете и дарите почтеннейшей публике нравоучительное
слово против взяток! А, господа! Если вы так составляете
литературу, то, я удивляюсь, как еще находите вы чита-
телей! Теперь, для удостоверения вас, что здесь не было
никакого обмана, я сожигаю эту книжечку, обращаю ее в
золу, подливаю немного воды, делаю из всего этого тесто,
разделяю его на три шарика, беру три стеклянные тру-
бочки, конец каждой из них упираю в один шарик и
соединяю во рту моем три другие конца, при ваших же
глазах начинаю дуть... Смотрите, смотрите, как мои ша-
рики раздуваются, растут, растут, растут!.. Вы думаете,
может быть, что это мыльные пузыри?.. Нет! Погодите,
позвольте мне еще немножко подуть... Узнаете ли теперь,
что это такое?.. Три человеческие головы! Извольте рас-
смотреть их со вниманием: вы опять имеете перед
собою те же самые три престранные головы, которые
недавно превратили мы в историю судеб человечества,
которая превратилась в роман, который превратился в
деньги, которые превратились в нравоучение, которое
превратилось в прах, который превратился опять в автор-
ские головы. Здравствуйте, мои любезные головы! Нако-
нец вы возвратились ко мне из своего литературного
путешествия! Наконец я вижу вас снова целыми, здоро-
выми, свежими, румяными! Но что проку! Мы из вас вы-
работали было кучу денег, толстый портфель, набитый
ассигнациями, а теперь за вас почтеннейшая публика
не даст мне и трех рублей, зная внутреннее устройство
307
ваше!.. Идите же, бедные головы мои, опять в груду, до-
полните собою число двенадцати тысяч голов, над кото-
рыми обещал я показать последний и самый удивитель-
ный пример моего искусства... Милостивые государи и
государыни! Вы видите эту груду голов? При третьем
ударе по ней моим волшебным жезлом все они исчезнут,
а вы извольте тотчас смотреть на эти шкафы...
Сказав это, синьор Маладетти Морто взял жезл свой
обеими руками, отвесил им три удара по груде голов —
два первые слегка, а третий изо всей силы — и в то же
самое мгновение головы разлетелись во все стороны и
начали укладываться на полках шкафов с страшным шу-
мом и стуком. Род грома раздался по всему зданию.
Казалось, будто обрушилась крыша. Все спавшие в доме
выскочили из постелей. Александр Филиппович Смирдин
вбежал в залу через боковую дверь, в халате и ночном
колпаке. Он показался мне ужасно испуганным и несколь-
ко времени стоял как окаменелый, не будучи в состоянии
произнести ни одного слова. Производитель фокусов про-
должал:
— Где же мои головы? Их нет! Головы пропали!
Вы видите только шкафы, а в шкафах полки, а на полках
книги. Это книги почтенного здешнего хозяина Александ-
ра Филипповича Смирдина, которого имеем честь при-
ветствовать здесь лично. И теперь, как представление
кончилось, я должен объявить почтенному собранию, что
головы, которые вы здесь видели, были головы не гол-
кондцев, а самих сочинителей двенадцати тысяч творе-
ний, красующихся на полках этого магазина. Мы, силою
нашего волшебного искусства, сперва превратили книги
в головы, потом показали вам тайное устройство этих
голов и, наконец, снова повелели быть им книгами.
Теперь, милостивые государи и государыни, наслаждай-
тесь ими. Желаю вам много удовольствия и спокойной
ночи.
Во время этого последнего монолога я подбежал к
Александру Филипповичу, который все еще в изумлении
стоял у боковых дверей. Я хотел спросить его о причине
его странного костюма; но, минуя первые ряды стульев,
вдруг увидел другого Александра Филипповича, сидящего
на том же месте, где я заметил его еще до начала
представления.
— Что это за история! — вскричал я в остолбене-
нии.— Александр Филиппович!.. Вас здесь двое?.. Посмот-
рите на вашего двойника!
308
— Вижу, вижу! — отвечал он дрожащим голосом и
повел взором по всему собранию.— Боже мой, что это
значит? Откуда весь этот народ?.. Да ведь и вы здесь в
двух экземплярах?
Я оглянулся и действительно увидел, в нескольких
шагах от себя, точный образ собственной моей персоны,
сидящей на стуле между зрителями. Я был поражен ужа-
сом и, в моем смущении, с трудом расслышал только
последние слова производителя волшебных представле-
ний, который говорил моему спутнику, поэту:
— Ну, милостивый государь! Мы пришли сюда за ва-
ми. Вы не забыли обещания вашего на кладбище? Мы
сдержали свое слово: вы, по хирографу, написанному
нами на бычачьей шкуре и собственноручно подписан-
ному вами, воспевали мертвецов, ад, ведьм, мы доставляли
вам благосклонных читателей и славу и еще, на придачу,
дали великолепное представление. Вы желали узнать ве-
ликую тайну литературы. Теперь вы ее знаете. Мы льстим
себя надеждою, что и вам самим не захочется после
этого оставаться здесь долее. Скоро станут звонить к
заутрене, нам пора домой. Не угодно ли пожаловать с
нами?
И, говоря это, производитель волшебных превраще-
ний схватил моего поэта одной рукой за волосы; стекло
в окне лопнуло и зазвенело по полу; фокусник, поэт
и все собрание улетели в это отверстие. Все это сделалось
так мгновенно, что мы едва могли приметить, куда они
девались. В зале остались только Александр Филиппо-
вич, два его прикащика, прибежавшие, подобно ему,
на стук, произведенный возвращением книг в шкафы,
и я.
Бесполезно было бы изображать наше изумление и
пересказывать разговор, который вслед за этим начался
между нами. Александр Филиппович Смирдин уверял
меня, что в этом ночном обществе он ясно видел почти
всех живых и умерших сочинителей и сочинительниц,
которых портреты висят у него на стенах, и что сверх
того узнал: тут было множество лучших его покупщиков
книг.
Я приметил на полу что-то белое. Взяв свечу, мы
подошли к этому месту и нашли три звездочки, без сом-
нения, последний земной след великого безыменно-
го поэта... Я не шучу; Александр Филиппович — свиде-
тель.
Сегодня поутру он и его прикащики осторожно рас-
309
спрашивали у многих из посетителей и покупщиков, ви-
денных нами в зале во время представления, о том, что
они делали и где были прошедшую ночь? Все божатся,
что они были дома и спали.
Решительно чудеса! Впрочем, я читал что-то подобное
в «Черной Женщине».
А между тем великий безыменный поэт пропал без
вести! Его нигде не отыскали сегодня.
'Ж
Падение Ширванского царства'
I
Взглянув на ничтожные остатки Старой Шемахи, рус-
ский путешественник не догадывается вовсе, что, за два
с половиной столетия, это была блестящая столица зна-
менитых государей и прекрасного, цветущего царства.
С самой глубокой древности, страна, известная теперь
под названием Ширванской области, славилась своей кра-
сотою, плодородием и баснословным богатством. Преда-
ния греков утверждали, что овцы здесь одеты золотою
шерстью. Аравитяне, покорив Кавказский край, называли
эту часть его «Землею Золотого Престола». Во все вре-
мена Ширван представляется Востоку землею роз, золота
и наслаждения, но никогда не был так славен, как в пят-
надцатом и шестнадцатом столетиях, когда в нем царст-
вовали потомки храброго Шейха-Ибрагима Дербендского.
При этом поколении храбрых и образованных государей,
которое обыкновенно зовут династией шир ван-шахов,
Шемаха была одним из великолепнейших городов мусуль-
манской Азии: сотни золоченых куполов и изящных
минаретов, бесчисленные дворцы, киоски, фонтаны, мече-
ти, бани, базары, караван-сараи, сады украшали столицу
Ширван-Шаха, Халиль-Пади шаха и Шах-Роха, около пре-
стола которых толпилось множество знаменитых воинов,
отличных поэтов, ученейших во всем мусульманстве бого-
словов, астрологов, врачей, литераторов. Держава этих
государей распространялась по всему западному берегу
Каспийского моря, от Дербенда до Тегерана, заключая в
своих пределах нынешнюю Русскую Армению, Адерба-
еджан и часть Мазендеранской области. Пышность их
двора, говорят ширванские историки, затмевала весь
* Главное содержание этой повести и некоторые отдельные места
заимствованы из сочинения Мориера: The Mirza (Изд.).
311
блеск престола Сефидов, которые в то же время влады-
чествовали в Персии, все великолепие Сулеймана-Завое-
вателя, в Царьграде, и Дели-Ивана, в Москве. Гарем
ширван-шахов наполнен был первыми красавицами За-
кавказья; но промышленность, науки и порядок составля-
ли любимые предметы их мудрых попечений, и при Шах-
Рох-Падишахе, по словам местных летописцев, «во всем
благословенном Ширване не было других птиц, кроме
соловьев, и другой травы, кроме розанов».
Это блаженство страны, которая горячо придержива-
лась правоверного суннитского вероисповедания, не мог-
ло не возбудить жадности такого еретика, как Шах-Тах-
масп, который, из своих испаганских дворцов, с завистью
смотрел на безмятежное величие шемахинского падишаха.
Царь возрожденной Персии ополчился на ширванского
государя и овладел его роскошными землями. Но храбрый
преемник Шах-Роха, Бурган-Эддин-Шах, вытеснил его из
пределов ширванской державы, при помощи султана Су-
леймана, и в 1555 году, после долголетних смут, она
снова успокоилась под властью своих законных повелите-
лей. Спустя шестнадцать лет коварный Тахмасп вторично
нагрянул на нее со всеми силами Ирана и, в этот раз,
ему удалось покорить почти все государства. Бурган-
Эддин удержался в одном только Дербенде, где он и
кончил жизнь, оставив в наследство сыну своему Халеф-
Мирзе несколько неприступных утесов и неровную борь-
бу с нечистым персидским еретиком. Но молодой Халеф-
Мирза-Падишах, прекрасный, как полная луна, и умный,
как сатурн-планета, был в то же время блистательнейший
герой своего времени. Он не устрашился Тахмаспа:
с горстью храбрых дербендцев два года мужественно
сражался он против иранских полчищ и, наконец, при-
звав в помощь себе крымского хана, знаменитого Девлет-
Гирея, исторг свою столицу и все ширванское царство
из рук свирепого врага. Порядок, изобилие и счастие
снова водворились в этом раю Азии. Шемаха снова на-
чала затмевать все столицы Востока, который из конца в
конец прогремел славою подвигов, мудрости и красоты
Халеф-Падишаха. Соловьи, улетевшие все до одного при
нашествии еретиков, этих отверженных шиитов, снова со-
брались в Шир ван; розаны, пять лет не раскрывавшие
своих почек, расцвели великолепнее, чем когда-либо,
и ширванское царство, еще могущественнее прежнего,
стало все — радость, песнь и благоухание. От поднятия,
подземными силами, грозных хребтов Кавказа за облака
312
не было на земле государства счастливее Ширвана и
султана величественнее Халефа.
Во время общей борьбы с персиянами Халеф тесно
подружился с храбрым союзником своим, Девлет-Гиреем,
которого нашествия на христианские земли Европы до
небес превозносились мусульманами этой части Азии и о
подвигах которого они с восторгом рассказывали самые
невероятные чудеса. Молва, принятая повсеместно за
исторический факт, утверждала, будто гарем крымского
хана составлен весь из королевен Франкистана, женщин
удивительной красоты, похищенных Девлет-Гиреем во
время его удалых набегов на христианские государства,
и что на других красавиц он даже не хочет смотреть
ханским оком. Эта молва, доверчиво повторяемая визи-
рями и придворными прекрасного ширван-хана, поразила
его ум или его гордость. Он глубоко призадумался: на-
конец, приказал подать лист бумаги и чернильницу, на-
писал письмо и, позвав к себе младшего своего брата,
Хосрев-Мирзу, красивого юношу лет двадцати, сказал
ему:
— Свет глаз моих, Хосрев! ты храбр и молод и, по
званию своему, должен приобрести себе славу воинскими
подвигами. У нас теперь не предвидится никакой войны:
государство наше требует отдыху после столь продол-
жительных бедствий; с нечистым Тахмаспом мы не же-
лаем теперь начинать новой борьбы; Грузия и другие не-
верные области платят нам дань: словом, у нас, пока-
месть, некуда употребить свое мужество, а благочестивый
мусульманин должен прежде всего отличиться в лице
Аллаха подвигами своими против кафиров, которые от-
вергают Несомненную Книгу и не умывают семи членов;
должен ратовать за торжество веры пророка безпогреш-
ного и заслужить себе в мусульманстве завидный титул
гази и в будущей жизни вечное блаженство. Мы признали
за благо отправить тебя к первому богатырю нашего
времени, к другу и союзнику твоего брата, чтобы ты,
под его руководством, учился военному искусству и свя-
тому делу истреблять неверных на всей земной поверх-
ности. Поезжай к Девлет-Гирей-Хану, сражайся, учись по-
беждать, прославь свое благородное имя во всем мусуль-
манстве. Может быть, при этом случае, при особенном
покровительстве Господа Истины, посчастливится тебе
захватить какую-нибудь королевну франков, и ты, иншал-
лах, буде угодно Аллаху, после славных трудов, будешь
наслаждаться ее чудесными прелестями, прежде чем
313
всевышний наградит тебя на том свете за твои благо-
честивые деяния бесконечным блаженством с семьюста-
ми семьюдесятью семью гуриями, которые изготовлены
для всякого искоренителя пырея неверия. Ступай, моя
утроба, Хосрев!.. Да будет покров Аллаха над твоею
юною головой!.. Отдай это письмо другу нашему хану и
возвращайся к нам славным и великим.
Халеф обнял своего брата, и молодой человек, вос-
пламененный его речью, тотчас занялся приготовлениями
к отъезду. Ширван-шах дал ему блестящую свиту и бога-
тые подарки для крымского хана. Пылкий Хосрев-Мирза,
сгорая нетерпением сразиться с неверными и обладать
европейскою принцессою, спустя несколько дней отпра-
вился в путь — через оттоманские владения, в Синоп,
откуда турецкое судно благополучно перевезло его на
берега Крыма. Принятый с отличною честью при багчи-
сарайском дворе, ширванский принц, на другой день пос-
ле своего прибытия, был представлен хану, объяснил ему
цель своего путешествия и вручил письмо брата, которое
Девлет-Гирей велел тотчас перевести для себя с персид-
ского языка на турецкий. Этот перевод найден лет де-
сять тому назад в архиве багчисарайского дворца при
бумагах, составляющих обширную корреспонденцию
крымских ханов с разными владетельными лицами Кав-
казского перешейка, и из них-то выписаны все документы,
которые в этом историческом рассказе будут приведены в
русских переводах.
ПИСЬМО ХАЛЕФ-ПАДИШАХА
К ДЕВАЕТ-ГИ РЕИ-ХАНУ
(Перевод с турецкого)
«Образец всех исламских царей, сливки чистые пра-
воверных князей, славный отпрыск мощного древа Чин-
гисхана, Рустем великого Татаристана, подпора веры
Аллаха и его пророка, богатырь без страха и без порока,
избранник судьбы и победитель злого рока, благополуч-
нейший, могущественнейший, светлейший, Девлет-Гирей*
Хан — здрав буди!
После обычного представления, с нашей стороны, над-
лежащих подарков, а именно нити избранного жемчугу
чистосердечнейших приветствий и коробочки самых от-
личных яхонтов доброжелательства, к которым брат наш,
Хосрев-Мирза, поручаемый Вашему высокому покрови-
314
тельству, присоединит от нашего имени несколько нич-
тожных вещиц из нашего скарбу, — приступается к
объяснению настоящей цели этого дружеского послания.
Да будет вам известно, что дружба и привязанность наша
к вам упрочена на твердом основании и не поколеблется
до дня преставления. Великие услуги, оказанные вами
нашему царскому дому, никогда не сотрутся с зеркала
нашей памяти и, буде угодно Аллаху, благодарность
наша и союз двух государств прославятся навеки между
народами. Искренний друг ваш томится желанием усла-
дить нос души своей благоуханием вечно цветущих роз
вашего мудрого ума и неустрашимого сердца, но отда-
ленность места и морские бездны препятствуют ему каж-
дое утро гулять в этом чудесном саду всех доблестей
и добродетелей, и потому не может быть более вожде-
ленного сведения, как известие о состоянии здоровья
возлюбленнейшего из друзей. Как нам на этот раз более
нечего писать и в виду не имеется никакого особенного
дела, то молим Аллаха о продолжении вашей жизни до
бесконечности и даровании вам бесчисленных побед над
всеми врагами и неприятелями.
Раб Божий, Халеф-Мирза-Падишах.
Р. S. В нашем ничтожном гареме есть первые краса-
вицы всех здешних народов, но они далеко не могут срав-
ниться с теми земными гуриями, которые населяют свет-
лый рай вашего сокровенного блаженства и которые, как
мы слышали, блеском своей красоты освещают весь
Крым ночью ярче весеннего солнца. Убедительнейшая
просьба искреннего друга состоит в том, нельзя ли, громя
неверные земли, похитить и для него не более как одну
кралицу, одну которую-нибудь из дочерей короля Фран-
кистана, и прислать ее сюда, чтобы мы также могли
узреть чудное сияние лиц этих заморских волшебниц?»
Девлет-Гирей, прочитав это послание, покрутил свои
длинные усы и призадумался.
— Наш друг, — сказал потом хвастливый татарин Хос-
рев-Мирзе,— желает от нас такой безделицы, что мы,
право, не можем отказать ему в просьбе, хоть и реши-
лись было, для отдыху, не воевать неверных нынешнею
весною. На мой глаз и на мою голову! буде угодно
Аллаху, мы услужим ему такою кралицей, что отец всех
ширван-шахов в гробу вскрикнет — Машаллах!
Турецкое судно, привезшее Хосрев-Мирзу, должно
было возвратиться в Синоп с двумя приближенными
315
беями Халефа, которые сопровождали Хосрев-Мирзу до
Багчисарая. Девлет-Гирей послал с ними ответ своему
дорогому союзнику.
ПИСЬМО ДЕВЛЕТ-ГИ РЕЙ-ХАНА
К ХАЛЕФ-ПАДИШАХУ
(Перевод с турецкого)
«Солнце ясное правоверия, истребитель ереси и не-
верия, лев ислама, наследник Фергада и Сама, светлый
царь ста племен, герой веков и времен, мудрейший, слав-
нейший, вечно победоносный и бесконечно возлюблен-
ный друг, Халеф-Мирза-Падишах — здрав буди!
Расточив все сокровища молитв о вашем благоденст-
вии и принеся в дар, скрепляющий дружбу и согласие,
все изумруды комплиментов, приступаем к ответу. Речь
наша такова: драгоценное письмо ваше мы получили и
поняли его сладкое, благоуханное содержание; слабое
здоровье чистосердечного друга, благодаря Аллаха, нахо-
дилось и находится всегда в самом вожделенном состоя-
нии; и как нам на этот раз больше нечего сказать, и в
виду никакого особенного дела не имеется, то молим
Всевышнего о сохранении навсегда нашего союза и вашей
славы на погибель всем врагам веры и на торжество ислама.
Раб Божий, Девлет-Гирей-Хан.
Р. S. Во Франкистане не один, а три короля, Лях,
Немец и Англиз. О Немце, за дальностью мест, сведений
теперь не имеется. Но Лях известен нам по поводу
соседства, а Англиз — через купцов, которые привозят
сюда сукна и перочинные ножики. Один из них живет на
земле, другой на море. На море царствует нынче дева
удивительной красоты, по имени Лизабет. На земле, в
последнее время, король Ляхов умер, род его прекратил-
ся, и осталась только одна сестра, наследница огромней-
шего государства в мире, тоже девушка, и еще прекрас-
нее той морской девы. Иншаллах, буде угодно Аллаху,
сделав внезапное нападение на эти два государства с бес-
численною конницею татар, в одолжение возлюбленней-
шего друга, мы, при помощи предопределения, похитим
обеих этих королевен и не замедлим доставить их к нему,
на его царское благоусмотрение».
316
На следующее же утро по всему Крыму был объявлен
клич — собираться всем богатырям татарским в акын, или
набег, на ляхскую землю, которой красавицы всегда были
в большой моде в багчисарайских гаремах. Спустя две
недели туча крымцев высыпала с полуострова на Пере-
копскую степь и понеслась по направлению к Днепру.
Переплыв эту реку близь Черного Моря, татары, никем
не замеченные, в несколько дней прошли обширные но-
гайские пустыни и, около нынешнего Тульчина, раздели-
лись на два отряда: главные силы, под начальством
ханского дяди, Каплан-Гирея, удалого и опытного наезд-
ника, быстро устремились вперед, к границе Чермной
Руси: Хосрев-Мирза находился в этой колонне, которая
все грабила и жгла на лету; остальная часть, предводи-
тельствуемая самим ханом, подвигалась за нею в рас-
стоянии двух переходов, подбирая добычу, награбленную
первым отрядом, и посылая летучие партии вправо и
влево для нападений на богатейшие замки, лежащие вне
главной черты набега.
Татары нигде не встречали сопротивления. Все поль-
ское и литовское дворянство было занято интригами по
случаю предстоящего выбора короля на опустевший прес-
тол Ягеллонов. Почти все европейские дворы старались
возвести своих принцев на это блестящее место, сыпали
деньгами и обещаниями и заготовляли для себя партии.
Кроме иностранных соискателей, многие из туземных
магнатов, полагаясь на родство с угасшею династией, на
личную славу или на свое богатство, предлагали самих
себя в кандидаты на королевский сан и собирали своих
приверженцев. Крепости оставались почти без защиты,
войска без полководцев, в частных замках никого из муж-
чин не было дома. Гетманы, коменданты, хозяева замков
и их дружины — все поскакали в ближайшие города, для
избрания благоприятствующих своим партиям депутатов
на сейм, который должен был решить участь королевства
и дать ей нового государя. Никогда еще татары не по-
падали в такую удобную пору для грабительского набега.
Оба отряда беспрепятственно проникали далее и далее,
обременяясь добычею и пленными. Никто не дожидался
появления первых передовых наездников: бросив дома и
драгоценности, все в ужасе уходило за Буг и за Березину.
Следуя за своим торжествующим братом, хан узнал
через жидов, которые всегда служили татарам вожатыми
и покупали у них похищенные вещи, что вправо от Дубна,
в обширном лесу, лежит на берегу небольшого озера
317
старый, полуразвалившийся замок, Олита, принадлежав-
ший жене серадзского воеводы пана Альберта Олеского.
По рассказам евреев, хозяин этого замка был еще дома,
но не имел при себе никакой вооруженной свиты: недав-
но возвратясь из Лондона, он привез с собою какого-то
англичанина, который умеет делать золото, и они удали-
лись в это глухое место, чтобы превратить весь олитский
песок в драгоценный металл. Пан Олеский, говорили
всезнающие евреи, хочет сам быть королем, но он не
спешит на выборы депутатов, надеясь купить оптом весь
избирательный сейм изготовленным втайне богатством:
работа теперь идет у них жарко; они уже наделали целые
горы золота, и пани Олеская торопит мужа поскорее
увезти эти сокровища в Варшаву; но пан-воевода боится,
что этого количества не хватит на покупку всех совестей,
которые нынче очень вздорожали от соперничества меж-
ду московским, австрийским и французским кандидатами,
и потому он и англичанин днем и ночью трудятся в
подвалах олитского замка. Этой молвы было совершенно
достаточно для возбуждения жадности в татарском пове-
лителе. Он решился сам произвести нападение на Олиту.
Своротив с главной дороги с тремя или четырьмя
сотнями отборных всадников, Девлет-Гирей под руковод-
ством жидов пробрался болотами и лесами и, среди глу-
бокой ночи, нагрянул с криком и визгом на беспечную
Олиту. Ворота замка в несколько минут были выломаны;
но испуганные жители успели между тем спастись в лес
противоположным выходом. Татары погнались за ними и
поймали в кустарниках несколько человек старых служи-
телей и больных баб. Вместе с ними пряталась молодая
девушка, выскочившая из постели в ночном наряде и без
обуви: ноги ее были изранены; она уже не могла бежать
и при появлении диких крымцев с факелами и саблями
в руках упала в обморок. Один страшный татарин про-
ворно втащил ее на свое седло и поскакал с нею обратно
в замок; другие погнали перед собою захваченных слуг,
и вся эта живая добыча немедленно была представлена
хану. Девлет-Гирей уже успел обшарить все строения,
комнаты и дворы: в подвалах действительно найдены
горны, котлы, кубы, реторты, тигли, множество дивных
инструментов, пережженные и еще теплые сплавки меди
и свинца; в печах еще горел огонь; из кубов еще струи-
лись какие-то кислые жидкости: все доказывало, что та-
инственная работа производилась весьма недавно; но обе-
щанного евреями золота нигде не было. Допросы, произ-
318
веденные пленным, не обещали ничего блистательного:
по этим показаниям, пан-воевода занимался уже четыре
месяца выделкою золота с паном Джоном, англичанином
в широкой шляпе и с длинною рыжею бородою; во все
это время в замок не пускали никого постороннего, кроме
мужиков, беспрестанно привозивших дрова для топки
плавильных печей; эти горны горели днем и ночью, и пан-
воевода сжег уже семь десятин лесу, но пан Джон никак
не мог добиться до той степени жару, которая нужна для
превращения свинца и меди в серебро и золото, и утверж-
дал, что здешний огонь холоден. Хан не удовольствовался
этим объяснением. Несчастных слуг, даже детей, от-
крытых в замке, жадные дикари подвергли страшным
мучениям: они их кололи саблями, поднимали на верев-
ках, жгли факелами и никак не получили удовлетвори-
тельного ответа. Одна только девушка в ночном наряде,
благодаря своей необыкновенной красоте, избегла этих
ужасных истязаний. Это была панна Марианна, восемна-
дцатилетняя дочь воеводы-алхимика. Хан взял ее под свое
покровительство.
Татары, однако ж, не верили этим неблагоприятным
результатам своих допросов и пыток: они остались в
Олите до утра, чтобы осмотреть ее при дневном свете.
Весь следующий день рылись они под полами погребов,
вскопали дворы, обыскали ближайшую часть леса и берега
озера и ничего не нашли. Хан в бешенстве приказал
повесить на воротах Олиты четырех жидов, которые так
жестоко обманули его, ограбил замок дочиста и, взяв с
собою панну Марианну, которую татары посадили на ло-
шадь и привязали к седлу, ночью выступил в обратный
путь на прежнюю дорогу.
Девлет-Гирей употребил четыре дня на эту неудачную
экспедицию. Между тем Каплан-Гирей был уже в окрест-
ностях Бреста-Литовского: но здесь неожиданно напал на
него гетман Ходкевич с несколькими тысячами наскоро
собранного войска. Татары были разбиты и рассеялись в
разные стороны. Вся их добыча осталась в руках поляков.
каплан-Гирей проворно спасся от преследующего побе-
дителя; но ширванский принц, Хосрев-Мирза, непривыч-
ный к тактике этих набегов и не знающий местности,
был мгновенно окружен серебряными гусарами и взят в
плен. Девлет-Гирей, еще не вышедший из проселочных
дорог, уже встретил татар, бегущих поодиночке во всех
направлениях: они одногласно показывали, что Каплан-
Гирей опрометчиво наткнулся на армию многочисленнее
319
звезд на небе и песку в море и что эта страшная рать
повсюду их преследует. По обычаю крымцев, хан тотчас
поворотил со своим отрядом, с бывшею при нем добычею
и с панною Марианною, к Черному морю, пробираясь
в Подольские степи безвестными тропинками. Несчастная
пленница изнемогала от этой усиленной скачки. Татары
привезли ее почти мертвою к верховью реки Балты,
условленному сборному месту на случай неудачи похода
и рассеяния полчища. Здесь хан остановился на пять
дней, пока не собрались беглецы, спасшиеся от пораже-
ния, и этот отдых несколько восстановил ее истощенные
силы. Отсюда татары шли уже короткими переходами к
Перекопу. Они воротились в Крым в августе месяце.
Девлет-Гирей приказал поместить прекрасную пленни-
цу в особенном отделении своего гарема, доставлять ей
все удобства и обходиться с нею с уважением. Это ласко-
вое обращение хищника, веселые игры и нежные утеше-
ния новых подруг и особенно надежда на скорый выкуп,
для которого родители ее, конечно, готовы были пожерт-
вовать всеми сокровищами мира, возвратили ей жизнь,
бодрость и здоровье: панна Марианна зацвела краше всех
роз багчисарайских, и татарский хан торжественно по-
кручивал свои колоссальные усы, глядя на пленительное
лицо и прелестный стан дочери ляха.
Однажды, после обеда, хан, сидя в киоске, казался в
необыкновенно хорошем расположении духа: стрелял из
лука в проходящих жидов и христиан, дал щелчка в нос
своему визирю и, наконец, кликнул к себе главного
евнуха. Очевидно было, что какая-то остроумная мысль
воссияла в его чингисханородной голове.
— Пезевенг-Бег! — сказал он великому стражу цело-
мудренности своих супруг. — Желаем увидеть твое искус-
ство. Этой дочери ляха, которую привезли мы из набега,
с завтрашнего дня имеете все вы оказывать почести,
присвоенные царскому сану, обращаясь с нею с таким же
благоговением, как с моей собственною дочерью.
— На мой глаз и на мою голову! — отвечал жирный
кызлар-ага, кланяясь в пояс. — Светлая воля вашего
ханского присутствия будет исполнена во всей точ-
ности.
— Но это не все, — прервал хан.— Ты должен расска-
зать по секрету нескольким нашим женщинам, что из
ляхской земли, то есть из Ляхистана, получены очень
важные известия, а именно, что отец этой девушки еди-
нодушно избран в короли; что он идет на нас войною
320
с бесчисленною ратью разных неверных народов, чтобы
отбить свою дочь; что хан очень встревожен этим из-
вестием и хочет отослать ее к отцу, и так далее. Это
должно быть так сказано и так сделано, чтобы завтра
поутру все в гареме, и особенно сама девушка, были со-
вершенно уверены, что она королевна. Это не правда:
но мне так нужно. Понимаешь ли?
— Что я за собака, чтоб сметь не понимать такой
высокой и светлой речи! — воскликнул евнух.— Слава
Аллаху, у нас есть кусок ума для пользы службы хана.
Будет исполнено на славу.
Евнух удалился. Его подчиненные тотчас начали чис-
тить, мыть и убирать коврами небольшой отдельный
дворец, в котором покойная сестра хана, Бюльбюль-Ха-
ным, жила до своего замужества: остатки этого красивого
строения доныне видны в восточном углу садов гарема.
Пезевенг-Бег отрядил пятьдесят молодых невольниц для
прислуги, на всех лестницах и крыльцах расставил
почетных евнухов и из заслуженных старух сформировал
полный штат придворных сановниц, как для настоящей
султанши, наименовав одних комнатными дворянками,
других постельничными, хранительницами драгоценнос-
тей, инспекторшами вареньев, лейб-ключницами и так
далее. К вечеру панна Марианна торжественно была
переведена в новое свое жилище, в сопровождении всего
женского народонаселения гарема, которому главный
евнух приказал, от имени хана, отдавать дочери ляха все
почести, присвоенные принцессам из рода Чингисхана.
Изумление панны Марианны равнялось одной только за-
висти и злобе многочисленных подруг ее затворничества:
в первую минуту они не сомневались, что хан хочет на
ней жениться законным порядком, и многие даже утверж-
дали, с отчаянием, что он решился быть ей неукоризненно
верным. Но пущенная в то же время сплетня об избрании
и походе ее отца вскоре облетела все маленькие и боль-
шие уши таинственным шепотом и произвела совсем дру-
гое впечатление. Почти все сердца забились радостью.
В числе гаремных невольниц было множество полек, рус-
ских, молдаванок, венгерок, немок: они торжествовали,
будучи уверены, что пан-король Олеский завтра или
послезавтра явится перед воротами гарема с огромною
армией, чтобы свернуть шею этим отвратительным евну-
хам и освободить несчастных пленниц из заключения.
Ясно было, что хан ужасно испугался пана Олеского,
когда он вдруг стал оказывать такое почтение его дочери.
12 Записки домового 321
Все эти вести и рассуждения были сообщены ночью
панне Марианне за большую тайну. Она легко им пове-
рила; честолюбивые планы отца давно были ей известны:
в доме ее родителей беспрерывно толковали о будущем
величии пана-воеводы серадзского; пан Джон, знамени-
тый алхимик и в то же время великий астролог, ясно
прочитал в звездах непреложный приговор судьбы о ско-
ром возведении своего друга на один из самых славных
престолов Европы; и почтенная пани Олеская заранее
уже разбирала с Марианною разные казусные случаи
тоалета и обращения, которые должны им встретиться,
когда мать будет наияснейшею королевою польскою, ве-
ликою княгинею литовскою, русскою, прусскою, мазовец-
кою, и киевскою, и прочая, и прочая, и прочая, а дочь
пресветлейшею королевною. Нетрудно представить себе
восторг панны Марианны: в первом пылу радости, рас-
целовав любезных вестниц, она обещала, как скоро папа
сокрушит гаремные стены, сделать всех их своими фрей-
линами в Варшаве, выдать замуж за молодых и прекрас-
ных сенаторов и никогда не разрывать дружбы с ними.
Но вскоре чувство самодостоинства умерило эти излия-
ния сердца, внезапно переполненного счастием: она вдруг
сделалась важною, степенною, осторожною в словах, ве-
личавою в приемах. На следующее утро панна Марианна
казалась уже такою принцессою, как будто родилась на
престоле царя Гороха Великого. Она старалась в походке,
речах и обращениях подражать английской королеве Ели-
савете, при дворе которой отец ее был послом до кончи-
ны Сигизмунда-Августа и которой сама она почиталась в
Лондоне любимицею. Подражание это, как все подража-
ния, не совсем было чуждо уродливости, но, во всяком
случае, оказываемые ей почести принимала она с сано-
витостью, достойною маленькой Семирамиды. Когда глав-
ный евнух рассказал об этом хану, Девлет-Гирей от удо-
вольствия крепко ударил его плетью по спине и вскри-
чал:
— Аферим! — браво, Пезевенг-Бег!.. Дарую тебе за
это сто палок, которые суждено твоим пятам получить
от меня за первую глупость.
— Милосердие эфендия нашего неисчерпаемо! — с
чувством воскликнул евнух, ударив челом перед ханом.
— Аферим! — повторял Девлет-Гирей. — Аферим... Ну,
теперь сочини мне письмо к ширван-хану. Ты грамотей:
напиши, знаешь, тонко, но понятно, стамбульским сло-
гом. Я скажу тебе, в чем дело...
322
Хан в немногих словах объяснил евнуху свою мысль.
Пезевенг-Бег тотчас принялся за работу.
ПИСЬМО ДЕ ВЛЕТ-ГИ РЕЙ-ХАНА
К ХАЛЕФ-ПАДИШАХУ
(Перевод с турецкого)
«Солнце ясное правоверия, искоренитель ереси и неве-
рия, лев ислама, наследник Фергада и Сама, и прочая.
Похвальный обычай обсыпать друг друга подарками,
будучи надежнейшим основанием дружбы и взаимного
доверия между царями, повелевает нам прежде всего вы-
сыпать на ковер приязни отличнейшие перлы приветствий
и все сокровища молитв и комплиментов наших, которые
и просим принять благосклонно. Единственная цель
этого послания есть нижеследующая. Розан сердца наше-
го, не поливаемый водою известий об ароматном здоровье
достойнейшего друга, иссох совершенно: почему, кла-
няясь сказанному другу, желаем знать, в каком положе-
нии находится вышеупомянутое здоровье, дабы увядшие
почки реченного розана могли снова расцвести во всей
красе и привлекать к себе соловьев радости и наслаж-
дения. А как нынче не об чем более писать, и дела ника-
кого в виду не имеется, то желаем, чтобы Всевышний
Аллах упрочил ваше могущество до дня преставления
света.
Раб Божий Девлет-Гирей-Хан.
Р. S. Мы недавно воротились из победоносного похода
нашего против врага веры, которого при помощи Господа
Истины разбили в прах, уничтожили и искоренили совер-
шенно. Аллах за совершение столь благого дела даровал
нам несметную добычу и целую тьму невольников. Пле-
ненная при этом случае дочь короля ляхов, наследница
многих государств, земель и владений, при сем прилага-
ется. Судьба не решила нам в этот поход похитить
заодно и королеву англизов. Громя и побеждая неверные
народы по всему пространству вселенной, мы наконец
пришли к берегу большого моря; как из расспросов ока-
залось, что англиз обитает за этим морем, а кораблей у
нас с собой не имелось, то мы и принуждены были воро-
титься. Просим извинения в оплошности.
Р. S. Всякого добра у нас бездна, но в последний побе-
доносный поход мы замучили и потеряли почти всех ло-
323
шадей наших, будущей же весной намерены, во славу Ал-
лаха, уничтожить и искоренить москвитянина. Для этого
благочестивого подвига требуется самых лучших лошадей
и наличных денег. Карабагские лошади славятся своей
быстротою и силою. Находимся тоже в необходимости
занять где-нибудь денег. Нам довольно четырех, шести,
много двадцати тысяч золотых тюменов.
Р. S. Высокостепенный брат ваш Хосрев-Мирза — бо-
гатырь под пару самому Рустему. Он и многие из моих
молодцов еще не возвращались из похода: они еще иско-
реняют неверных.
Р. S. В Стамбуле изобретено новое наслаждение для
души: пьют дым, то есть режут одну чудную траву в мел-
кие кусочки, набивают ими крошечный горшочек, зажи-
гают и сквозь длинную палку, приставленную к горшочку,
втягивают в себя дым, который, расстилаясь по душе, на-
полняет ее блаженством раежителей, возносит выше соз-
вездия Ориона и располагает к созерцанию девяноста
девяти свойств Аллаха. Три фунта этой благословенной
травы с надлежащим снарядом для питья дыма вручены
приближенному нашему послу Мурад-Бегу, который и по-
кажет их употребление.
Р. S. Парчи и термаламы персидские славятся во всем
мире чудесною красотою своей отделки: здесь они очень
редки, и в настоящее время по случаю войны между
собачьим племенем этих еретиков, персиян, и высоким
порогом оттоманского дома нельзя достать этих материй
ни за какие деньги. О чем извещается.
Р. S. Повторяем бесконечно вышеписанный поклон
наш сказанному возлюбленнейшему другу и с неизъяс-
нимою тоскою ожидаем известия об упомянутом бесцен-
ном здоровье, как единственной цели этого послания».
— Машаллах! — воскликнул хан, когда Пезевенг-Бег
прочитал ему это письмо.— Ты удивительный мастер на
слог, даром что у тебя не растет борода! Хорошо! очень
хорошо!.. Сам реис-эфенди великого турецкого Головоре-
за не сочинил бы ничего лучше, тоньше и докладнее1.
Иншаллах, буде угодно Аллаху, мы продадим очень вы-
годно эту ляхскую девчонку. Безмозглому ширванцу за-
села в голову неверная королевна! Вот ему королевна!..
* Хункяр — кровопроливец, головорез - есть официальным титул
оттоманских султанов и притом самый важный из титулов: им озна-
чается исключительное право султана казнить смертью, или, по-восточ-
ному, «резать головы».
324
Я прикажу Мурад-Бегу запросить с него двести карабаг-
ских аргамаков. Если ширван-шах пришлет нам все, на что
мы здесь намекаем, это составит около полумиллиона
пиастров. Анасыны! бабасыны! славно спустим с рук нашу
пленницу!.. Одна она покроет собою издержки и потери
последнего похода. Отец ее не в состоянии дать мне за
нее и пятой доли этой суммы: по собственным словам
его служителей, он человек совершенно разорившийся,
в долгах по уши, людям своим не платит жалованья и на
последние остатки прежнего богатства ищет алькимия,
«философского камня». Подай мне это письмо!
Евнух поднес хану свое остроумное сочинение, уже
перебеленное на длинном и узком листе бумаги, которого
средину занимало главное послание, а все поля кругом
были исписаны многочисленными постскриптами. Девлет-
Гирей вынул из грудного кармана своего две небольшие
печати, связанные вместе и называемые хасс, или «част-
ными царскими»; осмотрел обе с большим вниманием и
указал евнуху на одну из них. Пезевенг-Бег матер ее
жирными чернилами и приложил к грамоте; потом, очис-
тив камень и обмыв обе печати розовою водою, благого-
вейно представил их обратно своему повелителю, и тот
снова осмотрел ту и другую с таким же вниманием.
Удостоверившись, что они не подменены во время опера-
ции, хан спрятал их за пазуху. Девлет-Гирей всегда
соблюдал строго эти предосторожности. Восточные не
подписывают своего имени под бумагами: оно вырезано
у них на печати, которую каждый тщательно хранит при
себе, и приложение ее к документу равносильно собст-
венноручной подписи. Вверить кому-нибудь свою печать
все равно что дать ему всеобщий бланк; лишиться ее
посредством подмена или похищения значит лишиться
своей подписи и некоторым образом личности. Чем важ-
нее лицо и его подпись, тем необходимее подобная
недоверчивость. Государи на Востоке официальную пе-
чать свою вручают верховным визирям в знак неограни-
ченного их полномочия, но с малою, или «частною», они
никогда не расстаются. Все несчастия того, к кому Дев-
лет-Гирей отправлял свое письмо, произошли именно от
несоблюдения этого коренного правила.
Когда печать обсохла и письмо было сложено и завер-
нуто в парчу по всем правилам этикета, хан с этим за-
мысловатым узелком в руке вышел из гарема в диванную
залу, где крымские султаны, визири, беги и мирзы уже
ожидали его светлого присутствия. Заняв привычное мес-
325
то на софе, он подал любимцу своему, Мурад-Бегу, знак
подойти поближе и, объяснив тайну узелка, велел приго-
товиться к отъезду с приличною свитою мирз и бегов.
Главная статья особенного наставления послу состояла
в том, чтобы он, по испытанному усердию к пользам
своего высокого благодетеля, старался содрать с его друга
и союзника как можно более для хана и как можно менее
для себя. Что касается до издержек на путешествие, то
Девлет-Гирей, по своему ханскому великодушию, не хо-
тел даже и входить в эти мелочные расчеты: в ознаме-
нование своего отличного благоволения он позволял Му-
рад-Бегу, слывшему ужасным скупцом, нанять на свой
собственный счет венецианское судно отсюда до Синопа
и взять на себя все расходы по посольству с правом возна-
градить себя за этот маленький ущерб своему карману,
хоть вдесятеро и более, грабежом в земле неверных при
первом набеге. Хан требовал от своего любимца только
иметь неусыпное смотрение, чтобы пленница во все пу-
тешествие оставалась в полной уверенности, будто ее
отвозят в Польшу, к батюшке, к королю, и чтобы все
члены и слуги посольства говорили в Шемахе о Хосрев-
Мирзе и о прочем по точному содержанию грамоты,
которой копию главный евнух вручит послу вместе с
мнимою королевною и ее прислугою. Все остальное пре-
доставлялось его благоразумному усмотрению.
Несчастный Мурад-Бег был поражен как громом этим
отличным доказательством всемилостивейшей доверен-
ности искусного крымского грабителя. С отчаянием в
душе воскликнул он: «На мой глаз и на мою голову!» —
и с бесчисленными анасыны! бабасыны! занялся мерами
к исполнению столь лестного поручения. В двадцать дней
все было готово. Панна Марианна пролила несколько
слез, прощаясь с крымскими приятельницами, которые, со
своей стороны, горько, горячо и долго плакали о том,
что она их оставляет до прибытия папеньки в Багчисарай
с многочисленною армиею молодых «серебряных гуса-
ров». От Синопа до Шемахи посольство должно было
следовать сухим путем. Высокую путешественницу, за-
кутанную с ног до головы, несли в богатом тахтреване.
Мурад принимал особенное попечение об ее удобствах,
спокойствии и здоровье. Но если бы даже предусмот-
рительность хана и не поселила в ней животворной на-
дежды на скорое соединение с родными, то уже самая
необходимость явиться в Варшаве вполне прекрасною и
очаровательною принцессою достаточна была для поддер-
326
жания ее прелестей в надлежащем блеске и совершен-
ной нежности. В самом деле, панна Марианна во всю
дорогу соблюдала невероятные меры предосторожности
к сохранению своей красоты, и когда вдруг ввели ее в
Гюлистан, роскошный загородный дворец ширван-шаха,
когда Мурад-Бег, с приличною речью, сдал ее в исправ-
ности, вместе с письмом, табаком и трубкою, новому
обладателю, когда, наконец, по удалении всех мужчин
евнухи церемониально сняли с нее покрывало, у Халеф-
П ад и шаха закружилась голова и в глазах заиграли все
огни радуги: он должен был сознаться в душе, что ни-
когда еще Ширван и, следовательно, вся Азия, с тех пор,
как они существуют, не видала такой белой, розовой,
чудесной гурии. Он не мог говорить. Одни только машал-
лах и аферим вырывались из его разинутого рта, в кото-
рый он поминутно клал палец удивления. В восторге
своем он пожаловал на весь гарем новые платья, прика-
зал удвоить содержание посольства, одарил всех его чле-
нов, Мурад-Бега осыпал своими щедротами и для его хана
назначил к выдаче лошадей, материй и денежной ссуды
гораздо более, нежели сколько сметливый хищник про-
сил и ожидал. В первые трое суток главный евнух шема-
хинского гарема, Ахмак-Ага, человек известный по своей
дальновидности, крепко опасался, что его мудрый пади-
шах с ума сойдет от радости.
Новой гостье гарема отвели самое великолепное его
отделение. Почести оказывали ей еще большие, чем в
Багчисарае. Панна Марианна не постигала, что это зна-
чит и где она находится. Но Халеф-Падишах хотел до-
казать ей, что он дюнья-й билир — знает свет и умеет
прилично обходиться с особами ее сана.
Между тем в Шемахе и ее окрестностях быстро рас-
пространилась молва, что крымский хан подарил гарему
падишаха дочь короля всех франков, царевну неслыхан-
ной и невообразимой красоты. Многие утверждали, что
ночью, когда она выходит в сад, чтобы подышать свежим
воздухом, весь Гюлистан бывает освещен сиянием ее
лица, как майским солнцем.
— Надо сказать по совести, — говорили шемахинцы, —
что такого счастливого государя, как наш падишах, и та-
кого благословенного государства, как Ширван, нет во
всей поднебесной. Пусть же этот сожженный отец, шах
Тахмасп, покажет у себя что-нибудь подобное!.. Да с этою
красавицею в своем гареме наше убежище мира может
осквернять на славу гробницы всех дедов и прадедов
327
его!., может делать на них все, что его светлой душе
угодно!..
С этим мнением своих подданных вполне был согласен
и сам Халеф-Падишах. Он почитал себя славнейшим го-
сударем во всей Азии: один он мог показать в своем
гареме дочь короля Франкистана, древо всех земных пре-
лестей, торжественно пересаженное на мусульманскую
землю, совершеннейшую жемчужину моря неверия, нани-
занную во славу Аллаха и его пророка на нить радостей
магометанского властелина. Он уже был страстно влюб-
лен в нее.
Обладание такою девушкою казалось Халефу верхом
чести и блаженства, но, как человек благородный, вели-
кодушный, он желал сперва заслужить ее любовь и, для
собственного счастия, пользоваться только теми правами
над нею, которые добровольно уступает сердце женщины,
погруженное в очарование. Затруднение состояло только
в том, как выразить царевне франков свои трогательные
чувства. По-персидски она еще не знала, а кратковремен-
ное пребывание в багчисарайском гареме не могло ей
сообщить глубоких сведений в анакреонтических тонкос-
тях турецкого языка. Халеф-Падишах должен был при-
бегнуть к мимике. Он для почину позволил себе со своей
дилъбер, со своей «сердцепохитительницею» несколько
безмолвных нежностей в ширванском вкусе, но они воз-
будили в ней страшное негодование: панна Марианна
отразила их с таким великолепным достоинством, что
азиатский падишах, вовсе непривычный к подобной гор-
дости в женщине, был уничтожен стыдом за свое неве-
жественное обращение со светлейшею королевою невер-
ных. Халеф понял, что на первый случай, кроме почти-
тельности, угождений и вздохов, ему не остается ника-
кого другого пути к ее высокому сердцу, и решился
следовать этим путем неуклонно, впредь до усмотрения.
Но это обстоятельство раскрыло глаза беспечной пан-
не Марианне. Несмотря на ограниченность своих позна-
ний в восточных языках, бедная девушка вскоре поняла
из разговоров с раболепными прислужницами, что она
подарена ширванскому падишаху и что татары завезли ее
на край света, противоположный ее отечеству. Тогда
слезы и отчаяние заступили место лучезарных мечт на-
дежды. Но, видя ее бледною и печальною, Халеф поспе-
шил усугубить свою нежную почтительность и тонкие
внимания к несчастной «сердцепохитительнице». Печаль
проходит так же скоро, как счастие. Во мраке своего
328
горя панна Марианна начала примечать этого великодуш-
ного азиатца: он был молод, красив и особенно такой
гржечный! (galant)... Его изысканная восточная вежли-
вость очень понравилась молодой польке. Борода шир-
ванского падишаха нисколько не пугала панны Мариан-
ны; отличнейшие кавалеры и почти все государи в Европе
носили еще тогда это природное, хоть и совершенно бес-
полезное прибавление к мужскому лицу. Он даже казался
ей прекрасно воспитанным, хоть и не говорил ни слова
по-итальянски, на языке модном в тогдашнем образован-
ном свете. Притом он был король: следовательно, панна
Олеская не унижала себя, даря иногда этого человека
ласковой улыбкою. Ей уже на роду было написано рано
или поздно выйти замуж за какого-нибудь короля: за это-
го или за другого, конец концов, оно все равно, лишь бы
он был король, а она царствовала!., так уж скорей за это-
го, который молод, влюблен и мало знает женщин! из
него можно все сделать!.. Все эти соображения и сверх
того невозможность изменить судьбу свою мало-помалу
примирили пленницу с ее настоящим положением. Чем
больше знакомилась она с персидским языком, тем силь-
нее действовали на ее воображение рассказы о славе, ге-
ройстве, уме, деятельности и прекрасном сердце владете-
ля этой волшебной страны. Она душевно полюбила его.
Но панна Марианна недаром была европейка: прежде чем
осчастливить Халефа благосклонным приемом его серд-
ца, она решилась пройти с ним полный курс западного
кокетства, порядком помучить этого восточного тирана
женщин и приучить его к повиновению. Его страстная
любовь и, как казалось, беспредельная преданность обе-
щали ей полный успех.
В самом деле, не прошло десяти месяцев от приезда
пленницы в Шемаху, как Халеф, влюбленный до безумия,
уже совершенно был в ее власти. Ширван-шах сделался
игрушкою панны Марианны. Она управляла им полно-
властно. Халеф давно уже предлагал ей свою руку и свое
царство, но она искусно отклоняла до времени все его
предложения, чтобы сдаться не иначе как на самых вы-
годных условиях. Наконец она объявила эти условия: во-
первых, развестись со всеми женами и торжественно
вступить в законный брак с нею, как с дочерью могу-
щественного государя, обеспечив ей свободу вероиспове-
дания; во-вторых, со дня брака, впредь на будущее время,
не иметь более никакой другой жены, кроме нее; в-треть-
их, не держать одалык и не позволять себе ни малейшей
329
неверности, и, наконец, в пределах гарема предоставить
ей неограниченную власть и подчинить всех ее указу.
Что касается до внешних дел, то панна Марианна, прини-
мая со дня брака, в угождение своему возлюбленному
супругу, имя Фириштё-Ханым, то есть «Ангела-государы-
ни», обещает ему не вмешиваться в государственное
управление, но позволяет прибегать во всем к своему
совету.
Из вышеписанного видно, что ловкая дочка серадзско-
го воеводы, следуя коренным правам своей родины, хоте-
ла из восточного деспота сделать польского мужа, дру-
гими словами, безгласного раба своей супруги. Многие
из этих условий, конечно, казались азиатскому супругу
очень тягостными и противными здравой логике: но он
был так влюблен, так счастлив, так восторжен, что принял
их все до одного, не только без возражения, но даже с
радостью. Халеф просил только позволить согласить все
это по возможности с обычаями и понятиями страны,
дать два месяца сроку на расчеты с прежними женами
и фаворитками и на приготовления к празднеству.
Это самоотвержение ширванского падишаха не совсем
еще было бы понятно, если бы один из закавказских
летописцев не сохранил нам известия о том, что после
любви сильнее всего подействовало на решимость Хале-
фа. Незадолго до того времени в Шемахе было получено
через армянских купцов письмо из европейской Турции,
в котором упоминалось, что брат ширван-шаха, Хосрев-
Мирза, находится в плену у короля ляхов. Один из шир-
ванских бегов, находившийся в свите этого принца, был
вместе с ним взят поляками, но успел ночью ускользнуть
из когтей неверных и после тысячи приключений добрал-
ся до Ак-кермана, турецкого города на Днестре. Нахо-
дясь там в крайней нищете и без средств возвратиться
на родину, несчастный бег писал к своим родным о вы-
сылке ему денег, присовокупляя, что и храбрый их царе-
вич, Мирза-Хосрев, по милости этих нечестивых крым-
ских собак разделяет ту же участь, но тот находится еще
в худшем положении: король ляхов содержит его при
своем дворе в тяжком плену и крайнем поругании; мирза
принужден каждый день, поутру и вечером, целовать руки
всем женщинам королевского гарема, не исключая даже
самых гадких старух; его заставляют, для потехи шаха
неверных, танцевать публично во дворце с девушками,
у которых лицо, плечи и грудь полны, как полная луна;
кофе дают ему не чистое, а пополам с молоком, и он, бед-
330
няжка, должен наравне со всеми пить вино, потому что в
том отверженном крае вода неизвестна. Родные бега
сообщили это письмо визирю, который представил его
падишаху. Халеф заплакал о горестной судьбе своего бра-
та. Несколько дней не выходил он из гарема, предаваясь
там глубокой печали: более всего огорчало его неслыхан-
ное унижение, до которого был доведен принц благород-
ного рода ширван-шахов, обреченный неверными цело-
вать женщинам руки и плясать с такими созданиями!
Любовь к брату и личная гордость побуждали его озабо-
титься облегчением участи угнетенного пленника. Женясь
на дочери свирепого короля ляхов, он надеялся прекра-
тить эти поругания при помощи родственных отношений
и хотел тотчас после свадьбы отправить к нему посоль-
ство. По мнению летописца, именно это и заставило
Халефа, поспешно согласиться на все условия панны Ма-
рианны, хотя автор и не отвергает, что страстная любовь
падишаха к прекрасной дочери неверных много участво-
вала в этом достопамятном происшествии.
Панна Марианна согласилась на благоразумные требо-
вания Халефа и, впервые поцеловав своего владыку, за-
играла ему на испанской гитаре, найденной в гареме
крымского хана. Халеф расплакался. Восточные плачут
беспрестанно.
Привесть, однако ж, в исполнение все ее условия было
довольно трудно. Следовало опасаться, с одной стороны,
формального восстания в гареме, с другой — негодования
многочисленного сословия ханжей в народе. Халеф
прежде всего сообщил свои намерения главному евнуху
и верховному визирю, поручая тому искусно приготовить
умы в гареме к великим преобразованиям, другому по-
править общее мнение в городе к постижению столь
лестного для всего Ширвана события, каково бракосоче-
тание непобедимого падишаха ширванского с единствен-
ною дочерью могущественного короля всего Франкиста-
на. Ахмак-Ага, сообразив дело на месте, как человек
дальновидный, предложил весьма простое средство к от-
вращению взрыва в гареме: выдать жен за визирей, а
невольниц, которых считалось до осьми сот, за богатей-
ших мирз и бегов, на правах панны Марианны, а именно
с преимуществом для каждой из них считаться полною
хозяйкою в доме своего мужа под особенным покрови-
тельством государя, которому они могут во всякое время
приносить жалобы на тиранство своих супругов. Эта
мера чрезвычайно понравилась Халефу, и он сам лично
331
занялся составлением разрядных списков ширванских
бояр и богачей, между тем как главный евнух сочинял
аналитический указатель всех жительниц гарема, с рас-
пределением их на классы, по возрасту, красоте и харак-
теру, чтобы падишах в своем правосудии мог наделить
каждого из своих служителей женою по его заслугам.
Труд был исполинский; дело требовало самых тонких
соображений, и Халеф-Падишах, говорит ширванская ле-
топись, проработал со своим главным евнухом круглый
лунный месяц, пока привел в ясность все сокровища
своего гарема и совестливо устроил судьбу каждой и каж-
дого.
Визирь доносил, что известие о скором бракосочета-
нии падишаха с королевною неверных принимается до-
вольно хорошо в народе, который вообще опечален не-
счастием Хосрев-Мирзы. Халеф пожелал сам удостове-
риться в расположении чувств народных. Усердно ста-
раясь повсюду искоренять злоупотребления, он, по при-
меру знаменитейших восточных государей переодетый
купцом, ремесленником, поселянином, муллою или пис-
цом, часто вмешивался в разговоры своих подданных на
базарах, в банях, кофейнях и других публичных местах,
прислушивался, узнавал многое, помогал несчастным,
исправлял несправедливости. Списки еще не совсем были
окончены, как однажды поутру, нарядясь в купеческое
платье, нарочно для него сшитое накануне, он вышел из
сераля тайною дверью и отправился в город. Побывав на
нескольких базарах и посидев в двух или трех кофейнях,
зашел он в одну из самых модных бань, где всегда рас-
сказывались любопытные анекдоты и отдыхающие после
паров посетители любили пускаться в политику. В убор-
ной, где они раздевались и одевались, висело и лежало
множество платьев, и какой-то человек с загорелым ли-
цом, длинною рыжею бородою, широким ртом, огромным
носом и серо-зелеными глазами навыкате скидал с себя
последние статьи своей неизящной одежды. Халеф не
обращал на него внимания. Он проворно разделся, свер-
нул свое платье и, положив его отдельно от других в углу,
вошел в баню. Незнакомец вошел вслед за ним, но они
тотчас потеряли друг друга из виду в толпе.
Шах недолго парился в бане, но человек, вошедший
с ним вместе, кажется, еще менее был расположен впи-
вать в себя блаженство высокой температуры. Он только
окатил себя водою и вышел в сушильню. Служители хоте-
ли начать длинную операцию пеленания, прохлаждения
332
и обсушивания его тела, но он сказал, что с ним сдела-
лось дурно в бане, что он вовсе не парился и желает
поскорее выйти на свежий воздух. Служители отвороти-
лись. Он пошел в уборную, и прямо к углу, в котором
Халеф поместил свое платье; преспокойно облекся в его
рубашку и шаровары, надел его кабу и черную баранью
шапку, опоясался его шалью, накинул на себя его новую
ферязь и, вынув какой-то кожаный мешочек из своего ста-
рого платья, исчез на улице.
Спустя полчаса Халеф тоже вошел в сушильню. Это
была обширная комната с прекрасным куполом. На верев-
ках, протянутых в разных направлениях, сушилось банное
белье. Вокруг стен высокие эстрады, устланные коврами,
заняты были разбухшими в пару рабами Аллаха. Служи-
тели, повязав им голову белым платком и обсушив тело,
завертывали их в простыни, и в этом наряде честное
собрание, уложенное в подобающем порядке на возвы-
шениях и совершенно недвижное в своем сладостном
покое, походило на ряды мертвецов в саванах в подзе-
мельях старинных западных церквей; никто не шевелил-
ся; никто не произносил ни одного слова; только все
важно пыхтели и наслаждались, что показывает, какие
изящные нравы господствовали тогда в Шемахе и в к&-
ком хорошем обществе лежал ее падишах, закутанный и
завязанный в простыни!
Люди высшего тона, накинув на себя род белого бу-
мажного пеньюара, из этой залы переходили в другую,
более великолепную, убранную тюфяками и подушками
под шелком и, разлегшись на них, пили шербет, кофе
и предавались удовольствиям беседы. Халеф из сушильни
отправился туда. Заняв одно из лучших мест, он учтиво
приветствовал своих соседей, велел подать шербету и ва-
реньев и сделал несколько замечаний о погоде. Все были
того мнения, что она прекрасна и продолжится в том же
виде до глубокой осени, что, конечно, должно приписать
особенному и испытанному благополучию падишаха: он,
как слышно, вступает в брак с дочерью падишаха всего
Франкистана и готовит для народа большие увеселения.
Только что завязался этот интересный разговор, как вдруг
сильный подземный удар поколебал всю залу. Свод купо-
ла лопнул, на собеседников посыпался песок; зала и
смежные комнаты, в которых произошло то же самое
несчастие, наполнились густыми облаками пыли. Два
быстрых последующих удара еще опаснее потрясли зда-
ние: в разных частях его послышался грохот падающих
331
камней и сосудов. «Землетрясение! землетрясение!» —
раздались голоса отовсюду. В самом деле, это было досто-
памятное землетрясение, превратившее значительную
часть Старой Шемахи в развалины, которые видны и
доныне. Нежавшиеся в простынях соскочили с эстрад;
те, которые были в бане, выбежали оттуда в страшном
испуге и все вместе бросились в уборную одеваться
и уходить под открытое небо. Каждый торопливо хватал
свои вещи, накидывал их на себя как ни попало и выбегал
на улицу. Долго в этой суматохе Халеф отыскивал свое
новое платье: его нигде не было! Полагая, что кто-нибудь
похитил его по ошибке, со страху, он, скрепя сердце,
оделся в старую, изношенную одежду, которую благоск-
лонно оставили ему в углу, и последний вышел из бань.
Эта одежда порождала в нем отвращение: но где оты-
скать похитителя!.. Да, собственно, и не стоило труда!
Это инкогнито было еще лучше прежнего.
Похититель между тем, оставив бани, скорым шагом
отправился в другую часть города, чтобы не встретиться
с хозяином своего нового наряда. Не должно думать,
чтобы это был вор. Он, как мы увидим впоследствии,
также имел нужду в инкогнито и поменялся костюмом
просто для личной своей безопасности. Это был, напро-
тив, один из знаменитейших людей шестнадцатого сто-
летия, человек, пользовавшийся дружбою многих госу-
дарей и известный своими познаниями, опытами, удиви-
тельными открытиями, которых тайна, к сожалению, по-
гибла с ним вместе, прославив его у современников кол-
дуном и чернокнижником. Обстоятельства заставили его
прибегнуть к поступку, которым бы он гнушался при
всяком другом случае: но дело шло об его жизни; он
спасался от преследователей и должен был поскорее
укрыться под чужим платьем.
Пробежав несколько базаров и улиц, Сычан-Бег —
это имя носил он в Шемахе — увидел небольшую ци-
рюльню и зашел в нее, чтобы побрить себе голову и до-
вершить свое преобразование.
Бородобрей, Фузул-Ага, болтун, известный в целом
околотке, занят был бритьем одной из важнейших голов
своего квартала и, не прерывая работы, сказал новому
посетителю:
— Свет глаз моих!., добро пожаловать?., посидите
немножко, отдохните!.. Я сейчас кончу и примусь за вашу
благородную голову... Странные дела происходят на
Божьем свете! — продолжал он, утирая голову пациента
334
мокрым полотенцем,— Но хоть мы сегодня и испытали
большое несчастие, хоть град, говорят, побил за городом
все посевы и сады, однако ж вы пришли сюда в самый
благополучный час для бритья... Ваш раб немножко знает
толк в звездах и сегодня утром смотрел на небо с астро-
лябией: вся эта неделя будет чрезвычайно благоприятна
для истребления волос на человеческих головах, и бритье
их в эту минуту удивительно здорово для тела. Слава
Аллаху, мы тоже смекаем тонкости вещей!.. Да умножит-
ся сила нашего падишаха, в его государстве таки водятся
астрологи. Что и говорить, Шемаха — благословенное
место! В Ширване всегда процветали науки...
Теперь эта голова была отделана по всем правилам
искусства. Фузул-Ага учтиво простился со своим знаком-
цем и на его стул посадил посетителя в новом платье.
Ловко сняв с него шапку и бросив ее на прилавок,
лишь только незнакомая голова предстала перед глаза
ученого бородобрея, он пришел в восторг.
— Машаллах! — вскричал он. — Машаллах, какую уди-
вительную голову привела к нам судьба сегодня!.. Мудре-
ца узнаешь, прежде чем он заговорит; осла узнаешь,
прежде чем он заревет. Умные люди тотчас узнают друг
друга: дураки, напротив, полагают, будто все люди так же
глупы, как они сами...
Фузул-Ага начал проворно натирать куском мокрого
мыла эту удивительную голову, которая, как ему каза-
лось, уже две недели была не брита. Работая над нею,
он все болтал, восклицал, отпускал комплименты, которые
Сычан-Бег слушал в глубоком безмолвии. У прилавка,
куда он бросил его баранью шапку, давно уже стоял
один молодой мастеровой, ожидая, пока хозяин отбреет
господ поважнее его и благоволит приступить к нему.
Этот мастеровой, по странному случаю, был работник
тайного Халефова портного, который изготовлял костю-
мы для всех его прогулок инкогнито. Шапка, лежащая
на прилавке, привлекла к себе внимание парня: точно
такую же шил он вчера по приказанию своего мастера!-
Он взял шапку в руки, с любопытством, даже с некото-
рым страхом, осмотрел ее подкладку и маковку, потом
взглянул на Сычан-Бега, потом опять на шапку, еще раз,
и еще пристальнее осмотрел кусок шалевой материи, при-
шитый на маковке, и с благоговением обратно положил
на прилавок. Явное беспокойство овладело любопытным
работником: он то брал, то назад клал шапку, всматри-
вался в ее швы и в платье незнакомца, здесь узнавал все
335
свои стежки, там материи, над которыми работали его
товарищи, и все удивлялся. Продолжая обзор своего про-
изведения, на дне его, в тайном кармане, скрытом в
подкладке, он нащупал что-то твердое и вынул: это были
две маленькие печати, на которых он увидел царские
вензели и без труда разобрал надпись: Раб Божий, Халеф-
Мирза-Падишах. Испугавшись своей дерзости, он поско-
рее засунул печати обратно в тот же карман, положил
шапку на место и, дрожа от страху, отошел в угол. Он не
знал своего государя в лицо, но знал очень хорошо, что
ширван-шах часто гуляет по городу переодетый, и после
этих печатей нельзя было сомневаться в личном его
присутствии в лавке.
Работник сообщил о своем открытии другому масте-
ровому, который, спустя немного, вошел в цирюльню.
Тот, со страху, выбежал на улицу и стал предостерегать
проходящих, что падишах — тут, в этой лавке, что он
переодет и Фузул-Ага бреет ему голову и рассказывает
всю подноготную квартала. Нельзя себе представить
действия, произведенного этим известием. Никакой удар
землетрясения не взволновал бы так сильно и быстро
целой части города. Халеф был обожаем своими поддан-
ными. Огромная толпа народу собралась перед лавкою
Фузул-Аги и загородила улицу прохожим. Люди толка-
лись, чтобы сквозь масляную бумагу окошка или в щелку
дверного замка взглянуть на своего государя. Наконец,
в ту самую минуту, как бородобрей оканчивал отдел-
ку головы и Сычан-Бег соображал в уме, что сделать
со своей рыжею бородою, велеть ли выкрасить ее в
черный цвет или сбрить до основания, замок не выдер-
жал напора, дверь распахнулась, и народ ввалился в ци-
рюльню.
— Что это значит? чего хотят эти люди? — вскричал
незнакомец.
— Да здравствует наш падишах долгие лета! да умно-
жится его сила! да продлится его царство до дня пре-
ставления! — закричали передовые, и вся улица отвечала
им громовым возгласом.
— Кого вы приветствуете? — спросил изумленный
Сычан-Бег.— Кого здесь ищете? Чего хотите?
— Мы рабы падишаха, убежища мира! — отвечали го-
лоса в толпе.— Наши головы — выкуп за его голову!
Мы — ваши жертвы!
— Что мы за собаки, чтобы не знать своей «тени
Аллаха на земле»? — присовокупили иные.
336
— Вы сумасшедшие! — возразил Сычан-Бег.— Что вы
вздумали насмехаться над моей бородою? Да у вас мозг
превратился в грязь!.. Я не падишах. Ни я, ни мой отец,
ни дед, ни прадед никогда не бывали царями. Я — сын
честного купца, и сам — купец. За что вы стали чество-
вать меня тенью Аллаха и убежищем мира?
Между тем работник портного шепнул бородобрею,
что это переодетый ширван-шах: эту шапку сам он вчера
сработал для падишаха; платье сшито у них для него же,
и в шапке находятся даже частные царские печати. Боро-
добрей повалился Сычан-Бегу в ноги.
— Да не уменьшится никогда ваша тень! Да блажен-
ствуют в ней навеки рабы ваши! Машаллах! Видите ли,
падишах, какой это был благополучный час, в который вы
удостоили своего пришествия убогое жилище Фузул-Аги:
голова раба вашего вдруг стала выше вершины Эльбурза
от чести, славы и знаменитости, которые вы внесли в
эту лавку. Слава Аллаху, звезды не врут! Нельзя отвер-
гать их влияния на дела житейские! Они-то направили
сюда священные стопы нашего убежища мира, и по их-то
указаниям слабая рука ничтожнейшего из бородобреев
безопасно водила бритву по ароматной поверхности его
высочайшей головы. Простите промахи и погрешности
раба вашего... Ну, валлах! биллях! ей-ей, он узнал с пер-
вого взгляда, что это за голова! Слава Аллаху, раб ваш
производит до пятидесяти голов каждый Божий день,
а еще никогда не видал такой удивительной!., такой
светлой, тонкой, дальновидной, глубокомысленной!., та-
кой мудрой, высокой, лучезарной...
— Перестань есть грязь! — с гневом закричал Сычан-
Бег, который начинал уже угадывать драгоценность
своего приобретения, но еще не смел принять на себя
его последствий или не совсем был уверен в его под-
линности.— Перестань! — повторил он важно.— С чего вы
взяли, будто я падишах? Какие имеете доказательства?..
Говорите, люди! объясняйтесь!
— Да как же! — воскликнул работник портного, —
разве раб ваш не видал частных царских печатей за
подкладкой этой шапки?.. Простите его дерзновенное лю-
бопытство! Ему только хотелось посмотреть свою работу.
Раб ваш учится у вашего тайного портного. Эту шапку
он только вчера кончил по заказу падишаха. Да разве
и это платье не у нас сшито на его светлую особу?..
Слава Аллаху, мы узнаем нашу работу за три дня пути
впотьмах!.. Кто смеет надеть ее и носить при себе част-
337
ные царские печати, кроме самого падишаха?.. Простите!.,
мы ваши жертвы!
Сычан-Бег засунул руку в шапку и действительно
нашел на дне ее две прекрасные небольшие печати с
царскими вензелями, которые на Востоке бывают начерта-
ны на всех казенных зданиях и на всех вещах, принад-
лежащих царствующему лицу. Вид этих печатей мгновен-
но обнаружил преследуемому страннику всю опасность
его нового положения и всю пользу, которую можно
извлечь из такой находки. В самом деле, как теперь
уклониться от толпы, которая приветствует в нем своего
государя? Она будет следовать за ним повсюду, и он сде-
лается предметом внимания всего города. Ширван-шах,
со своей стороны, непременно велит отыскивать челове-
ка, который украл его платье и его печати, и все тотчас
укажут на бедного Сычан-Бега: его поймают и предадут
казни как вора. Не оставалось другого средства для спа-
сения своей головы от новой погибели, как принять на
себя отважно звание, пожалованное толпою по ошибке,
и защититься его властью и от прежних и новых пре-
следователей. И если уж преобразовать свою наружность
так, чтобы никто не мог и не смел в новом лице узнать
прежнего человека, так уж лучше преобразовать себя в
полновластного шаха, чем в купца, зависящего от произ-
вола всякого полицейского дароги. Первый шаг был сде-
лан благополучно: платье — это человек; печати — это
его подлинность: стоило только довершить начатое
преобразование подделкою черт лица, бездельною опера-
цией, известною Сычан-Бегу, которому известны были
все тайны природы, науки и искусства. Он решился; и,
приняв величественный вид, грозно сказал народу:
— Кто смеет узнавать падишаха, когда он выходит
в город переодетым по делам Аллаха и государства?..
Оставьте его сейчас в покое! Ступайте каждый в свою
сторону и не тревожьте вашего государя.
Народ не трогался с места.
— Пошли по домам, негодяи! — закричал он толпе во
все горло.— И никто не смей выходить на улицу до
самого вечера! Приказ падишаха!.. Почитай каждый его
крепкое слово!
Толпа мигом рассеялась. Сычан-Бег, ощупав у себя
в кармане деньги, вынул одну золотую монету, бросил ее
бородобрею и важно вышел на улицу, опустевшую как по
мановению волшебника. Он знал в этой части города
одну развалину, с давно забытым и одичавшим садом,
338
куда никто не заходил, кроме собак и детей за птицами,
и поворотил прямо в ту сторону. Он шел скоро, не
оглядываясь, и только на минуту остановился у одной из
лавок, торгующих посудою, чтобы купить себе глиняную
чашку. Наконец, вот он в саду, у небольшого пруда,
почти превратившегося в болото. Кругом никого нет. Он
зачерпывает воды чашкой, садится на пень и вынимает
из кармана свой кожаный мешочек, в котором находились
ножик, белый, прозрачный выпуклый камень, два или три
мелких инструмента, книжечка, писанная загадочными
знаками, употреблявшимися тогда в медицине, алхимии и
других сокровенных науках, и несколько бумажных пачек
с порошками и зельями. Высыпав на колени все содержа-
ние своего мешочка, он заглянул в таинственную руко-
пись; выбрал три пачки; взял из каждой по щепотке по-
рошков; бросил все это в чашку и смешал; потом взял
белый камень и долго прислушивался к нему и смотрел
в него перед солнцем; потом, спрятав камень, книжку,
инструменты и порошки в мешочек, обратился к востоку
и стал водить или резать указательным пальцем по лицу,
как будто рисуя что-то на нем, лепя или выдавливая
фигуры; наконец вдруг нагнулся к чашке, помыл лицо
приготовленным раствором и чашку бросил в пруд.
О чудо! черты Сычан-Бега совершенно изменились. Он
стал как две капли воды похож на того, чье уже носил
платье: они поменялись лицами!..
Я говорю «о чудо!» — потому что нынче ничему не
верят, готовы назвать этот факт чудом и, пожалуй, не
захотят даже и ему верить. Между тем теперь уже не
подлежит сомнению, что вместе с сокровенными зна-
ниями средних веков, которые новейшая наука опромет-
чиво отвергла, попрала и истребила в своей безрассудной
гордости, погибли многие удивительные открытия челове-
чества, многие бесценные тайны природы, известные тог-
да людям, посвятившим всю жизнь неусыпному ее изу-
чению. В том числе погиб и секрет изменять природные
черты своего лица — мгновенно и без всякой боли сры-
вать с человека его живую маску и переносить ее на
другую голову, словом, «меняться лицами», как тогда
говорили. Что такое искусство действительно существо-
вало и было известно многим посвященным в сокровен-
ное знание, свидетели тому — пятнадцать веков исто-
рии,— весь Запад и весь Восток, — показания ученнейших
и самых почтенных людей древности и средник времен.
Если этого мало, если нужны материальные доказатель-
339
ства, то Ширван — у нас перед глазами; Ширван, страш-
ное и печальное доказательство той истины, что люди
некогда знали способы преобразования черт лица по дан-
ному образцу. Что можно сказать против Ширвана!..
У двух человек лица взаимно преобразовались: событие
совершилось при глазах целого народа; вследствие этого
события славная династия ширван-шахов опрокинута, и
сильное, знаменитое государство пало перед лицом всего
Кавказа, всей Азии, всего света: против такого огромного
факта можно ли делать возражения?.. Да! искусство, о
котором мы говорим, существовало: это положительно.
На Западе оно называлось defaciatio; на Востоке —
теркруй-базй. Это искусство теперь потеряно, это также
несомненно. В одном только можно сомневаться: достиг-
нем ли мы опять до полного познания этого великого
секрета, хотя новейшая наука старается всеми силами
восстановить его? Вы не верите?.. Да что же делает ны-
нешняя хирургия, налепляя вам на лица живые носы, уши,
губы, подбородки какой угодно формы и величины, если
не преобразования черт лица? У Ивана и Петра отва-
лились носы и губы: нынешняя хирургия, охотно восста-
навливающая этого рода потери, берется, если заплатишь,
дать Ивану точно такой нос и такие губы, какие были у
Петра, и обратно. Разве это не то же искусство «менять-
ся лицами»? Вся разница в том, что теперь это делается
из живого мяса, с помощью ножа и форм, неловко, не-
полно, с болью, с мучениями и часто без успеха, а тогда,
посредством неизвестных нам нынче процессов и препа-
ратов, делалось вдруг, мигом, совершенно и так непримет-
но, что не успеешь, бывало, оглянуться, как уже у тебя
похитили все лицо, с носом, губами, щеками, подбород-
ком и бородою, и приставили другое.
С Халеф-Падишахом случилось то же самое. Когда
Сычан-Бег растворил порошки в саду возле пруда, Халеф
выходил из бань на улицу. Едва прошел он двести или
триста шагов, как ощутил на лице своем неприятное
щекотание, колотье, давление: в это время Сычан-Бег
водил и резал пальцем по своему лицу, как будто чертил
новый план его. Лишь только тот умылся раствором, у
Халефа закружилась голова: ему показалось, будто старая
метла быстро летит в воздухе и спускается прямо на
него; он уклонился вправо — метла поворотила в ту же
сторону и проворно впилась ему в подбородок. Это,
наверное, была длинная рыжая борода Сычан-Бега. В то
же время испуганный ширван-хан почувствовал, что нос
340
у него растет страшным образом и рот раскрывается
почти до ушей. Но это не продолжалось и двух секунд:
операция в саду была кончена, и Халеф уже нисколько
не походил на себя, а являл верный слепок безобразной
маски Сычан-Бега, которого носил и платье. Как он не
мог видеть своего лица и на улицах господствовала страш-
ная суматоха по поводу землетрясения, то вскоре и забыл
неприятные ощущения, испытанные во время внезапного
и быстрого переворота в его физиономии. Одному только
он удивлялся: отчего борода у него вдруг так вытянулась
и полиняла?.. Прежде щеголял он красивою черною боро-
дою, в два дюйма с половиною, а теперь у него болталась
на груди гадкая, рыжая борода в пол-аршина!.. Ну, да
время ли думать о бороде, когда дома валятся, народ
кричит и волнуется, раздавленные стонут, улицы загро-
мождены мертвыми и больными? Полагая, что у него
рябит в глазах, Халеф оставил бороду в стороне и пошел
далее.
Мы встретимся с ним в другом месте. Теперь нужно
поскорее воротиться к Сычан-Бегу, от которого зависит
судьба ширванского царства.
В одном из боковых карманов похищенной Халефовой
кабы было маленькое зеркальцо, которое восточные
почти всегда носят с собою. Сычан-Бег, изучивший уже
всю статистику карманов своего облачения, прибегнул
к этому зеркальцу, чтобы удостовериться, в какой степени
новое его лицо похоже на лицо человека, с которым он
раздевался в уборной публичных бань. Сходство показа-
лось ему разительным. Он из саду отправился прямо во
дворец. Землетрясение случилось в то время, когда он
входил в сад. Там оно было нечувствительно.
Сычан-Бег мог опасаться, не опередил ли его Халеф
возвращением своим в сераль, и это обстоятельство силь-
но тревожило поддельного падишаха: но, по всем его
соображениям, Халеф еще должен был делать кейф в
бане. Подходя к главным воротам сераля, Сычан-Бег рас-
судил, что неприлично и невозможно переодетому го-
сударю вступать во дворец этим входом и что Халеф,
вероятно, отправился в город другим путем. Он поворо-
тил в сторону, пошел вдоль окружной стены сераля и
вскоре открыл калитку, служившую тайным выходом. Тот-
час можно было заметить, что Халеф еще не возвращался
и что его ожидают во дворце: караул, сидевший у ка-
литки, вскочил с земли, начальник его отворил дверь, и
все посторонились с благоговейным почтением. Отворяя
341
калитку, начальник караула закричал на двор: «Падишах
гельди! Царь пришел!» Два чауша, с серебряными пал-
ками стоявшие за калиткою, лишь только Сычан-Бег по-
явился в двери, повернулись и пошли впереди его. Он
преважно последовал за ними. Таким образом благопо-
лучно достиг он второй калитки, у которой чауши оста-
новились, и один из них, отворяя дверь, произнес также:
«Падишах гельди!» За калиткой стояли телохранители:
начальники их, подобно чаушам, проводили Сычана до
третьей калитки, закричали: «Падишах гельди!» — и пере-
дали его садовой страже. Сычан-Бег благодаря этому по-
рядку прошел целый лабиринт калиток, дворов, садов,
лестниц и коридоров легче и удачнее, нежели как мог
ожидать человек, вовсе не знакомый с внутренним рас-
положением своего огромного жилища. Последних два
провожатых, чиновники вроде камергеров, доставили его
к железной двери гарема, постучались, провозгласили
урочное «Падишах гельди!» и сдали Сычана на руки евну-
хам. Те привели его к собственным покоям государя.
Искусство средних веков «меняться лицом» все же
не было так совершенно, как многие их обожатели пола-
гают. Оно могло изменять наружность головы — это бес-
спорно, однако ж не простиралось ни на ум, ни на голос.
Ум убежища мира никогда не подлежал разбору поддан-
ных в Ширване, но голос у Сычан-Бега был сиплый,
густой, очень неприятный и поставлял его в большое
затруднение. Этот голос мог тотчас возбудить подозре-
ние. Сычан-Бег решился молчать на своем царстве до
последней крайности.
Когда он воссел на софу своего предшественника,
подошел главный из комнатных служителей и, по неиз-
менному этикету шемахинского двора, почтительно начал
раздевать его с ног до головы, снял с него запыленное
платье, шапку, даже рубашку и передал его другому слу-
жителю. Этот другой служитель, в широких шароварах
и узком жилете, с засученными по самое плечо рукавами
рубахи, принялся изо всей силы править ему суставы,
тормошить ноги и руки, рвать пальцы, натирать тело
тонким войлоком, щелкать, щекотать и ворочать его, как
мячик: он с таким свирепством овладел светлою особою
Сычана и так его измучил, что новому падишаху не
оставалось ничего более как возложить свое упование на
Аллаха или испустить дух. Это был бербер-баши, главный
бородобрей и банщик ширван-шаха, обязанный содержать
его тело в надлежащей свежести и исправности. Он знал
342
все пятнышки, все знаки и царапинки на лучезарной коже
своего владыки и должен был отдавать ему отчет в их
состоянии. Никакие особенные приметы на теле Сычана
не поразили внимательного взора бербер-баши, но ему по-
казалось, будто светлое тело с вчерашнего числа стало
капельку полнее и немножко короче и притом на правом
ухе — ушами-то Сычан и забыл поменяться! — на правом
ухе есть рубец, которого решительно тут не было. Докла-
дывать ли падишаху об этом открытии? Заводить речь,
когда падишах молчит, неприлично, но и нельзя же не до-
ложить по долгу службы и для выказания своего усердия.
При всем своем страхе нарушить этикет бербер-баши не
выдержал и, зная неисчерпаемую щедрость своего пове-
лителя, воскликнул:
— Я жертва падишаха, убежища мира, но тут есть
рубец!
Лицо Сычана запылало огнем при этой улике: он не
отвечал ничего, но заворчал таким грубым и сердитым
басом, что бербер-баши отскочил со страху. «Точно ли
это наш падишах?» — подумал он. Привычной ласковости
и любезности Халефа со своими служителями и чиновни-
ками и следа не было в этом человеке со вступления его
во дворец. Совершенная разница в походке, приемах,
движениях и общении крепко подтверждала сомнение
главного цирюльника. Но оно рассеялось при первом
взгляде на лицо.
Бербер-баши поспешил окончить свое производство и
удалиться. Но лишь только вышел он из собственных
комнат ширван-шаха, этот рубец на ухе лег камнем на его
душу: рассуждая со своими приятелями о страшных по-
следствиях случившегося в этот день землетрясения,
о разрушенных караван-сараях, лопнувших куполах, опро-
кинутых минаретах, он заметил, что, между прочим, и
в одном ухе падишаха образовалась расселина, да и голос
у него совершенно изменился. Все воскликнули: Аджа-
иб! — Чудеса!»
Служители принесли Сычану ежедневное платье Хале-
фа и он великолепно облекся в царскую одежду. Они
тоже разделяли наблюдение, сделанное главным цирюль-
ником над коренным изменением характера, приемов и
привычек падишаха. Все в нем казалось странным или по
крайней мере новым. Он был угрюм, дик, неловок, на
все смотрел с любопытством и как будто не знал, что
делать и как говорить. Главный евнух стоял со списками
женщин для окончательного решения дела: падишах и не
343
напоминал о них. Ферраш-баши явился по приказанию
Халефа, данному лично поутру: тот и не посмотрел
на него. «Падишах сегодня не в духе!»—перешепты-
вались царедворцы. Общее мнение приписывало все
это землетрясению, которого бедствия, верно, очень
опечалили доброе сердце падишаха. Но подали ужин, и
падишах стал пожирать блюда с такою жадностью, как
будто голодал трое суток. Это уже не похоже на печаль!
Но, с другой стороны, удары были сильны и многочис-
ленны: вероятно, потрясло светлый желудок страшней-
шим образом. Падишах, казалось, хочет наконец сказать
что-то. Он дуется, посматривает во все стороны, шевелит
губами. Все вытягиваются, напрягают внимание, с благо-
говением прислушиваются к его первому слову. Наконец
он раскрывает рот и громовым голосом произносит
первое слово:
— Шераб! — Вина!
Молния, упавшая на лучезарный дворец ширван-шахов,
не произвела бы такого сотрясения и ужаса в много-
людной толпе прислужников. Халеф был примерный му-
сульманин и не только губ своих, но даже и дома не
осквернял отверженным напитком. Во всем дворце не
было ни капли вина. Но падишах приказал. Несмотря
на остолбенение, все бросились искать, спрашивать,
суетиться: самые сметливые побежали в город, в армян-
ские трактиры, взводя руки у небу и в замешательстве
повторяя везде: «Падишах после землетрясения изволит
требовать вина!» Но в самом деле, для такого требования
и нельзя было придумать другого благовидного повода.
Оно могло объясниться одним только землетрясением.
Принесли крепкого мингрельского вина. Сычан выпил
два турьи рога. Это придало ему смелости, и он бодро
утвердился на престоле ширван-шахов. Для прочности
царства он опорожнил еще два рога и наконец стал
изрядно весел.
При шемахинском дворе издревле существовал обы-
чай, что после ужина главный евнух выступал вперед и
спрашивал, которую из красавиц всестыднейшего гарема
падишах прикажет пригласить к себе на свою царскую
беседу для нынешнего вечера? С некоторого времени
это делалось только для соблюдения формы, потому что
каждый вечер после ужина Халеф отправлялся в покои
панны Марианны, которая составила себе очень приятный
двор из открытых в гареме талантов, и проводил остаток
вечера у своей любезной и остроумной невесты. В этот
344
вечер так же Ахмак-Ага, строгий блюститель этикета, по
долгу своего звания преважно выступил вперед и, ударив
челом, сокращенно спросил — которую.
— Что? — вскричал Сычан.— Что такое?
Это ужасно изумило главного евнуха, который ожидал,
что ширван-шах по обыкновению махнет рукою и скажет:
«Не нужно!» Ахмак-Ага должен был снова повалиться
наземь и повторить свой официальный вопрос громче,
полнее и яснее:
— Ничтожнейший из рабов дерзает всеусерднейше
спрашивать, которую из блестящих и блюстительно им
хранимых жемчужин, то есть красавиц своего моря на-
слаждения, то есть гарема, падишах, убежище мира, бла-
говолит приказать сказанному рабу, Ахмак-Аге, пригла-
сить сюда на свою светлую и радостную беседу сегод-
няшнего вечера?
— Самую жирную! — отвечал Сычан своим густым
басом.
Ужас обнял великого хранителя жемчужин. Не вставая
с земли и не поднимая головы, он со страхом при-
молвил:
— Ничтожнейшему из рабов послышалось, как будто
убежище мира изволило сказать... самую... жирную?
— Ну да! самую жирную! — прогремел Сычан на всю
залу. — Зови сюда самую жирную, собачий сын, и рас-
суждать не смей. Я вам не падишах, что ли?
Ахмак-Ага стремглав побежал в гарем, дрожа от страху
и позволяя себе только то рассуждение, что у убежища
мира землетрясение, видно, вытрясло весь ум из головы.
В гареме вспыхнул настоящий мятеж, когда он объявил
там волю владыки. Все женщины вскрикнули и захохота-
ли. Слова «самую жирную» повторялись из конца в конец
с разными насмешками над главным евнухом и с дерз-
кими толкованиями нового вкуса убежища мира, на кото-
рое жемчужины моря наслаждения уже давно негодовали,
что оно перестало «благоволить» к ним, с тех пор как
в гареме появилась проклятая королевна неверных.
Ахмак-Ага с трудом мог унять этот соблазн. Он приказал
всем женщинам выстроиться в два ряда и начал произ-
водить им правильный смотр, чтобы безошибочно опре-
делить самую жирную. Женщины теряли терпение. Из
разных мест строя раздавались восклицания: «Я самая
жирная!» Объявительница своего права на выбор тотчас
встречала противоречие от соперниц. Поднялся спор,
шум, беспорядок. Ряды расстроились. Одни кричали:
345
«Я самая жирная!» — «Врешь!., я! — Нет, я!.. Посмотри,
сколько у меня жиру! — Да посмотри-ка как я-то полно-
весна! — Жирнее меня и быть не может!» Ахмак-Ага чуть
с ума не сошел с этим народом, который не слушается
никакой дисциплины. Он мерил их шнурком. Но это не
вело ни к какому определительному результату: одни
были жирнее прочих в стане, другие в плечах. Он велел
идти всем на серальскую кухню и стал взвешивать их
на кухонных весах. Таким только образом добился он до
толку в их жире. По мерке и по весу искомою красави-
цей оказалась гаремная судомойка, грязная невольница
Шишманлы. Она единодушно была провозглашена самою
жирною. Ее тотчас помыли, причесали, принарядили,
и главный евнух отвел эту массу сала в собственные
покои падишаха, среди общего хохоту, шуток и насмешек
всех худых и жирных.
Причина этой суматохи не могла долго оставаться
неизвестною в павильоне, занимаемом высокостепенною
королевною Франкистана. Узнав об ней через своих
женщин, панна Марианна пришла в страшное негодова-
ние на своего лучезарного жениха.
Оставим Сычана с гаремною судомойкою и возвратим-
ся к Халефу.
Мы недавно видели его пробирающегося сквозь толпу
народа, испуганного и разоренного землетрясением. На
улице все говорили, что здесь это еще ничего, но что
самое горестное бедствие произошло в старом караван-
сарае, где мгновенно обрушившиеся стены раздавили
пятьдесят человек на месте и переранили до двухсот.
Добрый, сострадательный Халеф, забыв о своей бороде,
побежал на место страшного происшествия, чтобы подать
руку помощи несчастным. Развалины старого караван-
сарая представляли самое печальное зрелище. Земля
устлана ранеными и ушибленными, воздух наполнен их
стонами. Многие из работников еще придавлены облом-
ками стен или тяжелыми тюками товаров, и народ,
столпившийся около караван-сарая, стоит неподвижно и
зевает, не думая даже спасать погибающих. Халеф сгоряча
совершенно забыл, что он переодет. По привычному
сознанию своей власти, он грозно закричал на бесчувст-
венных ленивцев и приказал им расчищать мусор, отва-
ливать тяжести и освобождать страждущих. Многие, по-
лагая, что он чиновник, присланный падишахом, повино-
вались его голосу, и благородный Халеф, чтобы подать
им пример, сам начал отбрасывать камни и перетаскивать
346
тюки. Один из купцов, которым принадлежали эти това-
ры, видя, что он раскидывает собственность его во все
стороны, сказал своим товарищам:
— Что это за человек? Что он здесь распоряжается
как в своем доме? Надо сжечь его отца! Где дорога?
По их жалобе, пришел полицейский чиновник и, по-
смотрев значительно на странную фигуру, затасканное
платье, вытертую шапку распорядителя, торжественно
подбоченился.
— Человек! — спросил он Халефа. — Ты здесь дорога
или я? Как ты смеешь трогать чужие вещи, не спросясь
ни у их хозяев, у господ купцов, ни у меня?.. Пошел
прочь!
Халеф оставил работу и, подойдя к дороге, грозно
сказал ему вполголоса:
— Молчи!., не ешь грязи!.. Не видишь ли, кто я?.,
не узнаешь меня?.. Я — ширван-шах. Я — твое переодетое
убежище мира. Это что за речи? Молчи!., и гони сюда
народ!.. Приказывай всем работать и работай сам!
— Оскверню я могилы твоих отцов! — с гневом закри-
чал на него дорога. — Что ты это здесь вздумал, сожжен-
ный отец, повелевать мною? Ты — мое убежище мира?.,
ты?.. Ты смеешь выдавать себя за ширван-шаха, да умно-
жится его сила?.. Посмотри на свою рожу! похож ли ты
хоть немножко на нашего падишаха, да не уменьшится
никогда тень его? Да, видно, землетрясение расшатало
у тебя череп и потрясло мозг до основания! Мне ли не
знать моего падишаха?.. Прочь отсюда, пезевенг! Не то
велю тотчас схватить тебя и запереть в тюрьму как само-
званца.
Халеф опомнился. В самом деле, под этою грязною
одеждою, которую оставили для него в бане, никто, по
его мнению, и не должен предполагать одного из велико-
лепнейших властелинов Востока. Не сказав ни слова в
ответ грубому дороге, он сошел с развалин и отправился
в свой дворец. Бесполезно было подвергаться дальнейшим
неприятностям в этом наряде, и притом печальные об-
стоятельства требовали поспешить отдачею приказаний,
которые могли изойти только из дворца. Идучи домой,
он часто посматривал на свою бороду и удивлялся, что
землетрясение оказало такое чудное действие на ее цвет
и длину. Но у тайного входа в сераль встретила его новая
неприятность: караульные подняли свои палки и без це-
ремонии прогнали его от калитки с теми же замечаниями
и эпитетами, какие он уже слышал от дороги. По их сло-
347
вам, падишах только что прошел этим путем в свои высо-
кий дворец: сами они его видели и приветствовали.
«Дели! дели! — Сумасшедший! сумасшедший!» — кричали
они бедному ширван-шаху и советовали ему убираться
оттуда, если он не хочет подвергнуться опасным послед-
ствиям своей дерзости.
Халеф отошел от них в изумлении и негодовании
и обратился к главному входу, который звали «Воротами
Счастья». Дорогой он ощупывал свое лицо, нос, губы,
глаза, которые, видно, изменились так же, как и борода,
когда в этих чертах никто не узнает лица своего повели-
теля, и действительно находил в них какую-то перемену.
У Ворот Счастья — та же история. Его прогнали с насмеш-
ками над безобразием лица и расстройством ума. Он
обошел таким образом все входы в свой дворец и везде
встретил одинаковый прием: «Сумасшедший! сумасшед-
ший!..»
Отчаяние овладело Халефом. Он должен был согла-
ситься, что, вероятно, стал вовсе не похож на себя. Но
как это могло случиться?.. Халеф решительно начал
предполагать, что тут замешалась какая-то чертовщина.
Идучи, печальный, от своего дворца обратно в город, он
увидел между проходящими одного старого муллу и оста-
новил его обыкновенным у мусульман приветствием:
— Мир с вами!
— И с вами мир!
— Душа моя, мулла! — сказал Халеф. — Ты умный
и правдивый человек: борода у тебя белая; ты не захо-
чешь насмехаться над моей... хоть это и вовсе не моя!..
Извини, если я предложу тебе вопрос, который может
показаться странным. Каково у меня лицо? Опиши по со-
вести!
— Аллах да простит тебе, сын мой, такие непри-
личные вопросы! — важно отвечал старый мулла.— Но
если тебе это нужно...
— Очень нужно!
— Изволь, я опишу. У тебя лицо ужасно загорелое.
— Аллах! Аллах! Сегодня поутру оно у меня было
белое, как стамбульская бумага, и притом я пополудни
был в бане.
— Нос вот с мой кулак!
— Аджаиб! — Чудеса! Еще недавно в бане я смот-
релся в зеркало, и нос мой был средний, правильный,
очень хороший!..
— Рот преширокий и губы синие.
348
— Ля илях иль Аллах! — Нет божества, кроме Бо-
га! Рот и губы мои славились своей красотой! Их срав-
нивали с расцветающею розою.
— Глаза зелено-серые и торчат вон из головы, как
у рака.
— Ля хевль её ля куввет илля биллях! — Нет ни силы,
ни крепости, кроме как у Аллаха! Да у меня глаза всегда
были черные!
— Этого уж я не знаю, — возразил мулла. — Я гово-
рю по чистой совести то, что есть. Около глаз у тебя
красные круги, и все лицо... извини, мой сын!., пре-
безобразно.
— Так уж, видно, Аллах наказал меня за какое-
нибудь прегрешение! — с отчаянием вскричал Халеф.—
Клянусь тебе, мулла, твоей жизнью и солью падишаха,
что я слыву красавцем... то есть слыл... еще за два ча-
са до этого. Мужчины и женщины, все говорят... гово-
рили... что я прекраснее полной луны и мог бы поспо-
рить в благолепии с Юсуфом эль-Хусн. Душа моя, свет
глаз моих, мулла! ты мудрый человек: скажи, как это
случилось, что у меня так вдруг все черты лица оборо-
тились вверх ногами?
— Судьба! — воскликнул старый мулла, взводя глаза
к небу.— Так было написано в Книге Судеб! Обороти-
лись вверх ногами, и конец!
— Конечно, судьба, — возразил Халеф, — но ведь судь-
ба употребляет же какие-нибудь средства к исполне-
нию того, что написано в Книге. Говори, мулла: как это
случилось? отчего?
— Если ты честный человек и не морочишь меня,
не смеешься, не лжешь...
— Валлах! биллях! таллах! ей-ей, не лгу! До смеху
ли мне теперь, когда я в отчаянии? когда я не знаю,
куда преклонить голову? когда у меня нет ни гроша,
пи куска хлеба? Когда я лишен всего...
— Аллах велик! — торжественно произнес мулла.
— Да! Аллах велик! — повторил Халеф с нетерпе-
нием.— Но говори, мулла: как это могло случиться?
— Если ты меня не обманываешь и уважаешь свою
собственную бороду...
— Пропади она! это не моя борода! Моя была коро-
тенькая, черная, очень красивая. Эта упала на меня
с неба. Она ко мне прилетела по воздуху.
— Как прилетела?
— Да так! Прилетела и вцепилась мне в подборо-
349
док, как колючая шишка в полу кафтана. Я сам видел!
Прежде думал я, что у меня рябит в глазах: но теперь
совершенно убежден, что я точно видел. Помню, как
летело прямо на меня что-то похожее на огненную мет-
лу... Ведь эта борода — рыжая? не правда ли, мулла?
— Удивительно рыжая. Красна, как пламя.
— То-то и есть! Я полагал, что огненная метла, ко-
торую заметил в воздухе, принадлежит к явлениям
землетрясения; но теперь вижу, что это была моя ны-
нешняя борода. Скажи, мулла, что ты об этом думаешь?
— Я скажу тебе, мой сын: что касается до лица, то
тебя, очевидно, сглазил злой завистник; а что до бороды,
то, по моему мнению, она в самом деле должна принад-
лежать к явлениям землетрясения, которое, как стоит в
книгах мудрецов, часто сопровождается страшными мол-
ниями, огнями, кометами и разными другими метлами.
— Аллах! Аллах! все мы собственность Аллаха,
и к нему возвратимся! — уныло воскликнул Халеф.— Кто
разгадает все чудеса природы? Странные вещи происхо-
дят в мире Аллаховом!.. Но борода — небольшая важ-
ность: я, пожалуй, велю ее выкрасить. Главная сила —
в лице. Если мое лицо сглажено, то есть очаровано, тогда
можно было бы снять чары и возвратить его к прежнему
виду.
— Конечно, можно! Есть люди, которые умеют это
делать.
— Не знаешь ли хорошего колдуна, который бы
оказал мне эту услугу?
— Право, не знаю! Недалеко отсюда есть один боро-
добрей по имени Фузул-Ага. Он занимается разными ре-
меслами и, между прочим, немножко известен как кол-
дун... а более как астролог... но все-таки более как боро-
добрей. Обратись к нему. Фузул-Ага живет вон там, на
углу. Мне недосуг. Солнце заходит: пора молиться. Пору-
чаем вас Аллаху!
Старый мулла простился и ушел. Халеф побежал к
Фузул-Аге и через несколько минут уже был в его лавке.
— Мир с вами!
— И с вами мир!
— Все ли вы в хорошем кейфе, Ага?
— Как не быть подлому рабу в хорошем кейфе,—
воскликнул бородобрей с изъявлениями глубочайшего
почтения, — когда убежище мира два раза в один день
освещает его темное жилище своим лучезарным присутст-
вием?.. Нет, звезды никогда не врут! Подлый раб правду
350
сказал, утверждая, что этот день — самый благополучный
в целом столетии. Славный был день, нечего сказать!
Я отделал более двухсот голов. Все бритвы иступились.
Но когда подлая рука коснется светлой головы падиша-
ха, так уж благополучие непременно распространится
на всю особу, на весь дом. Я должен лобызать прах
следа священных туфлей падишаха за всемилостивей-
шее пожалование дважды в один день к моему низкому
порогу.
— Это что за речи? — вскричал изумленный Халеф.—
Обо мне ли говоришь ты это?.. Если обо мне, так где
же ты меня видел прежде? откуда знаешь мое нынешнее
лицо? Говори, бородобрей: можешь ли сказать, кто я та-
ков?
— Да что я за собака, — отвечал Фузул-Ага,—чтобы,
когда последует повеление, не уметь сказать, кто вы та-
ковы?.. Только я теперь вижу, что вы переоделись
опять в другое платье: может быть, вам не угодно, чтобы
я узнавал вас?
— Я тебя не понимаю! — возразил Халеф.— Если ты
где-нибудь видел меня прежде, так узнавай. Говори:
кто я?
— Кто вы?.. — вскричал бородобрей.— Слава Аллаху,
вы — наш всеправосуднейший, могущественный, всегда
победоносный падишах, убежище мира, наш зиждитель
правоверия, искоренитель ереси и неверия, наша тень Ал-
лаха на земле, наш полюс вселенной, центр мудрости
и столб величия, потомок Джемджага и наследник Фер-
гада и Сама. Вы всегда были этим и будете! Чем же вам
быть?
И в заключение полного списка титулов ширван-
шаха бородобрей упал ниц и с благоговением поцеловал
край полы высокого посетителя.
— Слава Богу,— сказал Халеф, — что хоть один из мо-
их подданных узнал меня сегодня. Встань, мой друг, Фу-
зул-Ага. Говори со мной запросто, без всяких церемо-
ний. Я пришел к тебе за делом. На благословенный
наш Ширван странная слепота нашла сегодня после зем-
летрясения: никто не узнает меня! Я слышал, что ты
занимаешься звездами и еще кой-каким делом. Нет ли
средства извлечь наших шемахинцев из этого искажен-
ного состояния их чувства зрения? Ты меня узнал: стало
быть, можно узнать меня, допустив даже, что во мне кое-
что изменилось...
— Я нахожу,—заметил бородобрей, — что у вас, па-
351
дишах, изменился всего один только голос. Вы прежде
говорили... так!., немножко басом!
— Ну, это тебе так кажется! — возразил Халеф.—
Мой голос ничуть не изменился. Но положим, что из-
менился: все же ты мигом узнал меня! Так зачем же
другие ширванцы не узнают меня?.. Ясно, что у них иска-
зилось зрение!
— Великое слово сказали вы, падишах! — воскликнул
ученый бородобрей.— В природе есть сокровенные силы,
которыми управляют только люди, проникшие ее тайны.
Подлый раб кое-что смекает в этом деле, и тонкости
вещей не совсем чужды его слабому разумению. В этом
городе должен быть страшный колдун!.. Сегодня пре-
бывало у меня множество народу, и все одногласно при-
писывали землетрясение нечистой силе. Я не обращал
внимания на эти толки, потому что землетрясения слу-
чаются иногда и от действия других сил. Но теперь,
соображая это бедствие с тем, что изволите рассказывать
об искажении зрения у людей ширванских до того, что
они не видят такой лучезарной персоны, как ваша, и не
узнают своего падишаха, я вижу ясно, в чем дело. Наш
город испорчен! Тут непременно есть колдун. Это земле-
трясение, это искажение глаз и все другие несчастия,
которые еще последуют, все это — его работа. И знаете
ли, падишах, кем он подослан?
— Кем же?
— Дели-Иваном!
— Московским царем?
— Именно! Он ваш завистник и наслал сюда колду-
на... если только не сам он здесь! Это дело известное...
все армянские купцы, которые бывали в Москве, ска-
жут вам... что он занимается чернокнижием, обладает
алькимией, то есть «философским камнем», предводи-
тельствует целым полком колдунов, у которых как ска-
зывают, головы — волчьи, и сам — преопасный колдун.
В его земле, далеко на севере, есть огромное озеро, за-
мерзающее каждый год на семь месяцев, и около этого
озера живет народ, с длинными белыми волосами, предан-
ный весь колдовству. Весь свет знает, что колдовством
покорил он и Казань и Астрахань! Без чернокнижья не
победить бы ему мусульман. Или он, или его чародей-
визирь, непременно здесь! Многие уже догадывались, что
землетрясение произведено ими. Но теперь это — верно.
Надо открыть этого чернокнижника! Когда я сегодня
отбрил светлую голову падишаха, убежища мира...
352
— Когда ты сегодня отбрил мою голову?.. — вскричал
Халеф. — Да я у тебя не был сегодня... и уже четвертый
день как моя голова не брита!.. Видно, кроме землетрясе-
ния и искажения глаз, колдуны еще испортили твой уче-
ный мозг. Посмотри, если не веришь!
Халеф снял шапку и обнаружил голову, покрытую
уже волосками порядочной величины, которые своим цве-
том и лоском придавали ее поверхности вид черного ат-
ласа. Фузул-Ага остолбенел.
— Аллах! Аллах! — воскликнул он вне себя от изум-
ления.— Я — жертва падишаха, но это уж явное колдов-
ство! Ваша светлая голова околдована!
— Сам ты, братец, околдован! — возразил ширван-
шах. — Можешь быть уверен, что в длине этих волосков
нет никакого чародейства.
— Ну, так это от действия звезд! — заметил бородо-
брей-астролог.— Звездам нет ничего невозможного в при-
роде. Влияние их удивительно могущественно на все
обстоятельства нашего быта. Принимая в соображение,
что сегодня — самый благополучный день для бритья,
чудо длины этих волосков удовлетворительно объясня-
ется тем, что я, наверное, точил утром бритву в момент
соединения Марса с Венерой. Эти планеты имеют силь-
ное влияние на рост волос. Но вот что удивительно! —
прибавил бородобрей, взяв Халефа за ухо, почтительно,
кончиком пальцев: — на этом светлом ухе сегодня был
рубец, а теперь его нет!.. Валлах! биллях! как я мусуль-
манин, так тут был рубец!
— Так или ты в горячке, или тут случилось нечто
совершенно неразгадаемое,— с нетерпением сказал шир-
ван-шах, задумавшийся во время этого рассуждения.—
Подай мне зеркало.
Фузул-Ага принес небольшое круглое зеркальцо.
Халеф взглянул и ужаснулся.
— Аман! аман! — закричал он отчаянным голосом.—
Я погиб! я умер... это не я!., это кто-то другой!.. Мне
налепили чужое лицо!
Рука с зеркалом упала на колени, голова печально
поникла, и Халеф погрузился в раздумье. Спустя мгнове-
ние он вдруг выпрямился, как будто оживленный лучом
внезапной мысли, еще раз посмотрелся в зеркало и вос-
кликнул:
— Я знаю, чье это лицо!.. Это — того мошенника,
который сегодня раздевался вместе со мною в уборной
Сулеймановских бань и вместе вошел в банную. При мо-
13 Записки домового
353
ем выходе его уже не было: он-то, наверное, и похитил
мое платье, а мне оставил свои лохмотья!
Пораженный этим замечанием, Фузул-Ага осмелился
спросить, каково было платье падишаха. Халеф подробно
описал весь свой костюм и присовокупил, что в шапке
были спрятаны его частные печати.
— Ну, так это он был у меня пополудни, а не пади-
шах! — с ужасом воскликнул бородобрей.— Так это пога-
ному колдуну брил я сегодня голову, полагая, будто брею
светлую голову ширван-шаха!.. Проклятие на его бороду!..
Но позвольте доложить, падишах, что это должен быть
колдун большой руки!., чародей первого разбора!., сам
Дели-Иван лично по крайней мере!.. Такие штуки весьма
немногие в состоянии отпускать. Знаете ли, что он с вами
сделал?.. Он сделал теркруй-бази! Он поменялся с вами и>
верно, сидит теперь на вашем престоле...
Халеф заплакал.
— Не унывайте, государь! — сказал Фузул-Ага.—
Аллах велик! Мы сообразимся с книгами мудрецов и
посмотрим, что можно сделать против его адского искус-
ства.
— Я здесь у тебя останусь, если ты не выгонишь
меня, — печально сказал ширван-шах.— Один только ты
в этом государстве не отвергаешь своего государя...
Фузул-Ага утирал свои слезы рукавом и, целуя край
полы Халефа, клялся остаться своему ширван-шаху вер-
ным до последней капли крови. Добрый цирюльник пред-
лагал ему свой дом, все имущество; свою помощь и обе-
щал работать на него всю жизнь, если им обоим не суж-
дено низвергнуть злого колдуна соединенными силами и
Халеф никогда не возвратится на царство.
— Ты женат? — спросил ширван-шах.
— На пользу службы падишаха, убежища мира,—от-
вечал Фузул-Ага.
— Попроси для меня у своей хозяйки чего-нибудь
покушать, — сказал Халеф. — Я умираю с голоду, ничего не
ел во весь день.
— Пожалуйте в убогий дом ваших рабов, — промол-
вил бородобрей, запер лавку и повел Халефа в свой
гарем.
Укрепив силы свои простою пищею, Халеф лег отдох-
нуть. Тысяча грустных мыслей и печальных предчувствий
стесняли благородную грудь его, поселяя в ней страшное
беспокойство. Он не мог уснуть. Более чем о своем цар-
стве сожалел он о панне Марианне, которой любовь
354
теперь, в годину несчастия, ценил еще выше прежнего.
Уже было около полуночи. Он разбудил хозяина, достав
у него фередже и яшмак, женский плащ и покрывало,
плотно свернул эти вещи, положил их под мышку и вы-
шел на улицу. Халеф знал, что одна из калиток, ведущих
в сады гарема, бывает ночью отворена для вывозки мусора
из отдельного гаремного дворца, который тогда отделыва-
ли для королевны Франкистана, будущей супруги ширван-
шаха. Он надеялся проникнуть этим путем в сад под
видом работника, и в самом деле это удалось ему. В саду
он тотчас за первым кустом закутался в покрывало и жен-
ский плащ, из опасения встречи с евнухами, и в этом
наряде благополучно достиг павильона своей невесты.
Здесь он уже никого не боялся: панна Марианна тер-
петь не могла евнухов, и около ее крыльца эта гадкая по-
рода мужчин не смела появляться ни днем ни ночью.
Из сада маленькая лестница вела на крытый балкон; с ко-
торого входили в род открытой передней, смежной с ее
спальнею. Халеф успел во всем. Вот он уже в этой
передней, у дверей заветной комнаты невесты. У панны
Марианны виден еще огонь. Она не спит. Он стучится.
— Свет глаз моих, панна Марианна! отворите!
Она узнала Халефа по голосу и встала.
— Я вам говорила, что это невозможно.
— Умоляю вас, отворите! Моя утроба превратилась
в воду!
— Не отворю! Ступайте к своей судомойке Шишман-
лы. Зачем вы оставили такую милую собеседницу?
— Я никакой Шишманлы не знаю и никогда в жизнь
свою не беседовал с нею. Отворите, умоляю!
— Как вы ее не знаете?.. Не вы ли недавно прика-
зали привести к себе «самую жирную»?.. Фи! Фи!., стыд-
но! гадко! отвратительно!.. Вы никогда не будете образо-
ванным человеком!.. Пора бы уж оставить эти азиатские
вкусы.
— Не браните меня понапрасну, душа моя, панна Ма-
рианна. Я ни в чем не виноват. Отворите поскорее.
— До свадьбы нельзя!
— Да я не для бесед прихожу сюда! Отворите по-
скорее, если не желаете моей смерти! Заклинаю вас
жизнию вашего отца, впустите меня! спасите! я погибаю...
у меня похищают все, царство, вас, бороду, нос, глаза...
Панна Марианна испугалась и умилостивилась. На-
стоящего смысла последних слов она не поняла, но,
впрочем, и не заботилась об нем, полагая, что это какая-
355
нибудь восточная фигура, еще незнакомая ей в персид-
ском языке, на котором говорили в гареме и при дворе
ширван-шахов. Жених искал у ней спасения: она побе-
жала и отворила.
Наряд Халефа очень удивил девушку: но таково ли
еще было удивление, когда он скинул с себя женский
плащ, отвернул покрывало и предстал пред нее со своим
новым лицом!
— Mr. John Dee!.. God! you are here?., how do you do,
Mr. John? — воскликнула она по-английски в совершен-
ном остолбенении. — I am very glad to see you again; but
how it happened...
— Свет глаз моих, панна Марианна! — прерывая ее,
воскликнул Халеф по-персидски.— На каком это языке
вы говорите со мною? Неужели и у вас мозг потрясен
землетрясением?
— I speak English, with you, sir! is it not your national
language, — продолжала Марианна, еще более его удив-
ленная этим вопросом.— Are you not an Englishman, a son
of merry England, as you say?
— Да говорите co мной по-персидски, умоляю вас! —
с отчаянием сказал бедный Халеф.—Я этого языка не
понимаю! время ли шутить над моей бородою, когда
я несчастен?
— Хорошо, — примолвила панна Олеская, — я буду го-
ворить с вами и по-персидски, если вы так скоро забы-
ли уже свой природный английский язык. Вы, однако ж,
прекрасно умеете подделываться под чужой голос; я была
уверена, что это стучится ко мне падишах, мой жених!..
Давно ли видели вы моих родителей? Здоровы ли па-
пенька и маменька?
Халеф, при всей своей любви, принужден был поду-
мать, что она помешалась. Но из опасения, чтобы и чи-
татели не подумали так же невыгодно о панне Марианне,
я прерву здесь ее разговор с женихом и объясню
загадку — если только это загадка — особенно для людей,
так хорошо знающих историю, как мои читатели. Они
уже догадались из первого восклицания панны Марианны,
что Сычан-Бег, который поменялся лицом с Халефом, был
не кто иной, как знаменитый доктор Джон Ди: а кто
был доктор Джон Ди, о том и не спрашивается. Джон Ди,
доктор магии, алхимик, астролог, врач, хирург, механик,
математик, ориенталист, богослов, друг Уриила, изобрета-
тель жизненного эликсира, и прочая, и прочая, родился в
1527 году в Лондоне, проходил науки в Кембриджском
356
и Парижском университетах с неимоверным прилежани-
ем, с истинною алчностью к знанию, преподавал их со
славою в Париже, прославился множеством удивительных
механических выдумок, — между прочим, постройкою ис-
кусственного летающего жука, путешествовал, был взят
в плен корсарами и продан в Анатолию одному турку,
который силою принудил его принять мусульманскую ве-
ру, — между прочим, хотел в бешенстве отрезать ему го-
лову ятаганом, но только рассек ухо, от чего и остался
известный нам рубец. Впоследствии, однако ж, злой турок
даровал ему свободу. Это обстоятельство позволило док-
тору Ди воротиться в Европу и в свое отечество и снова
предаться науке и разысканию великих тайн природы.
Его важные открытия по этой части и чудные механиче-
ские изобретения уже с ранних лет присвоили ему из-
вестность чародея. Но в то время все, что казалось не-
понятным, называли магией, как теперь не верят ничему,
чего не понимают: в результате оно одно и то же, потому
что и страх истины, и гордое пренебрежение одинаково
ведут к невежеству. Доктор Джон Ди говорил и писал
на всех языках европейских и на многих восточных. По
части наук он знал все, что только люди знали в его
время; знал гораздо больше их, потому что изучал при-
роду, как никто не умел изучать в том веке, и похитил
у нее множество удивительных секретов, которых, к со-
жалению, никогда не хотел обнародовать и которые по-
следовали за ним в могилу. Что он обладал ими, это вся
Европа видела собственными глазами: он был уважаем
всеми государями, все старались привлечь его к своим
дворам, и многие давали ему богатые жалованья и пенсии.
В числе последних находился и наш Иоанн Васильевич
Грозный, один из умнейших людей своего времени, ко-
торого не легко было обмануть. Доктор Ди показывал
царю свои секреты и производил с ними убедительные
опыты в Александровской Слободе; и когда, как мы уви-
дим, несчастный случай удалил этого славного человека
из России, чтобы дать ему печальную роль в политиче-
ской истории Ширвана, преемник Иоанна, царь Федор
Иоаннович, то есть Борис Годунов, от царского имени,
предлагал доктору две тысячи червонцев жалованья в год,
чтобы его привлечь обратно в Москву. В Англии, при
Эдуарде VI, Марии и Елизавете, он был всегда в величай-
шей чести и в личных сношениях с ними, и получал от
них пенсии, пребенды, подарки и места. Преобразование
черт лица, отнесенное позднейшими мудрецами к магиче-
357
ским производствам доктора Ди, было в его руках прос-
тым медицинским или хирургическим процессом: он мог
в несколько мгновений переделать всякое человеческое
лицо, даже за глаза. В 1572 году открыл он или, точнее,
сделал знаменитый белый выпуклый камень, который яв-
ственно произносил звуки и показывал разные картины
согласно желанию всякого. Ди в своих «Тайных записках»
описывает сам, как он получил его и к чему этот камень
послужил ему в Ширване. По моде, по слабости века,
Ди занимался также исканием философского камня, дела-
нием золота и астрологией: но и Тихон Браге занимался
тем же! Делание золота решительно не удавалось ему и
было причиною многих несчастий, между прочим, связи
с Эдуардом Келли, ворсстерским уроженцем, который,
потеряв уши у позорного столба за подделку документов,
предался чистой магии, вызывал духов, скомпрометировал
Ди известною затеей заставить мертвеца предсказывать
будущее и наконец украл у него чудный белый камень.
Этот дерзкий плут повел его однажды в знаменитые
развалины аббатства Гластонбери, в соммерсетском граф-
стве, искать жизненного эликсира, и в этих-то сырых под-
земельях доктор Ди получил тот сиплый, густой голос, ко-
торый причинил ему столько неприятностей в Ширване.
Около 1570 года королева Елизавета и ее любимец
граф Лисстер подружили доктора Ди с польским послом,
воеводою серадзским, паном Албертом Олеским (Ди, по
английскому выговору, всегда пишет это имя Allaski). Ко-
гда король Сигизмунд-Август умер, Олеский воротился в
свое отечество в 1570 году. Он уговорил Ди и неотступно-
го Келли отправиться вместе с собой в Польшу с женами
и детьми. Олеский разорился в Лондоне своим мотовст-
вом и хотел делать золото. Ди по звездам предсказал ему,
что он будет королем: новая потребность в золоте. И они
делали золото, где-то около Дубна, в замке Олите, кото-
рого даже и самое имя теперь исчезло. Ди подробно опи-
сывает это производство и нападение на них Девлет-Ги-
рея по указанию евреев.
Девлет-Гирей, как мы видели, не нашел золота в Оли,-
те. Но как он велел повесить на воротах замка жидов,
которые привели его туда, то это обстоятельство чрез-
вычайно послужило в пользу алхимической славы докто-
ра. Другие, не бывшие на месте евреи распространяли
молву, будто хан татарский увез оттуда в Крым целые
горы золота. По всей Польше, Литве и России разнеслись
слухи о похищении этих несметных богатств, и пан Олес-
358
кии, которому не хотелось признаться, что его алхими-
ческие познания ни к чему не служат, сам подтверждал
эти рассказы, вздыхая перед своими кредиторами о
золоте, будто бы увезенном хищными татарами.
Спасшись в лес ночью, во время нападения хана на
Олиту, доктор Джон Ди бежал без оглядки в сторону,
противоположную этим грабежам, и остановился не бли-
же как в Чернигове. Лишь только узнали в Москве о при-
бытии туда столь знаменитого человека, его пригласили
в столицу, где он был принят с большим уважением.
В скором времени татары сделали набег и на Россию.
Против них был послан в числе прочих воевода Бель-
ский — Balski, как пишет Ди его имя, — и разбит неприя-
телем. Ди находился при его отряде в качестве астролога,
обязанного определять дни, счастливые для сражений; но
астрология обманула его еще хуже алхимии: воевода
ушел, а астролог был взят в плен татарами и в том же
году продан синопскому паше Кючюк-Хасану. Этот сви-
репый фанатик заставил его снова играть роль мусульма-
нина и исполнять все обряды веры пророка. Ди не го-
ворит, за что паша на него рассердился до того, что
хотел посадить его на кол, но он откровенно признался,
что Его Присутствие имел это благое намерение и что он,
доктор Ди, должен был бежать «от такой неприятности»
в Ширван. Уже два месяца жил он в Шемахе под именем
Сычан-Бега, претерпевая нужду и голод, как однажды по-
утру приметил на базаре людей синопского паши. Пре-
следовали ли они его или несчастный доктор с испугу
вообразил, будто его преследуют, этого нельзя решить с
достоверностью: только от них-то скрылся он в Сулейма-
новские бани, куда, когда он раздевался, пришел и пе-
реодетый купцом Халеф.
Остальное известно.
Теперь мы можем возвратиться к разговору между
ширван-шахом и панной Олескою, с которою доктору Ди
суждено было, после внезапной разлуки в Олите под
татарскою саблей, к досаде своей, нечаянно встретиться
на ширванском престоле.
II
Панна Марианна, как всем известно, сказала Халеф-
Мирзе-Падишаху:
— Хорошо, я буду говорить с вами и по-персидски,
если вы так скоро забыли уже свой природный англий-
359
ский язык. Вы, однако ж, прекрасно умеете подделывать-
ся под чужой голос!., я думала, что это стучится ко мне
падишах, мой жених... Давно ли вы видели моих роди-
телей? Здоровы ли наияснейшие папенька и маменька?
— Роза моего сердца! птичка рощи моей страсти,
панна Марианна! — воскликнул Халеф в изумлении и от-
чаянии.— Вы, право, помешались!., вы едите ужаснейшую
грязь!., что вы это говорите мне об английском языке?.,
где мог я видеть ваших наияснейших родителей?., за кого
же вы меня принимаете? Разве вы меня не узнаете?
— Да как мне не узнать вас! — вскричала панна Ма-
рианна, до крайности изумленная этими вопросами.—
Слава Богу, мы давно с вами знакомы... и с тех пор как мы
расстались, лицо ваше нисколько не переменилось.
— Так вы знаете мое лицо? вы его видели прежде? —
спросил Халеф с удивлением, сквозь которое пробива-
лись и любопытство, и радость.
— Боже мой, что это за вопросы! — возразила девушка
в замешательстве. — Вы, очевидно, пришли сюда насме-
хаться надо мною. Разве я была слепа в течение почти
двух лет нашего знакомства, чтобы не видеть вашего
лица?.. Извините, оно хорошо врезалось мне в память.
— Так кто же я таков?., скажите! — примолвил Халеф
еще с большим любопытством.
— Да я уже, кажется, сказала вам по-английски, когда
вы скинули с себя покрывало, кто вы таков.
— Я не понял... не расслышал... говорите, свет глаз
моих, по-персидски, кто я.
— Вы доктор Джон Ди!
— Доктор Джон Ди?.. Аллах, Аллах! что это такое?..
Кто же я, конец концов?.. Говорите, ради жизни вашего
отца!
— Вы друг моего папеньки, с которым граф Лисстер
познакомил вас в Лондоне; приехали вместе с нами из
Лондона; папеньке предсказали по звездам в Варшаве,
что он будет королем, а мне, что я выйду замуж за
молодого и могущественного государя; и потом делали
с папенькою золото в Олите.
— Больше ничего вы обо мне не знаете? — спросил
Халеф.
— Откуда же мне знать! — возразила невеста.—Вы,
верно, помните, как татары ночью напали на Олиту и
как мы разбежались впотьмах. Я была похищена. С тех
пор не получала я из дому никаких известий и об вас,
будучи в Багчисарае, слышала только то, что находитесь
360
в Москве и опять делаете золото с тамошним царем.
— В Москве! — воскликнул Халеф с ужасом.—
В Москве!.. Аллах, Аллах! нет ни силы, ни крепости,
кроме как у Аллаха! все мы его собственность и к нему
возвратимся!.. Так Фузул-Ага прав! Ну, так и есть: он
справедливо говорил, что Дели-Иван подослал сюда кол-
дуна, чтобы сделать с нами то же самое, что уже сделал
он с Казанью и Астраханью. Мы пропали!., мы превра-
тились в прах!.. Друг мой, панна Марианна, вслушайтесь
хорошенько в мой голос... взгляните на мои руки, которые
вы так любили... вот они!., вот ваше бесценное кольцо!.,
смотрите!., я не Джон Ди, не друг вашего светлого отца...
не знахарь будущего... я ваш раб... ваш жених!., я Халеф-
Мирза!.. я бедный ширван-шах, которого сердце иссохло,
как бурьян в степи, от зноя солнца глаз ваших!., которого
взор еще вчера кувшином желания почерпал жизнь и сча-
стие в источнике вашей улыбки!.. Я околдован. Мне нале-
пили чужое лицо, в суматохе, во время землетрясения.
Это гадкое, зловещее лицо, которое вы видите... не смот-
рите так пристально на него?., оно слишком отврати-
тельно... это лицо — вовсе не мое, а какого-то мошенника,
чертова сына, чернокнижника, который украл у меня мой
глаз, мой нос, мой рот, мою бороду, мое платье, мое
царство и навязал на меня свои адские черты, свои
лохмотья и свою нищету, оставив мне только то сердце,
которым я вас полюбил, и тот голос, которым я тысячу
раз клялся вам, моей полной луне, моей газели, моей
дилъбер, «сердцепохитительнице», что буду любить одну
вас до могилы... которым, повторяю теперь, быть может,
в последний раз, что не могу жить без вас ни одного
дня...
Халеф зарыдал и, упав к ногам Марианны, с восторгом
поцеловал край ее юбки. Этот голос, столь сладостный
для ее слуха, голос, могущественнейшее орудие в мужчи-
не для очарования женщины, глубоко проникал в ее душу.
Эти знакомые выражения страсти, составлявшей счастие
и надежду пленницы, эти ласки, приемы, движения, все
убеждало ее в присутствии любимого человека, хотя в
смущении она и не могла ясно понять слов его. Инстинкт
любящего сердца говорил ей, что это он, но вид лица
поселял в ней недоверчивость и замешательство.
Халеф взял свою невесту за руку, посадил или, точнее,
уложил на софу и, заняв привычное место у ее ног, рас-
сказал свои приключения в течение всего прошедшего
дня. Марианна слушала его с напряженным любопытст-
361
вом. Когда Халеф стал описывать, как его прогнали с на-
смешками и угрозами от всех входов в дом его предков,
как он удалился, с отчаянием в сердце, от стен, в кото-
рых обитала сердцепохитительница, как нашел приют у
одного бедного бородобрея, она заплакала, бросилась
к нему на шею и объявила, что дальше не останется
здесь ни одной минуты, уйдет вместе с ним из этих
дворцов и разделит судьбу его повсюду.
Теперь для нее все было ясно.
Тот ширван-шах, который покоится во дворце, не при-
ходил к ней вечером, в обыкновенное время, на conver-
sation, для которой королевна Франкистана ожидала
его по уговору и по заведенному порядку: как это не
падишах, ее жених, то он и не знал своей обязанности.
Он, вероятно, не знает даже, что она здесь. И какая
мерзость!., он для своей светлой и радостной беседы по-
требовал к себе «самую жирную», и Ахмак-Ага отвел к
нему на conversation гаремную судомойку, какую-то
Шишманлы! Панна Марианна с негодованием рассказала
Халефу это первое правительственное распоряжение его
преемника, и они вместе принялись разбирать вероятные
причины такой непостижимой меры. Когда ширван-шах
объяснил ей старинный этикет своего двора, тогда только
поняли они, почему самозванец отдал такой приказ. Он
не знает даже и по имени ни одной из своих жен и
фавориток, и на вопрос — которую? — не умел назвать
желаемой. Как европеец, которому по слуху известен
вкус восточных к жирным женщинам, он без сомнения
полагал, что в новой роли своей азиатского властелина
ему непременно следует отвечать — самую жирную! —
чтобы достойно разыгрывать эту роль, не унизить столь
высокого сана и не изменить себе. Приведя это обстоя-
тельство в ясность, Халеф и панна Марианна не могли
удержаться от смеха над странными понятиями похитите-
ля престола о том, что на Востоке знаменует царствен-
ность в поступках. Они утешились мыслью, что, продол-
жая таким образом, самозванец скоро наделает столько
несообразностей, что все ширванцы убедятся в подлоге
его лица.
Что касается до вина, которого искали даже и в гареме
для его ужина, то это обстоятельство служило панне Ма-
рианне новым доказательством присутствия доктора Ди
во дворце. Ее папенька, пан воевода серадзский, для того
и был назначен послом в Англию, чтобы достойно под-
держать вакхическую славу польского дворянства между
362
англичанами, которые в шестнадцатом и семнадцатом
веках гордо присваивали себе пальму первых питухов
в Европе, к обиде всех народов твердой земли. В самом
деле, он перепил там самых благородных лордов и самых
красноречивых депутатов — перепил всю консерватив-
ную партию и оппозицию — и одного только доктора
Джона Ди никогда перепить не мог. Ди был в состоянии
выпить целую бочку вина, не переводя дыхания; по
крайней мере хвастался этим искусством, которое делало
его и знаменитым и страшным в этом веке скверных
вин и великих пьяниц. Он не мог жить без крепких на-
питков, и, очевидно, он-то и велел тотчас подать вина,
лишь только взобрался на правоверный престол ширван-
шахов. Мысль о таком поношении для всей их династии
приводила Халефа в отчаяние. Но панна Марианна
удачно успокоила его замечанием, что в то же самое
время благополучно процветает в Стамбуле великий
Головорез, который прослыл в свете под именем Селими
Мест, то есть Селима-Пьяницы, и это нисколько не меша-
ет ему быть отличным представителем пророка, и его до-
му считаться в мусульманстве главою всего суннитского
правоверия.
Относительно к похищению доктором Ди Халефова
лица дело было слишком ясное, как оно ни кажется те-
перь загадочным и почти сверхъестественным. Эта статья
не встречала в убеждении панны Марианны никакого
противоречия. «От него это станется! — воскликнула
она.— В Англии, во Франции, в Голландии, в Польше,
повсюду, где мы с ним были, его называют не иначе, как
шейхи сихр, «доктором чародейства». Но если бы она и
не верила этим отзывам людей несведущих, то ученый
отец ее рассказывал столько непостижимых вещей о со-
кровенном знании своего друга, доктора, и об его власти
над тайными силами природы, и сам Ди так часто изум
лял девушку в Лондоне, в Варшаве и в Олите чудесами
своего многообразного искусства, не скрываясь, что он
может поменяться лицом с кем угодно; столько раз при-
водил ее в ужас и слезы, обещая в шутку когда-нибудь
взять себе ее прекрасное лицо, а ей передать свое, что
сомнение было бы еще неестественнее факта, который
теперь осуществился перед нею.
Оставалось только обдумать, на что решиться в на-
стоящем положении. Марианна, недолго думая, начала
укладывать свои драгоценности: она хотела бежать с Ха-
лефом! Ширван-шах был тронут теплотою ее души и го-
363
товностью на самопожертвование, но умолял ее не под-
вергать себя опасностям прежде времени: присутствие
ее в гареме может быть гораздо полезнее им обоим, если
она захочет наблюдать за самозванцем, сообщая известия
Халефу и действуя сама на месте к обнаружению из-
мены. Через женщин можно распустить молву по всем га-
ремам о странном происшествии с Халефом и взволно-
вать умы в городе, прежде чем похититель успеет осмот-
реться в новом положении и принять меры к своей
безопасности. «Восемь сот женских языков — это страш-
ная действующая сила! — заметил Халеф. — Эльбурз и
Арарат можно поколебать таким могущественным рыча-
гом!»
На мужскую часть придворных служителей и чинов-
ников нечего было полагаться: непроницаемая тайна
окружает восточные дворы: там вечно господствует мо-
гильная тишина, никто не смеет произнести слова, все
ходят на цыпочках, в мягкой поярковой обуви, не произ-
водящей никакого шуму, люди сообщаются знаками, вхо-
ды и выходы заняты глухонемыми, и всякое нарушение
придворного секрета наказывается смертью. Следователь-
но, с этой стороны нельзя ожидать никакого пособия:
тайна бессрочно закроет все действия чернокнижника
от города и от народа, и под покровом он будет блажен-
ствовать во дворце ширван-шахов. Вся надежда на жен-
щин, которых Аллах, в своей мудрости, наделил склон-
ностью к болтливости, усиливающеюся в геометрическом
содержании строгости тайны и странности скрываемого
случая. Марианне, по мнению Халефа, легко будет соста-
вить себе партию между ними, приняв вид преследуемой
и несчастной. Но она как женщина тотчас сообразила,
что гораздо сильнее можно заинтересовать это мягко-
сердечное народонаселение своим затруднительным и не-
обычайным положением, в котором страстная любовь
ее принуждена будет избрать между ненавидимым че-
ловеком, одевшимся в прекрасное лицо возлюбленного,
и возлюбленным, облеченным харею ненавидимого чело-
века. Пока женщины решат этот казусный вопрос любЪи,
все они, вероятно, станут принимать живейшее участие
в судьбе королевны Франкистана. Для каждой будет важ-
но и любопытно посмотреть, как она выпутается из этого
критического обстоятельства и приведет для самой себя
в ясность великую задачу: кого тут, собственно, должно
любить?., когда это случится с ее любовником.
К этому обильному началу успехов, остроумно откры-
364
тому Марианною, Халеф прибавил другой, не менее удоб-
ный в настоящем случае: главному евнуху, Ахмак-Аге,
давно дано приказание исполнять без доклада падишаху
все желания и прихоти королевны Франкистана, а визи-
рю, дефтердару и казначею — отпускать под расписки
Ахмак-Аги все, чего он для нее потребует. Эти два
обстоятельства представляли большие выгоды и для уст-
ройства свободных сношений между Халефом и Мариан-
ною, и для получения денежных средств на покупку
усердия к правому делу.
Словом, все соображения вели к тому, что Марианне
должно остаться в гареме; и она наконец согласилась,
но не прежде как убедив Халефа взять себе ее деньги и
по крайней мере часть драгоценностей, которые теперь
были нужнее ему, чем ей.
Надежда возродилась в сердцах любовников. Они
условились в способе и местах свиданий, в средствах
взаимной передачи известий, в мерах, которые надлежа-
ло принять немедленно для личной безопасности, и долго
еще разговаривали о своем настоящем и будущем положе-
нии. Об этой отвратительной роже, которую Ди наклеил
Халефу, теперь нечего было и думать; надо носить ее до
времени, взложив упование на Аллаха: но как быть, если,
возвратив престол, бедный Халеф не возвратит себе
прежнего лица?.. Панна Марианна объявила, что, несмо-
тря на всю любовь свою, она никогда не решится дать по-
целуя Халефу сквозь лицо доктора Ди и ни за что
в свете не позволит мужу поцеловать себя жесткими
и нечистыми губами этого гадкого чернокнижника. Я ду-
маю, что при рассмотрении вопроса о том, кого лю-
бить и за кого выходить замуж в случае перемены
лиц, это обстоятельство должно принять в первое сообра-
жение: в самом деле, что же это за любовь, что за супру-
жество без поцелуев?.. Как у Халефа на виду оставались
еще прежние руки, то панна Марианна, повторяя пылкие
клятвы в вечной любви своей к несчастному жениху,
в состоянии была целовать кончик его мизинца: но Ха-
леф не мог поцеловать ее ровно никуда, не имея при
себе своих губ!.. Он печально вздохнул при мысли, что
это мучительное для них обоих состояние может про-
должиться всю жизнь, и чуть-чуть не подумал — стоит
ли в таком случае жениться?., стоит ли выходить замуж?..
По крайней мере я теперь задаю себе эти вопросы;
и, признательно сказать, ума не приложу, как решить их.
Много на свете написано романов: но сколько еще оста-
365
ется вовсе не разобранных задач любви, в которых сердце
не знает, как поступить безошибочно! Например, эта:
когда вы обожаете свою невесту, и невеста вас обожает, и
вдруг кто-нибудь поменяется лицом с вами?.. Этот случай,
и теперь еще возможный, а в прежние исторические
времена и очень обыкновенный, кажется, до сих пор не
приходил в голову ни одному романисту, ни одному
великому исследователю тайных мучений женской души.
После этого, спрашиваю, какую пользу приносят нам
романы, когда в них не находишь решения и руководства
даже на такие простые задачи сердца? Но мы уклоняемся
от истории, которая важнее всего на свете.
На прощание, по свидетельству самых достоверных
историков, как восточных, так и западных1, панна Мари-
анна поцеловала только белый и мягкий мизинец Халеф-
Падишаха. Он заплакал с горя, что даже и этого нич-
тожного знака любви, преданности, благодарности не мог
дать своей великодушной невесте. Закутав голову в по-
крывало и надев на себя женский плащ, он с глубоким
вздохом снова поцеловал край юбки панны Марианны и
удалился. Но прежде сама она, своими прелестными руч-
ками опоясала его под плащом двумя дорогими турецкими
шалями и все карманы набила деньгами, ожерельями,
запястьями, жемчугом и золотыми вещицами, которые
безопасно мог он продать в городе на свои первые
надобности.
Большую часть гаремных садов Халеф прошел боко-
выми дорожками очень благополучно; но при повороте
в одну из главных аллей, которой никак нельзя было
избегнуть, он нечаянно столкнулся с одним из старших
и самых сердитых евнухов, который вдруг схватил его
за руку и завизжал своим пронзительным дискантом:
— Ах, ты куда, приятельница?.. Стой!.. Кто ты та-
кова? Зачем не в своей комнате?., и куда это изволила
собраться в ночное путешествие?
Халеф испугался. И было чего! Вещи, которые при
нем находились, могли послужить самозванцу превос-
ходным предлогом к преданию его смерти как вора, если
бы даже и не было доказано, что он проник в священ-
1 См. «Тарихи Ширван», то есть «Летопись Ширвана», рукопись
Азиатского Музеума, № 928, стр. 183. —«Надаир эль вакаи», то есть
«Редкости исторические, относящиеся к падению славного Ширван-
ского царства», рукопись № 933, стр. 94. —«Memoirs of doctor John Dee,
edited from original papers, etc., London, 1838, p. 246.— Lives of necto-
mances, etc. London, 1836, p. 201 и прочая.
366
ную ограду гарема для любовного свидания с которою-
нибудь из женщин падишаха. Но присутствие духа не
оставило несчастного Халефа при этой опасной встрече.
Узнав поимщика по его писку и полагаясь на действие
своего голоса, он важно отвечал ему:
— А!., это ты, Сиксиз-Бег?.. Хорошо, что я с тобой
встретился. Я искал тебя. Тише!., не делай шуму!., пади-
шах ходит инкогнито. Он переодет женщиною. Что, разве
ты не узнаешь меня?
— Что я за собака, чтобы не узнать даже и впотьмах
лучезарной персоны падишаха, убежища мира? — сказал
Сиксиз, распростершись на земле перед Халефом и еще
в большем испуге, чем его повелитель.— Простите раба
вашего за дерзость, с какою он... в первую минуту...
— Ничего! — ласково прервал Халеф.—Падишах до-
волен твоей бдительностью. Встань и повесь ухо на гвоз-
де внимания. Есть ли у тебя ключ от которого-нибудь
выхода за окружную стену?
— У раба вашего, — отвечал Сиксиз, — есть только ключ
от калитки Рока, в которую выносят зашитых в мешок
преступниц для бросания их в Озеро Тайны и над которою
он начальствует.
— Славно! — продолжал Халеф.— Веди меня к калитке
Рока. Ступай вперед.
Сиксиз пошел впереди. Халеф важно за ним последо-
вал. Когда в аллеях, которыми они проходили, мелькала
тень человеческая, евнух издали произносил официаль-
ное — «Сакын ол! — Берегись!»— и все ночные стражи раз-
бегались в стороны, чтобы не находиться на пути падишаха.
Пришедши к калитке Рока, евнух отворил ее своим ключом
и посторонился.
— Сиксиз-Бег, — ласково сказал ему Халеф, остановясь
у этой страшной двери, — я знаю, что ты усердный и умный
служитель, и полагаюсь на тебя больше, чем на кого-нибудь
другого. Странные дела происходят в этом городе... поя-
вился самозванец, большой чернокнижник, родной сын
сатаны: я хочу сам лично удостовериться в его затеях.
Сегодня не жди меня здесь: я ворочусь другим путем.
Но завтра в час пополуночи сиди у этой калитки, и, когда
я постучусь, тотчас отвори мне ее. Я выйду из дворца Воро-
тами Счастия и ворочусь в гарем этим входом; пробуду
здесь несколько времени, и ты опять выпустишь меня этою
калиткою. Но обо всем этом никому в свете не пикнуть ни
одним словом!.. И смотри, чтобы в главных аллеях, отсюда
до западного павильона, не было на моем проходе ни жи-
367
вой души!.. За скромность и верность — наша царская на-
града. За малейшую тень измены — петля!.. — и тебя выне-
сут в эту же калитку!.. Понимаешь ли?
— Как не понимать? — воскликнул, падая ниц перед
падишахом, евнух, осчастливленный таким доказательст-
вом его доверенности.
Опасаясь встречи с полицейским дозором, Халеф при-
казал Сиксизу запереть калитку и проводить себя в город.
Когда они приблизились к лавке Фузул-Аги на расстоя-
ние нескольких домов, ширван-шах отпустил евнуха и
один пошел к двери своего покровителя, который нетер-
пеливо ожидал его возвращения. При первом ударе в эту
дверь она отворилась. Халеф вошел в лавку и тотчас
помолился Аллаху за благополучное совершение столь
опасного путешествия.
Бородобрей, обещавший не спать до прихода своего
высокого гостя, как астролог, принялся в его отсутствие
считать звезды на небе, чтобы узнать, какого они мнения
о дивном приключении с ширван-шахом и что для него
самого изготовлено судьбою за вмешательство в это
страшное дело. Лишь только Халеф окончил свой намаз,
положив последний земной поклон и поздравив невиди-
мых духов легким склонением головы направо и налево.
Фузул-Ага подошел к нему с испуганным лицом и со-
вершенно расстроенным видом.
— Чи хабер? — Что за известие? — спросил его шир-
ван-шах.
— Фена! — Плохо! — сказал бородобрей, печально по-
качав головою. — Наступило время чудес! Аллах знает,
чем все это кончится... Пойдем на двор, падишах. Я вам
покажу удивительное чудо.
Встревоженный Халеф безмолвно вышел за ним на ма-
ленький двор, занимавший не более шестнадцати квадрат-
ных сажен пространства и осененный высоким кипари-
сом. Фузул-Ага поставил его под этим деревом и указал
пальцем на созвездие Кассиопеи:
— Видите ли, падишах?
— Ничего не вижу особенного, — сказал Халеф,—
вижу звезды, и только.
— А эту большую, белую, блестящую звезду изволите
ли видеть? — спросил цирюльник с явным выражением
страха.
— Да! вижу! — отвечал Халеф. — Что ж из этого?
— Как, что из этого! — воскликнул Фузул-Ага.—
Всмотритесь только, падишах, своим светлым оком в ее
368
положение, величину, блеск: ведь она больше Зюгре, Ве-
неры!.. яснее Сириуса и Лиры, вместе взятых?.. Посмо-
трите, как светло на дворе от нее: дерево бросает
тень на землю, хоть на небе луны нет... Валлах, биллях,
клянусь Аллахом, и его пророком, и первыми четырьмя
халифами, это новая звезда! Раб ваш знает все звезды
наперечет: этой еще вчера тут не было!., ее нет и в
фигуре созвездия, нарисованной на небесной карте Ба-
тальмиса-Мудреца (Птоломея). Ваш раб справлялся. Это
решительно новая звезда!
— Что же она предзнаменует? — спросил Халеф,
смущенный странным открытием шемахинского бородо-
брея.
— Я жертва падишаха, но она предзнаменует недоб-
рое,— грустно примолвил бородобрей. — В книгах мудре-
цов сказано, что когда наступит время преставления
света, земля наполнится колдунами, самозванцами и зем-
летрясениями, все человеческие лица перемешаются, лю-
ди не будут узнавать друг друга, и Аллах выведет на
твердь небесную новые светила, которые превратят все-
ленную в горсть пепла... Мы все собственность Аллаха, и
к нему возвратимся! Нет божества, кроме него!
Фузул-Ага не ошибся в своем астрономическом наблю-
дении. В самом деле, это была знаменитая звезда 1572
и 1573 годов, известная у нас под именем «Тихоновой».
Простому шемахинскому бородобрею суждено было
прославиться в истории астрономии первым открытием
этого загадочного светила, которое он приметил целым
месяцем прежде Тихона Браге и которое, как известно,
существовало шестнадцать месяцев, беспрерывно изменя-
ло свой блеск и цвет, наполняя суеверным страхом
Восток и Запад, и исчезло в марте 1574-го. В восточной
астрономии его зовут «Фонарем ширванского самозванца»
или «Звездою гибели Ширвана», потому что оно появи-
лось в самые сутки похищения лица у Халеф-Мирзы-
Падишаха, в ночь, с которой началось столь нечаянное,
столь быстро совершившееся падение сильного, цветуще-
го и совершенно спокойного государства. Замечательно,
что и в 1604 году, в эпоху появления другого знаме-
нитого самозванца; именно Лже-Димитрия, который на-
полнил Россию смутами и несчастиями, зажглось на небе,
в созвездии Змееносца, другое такое же светило, еще
ярче и примечательнее «Фонаря ширванского самозванца»
и известное под названием «Звезда Кеплера», потому что
Кеплер оставил нам его описание. Но теперь ничему не
369
верят! А я так думаю, что бессмертный шемахинский
астроном, бородобрей Фузул-Ага, был совершенно прав,
утверждая, что звезды никогда не врут.
Халеф с ужасом слушал его зловещие предсказания,
и тайное отчаяние овладело им при мысли, что, может
быть, свет кончится, прежде чем он возвратится на праро-
дительский престол и женится на панне Марианне. Ясно
было, что надобно поспешить низвержением самозванца.
Он стал рассуждать об этом со своим другом бородо-
бреем.
Главная польза всякого рассуждения состоит в том, что
в конце его мы приходим к умозаключению, противо-
положному первым нашим впечатлениям, и можем по-
средством строгой логики все истолковать в свою пользу.
Халеф и Фузул-Ага, считая и пряча в сундуки сокровища,
принесенные от панны Марианны, повели рассуждения
так логически, что, одушевясь чудесною замысловатостью
своих планов действия против чернокнижника и совер-
шенно довольные своим остроумием, наконец уверили
друг друга, будто новая звезда означает новое счастие
для падишаха и явилась нарочно, чтобы покровительство-
вать их начинанию.
Решено было, что Фузул-Ага без потери времени на-
несет своим красноречием пробный удар самозванцу на
первых головах, которые придется ему брить поутру.
В самом деле, лишь только совершив омовение семи
членов и сотворив утренний намаз, отпер он лавку
и принялся править бритвы, тотчас явилось несколько че-
ловек, с головами, которые нуждались в его операции,
из любопытства узнать подробности вчерашнего посе-
щения этой скромной цирюльни падишахом, убежищем
мира. Это были купцы, шедшие на базары, куда каждый
непременно старается принесть с собою какую-нибудь но-
вость, чтобы иметь предмет для рассказов. Нельзя и же-
лать ушей доверчивее и языков болтливее, когда дело
идет о разглашении какого-нибудь странного случая. Фу-
зул-Ага посадил одного из них на стул: прочие уселись
на эстраде, устланной старым ковром, чинно поджали
под себя ноги, учтиво закрыли их полами и, как люди
«знающие свет, понимающие речь», начали в глубоком
молчании перебирать четки и от времени до времени
восклицать: «Аллах, Аллах!» Бородобрей видел, что их
мучит любопытство: он нарочно модчал. Наконец один из
купцов, самый «понимающий речь», вздохнул, погладил
себе бороду и сказал, обращаясь к другому:
370
— Джафар-Ага!., натура судьбы неисповедима. Мир —
колесо Аллаха, которое вертится около его мизинца. Все-
ленная состоит из старого и нового. Что вы скажете?
— Что же я могу сказать! — отвечал Джафар-Ага. —
Аллах велик!.. Все в руке Аллаха!.. То, что ново сегодня,
завтра будет старо. Мне ровно нечего сказать!
— А вы, Сулейман-Ходжа, — спросил первый купец
его соседа, — что скажете? Говорите!
— Мне тоже не об чем говорить, — возразил Сулей-
ман-Ходжа.— Говорите вы, Мустафа-Бег, — прибавил он,
обращаясь к четвертому.
— Мне говорить не прилично, — сказал тот,— первая
речь принадлежит хозяину дома. Гость — раб хозяина,
гласит пословица. Все мы здесь — рабы почтеннейшего
Фузул-Аги, да возвысится степень его между равными
и подобными... Свет глаз наших, бородобрей-господин!
речь за вами... говорите!
— Об чем же мне-то говорить, когда такие умные
и высокостепенные головы не находят предмета к бесе-
де? — отвечал Фузул-Ага, быстро отделывая голову своего
пациента. — Темному мозгу вашего раба ничего неизвест-
но и говорить ему нечего. Я сказал.
— Скромность, по сказанию мудрецов, знаменует муд-
реца, а болтливость означает дурака, — заметил первый
купец. — В Несомненной Книге написано: «Взывайте к
Господу вашему — Аллах, «упаси нас от сраму многоречи-
вости и от порока пустословия! — ибо молчание лучше
всякой речи». Блажен тот, кто поступает в точности
по руководству Аллаха и молчит. Но каждое наше
слово прежде написано у Аллаха. Каждое действие
предопределено судьбою. На этом тленном свете ничего
не может состояться без воли судьбы... Повествуется,
бородобрей-господин, якобы вчерашнего благополучного
числа падишах, убежище мира, изволил пожаловать к ва-
шему благородному порогу: не знаю, правда ли это или
ложь? Простите мое любопытство. Люди столько лгут,
что не смеешь верить даже самым правдоподобным проис-
шествиям.
— Да?., изволил пожаловать... — равнодушно отвечал
Фузул-Ага. — Заходил сюда дважды... куда же ему захо-
дить? Голова раба вашего чрезвычайно возвысилась от
его посещений.
— Дважды? — вскричали купцы. — Удивительно! уди-
вительно!.. По какому же поводу дважды? Простите наше
любопытство.
371
— По поводу тех странных событий, о которых вы
знаете лучше моего.
— Мы не знаем ни о каких странных событиях.
— Как же? разве вы не видали новой звезды на
небе? разве не слыхали, что у нас вместо одного теперь
два падишаха?.. Ну, да мне ли объяснять вам эти дела!
Вы подробнее меня знаете все, что происходит на свете.
Раб ваш последний узнает обо всем и повторяет только
общую молву. Что ж ему повторять!
Купцы в удивлении переглянулись между собою и
воскликнули:
— Новая звезда! два падишаха!., это что за известие?
— Мы люди темные, — прибавил один из них,—
торгуем на базаре, сидим смирно, ни об чем не спрашива-
ем, не пускаемся ни в какие рассуждения: наше дело
сторона... Мало ли об чем толкуют вокруг нас! Всего
не расслышишь и не упомнишь. Кажется, будто и на на-
шем базаре вчера говорили о новой звезде и о двух пади-
шахах. Джафар-Ага! слышали ли вы об этом?
— Да!., кое-что слышал, — сказал Джафар-Ага,— но не
понял хорошенько, в чем дело. А вы, Сулейман-Ходжа,
слышали?
— Все, конечно, слышал! — промолвил Сулейман-Ход-
жа.— Только не знаю, верно ли это.
— Ну, вот видите! — воскликнул бородобрей.— Вы
все слышали и знаете, а приходите спрашивать ко мне!
После того еще скажете, что я же вам рассказывал,
и накличете беду на меня. А я ровно ничего не знаю
и говорю только то, что слышу от других, от всего го-
рода!
— Упаси Аллах, — сказали купцы, — чтобы мы припи-
сывали вам, господин бородобрей, то, что сами знаем и
о чем говорит весь город! Притом же мы вовсе не такие
люди, чтобы повторять чужие слова: наше дело сторона...
Ну, так что ж говорит весь город? Так это правда, что мы
слышали о новой звезде и о двух падишахах?
— Разумеется, правда,—примолвил Фузул-Ага. — То,
что весь народ говорит, всегда правда. Посмотрите сами
сегодня о полуночи: над Шах-Роховою мечетью увидите
большую яркую звезду, которая сияет, вот как эта голо-
ва, которую раб ваш имеет счастие брить своей слабою
рукою. Эта звезда появляется только один раз в восемь
сот лет и всегда знаменует большие бедствия — засухи,
грады, землетрясения, нашествие колдунов и самозван-
цев, почему у мудрецов и называется она «Звездою са-
372
мозванцев». В самом деле, мы имели засуху и грады, а вче-
ра, как все утверждают и как сами вы знаете, москов-
ский король, Дели-Иван, завистник нашего падишаха, да
умножится его сила, прислал сюда страшного колдуна,
своего визиря, который произвел землетрясение и в сума-
тохе посредством теркруй-бази украл у Халеф-Мирзы его
светлое лицо, с которым теперь и сидит он на ширван-
ском престоле, между тем как настоящий государь Шир-
вана скитается без приюта по городу и, может быть,
где-нибудь просит милостыни. Вот нашествие колдунов и
самозванцев! Звезды никогда не врут.
— Аллах, Аллах! — восклицали купцы, в изумлении
покачивая головами.
— Ну, да мне ли рассказывать вам эти дела! — про-
должал Фузул-Ага.— Вам они известнее. Вы — господа
купцы, я бедный бородобрей. Я ничего не знаю.
— Рассказывай, душа моя, бородобрей! — вскричал
один из купцов. — Ради твоей бороды, рассказывай!.. Мы
все это слышали и знаем: но в одном слове умного
человека бывает более мудрости, чем в длинной беседе
тысячи дураков. Пожалуйста, рассказывай!
— Что ж мне вам рассказывать! — возразил Фузул-
Ага. — Я могу рассказать только то, что случилось в этой
лавке, что все видели. Пришел вчера ко мне визирь Дели-
Ивана, колдун, и приказал побрить себе голову. Я тогда
еще не знал его и побрил: что мне было делать! Он уже
одет был в платье падишаха, уже похитил его частные
печати, и ему оставалось только побриться, чтобы при-
лично надеть на себя лицо нашего Халеф-Мирзы. Ушедши
отсюда, он тотчас поменялся лицом с ним. Немного
спустя приходит ко мне тот же самый человек, но в дру-
гом платье и небритый. Что за дьявольщина?., как же это,
думаю я себе, так скоро выросли у него волоса на
голове?.. Смотрю: а это наш падишах, да не уменьшится
тень его, которому тот колдун наклеил свое поганое
лицо!..
— Аджаиб! — Чудеса! — закричали купцы в остолбе-
нении. — Так у вас были и падишах и самозванец?
— Были!.. Разумеется, были. Где ж им бывать?..
Ваш раб, Фузул-Ага, читал книги древних мудрецов,
знает толк в звездах и немножко постигает тонкости
вещей: в этом городе, кроме него, не к кому более
и ходить. Тут нет ничего мудреного. Ваш раб не виноват,
что они были.
— И вы собственными глазами видели того и другого?
373
— Видел, как вижу вас! Держал голову обоих в своих
руках, как теперь держу эту благородную голову! И не
один я видел: видела вся улица, видел весь квартал. Спро-
сите у кого угодно! Народ столпился перед моей лав-
кою и колдуна приветствовал падишахом. Вероятно, и вы
сами видели это собрание: так вам дело лучше известно!
Я ничего не знаю.
— И самозванец теперь совершенно похож лицом на
нашего падишаха?
— Как две капли воды! Вся разница между ними в
том, что у колдуна на правом ухе есть рубец, а у нашего
падишаха его нет, и что тот говорит густым сиплым
басом, а у настоящего ширван-шаха — машаллах! — голос
как у соловья!.. В целом мире нет такого сладкого голоса,
как у нашего падишаха. Но вы знаете все это лучше мое-
го. Я ничего не знаю.
Продолжая таким образом уверять своих слушателей,
что он ничего не знает, что они все лучше знают и что
он повторяет только известное всему городу, бородобрей
изложил им все подробности вчерашней прогулки Халефа
инкогнито, его приключения в бане, и того, как он был
прогнан от дворца собственными своими служителями,
которые не узнали в нем падишаха. Никто не делал воз-
ражений. Никто, несмотря на странность факта, не со-
мневался в его подлинности. Каждый, чтобы не отставать
от всего города в знании важной новости, усвоил ее как
вещь давно известную и не требующую новых исследо-
ваний. В это время в лавку набралось еще множество
новых посетителей. Фузул-Ага проворно очищал головы и
все рассказывал.
Легко вообразить, каким сокровищем была эта исто-
рия для тех, которые спешили на базары, чтобы завести
интересную беседу у своих прилавков и ею привлекать
к себе публику. Через час история о звезде, самозванце и
похищении Халефова лица визирем московского царя по-
средством колдовства повторялась вдоль всех базаров, и
достоверность события уже основывалась не на одном
частном авторитете безвестного бородобрея: во-первых,
весь город знает дело, — а во-вторых, вот и личные его
свидетели. Те, которые спаслись из публичных бань с Ха-
лефом, видели, как он там искал свое платье. Бывшие в
толпе народа, собравшегося перед лавкою Фузул-Аги,
могли сказать много о наружности и голосе колдуна. Ста-
рый мулла, который встретил Халефа, возвращающегося
от дворца в город, дал ширван-шаху первое понятие об
374
его новом лице и сам присоветовал ему отправиться к
Фузул-Аге. Каждый из этих людей имел неоспоримое
право быть самостоятельным повествователем и подкреп-
лять сказание своим свидетельством, отвечая сам за до-
стоверность многих обстоятельств. К вечеру оно уже дей-
ствительно было собственностью всего города; и ни в
один год от своего основания Шемаха не навосклицала
такой массы аджаиб! и Аллах, Аллах! как в этот достопа-
мятный день. Старый мулла сделался даже главным по-
мощником Фузул-Аги по части успешного распростра-
нения истории. С базаров он побежал прямо в его лавку
и основал свою главную квартиру на эстраде бородобрея.
С этого возвышения мулла, сам своим высоким словом,
принялся рассказывать его анекдот бесчисленным посети-
телям цирюльни, перемешивая периоды изречениями
Алкорана и украшая повесть глубокомысленными рассуж-
дениями «о натуре судьбы», которые производили невы-
разимое впечатление на правоверных слушателей. Фузул-
Ага уже служил ему только случайным свидетелем и ком-
ментатором.
Цирюльня Фузул-Аги до того времени была посещае-
ма почти исключительно лицами среднего и низшего
сословий. Теперь, благодаря печальному приключению
с ширван-шахом и красноречию старого муллы, она стала
совершенно модною. Все изящное шемаханское общество
несло головы свои под бритвы знаменитого бородобрея,
который на третий день после происшествия принужден
был нанять целую толпу подмастерьев, откупил смежную
лавку пирожника для распространения своей и распоря-
дился так, чтобы работа и рассказ могли вдруг произ-
водиться на двадцати головах. Несмотря на непомерное
возвышение цены и необходимость иногда долго ждать
своей очереди, заведение Фузул-Аги с утра до самой ночи
было наполнено народом. Мирзы, беги, шейхи и вообще
люди хорошего тона приходили к нему уже не для того,
чтобы узнать подробности происшествия — они были из-
вестны всякому —но только чтобы для устранения послед-
них сомнений в истине рассказов услышать из собствен-
ных уст его и старого муллы, что и падишах и кол-
дун действительно были в этой лавке, и воскликнуть:
«Ля хевль ее ля куввет илля биллях! — Нет ни силы, ни
крепости^кроме как у Аллаха!»
Действительно, дело уже было так очевидно, что оно
не требовало более положительных подтверждений. По
достоверным сведениям, получаемым в то же время во
375
всех лучших гаремах столицы прямо из высочайшего
гарема, не подлежало спору, что между настоящим шир-
ван-шахом и тем, который коварно занял его престол, су-
ществует коренная разница. Женщины, которые везде
знают гораздо более мужчин, одногласно утверждали, что
это не тот ширван-шах, что тут есть подлог. Панна Ма-
рианна через посредство своей казначейши, пользовав-
шейся ее особенною доверенностью, на другой же день
распустила по всему гарему тайную молву о похищении
лица у падишаха чернокнижником. Все это народонасе-
ление вдруг зашептало, что ширван-шах подменен. Любо-
пытство женщин было возбуждено до высочайшей сте-
пени. Каждой хотелось узнать, что за род мужчины —
чернокнижник!.. Если он чернокнижник, так это должно
быть нечто совершенно сверхъестественное!.. Как Джон
Ди не показывался в гареме, то они обратились к Шиш-
манлы. Судомойка стала их героинею. Все бегали к ней
на кухню, ласкали, допрашивали, мучили. Но показания
Шишманлы были вовсе не в пользу чернокнижья: ока-
залось, что относительно к могуществу очарования шир-
ван-шах, повелевающий тайными силами природы, далеко
не стоит обыкновенного ширван-шаха. Те, которые поль-
зовались правом посещать знатнейшие гаремы или имели
родных в городе, тотчас собрались с церемониальными
визитами, чтобы сообщить кому следует важное открытие
Шишманлы. К другим стали приезжать посетительницы
из города, привлеченные этими куриозными слухами. Об-
щее любопытство заставляло всех разведывать о каждом
слове, поступке и движении чернокнижника. Этим-то пу-
тем вся Шемаха узнала историю о «самой жирной».
Не оставалось также никакого сомнения, что новый шир-
ван-шах пьет вино, как грузинец. Говорили, будто он
верховному визирю вместо слушания доклада о делах
велит рассказывать себе сказки «Тысячи одной ночи». Го-
ворили, что однажды после обеда, выпив целый бурдюк
вина, он завел богословский спор с шейхул-исламом и
муфтием, доказывая им, что пророк беспогрешный — да
будет с ним мир! — был просто обманщик: при этом спо-
ре он до того разгорячился, что шейхул-ислама, главу ду-
ховенства, назвал сожженным отцом, а муфтия, благоче-
стивейшего мужа во всем Ширване, собачьим сыном. Го-
ворили, что он прогнал от себя главного евнуха, дав ему
страшного пинка совсем не по мусульманскому порядку,
и запретил стоять в своем присутствии; что он обещает
уничтожить гаремы и разрешить всем женщинам ходить
376
без покрывала и принимать у себя всяких мужчин; что
ученого мунеджим-баши, главного ширванского астролога,
велел он отколотить по пятам за незнание своего дела,
а хеким-баши, главного врача, объявив ослом, обещал сам
учить с азбуки медицине. Говорили, что он не совершает
омовений, не творит пяти намазов и намерен вывернуть
благословенный Ширван вверх дном, преобразовать с ног
до головы: завести какую-то сивилизешн, открыть зрели-
ща с танцами и масками, построить огромные корабли и
учредить в Ширване две палаты отборнейших краснобаев,
искусных в споре и всякой брани, с тем чтобы они обо
всем между собою спорили, кричали и бранились; а ко-
торые из них перекричат и перебранят прочих, по реше-
нию тех и действовать визирям и мирзам во всех делах,
а падишаха теми делами не обременять и не беспокоить.
Тысячу ужасных вещей говорили об этом загадочном
человеке благодаря мерам, искусно принятым панною Ма-
рианною к обнародованию всего, что происходило во
дворце, и доктор Джон Ди горько жалуется в своих
записках на ее недоброжелательство или, как он называет,
неблагодарность. Но и без этого самый уже его голос, его
походка, характер, обращение, приемы, все доказывало,
что это совершенно другой человек, и королевна Франки-
стана не признавала его своим женихом, а это главное:
она лучше всех должна быть в состоянии судить о под-
линности ширван-шахов. Следовательно, он был колдун
и самозванец.
Тайное волнение господствовало уже во всем городе.
Визирь и другие государственные сановники показывали
вид, будто они не верят всеобщей молве или, по их сло-
вам, дурацкой сказке, которую не должно даже смущать
светлого кейфа падишаха, убежища мира. Но нет сомне-
ния, что и они также в глубине души разделяли общую
уверенность в подлоге: доказательство — их совершенное
равнодушие к слухам, которые в противном случае
должны были бы их встревожить и сделать бдительными.
Если мятеж не вспыхнул немедленно, это должно припи-
сать единственно тому, что, почитая самозванца колдуном
и служителем такого страшного чародея, как Дели-Иван,
все боялись его адского могущества. Притом Халеф-Мир-
за, опасаясь быть схваченным, нигде не показывался
народу. Он хотел прежде всего обеспечить себе помощь
нескольких сильных бегов, предводителей войска. Надле-
жало убедить их, чтобы они торжественно объявили
себя его защитниками и согласились стать в челе вос-
377
стания против самозванца. За устройство этого дела взя-
лись бородобрей и старый мулла.
Между тем Халеф почти каждую ночь имел весьма
занимательные свидания с панною Марианной. Евнух
Сиксиз служил ему верою и правдою в надежде на на-
граду, и никто в гареме, даже сам Ахмак-Ага, не дога-
дывался, что прежний падишах беспрестанно ныряет в
«море наслаждения» до самой драгоценной из «жемчу-
жин».
Во время этих посещений Халеф узнал, что его преем-
ник не выходит из покоев ширван-шаха, сказываясь не-
здоровым, что, однако ж, не мешает ему есть отлично и
пить на славу. По мнению панны Марианны, это была
просто мера предосторожности: под видом болезни он
хочет постепенно ознакомиться со своими приближенны-
ми и сановниками, отклонить от себя на время дела, ко-
торых сущность вовсе ему неизвестна, и неприметно
разглядеть все и всех. Он допускает весьма немногих
к своей особе, желает знать, что кто делает, велит рас-
сказывать себе обо всем и ничего не отвечает, не отдает
никаких приказаний, все откладывает до своего выздоров-
ления. Между тем после обеда, забывшись в парах кахе-
тинского вина, отпускает он перед своей прислугой и
перед несколькими из придворных, уже успевшими вте-
реться в милость, такие неслыханные вещи, которые за-
ставляют их только разинуть рот и возложить все упо-
вание на Аллаха: хочет переделать ширванское царство
на английский образец, сжечь отцов шаха Тахмаспа и сул-
тана Селима-Пьяницы, и поставить свое государство в
такое положение, чтобы ширванцы могли на могилах де-
дов турецкого Головореза и персидского царя царей де-
лать все, что их душе угодно. Появление новой звезды
он, как искусный астролог, толкует в свою пользу и на-
зывает звездою своего счастья, которая поведет его к по-
бедам над всею Азией и сделает Ширван могуществен-
нейшею в мире державою. Это прельщает воображение
многих ширванцев, и он начинает уже снискивать себе
преданных приверженцев, даже между теми, которые
втайне подозревают в нем гяура и колдуна. Между тем
он избегает всякой встречи с женщинами, которых про-
ницательный взор для него опасен и страшен. Образчик
гаремных прелестей Востока в лице Шишманлы, очевид-
но, ему не понравился, и он совсем не радеет о своем
гареме. Ахмак-Ага, прогнанный самым неучтивым образом
на следующее утро после воцарения, вероятно, по случаю
378
неудовольствия на прелести Шишманлы, не смеет показы-
ваться на глаза к сердитому ширван-шаху.
Это обстоятельство подало счастливую мысль Ха-
лефу.
Еще в первое свое посещение он оставил было Мари-
анне несколько тайных письменных приказаний и запи-
сочек своей руки, какие можно было дать без приложе-
ния печати, чтобы она в случае нужды показала их Ахмак-
Аге: этими повелениями предоставлял он ей полную
свободу выходов из ограды, позволял принимать у себя
кого угодно, отдавал в ее распоряжение гаремную поли-
цию, то есть Ахмак-Агу и всех его евнухов, уполномочи-
вал к требованию весьма значительных сумм из частной
казны ширван-шаха и от государственного казначея.
На этом основании королевна Франкистана, уже и преж-
де царица гарема как царица его хозяина, теперь была
самовластною повелительницею этого заветного женского
города. Она смело приказывала, и все ей повиновалось.
Два или три раза уже требовала она больших денег: день-
ги тотчас были ей доставлены, и она передала их Халефу,
который таким образом увидел себя в состоянии по-царс-
ки бросать золото евнухам, оказывавшим ему услуги,
и действовать с большею смелостью в городе. Старый
мулла успел частью этого золота задобрить уже двух
важных бегов; другую часть тайно рассыпали между
солдатами, над которыми они начальствовали. Заговор
против колдуна шел довольно успешно, когда известие
о немилости к главному евнуху вдруг внушило Халефу
надежду на скорейшее окончание тяжбы другим, более
коротким путем.
Он упросил Марианну потушить лампу и известить
Ахмак-Агу через одну из своих невольниц, что падишах —
у королевны и требует его к себе немедленно. Марианна
испугалась смелости этой меры, но Халеф, зная ограни-
ченность ума великого сберегателя добродетели сво-
их супруг, уверял ее в совершенной безопасности их
обоих.
Ахмак-Ага явился. В комнате было темно. Это случи-
лось через две недели после землетрясения. Джон Ди все
еще представлялся нездоровым.
— Ахмак-Ага!.. это ты, мой друг? — спросил Халеф
своим ласковым и приятным голосом, у дверей комнаты
невесты.
Ахмак-Ага, в восторге, что ширван-шах выздоровел и
что прежний голос к нему возвратился, стремглав упал
379
к его ногам и расшиб себе лоб о порог. Несмотря на это,
он откликнулся с чувством:
— Подлейший из рабов падишаха, убежища мира, да
не уменьшится никогда священная тень его!
— Ты сердит на меня, Ахмак-Ага? — сказал Халеф.
— Как может пылинка свинцовых опилок сердиться
на солнце, которое своими лучами придает ей блеск се-
ребра?.. Я жертва падишаха, убежища мира. Я меньше
собаки. Кто ж я!
— Нет, я знаю, что ты сердишься за тот пинок, кото-
рый я тебе пожаловал!.. Ну, извини, мой друг!.. Я был
нездоров: землетрясение ужасно расстроило падишаха;
а тут еще и ты взбесил его, представив на его светлую
и радостную беседу такую гадость, какова твоя Шиш-
манлы...
— Простите недостатки и погрешности подлейшего
из рабов!
— Падишах прощает. Теперь все забыто. Падишах лю-
бит тебя по-прежнему. Но поблагодари за это благоухан-
нейшую розу цветника нашего царского сердца, светлей-
шую королевну: она-то упросила нас простить верного
и усердного раба своего, Ахмак-Агу, и возвратить всю
нашу милость и благоволение. Она твоя благодетельница.
Она здесь то же, что я сам. Будь ей верен. Исполняй
в точности все ее приказания, какие бы она ни отдала.
К ней одной обо всем относись. Кого она прикажет пус-
кать в гарем, того пускай; кого не прикажет, не пускай.
Падишах здесь — она, а не мы. Это ее царство. Понима-
ешь ли?
— Как не понимать?.. На мой глаз и на мою голову!..
Я жертва благоуханнейшей розы цветника сердца падиша-
ха, убежища мира. Я раб светлейшей королевны, моей
благодетельницы.
— Если бы даже приказала она нас самих связать
веревками и принести к ногам ее, ты должен исполнить
и это беспрекословно, как бы мы ни изволили кричать
и сердиться. Понимаешь ли?
— Понимаю. Будет исполнено по первому прика-
занию.
— Если она останется довольна тобою, то в награду
за твою преданность падишах намерен сделать тебя вали,
генерал-губернатором Шемахи, а там, иншаллах, буде
угодно Аллаху, ты скоро попадешь у падишаха и в вер-
ховные визири. Понимаешь ли?
— Понимаю. Что я за собака, чтоб не понимать такой
380
мудрой речи? Раб ваш стал от нее выше себя целой го-
ловою. Светлейшая королевна может всегда и везде по-
лагаться на мое усердие. Голова моя — подножие ее дива-
на. Преданность подлейшего из рабов истощится только
с последнею каплею его крови. Клянусь Аллахом, и его
пророком, и солнцем, которое всходит и заходит, и зем-
лею, которая разостлана ковром для людей, и звездами,
которые...
— Полно, полно! — прервал Халеф.— Верю! Знаешь
ли моего резчика?
— Нет, не знаю. Но могу узнать.
— Так узнай осторожно, как его зовут и где он живет.
У тебя должны быть разные мои предписания с приложе-
нием моих частных печатей?
— Есть, как не быть!
— Возьми же, мой друг, два такие предписания, с
двумя различными печатями, и завтра поутру, узнав, где
живет мой резчик, снеси тайно эти оттиски к нему. При-
кажи поскорее сделать по ним для меня две точно такие
же печати, без малейшей разницы, получи их сам лично
от резчика, как скоро они будут готовы, и отдай в руки
светлейшей королевне.
— Слушаю и повинуюсь.
— Теперь ступай спать, успокой душу свою. Падишах
все сказал.
Ахмак-Ага ударил челом и удалился, счастливый как
Мухаммед на возвратном пути из седьмого неба в Медину
верхом на кобыле-женщине Эль-Бурак. Халеф воротился
к невесте и поспешил объяснить ей свою мысль. При-
казания, данные главному евнуху, были им полезны в двух
отношениях. Обладая печатями, ширван-шах получал об-
ратно власть в свои руки: он мог послать тайное
письменное приказание верховному визирю и Эскер-Ха-
ну, начальнику всех военных сил, занять ночью весь дво-
рец войсками и действовать по указанию одного из
бегов, подкупленных старым муллою, или, если это ока-
жется неудобным, вывести вдруг все войска за город
и Оставить замок без защиты и без караулов в распо-
ряжение приверженцев Халефа. Повелевая неограничен-
но главным евнухом, Марианна, со своей стороны, могла,
пригласив к себе самозванца, велеть схватить его и запе-
реть в своем дворце: Халефа тотчас известили бы об
этом; он и Марианна, которая была в состоянии уличить
своего старого знакомца и раздавить совесть его упрека-
ми, легко принудили бы доктора возвратить законному
381
ширванскому шаху лицо и царство на выгодных услови-
ях. Халеф готов был даже, если алхимик не согласится на
вознаграждение чистым золотом, уступить ему за лицо
Дербенд и весь Лезгистан, чтобы он преобразовал их
на английский лад и дал лезгинцам свою любимую консти-
тушн. Не в том, так в другом случае успех был несом-
ненный, и низвержение самозванца могло совершиться
быстро, тихо и без кровопролития.
Любовники, упоенные сладкою надеждою, с восхище-
нием предались обсуждению подробностей этих двух
различных планов, которым легко было еще придать
множество удачных видоизменений, чтобы скорее достиг-
нуть цели. Время пролетело незаметно, и Халеф тогда
только вспомнил, что пора оставить гарем, когда с бли-
жайшего минарета раздался на заре призыв муэззина
к первой утренней молитве.
Ширван-шах поспешно простился с прекрасною неве-
стою и вышел в сад. Небо было покрыто черными ту-
чами; проливной осенний дождь наполнял воздух непро-
ницаемым мраком. В трех пяденях от глаз никакое зре-
ние не могло бы различить предметов.
Несколько тенистых аллей выходило лучами из полу-
кружия, очертывавшего крыльцо павильона, известного
доныне под названием «Дворца королевны Франкистана».
Сбежав с крыльца, Халеф впотьмах потерял настоящее
направление и попал не в ту аллею, которою пришел.
В аллее было темно, как в сундуке. Он не приметил
своей ошибки и шел все прямо, думая, что идет к калитке
Рока, у которой ожидал его преданный Сиксиз. Не преж-
де спохватился он, как наткнувшись на какой-то мрамор-
ный водоем. Надобно было с большим трудом и совер-
шенно наугад отыскивать между деревьями вход в какую-
нибудь аллею, чтобы удалиться от этого места.
Халеф долго искал: наконец нашел дорожку. Эта до-
рожка привела его к двум другим. Ту, которую он избрал
по соображению местности, отвлекла его своими извилис-
тыми отраслями еще далее от настоящего направления.
Он совсем сбился с пути, прошел несколько калиток в
каких-то заборах, чуть не упал в какие-то пруды и очу-
тился в незнакомой части сада, где едва ли случалось
ему бывать прежде. Перед ним возвышалось большое
строение. Это были гаремные прачечные, но Халеф не
узнал их, а может быть, и не знал вовсе: они находи-
лись в стороне, совершенно противоположной калитке
Рока. В строении уже мелькал огонь и слышались челове-
382
ческие голоса. Надлежало поскорее удалиться оттуда.
Досада и беспокойство смутили в нем присутствие
духа. Более часу блуждал он в темноте по неизвестным
тропинкам; как вдруг дождь перестал, тучи быстро рас-
сеялись, и в несколько минут на дворе открылось пол-
ное и светлое утро. Ширван-шах сообразил местоположе-
ние и скорым шагом отправился к спасительной калитке
Рока. Сердце билось у него страхом при мысли, что мо-
жет быть, Сиксиз, не дождавшись, ушел в свою казарму.
Халеф, однако ж, спешил в ту сторону, как самую пус-
тынную во всей ограде гарема. Опять забор и какая-то
калитка! К счастью, ключ в двери. Халеф отворил ее.
О ужас!.. За дверью стоят несколько человек, то есть не
человек, евнухов, и разговаривают с работниками. Халеф
бросился назад и скрылся за кустом. Но евнухи приме-
тили его. Эта огромная женщина, в промокшем платье
и в мужской обуви, показалась им подозрительною. Они
побежали за нею. Не видя никого за калиткою и дога-
дываясь, что она спряталась, евнухи принялись искать ее
повсюду и наконец нашли. Тут уже нечего длинно и ши-
роко рассказывать: бедный ширван-шах попал в когти са-
мых лютых волков. Один из этих зверей сорвал с него
покрывало и с ужасом завизжал: «Мужчина!» Другой
тотчас снял с себя пояс, чтобы связать руки. Третий, что-
бы получить бахшишу «подарочек», побежал доложить
Ахмак-Аге о поимке гостя. Пленник хотел оправдываться.
Евнухи завязали ему рот покрывалом, чтобы он не делал
шуму, говоря: «Оправдаешься перед агою!»— и повели
к начальнику. Халеф немножко ожил: по силе недавно от-
данного приказания Ахмак-Ага обязан был представить
его панне Марианне, которая, наверное, велит запереть
преступника в своей комнате, впредь до произнесения
над ним своего королевского суда и приговора по зако-
нам сердца.
Но вот что значит — судьба! Судьба всем распоряжает,
особенно на Востоке. Самые мудрые планы человека
часто служат ей орудием к его погибели. Мог ли Халеф
вообразить, что, приказывая Ахмак-Аге изготовить для
себя всемогущие печати, которые должны подчинить
дворец его власти, он подписывает роковой приговор
своей голове?.. Его вели к Дхмаку, а Ахмака не было
дома! Он уже ушел к резчику.
В отсутствие кызлар-аги, «начальника дев», или глав-
ного евнуха, власть этого сановника принадлежала его
киахье, или наместнику. Этим наместником был старый
383
и свирепый Гюнзаде-Мирза, которого Ахмак-Ага за крат-
костью времени еще не успел предварить о сущности
полученного ночью повеления о новом порядке вещей
в гареме. Старый евнух, увидев мужчину, пришел в бе-
шенство, в ярость, в исступление. Отсутствие началь-
ника дев доставляло его наместнику прекрасный случай
получить награду за усердие и даже попасть в милость
к падишаху, явно не благоволившему к великому храни-
телю «жемчужин» за эту толстую жемчужину, которую
слишком аккуратный Ахмак-Ага отыскал для него на
кухне. Гюнзаде приказал вести пленника в собственное
отделение падишаха и, надев свою красную парадную
шубу, пошел сам впереди конвоя. Халефа потащили к
доктору Ди.
Стая евнухов, проходя со своей добычею по коридорам,
лестницам и передним, беспрерывно увеличивалась в объе-
ме феррашами, чаушами и всякого рода и звания придвор-
ными, которых взволновало известие о соблазне и любо-
пытство. Каждый хотел взглянуть на любовного вора и по-
смотреть, как ему будут резать голову. Вся эта толпа
под предводительством великолепного Гюнзаде-Мирзы
вдруг церемониально ввалила в приемную залу, в которой
новый повелитель Ширвана сидел один со своим верхов-
ным визирем и слушал его доклад.
— Что это? — спросил изумленный Джон Ди.—
Чего хотят эти люди?.. Как вы смеете входить к пади-
шаху без приказания?
— Экстренное дело, не терпящее отлагательства,—
отвечал наместник начальника дев, распростершись на
мраморном полу залы, и тотчас начал речь, сочиненную
дорогой.—Усердствуя к пользе службы падишаха, убе-
жища мира, и бдительно днем и ночью охраняя священ-
ную ограду радостей его светлого сердца от всякого
пятна, порока и изъяна, по особенному благоволению
Господа Истины к неусыпности рабов тени его на земле
и по несомненному содействию испытанного счастия и
неизменного благополучия величайшего из ширван-шахов,
сказанным рабам удалось поймать в реченной ограде
переодетого женщиною вора медовой росы с райских роз,
красующихся в цветнике неприкосновенных наслаждений,
всеправосуднейшего полюса вселенной. Какового вора,
открытого усердием подлейших рабов во время отлучки
высокостепенного начальника нашего по неизвестным
причинам, за отсутствием упомянутого начальника и име-
ем счастье представить перед лучезарное лицо падишаха,
384
убежища мира, .для изречения над дерзновенным преступ-
ником своего равносудбенного приговора и учинения ему
примерной казни, как судили Аллах и пророк его...
При этих словах оратора евнухи торжественно сняли
с Халефа плащ и покрывало, и выступивший из толпы
палач обнажил свой ятаган. Доктор Ди неожиданно уви-
дел перед собою свое прежнее лицо и покраснел до
ушей. Оратор продолжал:
— А что касается до преступницы, которая, состоя
в греховодных связях с этим человеком, осквернила чи-
стоту светлейшего гарема, то формальное следствие,
имеющее произвестись на месте по возвращении Ахмак-
Аги из города...
Но Халеф, зная, что его ожидает, заглушил речь
старого евнуха своим отчаянным криком:
— Вор! Колдун! Самозванец!.. Отдай мне мое лицо!.,
отдай мое наследственное царство!.. Слушайте меня,
люди ширванские...
Доктор Ди протянул вперед руку с выпрямленною
перпендикулярно ладонью, и евнухи тотчас завязали рот
Халефу его же покрывалом. Несчастный ширван-шах еще
произносил под этою тканью какие-то слова, но уже ни-
кто их не расслышал.
Визирь, сидевший на полу перед доктором, слегка
наклонился к нему и сказал вполголоса:
— Это должен быть тот самый негодяй, о котором
я осмелился сейчас упоминать падишаху.
Джон Ди не отвечал ни слова.
Водворилось мертвое молчание. Все ожидали, что по
принятому на подобные случаи обычаю падишах, по-
молчав немного и потупив глаза, тихо приподнимет ру-
ку и вдруг проведет горизонтально ладонью по воздуху —
роковой жест, означающий в мимике восточных деспо-
тов — «снять голову!». Ферраши уже заняли место евнухов
вокруг преступника. Палач уже подошел к Халефу,
чтобы при этом торжественном знаке тотчас вывести его
на двор и обезглавить. Но Джон Ди грозно посмотрел
на своего придворного живодера и закричал громовым
голосом:
— Пошел вон, собачий сын!
Палач исчез в толпе. Все удивились. Доктор Ди опять
замолк и погрузился в раздумье.
— Сумасшедший!.. У него мозг превратился в грязь!..
Дать этому несчастному человеку пять-десять тысяч золо-
тых тюменов и вывезти его в Грузию: пусть там живет
14 Записки домового
385
спокойно и врет сколько душе его угодно, не осмели-
ваясь, однако ж, появляться впредь где бы то ни было
в Ширване. Падишах сказал.
Халефа немедленно вывели из залы. Толпа, изумлен-
ная столь непостижимым великодушием убежища мира,
удалилась вслед за счастливым преступником. От бегства
пророка из Мекки в Медину и начала гиджры во всем
мусульманстве не было еще примера такой кротости
в отношении к нарушителю неприкосновенности гарема.
Поступок падишаха всем показался загадочным, и каждый
стал толковать его по своему разумению, большею частью
не в пользу доктора. Мы, со своей стороны, обязаны пред-
ставить здесь наше толкование. Рассмотрим этот знамени-
тый поступок критически.
Почему Джон Ди, имея своего опасного соперника
в руках и имея совершенно законный предлог освобо-
диться от него навсегда и быть по смерть спокойным
обладателем похищенной державы, пощадил жизнь пре-
ступника с пренебрежением народных уставов и пред-
рассудков и с явным неудобством для прочности своего
владычества? На этот как нельзя более естественный во-
прос можно отвечать, во-первых, что Джон Ди не был
человек кровожадный. В записках его, где он всеми ме-
рами оправдывается в похищении короны «у ширван-
ского короля», мы находим второй ответ. Там он утвер-
ждает и клянется, что похитил ее единственно для своей
личной безопасности, по необходимости, по ошибке и
только на время, имея твердое намерение, как честный
человек, возвратить царство законному владельцу тотчас
по миновании в нем надобности. Он говорит, будто с пер-
вого дня со своего воцарения уже обдумывал разные сред-
ства, как бы благовидно и без убытка удалиться из
Ширвана в Европу, к своим любимым книгам, к жене,
к детям, оставив, разумеется, этой прекрасной стране
в память своего пребывания на ее престоле кое-какие бла-
га западной образованности: Magna Charta — парламент —
оппозицию — что-нибудь такое. Ди положительно утверж-
дает, что он исполнил бы все это тихо, без шуму,
в самое короткое время, и уехал бы в Англию через
Константинополь, если бы не интриги панны Марианны
Олеской, ужасной деспотки, которой непременно хоте-
лось падишахствовать по-восточному и которая постоянно
мешала самым благородным его намерениям. В доказа-
тельство подлинности этих намерений приводит он да-
рование жизни Халефа после поимки его в гареме, вы-
386
сылку ширван-шаха в Грузию, для того, чтобы возвратить
ему лицо и корону при первом удобном случае, и, нако-
нец, самую кратковременность сьъъто царствования на
шахском престоле. Но должно заметить, что ссылаясь на
эту «кратковременность», он нигде не определяет ее
меры, а между тем из восточных документов видно,
что «ширванский самозванец» обладал престолом более
пяти лет, до 1578 года. Если бы почтенный доктор имел
искреннее намерение возвратить его несчастному Халефу,
то он нашел бы к тому тысячу удобных случаев в про-
должение пяти лет. И как он оставил Ширван не по
доброй воле, хоть и не говорит об этом ни слова, то
все исторические вероятности позволяют нам заключить
безошибочно, что доктор счел гораздо приятнейшим
брать готовое золото из казны ширван-шахов, чем делать
его в тигле, жарясь перед огнем плавильных горнов, и что
он нисколько не был расположен возвращать корону
Халефу. Очевидно, что он напрасно обвиняет панну Ма-
рианну в страсти к восточному деспотизму: ему самому
очень понравилось быть падишахом, и он решительно
хотел удержать за собою похищенное царство во что
бы то ни стало. Если он пощадил жизнь Халефа, этому
были другие причины, чисто хирургические.
В двадцатых годах нынешнего столетия жил в Петер-
бурге отставной коллежский советник Таврило Петро-
вич П***, добрейший человек в свете, весельчак, хлебо-
сол, приятный игрок, и с весьма порядочным состоянием:
судьба одарила его всеми хорошими качествами гражда-
нина и отца семейства и не дала только одного, именно
носа — или, может статься, и дала, но потом отняла по
какому-то случаю. Это ужасно огорчало Гаврила Петро-
вича. Один из знаменитейших хирургов того времени,
игравший с ним по четвергам в вист, вызвался испра-
вить этот недостаток, предлагая вырастить на его лице
нос такой величины и формы, какой сам он пожелает, и
придать физиономии совсем другой вид. Известно, как
это делается: от руки пациента, между плечом и локтем,
отделяется кусок тела, имеющий форму носа, не совсем
отрезывая его с одной стороны от руки, чтобы питание
этого куска тела могло продолжаться ее кровеносными
сосудами, и приставляется другой стороною к фундамен-
ту прежнего носа на лице, очищенному от кожи. Надобно
держать руку у лица, в весьма неудобном положении, не
шевелясь ни на волос, пока эта сторона не срастется
с фундаментом прежде бывшего носа: тогда ту сторону
387
отрезывают от руки и залечивают. Можно таким же обра-
зом приклеить другие губы, другой подбородок и мало-
помалу переделать все лицо, если угодно, по бюсту Ка-
ракаллы, Платона, Агриппины или Александра Великого.
Операция мучительная; но теперь иначе не умеют пере-
делывать физиономии по данному образцу после потери
древнего секрета «меняться лицами» или «менять лица».
Таврило Петрович не мог на нее решиться, как его ни
уговаривал знаменитый оператор: легко ли дело — три-
дцать или сорок дней сряду держать руку все в одном по-
ложении!.. «Нельзя ли выкроить мне носа из чужой ру-
ки? — спросил он. — Я, может быть, найду человека, кото-
рый за деньги уступит мне кусок своего тела и согласит-
ся держать руку у моего лица сорок дней неподвижно?»
Хирург отвечал, что для него все равно, из чьего тела
ни кроить, лишь бы тело было живое и здоровое. В самом
деле Таврило Петрович отыскал одного молодого чухон-
ца, который за пять тысяч рублей подрядился выставить
ему нос из своего тела. Приглашенные художники пред-
ставили в рисунке и в лепке множество проектов носа,
более или менее сообразных с лицом Гаврила Петро-
вича. Одни из этих проектов отвергла жена, другие не
понравились ему самому. Форма будущего носа была рас-
смотрена и решена в общем совете друзей, и пациент
мужественно предался в руки хирургу. Через полтора
месяца на лице Гаврила Петровича воздвигся нос, состав-
лявший удивление знатоков и любителей. В целом Пе-
тербурге не было носа превосходнее этого. Владетель его
удовлетворил чухонца, и тот уехал в Финляндию. Но кра-
сота и счастье Гаврила Петровича продолжались не бо-
лее двух лет и пяти месяцев. Хотите ли знать судьбу это-
го знаменитого носа? Однажды ночью он отвалился в по-
стели, и Таврило Петрович поутру нашел его на полу.
Как? почему он отвалился?.. Хирург не мог понять этого
чуда. Впоследствии оказалось — этот достопримечатель-
ный хирургический случай обстоятельно описан в лейп-
цигском «Друге здравия» за 1828 год, № 29, стр. 293 —
впоследствии оказалось, что чухонец, уехавший в Финлян-
дию, в эту же самую ночь умер от пьянства. Хирург
и тут не понимал!.. А это очень естественно; тело,
из которого нос был заимствован, скончалось: нос, как
первобытная часть его, должен был скончаться по необ-
ходимости. Этого-то простого обстоятельства знаменитый
оператор и не сообразил заранее!.. Но Джон Ди, которо-
му известны были все тайны природы, не мог так же лег-
388
ко, как он, попасть впросак. Что вышло бы, если б Джон
Ди, увлекшись властолюбием, предал Халефа смерти?
Его тогдашнее лицо принадлежало, собственно, телу быв-
шего ширван-шаха. Да он лишился бы — мало того, но-
са — а всех черт, заимствованных у этого тела. Все черты
исчезли бы в одно мгновение. Он остался бы... без
лица!..
Вот почему, если судить по правилам здравой исто-
рической критики, доктор Джон Ди так великодушно
поступил с Халефом. Он не мог поступить иначе.
Он простил Халефа не для того, чтобы возвратить
ему царство, как сказано в записках почтенного доктора1,
но чтобы владычествовать под его наружностью, чтобы
незаконно пользоваться чужим добром, чтобы упиваться
наслаждениями власти и сделаться причиною и орудием
падения одной из прекраснейших держав Азии — обстоя-
тельство, о котором он тщательно умалчивает, но которое
мы сейчас докажем неоспоримыми фактами.
Халефа вывезли в Грузию. С тех пор, то есть со вре-
мени расставания его с панною Марианною, события
быстро следовали одни за другими, но самое их разно-
образие не позволяет нам входить в подробности, и мы
должны удовольствоваться только общим очерком проис-
шествий.
Панна Марианна несколько раз приглашала к себе
доктора Ди через Ахмак-Агу. Он не пошел к ней. Она
писала ему пять записочек на английском языке, умоляя
о свидании. Доктор отвечал, что он не умеет читать их.
Весьма понятно, почему он не хотел видеться с нею.
Доктору Ди очень хорошо было известно, что она невеста
Халефа и что свадьба их назначена около того времени,
в которое он получал ее приглашение и записки. Что ему
было делать с королевною Франкистана? Жениться на
ней он не мог. Как доктор прав, он чувствовал, что это
невозможно, имея уже одну жену и несколько детей с
нею, которые остались в Олите, у пана Олеского. Фор-
мальный разрыв с королевною Франкистана представлял
также большие неудобства. Доктору Ди, как и всякому
в Шемахе, было известно, что Халеф предоставил ей
большое влияние на своих государственных сановников,
которые усердно исполняли все ее желания, чтобы уго-
дить влюбленному падишаху. Он знал также, что в гареме
1 Memoirs of doctor John Dee, etc., p. 304, 599.
389
она полная хозяйка, что все там повинуются беспреко-
словно ее воле, что своей любезностью и щедростью она
приобрела повсюду преданных приверженцев. Притом
она гораздо лучше его была знакома с людьми и делами
этой страны, и, следовательно, ссориться с нею было
очень опасно. Доктор боялся и ее могущества, и ее ума,
и ее любви к своему предшественнику. Чтобы отме-
нить это могущество, надобно сперва самому прочно
утвердиться и хорошо исследовать местность, средства,
прежние обстоятельства и данные уже повеления. Чтобы
продолжать нежные сношения с незнакомою женщиною
в качестве заступающего место ее жениха, нужно по
крайней мере хорошо знать все предыдущее и точку, на
которой они остановились. Все это для доктора Ди было
египетскою грамотой, в которой он не мог разобрать
ни одного иероглифа, да и не смел, опасаясь обнаружить
перед всеми свое невежество. Если бы он знал хоть, ка-
кого она королевства королевна, а то и ее происхождение
было для него загадкою. Расспрашивать неловко. И что
пользы в расспросах? Ширванцы, столь твердые во всех
науках, были, по несчастию, чрезвычайно слабы в геогра-
фии; у них все западные христианские государства на-
зывались Франкистаном и над всеми этими государствами
царствовало одно собирательное лицо, краль Франкиста-
на. О том, что эту кралицу привезли сюда татары,
доктор Ди слышал в Шемахе уже и прежде, не будучи
падишахом, а более ничего не знали об ней даже самые
ученые ширванцы. Муфтий догадывался, что она, соб-
ственно, родом из антиподов, из Енги дюнья, или Нового
Света, открытого лет за семьдесят перед тем. Но его
смелая гипотеза встречала весьма основательное возраже-
ние со стороны хороших ширванских политиков. Не
только всем западным, но и многим восточным народам
тогда было уже совершенно известно, что на Новом Све-
те, в Енги дюнья, в Америке, растет дерево, на котором
вместо апельсинов висит у каждой веточки прекрасная
кызь, девушка, прикрепленная к ней за косу и даже без
маншеток. Таков фрукт этого дерева!.. К тогдашним гео-
графиям была приложена и его фигура. Если бы королев-
на, невеста Халефа, была похищена татарами в Енги
дюнья, то хан не подарил бы одной ее такому могущест-
венному государю, как ширван-шах: он прислал бы ему
целое дерево, осыпанное кралицами!.. Это ясно!
Я должен предупредить читателей, что это вовсе не
шутки, а чистая история, факты происшествия. Это де-
390
рево делало тогда много шуму. Его описывали, рисовали,
представляли на театральных декорациях. Любители садо-
водства старались развести его в Шотландии, и Энеас
Сильвиус — это можно прочесть в его собственных со-
чинениях — один из ученейших людей своего века, ездил
туда нарочно, чтобы полюбоваться на это интересное
растение: но, судя по костюму фрукта, оно не по
нашему климату, в самом деле, оно вымерзло зимою,
и Сильвиус не видал его. Я говорю это только для
того, чтобы из-за этого дерева не подумали, будто все
падение Ширвана — сказка, выдуманная мною. Совсем не
сказка, а дело, вещь, основанная на документах!.. Я ни-
чего не выдумываю.
Следовательно, Джон Ди имел все возможные поводы
и причины избегать свиданий с панною Марианною и не
отвечать на ее записки. Он предоставлял ей беспре-
пятственно царствовать и распоряжаться в гареме. Это
тем натуральнее, что гаремы совершенно были противны
его правилам. Из его равнодушия к этого рода заведениям
произошло то последствие, что в лучезарном гареме шир-
ван-шахов вскоре уничтожилось всякое благочиние: евну-
хи весь день спали, и всю ночь по светлому примеру
падишаха пили кахетинское вино: их начальники забо-
тились только о том, чтобы расхищать и грабить гарем-
ную кассу; калитки оставались незапертыми, даже и клю-
чи от них были растеряны. Женщины выходили в город,
когда хотели, принимали у себя, кого хотели. Ахмак-
Ага говорил: «А мне какое дело до них!.. Пусть
душа их наслаждается!» В царствование доктора Ди
его гарем был самое приятное место во всей Азии для
людей со вкусом и с чувством.
Одна только владычица этого волшебного места сре-
ди общего веселья была задумчива и печальна. Неиз-
вестность о Халефе и упрямое молчание доктора приво-
дили ее в отчаяние. Наконец она решилась написать
длинное и страшное письмо к похитителю своего престо-
ла: в этом письме она мужественно сорвала с него маску,
объявила и его настоящее имя, и свое собственное, обре-
менила алхимика справедливыми упреками, разбила аст-
ролога в прах, разметала, уничтожила. Она заклинала
мистера Джона памятью своих родителей и его жены,
его детей усовеститься, отказаться от похищенного сана,
возвратить лицо и скипетр законному их владетелю; пред-
лагала помириться с ним на каких угодно условиях; вызы-
валась даже вступить в переговоры, присовокупляя, что
391
она уполномочена заключить с ним трактат, который бу-
дет принят Халефом без всякого возражения. Мы весьма
сожалеем, что это красноречивое и остроумное письмо
по своей обширности не может быть помещено в этом
обозрении происшествия. Оно сохранилось в персидском
переводе, в одной из лучших ширванских летописей,
которой автором был родной сын известного бородо-
брея Фузул-Аги1. С какими чувствами доктор прочитал
это письмо, неизвестно; но летопись утверждает, что
после него колдун был болен две недели. Он, однако ж,
оставил Марианну без ответа.
Зачем же Ди, если он овладел ширванским царством
только на время и по ошибке, не вступил в переговоры
с невестою Халефа?.. Случай был прекрасный «удалить-
ся из Ширвана благовидно и без убытка». Можно ли
после такого доказательства неискренности доктора ве-
рить его «прекрасным намерениям» и его запискам?
Между тем несчастный Халеф всю зиму томился в
Грузии бездействием, досадою и любовью. Ученый боро-
добрей и приятель его мулла поняли так же хорошо,
как и здравая историческая критика, что великодушие
мнимого падишаха по-настоящему происходило просто из
опасения остаться без всякого лица, и мнение их вскоре
было принято во всем Ширване. Это великодушие, кото-
рым Ди так хвастает, именно и послужило каждому
здравомыслящему лучшим доказательством, что он кол-
дун. Народ начал волноваться. Все ширванские Tetes-
fortes, то есть те, которые не боялись колдуна и его
звезды, взялись за оружие: к сожалению, Ширван никогда
не преизобиловал такими головами, и число смельчаков
не было несметное. Однако ж несколько бегов со сво-
ими отрядами объявили себя защитниками околдованного
законного падишаха. Их примеру последовали две север-
ные области, и вспыхнуло междоусобие. Халеф тайно
оставил Грузию и принял начальство над восстанием.
Отсюда начинается длинный ряд успехов без послед-
ствий и несчастий без славы, из которых состоит зна-
менитая борьба последнего из ширван-шахов против шир-
ванского самозванца. Несмотря на свое мужество и свои
воинские дарования, несмотря даже на многие частные
победы, Халеф, который некогда с горстью храбрых пре-
одолел всю силу могучего шаха Тахмаспа, не мог теперь
1 См. «Надаир эль вакай», или «Редкости исторические, относя-
щиеся к падению славного Ширванского царства», с. 201.
392
ничего сделать против англиканского доктора богосло-
вия, прав и прочее, предававшегося удовольствиям и по-
техам в его собственном дворце. Самое убеждение визи-
рей, вельмож, полководцев, чиновников в связи своего
повелителя с нечистою силою удерживало их в повинове-
нии самозванцу и заставляло сражаться против настояще-
го ширван-шаха: каждый боялся, что на первом шагу к
измене колдун отнимет родное лицо у неверного служи-
теля и наденет ему на голову какую-нибудь песью харю,
так что тот станет буквально «менее собаки». Притом
колдун щедро сыпал золотом своего предшественника,
раздавал имения, мотал напропалую сокровища старин-
ной династии и государственное имущество. Благоразум-
ные и дальновидные, пользуясь этим, находили, что даже
истинный патриотизм не позволяет желать низвержения
лже-падишаха, потому что как он прислан сюда Дели-
Иваном, просто по зависти к счастью, могуществу и вели-
колепию правоверного властелина, то, если его уничто-
жать, сам Дели-Иван придет в Шемаху, и выйдет еще
хуже. После трехлетней неровной борьбы, в которой,
однако ж, гений Халефа часто был уже на краю
торжества, ширван-шах, истощивший все свои средства,
проиграл известное курское сражение и должен был бе-
жать в неприступные горы лазов.
Халеф еще до этого несчастия обращался с просьбою
о помощи к Селиму Второму, который всегда был
его другом и союзником; но тогда Селим был расстро-
ен потерею знаменитого лепантского сражения, а потом
он уж только читал во весь день Алкоран с бокалом
венгерского вина в руке. Халеф много надеялся также
на дружбу и храбрость прежнего сподвижника своего,
Девлет-Гирея. Решительность этого хана и даже то ува-
жение, что, собственно, первою и настоящею причиною
всех бедствий Халефа была прекрасная королевна,
подаренная ему крымским героем, вполне позволяли
надеяться, что Девлет-Гирей непременно поддержит шир-
ван-шаха. В самом деле, когда хан узнал, что у Халефа
колдун украл лицо и царство и что это тот самый пан
Джон, англичанин в широкой шляпе и с длинною рыжею
бородою, который делал золото в Олите и был причи-
ною всей неудачи набега на землю ляхов, хан схватился
обеими руками за усы и своим стопушечным голосом
произнес такое Анасыны! что Аю-Даг поколебался в
основании. К сожалению, тогда уже было поздно: не-
счастная история королевны Франкистана навлекла и на
393
Девлет-Гирея целую тучу несчастий. Кто бы подумал,
что эта невинная девушка, эта белая и розовая панна
Марианна, сделается причиною погибели двух героев,
двух славных и могущественных падишахов и еще ору-
дием к уничтожению целой державы?.. Но в этом-то
и состоит историческая «судьба народов», которая те-
перь в моде! Все в истории зависит от «судьбы наро-
дов».
И, к счастью, багчисарайский архив сохранил нам под-
линные документы того времени, которыми участие пан-
ны Марианны Олеской в «судьбе народов» может быть
доказано неоспоримо.
Известно, что крымский хан вздумал было сделаться
независимым от султана двух материков и хагана двух
морей. Зачем? По какому поводу?.. Турецкие официаль-
ные летописи умалчивают причину его мятежа, и те, ко-
торые у нас писали оттоманскую историю по этим источ-
никам, вовсе не разыскивают подробностей дела. Но
в багчисарайских бумагах мы находим чрезвычайно
важное письмо верховного визиря Мустафы-Паши к высо-
косановному хану Девлет-Гирею, которое бросает луч яр-
кого света на эти темные страницы романической исто-
рии шестнадцатого века. Мустафа-Паша пишет к крым-
скому владетелю, что его султан и сам он спать не могут,
не зная, в каком состоянии благовонное ханское здра-
вие — здоров ли Хан али-шан, «хан высокосановный»? —
весел ли он? — поют ли соловьи его драгоценного кейфа
на розах радости и наслаждения? — а впрочем, дела у ни^
на этот раз не имеется никакого и писать больше не
об чем.
«Р. S. До фениксовидного Стремени падишаха, убе-
жища мира, дошло сведение, доставленное пашами, на-
чальствующими над ширванскою границею, что в победо-
носных походах своих на земли неверных вы изволи-
ли пленить королевну франков, гурию удивительной кра-
соты, и подарить или продать ее ширван-шаху. Таковой
поступок, доказывая ваше недоброжелательство к Высо-
кому Порогу счастия и нося на себе все признаки
хиянет, измены, возбудил в нашем эфендии, султане двух
материков и хагане двух морей, справедливое негодо-
вание на вас. Верный слуга должен всегда и во всякое
время думать прежде всего о чести, славе и удовольст-
вии своего господина. Море души эфендия нашего за-
кипело от ветра громоносной досады, и волны его гнева
катятся со страшным шумом к берегам вашей невер-
394
ности своему долгу. Нет возможности усмирить их иначе
как повергнуть фениксовидному Стремени сто отборных
молоденьких кыз, свежих, как розы, и прекрасных, как
полные луны, для гарема падишахова, и с ними сто
тысяч червонцев, сто ковров и сто соболей. Каковую
пеню и приказано мне светлым падишаховым словом,
силою равным приговору судьбы, взыскать с вас, высоко-
сановного хана, дав вам строгий выговор. Требуется от
вас выслать все это без потери времени, с извини-
тельною грамотою и повинным посольством. А впредь
имеете быть осторожнее».
Уже при многих других случаях стамбульский Диван
старался унизить крымского владетеля и поставить его
в ряду обыкновенных пашей, «рабов Порога». Гордость
Девлет-Гирея не могла ужиться с этими надменными фор-
мами Высокой Порты, которая притом с завистью смот-
рела на его славу и почитала его самого помехою своим
видам. В Стамбуле неудачу экспедиции для соединения
Дона с Волгою приписывали решительно его недобро-
желательству и непокорности. Там искали предлогов,
чтобы его низвергнуть. С некоторого времени хан явно
был не в ладу с визирями Порты и они искали
только предлогов к уничтожению его. Мустафа-Паша, лич-
ный враг хана, воспользовался историей королевны, что-
бы нанесть самый жестокий удар его самолюбию и вы-
вести из терпения гордого крымца. Он действительно
успел в этом. Бурный Девлет-Гирей вспыхнул, прочитав
его послание. В бешенстве своем он кричал, шумел,
отзывался о матерях и отцах стамбульских визирей
с весьма невыгодной стороны, и наконец, отвечал Муста-
фе-Паше, что, слава Аллаху, здоровье его цветет пышно
под живительными лучами солнца милости и благо-
воления падишаха и при благотворном дуновении зе-
фиров неизменной дружбы его верховного визиря, — со-
ловьи поют, — розы красуются, — одно только горе, что
теперь нет никакого особенного дела и ему совершенно
не о чем писать!..
«Р. S. Я не пезевенг султану двух материков и хагану
двух морей. Я хан — высок мой сан! — мне предок Чин-
гисхан! — и могу делать с моими пленницами что мне
угодно».
Судьба его решилась. После такого постскрипта на-
добно было готовиться к борьбе. Видя, что к нему явно
придираются, и полагаясь на свое испытанное воинское
счастье, он отверг и обиды, и коварные ласки Порты,
395
вознамерился быть независимым на своем полуострове
и начал вооружаться.
В это время прибыл к хану с письмом от Халефа
великий посол, бородобрей Фузул-Ага, которого доктор
Ди давно уже приказал выслать из Шемахи, как самого
деятельного и опасного приверженца ширван-шаха. Дев-
лет-Гирей был опечален известием о несчастиях своего
друга, но в настоящем своем положении он не мог пред-
ложить Халефу полной и действительной защиты. Хан
обещал, однако ж, прислать к нему весною шесть тысяч
ногайской конницы.
С приездом Фузул-Аги в Крым сопряжено обсто-
ятельство, весьма важное в истории жизни Халефа. Эдуард
Шелли, товарищ доктора Ди, выехавший вместе с ним из
Англии по убеждению воеводы Олеского, находился
тогда в Багчисарае. Этот плут, как известно, занимался
всеми возможными ремеслами, между прочим магией и
некроманцией. Тысячу раз обманывал он доктора Ди, и
тысячу раз доктор по непонятной слабости своей к нему
прощал его и снова удостоивал своей дружбы. Между тем
Шелли формально крал у Ди его лучшие изобретения,
его прекраснейшие открытия и обращал их на предметы
своего шарлатанства. Без Ди он существовать не мог.
После нападения татар на Олиту они разлучились. Ди от-
правился в Чернигов, откуда пригласили его в Москву.
Шелли остался в Олите, по болезни своей жены, кото-
рая, скрываясь несколько дней в лесах с ним и с
семейством доктора, простудилась и едва не умерла.
Мистрис Ди написала к своим родным в Лондон о не-
счастье, случившемся с ними в Олите: многочисленные
друзья и энтузиасты ее мужа донесли о том графу Лис-
стеру; граф доложил Елисавете, и королева поручила сво-
ему любимцу написать к доктору письмо, с изъяснени-
ем всего прискорбия ее величества и вызовом воротиться
в Англию, где ему, как члену англиканского духовен-
ства, будет дано доходное место каноника лондонского
собора Святого Павла. Граф Лисстер тотчас исполнил
волю великой государыни, которая всегда желала удер-
жать Джона Ди в Англии и обратить его необыкновен-
ный гений на пользу отечества и славу своего царство-
вания. Жена доктора, получив письмо в Олите, уговорила
Шелли отправиться с ним в Москву и склонить ее мужа
к принятию столь лестного и выгодного предложения.
Мистрис Ди дала ему еще другое письмо от себя, в кото-
ром она заклинала своего супруга не презирать звания
396
лондонского каноника, потому что, по ее убеждению,
из делания золота ничего не будет и они никогда
не разбогатеют от алхимии.
Эдуард Шелли пустился с этими двумя письмами в
Москву, но уже не застал там доктора Ди. Узнав, что
его приятель взят в плен татарами, он отправился в
Крым, где также не нашел доктора. Без средств к даль-
нейшим поискам Шелли жил там в бедности, промышляя
медициною и продажею жизненного эликсира. Прибытие
великого посла Халефа в Багчисарай подало повод к мол-
ве о необычайном приключении с лицом этого государя.
Татары, бывшие с Девлет-Гиреем в Олите, стали вспо-
минать англичанина, который там делал золото. Шелли,
наконец, попал на след своего друга. Он старался позна-
комиться с послом, нашел даже средство вступить в его
службу и отправился с ним в Батуми, надеясь пробраться
оттуда в Шемаху под видом купца.
Великий посол, бородобрей Фузул-Ага, который сам
был астролог и имел немножко притязания на сведения в
магии, очень подружился с Шелли во время этого путе-
шествия. Друг доктора Ди, тщательно скрывая от посла
свое знакомство с ширванским самозванцем, совершенно
обаял нового дипломата своими фокусами. Фузул-Ага
уверял своих товарищей, что это великий человек, читал
книги древних мудрецов и удивительно знает все тон-
кости вещей. В Батуми, однако ж, они расстались. Фузул-
Ага должен был отыскивать своего государя, который в
это время скрывался в горах Мингрелии. Шелли взял
направление к Ширвану и наконец очутился в Шемахе.
Он смело явился к визирю в качестве гонца от королевы
Франкистана и вручил ему в большом конверте с
надписью Его Величеству королю всея Шервании два
письма, данные докторшею, с приложением третьего от
себя. Шелли хохотал при мысли о том, какой эффект про-
изведет в падишахе Ширвана неожиданное предложение
английской королевы быть у нее каноником. Он был уве-
рен, что Джон Ди чрезвычайно обрадуется его прибы-
тию: взяв себе лицо ширван-шаха, он натурально пожалу-
ет лицо его верховного визиря своему закадычному дру-
гу и они вдвоем будут чудесно управлять Ширваном.
Не тут-то было! Джон Ди стал осторожен и, вспомнив
всю бессовестность мистера Эдуарда, не допустил до себя
человека, который мог обесславить его своими наглыми
проделками. Доктор велел объявить ему, что, как франк-
ского языка, на котором писаны те грамоты, никто в Шир-
397
ване не знает, то и ответа ее величеству королеве Фран-
кистана теперь дать нельзя, а потому тот гонец может
ехать обратно в ту заморскую землю, из которой пожа-
ловал, а на проезд ему до той земли отпустить из ефи-
мочной казны падишаха десять тысяч ефимков, а пона-
прасну ему в благословенном Ширване не жить и не ша-
таться.
Несмотря на все свои усилия, Шелли никак не мог
проникнуть до своего прежнего товарища и оставил Ше-
маху в бешенстве на доктора.
Это случилось уже после выезда панны Марианны
из столицы Ширвана. Пока более или менее значитель-
ные успехи Халефа поддерживали в ней надежду на тор-
жество правого дела, она жила спокойно в своем дворце.
Но после курского сражения нечего было долее оставать-
ся в Шемахе. Когда прошла первая горесть, Марианна
почувствовала, что теперь ее очередь одушевиться му-
жеством и пожертвовать собою для Халефа: собрала все
свои драгоценности, которых было у ней на несколько
миллионов, и все деньги, какие накопились в ее кассе во
время продолжительного уединения, и велела объявить
доктору свое ultimatum: что она требует, чтобы он
отослал ее к родителям, прилично сану царской не-
весты. Джон Ди был весьма рад отделаться от нее под
этим благовидным предлогом. Он приказал выдать ей зна-
чительную сумму денег, доставить все нужное для велико-
лепного путешествия и проводить под прикрытием по-
четной стражи. Панна Марианна, которая постоянно на-
ходилась в тайных сношениях с Халефом, отправилась
в путь через Грузию, Имеретию и Мингрелию, где Халеф
должен был ожидать ее. Все эти сокровища везла она
своему другу. Она решилась отныне разделять его судьбу,
страдать и погибнуть вместе с ним.
Шелли, обманутый в своих расчетах и не зная куда
деваться, вздумал догнать ее, чтобы вступить в ее службу
или по крайней мере присоединиться к ее каравану
Соображая то, что слышал в Крыму о королевне,
отправленной к ширван-шаху, с рассказами Фузул-Аги, он
догадывался, что это должна быть панна Марианна Олес-
кая, похищенная татарами в Олите.
Фузул-Ага и панна Марианна почти в одно время
приехали к Халефу, который, лишась всего и будучи от-
делен от последних своих приверженцев, скитался в край-
ней нужде и не знал, куда приклонить голову. Тот при-
вез обещание о скорой помощи, другая — свое сердце и
398
другие сокровища, гораздо менее важные в жизни. Лю-
бовь, деньги и надежда среди нищеты и отчаяния1
Можно с ума сойти от счастья! В самом деле, Халеф
был счастлив, как любовник на другой день после свадь-
бы. Кстати должно заметить, это не метафора: он в самом
деле женился в тот же вечер на своей великодушной
невесте. У мусульман дела этого рода не терпят прово-
лочек.
Этот брак, эта решимость, это самопожертвование со
стороны панны Марианны произвели неизъяснимое впе-
чатление по обеим сторонам Кавказа. Снова и еще силь-
нее прежнего возник вопрос: кого должно любить и за
кого, собственно, выходить замуж в случае размена
лиц между прекрасным обожаемым другом и гадким ду-
шевно ненавидимым врагом?.. Этот вопрос женщины раз-
бирают там и до сих пор.
Дела ширван-шаха вдруг поправились. Приверженцы
вновь стали собираться. Шесть тысяч храбрых ногаев
могли доставить им важное подкрепление. В то же время
Селим Второй угорел в новой бане, которую вздума-
лось ему выстроить в своем гареме, и умер. На престол
султанов вступил сын его, Мурад Третий. Халеф тотчас
обратился к нему с просьбою о покровительстве, отда-
вая себя и весь Ширван под защиту Порты и в зависи-
мость от нее.
В Эрзеруме был тогда бейлербеем известный Осман-
Паша, который несколько лет спустя был разбит персия-
нами. В Карсе и Ахалцыхе начальствовал знаменитый
Уздемир-Оглу-Паша, оттоманский Сампсон, силач, ло-
мавший железные булавы, богатырь турецких сказок, про-
славляемый в них доныне как идеал восточного ви-
тязя. Халеф настоятельно убеждал этих пашей своими
письмами оказать скорейшую помощь, потому что он уже
признал верховную власть султана над собою и своим го-
сударством и должен почитаться их товарищем. Но Джон
Ди опередил его: шемахинский визирь написал к эрзерум-
скому бейлербею и к Уздемир-Оглу, что Халеф — сума-
сшедший, плут, самозванец, что никто уже в Ширване
не верит его глупой сказке о мнимом похищении у
него лица, что он, эль хемд биллях, Аллаху, разбит,
уничтожен, вырван с корнем из почвы надежды и брошен
на забор отчаяния, и паши отвечали ширван-шаху, что
они не могут решиться ни на какие действия в пользу
его до получения повелений из Стамбула. Но как Джон
Ди, узнав о ходатайстве Халефа у турецкого Высокого
399
Порога, из предосторожности отдал себя и свое царство
под покров шаху Тахмаспу и персияне начинали уже вво-
дить свои войска в Ширван и Грузию, то Осман-Паша
разрешил карсскому и ахалцыхскому правителю дать
приют претенденту и его приверженцам в своей
области и позволить им действовать против соперника
по их средствам и личному усмотрению.
Долго из Константинополя не было никакого изве-
стия, и долго ждал Халеф в Мингрелии обещанного ха-
ном подкрепления. Ногайская конница не являлась. Она
и не могла явиться: новый султан оставил верховным
визирем Мустафа-Пашу, полководца, приобретшего гром-
кую славу многими походами, и Девлет-Гирей должен был
крепко помышлять о своей собственной безопасности.
Известно, чем впоследствии кончилось это дело: Муста-
фа-Паша напал на Крым с грозными силами, отрубил
голову Девлет-Гирею и, посолив ее как следует, отослал
к Стремени султана двух материков. Панна Марианна
стоила жизни знаменитейшему из крымских ханов!
Эдуард Шелли отыскал свою высокую путешествен-
ницу уже в Мингрелии, по соединении ее с Халефом.
Фузул-Ага, визирь, посол, камергер и бородобрей изгнан-
ного падишаха, представил его султанше Фириштё-Ха-
ным — так звали Марианну, — которая приняла своего ста-
ринного знакомца довольно ласково, но не удостоила
никакими расспросами о прошедшем. Шелли при этом
свидании издали и только мельком увидел Халефа; он
вдруг покраснел, вспыхнул, чуть не бросился на ширван-
шаха с бешенством, чтобы выцарапать ему глаза и вырвать
эту рыжую бороду: так он был зол на доктора Ди!..
Математическая верность сходства не дозволила Шелли
в первую минуту вспомнить о проделке с лицом Ха-
лефа: он принял его за самого доктора. Фузул-Ага заме-
тил это движение. Когда они вышли из аудиенции,
бородобрей спросил его:
— Джаным хекйм! «душа моя, врач»! вы знаете
это лицо, которое прошло через комнату во время нашей
беседы с султаншею?
— Как не знать! — воскликнул Шелли.—Это бывшее
лицо ширванского самозванца; это лицо моего прежнего
товарища, доктора Ди... Как мне не знать его! Наши жены
и теперь еще живут под одною крышею. Наши дети
бегают вместе, у отца султанши. Я знаю всю подногот-
ную этого негодяя, неблагодарного, эгоиста. Я был его
помощником и поверенным во всех его штуках и затеях.
400
Я знаю все, что он знает, и, может статься, более его!..
— Машаллах, свет глаз моих, хеким! что ж вы этого
прежде мне не сказали? — вскричал обрадованный боро-
добрей.— Машаллах!.. барекаллах! вы — человек!., вы —
истинный человек!., в этом нет ни спору, ни сомнения.
Правду сказал я султанше, что такого человека, такого
мудреца, как вы, не сыщется на всей земной поверх-
ности. Мудрый издали узнает мудрого!.. Так вы знаете и
его проклятый, адский, нечистый секрет меняться ли-
цами?
— Разумеется, знаю! Адского тут ничего нет. Дело со-
вершенно простое, физическое, врачебное. Я был свиде-
телем, когда он открыл этот важный секрет науки, с не-
которого времени забытый и потерянный, и на мне сделал
он первый опыт: со мной прежде всего поменялся своим
лицом. Эту же самую рожу, которая теперь у вашего шир-
ван-шаха, я носил более двух часов и через нее поцело-
вал даже жену доктора, которая была очень хорошень-
кая...
— Знаете ли, хеким, что в таком случае мы с вами
можем состряпать великое дело?.. Если секрет его вам из-
вестен, если вы действительно в состоянии менять лица
одно на другое, то планета вашего счастья достигла зени-
та, ваша голова стала выше всех голов. Что мне вам ска-
зать?.. Дербенд, Баку, Салиан, любая область ширван-ша-
хов — ваша!.. Вы будете удельный князь. Точно ли можете
чье угодно лицо заменить лицом другого человека?
— Могу! Я видел все его производство — и оно совсем
не трудно. Если б у меня теперь были все нужные соста-
вы, порошки, инструменты, я тотчас показал бы этот опыт
перед вами на любых двух человеках.
— Какие же вам нужны составы, порошки? Скажите,
из чего они делаются — мы все достанем.
— Этого-то он и не открыл мне! Как я ни упрашивал
его, этот эгоист никогда не хотел сообщить мне рецепта
своих препаратов, отговариваясь тем, что такой секрет
весьма опасен в обществе и людьми неблагонамеренными
может быть употреблен во зло, может сделаться орудием
к обманам, замешательствам и большим несчастиям.
По этой причине Ди всегда желал быть один обладате-
лем своей тайны и поклялся не открывать никому в све-
те сущности составов, производящих размен двух лиц.
В наше время один он знает ее вполне. Если бы мы мог-
ли достать кожаный мешочек, который он всегда носит
при себе и в котором хранит снадобья и инструменты,
401
необходимые для этого производства, тогда дело другое:
я подметил все бумажки, из которых брал он ингредиен-
ции, и могу безошибочно повторить опыт.
Фузул-Ага призадумался.
— Хорошо! — сказал он, помолчав немного, — иншал-
лах, если угодно Аллаху, кожаный мешочек самозванца,
если только он еще у него есть, будет в наших руках.
Я поговорю с султаншей.
Чтобы не распространяться в излишних подробностях
и как дело обстоятельно описано в напечатанных мемуа-
рах доктора Ди, то довольно будет сказать здесь, что
сам Эдуард Шелли, условившись о значительной награде
в случае успеха, отправился за мешочком в Шемаху.
Марианна дала ему несколько записок к преданным ей
обитательницам лучезарного гарема, которые были в со-
стоянии помочь вору в похищении знаменитого кожа-
ного мешочка.
Между тем дело Халефа в Стамбуле шло очень мед-
ленно. Мурад Третий по неопытности не знал, должно ли
принять его предложение или нет. Диван собирался по
три раза в неделю, чтобы представить султану свое
заключение о том, естественно ли дело, чтобы колдун,
чернокнижник, гяур или кто бы то ни был мог сорвать
с человека его родное лицо и налепить ему свое. Заби-
рали справки, справлялись с книгами мудрецов, требо-
вали мнения сословия улемов, то есть ученых, писали
в Брусу, в Дамаск и Каир, к знаменитейшим богосло-
вам. Верховный визирь Мустафа-Паша упрямился и
утверждал, что рассказы об искусстве меняться лицами —
бок тур — грязь есть; что сёз башка, филъ башка —
сказать и сделать — разница большая! Великий муфтий и
оба казыльаскера, напротив, полагали, что, «если взять в
соображение натуру судьбы, козни Сатаны против чад
Магометовых и коварство племени неверных, то такое чу-
до, будучи весьма правдоподобно и вероятно, нисколько
не выходит из черты возможности». Прения дли-
лись более полутора года и верно кончились бы ничем,
если бы Халеф, выведенный из терпения турецкою
медлительностью, не начал сам действовать против само-
званца. Он оставил Мингрелию, где так долго и напрасно
ожидал появления ногайской конницы, и, собрав своих
приверженцев, двинулся через ахалцыхский пашалык к
границе Ширвана со стороны карсской области. Уздемир-
Оглу-Паша, избегая всякого свидания с претендентом, не
мешал ему набирать людей в своем наместничестве, от
402
которого зависели Карс, Ахалкалаки и Ахалцых. Ширван-
шах, устроив по возможности свою небольшую армию,
вторгнулся в ширванское царство, разбил бегов самозван-
ца близ нынешнего Елисаветополя и перешел через Кур у
Мангичаура. Счастье благоприятствовало предприимчи-
вому и храброму. Халеф уже был в Карамарьяне, в двух
переходах от Шемахи, и, вероятно, овладел бы своею сто-
лицей, если бы персияне, покровители самозванца, не
вмешались в дело. Токмак-Хан, их сердарт прибежал с зна-
чительными силами из Эривани через Шах-булак и Зар-
даб и атаковал его в тыл. Защитники Халефа разбежа-
лись, и сам он с трудом спасся от плена. Персияне,
преследуя беглецов, перешли границу карсского пашалы-
ка и разграбили несколько турецких селений. Уздемир-
Оглу предложил Халефу немедленно удалиться из отто-
манских владений и донес в Стамбул, что Кызылбаши,
Красные Головы, нарушили их спокойствие вооруженною
рукою и посылают новые войска для занятия Ширвана
и Грузии. Порта вдруг решилась. Диван признал доктора
Ди колдуном, а Халефа законным падишахом всего Закав-
казья и верным вассалом султана двух материков, и война
была объявлена ширванскому самозванцу и его покрови-
телям, Кызылбашам. Верховный визирь Мустафа-Паша
принял начальство над всеми силами азиатской Турции и
отправился в Карс.
После неудачного похода к Шемахе и отказа в даль-
нейшем пребывании на оттоманской земле Халеф уда-
лился в Гурию. На это несчастное предприятие издержал
он почти все сокровища своей жены, и положение их
снова было незавидное. Мустафа-Паша, приехав на место,
не нашел ничего готового: чтобы выиграть время, он
начал переговариваться с персиянами о вознаграждении
за убытки, причиненные ими на турецкой границе,
и о мире, а между тем укреплял Карс и заготовлял
жизненные припасы. Халефу дано было знать, что при-
личие не позволяет ему являться в главную квартиру
визиря во время этих переговоров. Он оставался в Гурии.
Марианна своим женским инстинктом тотчас проникла,
что у турков должны быть тайные планы; что они хотят
пожертвовать Халефом в случае неуспеха, а при победе
овладеть сами его царством; что война эта решена
у них против усиливающегося могущества Персии, а не
для защиты законных прав ширван-шаха. Но Халеф
не верил ее предчувствиям. Не зная духа турецкой по-
литики и судя о других по себе, как всегда судят
403
благородные сердца, он твердо полагался на великоду-
шие и правоту султана Мурада.
Все эти заботы, несчастия, происшествия заставили
совсем забыть о Шелли. Он пропал без вести. Фузул-Ага
уже думал, что он погиб, как вдруг Шелли является
к нему в Гурии с кожаным мешком. Расстройство всех уз
прежнего строгого порядка в гареме и во дворце ширван-
шахов совершенно благоприятствовало его смелому пред-
приятию, но доктор так хорошо запрятал было драго-
ценный мешочек, что нигде не могли отыскать его.
Наконец сокровище было найдено одною из бывших фа-
вориток Халефа.
Фузул-Ага и Шелли тотчас заперлись в комнате лю-
бопытного бородобрея и приступили к обзору содержа-
ния мешочка. Все было в целости, по уверению Шелли;
но между тем он уже спрятал глубоко в карман знаме-
нитый белый выпуклый камень, как не совсем нужный к
производству. Этим чудесным камнем Шелли для своих
проказ дорожил более чем всеми порошками доктора, и
сам Ди в записках горько оплакивает его потерю.
Надобно было прежде всего приискать человека, кото-
рый бы согласился подвергнуть себя опыту. Шелли объяс-
нил Фузулу процесс, показал приемы, но это только тео-
рия: надо посмотреть действие. Фузул-Ага нашел одного
бедного осетинца, который за маленький бахшиш позво-
лил произвести опыт над собою, не зная, впрочем, что
именно хотят с ним делать. Шелли должен был сам по-
меняться с ним лицом. Сделали раствор — общими силами
нарисовали и выдавили пальцами черты осетинца на лице
промышленного англичанина — Фузул-Ага давал советы
и поправлял своего приятеля, когда тот ошибался, — на-
конец Шелли умылся раствором. Бородобрей, взглянув на
него, вскрикнул от удивления: «Машаллах! нет ни силы,
ни крепости, кроме как у Аллаха!., ну точь-в-точь осе-
тинец!..» Но они оба ужаснулись, когда, оборотясь,
посмотрели на осетинца: лицо Шелли прильнуло к нему
вверх ногами.
Неопытность... В каждом деле нужна сноровка.
Шелли, составляя раствор, перемешал порядок ингредиен-
ций.
Ученик доктора Ди взял другие порошки, сделал но-
вый раствор и велел умыться им осетинцу. Действие
первых снадобий было уничтожено. Лица воротились по
местам.
Второй опыт был удачнее. Сам доктор Джон Ди не мог
404
бы произвести его правильнее и с большим успехом.
Фузул-Ага прыгал от радости и хотел еще повторить
весь процесс своими собственными руками. Но осети-
нец не согласился на третий опыт. Бородобрей предло-
жил попробовать на своей жене.
— Как! вы хотите приделать к ней свою седую
бороду? — вскричал Шелли.— Это нейдет! Она испугает-
ся и может умереть от страху.
— Зарар йок! — Вреда нет! — отвечал бородобрей.—
Стара!., к чему она годится?
— Но подумайте только! — возразил Шелли. — Вы са-
ми будете после сожалеть, что убили жену!
— Это правда, — заметил Фузул-Ага.— Конец концов
она тоже род человека, хоть и женщина. Добрая баба,
нечего сказать!.. Постойте, душа моя, хеким! я придумал
славную вещь. У моей жены есть молоденькая племян-
ница, красивая, как роза: заставимте их поменяться ли-
цами. Этого лица она уже, наверное, не испугается!.,
еще будет рада!
Фузул-Ага отправился к своим женщинам и с боль-
шим трудом уговорил их выйти без покрывал к врачу,
к хеки му. Бородобрей принялся сам за дело. Со своей
цирюльничьей ловкостью повторил он в точности все
приемы Шелли, велел жене умыться раствором и подал ей
зеркало.
Старая Магруй вскрикнула: Аллах, Аллах! — от изум-
ления и в то же время улыбнулась от удовольствия.
Она не сводила глаз с зеркала, ворочала его, вытирала
стекло и опять гляделась и улыбалась с наслаждением.
В востороге своем она и не посмотрела на племянницу,
которая между тем на молодом, свежем и атласном
теле носила морщинистое лицо восточной сорокалетней
женщины, ничего об этом не зная.
Когда почтенная Магруй вдоволь налюбовалась на свое
красивое лицо, Шелли взял зеркало из ее рук и шепнул
бородобрею, чтобы он дал ей умыться другим раствором
и отпустил ее в Гарем. Но Фузул-Ага равнодушно
отвечал, что это не нужно. Он вполне был доволен
опытом.
— Но эта несчастная зарыдает в отчаянии, когда
посмотрится в зеркало! — сказал вполголоса Шелли, ука-
зывая на девушку.
— Зарар йок! — Вреда нет! — сказал бородобрей.—
Поплачет и успокоится. На что ей, бедняжке, молодое
и красивое лицо!.. Мужа у ней нет. Когда кто-нибудь ста-
405
нет свататься на ней, мы, ины алл ах, буде угодно Аллаху,
возвратим ей прежнее лицо.
Он слил в склянки остатки обоих растворов, закупо-
рил и спрятал в сундук.
Старый плут мигом исчислил в уме всю цену, для
правоверного чада Магометова, секрета, заключенного в
мешочке доктора. Ясно, что отныне впредь содержание
самого огромного гарема будет обходиться не дороже из-
держек на одну жену. Заставляя ее меняться лицом каж-
дый день с другою женщиной по вкусу и выбору мужа,
он сосредоточивает в ней сто тысяч различных
красавиц. С одной женой и этим мешочком в кармане он
имеет гораздо более жен и фавориток, нежели турецкий
Головорез в стамбульском серале и Великий Монгол
в Дегли. Коротко сказать, это просто карманный, кон-
центрированный, усовершенствованный гарем!.. Случись
такая оказия в наше время, Фузул-Ага, наверное, взял бы
четырнадцатилетнюю привилегию именно под этой фир-
мой.
Он стал укладывать порошки и инструменты в мешо-
чек. Шелли уже протягивал руку, чтобы овладеть сокрови-
щем, но Фузул-Ага поспешно спрятал его в свой кар-
ман.
— Впрочем, — сказал Шелли равнодушно, — эта девуш-
ка недолго будет плакать. Через полгода, через год преж-
нее лицо мало-помалу возвратится к ней добровольно,
когда ингредиенции, положенные в раствор, потеряют
свою силу и испарятся.
— Это что за известие? — вскричал изумленный боро-
добрей.— Так, значит, размен лиц — дело невечное, не-
прочное?..
— Нет, совсем невечное. Это производство действует
только на короткое время.
— Зачем же лицо нашего падишаха, да умножится
его сила, до сих пор не возвратилось к нему само
собою?
— Да затем, что доктор Ди прибавляет к этим порош-
кам еще один какой-то порошок, который принимается
внутрь для укрепления лица на новом теле. С доктора
Ди и ножом не соскоблишь лица, которое он наклеил на
себя: так плотно прильнуло оно к его мясу и так прочно
действие этого порошка!
— Порошков в мешочке много, — заметил Фузул-
Ага.— Этот порошок должен быть тут же.
— Наверное! — примолвил Шелли.— Но как его
406
узнать? Доктор не показывал его мне, а пробовать порош-
ки на себе очень опасно: можно отравить себя. Мой
товарищ тщательно скрывал от меня и этот порошок, и
тот, который должен принять, чтобы уничтожить его
действие, когда захочешь взять свое лицо обратно.
— Эээ!..— произнес бородобрей. — Так ваш секрет ни-
куда не годится!.. Значит, наш падишах посредством его
не может отнять своего лица у самозванца?.. Проклятие
на его бороду!
— Неужели вы думаете,—сказал Шелли с насмешли-
вою улыбкою, — что я бы сюда воротился, если б знал
средство, как отнять у него похищенное лицо? Да я сам
поменялся бы с ним лицом и теперь уже сидел бы на шир-
ванском престоле!
«Мошенник!»— подумал бородобрей.
— А мы именно для этого и помогли вам украсть
этот мешочек!
— А я принес его сюда для того, что думал, будто
падишаху угодно поменяться своим нынешним лицом,
которое в самом деле ужасно гадко, с кем-нибудь дру-
гим.
— Так мы не поняли друг друга!
— Падишах не принимал внутрь никакого порошка,—
присовокупил Шелли, — и это лицо может быть смыто с
него раствором и передано другому. На нем оно сидит
только потому, что этому лицу некуда деваться.
Фузул-Ага задумался. Спустя немного он ушел к сул-
танше доложить о возвращении хекима и о бесполезно-
сти его приобретения.
Марианна, однако ж, имела другой взгляд на предмет.
Ей тотчас пришло в голову, что если нельзя исторгнуть
у Ди прежнего лица ее мужа, то между его привержен-
цами есть много молодых и прекрасных мужчин: из пре-
данности всякий из них, конечно, согласится уступить
свое лицо Халефу и себе взять докторскую рожу. Для
облегчения участи великодушного можно взять у него ли-
цо на время; потом взять у другого; потом у третьего,
у четвертого, и так далее — если война продлится. В по-
ложении Марианны и ее мужа это желание совершенно
позволительно, и она тотчас стала припоминать, которые
лица ей особенно нравятся; потом пошла к мужу с ра-
достным известием о возможности отделаться наконец
от этого отвратительного, старого лаптя, который измен-
нически надели ему на голову. Но, к несчастию, к сожа-
лению, к досаде, Халеф отверг ее нежное, заботливое
407
предложение с твердостью, достойной Кая Муция. Он хо-
тел — свое лицо или... никакого! Тяжба об этом лице, по
его словам, должна была решиться силою оружия.
Создал же Бог таких упрямых мужей!.. Вот уж про-
сто — тиранство!
С Шелли рассчитались и отпустили его. Белый выпук-
лый камень остался у него, кожаный мешочек у Фузул-
Аги. Эдуард Шелли отправился из Батуми в Требизонд,
а оттуда в Варну и воротился, через Валлахию и Молда-
вию, в Литву, доложить мистрис Ди, что доктор не хочет
быть каноником; у него огромнейший гарем, и он терпеть
не может других женщин, кроме самых жирных.
— О, мужья, мужья! — горестно воскликнула доктор-
ша.— Негодная порода!.. Все они таковы!
Наконец началась война. Мустафа-Паша открыл ее
осадою Чалдирана и взял эту крепость приступом. Ток-
мак-Хан устремился на него с сильною армией из Грузии.
Верховный визирь отрядил, против персидского сердара,
пашей эрзерумского и диарбекирского, Османа и Узун-
Омера, которые разбили Красных Голов наголову.
Их победа открыла дорогу в Тифлис. Турки вступили в
этот город и предали его огню и мечу. Тогда уже Муста-
фа-Паша обратил свои силы против Шемахи.
Донеся об этих успехах к Стремени султана, верхов-
ный визирь присовокуплял, что приверженцы законного
ширван-шаха толпами присоединяются к оттоманской ар-
мии; что народ столько же обожает его, сколько боится и
ненавидит колдуна-самозванца, и что со дня на день
должно ожидать в главной квартире прибытия Халефа из
Гурии вместе с королевной франков, о красоте и уме ко-
торой рассказывают здесь чудеса «Тысячи и одной ночи».
«До сих пор, — заключает Мустафа-Паша, — мы под раз-
ными предлогами отклоняли присутствие ширван-шаха на
поприще военных действий. В последнее время он, к сча-
стию, был нездоров. Притом и движения паши происходи-
ли так быстро, что он даже не успел бы нигде встретиться
с нами. Но теперь, когда все отряды наши приняли
направление к Шемахе, нет никакой благовидной при-
чины, чтобы препятствовать появлению его среди своего
народа, который везде ожидает с нетерпением и встре-
тит с восторгом. Это поставляет нас в большое затрудне-
ние».
Турки тремя путями стремились к столице Ширвана —
от Тифлиса и Сыгнаха с севера, от озера Гокче с запада
и через Карабаг с юга. Со всех трех сторон они были уже
408
за Куром или на его берегах. Но продолжительные дож-
ди 1578 года вдруг остановили это сложное движение.
В ожидании перемены погоды верховный визирь основал
свою главную квартиру в Гюлистане, поселясь сам в рос-
кошном летнем дворце ширван-шахов.
Фузул-Ага и другие верные слуги Халефа прибыли в
Гюлистан в половине августа. Сам падишах должен был
последовать за ними через трое суток. На другой день по
приезде слуг прискакал курьер из Стамбула с ответом на
донесение верховного визиря, и в главной квартире
произошло таинственное движение. Фузул-Ага был встре-
вожен этим: он стал разведывать, но в первую минуту, по-
ка секрет заключался в кругу немногих старших чинов-
ников, сметливый бородобрей не мог ничего проник-
нуть.
Халеф и Марианна приехали в Гюлистан в позднее
вечернее время. Чиновники визиря встретили их с благо-
говением и проводили до покоев, которые Мустафа-Паша
приказал приготовить для них в том же дворце, где
жил он сам. Турецкий главнокомандующий извинился
через своего киахью перед ширванским падишахом, что
не может представиться ему сегодня, зная, как нужен
отдых высокому путешественнику, но что он не
преминет явиться к нему с почтением в первое удобное
время. Халеф поблагодарил посланца, и все легли спать.
На следующий день визирь не являлся к Халефу. Про-
шло еще двое суток: визиря с почтением не видно!
Халеф хотел прогуляться верхом по городу: ему не дали
лошади под разными предлогами, и один из комнатных
слуг его заметил со страхом, что у подъезда и у ворот
дворца поставлены сильные караулы. Слуга донес об
этом раздосадованному ширван-шаху, и Халеф только то-
гда начал догадываться, что он в плену у своих покро-
вителей.
Фузул-Агу и приехавших с ним чиновников, которые
жили в городе, не велено было пускать во дворец. Но бо-
родобрей пробрался ночью через сад и кухню и неожи-
данно предстал перед своим повелителем.
— Я жертва падишаха, убежища мйра,— сказал он то-
ропливо и дрожащим голосом,— но вам непременно нуж-
но сейчас поменяться лицом с кем-нибудь и бежать отсю-
да!.. Знаете ли, что эти нечистые собаки, турки, хотят
с вами сделать? Они послезавтра отправляют вас на по-
клонение святым местам в Мекку и Медину; оттуда по-
везут вас в Мыср, Египет, или в Хабеш, Абиссинию,
409
и запрут где-нибудь в крепость на всю жизнь. Так прика-
зал Головорез. Священный караван и платье благочести-
вого путника, хаджи, для вас уже почти готовы. Сегодня
посланы повеления ко всем войскам продолжать совокуп-
ное движение к Шемахе; завтра на заре происходит
у визиря военный совет, и в полдень все они уезжают
отсюда, а вас послезавтра посадят на лошадь в полосатом
играме, и — мир с вами! — кланяйтесь от них Каабе
и гробнице пророка! — Не бывать вам уже, падишах, на
щирванском престоле!.. Ваше благословенное царство ве-
лено присоединить к Турции. В Грузии, в Кахетии, в
Шамшадиле, в Карабаге, во всех областях, которые эти
сыны шайтана заняли, повсюду назначены турецкие паши
и турки заводят свой порядок. Взяв Шемаху, они объявят,
что вы спасение души и вечное блаженство предпоч-
ли хлопотам и суете земной власти, и в вашей столице
посадят тоже турецкого бейлербея. Валлах! биллях! —
ей-ей! все, что я говорю, так же верно, как то, что
Фузул-Ага — последний из рабов ваших и прах священ-
ных туфлей падишаха, убежища мира! Я все узнал.
Слава Аллаху, у нас есть кусок усердия для пользы служ-
бы нашего ширван-шаха, да не уменьшится никогда тень
его!.. Я знаю также, что светлейшую султаншу велено
после вашего отъезда отправить в Стамбул на благоусмот-
рение Головореза — проклятие на его бороду!.. Тут нече-
го долго думать, падишах. Решайтесь! Рабы ваши спасут
свою тень Аллаха на земле! Наши головы — выкуп за ва-
шу голову!
Халеф был мужественный человек. Он не смутился
среди нечаянной опасности. Помолчав немного и поду-
мав, он спокойно спросил бородобрея, что такое приду-
мали они против новой беды.
— Что ж нам придумать? — отвечал Фузул-Ага.—
Светлейшую султаншу я сейчас беру с собою: пусть она
поскорее укладывает свои дорогие вещи. Мы, по милости
Аллаха, нашли для ней такое убежище, что и сам отец
безмозглых турок никогда не догадается, куда она скры-
лась. Наш старый мулла приехал сюда вчера из Шуши и
устроил это дело со здешним муфтием: старый мулла —
человек!., истинный человек!., у него в мозгу есть кусок
ума!.. Он-то открыл в садовой стене и тайный ход, кото-
рый турки забыли занять караулом. Мы с султаншей уй-
дем этим путем. Вам нельзя: мост на канале снят, и вы не
попадете в аквенгское ущелье, где для вас приготовлены
лошади. Вам надо выйти в парадные ворота дворца. Я хо-
410
рошо подметил лицо одного паши, который ростом и тол-
щиною очень схож с вами, и принес с собою скляночку
раствору: вы поменяетесь с ним лицом, слуга засветит
вот этот фонарь и понесет перед вами, и вы важно сой-
дете с крыльца. Караул вас пропустит. Когда выйдете из
ворот, поверните вправо и ступайте прямо к кладбищу.
Там между кипарисами ожидают наши. Мы разойдемся
здесь в одно время. Постельничему надо приказать,
чтобы ваши люди не выходили из комнат весь завтрашний
день и не делали никакого шуму. Пока турки спохва-
тятся, что вас здесь нет, вы уже будете в Нахичеване.
А оттуда поезжайте в Ленкоран: мы все там соберемся,
найдем судно и поплывем в Астрахань; там мусульмане
хорошо примут нас.
— Быть по-твоему, мой верный Фузул-Ага! — сказал
Халеф. — Делать нечего! Аллах велик!.. Но чье же лицо
подметил ты для меня? Кому из пашей хочешь отдать
это проклятое лицо, которое у меня?
— Кому же как не Мустафе-Паше! — беззаботно от-
вечал бородобрей.— Откуда мне взять другого пашу?..
Он почти каждую ночь выходит с фонарем для осмотра
караулов: так это и очень кстати... Пусть же верховный
визирь Головореза поносится с поганою харею самозван-
ца! Он, говорят, не верит, чтобы возможно было лишиться
своего лица и получить чужое: теперь испытает на
себе... Бисмиллях! — во имя Аллаха!.. Снимите шапку, го-
сударь.
Фузул-Ага приступил к операции: вылепил пальцами
из докторской рожи полное, круглое, турецкое лицо
Мустафы и дал умыться раствором. Преобразование со-
вершилось.
— Наденьте теперь синий биниш,— примолвил Фу-
зул,— а я вам повяжу на голову шаль в виде турецкой
чалмы... Машаллах! точь-в-точь визирь Головореза!.. Ба-
ранью шапку спрячьте в карман, падишах: она вам приго-
дится в путешествии.
Халеф ушел к жене, чтобы объяснить ей причину сво-
его инкогнито и помочь собраться в путь. Они взяли все
свои деньги, драгоценности, отдали нужные приказания
слугам, простились и благополучно оставили гюлистан-
ский дворец без всякого приключения. Мустафа-Паша
спал крепким сном до самой зари.
Успех смелой меры бородобрея превзошел всякое ожи-
дание. Если Фузул-Ага предвидел и рассчитал все ее по-
следствия, то это был один из самых гениальных людей
411
шестнадцатого века. Сын его, историограф Халефа1, уве-
ряет, будто он заранее исчислил в уме все, что должно
было последовать, и на этом соображении основал безо-
пасность бегства своих повелителей. Но я полагаю, что
это — преувеличение сыновней любви историографа, как
вы сейчас увидите сами.
В пять часов утра в главной зале гюлистанского двор-
ца собрался военный совет оттоманской армии, для кото-
рого вызваны были все главные начальники корпусов
и отрядов, остановившихся в своем движении по случаю
продолжительных дождей. Здесь были паши — эрзерум-
ский Осман; карсский и ахалцыхский, Уздемир-Оглу; ди-
арбекирский, Узун-Омер; алепский, Пиале; багдадский,
Далтабан; требизондский, Фергад; синопский, Кючюк-Ха-
сан; кютагийский, Синан; брусский, Кылыдж-Али — все
оттоманские знаменитости блестящей эпохи Селима Вто-
рого и Мурада Третьего, и много других, менее извест-
ных. Ферраш-баши разбудил верховного визиря, по прика-
занию, в половине пятого, когда в комнате было еще
серо, почти темно. Мустафа-Паша вскочил с софы, совер-
шил омовение всех пяти членов, оделся, сотворил намаз
и ровно в пять часов через длинный ряд покоев отправил-
ся в залу. Все паши в огромных сапогах уже сидели во-
круг длинного стола, на высоких стульях. Турки, кото-
рые всегда ходят в туфлях и сидят на полу, поджавши
ноги, не держат никакого совета, если у них нет дорож-
ных сапог и узеньких и высоких стульев: без этих двух
статей мудрость не всходит у них в голову. В главном
конце стола один стул оставлен был для верховного
визиря как председателя всех советов, отчего верховные
визири и называются по-турецки садр-азем, или «велики-
ми председателями».
Мустафа-Паша важно вошел в залу собрания, перева-
ливаясь с ноги на ногу, как гусь, для показания своего
величия, и направился прямо к председательскому стулу.
Никто не привстал при его появлении.
Он торжественно занял свое место и, прикладывая
правую руку к сердцу, приветствовал на обе стороны
всех членов совета словами вполголоса: «Мир с вами!»
Никто не поднес руки к своему сердцу, никто не отвечал:
«Ис вами мир!»
Паши переглядывались между собою и вертелись на
1 «Надаир эль вакай», «Редкости исторические, относящиеся к паде-
нию славного царства Ширванского», стр. 298.
412
стульях в явном беспокойстве. Садр-азем сначала вознего-
довал было на непочтительность своих подчиненных,
но потом страшно смутился при мысли, не приехал ли
ночью курьер из Стамбула с повелением султана двух
материков отнять у него печать государеву и вручить ко-
му-нибудь из этих пашей как его преемнику. Он не знал,
как начать речь, чем открыть заседание.
— Бу кин дир? — Кто это таков? — спросил Уздемир-
Оглу у своего багдадского соседа, Далтабан-Паши.
— Бильмем! — Не знаю!.. Аллах лучше знает,— от-
вечал Далтабан.
Синопский паша, Кючюк-Хасан, который с первого
появления визиря не сводил глаз с его лица, всматрива-
ясь в него с удивлением и любопытством, вдруг восклик-
нул:
— Нет божества кроме Аллаха! да это мой неволь-
ник, Джон, который несколько лет тому назад бежал от
меня в Ширван!.. Татары продали мне его за великого
мудреца, хекима, искусника, знающего все тонкости ве-
щей, которого полонили они во время своего набега на
Москву. Я был немножко нездоров: он дал мне каких-то
проклятых пилюль, от которых душа моя чуть не уехала
из долины тленности в горы вечного блаженства; я хо-
тел посадить его на кол: он скрылся ночью, и потом мои
люди, ездившие за покупкою карабагских лошадей, виде-
ли его в Шемахе... Джон, — сказал Кючюк-Хасан, обраща-
ясь к визирю,—а ты что тут делаешь, собачий сын?
Эти странные разговоры, эта неучтивость пашей при-
вели Мустафу в такое замешательство, что он не рас-
слышал или не понял дерзкого вопроса Кючюк-Хасана.
Киахья верховного визиря, его помощник и первый ис-
полнитель всех его приказаний, стоявший за столом Му-
стафы, подбежал к синопскому паше и сказал ему и его
соседям:
— Я думаю, вы обознались! Это ширван-шах, кото-
рого велено отправить на прогулку в Мекку! Ваш раб был
у него несколько раз с приветствиями и извинениями
от имени вашего эфендия, садр-азема.
— Так зачем же он здесь? — воскликнул Фергад-Па-
ша. — Скажите ему, что это место нашего эфендия, и по-
просите выйти из залы.
— Выпроводите его из заседания! — прибавил Осман-
Паша.— Я думаю, что об нем-то и будет первая речь в со-
вете. Он здесь совсем некстати.
Киахья-бей пошел к Мустафе исполнить поручение
413
пашей, но тот между тем собрался с духом и начал
речь:
— Развесьте уши! Открывается заседание совета под-
лейших рабов эфендия нашего, падишаха, убежища мира.
Господь Истины да ниспошлет на нас мудрость и даль-
новидность для пользы службы тени своей на земле.
Цель упомянутого совета есть нижеследующая. Вчера от-
дал я вам приказание отправить к войскам своим пред-
писания, чтобы они немедленно выступали в дальнейший
поход...
При первых словах этой речи изумление и любопыт-
ство присутствующих удержало их в молчании на местах.
Но лишь только Мустафа произнес слово «приказание»,
поднялся шум, все паши встали, и началась такая сцена,
какой еще не было примера в чинных оттоманских
советах от основания дома Османов. Садр-азем пришел
в бешенство, шумел, грозил, бранился, придирался даже
к поведению матерей и к нравственности отцов своих
пашей и желал непременно знать, что значит этот мя-
теж против его законной власти. Паши, со своей
стороны, кричали киахье-бею, чтобы он позвал чаушей,
вывел его из залы и запер в покоях ширван-шаха,
приставив к дверям караулы. Верховный визирь вышел
из себя: он назвал их бунтовщиками и объявил торже-
ственно, что, слава Аллаху, печать еще у него не отнята
и он садр-азем, хозяин правительства, наместник проро-
ка, представитель верховной власти, слово и палец пади-
шаха, коротко сказать, их эфенди, Мустафа-Паша, кото-
рый имеет право шить и пороть, портить и починивать
и который, иншаллах, может сейчас всех их отрешить
от должности и сослать в ад. Слушатели расхохота-
лись.
— Вы наш эфенди садр-азем, Мустафа-Паша? — вос-
кликнул кютагийский бейлербей Синан, который метил
сам в верховные визири и в самом деле был преемником
Мустафы. — Я думаю, вы еще спите! Смотрелись ли вы
сегодня в зеркало?.. Если нет, так посмотрите хоть на
свою бороду.
Мустафа-Паша невольно взглянул на бороду и изу-
мился: не веря своему зрению, он с любопытством под-
нял конец ее до самых глаз, поворотил к свету, потер
волосы рукавом и еще раз посмотрел на них перед
окном.
— Анасыны!.. бабасыны!.. это что за известие? —
протяжно произнес он, устремляя озадаченный взор в
414
глаза присутствующим. — Что за проклятие случилось с
моей бородою? Или это не моя борода?..
Среди общего хохота Осман-Паша вынул из-за пазухи
бородяную гребенку с зеркальцем в черенке и, подавая
ее Мустафе, сказал насмешливо:
— Может быть, вы не хорошо видите?.. Посмотри-
тесь.
Мустафа увидел в этом стеклышке все свои черты,
ужаснулся, вспыхнул, зашумел, но должен был сознаться,
что по этому лицу никто не в состоянии узнать его,
потому что и сам он не узнает себя. При всем том Мус-
тафа уверял пашей, что он все-таки Мустафа-Паша, садр-
азем, представитель султана, их эфенди и что они обяза-
ны ему почтением и покорностью.
Начался новый шум. Важный Синан-Паша твердо на-
стаивал, чтобы этого человека вывели из совета для пре-
кращения соблазна. Пришли чауши. Мустафа хотел за-
щищаться. Киахья-бей приказал им силою вытащить его
из залы и запереть в покоях, отведенных ширван-шаху.
— Наш эфенди садр-азем, — сказал Пиале-Паша,—
был совершенно прав, утверждая, что так называемый
ширван-шах должен быть просто сумасшедший. Ширван-
цев уверял этот урод, будто он их падишах Халеф-Мирза,
а нас, едва увидал, уверяет, будто он наш верховный
визирь Мустафа-Паша!
Паши снова заняли свои места, и эта странная сцена
доставила им столь обильный предмет для беседы, что
они не заботились о причине отсутствия своего великого
председателя.
— Где же садр-азем? — спросил наконец с досадою
Синан-Паша. — Что он не приходит?
— Верно, еще спит, — заметил нишанджи.
— Пусть душа его отдыхает! — сказал Кылыдж-Али-
Паша, приятель Мустафы. — Он вчера очень устал.
И опять у них завелся разговор о сумасшедшем шир-
ван-шахе.
Таким образом прождали они до полудня. Тут голод
и досада вывели многих из терпения. Сам Кылыдж-Али
стал беспокоиться о своем друге, садр-аземе. Паши убе-
дили киахью-бея пойти посмотреть, что делает наш эфен-
ди и не забыл ли он, что сегодня у них совет.
Киахья-бей ушел и через несколько минут воротился
с известием, что нашего эфендия нет в квартире: постель-
ничий его говорит, будто он встал в половине пятого,
оделся, помолился Аллаху и в пять часов куда-то ушел.
415
Послать отыскивать его было бы противно приличиям.
Паши должны были возложить упование на Аллаха. Об-
щий их ропот заставил наконец киахью-бея решиться на
одну из самых мудрых мер, какие были приняты в про-
должение этой кампании: он велел подать в четыре часа
и до начатия совета завтрак, приготовленный визирем для
пашей, который по церемониалу следовало кушать уже
после заседания. Принесли кофе и трубок, и они успо-
коились до шести часов.
Наступал вечер, Паши не знали, ночевать ли им в за-
ле или разъезжаться по квартирам. Один только садр-
азем своей полномочною властью мог разрешить этот
вопрос, и киахья-бей пошел наконец отыскивать его по-
всюду.
Несогласные показания слуг визиря и янычар, со-
державших караулы во дворце, привели в страшное не-
доумение всю турецкую главную квартиру: те утвержда-
ли, будто визирь изволил отправиться в пять часов утра
в собрание совета; другие — будто он ушел ночью с фо-
нарем осматривать караулы и лагерь своего резервного
корпуса и не возвращался; ферраш-баши клялся своею
бородою, что сам он разбудил и одевал его; янычары кля-
лись Аллахом великим, что сами они кланялись ему
ночью, отпирая ворота. Но как бы то ни было, верховный
визирь все-таки пропал. В главной квартире поднялась
страшная суматоха.
К утру священный караван был готов и выступил в
поле. Киахья-бей согласно приказанию садр-азема о шир-
ван-шахе хотел уже отправить Мустафу-Пашу на по-
клонение в Мекку и Медину. Одна только надежда на
возвращение визиря удержала его от исполнения этой
меры, не терпевшей отлагательства.
Слуги Халефа душевно между тем сожалели о неуда-
че побега своего господина, когда чауши насильно втолк-
нули к ним Мустафу-Пашу. Визирь не знал ни по-персид-
ски, ни по-грузински и не мог получить от них никакого
объяснения о ширван-шахе, которого не находил он в его
комнатах. Положение Мустафы было ужасно: он бесно-
вался, бранил пашей, смотрелся в зеркало и плакал.
Благодаря отличному порядку, заведенному в доме Хале-
фа, ему по крайней мере подали завтрак и обед в свое
время.
Трое суток турки искали повсюду своего верховного
визиря. Мустафа-Паша заболел от досады. Фузул-Ага и
его приятель, старый мулла, спрятав султаншу в гареме
416
муфтия и отправив Халефа в Ленкоран, сами преспокой-
но остались в Гюлистане, как будто ничего об них не
знают и ни в чем не бывали. Беспорядок, господствовав-
ший в турецкой главной квартире, позволил им на другой
же день выслать и Марианну вслед за Халефом. Путеше-
ствие ее было тем безопаснее, что при прощании со свои-
ми невольницами она с чудесным присутствием духа
раздарила им все свои платья и вещи и велела одной
из них, смазливой и остроумной персиянке, играть роль
султанши до своего возвращения и, если турки станут
спрашивать, выдать себя за королевну Франкистана. «Ни-
кто из вас не будет сожалеть, — сказала им Марианна,—
если с точностью исполните мое приказание!» Этого бы-
ло достаточно. Она могла полагаться на усердие своих
женщин, которые обожали и ее и Халефа.
Услышав, что Мустафа-Паша нездоров, Фузул-Ага вы-
хлопотал у киахьи-бея позволение навестить его. Бородо-
брей называл себя хекимом, врачом ширван-шаха, и его
присутствие было необходимо. Киахья приказал пропус-
кать его свободно к пленнику.
— Ты кто таков? — сердито спросил Мустафа-Паша
у Фузула, который, к счастию его, говорил по-турецки.
— Я раб падишаха, убежища мира. Я ваш хеким, ас-
тролог и бородобрей. Чем же мне быть?
— А я-то кто таков, по-твоему?.. Что же ты молчишь?
Говори, собачий сын!
— Вы... наш могущественнейший, непобедимый, всег-
да победоносный ширван-шах, Халеф-Мирза-Падишах,
сын могущественнейшего Бурган-Эддин-Падишаха, пото-
мок Фергада и Сама, наследник величия Джемджага, Да-
рия и Нуширвана. Менее этого вам и быть нельзя!
Садр-азем в изумлении и гневе стал бесстыдным обра-
зом клеветать на матерей и отцов всех этих знаменитых
людей; но мало-помалу из разговора с бородобреем он
нашелся принужден заключить, что, вероятно, непости-
жимое изменение лица сделало его совершенно похожим
на их потомка и что отсюда происходит все недоразуме-
ние. Когда еще Фузул намекнул визирю, что его даже и
отправляют завтра в Мекку, как подлинного ширван-ша-
ха,—что это неизбежно — что нанятые погонщики на-
стаивают на скорейшем выступлении в путь,—он ис-
пугался и переменил тон. Садр-азем был уверен, что это
интрига Синан-Паши, которому страх хотелось быть вер-
ховным визирем, и что его опоили нарочно каким-то
зельем, изменяющим черты лица, чтобы послать на по-
15 Записки домового 417
клонение святым местам вместо ширван-шаха и очистить
место для Синана. Как Фузул-Ага был хеким и астролог,
то Мустафа стал расспрашивать его, нет ли средства по-
скорее вылечить его от этого безобразия.
— Как не быть! — отвечал цирюльник. — Конечно,
есть!.. Если вам угодно, то можно попробовать тот раст-
вор, за которым мы изволили посылать в Индию. Старый
мулла воротился вчера и привез с собою целую стклян-
ку этого чудесного лекарства. Оно не тотчас возвращает
прежние черты лица: надо употреблять его некоторое
время, каждый день поутру, натощак, надо пройти через
разные видоизменения, подвергнуться многим операциям;
но все-таки с первого приема можно посредством его
мигом смыть это безобразное лицо и передать его кому-
нибудь другому.
— Душа моя, хеким! — воскликнул Мустафа, крайне
обрадовавшись этому известию. — Я награжу тебя велико-
душно... ты получишь от меня такой бахшиш, какого
еще ни один ширван-шах не давал своему врачу... нельзя
ли сейчас, сняв с меня, передать это лицо Синан-Паше?
— Почему же нельзя! — сказал бородобрей. — Можно!
Извольте!.. Я приведу сюда старого муллу, и мы сегодня
же вечером при помощи врачебной науки и его молитв
очистим вас от этой проказы.
— Машаллах!.. барекаллах!..— вскричал Мустафа в
восторге и подумал: «Постой же, мой птенец!., ты меня
хотел послать в пески Аравии: а вот теперь я же пошлю
тебя кланяться гробнице пророка, да будет с ним мир!»
— Но я не знаю Синан-Паши, — прибавил Фузул-
Ага,— мне бы нужно сперва посмотреть на его лицо.
— Лицом он как две капли воды похож на собачьего
сына, — сказал садр-азем и дал бородобрею нужные на-
ставления, где и как может он увидеть Синана.
Бородобрей ушел, а Мустафе-Паше и на ум не вспало,
что это и есть знаменитое «искусство меняться лицами».
Но мы всегда таковы! Самые умные люди, смеясь над
неправдоподобием какого-нибудь чуда, относимого к кол-
довству, беспрекословно верят тому же самому чуду, как
скоро оно приписывается медицине или вообще науке.
В поступке Мустафы нет ничего неестественного. Дело
шло о спасении себя и своей власти: он и не вспомнил
о ширванском самозванце и об его приключении с кол-
дуном.
Фузул и мулла пришли к нему вечером и остались
до поздней ночи под предлогом болезни ширван-шаха.
418
Мулла читал намазы и клал пропасть земных поклонов,
чтобы устранить от воображения Мустафы-Паши всякую
мысль о колдовстве. Бородобрей творил чистую меди-
цину, и Мустафа благополучно поменялся лицом со своим
соперником: лицо доктора Ди перешло к Синану.
Они вышли все трое вместе из покоев ширван-шаха.
Сонные янычары пропустили их без сопротивления,
удивляясь только тому чуду, что из-за этих дверей неожи-
данно появился Синан-Паша, который, кажется, не вхо-
дил туда.
Мустафа-Паша отправился прямо в свою квартиру.
Можно себе представить последствия этой новой пута-
ницы в лицах, делах и понятиях турецкой главной
квартиры. Мустафа с новым лицом хотел продолжать
тон и роль садр-азема. Паши и чиновники были уверены,
что это Синан и что он с ума сошел, выдавая себя
за верховного визиря и за Мустафу-Пашу. Янычары не
понимали, каким образом ширван-шах ушел из своих по-
коев и очутился в квартире Синан-Паши, который со
своей стороны клялся, что он не ширван-шах, а Синан-
Паша. Несмотря на это, киахья-бей, взяв с собой отряд
чаушей, схватил Синана и запер в покои ширван-шаха
как беглеца. Мустафа настаивал, чтобы его поскорее от-
правляли в Мекку. Киахья не слушался человека, которого
он принимал за рехнувшегося Синан-Пашу. А верховно-
го визиря все еще нет: сипаги ищут его по всем до-
рогам, отыскивая своего полководца; в главной кварти-
ре — беготня, споры, брань, удивление, страх, беспоря-
док!..
На третий день суматоха еще увеличилась, когда Мус-
тафа, продолжая начатое лечение, умылся снова индий-
ским раствором и поменялся лицом Синана с Пиале-
Пашою, а Фузул-Ага, пробравшись при помощи новой
хитрости в покои ширван-шаха, к Синану, взялся лечить
его таким же образом и страшную рожу доктора пере-
нес на утесистое туловище великана, силача Уздемир-
Оглу-Паши, преобразовав кютагийского бейлербея в
карсского и ахалцыхского наместника. Уздемир-Оглу за-
ревел как тигр от бешенства и хотел переломать кости
всему штабу армии. Нужно было употребить целый эс-
кадрон чаушей, чтобы связать и отвести в его покои шир-
ван-шаха опять как беглеца.
Фузул-Ага и мулла, чтобы доставить падишаху и
султанше нужное время на безопасный проезд до Ленко-
рана, деятельно продолжали эти врачебные операции,
419
находя при столь верной оказии и некоторое народное
удовольствие потешиться над тем, что ширванцы и пер-
сияне называют «тупостью безмозглых турков», хемаке-
ти Этрак би-идрак. Вскоре все лица высокостепенных па-
шей перепутались; никто не хотел узнавать своего това-
рища, думая, что это, может быть, и кто-нибудь другой;
каждый, получив рожу доктора» бежал тотчас к хекиму
и мулле лечиться и передавал ее своему врагу. Это не-
благополучное лицо свирепствовало по турецким шеям,
как чума, и навело ужас на весь Гюлистан. Паши, беи,
эфендии, весь генералитет и штаб армии на ночь завер-
тывали головы свои шалями из предосторожности, чтобы
оно к ним не прилетело и не пристало; днем они бес-
прерывно отплевывались во все стороны как от наважде-
ния и читали молитвы. Некоторые до конца держались
той теории, что это лицо заразительно, что оно просто
проказа, и европейские врачи, находившиеся при армии,
усердно поддерживали потом это смешное мнение во
Франции, Италии и Англии. Но огромное большинство
чиновных турков твердо было убеждено, что тут действу-
ет шейтанлык, дьявольщина. С тех пор как лицо доктора
явилось на исполинской фигуре Уздемир-Оглу, они смек-
нули, и никто из хороших и хладнокровных наблюда-
телей более не сомневался, что это не ширван-шах еже-
дневно уходит из своих комнат, а, собственно, его пога-
ное лицо перескакивает с головы на голову. Таким толь-
ко образом догадались они наконец, что тут решительно
проказничает колдун-самозванец: ясно и очевидно, что он
придумал это адское средство для своей защиты и, кол-
дуя в своей столице, наклеивает из Шемахи свое старин-
ное лицо на всех пашей поочередно и делает из их соб-
ственных лиц настоящую кашу, чтобы удержать победо-
носное стремление оттоманской армии.
Как скоро этот факт был приведен в ясность, киахья-
бей принял свои меры. Между тем как в Гюлистане про-
должалась страшная безладица, войска шли вперед без
начальников и подошли к самой Шемахе. Но благоразум-
ный киахья послал им предписания от имени садр-азема
остановиться в движении и неприметно отступать к Куре.
Чтобы не перепугать их могуществом колдуна, он, с од-
ной стороны, распустил слух, будто садр-азем уехал в
Стамбул для отдачи отчета в своих действиях, а с другой,
донес Стремени падишаха, что по причине дождей ар-
мия должна опять остановиться у берегов Куры; а как
притом садр-азем Мустафа-Паша пропал без вести, то и
420
требуется новый верховный визирь. Это донесение напе-
чатано у историографа Наимы.
Синан-Паша был назначен на место Мустафы.
Разумеется, что бородобрей и мулла благоразумно
улизнули из Гюлистана еще в самом разгаре ужаса и су-
матохи. Лицо доктора Ди окончательно досталось повару
Далтабан-Паши: бедный ашчи так перепугался этой от-
верженной хари, что бежал с нею в муронские горы; но
его поймали и для очистки дела отправили на покло-
нение святым местам под именем ширван-шаха.
Горничная Марианны, объявившая себя королевною
франков, была закупорена в тахтиреван и отослана в
Константинополь, где она, как известно, сделалась одною
из самых любимых супруг Мурада Третьего.
Все пришло в должный порядок, тем более что киахья-
бей, за свою мудрость, получил чин полного паши и тиф-
лисское наместничество.
Остальное может быть рассказано в нескольких сло-
вах. Когда турецкие войска приближались к Шемахе, и
ширванские полки, бросая оружие, стали перебегать к
неприятелю, ужас объял бедного доктора Ди, и, по зре-
лому соображению всех обстоятельств, он решился послу-
шаться жены и принять место каноника при соборе Свя-
того Павла. Но как явиться в Лондон без своего
лица? Кто ему там поверит, что он точно доктор Джон
Ди?.. Он бросился к своему кожаному мешку: его нет!.,
и никто не знает, куда он девался!.. Это очень опечалило
доктора, потому что там же находился и белый выпук-
лый камень, но не привело в отчаяние. Ди приказал
своему хеким-баши достать в городе все снадобья, какие
были нужны, сам приготовил из них порошки и сочинил
себе новую карманную аптечку. Однажды утром, пере-
одевшись в одно из платьев, которые Халеф употреб-
лял для своих таинственных прогулок, он набил карманы
деньгами и дорогими каменьями, взял с собой порошки и
вышел в город «по делам Аллаха и государства».
Горько было доктору расставаться с этим великолеп-
ным дворцом, раем всех земных наслаждений; с этим
блеском, могуществом, обилием; даже с этим чудным хру-
стальным небом, сквозь которое видно, как звезды родят-
ся в вечности: но судьба решила!., надо смиренно идти
отыскивать свое лицо, осторожно справляясь у всякого,
куда оно девалось!.. Положение ужасное!.. Но Ди сочи-
нил его сам, своими руками. Такого человека нечего и жа-
леть, при всем должном уважении к его необыкновенному
421
гению. Скрепя сердце, он пошел. По слухам, Халеф на-
ходился в Гюлистане. Множество шемахинцев переходи-
ли к неприятелю: он также принял вид переметчика
и благополучно проник до главной квартиры турецкой
армии. Здесь узнал он, что его лицо поехало на поклоне-
ние Каабе и гробнице пророка. Он догнал священный ка-
раван и явился к мнимому ширван-шаху в качестве врача,
присланного садр-аземом. Тут уж небольшого труда ему
стоило выменять свое лицо у повара Далтабан-Паши на
подлинное лицо ширван-шаха, броситься через Анатолию
в Константинополь и оттуда пробраться в Олиту, где мис-
трис Ди при первой встрече — бац! бац! — дала ему две
пощечины за... «самую жирную»!
Сведения о Халефе и панне Марианне прекращаются
в истории с эпохи их бегства из Гюлистана. Сын бородо-
брея, историограф, провожал их до Ленкорана и упоми-
нает, что они, прожив некоторое время в Астрахани,
переселились в Россию, где царь Буреиш — вероятно,
Борис — пожаловал им значительные поместья. Как лицо
Халефа не было укреплено у повара Далтабана-Паши
приемом внутреннего лекарства, то через девять месяцев
оно добровольно возвратилось к нему в Астрахани. Тогда
только и Мустафа-Паша, который действительно исчезает
в истории на девять месяцев, получил обратно свое на-
стоящее лицо и, снова сделавшись визирем, мог предпри-
нять крымскую экспедицию (1579). И тогда только вос-
становился вполне порядок в лицах шестнадцатого века,
перемешанный опасным секретом доктора Ди.
Всякий знает, что после внезапного побега этого не-
забвенного доктора турки заняли Шемаху, и славного
ширванского царства не стало.
z*<
\tz Z\ Приложение Из книги Григория ДЬЯЧЕНКО Шз области таинственного^
Й< \»z
Таинственные
предзнаменования
И все часы остановились...
«Мой отец,— рассказывает г. Теплое,— был крепкий ста-
рик — он умер 4 октября 1877 года, имея от роду 63 года. За
всю свою жизнь он почти что ничем не хворал.
Мой старший брат, занимавший дипломатический пост в
Константинополе, совершенно случайно тогда приехал по де-
лам службы в Петербург, хотя незадолго до того уже был здесь
в отпуску, и никто из домашних не рассчитывал его так скоро
увидеть снова.
Отец умер от апоплексии мозга; он заболел 3 октября, при-
близительна в шесть часов утра, а 4 октября, промучавшись
весь день и всю ночь, скончался ровно в это же время.
Утомленный бессонной ночью, брат заснул в соседней комнате.
За несколько минут до шести часов, повинуясь как бы какому-то
внушению, он вскочил с дивана и бросился в комнату умираю-
щего; благодаря этому обстоятельству он мог присутствовать
при последнем вздохе отца.
Прошло несколько минут; мы с братом вышли в гостиную,
чтобы переговорить о предстоящих похоронах.
Брат попросил узнать, который теперь час на кухонных ча-
сах, так как каминные часы в гостиной почему-то остановились
и показывали только шесть, то есть остановились на моменте
смерти отца.
Горничная ответила, что в кухне часы стоят на шести ча-
сах. Это было тем удивительнее, что часы эти были с гирями,
которые в данное время едва спустились до половины запаса
своих намотанных цепей и, следовательно, могли бы идти не
останавливаясь. Тогда брат сказал, чтобы я взглянул на часы
во второй гостиной. Я тотчас же отправился туда, но находив-
шиеся там старинные бронзовые часы показывали тоже шесть,
и маятник их не двигался. Надо заметить, что в первой гости-
ной часы были месячного завода, а во второй — недельного.
Подобное совпадение нас заинтересовало, и мы сейчас же
425
пересмотрели все часы, какие только были в нашей квартире,
считая в том числе карманные; все они показывали тоже
шесть часов.
Предположение, что все часы были не заведены, не выдер-
живало критики, так как достаточно было дотронуться до их
маятников или стержней заводов, как они немедленно же начи-
нали идти. Мы подивились этой странной, необъяснимой связи
между часами и жизнью человека и не могли не рассказать
о ней псаломщику Исаакиевского собора — старику лет за семь-
десят, который явился читать над покойником псалтирь.
— Вас это удивляет? — спросил он. — Между тем для меня
ваш случай очень обыкновенен и бывал на моих глазах нередко.
Почему это происходит — я не знаю, но сам был неоднократно
свидетелем, что часы в доме со смертью хозяина иногда оста-
навливаются без всякой видимой причины!..
С тех пор прошло уже двадцать лет, но этот случай по-преж-
нему остается для нас неразгаданным.
Подлинность вышеизложенного свидетельствуем нашими
подписями, с приложением фамильной гербовой печати».
(«Ребус», 1887, № 51)
Упавший портрет
У купца Антона Павловича С...ва, живущего на Литейном
проспекте, висел в роскошном кабинете в позолоченной раме
портрет отца его, проживающего в Москве. Отец его, хотя и
старик, но очень бодрый и совершенно здоровый человек,
отличался крепким вообще организмом. По возвращении с дачи
у всех картин, а в том числе и у портрета отца г. С...ва,
шнуры, на которых они висели, заменены были новыми и креп-
кими. На днях вечером, когда г. С...о в с семейством пил чай
в столовой, в соседнем кабинете раздался стук от упавшего
на пол предмета; все бросились в кабинет, и там оказалось,
что портрет отца г. С...ва упал на пол со стены вследствие
того, что шнур лопнул. На г. С...ва это обстоятельство произ-
вело крайне неприятное впечатление, и ему невольно представи-
лось, что в этот момент умер его отец в Москве. И действитель-
но, предчувствие его сбылось: на другой день утром получена
была телеграмма, извещавшая, что накануне вечером отец
г. С...ва скоропостижно скончался.
(«Петербургский листок»; сн. «Ребус», 1885, №49)
426
Кто бы мог прийти в такую пору?..
«В пятидесятых годах в Москве заболела родная моя тетка
Елизавета Петровна Смаллан,— рассказывает г-жа Т. Пассек.—
Болезнь ее, сначала казавшаяся ничтожной, как-то странно раз-
вивалась. Ни на что не жалуясь, тетушка слабела и, наконец,
слегла в постель. Лечил ее друг нашего дома, известный медик
Константин Иванович Скологорский, один из лучших людей,
человек добрый, религиозный. Болезнь тетушки с каждым днем
усиливалась, наконец, больная стала впадать в бред и беспамят-
ство. Видя ее в таком положении, я однажды осталась у нее
на ночь. Это было во время святок. Кровать тетушки в начале
болезни переставлена была из спальни в гостиную, с которой
она, как заболела, так и не вставала до кончины. У внутренней
стены гостиной находился большой диван, на котором с на-
ступлением ночи я прилегла не раздеваясь. На другом конце
дивана, прислонясь к подушкам, полулежала невестка моя,
жена моего брата. Подле дивана на скамейке сидела молодая
женщина Александра, находившаяся у тетушки в услужении, и
горничная, девушка лет двадцати пяти, Маша, дочь крепостного
ее человека, служившего у тетушки с самого ее замужества.
Между ними на стуле стояла свеча под зонтиком, чтобы не тре-
вожить излишним светом больную. Больная была в бессозна-
тельном состоянии, временами бредила, временами стихала.
Спать мы никто не могли и тихонько разговаривали. Из гости-
ной дверь выходила в залу, из залы в переднюю, оттуда в сени
и на большой двор. Дом был деревянный, комнат в десять,
одноэтажный. Улица тихая. Наступила минута, в которую мы
все как-то смолкли, и вдруг услыхали необыкновенно громкий
стук в дверь, выходившую из сеней в переднюю. В этом стуке
было что-то до такой степени странное, что мы невольно пере-
глянулись.
— Кто бы мог прийти в такую пору и стучать так сильно,—
сказала я.
— Должно быть, приехал Константин Иванович,— сказала
Александра,— я пойду посмотрю.— И отправилась.
Ждем, ждем, является Александра с изумленным, расстро-
енным лицом и говорит:
— Никого нет. Я вышла на двор, по двору ходит сторож,
ворота заперты, на дворе нет никого. Спрашиваю сторожа, не
приезжал ли кто или не проходил ли кто к хозяевам, большой
каменный дом которых находился в глубине двора. Сторож
сказал, что он никуда не отлучался и во двор никто не прихо-
дил. Ночь стояла тихая, светил полный месяц. На дворе сильно
морозило. Было ясно, точно днем.
427
Поговорили, потолковали мы и разместились по-прежне-
му Но едва только немного успокоились, как такой же са-
мый вызывающий стук или, скорее, грохот в дверь послы-
шался из передней в залу, куда Александра и бросилась, го-
воря:
— Константин Иванович.
И тотчас же возвратилась бледная, расстроенная.
— Никого нет. Что это за стук? Ни в передней, ни в сенях
нет никого.
Молча мы посмотрели друг на друга.
Больная лежала без сознания, не открывая глаз, и временами
произносила невнятные слова. Мы опять сели. Я и невестка
моя прилегли на двух противоположных концах дивана, горнич-
ные уселись на скамейке подле нас, и только что у нас начался
разговор, как над самым диваном раздался в карнизе такой оглу-
шительный грохот, что мы моментально вскочили с дивана, каза-
лось, карниз и потолок разрушаются. Другие также бросились
со своих мест; все были бледны, у всех на лицах выражался
ужас. Остаток ночи никто уже не ложился, к дивану мы боя-
лись приступить. С наступлением дня тетушка пришла в себя,
слабым голосом передала мне некоторые распоряжения и к обе-
ду опять стала впадать в забытье. Одна из самых близких к те-
тушке дам подошла ко мне, говоря:
— Видите, близок конец. Хорошо бы заранее заготовить все,
что надо, в чем положить. Вы бы съездили в город и купили.—
И сказала, что купить.
Я немедленно отправилась, по пути на минуту зашла в свой
дом — взглянуть на детей и кой о чем распорядиться. Но не про-
шло и четверти часа, как ко мне прибежали от тетушки
и сказали:
— Не извольте ездить в город. Катерина Петровна поехала.
Пожалуйте к нам.
Я тотчас отправилась. Вхожу во двор, меня поразил сильный
запах ладана.
В сенях, в передней, запах был еще сильнее.
— Верно, все кончено? — спросила я вышедшую ко мне
навстречу горничную.
— Нет еще, они не скончались, — отвечала она.
— Что ж это ладаном вы накурили?
— Да у нас ладана и в доме-то нет, — отвечала она.— А вот
как вы ушли, то по дому и даже по двору ладаном запахло, и са-
ми не знаем, откуда этот запах взялся.
Я прошла в гостиную. По всему дому был сильный запах ла-
дана.
Тетушка лежала в агонии, с закрытыми глазами. Вскоре
428
приехала с покупками Катерина Петровна, женщина глубоко
верующая, и сказала мне:
— Видите, как тетушка страдает, а умереть не может. Веро-
ятно, над нею тяготеет чье-нибудь неудовольствие или клятва.
В нашей церкви есть молитвы, которые разрешают и прими-
ряют.
— Очень хорошо, пригласите священника, — отвечала я.
Тотчас послали за священником. В углу спальни на ма-
леньком столике затеплили небольшую восковую свечку. В ком-
нате воцарилась глубокая тишина, несмотря на то что было
человек до десяти присутствующих. Слышалось только тяжелое
дыхание умирающей.
Вошел старичок священник с молитвенником в руках, бла-
гословил умирающую, стал перед образом и начал читать при-
мирительные молитвы. Я слышала их в первый раз; они порази-
ли меня глубиной содержания и трогали душу простотой и иск-
ренностью любви. Чем долее читал священник, тем дыхание
больной становилось тише. С последним словом молитвы,
вероятно, примиренный дух ее отлетел в вечность»1.
(«Ребус», 1887, 27)
Из записок графа М. Д. Бутурлина
«Около масленицы или в начале поста того 1828 г. умер
мощный еще по летам московский старожил Степан Степанович
Апраксин при странном следующем обстоятельстве. Он сам
предсказал свою кончину несколько дней вперед, потому что
явился ему давно умерший приятель его, обещавший (как уверял
Степан Степанович) при жизни исполнить такое предуведом-
ление в подлежащее время. Это рассказывали тогда по Москве,
и помнится мне, что тогда говорил о том в доме Чернышевых
Яков Федорович Скарятин, когда С. С. Апраксин был труден, но
еще жив. Об ожидании С. С. Апраксиным явления ему того
лица перед кончиною я знал с детства моего из рассказов о том
Мальцевых. Понимайте, как хотите, но это так.
Бывал я иногда у княгини Елизаветы Ростиславны Вязем-
ской, матери павлоградского моего товарища. Княгиня Елиза-
вета Ростиславна, урожденная Татищева, внучка известного ис
торика этой фамилии, рассказывала следующее о смерти деда
Жил он в своей подмосковной деревне и хотя был преклонных
1 Сколько мне помнится, родительница тетушки кончила жизнь в не-
удовольствии на нее. Тетушку я очень любила, это была замечательно
умная, строго нравственная женщина, глубоко уважаемая всеми, кто ее
знал.
429
уже лет, но пользовался хорошим здоровьем. Встав утром в одно
из воскресений, он пошел в церковь и перед обедней ска-
зал священнику, что желает немедленно исповедо-
ваться и причаститься Святых Тайн, потому что видел во сне,
что он должен умереть в этот самый день, хотя вовсе не чувству-
ет себя больным. Исполнив этот христианский долг, он после
обедни пошел домой, напился по обыкновению чаю, после чего,
сделав последние распоряжения, созвал всех своих семейных и
прислугу, простился с ними, прилег и послал за священни-
ком, чтобы собороваться или читать отходную над ним мо-
литву, и вскоре потом испустил дух.
Сообщено мне это старицею Натальей Федоровной Крыло-
вой, слышавшей этот рассказ от самой княгини Елизаветы
Ростиславны».
(«Русский архив», 1897, № 6)
За рубежом земной жизни
Хотя я имел надежду на выздоровление, но был уже несколь-
ко лет болен, страдая тягостным хроническим недугом, кото-
рый только время, хороший климат и постоянный уход могли
излечить.
А теперь доктора сказали мне, что для ускорения хода
моего выздоровления необходима операция.
Хотя родители мои еще были живы, я пребывал один за гра-
ницей. Ради горного воздуха и особого лечения, требуемого
моим расстройством, я жил в Швейцарии, в частной санатории.
Названия кантона и местечка читателю безразличны, да и
не в них суть.
Легко себе представить, что сообщение о необходимости
операции оказалось не особенно приятным, но бороться с не-
избежным было бесполезно. Операция была серьезная. Мои
виды на выздоровление — не особенно блестящи с нею или без
нее. Поэтому я решил пренебречь риском неудачного или даже
рокового ее исхода, так как однообразное существование на
положении больного становилось невыносимым.
День, назначенный для операции, приблизился необыкно-
венно скоро. Заранее я привел все свои дела в порядок на
случай скверного исхода. Операцию должен был сделать из-
вестный хирург, профессор университета.
Накануне были закончены все мои приготовления. Поужи-
нав легко в начале вечера, я приступил к длинному посту
перед операцией, которую, разумеется, должны были произ-
рести под наркозом. До нее я уже не должен был ни пить, ни
есть.
430
Хотя я и был ослаблен болезнью, однако мне редко
приходилось оставаться в постели. Поэтому вечер удалось про-
вести довольно приятно, в гостиной, в беседе со знакомыми —
товарищами по несчастью. Но, разговаривая, я воздержался от
всякого намека о том, что предстояло на завтра.
В десять часов я взял ванну и затем ушел спать немного
раньше обыкновенного.
Странно, но я не чувствовал ни беспокойства, ни опасения.
Мне пришлось в прошедшем перенести пустяшную операцию
под хлороформом, и воспоминание об этом опыте скорее
служило к моему успокоению.
Мой сон был безмятежен, и я проснулся на другой день в
восемь часов утра. Стояла зима, день был тусклый и темный:
свинцовое небо тяжело нависло над долиной, окрестные горы
были заволочены тучами, обещавшими снег. Когда я отворил ок-
но, несколько порошинок снега проникло ко мне в комнату
День не предрасполагал к веселым думам, и теперь, впервые, я
почувствовал, что меня оставляет моя бодрость духа и что-то
похожее на беспокойство закрадывается в мою душу.
Однако нельзя уже было терять времени. Надев халат, я при-
нялся умываться и затем вернулся в постель, чтобы дождаться
прихода профессора, которого я еще не видал.
Ровно в девять часов я заслышал сдержанный говор в кори-
доре и шаги нескольких человек, приближавшихся к моей ком-
нате. Шаги двоих из них были знакомы моему уху. Я различил
хромающую поступь главного врача заведения и легкие шаги
его молодого ассистента. Другие шаги, твердые и тяжелые,
были мне незнакомы.
«Так вот, это, должно быть, профессор, который должен ме-
ня вскоре оперировать!»— промелькнуло в моей голове.
В короткий промежуток времени, отделявший момент при-
хода докторов от первого шума их приближения, я старался
представить себе, каким окажется профессор, его наружность,
манеры.
Но всякие размышления были прерваны резким стуком в
дверь.
— Войдите, — сказал я и затем окинул знаменитость внима-
тельным, долгим взглядом.
— Господин В., профессор Рейнхейм,— сказал мой доктор,
представляя нас друг другу.
Профессор был высокий, атлетически сложенный мужчина,
возрастом около пятидесяти лет. Его довольно длинные волосы
были зачесаны за уши. Под массивным лбом с глубокими
бороздами, за мохнатыми бровями глядели серые, спокойные,
умные и не лишенные доброты глаза. Его челюсть была доволь-
431
но сильно развита, но рот и подбородок скрывали густые усы
и борода.
Я пожал всем руки. Затем профессор принялся меня ис-
следовать, с особенным вниманием выслушивая мое сердце, так
как от последнего зависел в большой степени успех опера-
ции. Результаты осмотра, должно быть, были удовлетворитель-
ны, и после нескольких вопросов и двух-трех ободряющих
слов знаменитый хирург спустился вниз вместе с другими,
чтобы докончить свои последние приготовления. Меня должны
были позвать через полчаса.
Нервное чувство овладело мною. Возможность смерти под
наркозом — всякая операция сопровождается этим риском — не
особенно беспокоила меня. Но я теперь находился в состоянии
сравнительного физического удобства. Хотя я и был нездоров
более трех лет, однако моя болезнь никогда не причиняла
мне чувствительного страдания. Мое сердце упало при мысли,
что из кажущегося здоровья, без промежуточного приготовле-
ния, я буду погружен через несколько часов в состояние силь-
ной физической боли, которое могло продолжаться несколько
дней.
Эти размышления в связи с непривычным постом повлекли
за собою мое настоящее угнетенное настроение. Усилием воли
я постарался вернуть себе хладнокровие, мысленно обсуждая
положение и размышляя о своем настоящем и возможном бу-
дущем.
Мне это настолько удалось, что теперь я мог уже дожи-
даться призыва с полным внешним спокойствием. Все же мой
пульс бился учащеннее обыкновенного. Секунды этого получа-
са, казалось, превращались в минуты, минуты — в часы. Но, на-
конец, приход сестры милосердия, явившейся позвать меня в
операционную комнату, прекратил томительное ожидание. На-
дев халат и туфли, я последовал за нею вниз...
Все обитатели лечебницы или ушли на утреннюю прогул-
ку, или отправились на террасы, чтобы провести на них утро,
как это было заведено. Все было совершенно так, как всегда, и
чувство одиночества охватило меня, когда мне стало ясно, сколь
мало мое предстоящее испытание интересует весь остальной
мир. Хотя последнее и было вполне естественно, все-таки
бессознательно-равнодушное отношение этих сравнительна чу-
жих мне людей болезненно отразилось во мне. Однако я был
рад, что, проходя через лестницы и коридоры, мы никого
не встретили.
Ко мне в приемную сейчас вошел один из ассистентов.
Он пощупал мой пульс: сто ударов в минуту.
— Не беспокойтесь, мы дадим вам кое-что для успокоения
432
нерврв,— сказал он. Едва эти слова были сказаны, как шприц
с морфием уколол мне руку.
Через несколько секунд не поддающееся описанию чувство
какого-то отупения и вместе успокоения начало меня охваты-
вать, и возбуждение улеглось. Я стал странно равнодушен и на-
чал думать о том, что должно последовать, с вялым любопыт-
ством: как будто мне не предстояло подвергнуться самому
серьезной и опасной операции, а присутствовать при интерес-
ном научном опыте!
Вслед затем вошел профессор сказать, что пора. Он был одет
с ног до головы в белое, и его сильные мускулистые руки,
красные от многократного мытья и карболки, были оголены
по локоть. Стоя передо мной во всей своей грубой, мужествен-
ной силе, одетый в балахон и передник, он мне напоминал
атлетического мясника, собирающегося приняться за убой. Это
непривлекательное умственное сравнение вызвало на моих губах
насмешливую улыбку, которая удивила даже меня самого. Пра-
во, морфий творил чудеса!..
Я теперь находился в светлой, чистой, полной воздуха
операционной. Среди комнаты стоял роковой стол, покрытый
белоснежным бельем. Рядом были расставлены стеклянные сто-
лы с внушительной батареей блестящих инструментов, перевя-
зочных материалов, лоханок; в углу, над газовым рожком, ки-
пели в металлическом ящике другие инструменты. На отдельном
столике я заметил маску для хлороформирования и фляжеч-
ку — капельник с наркозом. В помещении было очень тепло, и
воздух насыщен запахом карболовой кислоты и других силь-
ных снадобий. Кругом стояли две чистенькие католические
монахини, сестры милосердия, главный оператор, его помощ-
ники.
Я влез на стол и улегся. Меня накрыли одеялом и урегули-
ровали подвижные части стола, чтобы мне было поудобнее.
В следующее мгновение, приказав мне дышать глубоко и равно-
мерно и наложив пальцы на мой пульс, ассистент начал хлоро-
формировать. Первые капли произвели на меня действие силь-
ного удара по носу и почти оглушили. Затем туман опять
рассеялся; я почувствовал себя слабым, мне было несказанно
гадко и тошно от сильных, захватывавших, проникающих па-
ров наркоза. Они, казалось, прокрадывались в самую середину
моего мозга, наполняли мои члены невыразимым чувством
слабости и истомы.
Барабаны начали выбивать ритмическую дробь в ушах.
Я начал терять свою способность чувствовать, хотя я еще мог
слышать и видеть. Сознание затем начало меня покидать.
Моя способность мыслить, казалось, была ограничена простран-
433
ством величиной в булавочную головку^ в самой середине моего
мозга. Вдруг я почувствовал, как чья-то рука приподняла
мне веко. На мгновение мне вернулось сравнительное созна-
ние, я различил операционную; те же лица стояли кругом;
до моего слуха стали долетать звуки странного, непрерывно
болтающего голоса. Голос спрашивал, кончена ли операция, как
она сошла, после чего следовала полнейшая бессмыслица, набор
слов на нескольких языках вперемешку. Сначала я не мог со-
образить, кто это говорит, пока вдруг меня осенила мысль, что
это я сам и что профессор грозно приказывает мне замол-
чать и спать...
Опять маску наложили, последний оглушающий удар этих
страшных барабанов поразил мой слух, я почувствовал, как все
уплывает, последний остаток сознания меня покинул, и все по-
меркло.
Сколько времени прошло до моего вторичного возвращения
к сознанию — я не могу сказать.
Но вот я опять пришел в себя. Странное чувство легкости
наполняло мое существо. Я не мог ни видеть, ни слышать, ни
чувствовать, я мог только думать, последнее же — с ясностью,
никогда не испытанною дотоле. Это новое ощущение продолжа-
лось не более сотой доли секунды, и в следующее мгновение
я опять стал и видеть, и слышать.
Нечто странное и необъяснимое открылось моему взору.
Я находился в той же операционной, тут же стояли профессор,
его помощники, но было еще другое лицо, которого я раньше
не заметил. Оно лежало на столе и казалось болезненно-блед-
ным. Я стал в него внимательно вглядываться с того возвышен-
ного положения, в котором находился. Черты лица казались
мне знакомы. Вдруг коченеющее чувство страха охватило меня:
я сам был этим человеком, лежавшим там, на столе. Я или,
вернее, мое тело не подавало признаков жизни.
Полудосадливое, полуо горче иное выражение было нарисо-
вано на энергичном лице профессора. Он стоял рядом с телом
и правой рукой щупал область сердца, в левой же еще держал
какой-то инструмент. Доктор, который до того хлороформиро-
вал, отложил маску в сторону и растерянно перешептывался
с другими врачами. Сестры милосердия стояли тут же, не пони-
мая хорошенько, что случилось; одна держала в руках ватные
тампоны, другая — лохань.
— Паралич сердца! — сказал профессор.— Это очень сквер-
но, господа, но иной раз не убережешься от подобной случай-
ности, какие меры ни принимай!
Тело же по-прежнему продолжало лежать неподвижно. Глу-
бокий взрез зиял в правой стороне груди. Пинцеты, защемляв-
434
шие перерезанные артерии, которых еще не завязали, были на
своих местах. Несколько кусочков удаленной кости лежало
на боковом столике. Простыни были слегка забрызганы
кровью
Некоторое время я не мог сообразить, что именно слу-
чилось, затем страшная правда стала мне ясной: смерть наступи-
ла под хлороформом! То, что лежало передо мною, был мой
труп. То, что я мысленно называл собой, было мое внутреннее
самосознание, одним словом, то, что в общежитии принято
называть душою.
Во время моей жизни я держался, безусловно, материали-
стических мнений. Неожиданное открытие, что существует
сознание после смерти, ошеломило меня, я был к нему так не
подготовлен, оно так противоречило всем моим предвзятым
взглядам!
Но вскоре весь ужас случившегося стал слишком подавляю-
щим, и я чувствовал, что не в силах долее глядеть на тяжелое
зрелище. Я хотел скрыть от себя картину этого взрезанного те-
ла, лежащего среди чужих мне людей, и печальное, но непрео-
долимое желание посмотреть на лица, дорогие мне, овладело
моей душой. Бессознательно я пожелал перенестись на мою
далекую родину, в Соединенные Штаты, в дом моих родителей.
К моему крайнему удивлению, настоящая картина растаяла,
исчезла, и без сотрясения, но также и без паузы моему духов-
ному взору открылась наша гостиная. Мать моя сидела в люби-
мом кресле и занималась вышиванием, отец читал газету у лам-
пы. Хотя предшествовавшая картина была освещена дневным
светом, здесь был вечер. Несколько минут это было мне непо-
нятно, но затем я вспомнил, что так и должно быть благодаря
огромной разнице в долготе.
Глядя на эту мирную и знакомую сцену, я позабыл на время
о происшедшей со мною перемене. Я заговорил с матерью,
но мой голос был беззвучен и не произвел на нее никакого
впечатления. Сознание неумолимости настоящей действитель-
ности вернулось ко мне с удвоенной силой, и я понял, как
бесполезны мои старания. Но я не хотел сдаться без борьбы
и сосредоточил всю свою волю в одном желании сообщить
ей о своем невидимом присутствии. Неспокойное, озабочен-
ное выражение проскользнуло по ее лицу, и, обратившись в
сторону моего отца, мать заметила, что ее беспокоит, как-то
я перенесу операцию и скоро ли прибудет телеграмма с изве-
щением об ее исходе. Отец взглянул на часы и сказал, что
надо ожидать депешу через три-четыре часа, но что он лично
не сомневается в благополучном окончании. Но моей матери
было уже совсем не по себе, и, говоря, что она слишком
435
нервно настроена, чтобы продолжать рукоделие, она взялась за
книгу, но не могла сосредоточиться на ней.
Мне было невыразимо тяжело при мысли, что моих родите-
лей вскоре должно поразить известие о моей смерти и внести
горе в их тихую жизнь.
Беспокойное чувство усилилось во мне, и я захотел повидать
моего брата. Он был лейтенантом флота и в ту минуту находил-
ся с нашей летучей эскадрой где-то в Карибском море, за не-
сколько тысяч верст. Но я уже успел освоиться немного с моим
положением, и расстояние уже не было более препятствием.
За зарождением мысли следовало ее исполнение с быстротою
света. Опять декорации переменились, как и раньше, плавно,
без остановки или какого-либо толчка.
На этот раз я очутился на капитанском мостике одного
из наших крупных океанских крейсеров. Была безлунная, но ти-
хая, звездная ночь. Кругом, за кормой и носом огромного
судна расстилалось безбрежное пространство глубоких синих
вод, переходивших в черное, где горизонт сливался с небом.
Темная ширь освещалась лишь нашими отличительными огнями
да искрилась тем фосфористым отблеском, который присущ
тропическим морям. Корабль, подвигаясь величественно вперед,
оставлял за собой длинный путь сверкающих серебристых водо-
воротов и пены, где воду бурлили винты.
Идя экономическим ходом, мы почти что беззвучно прореза-
ли воду; никакое сотрясение не доходило до нашей вышки. По
временам звуки глубокой, ритмической пульсации машин доле-
тали в нашу сторону. Черный дым медленно и лениво клубился
из высоких труб и тянулся темной полосой на целые мили
за нами в тихом воздухе. Волны не было, лишь могучая,
никогда не стихающая зыбь океана сообщала огромному крей-
серу равномерную качку. Высокие мачты с их боевыми марсами
казались маятниками огромных часов.
Мой брат стоял в плаще около штурвальной рубки и гля-
дел вперед. Только одни вахтенные были видны, остальная
команда находилась внизу. Я стал напротив брата и опять со-
средоточил на нем свои мысли. Вдруг он отступил от фальшбор-
та и провел рукой перед лицом, как будто что-то закрыло его
взор. Я заметил, как он побледнел, при свете компасных фо-
нарей. «Не может быть, — пробормотал он,— должно быть, мне
померещилось!..» И, постояв в раздумье с минуту, поднял свой
ночной бинокль и опять стал вглядываться в даль. Приближе-
ние рассвета давало о себе знать острой свежестью в воздухе,
так как брат, завернувшись поплотнее в шинель, стал шагать
по мостику в молчаливом раздумье... Я долго еще продолжал
глядеть на него... Пробило четыре склянки. Через минуту вахту
436
сменили, и мой брат исчез внизу, чтобы предаться заслуженно-
му отдыху.
Я начал терять всякий интерес к вещам этого мира, членом
которого я уже более не состоял. Даже сочувствие и любовь
к моим самым близким начали испаряться, и я с каждой
минутой становился все более и более равнодушным.
Я был невыразимо одинок и страстно желал какого-нибудь
общества. Несказанно обрадовался бы я встрече с товарищем-
духом, но я был один. Мое отчуждение от всего и всех было
полное и окончательное, и сознание его становилось все
более и более устрашающим. Я был совершенно покинут
в бесконечных пространствах вселенной, совершенно оди-
нок!
Меня начала ужасать мысль о существовании в подоб-
ной обстановке годы, столетия, вечность. Это слово «вечность»
имело страшный смысл теперь, который раньше был мне не-
доступен. Я стал понимать до некоторой степени его зна-
чение.
Покой был для меня недосягаем. Как я желал того забвения,
которое я раньше предполагал за гробом и которого я так
боялся!.. Нет выхода! Нет спасения от самого себя!., дикая
мысль самоубийства промелькнула, но тут же я сообразил
ее полное бессмыслие и несуразность. У меня уже не было тела,
у которого я мог бы отнять жизнь! Ведь я только что его
покинул!
Обратиться к Божеству? В своем отчаянии я старался мо-
литься, но мои мысли отказывались слагаться в какой-либо по-
рядок, в какую-нибудь последовательность. Я испытывал умст-
венную муку, какую счел бы раньше невозможной.
Что, если я совершенно заблуждался в прежних понятиях?!
Что, если в самом деле я был все время не прав в своем мате-
риализме?! Что, если все то, чему религия меня научила
в детстве, было истиной, если мои позднейшие сомнения были
следствием какого-нибудь умственного расстройства?! Что,
если моя хваленая логика, которою я так гордился, была лишь
чадом больного мозга?!
Затем явилась страшная мысль, что мое настоящее состояние,
с еще более ужасной перспективой в будущем, было наказани-
ем, ниспосланным мне оскорбленным Божеством, наказанием,
выбранным именно мне неверующему! Как оно подходило
к моему случаю!
В моем беспредельном ужасе я опять старался молиться. Мои
страдания уже не поддавались описанию. Все завертелось в
головокружительном водовороте...
— Сделайте ему еще вспрыскивание! Где шприц? — услышал
437
я далекий голос. Затем кто-то раскрыл мне левый глаз, и
сквозь облако я различил профессора и своего доктора и по-
нял,что нахожусь в постели...
Я не мог сообразить, что случилось. Моя голова кружилась...
— Ага, зрачок сокращается, он приходит в себя! — продол-
жал все тот же бодрый, сильный голос.— Ну, как вы себя
чувствуете? Довольно скверно, а?
Итак, это был только сон! Я не мог сразу постигнуть прав-
ды. Я уже так успел привыкнуть к мысли об оставлении
мира навсегда, что это неожиданное возвращение к жизни
ошеломило меня.
— Что случилось? — спросил я. Затем я все вспомнил.—
Как сошла операция? Была ли она удачна, профессор? —
был мой следующий вопрос.
— Вы можете успокоиться,— последовал ответ,— вы от-
лично перенесли ее и через несколько недель будете на
ногах.
Я опять погрузился в молчание.
Реакция была слишком сильна... Затем, по мере того как
сознание все более и более возвращалось, я стал ощущать
глухую, подавляющую, все усиливающуюся боль в боку, кото-
рая с каждым мгновением становилась все сильнее.
Но испытываемое нравственное облегчение было неизмери-
мо глубоко, и я чувствовал, что могу переносить острую физи-
ческую боль с полным спокойствием, почти что с удовольстви-
ем...
Мое выздоровление протекло скоро и со временем оказа-
лось полным.
Но яркое воспоминание моего страшного видения — виде-
ния ли? — долго оставалось запечатленным в моей памяти, и я до
часа моей смерти не забуду те ужасные минуты, которые
мне пришлось пережить.
(«Ребус», 1899, № 1-2)
«Да, кушак действительно был...»
«В 1874 году в Париже умерла сестра моего мужа, Екатерина
Андреевна Ш-ская. В то время в нашем губернском городе
Симбирске проживала одинокая старушка, г-жа Узатис, пользую-
щаяся покровительством и некоторою помощью со стороны
гг. Ш-ских, но по слабости зрения, а главное — по плохой своей
грамотности не бывшая с ними в переписке и потому не знав-
шая о только что случившейся кончине г-жи Ш-ской.
Однажды в сумерки г-жа Узатис видит кого-то, входящего
к ней в комнату.
438
— Это ты, Ариша? — спросила она, думая, что это пришла
женщина, прислуживавшая ей, но, не получая ответа, старушка
стала вглядываться в подвигающуюся к ней ближе особу и,
узнав вошедшую, пошла ей навстречу, радостно восклик-
нув: — Голубушка моя, Екатерина Андреевна, давно ли вы при-
ехали?..
Но та, к которой относились эти слова, попятилась немного
назад от распростертых объятий старушки, почти касавшихся
ее, и вдруг исчезла. Видение свое г-жа Узатис тогда же рас-
сказала нескольким лицам, описывая, в каком костюме ей
«почудилась» Е. К. Ш-ская: «Широкий распашной серый капот,
отделанный малиновым... На голове белый чепчик...»
Несколько времени спустя муж покойной, имея поместье в
нашей губернии, проездом через Симбирск навестил г-жу Уза-
тис. Когда она стала ему рассказывать о том, что, не зная еще
о смерти его покойной жены, она видела Е. А. вошедшею
в комнату, где никого, кроме самой г-жи Узатис, не было, и ста-
ла описывать одеяние покойной, Ш-ский резко остановил ста-
рушку:
— Тут, во всяком случае, не все верно! — сказал он.— Прав-
да, покойную одели в серый шелковый капот, действительно
отделанный малиновым, который я, по ее желанию, готовым
купил ей незадолго до ее кончины, но она носила его всегда
с кушаком, купленным при капоте, и умершая была им, конечно,
подпоясана. Если предположить, что действительно это она вам
явилась в том именно одеянии, в котором ее положили в гроб
(чепец тюлевый действительно был на нее надет), то на ней
непременно должен бы быть и кушак!..
— Уж не знаю, почему она явилась мне без кушака, но я ви-
дела ее в капоте, который не был подпоясан и широко развевал-
ся на ней! — стояла на своем г-жа Узатис.
По возвращении в Петербург к своей осиротевшей семье,
переехавшей туда после кончины матери, г-н Ш-ский, которого
все-таки поразило то, что его покойная жена показалась в том
приблизительно костюме, в который ее одели уже мертвую, об-
ратился к горничной, бывшей при Е. А. до самой последней
минуты ее жизни:
— Дуняша, капот, в который ты одела покойную, имел ку-
ша^, и ты им ведь подпоясала ее, не так ли? — спросил он.
Немного оторопев, Дуняша отвечала:
— Да, кушак действительно был... Но... я забыла его надеть
на Е. А. Я была так растеряна, что позабыла о кушаке...
Пожалуйста, простите меня!
— Где же этот кушак?! — более и более удивленный, спро-
сил г. Ш-ский.
439
Дуняша пошла в комнату, где хранились, сундуки с вещами,
и принесла именно тот малиновый шелковый шнур с кистями,
составлявший принадлежность достаточно хорошо знакомого
г-ну Ш-скому капота, приобретенного им самим по желанию
уже почти умирающей жены, вдруг пожелавшей иметь новое
платье, временно почувствовав некоторое улучшение, как это
бывает с чахоточными.
В то время я была в Петербурге и рассказ этот слышала от
самого г. Ш-ского, находившегося тогда под первым впечатлени-
ем этого факта, сильно поразившего его.
Подробности туалета в этом случае имеют огромное зна-
чение. Явись Е. А. Ш-ская в каком-либо знакомом г-же Узатис
платье, г. Ш-ский мог бы подумать, что старушка заснула и во
сне видела его покойную жену. Но в том-то и дело, что о се-
рого цвета капоте именно распашного фасона и, главное, об от-
сутствии кушака г-жа Узатис ничего не знала. Эти детали туале-
та появившейся г-жи Ш-ской послужили верным доказатель-
ством появления именно этой отошедшей. «Кушак», как ничто-
жен он ни был сам по себе, сыграл большую роль в жизни
г. Ш-ского, взгляды которого внезапно получили другой оборот,
и умер он, вполне веря, что индивидуальная жизнь не имеет
предела».
Явление Богоматери преподобному Сергию
Однажды, в глубокую ночь преподобный Сергий совершал
свое келейное правило и пред иконою Богоматери пел акафист,
что он делал, по своему обычаю, ежедневно. Часто взирал он
на святую икону и усердно молил Матерь Божию о своей
обители.
— Пречистая Мати Христа моего, — взывал святой старец,—
ходатаица, заступница и крепкая помощница рода человече-
ского! Буди и нам недостойным ходатаицей,— присно моли Сы-
на Твоего и Бога нашего, да призрит Он милостиво на святое
место сие, посвященное в похвалу и честь Его святого имени
навеки! Тебя, Матерь сладчайшего моего Христа Иисуса, призы-
ваем на помощь рабы Твои, ибо Ты имеешь великое дерзно-
вение у Сына Твоего и Бога! Будь же всем спасительное упо-
коение и пристанище!
Так молился преподобный; его чистое сердце горело благо-
датным пламенем, его смиренный ум весь погружен был в мо-
литву, и он, как дитя, в простоте души беседовал с пречистой
Матерью всех, возлюбивших чистым сердцем Ее Божественного
Сына.
440
Окончив молитву, он сел для отдохновения; но вдруг его
святая душа ощутила приближение небесного явления, и он ска-
зал своему келейному ученику, преподобному Михею:
— Бодрствуй, чадо: мы будем в сей час иметь чудесное по-
сещение.
Едва сказал он это, как послышался голос:
— Се, пречистая грядет!..
Тогда старец встал и поспешно вышел в сени; здесь осиял
его свет паче солнечного, и он узрел преблагословенную
Деву, сопровождаемую апостолами: Петром перво верховным и
Иоанном девственником — Богословом... Не в силах будучи вы-
нести этого чудного сияния и неизреченной славы Матери
Света, преподобный Сергий пал ниц; но благая Матерь
прикоснулась к нему рукою и ободрила его словами благо-
дати:
— Не бойся, избранниче Мой, — изрекла Она,— я пришла
посетить тебя; услышана молитва твоя об учениках твоих; не
скорби больше и об обители твоей: отныне она будет иметь
изобилие во всем, и не только при жизни твоей, но и по отшест-
вии твоем к Богу. Я неотступна буду от места сего и всегда
буду покрывать его...
Сказала так и — стала невидима...
Вострепетал старец от страха и радости; несколько минут
был как бы в восторженном состоянии, а когда пришел в себя,
то увидел, что ученик его Михей лежит на полу, как бы
умерший: великий наставник мог видеть Царицу небесную
и слышал голос Ее; ученик же, пораженный ужасом,
не в состоянии был видеть все и видел только свет небес-
ный...
— Встань, чадо мое,— кротко сказал старец. Михей пришел
в чувство, поднялся, но тут же упал к ногам преподобного
Сергия.
— Скажи, отче, Господа ради, — говорил он,— что это за
чудное видение? Душа моя едва не разделилась от тела...
Но Сергий и сам еще не мог говорить от душевного вол-
нения, только лицо его цвело небесною радостью.
— Подожди, чадо, — сказал он ученику,— и моя душа тре-
пещет от этого видения.
Когда наконец старец несколько успокоился, то послал
Михея пригласить двоих благоговейных мужей из братии —
Исаакия молчальника и Симона экклесиарха. Те поспешили
на зов своего старца-игумена, и он рассказал им все, что
сейчас было у него в келии. И все вместе совершили они
молебное пение Богоматери, а преподобный Сергий всю ночь
провел без сна, внимая умом Божественному видению, которое
441
было венцом его подвигов еще здесь, на земле. «Не гаданием,
не в сонном видении, а наяву видел он Матерь Божию, как
видел Ее некогда преподобный Афанасий афонский», — замеча-
ет при сем летописец.
По древнему преданию, записанному в Никоновой летописи,
это небесное посещение было в пост Рождества Христова, в
ночь с пятницы на субботу и, как думают, в 1384 году.
В благодарное воспоминание сего чудного посещения в оби-
тели преподобного Сергия установлено каждую пятницу, с ве-
чера, совершать всенощное бдение с акафистом Богоматери
в юго-западном притворе Троицкого собора, на том месте, где,
по преданию, стояла келия преподобного Сергия и где красует-
ся теперь величественная икона, изображающая это чудное
пришествие небесной Гостьи. А каждую субботу, после ранней
литургии, в церкви преподобного Никона — в том же при-
творе совершается молебное пение во славу Богоматери, причем
поется нарочито составленный, по образу пасхального, канон
в воспоминание сего посещения (попеременно с двумя другими
канонами).
(Из книги «Житие и подвиги преподобного Сергия», архи-
мандрита Никона)
«Я умер, не приближайся!..»
«У меня был товарищ по семинарии, с которым был я дру-
жен и в продолжение богословского курса вместе квартиро-
вал,— рассказывает о своих посмертных записках протоиерей
о. Соколов.— Это сын болховского священника Николай Се-
менович Веселов. По окончании курса семинарии он остался
учителем уездного училища, а я по окончании академии по-
ступил священником в Херсон. Но в одно время приснился
он мне так, что я понял, что его нет в живых. Написал
к отцу его и получил ответ, что сын его умер как раз в тот
день и час, когда видел его во сне. Мне снилось, что будто я
нахожусь на херсонском кладбище подле одного ветхого пира-
мидального памятника, в котором от вывалившихся камней
образовалось отверстие шириною около пяти вершков. Из лю-
бопытства я влез через отверстие во внутрь памятника. Потом
хочу вылезти назад, но не нахожу отверстия в темноте. Я стал
ломать каменья, и блеснул свет. Проломав отверстие больше,
я вышел и очутился в прекрасном саду. На одной из аллей
вдруг навстречу Веселов.
— Николай Семенович, какими судьбами? — воскликнул я.
— Я умер, и вот видишь... — отвечал он.
Лицо его сияло, глаза блестели, грудь и шея были обнажены.
442
Я бросился к нему, чтобы поцеловать его, но он отскочил
назад и, устраняя меня руками, сказал:
— Я умер, не приближайся!
Я как будто поверил, что он на том свете, и испугался.
Я взглянул на него и заметил, что лицо его было весело. Страх
мой пропал. Веселов прошел мимо меня, я пошел с ним рядом,
не дотрагиваясь до него.
— Я жив, хотя и умер, умер и жив — все равно, — сказал он.
Слова его показались мне так логичны, что я ничего не мог
возразить на них. Когда мы приблизились к старому пирами-
дальному памятнику, Веселов сказал:
— Прощай, ты пойдешь домой,— и указал мне на отверстие.
Я полез и тут же проснулся».
(«Прибавления к «Херсонским Епархиальным Ведомостям»,
1891, М И)
«А что именно, говорить мне запрещено»
«Более сорока лет тому назад я знал двух молодых людей,—
рассказывает один из военных ветеранов, — они служили в Пе-
реяславском конно-егерском полку обер-офицерамй: г. А.—
православного вероисповедания и Ш.— лютеранского. Эти два
молодые мои приятели были друзьями между собою. Они дали
друг другу обет, что тот, кто из них прежде умрет, придет
к оставшемуся в живых и скажет, что бывает с человеком по
исходе души и что ожидает их в будущей жизни.
Несколько лет я не видал ни того ни другого, однако же
знал, что один из них, именно Ш., умер. В 1836 году мне пред-
стояла надобность быть в Тамбове, откуда в 25 верстах про-
живала в одном селе тетка моя. Я приехал к ней с намерением
пробыть у ней несколько дней. В первый день моего приезда
она рассказала мне об одном страннике, посвятившем себя Богу.
Он ведет самую строгую жизнь, говорила она, так что, почитая
себя недостойным входить в храм, часто становится у порога и,
несмотря на холод, стоит босиком, носит монашеское полукаф-
танье и опоясывается ремнем.
— Не хотите ли видеть его? — спросила она меня.— Он те-
перь у меня.
Я попросил познакомить меня с ним. Странник, по пригла-
шению моей тетки, пришел, и что же? Это был А. Я вскочил
с места, подбежал к нему и вскричал:
— А., это вы?
— Да, это я, — отвечал мне странник, и мы с ним обнялись.
— Какими судьбами ты сделался таким?
Он объяснил мне, что по данному обету его друг явился
443
ему не в сновидении, а наяву, рассказал, что испытывает душа
по исходе из тела.
— А что именно, говорить мне запрещено, — прибавил А.—
Но чтобы сколько-нибудь понять, что это такое, достаточно тебе
видеть на мне вот эту свитку. Вот причина, по которой я,
продав свое богатое имение, употребил деньги на богоугодные
дела и хожу как бедный грешник, умоляя Господа о прощении
грехов. Надеюсь, Господь меня не оставит».
{«Душеполезное чтение», 1861, ч. 1)
В сороковой день
«В начале нынешнего столетия в одном из губернских горо-
дов проживал некто Н., отставной чиновник, довольно пожилых
лет, человек добрый и истинно благочестивый. Он был очень
дружен с В., сотоварищем своего детства и сослуживцем одина-
ковых с ним лет и одних воззрений на вещи. Когда умер В.,
товарищ его усердно молился Богу об упокоении свое-
го друга, причем время от времени раздавал милостыню за
спасение его души. Часто он думал о загробной участи
друга.
В сороковой день после кончины В. друг его, сидя в своей
комнате, услышал скрип дверей. Приподняв глаза, видит входя-
щего в комнату умершего своего друга В.
— Благодарю тебя, друг, — сказал тихим голосом явивший-
ся,— за твои усердные обо мне молитвы и за милостыни,
которые много помогли мне. По милости Божией, я избав-
лен от ада: обитель моя покойна.
С ужасом и изумлением слушал Н. чудного пришельца,
не смея его прерывать.
— Прости, друг, до свидания в вечности, — промолвил явив-
шийся,— уповаю, что скоро мы свидимся, будем обитать вместе,
а пока потрудись еще для вечного своего спасения,— и с
этими словами скрылся за дверью.
Набожный Н. усилил свои благочестивые подвиги, предоста-
вив все житейские попечения старшим своим детям. Спустя
два года после своего видения он, коленопреклоненный, на мо-
литве тихо и мирно скончался».
(«Душеполезное чтение», 1868, ч. 1)
Свидание во сне
«В ночь с 28 на 29 сентября снилось мне, — передает
граф М. В. Толстой,— будто стою я у себя в зале и слышу — из
гостиной раздаются голоса детей. Смотрю, проходят мимо меня
444
в залу разные дети и между ними Володя, наш недавно умерший
сын. Я с радостью кинулся к нему, он улыбается мне своей
прежней ангельской улыбкой. Я протянул к нему руки:
— Володя, это ты?
Он кинулся мне на шею и крепко, крепко обнял меня.
— Где ты, моя радость, ты у Бога?
— Нет, я еще не у Бога, я скоро буду у Бога.
— Хорошо ли тебе?
— Хорошо, лучше, чем у вас. А у вас я часто бываю, все око-
ло вас. Я все почти один, только Мария Магдалина со мною
бывает. Иногда мне делается скучно.
— Когда тебе скучно?
— Особенно когда плачут обо мне. А меня утешает, когда
обо мне молятся, когда дают бедным за меня. Я все молюсь,
молюсь за мамашу, за вас, за братьев, за Пашу (сестру), за всех,
кто меня любит. Милую мою мамашу обнимите за меня, вот так,
крепко.
— Ты с ней повидался бы, моя радость.
— И повидаюсь, непременно повидаюсь.
— Когда же?
— Когда плакать перестанет.
Тут послышался голос моей жены из коридора, я обернулся
туда к ней, потом взглянул назад - его уже нет.
Я проснулся с усиленным биением сердца, в таком вол-
нении, что не мог удержаться от громких рыданий, которыми
возбудил жену свою. В ту же минуту я набросил на бумагу
виденное во сне слово в слово так, как было».
(М. Погодин. «Простая речь о мудреных вещах»)
Случай из жизни митрополита Платона
«В моей жизни, — говорит преосвященный,—есть один слу-
чай, при котором я видел тень другого человека, да притом так
живо и отчетливо, как вас вижу теперь, — обращаясь к своим
слушателям.— Это было в 30-х годах, когда я состоял инспекто-
ром Санкт-Петербургской Духовной Академии. У нас был в
числе других студентов Иван Крылов из орловской семинарии,
известный мне, когда я был там наставником. Учился он
недурно, был хорошего поведения, благообразного вида. Раз он
приходит ко мне и просит, чтобы я позволил ему отправиться
в больницу. Я думаю себе: верно, он истощал, пусть там покор-
мят его получше, и он поправится. А может быть, и курсовое
сочинение там напишет. Проходит несколько времени, я об нем
ничего не слышу, доктор ничего не говорит. Но вот однажды
лежу я на диване и читаю книгу, смотрю — стоит Крылов
445
и прямо смотрит на меня. Лицо его вижу так ясно, вот как
вас, но тело его было как бы в тумане или облаке. Я взглянул
на него. Он... Меня передернуло. Призрак точно понесся к окну
и скрылся. Я еще раздумывал, что бы это значило, — слы-
шу стук в мою дверь, входит больничный сторож и говорит
мне:
— Студент Крылов Богу душу отдал.
— Давно ли? — спросил я в изумлении.
— Да вот минут пять, я только собрался к вам.
«Вот извольте разгадать эту тайну»,— сказал архипастырь,
обращаясь ко всем присутствующим при рассказе. Все молча-
ли. «Все это, — заключил владыка, — несомненно доказывает
нам какую-то таинственную связь между нами и душами умер-
ших».
Наставление отца Симеона
В 1851 году, апреля 20-го дня, в Троице-Сергиевой лавре
умер иеромонах о. Симеон, которого похоронили с подобаю-
щею честию. На другой день после погребения один из духов-
ных его детей М. рано утром, сидя у себя на кровати, занят
был греховными помыслами. Но вот чувствует, что кто-то
около него; подняв голову, он увидел о. Симеона, который,
подойдя к нему с веселым лицом и покачав головою, сказал:
«Полно тебе греховным помыслам предаваться, — борись и со-
противляйся им, а обители обеими руками держись». Еще что-
то назидательное он говорил, но М. так перепугался, что не
мог запомнить всего сказанного.
(Монастырские письма, XXIX)
История чудного сновидения
«Когда все покоилось в мирной тишине в самую глухую
ночь и мать моя почивала на ложе своем, вдруг озарился
весь ее покой светом. Отворилась дверь, увеличился свет; явил-
ся священник, бывший ее духовником и уже три года почивав-
ший во гробе, и принес на руках своих святую икону. Тихо он
приблизился к одру ее и благословил образом стоявшую в ра-
достном трепете и объятую страхом свою духовную дочь и воз-
вестил ей вожделенные слова сии: «Во имя Отца и Сына и Свя-
таго Духа. Бог даст тебе сына Георгия. Вот тебе и образ святого
великомученика Георгия». Несказанно обрадованная Божиим
благословением, она приложилась к святому образу и, приняв
на свои руки, поставила в божницу. Тем видение окончилось.
Дивный сон этот сбылся: от Анны родился сын Георгий.
446
Историю чудного сновидения затворник Георгий оканчивает
словами: «Все это я имел счастие слышать от самой роди-
тельницы моей».
(Посмертные записки затворника Георгия)
Ровно чрез двадцать лет
«В конце прошлого столетия помещик 3., человек еще не
старый, обремененный многочисленным семейством и имевший
при этом довольно ограниченное состояние, служил для семьи
своей единственной опорой.
Но вот однажды 3. отчаянно заболел и, видимо, начал при-
ближаться к смерти; врачи отказались лечить. Убитая горем же-
на оплакивала больного мужа как умершего, представляя себе
безвыходное положение с кучею малолетних детей. Видя все
это, безнадежный больной начал мысленно просить Бога про-
длить ему жизнь, пока он пристроит своих старших сыновей и,
таким образом, оставит на их попечение других младших своих
детей. После этой молитвы он уснул и проспал довольно
долго. Проснувшись, немедленно зовет к себе жену и радостно
сообщает ей, что видел во сне архипастыря белгородского
Иосифа Горленко, которого помнил еще в живых. Архипас-
тырь в сонном видении сказал ему, что по милосердию Божию,
ради невинных малюток дается ему еще двадцать лет жизни.
Но чрез 20 лет, ровно в этот день, Господь призовет его к
Себе.
Рассказав свое сновидение, больной попросил жену все это
со слов его записать в молитвенник, что и было исполнено,
и безнадежный дотоле больной 3. начал, к удивлению семьи
и лечивших его врачей, быстро поправляться и вскоре совсем
выздоровел.
Ровно чрез 20 лет, в назначенный день, 3. почил вечным
сном на руках своих сыновей и дочерей, уже пристроенных
и обеспеченных, с благодарной молитвой на устах.
Молитвенник его с записью доселе хранится у его потомков
как фамильная редкость».
(«Душеполезное чтение», 1868, ч. 1—3)
Скованный цепями
«В одном приходе, по случаю смерти священника, место
было занято другим. Вновь поступивший на место умершего
чрез несколько дней помер, вместо его поступил другой, но
и сей тоже чрез несколько дней помер. Таким образом, при-
ход в самое короткое время лишился трех священников.
447
Два эти события устрашили кандидатов священства, почему
означенный приход оставался немалое время вакантным. Ду-
ховное начальство само назначило кандидата на это место. По-
ступивший священник, войдя в первый раз во храм и затем
в алтарь, увидел здесь, в стороне от святого престола, незнако-
мого священника в полном священническом облачении, но око-
ванного по рукам и ногам тяжелыми железными цепями.
Новый служитель алтаря не потерял присутствия духа: он начал
обычное священнодействие с проскомидии, а по прочтении 3-го
и 6-го часов совершил и всю божественную литургию, нисколь-
ко не стесняясь присутствием постороннего загадочного лица,
которое, по окончании службы, стало невидимо. Теперь новый
пастырь понял, что виденный им скованный священник есть
обитатель загробного мира. Не понимал он только причины
его явления, но это скоро объяснилось. Скованный священник
в продолжение всей службы не вымолвил ни слова и только
время от времени приподнимал скованные цепями руки и
указывал ими на одно место помоста в алтаре. То же самое по-
вторилось и в следующую службу, во время которой, при входе
в алтарь, священник обратил особенное внимание на то место,
на которое как прежде, так и теперь указывало привидение.
Всматриваясь пристально в ту сторону, священник заметил ле-
жавший там на полу у стены ветхий небольшой мешок. Он под-
нял этот мешок, развязал его и нашел в нем немалое число
записок с именами умерших и живых лиц, какие обыкновенно
подаются служащему священнику для поминовения на проско-
мидии о упокоении душ, отошедших в вечность, и о здравии
и спасении живых.
Теперь священник понял, что записки эти при жизни стояв-
шего тут окованного собрата его, бывшего тут прежде настоя-
телем этой же церкви, вероятно, остались непрочитанными им
во время совершавшихся им божественных литургий. Посему,
начавши службу, он начал поминать на проскомидии имена
живых и умерших, означенных в записках найденного им меш-
ка, и лишь только он окончил чтение их, как тяжелые желез-
ные цепи, коими окован был загробный узник, в одно мгновение
с шумом спали с рук и ног его и рухнулись оземь; а сам он,
сделавшись свободным от уз, подошел к служащему священнику
и, не говоря ни слова, поклонился ему в ноги до лица земли.
Затем вдруг ни его, ни железных оков не стало видно. После
сего существо загробное не являлось уже более во время бо-
жественных служб».
(«Странник», 1867, март)
448
Сон о нищей графине
«В первых числах сентября 1848 года о. протоиерей Е-в
увидел во сне знакомого ему умершего священника Посельско-
го, который сказал ему: «Напиши твоей знакомой, графине Ан-
не Алексеевне Орловой-Чесменской, чтобы она приготовилась
к смерти». Но протоиерей не поверил сну и не писал графине.
Спустя неделю опять приснился ему тот же священник и по-
вторил ему то же самое. Но протоиерей и на этот раз
не решился писать. Наконец, умерший еще раз приснился, сде-
лал ему выговор за неисполнение и прибавил: если ты пропус-
тишь хотя одну почту и не напишешь ей, то твое известие уже
не застанет ее в живых, и Бог взыщет с тебя. Протоиерей
проснулся, подумал, опять заснул, и вот — новый сон: он — как
будто на кладбище, в том краю, где жила графиня, а графиня
в толпе народа просит у какого-то старичка денег; но тот от-
казал, а протоиерей дал ей столько денег, сколько было нужно,
и после того увидел на том же кладбище небольшую комнату
графини. Пробудившись от сна, он сразу же написал графине
письмо и советовал ей каждый час быть готовою к смерти.
Она показала это письмо своему духовнику и в тот же
день исповедалась, а на другой день приобщилась Св. Тайн
и вскоре после приобщения в тот же день внезапно скончалась,
6 октября 1848 г.»
(«Душеполезное чтение», 1862, февраль)
Бог не есть Бог мертвых,— но живых!
«Весной 1867 года я ездила в Петербург, чтобы привезти
сестру Лизу, кончившую курс в институте. Разумеется, я не
преминула заехать и в вечно милый мне Псков, где, несмотря
на всю пережитую в разлуке жизнь, и теперь еще найдутся
у меня друзья. Тогда же их было еще много!..
Самыми дорогими из всех я считала семью П-вых, состояв-
шую из четырех сестер. Что это были за милые, умные,
образованные и приветливые женщины! Я, как и многие другие,
не знала лучшего удовольствия, как бывать в их деревне Щег-
лицах, верстах в 25 от Пскова, при устье р. Великой. Какое
прекрасное место, что за виды с широкой террасы и из сада,
сбегающего по крутизне к реке на Псковское озеро, по кото-
рому плавно идут пароходы, скользят парусные лодки!.. Их
светлый, уютный, просторный дом всегда гостеприимно вмещал
в себя много друзей и посетителей. Он был в этом сходен с
сердцами своих владелиц, умевших вместить в себе много
честных чувств и много горячих привязанностей.
16 Записки домового 449
Как искренне я была опечалена» узнав, что старшая сестра,
Анна Петровна, недавно умерла! Как-то странно было предста-
вить себе щеглицкий дом, щеглицких хозяек — без нее! Каза-
лось, они должны были, осиротев, представлять из себя нечто
вроде красивого здания — без крыши, храма — без купола!.. Да
оно так и было. Несмотря на радостный привет, которым меня
встретили на подъезде, на веселый, оживленный говор трех
сестер, я тотчас же увидала, что на всем доме еще лежит траур-
ная печать, гнетет долу вся и всех великое горе, скорбь, не ус-
певшая притупиться!..
Не прошло и десяти минут, как разговор сам собой обратил-
ся на вечную тему воспоминаний о дорогой, незабвенной от-
шедшей. Не скрывая слез, милые мои старушки пустились рас-
сказывать мне о ее последних днях на земле. Потом перешли
к ее жизни, вечно деятельной на пользу другим, чистой,
как лазурь той реки Великой, на которой она вся прошла!..
Я и сама с ними искренно поплакала. И сама готова была
вспоминать и расспрашивать без конца о ее последних годах.
Так мы проговорили неустанно до полуночи. Это был поздний
час для рано встававших сестер. Мы простились.
— А мы вас и не спросили! — спохватилась одна из сес-
тер.— Вам не будет неприятно спать в комнате Анюты? В ней
все так и осталось, как было, уютно и удобно...
— О, нисколько! — отвечала я с убеждением.— Что же мо-
жет в этом быть для меня неприятного? Вы знаете, какие мы
были с ней друзья.
— Да... Но вы нам писали, помните, что у вас иногда
бывали эти спиритические явления,— заметила другая сестра.
— А разве там бывает что-нибудь подобное? — спросила я,
не совсем приятно удивленная.
— О нет! Никогда! — поспешили меня уверить.
— Горничная покойной сестры говорила, что слышала
там как-то стук... Вот такой же, как бывало у вашей сестри-
цы,— добросовестно прибавила Екатерина Петровна, самая
младшая.— Но ведь вам это не в диковинку! Вы не испугае-
тесь?..
— Не испугаюсь; но лишь бы не так громко, чтоб помешать
заснуть.
Сказать по правде, сестры слишком много рассчитывали на
мою «привычку». Усталой еще с дороги и от слез, бессонная
ночь мне совсем не улыбалась.
Впрочем, две старшие сестры наперерыв начали укорять
Екатерину Петровну в ее доверии к болтовне прислуги и уве-
рять меня, что ничего подобного нет и быть не может в комна-
те, где так свято жила и столько молилась их дорогая усопшая.
450
Мы простились, но Екатерина Петровна вошла со мной,
и мы еще с полчаса побеседовали с нею.
— Чуть что, — сказала она мне уходя,— пожалуйста, не цере-
моньтесь. Моя комната, вы знаете, рядом. Постучитесь, и мы
поменяемся спальнями.
Она ушла, но вскоре затем вошла в комнату старушка-гор-
ничная, давно мне знакомая.
— Вы не спите, Аграфена? — сказала я. — Уж поздно! Идите,
пожалуйста!.. Вы мне совсем не нужны.
Но, к удивлению моему, Аграфена объявила, что со вре-
мени смерти «старой барыни» она всегда спит тут, за перего-
родкой, на диване.
— Если вам, сударыня, не противно, так я теперича...
Я поспешила сказать, что, напротив, очень рада. Я в самом
деле была довольна, что возле меня, за ситцевой занавеской,
будет находиться живое существо.
Итак, она улеглась. Некоторое время, пока я раздевалась,
мы с ней переговаривались кое о чем, вспоминая прошлое.
Пробил час.
Аграфена сладко зевнула, и я умолкла.
Вокруг меня все вещи и мебель покойной стояли точно
в том же порядке, как и при ее жизни. Проведенные мною
здесь с нею часы еще так были живы в моей памяти, что мне
так и казалось, что вот-вот она войдет или раздастся ее добрый,
веселый голос... Так думала я, умываясь, расчесывая волосы,
вынимая из моего несессера некоторые вещи, без которых я не
умела обходиться, и, между прочим, маленькое свое завет-
ное Евангелие, которое бывало здесь и в прежние годы.
Я положила его на ночной столик, на ее ночной столик,
готовясь, прежде чем лечь на ее постель, помолиться у ее
киота...
«А что? Испугалась бы я, если б увидала ее? — вдруг вошло
мне в голову.— Думаю, что нет...»
Вдруг, точно в ответ на мою мысль, в ночном столике
Анны Петровны явственно раздались три резких, отчетливых
удара, словно кто крепко простучал ногтем. Я знала, что это
Значит: да! да! да!.. Я не испугалась, но отступила от столика,
изумленная, в недоумении.
«Неужели это... ее ответ?»
«Нет-нет! Нет-нет!..»— в ту же секунду раздались сразу с не-
скольких сторон отрицательные двойные удары.
В ту же минуту я услыхала, как за перегородкой поднялась
Аграфена.
Невидимые деятели будто этого только и ждали! Стуки на-
чали раздаваться по всей комнате и даже за ее стенами,
451
в ставни, в оконные стекла, везде и отовсюду. Удары были
не громкие, но резкие, точно кто выбивал дробь маленькими
палочками, во всех углах и на все лады.
«Эге!.. Это плохо! Не дадут заснуть!..»
— Вот еще напасть какая! Что ж это такое?..— как бы
в ответ на мою мысль раздался шепот горничной.
— А что?!! Разве прежде этого не бывало? — спросила я.
— Было как-то раз... А потом ничего не стало слышно...
А это что же?.. Совсем не хорошо!
Аграфена поднялась. Осмотрела все стены, ощупала окна
и столы, заглянула ко мне.
— Вам, сударыня, не боязно?
— Боязно-то не боязно, положим. Да только спать нельзя!
— Вот в том-то и дело!.. Как же тут быть?.. Аль сбегать
в сад, посмотреть?.. Ишь их как в ставни отколачивает...
что за диво?!
— Диво, действительно диво; но в сад ходить неза-
чем, ведь ничего не увидишь!.. Может, и так угомонится.
Давай-ка лучше помолимся да ляжем, Аграфенушка, авось
заснем!
Но я не могла заснуть!
Тысячи мыслей наполняли мою голову. Я стояла перед обра-
зами, облитыми тихим сиянием неугасимой лампады, и думала,
думала... Что это?.. Зачем это?.. Кому это нужно?.. Кто этим
руководит?.. Положим, там, где призывают, где есть медиум...
Наконец, ради какой-нибудь цели, со смыслом — чтоб убедить
кого-нибудь или в чем предупредить... Но так, ни с того ни с се-
го, мешая спать, пугая иных, всем досаждая!.. Зачем это допуска-
ется?
И вдруг я возмутилась духом.
«Ведь это не она?.. Не может быть, чтобы она — такая
добрая, разумная, деликатная! Чтобы она сама или с ее согла-
сия... Нет, нет!.. Но если не она, если она не знает, что тво-
рится в этом месте, где она провела всю свою земную жизнь,—
я хочу, чтоб она услышала, увидала! Чтобы ее волей прекратил-
ся этот шум!..»
Я встала, одушевленная необычайным приливом воли, и на-
чала усердно молиться. Я была уверена, что эта «недостойная
кутерьма» сейчас же должна будет прекратиться!
И она действительно начала утихать... Удары становились все
слабее, будто уходили вдаль, и наконец замерли... Я помолилась,
как всегда, быть может, несколько горячей обыкновенного
и снова задумалась.
Задумалась я глубоко, устремив пристальный взгляд на
озаренные колебавшимся светом иконы, совсем забыв о времени
452
и о том, что я стою на молитве. Передать моих мыслей я не
умею! Знаю лишь то, что все они сводились к одному
«Точно ли любовь переживает все?.. Отшедшие видят ли,
понимают ли, любят ли нас, живых?..»
Я так углубилась в свои мысли, что не сразу отвлек меня
от них раздававшийся за мною шорох. Услыхав его, я не только
не испугалась, а даже в первую минуту не обратила на него
внимания...
Шорох послышался снова, явственней.
Мне показалось, что за моей спиной кто-то открывает кни-
гу, точно шелестит листами...
Тогда только я опомнилась, повернулась назад, от киота
к кровати, и увидала, что на ночном столике лежит открытое
уже Евангелие. В изумлении, с сильно бьющимся сердцем
подошла я, взглянула в открытую страницу, и первая стро-
ка, бросившаяся мне в глаза, служила прямым ответом на мои
думы.
«Бог не есть Бог мертвых,— но живых!»— прочла я.
Я заснула поздно в эту ночь, но спала спокойно. По-
следней мыслью моей, на сон грядущий, было:
«Вот это ее дело! Это сделала она!»
И я до сих пор так думаю и твердо в это верю. В свое
время случай этот был мною рассказан всем моим близким.
Сестры П-вы узнали о нем в то же утро. Раньше еще, чем
я поднялась, рассказ Аграфены о непонятных ночных стуках
сильно смутил богобоязненных старушек; но когда я рассказала
им заключительные подробности этой замечательной ночи, они
немного успокоились, вполне разделив мой взгляд на все проис-
шествие».
(«Необъяснимое или необъясненное». Спб., 1885)
Наш брат убит в Севастополе...
«В Данковеком уезде Рязанской губернии проживала в соб-
ственном поместье помещица Муромцева, урожденная графиня
Т-тая, живущая и по настоящее время в Данковском уезде.
У графини было два родных брата, оба военные и оба участники
славной Крымской кампании. На первых же порах военных
действий в Севастополе один из братьев был или убит в начале
кампании, или, заболев опасно, умер в госпитале; другой брат
находился постоянно в Севастополе.
Таинственное явление, о котором я хочу сказать, случилось
в первый день Св. Пасхи и произошло при следующих обстоя-
тельствах: г-жа Муромцева, возвратясь утром из церкви и
чувствуя утомление, пожелала отдохнуть. Едва она улеглась
453
в постель, как услышала совершенно ясно и отчетливо чьи-то
шаги, которые явно направлялись к ее кровати, закрытой
пологом. Вот кто-то остановился и вдруг открыл полог;
она взглянула и остолбенела от ужаса: перед нею стоял умер-
ший брат, который сказал ей: -«Христос воскресе, сестра, позд-
равляю тебя с праздником! Я пришел сказать тебе, что наш брат
сегодня убит в Севастополе!» Сказавши эти слова, призрак та-
кими же шагами вышел из спальни. Все это длилось несколько
мгновений, и вот когда призрак брата скрылся, графиня, дрожа
всем телом, разразилась истерическим плачем. На крик и рыда-
ния ее тотчас же явилась ее прислуга и приняла немедленно
все меры, чтобы успокоить барыню. Придя в себя, графиня рас-
сказала о случившемся с нею. История эта вскоре сделалась
известна всему населению города Данкова и Данковского уезда
и дошла до местных властей. Исправником тогда в Данковском
уезде был полковник Никанор Петрович Белокопытов, ныне
почтеннейший старец, проживавший в отставке в городе Боров-
ске Калужской губернии. Он и его жена неоднократно рас-
сказывали это таинственное происшествие, случившееся почти
на их глазах и замечательное тем, что спустя несколько дней
после описанного происшествия графиня получила известие,
что в ночь под Светлое Христово Воскресенье, в то именно
самое время, когда к ней являлся призрак, второй ее брат
действительно был убит во время предпринятой тогда им, вместе
с другими офицерами, вылазки против неприятеля».
(Из «Петербургского листка»; сн. «Ребус», 1884, №25)
«Заупокойной обедни за мою душу...»
«В Лучке настоятельницею «шарыток»1 была панна Ядвига
Поляновская, внучка известного Поляновского, который вместе
со Станиславом Лещинским ставили свои кандидатуры на поль-
ский престол... Панна Поляновская была известною опекун-
шею несчастных вдов и сирот, и к ней со всех сторон обраща-
лись за помощью. Часто случалось, что даже среди ночи к ней
прибегали, прося помощи, и когда пришедший стучал в двери,
то прислуживающая маленькая девочка отворяла их, не спраши-
вая барыни. Панна Поляновская занимала в монастыре две
комнатки на втором этаже.
За несколько дней перед описываемым случаем умер капел-
лан шарыток ксендз Слезнинский. И вот однажды поздно
вечером, когда настоятельница ходила по комнате, читая мо-
литву, а прислуга стлала постель, постучали в двери; по обыкно-
1 То есть монахинь.
454
вению служанка побежала отворять. Но в то же мгновение
настоятельницею овладело какое-то удивительное чувство, ко-
торого даже впоследствии она не умела определить; поэтому
она сказала служанке:
— Не отворяй! Спроси, кто такой?
Служанка исполнила приказание — спросила, — тотчас же
из-за двери послышался голос:
— Ксендз Слезнинский.
Панна Поляновская, ничего не пугаясь, отвечала:
— Прошу к окну.
Она хорошо знала, что если это была простая мистифика-
ция, то она не удастся, так как окно было на втором этаже.
Однако она обратила внимание на удивительный, неопредели-
мый звук голоса. Это не был обыкновенный голос, какой слы-
шится, когда мы с кем-нибудь разговариваем, — но такой же,
какой иногда приходится слышать в мысли, голос хорошо из-
вестных, но отсутствующих лиц, однако он слышится так ясно,
как если б мы имели говорящего перед собой.
Итак, она подошла к окну и подняла спущенную занавеску;
в то же мгновение в окне показался ксендз Слезнинский
в той же одежде, в какой был похоронен.
— Что вам угодно?
— Заупокойной обедни за мою душу.
— Так идите сами к приору, он мне не поверит, если скажу
ему, что вы были у меня.
Сказавши это, она опустила занавеску. Осмотревшись во-
круг и не увидев нигде служанки, она начала искать ее и нашла
под кроватью в обмороке. Когда она ее оттуда вытащила и
привела в чувство, то спросила:
— Что с тобою?
— Ай, барыня! Ксендз Слезнинский был в окне!
Панна Поляновская ничего не отвечала и стала ходить
по комнате, кончая прерванную молитву. Потом она совершен-
но спокойно легла в постель. На другой день она пошла к ран-
ней обедне и нашла у алтаря смертельно бледного приора, кото-
рый служил заупокойную обедню. После обедни к настоятель-
нице подошел церковнослужитель, сообщая, что приор просит
ее к себе на несколько слов. Когда панна Поляновская вошла
в закрыстию, приор воскликнул, ломая руки:
— Г-жа настоятельница, разве это хорошо насылать на меня
покойников?
— А разве вы, ксендз приор, поверили бы мне, если б
я сказала, что у меня был ксендз Слезнинский и просил
обедни?!
Приор ничего не отвечал и только опустил на грудь голо-
455
ву. Бедняга со страху заболел тифозною горячкою и едва не
умер».
(В. Битнер. «Верить или не верить?». Спб., 1899)
Поседевший за одну ночь
«Несколько лет тому назад полюбил я одну девушку, с ко-
торой имел намерение вступить в законный брак, и уже был на-
значен день нашей свадьбы. Но за несколько дней до брака не-
веста моя простудилась, получила скоротечную чахотку и через
три-четыре месяца умерла. Как ни велик был для меня удар,
но время свое взяло — я забыл о невесте или, по крайней мере,
не скорбел о ней уже так, как в первое время после ее смерти.
Случилось мне однажды по делам службы проезжать через
один город нашей Я-ской губернии, где были у меня родные,
у которых я и остановился на одни сутки. На ночь мне отвели
отдельную комнату. При мне была собака, умная и преданная.
Ночь была, как теперь помню, лунная, хоть читай. Только что
я было начал засыпать, как слышу, моя собака начинает вор-
чать. Зная, что она никогда напрасно не ворчит, я подумал,
что, вероятно, в комнате нечаянно заперли кошку или пробежа-
ла мышь. Я приподнялся с постели, но ничего не заметил,
собака же сильнее и сильнее ворчала, видимо, чего-то пугалась;
смотрю — а у ней шерсть дыбом стоит. Начал было успокаи-
вать ее, но собака более и более пугалась. Вместе с собакою
безотчетно я испугался чего-то, хотя от природы не был
трусом, да так испугался, что на голове моей волосы дыбом ста-
ли. Замечательно, испуг мой усиливался по мере испуга моей
собаки и дошел до такой степени, что, кажется, еще одна мину-
та, я, наверное, лишился бы чувств. Но собака моя стала утихать,
а вместе с нею и я стал успокаиваться и в то же время
начал как бы ощущать чье-то присутствие и ожидать появле-
ния сам не знаю какого. Когда совершенно успокоился, вдруг
ко мне подходит моя невеста и, целуя меня, говорит:
— Здравствуй! Ты не веришь, что за гробом есть жизнь, вот
я явилась к тебе, смотри на меня, видишь — я жива, даже целую
тебя. Верь же, мой друг, что со смертью не прекращается
жизнь человека.
При этом она указала мне, что прочитать из Священного
Писания о загробной жизни и из других разных духовных
сочинений. Она сообщила мне еще нечто, о чем запретила рас-
сказывать другим. Когда я встал на другой день, то увидел себя
совершенно поседевшим за одну ночь, так что мои родные испу-
гались, когда увидели меня за утренним чаем».
456
В белом платье с синими цветочками
«Одна моя знакомая курсистка А. К. отравилась, и я считал
себя виновником ее самоубийства. Первые дни после ее смерти
меня так мучили терзания совести, что я доходил до отчая-
ния и впадал в беспамятство. Припадки скоро прекратились,
но я стал очень нервен. При малейшем волнении у меня встава-
ли дыбом волоса на голове. Пароксизмы отчаяния так отравляли
мне жизнь, что я с трудом удерживался от самоубийства,
которое считал нечестным и слабохарактерным поступком.
Но критическая мысль во мне не слабела, я мог наблюдать
над собою, и лечивший меня доктор хвалил мою объектив-
ность. Однако, несмотря на приемы разных успокоительных
и снотворных средств, нервность и бессонница усиливались.
Только, бывало, задремлешь, как вновь проснешься, словно
кто толкнет тебя.
Однажды, недели три спустя после того как умерла А. К.,
я проснулся и почувствовал ее присутствие. Я приписал это
сновидению. Но на другую ночь я вновь проснулся с тою же
мыслью о ее близости. Лампа еще горела, и товарищ мой,
ночевавший у меня в эту ночь, ложился спать.
— Как будто кто вошел в комнату, — сказал я.
— Взойти некому, а вот ветром откуда-то понесло, — заме-
тил он; затем спокойно задул лампу и лег.
Всю ночь я не спал и думал. С одной стороны, во мне
было чрезвычайно живо чувство присутствия А. К., с другой —
я не мог допустить существования души после смерти. Вду-
мываясь в свое ощущение и его причины, я пришел к
мысли, что слышал шорох в коридоре, и этот шорох был
шорох платья и шагов А. К. На другой день после обеда, перед
сумерками, я лег на кровать и задремал. Очнулся от того же
шелеста и сразу решил: гляди и не двигайся. Стиснув зубы,
крепко впившись ногтями правой руки в левую и широко
открыв глаза, я глядел на дверь. Отворилась она или нет, не
помню, не заметил, но ясно увидел А. К. Она была в белом
платье с синими цветочками и медленно шла ко мне от двери.
Лицо привидения было бледно и грустно. Подойдя к самой
постели, она протянула руку, чтобы положить мне ее на лоб.
Отчетливо помню, что у меня мелькнуло неприятное представ-
ление о мертвой, холодной руке; но, когда она коснулась
и довольно тяжело легла мне на лоб, я ощутил живую, теплую,
слегка влажную руку. Тень сказала мне несколько слов тихим
голосом с особенно убедительной интонацией. Эти слова и тон
я до сих пор представляю себе очень живо. Тогда я вообра-
зил себе, что она жива, вскрикнул, вскочил, хотел схватить
457
ее, но тень пропала. Мой крик слышал шедший ко мне друг.
— Я думал, что ты зарезался, — сказал он мне, вскочив
с испуганным лицом в комнату.
— Я видел умершую курсистку, — сказал я ему.
— Галлюцинация! — заметил он, но внимательно осмотрел
комнату и, помолчав, добавил: — Ты озон добывал, что ли?
У тебя сильно пахнет озоном.
Действительно, озоном пахло сильно, но он был смешан
с еще каким-то запахом, определить которого мы не могли.
Помню, что мой друг сказал что-то о новой способности чело-
веческого организма выделять электричество, превращающее
кислород воздуха в озон, но, обнюхав меня, усомнился в своей
гипотезе».
(В. Битнер, «Верить или не верить?»)
«Для ангелов мы чужды»
«В 1871 году состоявший в певческом хоре А. Я., прожив
не более 24 лет,— рассказывает ярославский архиепископ
Нил, — умер от эпидемической холеры. Через десять дней после
смерти, именно утром 16 июля, явился он мне во сне.
На нем был знакомый мне сюртук, только удлиненный до
пят. В момент явления я сидел у стола гостиной своей, а он
вошел из залы довольно скорым шагом, как это и всегда бывало,
показав знаки уважения ко мне, приблизился к столу и, не
сказав ни слова, начал высыпать на стол из-под жилета медные
деньги с малой примесью серебра.
С изумлением спросил я:
— Что это значит?
Он отвечал:
— На уплату долга1.
Это меня очень поразило, и я неоднократно повторил:
— Нет, нет, не нужны твои деньги, сам заплачу твой долг.
При сих словах Я. с осторожностью сказал мне:
— Говорите потише, чтобы не слыхали другие.
На выраженную же мою готовность уплатить за него долг
он не возражал, а деньги не замедлил сгрести рукою со стола.
Но куда положил он их, не удалось мне заметить, а кажется, тут
же они исчезли.
Затем, вставши со стула, я обратился к Я. с вопросом:
— Где находишься ты> отшедши от нас?
— Как бы в заключенном замке.
1 Надобно заметить, что накануне приходили от фотографа Г.
объявив, что по книгам значится за Я. четыре рубля.
458
— Имеете ли вы какое-либо сближение с ангелами?
— Для ангелов мы чужды.
— А к Богу имеете ли какое отношение?
— Об этом после когда-нибудь скажу.
— Не в одном ли месте с тобою Миша?1
— Не в одном.
— Кто же с тобою?
— Всякий сброд.
— Имеете ли вы какое развлечение?
— Никакого. У нас даже звуки не слышатся никогда;
ибо духи не говорят между собою.
— А пища какая-либо есть у духов?
— Ни-ни...— звуки эти произнесены были с явным неудо-
вольствием и, конечно, по причине неуместности вопроса.
— Ты же как чувствуешь себя?
— Я тоскую.
— Чем же этому помочь?
— Молитесь за меня, вот доныне не совершаются обо мне
заупокойные литургии.
При сих словах душа моя возмутилась, и я стал перед по-
койником извиняться, что не заказал сорокоуста, но что непре-
менно это сделаю. Последние слова, видимо, успокоили собе-
седника.
За сим он просил благословения, чтобы идти в путь свой.
При этом я спросил его:
— Нужно ли испрашивать у кого-либо дозволения на от-
лучку?
Ответ заключался только в одном слове: да. И слово это
было произнесено протяжно, уныло и как бы по принуждению.
Тут он вторично попросил благословения, и я благословил
его. Вышел он от меня дверью, обращенной к Тутовой горе, на
которой покоится прах его».
(* Душеполезные размышления», 1880 —1881)
«Тако да погибнут бесы...»
«В 1851 году, в ноябре, наши певчие отправились от нас
в Иерусалим,— рассказывает святогорец о. Серафим.— В драго-
маны дан был им монах Н., который немного ранее этого
хотел оставить обитель. Бог весть, какова была жизнь его и
особенно в Иерусалиме, только впоследствии было открыто
его злоупотребление именем обители: он сделал ложную
1 Миша — тоже певчий, мальчик, живший в одной комнате с Я. и
скончавшийся года за четыре перед тем.
459
подпись игумена на листе с казенной монастырской печатью
и с этим листом производил сбор в Палестине. Счастливо
кончался срок их странствования; протекла Пасха, наши певчие
уехали из Яффы на Синай и Н. в числе русских поклонников
сел на корабль, отправлявшийся из Яффы к нам на Афон.
В первую ночь, когда улеглись все по местам на корабле,
в ночной темноте, во время качки Н., одетый в русскую шубу,
зачем-то пробрался на переднюю часть корабля и, Бог весть как,
оборвался и полетел в море... Раза три доносился до корабля
умоляющий его голос: «Спасите, спасите!»— но через несколь-
ко минут эти слова замерли в отдалении, и самый звук голоса
слился с воем ветра и бури. Н. утонул.
Спустя неделю после этого несчастия, именно в конце но-
ября, один из монашествующей братии С вдруг был поражен
видением. Утопленник Н. входит в его келью, и только что
переступил порог, сказал:
— Не пугайся меня, я не привидение, а действительно Н.
Брат С. всмотрелся в лицо покойного и с недоверчивостью
спросил:
— Да не бес ли ты?
— Нет,—отвечал явившийся,—я истинно Н.
— А прочитай «Да воскреснет Бог», — сказал ему С.,—
и перекрестись, тогда поверю, что ты не бес.
— Ты перекрести меня,— заметил на это явившийся,— ты
и прочитай «Да воскреснет Бог», тогда и убедишься, что я точ-
но Н.
С. перекрестился и начал читать молитву. Когда дошло до
слов «тако да погибнут беси от лица любящих Бога», Н. пере-
бил его и прочитал: «тако да погибнут грешницы от лица Бо-
жия, а праведницы да возвеселятся», — и, глубоко вздохнув, за-
думался. Потом он смиренно начал просить, чтобы помолились
о нем.
— Разве ты нуждаешься в наших молитвах? — спросил С.
— Ах, и как еще нуждаюсь! — отвечал он со вздохом и,
взявши С. за руку и крепко сжавши, продолжал: — Помолитесь,
пожалуйста, обо мне.
— Да я и о себе-то не знаю, как молиться, — возразил С.,—
об этом надо просить духовника.
— И попроси, — сказал явившийся, — попроси и всю братию,
чтобы помолились обо мне.
— Да садись же, — сказал ему С.
— Ах нет, мне ведь надо немного времени, и я издалека,
издалека летел сюда и спешил...
Тут вдруг пришло на мысль С. просить Н. о том, чтобы он
примирился с братиею.
460
Н. задумался, потом, вздохнув, с печалью произнес:
— Не то уж теперь время.
Между тем С. заметил, что у покойника пробит головной че-
реп.
— Это что у тебя? От чего? — спросил он явившегося,
указывая на раны.
— А когда принесло меня по волнам к берегуt голова моя
разбилась о камень.
Затем, еще попросив чтобы молились о нем, Н. торопливо
произнес, что ему уже время возвращаться, и исчез».
(Соч. Святогорца.— Письма к друзьям. Т. Ill)
«Подай мне лучше нож!»
(Из воспоминаний В. И. Панаева)
«Осенью 1796 года тяжелая болезнь родителя вызвала отца
моего в Туринск. Он поспешил к нему вместе со своею супру-
гою, нежно им любимою, и почти со всеми детьми, и имел
горестное утешение лично отдать отцу последний долг; но че-
рез несколько дней (26 октября) на возвратном пути из Сибири
скончался от желчной горячки в Ирбите, где и погребен у со-
борной церкви.
Супружеский союз моих родителей был примерный; они
жили, как говорится, душа в душу. Мать моя, и без того
огорченная недавнею потерею, лишившись теперь неожиданно
нежно любимого супруга, оставшись с восемью малолетними
детьми, из которых старшему было 13 лет, а младшему один
только год, впала в совершенное отчаяние, слегла в постель, не
принимая никакой пищи, и только изредка просила пить. Жены
ирбитских чиновников, видя ее в таком положении, учредили
между собою дежурство и не оставляли ее ни днем ни
ночью. Так проходило тринадцать уже дней, как в последний из
них, около полуночи, одна из дежурных барышень, сидевши на
постланной для нее на полу перине и вязавшая чулок (другая
спала подле нее), приказала горничной запереть все двери, на-
чиная с передней, и ложиться спать в комнате перед спальнею,
прямо против незатворенных дверей, для того чтобы в случае
надобности можно было ее позвать скорее. Горничная испол-
нила приказание: затворила и защелкнула все двери; но только
что, постлав на полу постель свою, хотела прикрыться одеялом,
как звук отворившейся двери в третьей комнате остановил
ее: опершись на локоть, она стала прислушиваться. Через
несколько минут такой же звук раздался во второй комнате
и при ночной тишине достигло слуха барышни, сидевшей на
полу в спальне; она оставила чулок и тоже стала внимательно
461
прислушиваться. Накюнец щелкнула и последняя дверь, ведущая
в комнату, где находилась горничная... И что же? Входит не-
давно умерший отец мой, медленно шаркая ногами, с поникшею
головою и стонами, в том же халате и туфлях, в которых скон-
чался. Дежурная барышня, услышав знакомые ей шаги и стоны,
потому что находилась при отце моем в последние два дня
его болезни, поспешила, не подымаясь с пола, достать и задер-
нуть откинутый для воздуха полог кровати моей матери, кото-
рая не спала и лежала лицом к двери,— но, объятая ужасом,
не могла успеть в том. Между тем он вошел с теми же
болезненными стонами, с тою же поникшею головою, бледный
как полотно, и, не обращая ни на кого внимания, сел на стул,
стоявший подле двери, в ногах кровати. Мать моя, не заслонен-
ная пологом, в ту же минуту его увидала, но от радости забыв
совершенно, что он скончался, воображая его только больным,
с живостью спросила: «Что тебе надобно, друг мой?»— и спус-
тила уже ноги, чтобы идти к нему, как неожиданный ответ его:
«Подай мне лучше нож!»— ответ, совершенно противный из-
вестному образу его мыслей, его высокому религиозному чув-
ству, остановил ее и привел в смущение. Видение встало и,
по-прежнему не взглянув ни на кого, медленными шагами удали-
лось тем же путем. Пришед в себя от охватившего всех оцепе-
нения, дежурившая барышня разбудила свою подругу, и вместе
с нею и горничною пошли осматривать двери: все они оказа-
лись отворенными!
Событие непостижимое, необъяснимое, а для людей, сомне-
вающихся во всем сверхъестественном, и невероятное; но ведь
оно подтверждается свидетельством трех лиц! Если б видение
представилось только одной матери моей, пожалуй, можно бы
назвать его следствием расстроенного воображения женщины
больной и огорченной, которой все помышления сосредоточены
были на понесенной ею потере. Здесь, напротив, являются
еще две сторонние женщины, не имеющие подобного настрое-
ния, находившиеся в двух разных комнатах, но видевшие и
слышавшие одно и то же. Смиримся пред явлениями духовного
мира, пока недоступными исследованиям ума человеческого
и, по-видимому, совершенно противными законам природы, нам
известным. А разве мы вполне их постигли».
(«Вестник Европы», 1866, сентябрь)
Черная дама
Извлекаем из мемуаров графа Ностица, бывшего долгое
время генерал-адъютантом императора Николая I, рассказы о
462
призраке, именуемом «черная дама», появляющимся уже более
ста лет во дворцах Дармштадта и Мюнхена.
а) Великому герцогу гессенскому Людвигу I дежурный
адъютант доложил однажды, что в прошлую ночь часовые
объявили начальнику дворцового караула о своем решении луч-
ше быть расстрелянными, чем еще раз очутиться лицом к лицу
с ужасным призраком черной женщины, который в полночь
прошел мимо них на маленький двор, куда выходит дворцовая
капелла. Вместе с тем адъютант доложил, что один молодой гре-
надер хочет просить милостивого позволения герцога стать в
следующую ночь на дежурство у капеллы, чтобы отбить у
призрака, так напугавшего его товарищей, охоту к дальнейшим
появлениям.
Великий герцог охотно дал свое разрешение на просьбу бра-
вого солдата, приказав ему после троекратного оклика стрелять
в подозрительное видение, если оно не обратит внимания на
оклик; сам же герцог пригласил к себе своих приближенных
и незадолго до полуночи вместе с ними в сопровождении лаке-
ев, несших факелы, отправился в капеллу. Часы не успели
пробить полночь, как с соседнего двора раздались три оклика,
и за ними последовал выстрел. Герцог, сопровождаемый прибли-
женными и лакеями, поспешил из капеллы и во дворе увидел
распростертым молодого гренадера, не раненного, но мертво-
го; возле него лежало ружье с оторванным от приклада ство-
лом.
б) Король баварский Людвиг I имел обыкновение проводить
лето со своей супругой, королевой Терезой, в замке близ Ашаф-
фенбурга — обыкновение, которого король придерживался и
после того, как стал «частным человеком». В 1854 году в Мюн-
хене свирепствовала холера, и из опасения за супругу король
уехал в Ашаффенбург, где частым его гостем был великий гер-
цог Людвиг III Гессен-Дармштадтский.
Весело разговаривая, сидели их величества за чайным сто-
лом в обществе великого герцога» их зятя, и гофмаршала ба-
рона де Ларош-дю-Жарис, как вдруг, почти одновременно, все
трое мужчин, побледнев, остановили взоры на королеве, за сту-
лом которой они увидели закутанную в черное одеяние фигуру,
которая медленно скрылась в дверях, ведших в комнату дежур-
ного гоф-фурьера.
Мучимый необъяснимым предчувствием, герцог встал из-за
стола и поспешил вслед за скрывшейся фигурой в соседнюю
комнату, где и набросился на бывшего там гоф-фурьера с гнев-
ным выговором:
463
— Как вы можете впускать к их величествам без доклада по-
стороннюю даму?
Гоф-фурьер с изумлением отвечал:
— Ваше величество, я уже три часа на дежурстве, и во
все это время ни один человек не входил и не выходил
из комнаты.
— Но та дама, которая только что вошла сюда из зала? —
взволнованно допытывался герцог.
— Здесь не было никакой дамы, — уверенно повторял гоф-
ФУРьер.
Еле преодолев свое смущение, герцог вернулся к обществу.
— Отчего ты так поспешно вышел? — спросила своего зятя
королева, от которой не укрылась происшедшая в его лице пе-
ремена.
Герцогу ничего не оставалось, как рассказать ей о загадоч-
ном происшествии.
Королева в ужасе вскочила со своего стула и воскликнула:
— Это касается меня!
Несколько месяцев спустя двор переехал из Ашаффенбурга
в Мюнхен, где эпидемия уже прекратилась. Но королева Тереза
заболела и сделалась ее жертвой — единственной из всего коро-
левского дома.
в) В первых числах марта 1864 года дежурный офицер
королевской лейб-гвардии делал ночной обход по коридорам
мюнхенской резиденции. Приблизившись к узкому боковому
ходу, ведшему на половину придворных дам королевы Марии, в
то время как колокол старой дворцовой капеллы бил полночь,
он увидел одетую в черное даму, которая, миновав главную
лестницу, направилась к Белому залу, соединенному несколь-
кими ступеньками со старой капеллой. Офицер, полагая, что да-
ма возвращалась от графини дю Мулэн или от баронессы Ред-
виц и заблудилась, вежливо сказал ей, указывая на парадную
лестницу:
— Вот отсюда вам ближе к выходу, сударыня.
Не обращая на эти слова ни малейшего внимания, дама про-
должала идти по прежнему направлению.
Офицер, заподозрив в этом что-то неладное, ускорил шаги и
увидел черную фигуру уже на маленькой лестнице по ту
сторону Белого зала.
— Задержать ее! — крикнул он стоявшему у дверей капеллы
караулу и сбежал с маленькой лестницы.
На его вопрос, куда направилась дама в черном, только что
спустившаяся с лестницы, солдаты доложили, что мимо них ни-
кто не проходил.
464
Весть о явлении «черной дамы» разнеслась по Мюнхену и
служила темой самых оживленных толков; никто не знал, чему
приписать это вторичное появление призрака, предвещавшего
несчастье королевскому дому, так как все члены королевской
фамилии пользовались превосходным здоровьем. Но 9 марта
Мюнхен облетела страшная весть: король Максимилиан II,
одеваясь для обычной прогулки верхом, опасно заболел, а
на другой день государственный герольд возвещал жителям
столицы о восшествии на престол Людвига II. Король скон-
чался.
(«Ребус», 1894, №38)
«Целуй эту руку!»
Нижеследующий рассказ относится ко времени первого за-
мужества моей покойной жены (сообщает А. Аксаков) и был
написан ею по моей просьбе в 1872 году; воспроизвожу
его здесь дословно по ее рукописи.
«Это было в мае 1855 года. Мне было девятнадцать лет.
Я не имела тогда никакого понятия о спиритизме, даже этого
слова никогда не слыхала. Воспитанная в правилах греческой
православной церкви, я не знала никаких предрассудков и
никогда не была склонна к мистицизму или мечтательности.
Мы жили тогда в городе Романове-Борисоглебске Ярославской
губернии. Золовка моя, теперь вдова по второму браку, полков-
ница Варвара Ивановна Тихонова, а в то время бывшая заму-
жем за доктором А. Ф. Зенгиреевым, жила с мужем своим
в городе Раненбурге Рязанской губернии, где он служил. По
случаю весеннего половодья всякая корреспонденция была силь-
но затруднена, и мы долгое время не получали писем от зо-
ловки моей, что, однако ж, нимало не тревожило нас, так как
было отнесено к вышеозначенной причине.
Вечером с 12-го на 13-е число мая я помолилась Богу, про-
стилась с девочкой своей (ей было тогда около полугода от
роду, и кроватка ее стояла в моей комнате, в четырехаршинном
расстоянии от моей кровати, так что я и ночью могла видеть
ее), легла в постель и стала читать какую-то книгу. Читая,
я слышала, как стенные часы в зале пробили двенадцать
часов. Я положила книгу на стоявший около меня ночной
шкафик и, опершись на левый локоть, приподнялась несколько,
чтобы потушить свечу. В эту минуту я ясно услыхала, как от-
ворилась дверь из прихожей в залу и кто-то мужскими шагами
взошел в нее; это было до такой степени ясно и отчетливо,
что я пожалела, что успела погасить свечу, уверенная в том,
что вошедший был не кто иной, как камердинер моего
17 Записки домового
465
мужа, идущим, вероятно, доложить ему, что прислали за ним от
какого-нибудь больного, как случалось весьма часто по занимае-
мой им должности уездного врача; меня несколько удивило
только то обстоятельство, что шел именно камердинер, а не
моя горничная девушка, которой это было поручено в подобных
случаях. Таким образом, облокотившись, я слушала приближе-
ние шагов — не скорых, а медленных, к удивлению моему,—
и когда они, наконец, уже были слышны в гостиной, нахо-
дившейся рядом с моей спальной, с постоянно отворенными
в нее на ночь дверями, и не останавливались, я окликнула:
«Николай (имя камердинера), что нужно?» Ответа не последо-
вало, а шаги продолжали приближаться и уже были совершенно
близко от меня, вплоть за стеклянными ширмами, стоявшими
за моей кроватью; тут уже в каком-то странном смущении
я откинулась навзничь на подушки.
Перед моими глазами приходился стоявший в переднем углу
комнаты образной киот с горящей перед ним лампадой всегда
умышленно настолько ярко, чтобы света этого было достаточно
для кормилицы, когда ей приходилось кормить и пеленать
ребенка. Кормилица спала в моей же комнате за ширмами,
к которым, лежа, я приходилась головой. При таком лампадном
свете я могла ясно различить, когда входивший поровнялся
с моей кроватью, по левую сторону от меня, что то был
именно зять мой А. Ф. Зенгиреев, но в совершенно необычай-
ном для меня виде — в длинной черной, как бы монашеской ря-
се, с длинными по плечи волосами и с большой окладистой
бородой, каковых он никогда не носил, пока я знала его. Я хо-
тела закрыть глаза, но уже не могла, чувствуя, что все тело
мое совершенно оцепенело; я не властна была сделать ни малей-
шего движения, ни даже голосом позвать к себе на помощь;
только слух, зрение и понимание всего, вокруг меня происхо-
дящего, сохранялись во мне вполне и сознательно — до такой
степени, что на другой день я дословно рассказывала, сколько
именно раз кормилица вставала к ребенку, в какие часы, когда
только кормила его, а когда и пеленала, и проч. Такое состояние
мое длилось от 12 часов до 3 часов ночи, и вот что произошло
в это время.
Вошедший подошел вплоть к моей кровати, стал боком, по-
вернувшись лицом ко мне, по левую мою сторону, и, положив
свою левую руку, совершенно мертвенно-холодную, плашмя
на мой рот, вслух сказал:
— Целуй мою руку!
Не будучи в состоянии ничем физически высвободиться из-
под этого влияния, я мысленно, силою воли противилась
слышанному мною велению. Как бы провидя намерение мое,
466
он крепче нажал лежавшую руку мне на губы и громче и по-
велительнее повторил:
— Целуй эту руку.
И я, со своей стороны, опять мысленно еще сильнее воспро-
тивилась повторенному приказу. Тогда в третий раз, еще с боль-
шей силой повторились то же движение и те же слова, и я по-
чувствовала, что задыхаюсь от тяжести и холода налегавшей на
меня руки; но поддаться велению все-таки не могла и не хотела.
В это время кормилица в первый раз встала к ребенку, и я
надеялась, что она почему-нибудь подойдет ко мне и увидит, что
делается со мной; но ожидания мои не сбылись: она только
слегка покачала девочку, не вынимая ее даже из кроватки, и
почти тотчас же опять легла на свое место и заснула. Таким
образом, не видя себе помощи и думая почему-то, что умираю, —
что то, что делается со мною, есть не что иное, как внезап-
ная смерть,— я мысленно хотела прочесть молитву Господню
«Отче наш». Только что мелькнула у меня эта мысль, как стояв-
ший подле меня снял свою руку с моих губ и опять вслух ска-
зал-.
— Ты не хочешь целовать мою руку, так вот что ожидает
тебя.
И с этими словами положил правой рукой своей на ночной
шкафчик, совершенно подле меня, длинный пергаментный свер-
ток величиною в обыкновенный лист писчей бумаги, свер-
нутый в трубку; и когда он отнял руку свою от положенного
свертка, я ясно слышала шелест раздавшегося наполовину тол-
стого пергаментного листа и левым глазом даже видела сбоку
часть этого листа, который, таким образом, остался в полураз-
вернутом или, лучше сказать, в легко свернутом состоянии.
Затем положивший его отвернулся от меня, сделал несколько
шагов вперед, стал перед киотом, заграждая собою от меня свет
лампады, и громко и явственно стал произносить задуманную
мною молитву, которую и прочел всю от начала до конца, кла-
няясь по временам медленным поясным поклоном, но не творя
крестного знамения. Во время поклонов его лампада станови-
лась мне видна каждый раз, а когда он выпрямлялся, то
опять заграждал ее собою от меня. Окончив молитву одним
из вышеописанных поклонов, он опять выпрямился и стал не-
подвижно, как бы чего-то выжидая; мое же состояние ни в чем
не изменилось, и когда я вторично мысленно пожелала прочесть
молитву Богородице, то он тотчас так же внятно и громко
стал читать и ее; то же самое повторилось и с третьей заду-
манной мною молитвою «Да воскреснет Бог». Между этими
двумя последними молитвами был большой промежуток време-
ни, в который чтение останавливалось, покуда кормилица вста-
467
вала на плач ребенка, кормила его, пеленала и вновь уклады-
вала. Во все время чтения я ясно слышала каждый бой часов,
не прерывавший этого чтения; слышала и каждое движение
кормилицы и ребенка, которого страстно желала как-нибудь ин-
стинктивно заставить поднести к себе, чтобы благословить его
перед ожидаемой мною смертью и проститься с ним; друго-
го никакого желания в мыслях у меня не было, но и оно оста-
лось.
Пробило три часа; тут, не знаю почему, мне пришло на
память, что еще не прошло шести недель со дня Светлой Пасхи
и что во всех церквах еще поется пасхальный стих «Христос
воскресе!». И мне захотелось услыхать его... Как бы в ответ на
это желание вдруг понеслись откуда-то издалека божествен-
ные звуки знакомой великой песни, исполняемой многочислен-
ным полным хором в недосягаемой высоте... Звуки слышались
все ближе и ближе, все полнее, звучнее и лились в такой
непостижимой, никогда дотоле мною не слыханной, неземной
гармонии, что у меня замирал дух от восторга; боязнь смерти
исчезла, и я была счастлива надеждой, что вот звуки эти захва-
тят меня всю и унесут с собою в необозримое пространство... Во
все время пения я ясно слышала и различала слова великого
ирмоса, тщательно повторяемые за хором и стоявшим предо
мною человеком. Вдруг внезапно вся комната залилась каким-то
лучезарным светом, также еще мною невиданным, до того
сильным, что в нем исчезло все — и огонь лампады, и стены
комнаты, и самое видение... Свет этот сиял несколько секунд
при звуках, достигших высшей оглушительной, необычайной си-
лы, потом он начал редеть, и я могла снова различить в нем
стоявшую предо мною личность, но только не всю, а начиная
с головы до пояса; она как будто сливалась со светом и мало-
помалу таяла в нем, по мере того как угасал или тускнел
и самый свет; сверток, лежавший все время около меня, также
был захвачен этим светом и вместе с ним исчез. С меркнувшим
светом удалялись и звуки так же медленно и постепенно, как
вначале приближались.
Я стала чувствовать, что начинаю терять сознание и прибли-
жаюсь к обмороку, который действительно и наступил, сопро-
вождаемый сильнейшими корчами и судорогами всего тела, ка-
кие только когда-либо бывали со мной в жизни. Припадок этот
со всей силой разбудил всех окружавших меня и, несмотря на
все принятые против него меры и поданные мне снадобья,
длился до девяти часов утра; тут только удалось наконец при-
вести меня в сознание и остановить конвульсии. Трое последо-
вавших затем суток я лежала совершенно недвижима от крайней
слабости и крайнего истощения вследствие сильного горлового
468
кровотечения, сопровождавшего припадок. На другой день пос-
ле этого странного события было получено известие о болез-
ни Зенгиреева, а спустя две недели и о кончине его, после-
довавшей, как потом оказалось, в ночь на 13 мая, в 5 часов
утра.
Замечательно при этом еще следующее: когда золовка моя,
недель шесть после смерти мужа, переехала со всей своей семь-
ей жить к нам в Романов, то однажды совершенно случайно
в разговоре с другим лицом, в моем присутствии она упомянула
о том замечательном факте, что покойного Зенгиреева хоронили
с длинными по плечи волосами и с большой окладистой боро-
дой, успевшими отрасти во время его болезни; упомянула также
и о странной фантазии распоряжавшихся погребением — чего
она не была в силах делать сама, — не придумавших ничего
приличнее, как положить покойного в гроб в длинном черном
суконном одеянии вроде савана, нарочно заказанным ими для
этого.
Характер покойного Зенгиреева был странный; он был
очень скрытен, мало общителен; это был угрюмый меланхолик;
иногда же, весьма редко, он оживлялся, был весел, развязен.
В меланхолическом настроении своем он мог два, три, даже во-
семь, десять часов просидеть на одном месте не двигаясь, не
говоря даже ни единого слова, отказываясь от всякой пищи, по-
куда подобное состояние само собою или по какому-нибудь
случаю не прекращалось. Ума не особенно выдающегося, он был
по убеждениям своим, быть может, в качестве врача совершен-
ный материалист; ни во что сверхчувственное — духов, привиде-
ния и тому подобные — он не верил; но образ жизни его
был весьма правильный. Отношения мои к нему были довольно
натянуты вследствие того, что я всегда заступалась за одного
из его детей, маленького сына, которого он с самого его
рождения совершенно беспричинно постоянно преследовал; я
же при всяком случае его защищала; это его сильно сердило
и восстановляло против меня. Когда, за полгода до смерти
своей, он вместе со всем семейством своим гостил у нас в Рома-
нове, у меня вышло с ним все по тому же поводу сильное столк-
новение, и мы расстались весьма холодно. Эти обстоятельства не
лишены, быть может, значения для понимания рассказанного
мною необыкновенного явления».
(«Ребус», 1890, № 13)
Среди языков огня
«Накануне Рождества, 24 декабря 1890 года, в 6 часов попо-
лудни,— сообщает г. Гладкевич,— я с ныне уже покойной млад-
шей сестрой и 10-летним братом возвратился переутомленным
с похорон. Хоронили мы одну нашу хорошую знакомую даму
пожилых лет, которая, проболев весьма недолго, скончалась
22-го числа от так называемой «сахарной болезни». Спустя
три часа после нашего прибытия с похорон и прихода моего
родственника с женою мы сели ужинать, во время которого мой
отец, любивший иногда пошутить, спросил:
— А что сделали бы вы, если бы вдруг между нами появи-
лась умершая Елена Константиновна?
— Ну что ж,— ответил я,— пригласил бы сесть возле себя
и расспросил, как она чувствует себя после смерти и как вообще
в том мире живется*.
Сестра же моя, бывшая на похоронах и видевшая в гробу
покойницу, которая своим ростом и видом произвела на нее
неприятное впечатление, запротестовала всем своим красноре-
чием и потребовала прекратить столь неприятный для всех раз-
говор на ночь, что, конечно, и было исполнено. Ужин, к удо-
вольствию всех присутствовавших, прошел при веселом и едино-
душном настроении. После ужина, около И часов, отец, мать,
сестры и брат разошлись по комнатам, а я с родственником
остались сидеть за столом, продолжая наш разговор, кото-
рый, в конце концов, принял характер упрека по моему
адресу за то, что я не приобрел ему билетов в оперу, где он
рассчитывал, как любитель музыки, провести приятно празднич-
ное время и послушать лучшие оперные силы. И действительно,
на этот раз благодаря похоронам я не позаботился о билетах,
а репертуар оперы был отборный и привлекательный. Чтобы
исправить свою ошибку и удовлетворить желание родственника,
я углубился в размышление, как бы завтра достать необхо-
димое количество билетов на лучшие представления, зная хоро-
шо, что касса будет открыта в то время, когда я буду занят.
В момент моих соображений, как приобрести билеты, я вздрог-
нул от какого-то странного треска, послышавшегося мне не то
по соседству в кухне, где находились мать и прислуга, не то
в гостиной, расположенной против нас, не то в моей комнате,
где толпились мои три сестры, ведя какой-то оживленный
разговор,— одним словом, я не мог определить, где и как
произошел этот странный треск, который вывел меня из за-
думчивости и который был всеми услышан, но для каждого в
1 Сам я в то время сомневался в загробной жизни.
470
различных местах, как объяснилось впоследствии. Мне показа-
лось, что в кухне служанка ломает щепки. При этом я поднял
голову и взглянул в открытые двери неосвещенной гостиной,
где, к ужасу своему, увидел, как по краям скатерти круглого
преддиванного столика извиваются красные языки огня, а секун-
ду спустя на этом же столе среди увеличивавшихся огненных
языков я увидел живой бюст покойницы, лицо которой показа-
лрсь мне все в поту и красное, глаза Испуганно смотрели
на меня, а волосы на лбу были в беспорядке, то есть она
мне представилась в таком виде, в каком я никогда ее не видел
при жизни, несмотря на то что бывали времена, когда я посещал
ее дом довольно часто. Это зрелище, совсем неожиданное, по-
разило меня настолько, что я не мог промолвить ни одного
слова в течение 10—15 секунд, и что странно,—я не ощущал
никакого испуга, а только удивлялся и соображал, думая, что это
такое? Наконец, я повернулся к наклонившемуся над обеденным
столом родственнику, который тоже о чем-то думал, и сказал
ему:
— Смотри, что это такое происходит над столом?
А так как я не пояснил, где и над каким столом «происхо-
дит», то он стал осматривать стол, за которым мы сидели, и
повторять:
— Ничего, ничего не вижу.
Меня это возмутило, и я направил свой взгляд опять на виде-
ние, но... его уже не было, не было и огненных языков.
Понятно, я сейчас же рассказал о видении всем домашним,
а спустя час или полтора лег спать. Вместо сна, который был
для меня необходим, я почти всю ночь ломал себе голову —
что бы это могло быть? Знаю отлично, что я не страдаю галлю-
цинациями, не позволил себе излишнего «возлияния Бахусу»
за ужином, а в момент видения вовсе не думал о покойнице.
Лишь только под утро я вспомнил, что однажды вечером я зашел
к ней — как помнится мне, это было летом — и она пригласила
меня пить чай, за которым мы наедине беседовали о непонят-
ных явлениях в мире и т. п., а после, когда разговор коснулся
и загробного бытия человечества, она, недолго думая, протянула
мне свою руку и сказала:
— Я уже стара, а вы, хотя и молоды, но имеете слабое
здоровье; кто из нас раньше умрет, тот постарается проявиться
другому и этим доказать действительное существование загроб-
ной жизни, если оно только существует.
В свою очередь я пожал ей руку и обещался явиться
с того мира, если умру раньше, чем она. Когда я все это вспом-
нил, во мне затрясся весь организм, и я в течение нескольких
дней ходил как убитый: не знал, что думать и куда идти;
471
хотя образ видения меня не преследовал, но мысль о загробном
бытии, доказанном умершею, делала меня равнодушным ко все-
му окружающему. С тех пор я изменил образ жизни».
(«Ребус», 1897, №41)
Посмертное явление
Некто Б-ский, ныне отставной артиллерийский поручик,
пользующийся в среде своих знакомых глубоким уважением,
передал мне следующий случившийся с ним в конце сентября
месяца 1864 года факт, который имел место в доме его даль-
них родственников, зажиточных помещиков тогдашнего време-
ни, деревни Целесцев Минской губернии Мозырского уезда.
В сентябре 1864 года он задумал совершить поездку из
Житомира в Минскую губернию к своим весьма уважаемым род-
ственникам, гг. Л-ским, у которых шесть месяцев тому назад
умерла от чахотки 18-летняя дочь Камилла, красивая и образо-
ванная особа, имевшая при жизни некоторое неравнодушие
к личности г. С-кого. Последний, зная отлично, как лично так и
письменно, ее неизлечимую болезнь, игнорировал этим распо-
ложением и сознавал вполне, что в близком будущем она ум-
рет.
Получив отпуск, г. С-кий отправился в путь при самых бла-
гоприятных условиях осеннего времени: дороги сухие, ночи
лунные и безоблачные, а лошади, что называется, орлы.
«Прибыл я к месту,— как он рассказывает,— в очень хоро-
шем расположении духа и был принят весьма радушно. Не-
смотря даже на поздний вечерний час, заставлявший пожелать
ДРУГ ДРУГУ покойной ночи, радушный хозяин и его уважаемое
семейство, увеличившись как раз в это время еще приехавшим
родственником — доктором с женою, — расположились пить чай
и беседовать о текущих житейских делах. Когда наговорились
вдоволь и пожелали взаимной покойной ночи, все разошлись
по своим спальням; мне же, за неимением свободной комнаты,
приготовили постель на диване в зале, где, конечно, я остался
наедине и, пользуясь совершенной свободой, усталый после пу-
тешествия, снял мундир, добыл из чемодана табак и стал кро-
шить его чуть ли не на весь стол с целью просушки. Занимаясь
этим делом при зажженной свече, я вдруг услышал позади себя,
около тропических цветов и возле рояля, шелест шелкового
платья, что заставило меня выйти из некоторой задумчивости
и обернуться. Но не успел я вполне обернуться и сообразить,
отчего происходит в пустой комнате шелест как бы от шелково-
го платья, как вдруг вижу реальную женскую фигуру, одетую
в черное длинное шелковое платье и с красным бантиком на
472
шее, которая не то идет, не то плывет по воздуху вдоль
рояля, и, пройдя последний, исчезла в простенке между роялем
и дверьми, ведущими в комнату приехавшего доктора и его
жены. Покуда я всматривался в таинственную посетительницу
и не мог еще разглядеть лица, во мне существовали бодрость
и та воинственная храбрость, которой гордится каждый военный
человек, а тем более офицер; но когда я увидал профиль лица
посетительницы и узнал в нем умершую Камиллу, вся энергия
и самообладание во мне исчезли: пошел мороз по всему телу,
волосы приподнялись, и, схватив инстинктивно в одну руку мун-
дир, я автоматически выбежал из комнаты в коридор. Сколько
по счету дверей я пробежал — не помню; кажется, перед
последними я остановился и вспомнил, что нахожусь в чужом
доме, где было бы неприлично бегать с мундиром в руках. На-
скоро надев впотьмах мундир, я кой-как привел в равномер-
ность дыхание, придал себе, как мне казалось, бодрый и герой-
ский вид, взялся за ручку дверей и, отворив последние, без вся-
кого разрешения вошел в комнату. Комната эта, которую я
мало знал, оказалась детской, и, к моему большому счастью,
в ней находились, кроме двух моих малолетних кузин, старуха
мать, жена и совершеннолетний, здоровый и рослый кузен Э.,
сын г. Л-ского. Они еще не спали. Последнего я вызвал в кори-
дор и заявил ему, что один в зале не буду ночевать вследствие
некоторого нездоровья. «Да,— сказал он с некоторым смущени-
ем,— видно по бледному твоему лицу, что ты нездоров и, кроме
того, ты взволнован», — причем он просил объяснить причину
моего заметного волнения и что именно случилось со мною,
ударяя на «случилось». Не имея возможности дать себе отчет,
было ли это действительно сверхъестественное, для меня непо-
стижимое явление или просто-напросто последствия моего пути,
который неожиданно мог расстроить нервную систему, я его
успокоил тем, что завтра объясню подробно, но под большим
секретом. Г. Э., как и следовало ожидать, согласился провести
ночь на кушетке в зале; не успел я вполне еще улечься и
погасить свет, как он уже захрапел, что меня очень обод-
рило.
Потушив свет, я улегся как ни в чем не бывало, хотя мысль
в незначительной степени работала над объяснением случив-
шегося, и поневоле пришлось подыскивать мотивы такого небы-
валого в жизни со мною случая, который мог иметь место
только у человека, страдающего галлюцинациями или склонного
к алкоголизму. Лежа и рассуждая подобным образом, наконец я
погрузился в приятное сонное оцепенение, которое продолжа-
лось недолго, потому что мне пришлось обратить внимание
на шум приближающегося на середину комнаты мягкого кресла,
473
стоявшего перед тем где-то у моего изголовья, возле рояля
или стены. Медленно направил я взор свой, не вставая с посте-
ли, по направлению к движущемуся самопроизвольно креслу и,
к ужасу своему, увидел, как эта самая фигура в черном платье
с красным бантиком на шее движет кресло по направлению
ко мне; когда кресло уже стало как раз против меня, фигура
садится в него, кладет обе руки на спинку, а на руки склоняет
голову и упорно смотрит на меня своими тусклыми глазами
при белом, как мрамор| лице, освещенном луной.
Я был ни жив, ни мертв; тогдашнее состояние мое трудно
объяснить словами: пробую мысленно молиться — путаюсь, хочу
закричать — язык омертвел и челюсти застыли; холод, дрожь по
всему телу и непреодолимый страх обуяли моим существом, че-
го никогда в жизни еще не испытывал. Однако благодаря
сильному своему темпераменту мне удалось преодолеть себя
и произнести испуганным гробовым голосом раза два имя
спавшего племянника: «Эдвард?! Эдвард?!» Одновременно с
с пробуждением Эдварда, который вскочил на ноги как ужален-
ный, вышел из спальни доктор со свечой в руках, и оба они
стали спрашивать, что случилось со мной? Тогда я должен был
заявить им, в чем дело, и просить Эдварда немедленно пересе-
лить меня на остальную часть ночи куда-нибудь в другую
комнату. Выслушав мое заявление, доктор иронически улыбнул-
ся и, повернувшись к своей комнате, сказал, что я галиматью
несу, а Эдвард просил, ради всего, не рассказывать об этом
домашним, особенно хранить в секрете перед матерью и бабуш-
кой. Так как рассказ сам по себе был и для меня весьма не-
приятным, то я дал кузену честное слово, что буду хранить
в секрете, но из озабоченного и изменившегося его лица я
подметил, что и он хорошо знаком с явлением этого призрака.
Недолго думая, мы оба переселились в столовую и улеглись на
одном широком диване; несмотря на проведенные мною в доро-
ге несколько бессонных ночей, я не мог уснуть до 5 или 6 часов
утра. Проснулся я в 10 часов дня, и как раз в это время вошел
ко мне с вычищенными сапогами старый лакей-поляк, кото-
рый с некоторой ему присущей фамильярностью пристал с во-
просом, почему я не спал в зале, а перешел с паничем вместе
в столовую. Я не стал давать ему объяснений, но он не унимался
и стал назойливо говорить, что он догадывается, в чем дело, и
знает хорошо, что причиной всему этому покойная «паненка»,
которая часто является и которую не только «вы, панич,—
продолжал он, — видели, но и мы все, точно так же пан и дети
панские видели панну то в зале, то на балконе, то в саду
на террасе, и она нам ничуть не страшна».
(«Ребус», 1895, № 20)
474
В минуту смерти
«В 1855 году г-жа Ш. была классной дамой в одном инсти-
туте в Одессе. Ее любимый брат находился при армии в Сева-
стополе, и они аккуратно переписывались каждую неделю.
Раз — это было 25 мая — г-жа Ш. проснулась утром по первому
звонку колокольчика, будившего институток. Воспитанницы,
с которыми она спала в одной комнате, лениво приподнима-
лись.
— Вставайте скорее, дети,— сказала г-жа Ш., — смотрите, ка-
кое чудесное утро.
Ее постель стояла очень близко к окну. Оно не запира-
лось всю ночь. Под этим окном шла крыша институтского
лазарета, невысокое здание которого образовывало прямой угол
со зданием самого института. Г-жа Ш., говоря о погоде, взгля-
нула в окно и вдруг увидела странную перемену декорации:
вместо лазаретной крыши перед ее глазами поднимался зеле-
ный вал с рвом внизу. По валу бежал офицер в фуражке.
Он бежал прямо к окну, и г-жа Ш. с изумлением узнала
в нем брата. Молодой человек вскочил в окно, подошел к ней и,
крепко взяв ее обеими руками за плечи, так же крепко
поцеловал в обе щеки.
— Что ты? Как сюда попал? — воскликнула она с удивле-
нием.
Но он в ту же минуту повернулся, выскочил опять в окно
и побежал обратно по валу. Добежав до средины, молодой
человек вдруг сильно покачнулся, фуражка слетела у него с го-
ловы, и вслед за нею он сам скатился в ров... И все исчезло.
Под окном институтской спальни опять тянулась лазаретная
крыша.
Г-жа Ш. протирала глаза, думая, не сон ли ей приснился.
Но на обеих щеках горели крепкие поцелуи брата, а на плечах
оставались знаки от его пальцев.
Она взглянула на девочек. Они сидели молча и во все глаза
смотрели на нее.
— Дети, я не спала сейчас? — в смущении спросила г-жа Ш.
— Нет, — отвечали они,— вы смотрели в окно, а потом с
кем-то разговаривали.
В эту неделю г-жа Ш. вместо обычного письма от брата по-
лучила известие о его смерти. Он был убит 25 мая, в тот утрен-
ний час, когда его видела сестра».
(«Ребус», 1884, №35)
475
Ограбленная могила
«Самым лучшим гульбищем в летнее время служит для жи-
телей г. Симбирска так называемая Киндяковская роща, находя-
щаяся в трех верстах от города, по Саратовскому тракту. В этой
роще в самой глуши деревьев красуется и доныне, хотя и край-
не попорченная непогодами и годами, каменная массивная бе-
седка в виде довольно большого (вроде языческого) храма с ко-
лоннами и с каменными урнами на четырех столбах вокруг
круглого купола. С этою беседкою соединено у старожилов
города много легендарных рассказов, и многие кладоискатели,
полагая, что под беседкою сокрыт клад, нередко подрывались
под фундамент или портили каменный пол. Но вот истинный
рассказ, слышанный мною лично от старого владельца села
Киндяковки, умершего в шестидесятых годах столетним стари-
ком, Льва Васильевича Киндякова. Вышеупомянутая беседка,
по его словам, сооружена еще в средине прошлого XVIII столе-
тия над прахом одной родственницы семейства Киндяковых,
лютеранского вероисповедания, и сам Киндяков, служивший
при императоре Павле Петровиче, не помнит времени этой
постройки. Вот что случилось с ним самим в 1835 году.
Однажды собрались в доме у г. Киндякова в селе Киндяковке
в летнее время гости и играли в карты. Часу в первом пополу-
ночи вошел в комнату лакей и доложил Льву Васильевичу,
что какая-то старая дама вошла из сада чрез террасу в лакейскую
и неотступно требует о себе доложить, имея сообщить важное
дело. Г. Киндяков встал из-за стола, вышел в прихожую и дейст-
вительно увидал высокого роста бледную старушку, одетую в
старомодный костюм. На вопрос о том, что ей угодно в такое
позднее время и кто она, старушка ответила:
— Я Эмилия, родственница твоя, схороненная в саду под
беседкой. Сегодня в одиннадцать часов двое грабителей сняли
с меня золотой крест и золотое обручальное кольцо и потрево-
жили прах мой.
С этими словами старушка быстро пошла в отворенные две-
ри террасы и скрылась в саду. Г. Киндяков, сроду ничего не
боявшийся, счел все это явление за продукт расстроенного
картежною игрою воображения, велел подать себе умыться хо-
лодной воды и как ни в чем не бывало возвратился к гостям
метать банк. Но каково же было его удивление, когда на
другой день, в десять часов утра, явились к нему карауль-
щики сада и доложили, что пол в беседке выломан и какой-то
скелет выброшен из полусгнившего гроба на землю. Тут поне-
воле пришлось уже верить, и г. Киндяков, предварительно
удостоверясь, что и лакей в прошлую ночь видел то же виде-
476
ние и слышал ясно (от слова до слова) все произнесенное
привидением, немедленно обратился к бывшему в то время в
Симбирске полицмейстеру, полковнику Орловскому. Тот энер-
гически принялся за розыски, и действительно обнаружено бы-
ло, что два симбирских мещанина ограбили труп и заложили зо-
лотые крест и кольцо в одном из кабаков; главною же целью
их было отыскание клада. Этот же рассказ слышали лично
от г. Киндякова симбирский помещик Сергей Николаевич Ней-
ков, доктор Евланов и многие другие.
Из числа подобных фактов факт этот замечателен тем, что
привидение не только явилось, но и отчетливо говорило, что
редко встречается, и что, наконец, посмертный призрак явился
отнюдь не ранее, как лет через сто после смерти. К этому
мы можем присовокупить, что г. Киндяков был старик, в высшей
степени правдивый и не верящий ни во что сверхъестествен-
ное, и пользовался до самой смерти прекрасным здоровьем».
(«Ребус», 1886, № 11)
Из писем архимандрита Антония, наместника
Троице-Сергиевой Лавры
а) Монах Иона, живший прежде на гостинице, а теперь
служащий на св. кладезе, имел сына Косму, жившего в послуш-
никах в Чудове монастыре и в пост умершего в больнице мос-
ковской.
В пятницу, на Лазареву субботу, около полуночи отец встал
поправить лампадку, очень нагоревшую. Хочет ложиться опять в
постель и видит, что дверь отворилась и сын входит в белой
рубашке, а за ним два маленьких мальчика, прекрасно одеты.
Отец, испугавшись, говорит:
— Косма, зачем ты пришел? Не тронь меня, я боюсь тебя.
— Не бойся, батюшка, я ничего тебе не сделаю.
Тогда отец поцеловался с ним, а мальчики стали у дверей.
Иона, в страхе еще, говорит мальчикам:
— Ребятушки, вы не уходите отсюда, не оставляйте его од-
ного.
Они ни слова не сказали и остались, как пришли. Сын Ионы
вместе с отцом пошли в перед кельи, отец сел на стул, а сын
подле него на пол. Отец говорит:
Каково тебе, Косма, там?
Сын говорит:
— Слава Богу, батюшка, мне хорошо.
Отец говорит:
— Чай,— муки-то там какие?
Сын говорит:
477
— Ад разрушен.— Но, тяжело вздохнув, прибавил: — Толь-
ко там река огненная, и редкий кто минует ее; а сколько
в ней народу! ужас как много!
Отец хотел еще спросить о реке, но сын встал, поспешно
говорит:
— Прости, батюшка, мне нужно навестить старца, — а не
сказал кого и пошел с мальчиками вместе вон из кельи.
Это было просто наяву.
Старец, мне думается,— Аммоний, который в этот день скон-
чался, быв на ногах, а он с ним был знаком близко, а может
быть, и другой, но ни от кого не слышно, кто бы в этот день
видел Косму хотя во сне.
б) Идя по скиту, зашел я к умирающему Вуколу — по-
слушнику покойного схимонаха Моисея. Ныне его соборовали
маслом; чахотка неизлечимая у него. Увидев его в таком бла-
годушном состоянии, я спросил:
— Что, отец By кол, видно, в путь собираешься?
- Да. батюшка, помолитесь, да пошлет мне, грешному, Свою
милость и помощь Господь.
— Кланяйся от меня старцу своему, отцу Моисею.
— Я ныне, — говорит, — виделся с ним, но он был у меня и
вот здесь читал акафист Богоматери: а меня, как и прежде
бывало, заставил петь припевы, и так все правило совершил у
меня. И с радостию говорит: «Мы с тобою и там вместе
будем жить; мне позволено прийти проводить туда отселе тебя».
Помолились мы еще с ним, и я как бы совершенно был здо-
ровый. Перекрестил он меня и отошел. Так я, батюшка, жду
не дождусь, когда пошлет Господь перевести меня отсюда.
А отец Моисей сказал, что там несказанно хорошо.
Господи! Какие получает человек утешения от веры в бес-
смертие.
в) Какое непонятное соединение живых с мертвыми! Где же
находятся умершие, которые так удобно с живыми и вновь уми-
рающими сносятся? Где находятся души, которые из одной гу-
бернии в другую в одну почти минуту переносят вести?
В Екатеринославле был архимандрит Симеон, который Не-
давно (в 1843 г.) переведен в Воронеж. Он был дружен со
старым отцом (С.М.Н.) одного благородного семейства. Отец
этот умер прошлого 1844 года в феврале. В числе его семейства
была дочь, которой участь была не по сердцу, от чего
в тихом страдании получила она чахотку. Шестого дня
прошедшего августа все семейство было еще в трауре по отцу.
Больная приобщалась в этот день, не снимая траура; мать ей это
478
заметила, на что она отвечала: «Я пятнадцатого наряжусь».
И точно, в день Успения Божией Матери потребовала ванну,
надела полное венчальное убранство, послала за священником,
приобщилась Святых Тайн. По принятии святыни береглась,
чтобы ничто не прикоснулось к ее устам. Со всею свежестию
голоса и улыбающегося лица просила читать отходные молит-
вы и во время чтения относилась как бы к невидимому лицу:
«Папенька милый, папенька, подождите». С последним словом
отходной улетела бессмертная ее душа. Того же дня и часа
отец Симеон в Воронеже видит С.М.Н., который говорит ему
— Вам в Екатеринославле надобно утешать скорбных; а Лю-
бинька со мной, но вы и нас не забывайте.
Как это разительно! Как непонятна наша жизнь! И что
значит жить на этой земле? Но где бы то ни было, только бы
жить такою жизнию, какою Бог определил, как бы многотрудно
ни было.
(Монастырские письма, Москва, Изд. 2. 1898)
Исполненное обещание
«Несколько лет тому назад,— рассказывал г. М.,— по окон-
чании курса в одном из высших учебных заведений я прожи-
вал в Москве, думая в то время посвятить себя сцене, и
пробовал свои силы на этом поприще, участвуя в многочис-
ленных любительских спектаклях. Само собою разумеется, что
благодаря такому образу жизни у меня вскоре образовался до-
вольно многочисленный круг знакомых, из среды которых осо-
бенно дорога мне была семья г-жи Б., где я встретил самый
теплый, родственный прием и участие. Однажды, проводя ве-
чер в этой милой семье, я завел с хозяйкою дома разго-
вор о различных таинственных явлениях, которым, к слову
сказать, ни я, ни собеседница моя не верили. Полушутя,
мы с г-жою Б. дали друг другу обещание, что тот из нас,
кто раньше умрет, должен будет явиться оставшемуся в живых,
чтобы доказать этим, что существует загробная жизнь. «Разуме-
ется, это будете вы»,— прибавила смеясь г-жа Б., цветущая моло-
дая женщина, глядя на меня, в то время хилого и с виду
болезненного молодого человека. Разговору этому в то время не
придавали мы никакого значения, не веря в возможность каких-
нибудь посмертных проявлений личности умершего и смотря
на наши взаимные обещания как на простую шутку.
Вскоре после этого мне пришлось покинуть Москву и про-
жить несколько месяцев в провинции. Переписываясь с некото-
рыми московскими знакомыми, я с удивлением и грустью узнал
о неожиданной смерти г-жи Б., цветущее здоровье которой
479
обещало, по-видимому, многие годы жизни. Погоревав искренно
о своей доброй знакомой, я, сколько мне помнится, в то время
даже и не вспомнил о нашем взаимном обещании, до такой
степени считал его вещью несбыточной. Прошло несколько
месяцев, я возвратился в Москву и снова принялся за прерван-
ную сценическую деятельность. За это время впечатление поне-
сенной мною утраты успело окончательно во мне изгладиться,
и, увлекаемый волною жизни, я редко когда и вспоминал о сво-
ей знакомой.
Раз я вернулся домой довольно поздно вечером, и так как
через несколько дней предстоял спектакль, в котором я должен
был участвовать, то принялся изучать свою роль, которую я знал
плохо, притом же и спать еще не хотелось. Занимал я в то
время небольшую меблированную комнату, а напротив меня, че-
рез коридор, была другая такая же комната, занимаемая в
то время моим хорошим знакомым г. Т., у которого в этот
вечер собрался кружок по большей части также моих хороших
знакомых, которые, усевшись за зелеными столами, усердно
винтили. Так как на совести моей лежала плохо заученная
роль, а спектакль был близок, то я не пошел к приятелю,
несмотря на его приглашения, и принялся, как сказал, долбить
свою роль. В комнате моей горела висячая лампа с красным аба-
журом, свет которой был настолько силен, что я, не утомляя
глаз, мог свободно читать свою роль. Прошел, может быть,
час, я лежал на кровати и усердно штудировал роль, забыв
обо всем на свете. Прямо против меня, в нескольких шагах,
стояла этажерка, а на ней, на верхней полке, кабинетный фото-
графический портрет г-жи Б., подаренный ею лично. Портрет
этот оправлен был в рамку, состоявшую из одного толстого
стекла на подставке, какие в то время только что появились. Хо-
рошо помню, что, увлеченный своею ролью, я решительно ни
о чем другом не думал, а всего менее, конечно, о покойнице, так
как житейские заботы всецело поглощали меня в это время.
Во время моего занятия своею ролью взор мой несколько раз
падал на упомянутый выше портрет. Постепенно я стал взгляды-
вать на него чаще и чаще, сам не зная почему, хотя в порт-
рете не замечалось ничего особенного, и он стоял на обычном
своем месте. Наконец, это непонятное, похожее на какую-то
навязчивую идею чувство до такой степени стало меня беспо-
коить, что я, для того чтобы не смотреть на портрет, встал
с кровати и, вынув карточку из рамки, обернул ее лицевою
стороною назад, вложив портрет в таком положении обратно
в рамку. Но непонятное ощущение тем не менее продолжа-
лось, мешая мне как следует сосредоточиться на изучении своей
роли. Вместе с тем я стал замечать на стене, близ которой стоя-
480
ла этажерка с портретом, какой-то блуждающий свет, который
можно было сравнить с отражением от зеркала, известным под
именем «зайчиков». Внимательно оглядывая комнату, я убедил-
ся, что в комнате не заключалось ничего, что могло бы служить
причиною подобного светового явления. Полагая, что свет про-
никает из окна сквозь неаккуратно спущенную штору, я подо-
шел к окну. Но на дворе была непроглядная темень темной
и сырой осенней ночи, и ни в одном окне не светилось,
так как было уже далеко за полночь. Возвратясь на свое место,
я снова принялся читать свою роль, полагая, что все это мне
померещилось, но явление продолжалось. Постепенно светлое
фосфорическое пятно, образовавшееся на стене, стало разрас-
таться, принимая вид светлой женской фигуры, которая стала,
наконец, отделяться от стены, и я увидел перед собою по-
койную Б. Помню хорошо, что как в этот момент, так и в после-
дующие, пока длилось явление, я не чувствовал ни испуга, ни
даже удивления, а скорее чувство, похожее на какое-то оцепе-
нение, нечто вроде столбняка.
Призрак,отделившись от стены, подошел к этажерке, вынул
портрет из рамки и снова вставил в его естественном положе-
нии. Затем призрак открыл деревянную, не запертую на ключ
шкатулку, вынул из нее золотой медальон г-жи Б. с ее портре-
том, подаренный мне на память ею самою, и раскрыл его.
Затем видение стало бледнеть, постепенно расплываясь в каком-
то тумане, пока не исчезло мое оцепенение, и меня охватил
такой ужас, что я в испуге бросился из комнаты, впопыхах
ударившись обо что-то головою довольно чувствительно. Как
безумный влетел я в комнату своего приятеля, где все еще
продолжалась карточная игра, и переполошил своим видом всю
компанию. Долго не мог я ничего ответить на тревожные
расспросы моих знакомых и разразился, наконец, сильнейшим
истеричным припадком, чего ни раньше, ни после никогда со
мною не бывало, так как человек я нисколько не нервозный
и никогда ни нервозностью, ни тем более истерией не страдал.
Наконец, знакомым моим удалось меня кое-как успокоить, и я
рассказал все со мною бывшее. Разумеется, меня принялись уве-
рять, что все это мне померещилось, что, вероятно, я заснул
и мне все это приснилось. Я уверял их, что я ни минуты не
спал, что ни малейшего расположения ко сну у меня не было
и что я все время был занят самым старательным изучением
роли. Чтобы убедить меня, что все это либо сон, либо галлюци-
нация, всею гурьбою отправились в мою комнату, но приятели
мои невольно призадумались, когда увидели, что портрет был
действительно в том положении, которое было дано ему призра-
ком, а золотой медальон вынут из шкатулки и раскрыт. Кое-как
481
проведя ночь (один из знакомых, чтобы успокоить меня, согла-
сился остаться у меня ночевать), я на другой день пошел
посоветоваться с известным в то время специалистом по нерв-
ным болезням доктором X. Доктор, со своей стороны, успокаи-
вал меня и со своей научной точки зрения объяснял все про-
исшедшее со мною самопроизвольным гипнозом. По его мне-
нию, я самопроизвольно впал в гипноз, сам внушил себе виде-
ние призрака Б., сам привел ее фотографический портрет в пер-
воначальное положение и вынул из шкатулки и раскрыл ее ме-
дальон, воображая, что все это делает вызванный мною в моем
воображении призрак. Как ни остроумно показалось мне тогда
объяснение профессора, но меня и до сих пор смущает то
обстоятельство, что никогда решительно, ни до этого случая, ни
после него, я не страдал ни малейшими нервными расстройст-
вами, в гипноз не впадал, а, напротив, обладаю совершенно
здоровыми, нормальными нервами. Если бы это был самогипноз,
то, по крайней мере, хоть в самый этот день я должен был бы
ощущать хоть какую-нибудь ненормальность, какое-нибудь не-
домогание вроде тяжести в голове, сонливости или чего-нибудь
в этом роде, а то ничего, решительно ничего не ощущал,
но был в самом обычном, нормальном состоянии и духа, и
телесного здоровья. Откуда же было взяться самогипнозу, ведь
от чего-нибудь же он должен был развиться, из каких-нибудь
органических или психических причин? А потому, несмотря на
всю научность объяснений почтенного доктора, я не могу впол-
не удовлетвориться ими и принужден вместе со многими други-
ми думать, что в природе есть многое, чего не снилось нашим
мудрецам».
(«Ребус», 1896 г.)
Мытарства (частный суд по смерти)
Загробная стезя
О посмертном состоянии наших душ открыто нам в слове
Божием и учении церкви столько, сколько нужно для нас; а не-
открытое потому не открыто, что и не нужно, что излишне
для нас в настоящей нашей жизни, и потому, что осталось бы
для нас непонятным, невместимым для нас. Святой апостол
Павел, при земной еще жизни удостоившийся проникнуть
в тайны будущей, когда восхищен был в рай, сказал, что
слышал там неизреченные слова, которых человеку нельзя пере-
сказать.
482
Православная церковь учит, что душа человека по разлуче-
нии с телом приводится к Богу на суд, который, в отличие
от всеобщего, последнего суда, называется частным, потому что
совершается не торжественно пред лицом всего мира и имеет
целию определить участь души не на целую вечность, как суд
последний, а только до всеобщего воскресения. А что этот суд
действительно будет происходить, мы уверяемся из Священного
писания. Апостол Павел сказал: людям положено однажды уме-
реть, а потом суд. Из притчи Спасителя о богатом и Лазаре
также ясно открывается, что по смерти тотчас следует извест-
ное решение участи, смотря по делам умершего, следовательно,
происходит суд. Несомненная действительность такого суда вы-
текает еще как из понятия о земной жизни, поприще испы-
тания, так и из понятия о Боге, Творце, Судии и Мздовоздаяте-
ле нашем; потому и говорит сын Сирахов, приводя верование
церкви ветхозаветной: яко удобно есть пред Богом в день смер-
ти воздати человеку по делам его.
Частный суд Божий над душами, по учению церкви, предва-
ряется истязанием или испытанием их в так называемых мы-
тарствах, чрез кои оне, в сопровождении ангелов, проходят в об-
ласти воздушной, и где злые духи, находясь в своей области, за-
держивают их и обличают все грехи, содеянные ими в жизни.
Ученику преподобного Василия Нового (жившего в первой
половине X века), Григорию, были открыты в видении обстоя-
тельства смертного часа и хождения по мытарствам блажен-
ной Феодоры. Вот что блаженная Феодора говорила ему:
«Когда я приблизилась к концу своей жизни и настал для
меня час разлучения с телом, то увидела я множество эфиопов,
стоявших около моей постели; лица их были черны, как сажа
и смола, очи — как раскаленные угли, а взгляд страшный до
того, что и сказать нельзя. Они яростно, смотря на меня, скре-
жетали зубами, как будто хотели пожрать меня. Тут же они
приготовляли бумаги, как бы ожидая какого судию, и разверты-
вали свитки, в которых были записаны все мои злые дела.
Бедная душа моя была в несказанном страхе и трепете. Стра-
шен вид эфиопов, и не слышно голосов их. Изнемогши до
конца, я увидела, наконец, двух светлых ангелов Божиих, кото-
рые подошли ко мне в виде красивых юношей. Одежды их сия-
ли светом, и они препоясаны были крестообразно на груди
золотыми поясами. Приблизившись к моей постели, они стали
с правой стороны, тихо беседуя между собою, а я обрадова-
лась и весело смотрела на них. При виде их эфиопы содрогну-
лись и отступили. Тогда один из светоносных юношей строго
сказал им:
— О бесстыдные, проклятые и злобные враги рода человече-
483
ского! Зачем всегда спешите приходить к умирающим и своим
криком смущаете душу, разлучающуюся с телом? Не радуйтесь;
тут вы ничего для себя не найдете: Бог помиловал эту душу,
и вам нет ничего общего с нею!
Эфиопы неистово закричали и начали показывать записки о
злых делах, от юности мною соделанных, говоря:
— Мы не имеем дела с ней? А это чьи грехи? Не она ли
творила их?
Крича таким образом, они выжидали смерти моей. И вот
пришла смерть, и из уст моих излетел последний вздох, а свето-
носные ангелы взяли мою душу на руки свои. Я оглянулась
назад и увидела, что мое тело лежит без чувств и движения.
Подобно тому, как если бы кто, сбросивши с себя одежду, смот-
рел на нее, так и я смотрела на свое тело, будто на одежду,
и очень удивлялась этому. Между тем как святые ангелы,
держали меня, бесы в виде эфиопов окружили нас и кри-
чали:
— Эта душа имеет много грехов, пусть отвечает за них!
И начали показывать мои грехи, а святые ангелы начали ис-
кать добрых моих дел и обретали благодатию Божиею все,
что при помощи ее сделано мною. Они собирали все, что
я сделала когда-либо доброе: дала ли милостыню убогим,
или накормила алчущего, или напоила жаждущего, или одела
наготующего, или странного ввела в дом и упокоила, или по-
служила рабам Божиим, или посетила больного и в темнице
сидевшего и утешила его; приходила ли с усердием в храм
Божий и молилась с умилением и слезами, или внимательно
слушала чтение и пение церковное, или приносила в храм ладан
и свечи, или наполняла маслом церковные лампады на освеще-
ние святых икон и лобызала иконы с благоговением; или пости-
лась и воздерживалась в среды, пятки и во все святые посты,
или клала поклоны и ночь проводила в бдении, или воздыхала
к Богу и плакала о грехах своих, или исповедовала грехи
свои пред отцом духовным с сердечным сожалением о них и ста-
ралась делать за них удовлетворение; или оказывала что-нибудь
доброе ближним, не гневалась на врагов, не памятозлобствовала
и кротко переносила досаждения и укоризны, за зло воздавала
добром, смирялась, жалела о чужой беде, и сострадала страж-
дущим, утешала плачущего и подавала ему руку помощи, спо-
спешествовала кому в добром деле, а от худого отвращала; или
сама отвращала очи мои от суеты и удерживала язык от клятвы,
лжи, клеветы и суесловия,— и все иные, самые малейшие добрые
мои дела, одно за другим, святые ангелы собирали и готовили
положить на весы против злых моих дел. Эфиопы, смотря на
это, скрежетали на меня зубами своими, потому что хотели
484
тотчас вырвать меня из рук ангельских и низвести на дно ада.
В это самое время нечаянно явился там преподобный отец Ва-
силий и сказал святым ангелам:
— Святые ангелы! Эта душа много послужила к упокоению
старости моей, а потому я молился об ней к Богу, и Бог даровал
ее мне.— Сказавши это, он вынул из-за пазухи как бы мешочек
с золотом и отдал его ангелам со словами: — Вот сокровище
молитв пред Господом об этой душе! Когда будете проходить
воздушные мытарства и лукавые духи начнут истязать ее, то вы
искупляйте ее этим от долгов ее.
После сего ушел, лукавые же духи, увидев дар преподобного
Василия, сперва стояли в недоумении, потом подняли плачевные
крики и сделались невидимы. Тогда снова явился угодник Бо-
жий Василий, неся с собою много сосудов чистого елея и дра-
гоценного мира, которые все, один за другим, вылил на меня,
отчего я исполнилась благоухания духовного и почувствовала,
что я переменилась и сделалась очень светлою. И опять сказал
ангелам преподобный:
— Когда вы, святые ангелы, сделаете все, необходимое для
этой души, тогда введите ее в приготовленную мне от Господа
обитель, пусть там и остается.
После сего стал невидим; а святые ангелы взяли меня, и мы
по воздуху пошли на восток.
(Мытарство 1.) Когда мы шли от земли к высоте небесной,
то вначале встретили нас воздушные духи первого мытарства,
на котором истязуются грехи празднословия, то есть бесед без-
рассудных, скверных, бесчинных. Мы остановились, и пред нас
вынесены были многие свитки, где записаны были все слова,
произнесенные мною от юности моей непотребно и безрассуд-
но, а особенно если они выражали что-нибудь срамное или кощун-
ственное, как нередко бывает на языке людей молодых. Я виде-
ла записанными там все свои суесловия, сквернословия, все
мирские бесстыдные песни, бесчинные крики, смех и хохот.
Всем этим злые духи обличали меня, указывая на время и место,
когда, где и с кем занималась я суетною беседою и прогневала
Бога своими непристойными словами, не считая этого грехом, а
потому не исповедывалась в них духовному отцу и не раскаива-
лась. Я молчала как безгласная, не будучи в состоянии отве-
чать, потому что лукавые духи правильно обличали меня. Когда
я молчала, стыдилась и от страха трепетала, святые ангелы
положили нечто из моих добрых дел, а недостающее воспол-
нили из сокровища, подаренного преподобным отцом Василием,
и этим выкупили меня.
(Мытарство 2.) Оттуда пошли мы выше и приблизились к
мытарству лжи, на котором истязуется всякое слово ложное,
485
то есть клятвопреступление, напрасное призывание имени
Божия, лжесвидетельство, неисполнение данных Богу обетов,
неискреннее и неистинное исповедание грехов и тому подоб-
ное. Духи этого мытарства злы и свирепы; они остановили нас
и начали подробно испытывать. Но я обличена была только в
двух: первое, что случалось мне иногда солгать в неважных
вещах, и я даже не считала того за грех, второе, что из ложного
стыда я, бывало, неискренно исповедовалась пред отцом моим
духовным. А клятвопреступления, лжесвидетельства и тому по-
добных беззаконий не нашли во мне, по милости Христо-
вой. Святые ангелы на этом мытарстве против моих грехов по-
ложили нечто из моих добрых дел, а более молитвы духовного
отца моего выкупали меня,— и мы пошли выше.
(Мытарство 3.) Достигли мы мытарства, истязующего осуж-
дение и клевету. Тут остановили нас, и я уразумела, как тяжек
грех осуждения ближнего и как велико зло клеветать на кого-
либо, осуждать, бесславить, хулить, браниться и смеяться над чу-
жими недостатками. Таких грешников лютые истязатели истязу-
ют как антихристов, предвосхитивших себе право суда над
другими. Но во мне, по благодати Христа, немного нашли этих
грехов, потому что я во все дни жизни моей прилежно старалась
никого не осуждать, ни на кого не клеветать, ни над кем не сме-
яться и не бранить никого. Только иногда, слушая иных, как
они осуждают, клевещут или смеются над кем-нибудь, случалось
и мне немного соглашаться с ними мыслию или по неосто-
рожности прибавлять свое слово, и тотчас зазрила себя и оста-
навливалась; но и самое поползновение истязатели вменяли мне
в осуждение и клевету. И тут ангелы, выкупивши меня да-
рованием молитв преподобного Василия, пошли со мною
выше.
(Мытарство 4.) Дошли мы до мытарства чревоугодия, и тот-
час выбежали навстречу злые духи в надежде найти добычу
себе. Лица их были скаредные, похожие на лица сластолюбивых
обжор и мерзких пьяниц. Обойдя нас, как псы, они тотчас по-
казали счет всех случаев обжорства, когда я тайно ела или сверх
нужды, или с утра, не помолившись и не оградивши себя крест-
ным знамением, принималась за пищу, или во святые посты ела
до совершения церковного богослужения. Представили и все
случаи моего пьянства, даже показывали те самые чаши, рюмки
и прочие сосуды, из коих я упивалась в такое-то время, на та.-
ком-то пиру, с такими-то собеседниками. И всякое мое чрево-
угодие до подробности поставили на вид и радовались, как бы
уже получив меня в свои руки. Я трепетала, видя такое обли-
чение, и не знала, что отвечать вопреки. Но святые ангелы, вы-
нув довольно из дарования преподобного Василия, положили то
486
против моих грехов и выкупили меня. Увидевши выкуп, злые
духи вскричали:
— Горе нам! Пропали наши труды и надежды! — И бро-
сили на воздух свои записи о моем чревоугодии, а я радова-
лась,— и мы пошли далее.
Когда мы шли, святые ангелы беседовали между собою
так: «Истинно, великую помощь эта душа имеет от угодника Бо-
жия Василия, и если бы не его молитвы, то много нужды пре-
терпела бы она в воздушных мытарствах». А я, принявши сме-
лость, сказала им:
— Мне кажется, святые ангелы, что никто из живущих на
земле не знает, что здесь происходит и что ожидает душу по
смерти.
Но ангелы отвечали мне:
— А разве не свидетельствует обо всем этом Божественное
писание, читаемое в храмах и проповедуемое священнослужи-
телями? Только люди, пристрастившиеся к земной суете, не-
брегут о том, и, считая величайшим удовольствием ежеднев-
ное объедение и пьянство, всегда едят без меры и упиваются,
забывши страх Божий. Имея чрево свое вместо Бога, они не
помышляют о будущей жизни и не припоминают себе сказан-
ного в писании: горе вам, пресыщенные ныне, ибо взалчете,
и упивающиеся, потому что возжаждете. Впрочем, кто из них
милостив и милосерд к нищим и убогим и помогает требующим
помощи, тот легко получает от Бога прощение грехов своих
и ради милосердия своего к ближним проходит мытарства
без остановки. Сказано в писании: милостыня от смерти избав-
ляет и так очищает всяк грех; творящии милостыни и правды
исполнятся жизни. А кто не старается милостынями очищать
грехи свои, тому невозможно избегнуть темных мытарей, ко-
торые низводят их в ад и держат в узах до страшного суда
Христова. И тебе не избежать бы здесь лютой участи, если бы
не получила ты сокровища молитв преподобного Василия».
(Мытарство 5.) В такой беседе мы достигли мытарства ле-
ности, где истязуются грешники за все дни и часы, проведен-
ные в праздности. Тут же задерживаются тунеядцы, жившие
чужими трудами, а сами не хотевшие трудиться, и наемники,
бравшие плату, но не исполнявшие своих обязанностей, приня-
тых на себя. Там же истязуются и те, кои нерадят о прослав-
лении Бога, ленятся в праздничные и воскресные дни ходить
в храм на утреннее богослужение, на Божественную литургию и
другие священные службы. Там же испытывается вообще уны-
ние и небрежение как мирских, так и духовных людей, и разби-
рается нерадение каждого о душе своей, и многие оттуда низво-
дятся в пропасть. И я была там много испытываема, и нельзя
487
бы мне было освободиться от долгов, если бы святые ангелы
не восполнили моих недостатков дарами преподобного Василия.
(Мытарство 6.) Оттуда пришли мы к мытарству воровства,
где хоть и были остановлены на некоторое время, но, давши не-
много выкупа, пошли далее: потому что не обрелось на мне
воровства, кроме весьма маловажных случаев в моем детстве,
происшедших от неразумения.
(Мытарство 7.) Мытарство сребролюбия и скупости прошли
мы без задержания, потому что я, по милости Божией, никогда
в жизни моей не заботилась о многом приобретении и не была
сребролюбива, довольствовалась тем, что Бог давал, и не была
скупою, но, что имела, усердно раздавала нуждающимся.
(Мытарство 8.) Поднявшись выше, мы встретили мытарство
лихоимства, где истязуют дающих деньги за противозаконные
проценты, и всех других, наживающихся на счет своих ближ-
них, взяточников и присвоителей чужого. Истязатели, не
сыскавши на мне лихоимства, скрежетали зубами от досады, а
мы, благодаря Богу, пошли выше.
(Мытарство 9.) Пред нами открылось мытарство неправды,
где истязуются несправедливые судьи, из корысти оправдываю-
щие виновных и осуждающие невиновных,— также люди, не
дающие наемникам условленной платы или в торговле упо-
требляющие неправильный вес или меру, и вообще все,
делающие какую-нибудь несправедливость. Но мы, по милости
Божией, прошли это мытарство безбедно и очень мало дали
для искупления моих грехов.
(Мытарство 10.) Мытарство зависти мы прошли, ничего не
заплативши, потому что я никогда не завидовала. Тут же истязу-
ют за нелюбовь, братоненавидение, недружелюбие и нена-
висть; но, по милосердию Христа Бога нашего, я оказалась не-
винною в этих грехах, и хотя видела ярость скрежетавших
против меня бесов, но уже не боялась их, и мы, радуясь,
пошли выше.
(Мытарство 11.) Прошли мы и мытарство гордости, где над-
менные духи истязуют за тщеславие, самонадеянность, презре-
ние к другим и величание; тут истязуются души людей и за не-
воздавание должной чести родителям, правительству и началь-
ству, поставленным от Бога, и неповиновение им. Мы тут очень
мало положили для моего искупления, и я была свободна.
(Мытарство 12.) Потом достигли мытарства гнева и ярости,
и хотя там воздушные истязатели очень свирепы, но мало что
от нас получили, и мы пошли далее, радуясь о Господе, под
покровом молитв преподобного отца моего Василия.
(Мытарство 13.) Засим открылось пред нами мытарство
злопомнения, где без милосердия испытываются те, которые
488
в сердцах своих питают злобу на ближнего и воздают злом
за зло. Милосердие Господне и здесь спасло меня, потому что
ни против кого не злобствовала и не помнила нанесенных
мне обид, а, напротив, всегда, по силе, оказывала любовь
и незлобие к обижавшим меня, побеждая зло добром. Мы здесь
ничего не заплатили и, радуясь о Господе, пошли далее.
Тогда я осмелилась спросить ведших меня ангелов: скажите
мне, откуда эти страшные властители воздушные знают так по-
дробно все злые дела людей, и не только явные, но и тайные?
Ангелы .отвечали мне так:
— Всякий христианин после святого крещения получает от
Бога приставленного к нему ангела-хранителя, который, невиди-
мо храня человека, наставляет его днем и ночью на всякое
доброе дело и записывает все добрые дела его, за которые
человек мог бы получить от Господа милость и вечное воздая-
ние в царстве небесном. И князь тьмы, желающий привлечь
к своей погибели весь род человеческий, также назначает
одного из лукавых духов, чтобы он, ходя вслед за человеком,
замечал все злые дела его и, поощряя его своими кознями к та-
ким делам, записывал все худое, что человек сделает. Такой
лукавый дух разносит по мытарствам все грехи человека, и
оттого они известны воздушным князьям. Когда же душа разлу-
чится и хочет идти к Создателю своему на небо, то лукавые
духи возбраняют это, показывая ей содеянные ею грехи, и если
душа имеет более добрых дел, чем грехов, то они не могут
удержать ее; а грехов если найдется больше сравнительно
с делами добрыми, то они удерживают душу на некоторое
время, затворяют ее в темнице невидения Бога и мучат, сколько
сила Божия позволит им мучить ее, пока та душа, посредством
молитв церкви и милостыни ближних, не получит прощения.
Если же какая душа окажется так грешною и нечистою пред
Богом, что не будет для нее никакой надежды спасения, то
злые духи тотчас низводят ее в бездну, где и для них самих
уготовано место вечного мучения. Там погибшие души содер-
жатся до второго пришествия Господня, и потом, по соединении
с своими телами, будут с дьяволами мучиться в геенне огнен-
ной. И то еще заметь,— сказали ангелы,— что этим путем вос-
ходят и подвергаются испытанию в мытарствах только те, ко-
торые просвещены верою и святым крещением, а неверующие
сюда не приходят, потому что еще до разлучения от тела
душами своими принадлежат аду и когда умирают, то бесы без
всякого испытания берут их души, как свою надлежащую до-
бычу, и низводят в пропасть.
(Мытарство 14.) Беседуя так, мы достигли мытарства убий-
ства, на котором истязуют не только за разбой, но и за всякую
489
рану, за всякий удар, нанесенный ближнему, за пхание со гне-
вом и толчки. Мало нечто дав тут, мы пошли далее.
(Мытарство 15.) Прошли мимо мытарства чародейства, обая-
ния, отравления, призывания бесов. Здешние духи видом по-
хожи на гадин, змей и жаб, страшны и отвратительны. По
милости Божией, во мне не нашли они ничего, и мы пошли
далее, провожаемые криком демонов:
— Вот придешь в мытарство блуда, увидим, как освободишь-
ся оттуда!
Когда мы поднимались выше, я осмелилась спросить святых
ангелов:
— Все ли христиане проходят чрез эти мытарства, и нет ли
возможности пройти тут без истязания и испытания на мытар-
ствах?
Ангелы отвечали:
— Нет иного пути для душ, восходящих на небо, все идут
этою дорогою, но не все бывают так истязуемы, как ты, а только
подобные тебе грешники, которые творили не полное исповеда-
ние грехов своих, из ложного стыда утаивая пред отцом духов-
ным срамные дела свои. Ибо кто чистосердечно рассказывает на
исповеди все свои худые дела и жалеет и кается о сделанном,
того грехи невидимо заглаждаются Божиим милосердием. И ко-
гда такая покаявшаяся душа приходит сюда, воздушные истя-
затели, разогнувши свои книги, не находят в них разрешение,
стараясь потом сделать возможное за них удовлетворение
добрыми делами, то не подвергались бы этим грозным истяза-
ниям в мытарствах. Впрочем, тебе много помогло то, что ты
давно уже перестала грешить смертно и прочие лета жизни сво-
ей проводила добродетельно, а особенно помогли тебе молитвы
преподобного Василия, которому ты много и усердно послу-
жила.
(Мытарство 16.) Беседуя таким образом, мы подошли к мы-
тарству блуда, на котором истязуется не только всякое любодея-
ние, но и блудные мечты, мысленное услаждение в том, блуд-
ные воззрения, порочные осязания и страстные прикоснове-
ния. Князь этого мытарства был облачен в нечистую и смрадную
одежду, запачканную кровавой пеной, и множество бесов стояло
около него. Увидевши меня, они удивились, что я успела уже
пройти столько мытарств, и, вынесши записки о всех моих блуд-
ных делах, обличали меня, указывая на лица, место, на время —
с кем, когда и где я грешила в юности моей. Я молчала и
трепетала от стыда и страха; но святые ангелы сказали бесам:
— Она давно уже оставила блудные дела и последнее время
жизни своей провела в чистоте, воздержании и посте.
А бесы отвечали:
490
— И мы знаем, что она давно уже перестала грешить, но
неискренно исповедовалась пред своим духовным отцом и не
получила от него надлежащей заповеди об удовлетворении за
грехи, потому она наша! Или оставьте ее нам, или выкупите
добрыми делами.
Ангелы положили много из моих добрых дел, а еще больше
от дарования Василия преподобного, и едва я избавилась от лю-
той беды.
(Мытарство 17.) Дошли мы до мытарства прелюбодеяния,
где истязуются грехи людей, живущих в супружестве, но не хра-
нящих супружеской верности друг другу и не соблюдающих
ложа своего нескверным, также блудные похищения и насилия.
Здесь же строго истязаются блудные грехопадения лиц, по-
святивших себя Богу и обещавших жить для Христа, но не
соблюдших чистоты. И я много должна была на этом мытарстве;
лукавые духи уже обличили меня и хотели вырвать из рук ан-
гелов, но ангелы долго спорили с ними, представляя все мои
последующие труды и подвиги, и едва искупили меня — не
столько моими добрыми делами, которые положили тут все до
последнего, сколько сокровищем отца моего Василия, сокрови-
щем, которого также очень много положили на весы против
моих беззаконий,— и, взявши меня, пошли далее.
(Мытарство 18.) Приблизились мы к мытарству содомских
грехов, на котором истязуются всякие противоестественные
грехи, кровосмешение и другие скверные дела, совершаемые
тайно, о коих даже и вспоминать стыдно и страшно. Князь
этого мытарства был мерзостнее всех бесов, опачкан гноем и
смрадом, таковы же и слуги его, смрад от них был нестерпим,
злообразие невообразимо, ярость и лютость невыразимы. Они
окружили нас, но, по милости Божией, ничего не найдя
во мне, побежали от нас со стыдом, а мы прошли дальше.
И сказали мне святые ангелы:
— Ты видела, Феодора, страшные и мерзкие мытарства
блудные! Знай же, что мало какая душа проходит их без оста-
новки и выкупа, потому что весь мир лежит во зле соблазнов
и скверны, и все люди сластолюбивы. Мало кто бережет
себя от нечистот блудных и умерщвляет в себе похоть плот-
скую. Потому и мало кто проходит тут свободно; весьма многие,
достигши блудных мытарств, здесь погибают. Начальники блуд-
ных мытарств хвалятся, что они более всех здешних истяза-
телей наполняют душами людей огненную пропасть ада. А ты,
Феодора, благодари Бога, что вот уже прошла блудные истя-
зания, по молитвам преподобного Василия, отца твоего, и бо-
лее не увидишь страха.
(Мытарство 19.) После сего мы подошли к мытарству ере-
491
сей, где истязуются неправые мудрования о вере, отступниче-
ство от православного исповедания веры, неверие, сомнения о
вере, порицание святыни и прочее тому подобное. Я прошла
это мытарство без испытания, и вот мы уже были недалеко от
врат небесных.
(Мытарство 20.) Но нас встретили злобные духи последнего
мытарства — немилосердна и жестокосердия. Жестоки тут истя-
затели, и князь их лют, с виду сухой и унылый. Тут без
милости истязуются души немилосердных. Если бы кто совер-
шал и самые великие подвиги, изнурял себя постами, непре-
станно молился и сохранял чистоту телесную, но был немило-
стив — таковый из этого мытарства низвергается в адскую безд-
ну и не получает милости вовеки. Но мы, благодатию Христо-
вою, прошли безбедно чрез это место при помощи молитв
преподобного Василия.
Таким образом, избавившись от страшных мытарств, мы с
радостию приблизились, наконец, к самым вратам небесным.
Небесные врата были как будто из светлого кристалла и дивно
сияли. В них стояли светлые, как солнце, юноши, которые, уви-
дев меня с ангелами, радовались, что я милосердием Божиим из-
бавилась от воздушных мытарств, и, приветливо встретивши нас,
ввели меня внутрь. Но что я там видела и что слышала,
чадо Григорий, того нельзя и высказать. Я видела то, чего
никогда не видело око человеческое, и слышала, чего ухо
человеческое никогда не слышало и чего никому из живущих
на земле не представляло желание или воображение.
И приведена я была к престолу Божию славы неприступ-
ной, окруженному херувимами, серафимами и множеством вои-
нов небесных, всегда славящих Бога неизреченными песнями.
Падши, я поклонилась невидимому и непостижимому Богу, а
небесные силы воспели сладкую песнь, прославляя Божие
милосердие, не побеждаемое грехами человеческими. И пришел
глас от вселенной славы, повелевавший приведшим меня
ангелам показать мне все обители святых и потом все муки
грешников, после чего водворили бы меня в обители преподоб-
ного Василия. Итак, водили меня всюду, и я видела прекрас-
ные обители апостольские, пророческие, мученические, святи-
тельские и проч. Все они были красоты неизреченной и
пространны, и везде я слышала глас духовной радости и веселия,
везде видела торжество святых. Все они, увидевши меня, радо-
вались о моем спасении и прославляли Бога, избавившего
меня от сетей вражиих.
По обхождении светлых обителей низведена я была в пре-
исподнюю и видела там страшные и нестерпимые муки греш-
ников. Показывая их мне, ангелы сказали:
492
— Смотри, Феодора, от каких мук избавил тебя Господь
по молитвам угодника своего Василия!
Я слышала там вопли, плач и рыдания мучившихся. Иные из
них страшно кричали и проклинали день рождения своего, но
никто не оказывал им милосердия. Оттуда провели меня ангелы
в эту видимую тобою обитель и водворили меня тут, сказав:
— Сегодня преподобный Василий творит о тебе память.
И поняла я, что тогда был сороковой день по разлучении
моем от тела, и в этот день я пришла в это место успокоения».
(Четъи-Минеи, 26 марта, в житии преподобного Василия Но-
вого)
Загробная участь праведников
О вечном блаженстве праведников
Святые Божии любили размышлять о блаженстве праведни-
ков, а некоторые из них и удостоились особенных откровений
о райской жизни. И так мы, для подкрепления духа шествую-
щих путем скорбным и узким в рай, извлечем из житий их
Божии откровения о царстве небесном.
1. Кто же между святыми, живя на земле, ближе всех нахо-
дился к вечному блаженству, как не Божия Матерь? И вот
когда Она, умирая, прощалась с каждым из святых апостолов,
которые чудесным образом собрались на погребение Ее, когда,
значит, имела уже лицом к лицу блаженную вечность, угото-
ванную праведникам,— в самых трогательных словах выразила
апостолам, что желает им вечного блаженства, а о Себе Самой
произнесла: «Помни Мя, Господи, в бесконечном царстве
Твоем!»
Взирая на пресветлое лицо дражайшего Сына Своего и Гос-
пода, явившегося во славе приять душу Матери Своей,
пресвятая Дева Богородица без всякого телесного страдания,
как бы засыпая, предала в руце Его пречистую Свою душу
Лицо Богоматери, освященное «добротою Божества», сияло
славою Божественного девства, а от тела разливалось дивное
благоухание.
В день погребения, вечером, святые апостолы были удивлены
явлением им Царицы небесной, Которую узрели стоящею на
воздухе окруженною ангельскими силами и сияющею неизре-
ченною славою. Она сказала им: «Радуйтесь! Я с вами есмь во
вся дни!» Это явление так обрадовало святых апостолов и быв-
ших с ними, что они все воскликнули: «Пресвятая Богородица,
493
помогай нам!» После этого не оставалось никакого сомнения,
что гроб пресвятой Девы сделался лестницею к небеси.
2. Преподобный Марк, подвижник, говорит о двух откро-
вениях одному святому, которые, без сомнения, предызобра-
жали вечную участь праведников. В первый раз святой видел,
что к нему были принесены во время его молитвы три хлеба;
«чем более он вкушал (эти хлебы), тем более они увеличива-
лись». (Не предзнаменование ли это неистощимых наслаждений
на том свете, которых удостоятся праведники?) В другой раз
святой увидел самого себя в светлом одеянии по примеру одежд
Иисуса Христа на Фаворе, и — ужаснулся от радости.
3. Преподобный Ефрем, размышляя о суете нынешней жиз-
ни, однажды душевным взором своим усмотрел Господа, сидя-
щего в славе небесной, и Господь сказал его душе: «Для чего
ты, душа, возгнушалась небесным своим чертогом... благам, ка-
кие я уготовал тебе?»
(По свидетельству Григория Нисского)
4. Самого же продолжительного по времени и, следова-
тельно, самого отчетливого видения блаженной участи в том
свете праведников удостоился св. Андрей, Христа ради юроди-
вый,— тот самый, который видел в храме влахернском «покров
Божией Матери», празднуемый церковью. Андрей жил (в Кон-
стантинополе) в половине V века. Жизнь его (кстати сказать)
описал самый близкий к нему человек — духовник его, священ-
ник Никифор. Жизнеописатель слышал о нем еще и то, чего
сам лично не знал, от другого ближайшего к нему лица — Епи-
фания. (А это был ученик Андрея, видевший вместе с ним
чудное откровение в храме, впоследствии же патриарх Царе гра-
да.) Епифаний в иночестве стал быть под именем Полиевкта.
Вот рассказ о том, что видел и слышал в своем восхище-
нии в рай блаженный Андрей.
«Что со мною было, — говорит блаженный, — не понимаю.
По воле Божией, я пребывал в сладком видении две недели
так же, как бы кто всю ночь спал сладко, а утром встал. Я видел
себя в раю весьма красивом и дивном и, восхищаясь духом,
размышлял: что это значит? Мне известно, что мое обиталище
в Константинополе; но какою силою перенесен сюда, не знаю,
да и не понимал себя, с телом ли был я или вне тела? Богу это
известно. Но видел себя облеченным в пресветлую одежду, вы-
тканную как бы из молнии, опоясан был царским поясом,
и венец, сплетенный из чудно-прекрасного цвета, был сверху
главы моей. Чрезмерно удивляясь неизглаголанной этой красо-
те, я восхищался умом и сердцем от невыразимой красоты
Божиего рая и, пребывая в нем, исполнялся веселия. Я видел
там много садов с высокими деревьями, они, колебляся своими
494
ветвями, чрезвычайно услаждали зрение, и великое благоухание
разливалось от их ветвей. Одни из деревьев непрестанно цвели,
а другие были украшены златовидными листьями, иные были об-
ременены различными плодами неизреченной красоты. Нельзя
уподобить дерев райских ни одному дереву земному, самому кра-
сивому: ибо Божия рука насадила их, а не человеческая. В этих са-
дах было бесчисленное множество птиц, одни из них имели кры-
лья золотые, другие подобно снегу белые, иные были испещрены
различными цветами. Сидя на ветвях райских деревьев, эти
птицы пели так прекрасно и усладительно, что от приятного
пения их я доходил до самозабвения, и мне казалось, что
голос пения их был слышен на самой небесной высоте. Так
услаждалось сердце мое!
А те прекрасные сады стояли в удивительном порядке, по-
добно полку, стоявшему против полка. Когда же с веселием
сердца ходил я в этих райских садах, то увидел там великую
реку, протекавшую среди садов и орошавшую их. По обеим
сторонам реки росли виноградные лозы, которые украшены
были золотыми листьями и златовидными плодами. С четырех
сторон дул тихий и благоухающий ветер, дуновением коего
колебались сады, а сотрясением листьев они производили
дивный шелест.
Потом напал на меня некоторый ужас; представилось мне,
что я стою выше тверди небесной, а какой-то юноша, одетый
в багряницу, с лицом солнцеобразным, ходил окрест меня.
Следуя за ним, я увидел великий и красивый крест, кото-
рый видом был подобен радуге небесной. Окрест его стояли
огнезрачные певцы и, пламенея любовию ко кресту, пели див-
ную и пресладкую песнь, коею прославляли Господа, распятого
на кресте. Пламеннообразный юноша, сопутствовавший мне,
приступив ко кресту, лобызал его; потом он сделал знак мне,
чтобы и я лобызал крест. Мгновенно припадши к св. кресту,
я облобызал его с трепетом и великою радостию. Как скоро
я прикоснулся к нему устами, то пресытился потоком неизре-
ченной сладости духовной и обонял гораздо большее благоуха-
ние, нежели в райских садах.
Оставя крест и посмотрев вниз, я увидел под собою как бы
бездну морскую; мне же казалось, что я ходил по воздуху, и,
убоявшись бездны, возгласил к руководителю моему:
— Ужас объемлет меня при мысли упасть в эту бездну.
Спутник мой, обратясь ко мне, сказал:
— Не бойся! Нам должно взойти еще выше.
Он подал мне руку — и мы явились выше второй тверди. Я ви-
дел там дивных мужей, их покой, всегдашнюю радость празд-
нования их — предметы, невыразимые для языка человеческого.
495
Потом мы взошли в удивительный пламень, который не опа-
лял нас, а только просвещал; я поражен был страхом, но путево-
дитель мой, обратясь ко мне, подал мне руку и сказал:
— Еще выше нам должно взойти, — и с этим словом мы очу-
тились выше третьего неба, где я видел и слышал бесчислен-
ное множество небесных сил, поющих и славящих Бога. При-
ближаясь к некоторой завесе, блиставшей подобно молнии,
пред которою стояли великие страшные пламеннообразные
юноши, коих лица блистали светлее солнца, с огненны-
ми оружиями в руках, я узрел необъятное множество не-
бесного воинства, предстоявшего со страхом. Сопутствовавший
мне (небесный) юноша сказал:
— Когда откроется таинственная завеса, тогда ты увидишь
Владыку Христа и преклонись престолу славы Его.
Услышав это, я трепетал и радовался: ужас и неизреченная
радость наполняли сердце мое, я с благоговением смотрел до-
толе, пока отъята была завеса. Когда же какая-то пламенная
рука отдернула завесу, тогда я, подобно пророку Исаии, узрел
Господа моего, сидящего на высоком и превознесенном престо-
ле; серафимы стояли окрест Его; Он был облечен в багряную
ризу, лицо Его было пресветло, Он взирал на меня милостиво.
Узрев Господа, я в невыразимом волнении пал пред Ним ниц
и поклонился пресветлому и страшному престолу славы Его.
О! здесь уста немеют, язык отказывается выражать духовные
предметы, духовную радость в чувственных видах. Какая ра-
дость и восторг объяли сердце мое от видения лица Его, изъяс-
нить нельзя, так что и ныне, воспоминая об этом видении, ис-
полняюсь неизреченной радости! В великом ужасе падши пред
Владыкою моим, я удивлялся столь великому милосердию Его,
по которому Он допустил мне, человеку грешному и нечистому
предстать пред Себя и видеть божественную красоту Его.
Проникнутый чувством умиления и размышляя о непостижимом
величестве и благости Владыки моего и о собственном недо-
стоинстве, я произнес в себе слова пророка Исаии: «Горе мне!
погиб я! ибо я человек с нечистыми устами... и глаза мои
видели Царя, Господа Саваофа». Небесное воинство, взирая
на такое человеколюбие и снисхождение к падшему человече-
ству, воспело песнь предивную и неизреченную.
Насладившись созерцанием горных красот духовного мира,
блаженный Андрей находился в тревожной думе о том, что
среди необъятного сонма ангелов и святых не сподобился
видеть пречистой Богородицы. Мгновенно святой узрел некото-
рого, подобно облаку, пресветлого мужа, носящего крест.
Чудный муж сей, поняв мою мысль, сказал мне:
— Ты хочешь видеть пресветлую Царицу небесных сил;
496
но теперь Ее здесь нет: Она отошла в многобедственный мир
помогать страждущему человечеству и утешать скорбных. Я бы
показал тебе Ее святую обитель, но нет ныне времени: ты
должен опять возвратиться туда, откуда восхищен был. Так по-
велевает тебе Владыка всех!
После этого чудное видение райской жизни кончилось,
и св. Андрей опять увидел себя на земле.
5. Упомянем здесь об откровении небесного рая святителю
Тихону Задонскому. Св. Тихон в награду за свое богомыслие
и благочестие даже дважды удостоился видеть царство небесное,
каждый раз в часы ночи.
Первое видение ему было еще до иноческого звания его.
Однажды он вышел на крыльцо, чтоб насладиться тихою и свет-
лою ночью. От красот майской ночи он перешел к размышле-
нию о вечном блаженстве. И вот вдруг открылось пред ним
небо: он увидел на небе необыкновенные сияние и светлость!
Через минуту небо уже приняло свой прежний обыкновенный
вид. Несмотря, однако, на краткость времени, которое про-
должалось видение, он — когда только вспоминал об этом виде-
нии — приходил в великий восторг.
В другой раз, состоя уже в сане архиерейском и прогулива-
ясь по обычаю своему в ночное время кругом монастырской
церкви, он остановился у алтаря. Здесь-то после нескольких
пламенных молитвенных слов к Господу Богу о том, чтоб
ему было показано вечное блаженство праведников, он снова
увидел свет с неба, простиравшийся на весь монастырь. После-
довал к нему и глас с неба:
— Виждь уготованное любящим Бога!
После настоящего видения праведник уже повергся на зем-
лю и едва-едва мог дойти до своей кельи. («Записки Иоанна
келейника»)
6. Один благочестивый муж-воин умирал и видел зеленею-
щий луг, украшенный цветами пахучих трав, на котором виде-
лись собрания людей, одетых в белые одежды. Такой был
приятный запах в этом месте, что самая приятность запаха насы-
щала живущих и гуляющих там. Там же строился удивитель-
ной красоты дом, по-видимому, из золотых кирпичей. Золотые
кирпичи для строения дома несли старцы и юноши, девы и от-
роки.
А другой муж имел видение такое, что дом для него
строился, но работающие его являлись строить его только
по субботам. После имевшему видение было откровение для
уяснения видения, что дом этот строился только по субботам
потому, что этот муж имел обычай относить в субботний день
в церковь блаженного Петра и раздавать нищим то, что из вы-
18 Записки домового
497
работанного в прочие дни оставалось от пищи и одежды.
7. Было видение св. Мавре: предстал ей чудный муж, лицо
его сияло, как солнце; он, взявши ее за руку, возвел на небо,
показал ей престол устланный и на нем лежащую белую одежду
и прекрасный венец. Она, удивляясь красоте, спросила водивше-
го мужа:
— Чье это, господин?
Он ответил ей:
— Это воздаяние тебе за твои подвиги, тебе приготовлен
престол, одежда на нем и венец.
Он возвел ее еще выше, показал ей другой престол, так же
устлан, одежду и венец; опять она спросила его:
— Чье это?
— Твоего мужа Тимофея,— ответил проводник.
— А зачем они отстоят один от другого?
— Великая разница между тобою и твоим мужем: ты от
мужа получила увещание на подвиг мученичества, и он винов-
ник твоего венца.
8. Однажды праведная Марфа, мать св. Симеона дивногорца,
прибывши к сыну на Дивную гору для прощания с ним, оста-
новилась у него переночевать. В сонном видении она (то есть
душа ее) восхищена была на высоту небесную и видела пре-
светлую и чудную палату, которую описать невозможно. Ког-
да она ходила по палате сей, увидела там Пресвятую Деву
Богородицу с двумя светлыми ангелами. Богоматерь ска-
зала ей:
— Что удивляешься?
Она со страхом, с радостию и благоговением поклонилась
Ей и сказала:
— О Владычице! Я удивляюсь красоте палаты, ибо во всю
свою жизнь не видывала таких палат.
Богородица спросила ее:
— Кому, думаешь, она готовится?
Она:
— Не знаю, о Госпожа!
Богоматерь:
— Не знаешь ли, что сей покой тебе уготован, в котором
отныне будешь во веки пребывать: сын твой приобрел его тебе.
Богоматерь велела ангелам поставить посреди дивный пре-
стол и сказала ей:
— Сия слава дарствуется тебе, потому что богоугодно по-
жила в страхе Господнем.— Потом присовокупила: — Хочешь ли
видеть еще лучше? — И велела ей за Собою следовать. Они
взошли на высочайшие небесные места, где Богоматерь показала
ей чудеснейшую и пресветлейшую, лучше первой палату, пре-
498
исполненную небесной славы, которую ум человеческий постиг-
нуть не может и язык высказать. Богоматерь сказала:
— Сию палату создал сын твой для себя и начал строить
третью.
Богоматерь опять повела ее выше к востоку солнечному
и показала ей с высоты райские селения, в которых ликовало
множество веселящихся мужей и жен, и сказала:
— Сии места сын твой даровал тем, которые живут в соблю-
дении заповедей Господних, целомудренно и праведно, с
усердием творят милостыни, за то от Господа сами сподобятся
милости: блажении милостивии...
9. В житии преп. Евпраксии девы говорится: «Мать игуменья
поведала видение так: я, взявши Евпраксию, приведена была
светлыми мужами к некоторым пречудным вратам, они сами
отворились; мы вошли внутрь, увидели палату нерукотворенную
неописанной красоты и высокий престол; на нем сидел светлый
Царь: я не могла войти на средину, а Евпраксию ангелы
взяли и привели к Царю, они поклонились Ему и поцеловали
Его ноги; я видела там тьмы тем ангелов и бесчисленное мно-
жество святых; все стояли и смотрели на Евпраксию; я видела
Матерь Божию, Которая взяла Евпраксию за руку и показала
ей чертог прекрасный и уготованный венец, сияющий славою и
чистотою, и слышала глас: «Евпраксия! Вот воздаяние твое
и покой, ныне возвратись и чрез 10 дней насытишься всех сих
бесконечных благ».
10. По смерти Филарета милостивого один благочестивый
муж удостоился: видеть нерукотворенную обитель его. Он так
рассказывал:
«В восхищении я узрел себя в пресветлом месте, где увидал
пресветлого и благообразного мужа, который показал мне реку
огненную, текущую с таким шумом и страхом, что человек
стерпеть не может. По ту сторону реки виден был прекрасный
рай, исполненный неизреченной радости и веселия, все то
место было наполнено благоухания; прекрасные большие, мно-
гоплодные деревья колебало тихим ветром, и было там пре-
красно все, что Бог приготовил любящим Его. Там среди
людей в белых одеждах, радующихся и веселящихся и плодами
наслаждающихся, я увидел и Филарета милостивого, но не узнал
его; он был в светлой одежде и сидел на золотом престоле по-
среди садов; с одной стороны предстояли ему дети, державшие
свечи в руках, а с другой — теснились нищие и убогие. Явился
тут один юноша, светлый лицом, с золотым жезлом в руке, и я
осмелился спросить его:
— Господин, кто это сидит на пресветлом престоле среди
тех светлообразных мужей, не Авраам ли?
499
Юноша ответил:
— Филарет амниатский, любитель нищих, честным своим
житием подобный Аврааму.
Св. Филарет посмотрел на меня и начал тихо звать меня,
говоря:
— Чадо! Прийди и ты сюда, да насладишься сих благ.
Я ему сказал:
— Не могу, огненная река возбраняет и устрашает меня,
чрез нее путь узок и мост неудобен, боюсь, чтобы и мне туда
не попасть.
Филарет сказал:
— Иди безбоязненно, все этим путем пришли сюда и нет
иного пути; я помогу тебе,— и простер руку. Я начал было
проходить огненную реку без вреда, и, когда подошел к его
руке, видение кончилось, и я проснулся..
11. Отец Панкратий, инок Афонский, в мире Парамон,
был господский человек. В детстве его жестокая госпожа застав-
ляла его ходить босиком в глубокую осень, когда уж снег и лед
покрывали землю, отчего ноги его стали сильно болеть. Бедный
отрок не вытерпел; он тайно убежал от своей барыни и во что
бы то ни стало решился выбраться за границу, и ушел за Дунай,
где несколько времени оставался в услужении у русских,
тоже перебежавших за границу.
Случай прихода Панкратия на св. гору странен: он был за-
душевным другом одного из малороссов, который почему-то по-
кончил с собою самоубийством: несчастный удавился. Чувстви-
тельный Панкратий был сильно тронут и поражен вечною поте-
рею сердечного друга; он пламенно молился Богу о помилова-
нии несчастного, и видя, как суетна мирская жизнь, бросил ее
и удалился на св. гору. Здесь, в Русике, нашел он желаемое
спокойствие духа, несмотря на то что нога его уж сгнивала от
ран, которые были следствием жестокой простуды в детстве.
Впрочем, как ни ужасны страдания о. Панкратия, он ликует себе
и часто даже говорит мне: «Поверь, что я согласен сгнить
всем телом, только молюсь Богу, чтоб избавил меня от сердеч-
ных страданий, потому что они невыносимы. Я на тебя иногда
смотрю и жалею тебя: ты бываешь временем сам не свой
от внутренних волнений. Ох! Если сердце заболит — бедовое
дело! Это адское мучение; а мои раны, будь их вдесятеро
более — пустошь: я не нарадуюсь своей болезни, потому что, по
мере страданий, утешает меня Бог. Чем тяжелее моей ноге, чем
значительнее боль, тем я веселее, оттого что надежда райского
блаженства покоит меня, надежда царствовать в небесах — все-
гда со мною. А в небесах ведь очень хорошо!»— с улыбкою
иногда восклицает Панкратий.
500
— Как же ты знаешь это? — спросил я его однажды.
— Прости меня, — отвечал он,— на подобный вопрос я бы
не должен тебе отвечать откровенно; но мне жаль тебя в твоих
сердечных страданиях, и я хочу доставить тебе хоть малое уте-
шение моим рассказом. Ты видал, как я временем мучусь;
ох, недаром я вьюсь змеей на моей койке; мне бывает больно,
больно тяжело — невыносимо! Зато что бывает со мною после,
это знает вот оно только, — таинственно заметил Панкратий,
приложив руку к сердцу.— Ты помнишь, как я однажды, не
вынося боли, метался на моей постельке, и даже что-то похожее
на ропот вырвалось из моих поганых уст. Но боль притихла,
я успокоился, вы разошлись от меня по своим кельям, и я, уло-
живши мою ногу, сладко задремал. Не помню, долго ли я спал
или дремал, только мне виделось, и Бог весть к чему... Я и те-
перь, как только вспомню про то видение, чувствую на сердце
неизъяснимое, райское удовольствие, и рад бы вечно болеть,
только бы повторилось еще хоть раз в моей жизни незабвен-
ное для меня видение. Так мне было хорошо тогда!
— Что ж ты видел? — спросил я о. Панкратия.
— Помню, — отвечал он, — когда я задремал, подходит ко
мне удивительной, ангельской красоты отрок и спрашивает:
— Тебе больно, отец Панкратий?
— Теперь ничего,— отвечал я,— слава Богу!
— Терпи, — продолжал отрок, — ты скоро будешь свободен,
потому что тебя купил господин, и очень, очень дорого...
— Как, я опять куплен? — возразил я.
— Да, куплен,— отвечал с улыбкою отрок, — за тебя дорого
заплачено, и господин твой требует тебя к себе... Не хочешь
ли пойти со мной? — спросил он.
Я согласился. Мы шли по каким-то слишком опасным мес-
там: дикие, огромные псы готовы были растерзать меня,злобно
кидаясь на меня, но одно слово отрока — и они вихрем неслись
от нас. Наконец, мы вышли на пространное, чистое и светлое
поле, которому не было, кажется, и конца.
— Теперь ты безопасен, — сказал мне отрок, — иди к госпо-
дину, который вон, видишь, сидит вдали.
Я посмотрел и действительно увидел трех человек, ря-
дом сидевших. Удивляясь красоте места, радостно пошел я впе-
ред; неизвестные мне люди в чудном одеянии встречали и обни-
мали меня; даже множество прекрасных девиц в белом, царст-
венном убранстве видел я: они скромно приветствовали меня
и молча указывали на даль, где сидели три незнакомца. Когда
я приблизился к сидевшим, двое из них встали и отошли в сто-
рону; третий, казалось, ожидал меня. В тихой радости и в каком-
то умилительном трепете я приблизился к незнакомцу.
501
- Нравится ли тебе здесь? — кротко спросил меня незнако-
мец.
Я взглянул на лицо Его: оно было светло; царственное
величие отличало моего нового Господина от людей обыкно-
венных. Молча упал я в ноги к Нему и с чувством поцеловал
их; на ногах Его были насквозь пробиты раны. После того я
почтительно сложил на груди моей руки, прося позволения
прижать к моим грешным устам и десницу Его. Не говоря
ни слова. Он подал ее мне. И на руках Его были также глубокие
раны. Несколько раз облобызал я десницу незнакомца и в ти-
хой, невыразимой радости смотрел на него. Черты моего нового
Господина были удивительно хороши; они дышали кротостью
и состраданием; улыбка любви и привета была на устах Его;
взор выражал невозмутимое спокойствие сердца Его.
— Я откупил тебя у госпожи твоей, и ты теперь навсегда
уже Мой,— начал говорить мне незнакомец. — Мне жаль было
видеть твои страдания; твой детский вопль доходил до Меня,
когда ты жаловался Мне на госпожу твою, томившую тебя
холодом и голодом; и вот ты теперь свободен навсегда.
За твои страдания Я вот что готовлю тебе.
Дивный незнакомец указал мне на отдаление: там было
очень светло; красивые сады, в полном своем расцвете, рисо-
вались там, и великолепный дом блестел под их эдемской
сенью.
— Это твое, — продолжал незнакомец, — только не совсем
еще готово, потерпи. Когда наступит пора твоего вечного
покоя, Я возьму тебя к себе; между тем побудь здесь, посмотри
на красоты места твоего и терпи до времени: претерпевый до
конца, тож спасен будет!
— Господи! — воскликнул я вне себя от радости.— Я не
стою такой милости! — При этих словах я бросился Ему в ноги,
облобызал их; но, когда поднялся, предо мной никого и ничего
не было. Я пробудился. Стук в доску на утреню раздался по
нашей обители, и я встал тихонько с постели на молитву
Мне было очень легко, а что я чувствовал, что было у меня
на сердце — это моя тайна. Тысячи лет страданий отдал бы
я за повторение подобного видения. Так оно было хорошо!
(Из «Писем святогорца»)
Новый Иерусалим (Апокалипсис XXI)
Св. Иоанн Богослов изображает рай или жилище праведных
под видом Нового Иерусалима.
1. «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее
небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. 2. И я, Иоанн,
502
увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с не-
ба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего.
3. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния
Бога с человеками, и Он будет обитать с ними: они будут Его
народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. 4. И отрет Бог
всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни
вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. 5. И ска-
зал сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне:
напиши; ибо слова сии истинны и верны. 6. И сказал мне: со-
вершилось! Я есмь Алфа и Омега, начало и конец; жаждущему
дам даром от источника воды живой. 7. Побеждающий наследу-
ет все, и буду его Богом, и он будет Мне сыном. 8. Боязли-
вых же и неверных, и скверных, и убийц, и любодеев, и чаро-
деев, и идолослужителей, и всех лжецов участь в озере, горя-
щем огнем и серою. Это смерть вторая. 9. И пришел ко мне
один из седми ангелов, у которых было седмь чаш, напол-
ненных седмью последними язвами, и сказал мне: пойди, я по-
кажу тебе жену, невесту Агнца; 10. И вознес меня в духе на
великую и высокую гору, и показал мне великий город, святой
Иерусалим, который нисходит с неба от Бога. 11. Он имеет сла-
ву Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как
бы камню яспису кристалловидному. 12. Он имеет большую и
высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать
ангелов; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов
израилевых. 13. С востока трое ворот, с севера трое ворот,
с юга трое ворот, с запада трое ворот. 14. Стена города имеет
двенадцать оснований, и на них имена двенадцати апостолов
Агнца. 15. Говоривший со мною имел золотую трость для изме-
рения города и ворот его и стены его. 16. Город расположен
четвероугольником, и длина его такая же, как и широта. И из-
мерил он город тростью на двенадцать тысяч стадий. Длина
и широта и высота его равны. 17. И стену его измерил во сто
сорок четыре локтя, мерою человеческою, какова мера и ангела.
18. Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото,
подобен чистому стеклу. 19. Основания стены города украшены
всякими драгоценными камнями. Основание первое — яспис,
второе — сапфир, третье — халкидон, четвертое — смарагд.
20. Пятое — сардоникс, шестое — сардолик, седьмое — хризо-
лиф, восьмое — вирилл, девятое — топаз, десятое — хрисопрас,
одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист. 21. А двена-
дцать ворот — двенадцать жемчужин. Каждые ворота были из
одной жемчужины; улица города — чистое золото, как прозрач-
ное стекло. 22. Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог
Вседержитель храм его и Агнец. 23. И город не имеет нужды
ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава
503
Божия осветила его, и светильник его Агнец. 24. Спасенные на-
роды будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него
славу и честь свою. 25. Ворота его не будут запираться днем,
а ночи там не будет. 26. И принесут в него славу и честь наро-
дов. 27. И не войдет в него ничто нечистое, и никто преданный
мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге
жизни».
Описание блаженства праведников
Самое картинное описание такого рода встречается у Ефре-
ма Сирина, Иоанна Златоуста и Василия Великого из отцов
восточной церкви; у Лактанция и Амвросия Медиоланского
из древних отцов и учителей Запада. Особенно замечательно
по живости и яркости красок описание Ефрема Сирина: оно
находится в его знаменитых «гимнах о рае», проникнутых
глубоким восторженным чувством его святой души и отмечен-
ных величавой прелестью оригинального высокопоэтического
дарования. Рай он называет «Эдемом», «садом», «местом света
и блеска», «местом радостей», «пристанищем победителей»
и т. п. и помещает его «по ту сторону океана, омывающего
землю». В раю четыре реки, воды которых подземными кана-
лами проходят на землю и образуют здесь водные потоки.
По форме он представляет высокую гору —«превыше всех
гор земных» и так обширен по величине, что может вместить
всех праведных,— гора разделяется на три отделения: нижнее —
от подошвы до средины, средняя часть и вершина горы, над
которой обитает сам Бог,— праведные же, переходящие в рай
от смерти, размещаются по степеням их заслуг по трем различ-
ным отделениям райской горы. Рай имеет врата, которые для
вступающих в него служат местом испытания, так как только
люди вполне достойные могут проходить через них, а недо-
стойные остаются вне врат, и в этом смысле, по словам Ефрема
Сирина, каждый человек обладает ключами рая. В раю среди
множества райских деревьев возвышаются «древо познания доб-
ра и зла» и «древо жизни». Первое Ефрем Сирин называет
«солнцем рая»— его листья всюду распространяют свет, «все
деревья райского сада преклоняются пред ним, как пред своим
царем», его красота и блеск выше всякого описания. И древо
жизни также отличается необыкновенными достоинствами и
красотой, — под ним и вокруг него цветы, «образующие цель-
ный цветочный ковер», на его ветвях «роскошные плоды», со-
ставляющие как бы его прикрытие, «его небо»... Кроме этих де-
ревьев, в раю множество других, множество растений и трав,
обладающих необыкновенными свойствами: «Число их и блеск
504
превосходит число и блеск небесных звезд», их благоухание
подобно целительному бальзаму... Райские сады омываются кри
стальной водой из роскошных ручейков и источников, про
текающих по разным направлениям.
Воздух рая Ефрем Сирин называет «источником сладости»
и говорит, что «все прекрасное в раю соединено в нем соеди
нено все находящееся вне его»; «он оживляет и услаждает,
дает духовную пищу и питье блаженным душам, в нем движутся
духи, купаются в нем, для них он — море радостей...» Под неж-
ным дуновением воздуха в раю все цветет и растет: здесь цар-
ствует вечная весна.
Такова внешняя природа, среди которой пребывают обита-
тели рая —«сыны света». Их жилища «сотканы из облаков»,
распространяют вокруг себя необыкновенно приятное благо-
ухание, «окружены цветами и обвешаны драгоценными плода-
ми». По наружному виду эти жилища не все одинаковы: одни
выше, другие ниже, одни отличаются большим блеском, другие
меньшим, смотря по степеням достоинств и заслуг их обитате-
лей. Все святые и праведные, по отшествии из земной
жизни, переходят в рай, и так как, по словам Ефрема Сирина,
«Иисус Христос и Его учение — ключ и врата рая», то в числе
их первое место занимают апостолы, распространившие на зем-
ле слово Божие: «с того дня, когда Святый Дух сошел на апо-
столов, они уже вступили в рай»,— за ними следуют пророки
и мученики, потом девственники и девственницы и т. д.
В описании блаженной жизни праведных, как в описании
райской природы, Ефрем Сирин употребляет также самые яр-
кие краски, хотя в том и другом случае он дает понять,
что картинность или, если можно так выразиться, поэтичность
его восточной живописи не следует принимать в прямом,
буквальном смысле, отдельно от того высокого духовного со-
держания, для которого она служит только средством конкрет-
но передать мысль и облечь в живые образы вдохновенное
чувство любви к предмету почти недосягаемого духовного со-
зерцания — к отечеству всех радостей, надежд и стремлений свя-
тых душ. Пребывая в раю, среди роскошной, неописуемой
природы, праведные наслаждаются обетованным наследием —
блаженством райской жизни; «облеченные в одеяние света»,
они свободны от всяких позывов, страстей и потребностей, не-
избежных в земном и телесном существовании, им чужды преж-
нее горе и страдания земли, как и земные радости; «их бла-
женство, их пища — хвала Бога, их одеяние — свет, их вид —
величие и высота», все в них духовно или одухотворено выс-
шей духовной силой, поставляющей их в ближайшее общение
с Богом и с ангелами. Вся их жизнь — беспрестанная хвала и
505
прославление Бога, беспрестанное пение —«свят, свят, свят Гос-
подь», почему и самое место их пребывания Ефрем Сирин
называет «местом Осанны или Аллилуйя»; они прославляют
благость Божию, и в их устах — реки премудрости, в их серд-
це — мир, в познании — истина, в испытании — благоговение, в
их хвалебном пении — любовь».
Приведенное описание рая у Ефрема Сирина, несмотря на
яркий восточный колорит, в существенных чертах, безусловно,
гармонирует с тем общим мнением о местопребывании
и о жизни отшедших праведных душ, которое у отцов церкви,
у христианских ораторов и поэтов выражалось, как у Ефрема
Сирина, в целом ряде живописных образов и картин, восторгаю-
щих чувство и вводящих мысль христианина в горние обители
загробной жизни.
/К
«...И ГЕНИЙ, ПАРАДОКСОВ ДРУГ»
В России истина почти всегда име
ет характер вполне фантастический..
Истина лежит перед людьми по сту
лет на столе, и ее они не берут, а го-
няются за придуманным, именно по-
тому, что ее-то и считают фантастич-
ным и утопическим.
Ф. М. Достоевский
В последние годы будто плотину забвения вдруг прорвало: вышло
один за другим полтора-два десятка сборников русской фанта-
стики прошлого века. Широкий читатель начинает осознавать, что
к этой отрасли словесности причастны и Пушкин, и Лермонтов, и
Тургенев, и Толстой, и Лесков, и... Какое множество имен — от про-
славленных до ныне забытых! Но, пожалуй, более всего поражены
и обрадованы читатели возраста зрелого: невероятно, но тут и там
замелькали имена еще недавно презренного трио мракобесов и ретро-
градов — Сенковского, Булгарина и Греча. Два пухленьких томика
Сенковского улетучились с прилавков, яко дым; толстенный том
беллетристики Булгарина и тоненькая книжица его статей сразу по
выходе обратились в редкость библиографическую; чуть задержался вы-
ход «Черной женщины» Греча — романа, наполненного причудливыми
видениями, что обвораживали наших прабабок,— но будьте покойны,
и «Черная женщина» пойдет с лотков не дешевле, чем «Анжелика»
или «Всадник без головы». Что же происходит, почтенные дамы и гос-
пода? Как мы могли в одночасье запамятовать, к примеру, суровый
приговор журнала «Коммунист» тому же Фаддею Булгарину, заклеймен-
ному как «литературный пасквилянт и клеветник, вор, платный агент
охранки и предатель»?!
Чтобы читатели (те, что помоложе) уяснили, почему в сознании
тех, кто постарше, реабилитация «пресловутой троицы» Булгарин —
Греч — Сенковский сродни метафизическому чуду, попробую обратить-
ся к собственному опыту. Четверть века назад, в бытность мою сту-
дентом Литературного института, попал я как-то на поэтический ве-
чер. Помню, больше всего хлопков досталось тогда еще мало извест-
ному, а ныне уже утвердившемуся в массовом сознании литератору Н*
Под конец своего выступления он блеснул звонкой, но для меня ди-
кою строфой:
И грозно летит отовсюду:
«К ответу мерзавцев привлечь!
507
Будь проклят, Сенковский-иуда!
Да сгинут Булгарин и Греч!»
Громом оваций выразил зал общее воодушевление против «мер-
завцев». По окончании вечера, когда Н* сошел со сцены, я осто-
рожно спросил его, в чем именно провинились перед нами, потом-
ками, названные им писатели. К моему удивлению, поэт развернулся
ко мне грудью, руку приподнял и, жестикулируя, громко ответ-
ствовал, так, чтоб слышали все: «Вам неизвестно, милостивый госу-
дарь, что вся эта троечка была холуями у дубельтов и бенкендорфов!
Что они писали доносы! Что Россия прокляла их еще при жизни!»
Я был ошарашен таким натиском и молчал. О Булгарине и Грече знал
я тогда позорно мало, кроме тех убийственных характеристик, что да-
вали этим «ретроградам» преподаватели Литинститута, а вот с жизнью
Сенковского познакомился как раз незадолго до описываемого вечера,
притом сразу по двум книгам. Одна принадлежала перу Вениамина
Каверина, а другая — Луиса Педротти — была опубликована на другой
стороне земного шара, в Лос-Анджелесе. Об этих-то книгах и пролепе-
тал я что-то такое Н*, который, как тут же выяснилось, оказался
человеком запасливым. Выдернув из бокового кармана пестрого пиджака
записную книжку, он мгновенно нашел нужную страницу и, не снижая
тона, изрек: «Ведомо ли вам, что Николай Полевой уличил вашего
Сенковского сразу в шести гнусностях? Загибайте пальцы, защитничек.
Во-первых, в неуемной жажде барыша от продажи своих (и чужих) тво-
рений. Во-вторых, в порче русского языка. В-третьих, в писании раз-
вращающих и ругательских статей. В-четвертых, в грубом эмпиризме и
практицизме. В-пятых, во всезнайстве и гордом самоуверении. И, в-шес-
тых, в дерзости, самохвальстве и порче юного поколения». «Но Сен-
ковского хвалили и Пушкин и композитор Глинка, одобряли Белинский,
Чернышевский»,— попытался я возразить поэту, однако книжица была
уже захлопнута, а ее владелец холодно со мною раскланялся.
Случай этот, при всей его курьезности, типичен и для не столь
отдаленных времен. Когда в 1975 году кандидат филологических
наук В. М. Гуминский попытался вставить в молодогвардейский
сборник «Взгляд сквозь столетия» булгаринские «Правдоподобные не-
былицы», последовал окрик с таких административно-командных высот,
откуда дважды об одном и том же не предупреждают... Более того,
один преуспевающий фантаст спустя некоторое время обнародовал
рассказ, где школьники следующего тысячелетия вызывают из
тьмы забвения электронную тень Булгарина и учиняют оной допрос
с пристрастием — удалось-таки «к ответу привлечь».
Однако, как говорится, нет худа без добра: в том же «Взгляде
сквозь столетия» В. М. Гуминский сумел напечатать «Ученое путе-
шествие на Медвежий остров». Так спустя почти полтора столетия
в России возродилась фантастическая проза обрусевшего поляка
Осипа Ивановича Сенковского.
508
Потомок древнего шляхетского рода,. Иосиф Юлиан Сенковский
родился в 1800 году в поместье неподалеку от Вильно. Еще в детстве
у него выявились необыкновенные способности к изучению языков
древности, а затем и восточных. В 1819 году студента Виленского уни-
верситета послали углублять свои обширные познания на Восток. За
два года путешествий по Турции, Сирии, Египту он столь преуспел,
что писал изысканные стихи на арабском и турецком, свободно говорил
на сирийском, персидском, новогреческом и многих других языках. Рус-
ская дипломатическая миссия взяла Сенковского на службу еще в
Турции, а по приезде в Петербург (1821) он определен переводчиком
в Коллегию иностранных дел. Еще через год он назначается про-
фессором Санкт-Петербургского университета и за двадцать с лишним
последующих лет внесет столь основательный вклад в изучение му-
сульманского Востока, что станет главою и основателем знаменитой
школы русской ориенталистики.
Но вот парадокс! — академические лавры не так уж, видно, и
прельщали Осипа Ивановича, если уже в 1823 году начинает он вра-
щаться в литературных кругах, публикуя одну за другою «восточные»
повести, причем не где-нибудь, а в декабристском альманахе «Поляр-
ная звезда». Кто его наставник в начале писательского пути? Другой
обрусевший поляк, Фаддей Венедиктович Булгарин. Они познако-
мились еще в Вильно, но уже тогда о Булгарине ходили легенды его
отца сослали в Сибирь за убийство русского генерала Воронова,
что не помешало сыну убийцы поступить в Петербурге в кадетский
корпус, а по окончании оного стать лейб-гвардейцем, участвовать
в походах 1805—1807 годов и в сражении под Фридландом. Затем
возвращение в Россию, какая-то темная история, арест, перевод в дра-
гунский полк, побег в Варшаву, служба (в составе польского легиона)
у Наполеона, ознаменованная походами в Италию и Испанию, пре-
бывание в корпусе маршала Удино, действовавшего в 1812 году на
территории Литвы и Белоруссии против графа Витгенштейна, отступле-
ние во Францию, позорный плел, возвращение в Варшаву В 1820 году
Булгарин приехал — теперь навсегда — в Петербург, вынашивая планы
об издании журнала «Северный архив», о славе профессиональ-
ного литератора. «Северный архив» начал выходить в 1822 году, а спустя
три года Булгарин вместе с Николаем Гречем, обрусевшим немцем, при-
нялся выпускать «Северную пчелу»— самую читаемую газету пушкин-
ских времен. Популярность Булгарина с этой поры росла как на дрож-
жах, все зачитывались его повестями и романами; в общем, он
стал кумиром непритязательной публики, разбогател.
Повлияла ли история фантастического возвышения Булгарина на
честолюбивого Сенковского? Безусловно. Иначе трудно объяснить
еще один парадокс: в начале 30-х годов он опять круто перекладывает
509
руль собственной судьбы — профессор востоковедения становится еще
и редактором «Библиотеки для чтения», «толстого» журнала, задуман-
ного книгоиздателем Смирдиным как «журнал словесности, наук, худо-
жеств, промышленности, новостей и мод, составляемых из литературных
и ученых трудов...». Успех нового начинания ошеломил всех — и ругате-
лей его, и хвалителей. В новом массовом издании полновластно
царил лишь один редактор Сенковский — ироничный, насмешливый, сар-
кастичный, многознающий, проницательный, мгновенно улавливающий
перемены в обществе. Он покушается на любые авторитеты, способен
дурно отозваться о Бальзаке — а вскоре напечатать бальзаковскую по-
весть, сокращенную на треть! Рядом с творениями Пушкина, Жуков-
ского, Вяземского помещал писания «корифеев вульгарного романтиз-
ма»— так сказать, все на продажу. «Пишите весело,— говаривал он авто-
рам,—давайте только то, что общественный желудок переваривает*.
Раздраженный Гоголь сравнил Сенковского со старым пьяницей, ко-
торый «ворвался в кабак и бьет, очертя голову спьяна, сулеи, штофы,
чарки и весь благородный препарат», жаловался, что редактор «Библио-
теки для чтения» «марает, переделывает, отрезывает концы и пришивает
другие к поступающим пьесам». В ответ Сенковский объявил войну
Гоголю, на что Николай Васильевич публично заявил о тождестве
«Библиотеки...» и ультрамонархической «Северной пчелы». Вон, оказы-
вается, откуда тянется миф о «презренном триумвирате», хотя Сенков-
ский собратьев-литераторов в неблагонамеренности не упрекал, симпа-
тий к жандармским начальникам не питал, а «Библиотека...» испыты-
вала всегда жестокое давление цензуры.
Любопытно, что на страницах детища Сенковского публиковался
как он сам, так и его двойник, литературный призрак — Барон Брам-
беус. Еще в 1833 году собранные под одной обложкой «Фантасти-
ческие путешествия Барона Брамбеуса» успех имели немалый, а затем
неоднократно переиздавались. Чем привлекала читателя «брамбеусиана»?
Парадоксальностью. Ниспровержением привычных догм. Иронией впе-
ремежку с самоиронией; пародией — с самопародией. Лучше всего
это пояснить на примере «Ученого путешествия на Медвежий остров».
Что это за странная фантазия у Барона? Как так? Еще не утихла
скорбь по поводу кончины двух всемирно известных ученых, палеонто-
лога Жоржа Кювье и основателя египтологии Жана Франсуа Шам-
польона-младшего, а уж Брамбеус позволяет себе высмеивать покойни-
ков!
Общество тех времен увлекалось «месмерическими опытами» на
основе «животного магнетизма» и столоверчением, носились слухи о
комете Галлея (или Беллы, или Вьелы), коя намерена «сделать удар
в нашу бедную землю», и т. д. Отголоски этих слухов и этих
увлечений явственны и в «Ученом путешествии на Медвежий остров».
Но время, как известно, все ставит на свои места, и нынешний чита-
тель замечает в первую очередь не «закусившую удила насмешку»
510
(так отозвался о Сенковском Герцен), а картины гибнущего человечест-
ва. Да, вот какие случаются в литературе «перевертыши». В наш
термоядерный век эта повесть предстала как одна из первых в миро-
вой литературе антиутопий. Описание катастрофы, где сама планета
сдвинулась в космическом пространстве так, что на месте прежнего
Запада стал Север, вызывает в воображении отнюдь не удар кометы
«в нашу бедную землю». Сенковский, как беспощадный патологоана-
том, не боится приблизить к нам мертвое тело земли: волнуемые на
поверхности воды странного вида предметы, темные, продолговатые,
походившие издали на короткие бревна черного дерева, оказываются
трупами воинов противоборствующих армий. Враги еще истребляли
друг друга, когда грянула всеобщая катастрофа и умертвила тех и
других, умертвила, перемешала, выбросив на скалу жалкий манускрипт —
«Высокопарное слово, сочиненное накануне битвы для воспламенения
храбрости воинов». Весьма современно и поучительно именно теперь,
когда человечество начало осознавать возможность самоуничтожения...
«Ученое путешествие на Медвежий остров», «Большой выход у
Сатаны» (здесь автор высмеивает неприязненное отношение никола-
евской администрации к революционным волнениям 1830 года в Евро-
пе), «Записки домового», «Превращение голов в книги и книг в го-
ловы»— примеры литературного гротеска. И понятно, почему подобный
«грубый эмпиризм» и рационализм так раздражали Николая Полевого.
Ведь знаменитый беллетрист, историк, критик, издатель журнала «Мос-
ковский телеграф» был ярым поборником романтизма. Романтики ве-
рили безусловно в ощущения сверхчувственные, в существование некоей
духовной субстанции, владычествующей бытием каждого. Подобная тяга
к «таинственным стихиям» сопровождает всю историю нашей цивилиза-
ции, начиная с откровений орфиков (последователей учения Орфея),
неоплатоников, пифагорейцев. Следующий пик интереса к «невещест-
венным чудесам» пришелся на средневековье, а затем — на пушкинские
времена. Фантастические повести Владимира Одоевского, Александра
Вельтмана, Александра Бестужева-Марлинского явили целую галерею
тем, образов, сюжетов, где так или иначе исследуется взаимосвязь
двух миров — тустороннего (иррационального, стихийно-чувственного,
метафизического) и сущего (материального, вещественного). Читатель
вынужден постоянно выбирать между рациональным и сверхъестест-
венным. Но интересно, что конфликта в его сознании не возникает,
ибо двоемирие обычно присутствует на равных правах.
А как относится к этим крупным чувственным построениям Брам-
беус? Ему что Пифагор, что китайский мандарин, что классицизм
вкупе с романтизмом, что собственное детище ориенталистика,— над
всем он потешается, все высмеивает беспощадно, всех мистифицирует,
даже самого себя помещая в ад!
Но заметим: «Записки домового» породили целое направление
в нашей прозе — исследование парадоксов общества глазами умершего.
511
Достаточно вспомнить «Между жизнью и смертью» Апухтина, «Сон
смешного человека» Достоевского, «Смерть Ивана Ильича» Толстого.
Но заметим: возмутившая хулителей Сенковского фраза «...я без
сомнения буду колесован или удавлен в темнице, без огласки, на
небольшой, но весьма уютной машине» сразу же вызывает в памяти
у каждого из нас и «Процесс» Кафки, и «Приглашение на казнь»
Набокова.
Но заметим: Михаил Булгаков не уставал восхищаться портретами
четырех разных чертей в «Большом выходе у Сатаны» и не скрывал,
что кое-что в «Мастере и Маргарите» навеяно образами «брамбеу-
сианы».
Хотели того современники или нет, но, играючи, как бы мимоходом,
с улыбочкой, ухмылочкой, Сенковский составил реестр всех пороков об-
щества — здесь и лихоимство, и казнокрадство, и низкопоклонство пе-
ред Европой и чиновная сытость и тупоумие. Составил в формах при-
чудливых, ирреальных, но ведь и впрямь «в России истина почти всегда
имеет характер фантастический».
В последние годы жизни Сенковскому предстояло испытать еще
один парадокс: сама фантастика ворвется в его бытие. Он будет
биться над созданием «оркестриона»— огромного, вровень с двухэтаж-
ным домом музыкального колосса, долженствующего заменить целый
оркестр. И потерпит неудачу, и разорится, и снова начнет поправлять
дела, блеснув в «Сыне Отечества» фельетонами «Листки Барона Брам-
беуса», пока в марте 1858 года нежданная смерть не прервет стреми-
тельный бег его пера. Пера основателя русской парадоксальной
фантастики.
Современникам казалось, что он воюет с ветряными мельницами.
Никто, кроме него, не подозревал, что внутри этих мельниц беспощадно
действует хитроумная система «из зубчатых колес, поршней и вертя-
щихся камней»,— система, олицетворяющая земное зло.
Одинокий стрелок победил в этой борьбе.
Но о его победе мы узнаём полтора столетия спустя.
Юрий МЕДВЕДЕВ
Примечания
Произведения настоящего сборника даются в хронологической по-
следовательности. В конце каждого произведения приводится в скобках
дата его создания или, если таковая неизвестна, первопубликация
(авторская датировка дается без скобок).
БОЛЬШОЙ ВЫХОД У САТАНЫ
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Собр. соч.—
Спб, 1858.- Т. 1.- С. 384-428.
С. 7. ...но «Отечественным запискам» ни в чем... верить невозможно.—
Ежемесячный журнал под таким названием выходил в Петербурге
с 1818 по 1839 г. Его издатель П. П. Савиньин хотя и обладал разно-
образными дарованиями (писатель, географ, историк), однако слыл чело-
веком ненадежным.
Бузенбаум Герман (1600—1663) — немецкий богослов, автор иезуит-
ского трактата (переизданного свыше 50 раз), где разрешалось царе-
убийство. После покушения на Людовика XV трактат предали прокля-
тию и публично сожгли.
С. 8. Лукулл Луций Луциний (117 — 56 до н. э.) — римский полко-
водец, славившийся богатством и пирами («Лукуллов пир»).
Обергофмейстер — придворный чин (соответствовал чину действи-
тельного тайного советника).
...два большие портретные котла... — т. е. котлы для варки пива
(портера).
С. 9. ...Иппократ...— Гиппократ (460 — 356 до н. э.) — врач, один из
основателей медицины.
С. 10. Харон — в древнегреческой мифологии перевозчик душ умер-
ших через Лету — реку забвения в подземном мире.
...ец... оман... торич..., сочин... н... 830».— Намек на книгу «Дмит-
рий Самозванец, роман исторический, сочинение Ф. Булгарина,
1830».
Вельзевул — в древнегреческой мифологии дьявол, «повелитель
скверн»; по христианским представлениям — «князь бесов».
С. 11. Он взял Гернани, Исповедь, Петра Выжигина, Рославлева,
Шемякин Суд... — «Гернани» — драма В. Гюго «Эрнани»; «Исповедь» —
произведение Ж.-Ж. Руссо; «Петр Иванович Выжигин» — роман
Ф. В. Булгарина; «Рославлев, или Русские в 1812 году» — роман
513
М. Н. Загоскина; «Шемякин суд» — лубочное издание произведения
древнерусской литературы.
Юнта (хунта) — название комитетов, сообществ в Испании.
С. 12. Архитрава (архитрав) — основа верхней части здания.
С. 13. ...шепнул ***ову, известному любителю Канта, Океана, Шел-
линга, магнетизму и пеннику...— ***ов — подразумевается русский фило-
соф-шеллингианец М. Г. Павлов. Окен Лоренц (1779—1851) — немецкий
натурфилософ. Пенник — хлебная водка.
...как ***ой о древней российской истории.— Намек на сочинение
Н. А. Полевого «История русского народа», написанного в противовес
«Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.
С. 15. Белландисты — монахи, которые разрабатывали свод житейной
литературы о святых католической церкви (1643 — 1749). Основания этому
труду положили бельгийские иезуиты Г Росвейд и И. Белланд. В XIX
веке издание возобновилось и ныне насчитывает свыше 70 томов.
Петр Пустынник — организатор первого крестового похода монах
Петр Амьенский (1050—1115).
...прикинуться несколько раз сряду Димитрием...— подразумевается
Димитрий Самозванец — одна из ключевых фигур так называемого
Смутного времени.
...в стычке, последовавшей близ Кракова...— намек на события ре-
волюции 1830 года в Польше.
...года два тому назад я произвел прекрасную суматоху в Париже.—
Имеется в виду Июльская революция 1830 года во Франции.
С. 16. ...три четверти и два четверика... — Четверть — мера сыпучих
тел, соответствующая по весу примерно 1 пуду, в четверти восемь
четвериков.
Блонды — шелковые кружева.
С. 18. ...речей, произнесенных в Гамбахе...— 27 мая 1832 года близ
замка Гамбах в Баварии состоялось многотысячное празднество под
лозунгом объединения Германии и выработки конституции.
С. 19. ...побежали к своим капуцинам... — Нищенствующий орден
монахов-капуцинов был основан в XVI столетии в Италии.
Теперь прошел билль о реформе... — В 1832 году в Англии
был принят законопроект, изменивший избирательную систему в пользу
средних классов.
С. 20. Вергилий Публий Марон (70—19 до н. э.) — римский
поэт, автор эпической поэмы «Энеида».
514
С. 21. .„после изобретения Фрауэнгоферова телескопа... — Фрауэн-
гофер Йозеф (1787—1826) — немецкий физик, усовершенствовавший
оптическую систему в телескопе.
Лафайет Мари Жозеф (1757 — 1834) — французский политический
деятель, во время Июльской революции 1830 года командовал Нацио-
нальной гвардией.
Наполеон II (Жозеф Франсуа Шарль Бонапарт, 1811 — 1832) —сын
Наполеона I, не сумевший получить престола.
С. 27. ...напевал... арию из «Фрейшюца» — опера немецкого компо-
зитора Карла Вебера (1786—1826) «Вольный стрелок».
С. 28. ...a la Titus...— т. е. наподобие римского императора
Тита (41-81).
С. 31. ...Антони... — намек на пьесу «Антони» (1831) Дюма-отца.
Жанен Жюль Габриэль (1804—1874) — французский писатель, пред-
ставитель «неистового романтизма». В своих романах описывал ужасы
трущоб, ночлежных домов, тюрем и т. д.
Магомет II Буюк (Великий) — турецкий султан; в 1453 году его
армия завоевала Константинополь.
УЧЕНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
НА МЕДВЕЖИЙ ОСТРОВ
Текст печатается по изданию: Взгляд сквозь столетия: Русская
фантастика XVIII и первой половины XIX века. — М., 1977. —
С. 130-214.
С. 35. Эпиграфы — придумал сам Сенковский.
С. 37. Потопы... в одном Париже было их четыре!.. — Это устано-
вил геолог и палеонтолог Александр Броньяр (1770—1847), изучавший
совместно с Ж. Кювье третичные отложения Парижского бассейна.
С. 38. Обербергпробирмейстер — горный мастер (нем.).
С. 39. Гулъянов Иван Александрович (1789—1841) — русский егип-
толог.
С. 40. Египетский мост — был воздвигнут через Фонтанку; его
чугунные ворота испещряли металлические иероглифы. Мост украшал
Петербург 80 лет, пока в 1905 году не обрушился под тяжестью отряда
кавалерии.
Берд К. И. — владелец чугуннолитейного завода в Петербурге.
С. 42. Паллас Петр-Симон (1741 — 1811) — немецкий естествоиспы-
татель. Был приглашен в Россию, где по поручению Петербургской
515
академии наук совершил несколько путешествий от Урала до Китая,
а также на Кавказ.
Гмелин Иоганн Георг (1709—1755) — немецкий ботаник. Вместе
с Витусом Берингом побывал на севере России. Автор трудов «Путе-
шествие по Сибири» и «Флора Сибири».
Клапрот Генрих Юлий (1783—1835) — немецкий востоковед, автор
книг по истории и этнографии Азии и Кавказа. В 1823 г. выпустил
книгу о Сибири с копиями надписей на скалах.
О. Иоакинф — Бичурин Никита Яковлевич (1777—1853) — русский
китаевед.
Плано Карпини (1182—1252) — итальянский путешественник, по-
бывавший у монгольского императора. Сочинения Карпини изобилуют
вымыслами, однако упоминаний о пещере с надписями на языке,
«которым говорили в раю», в них нет. Это выдумка Сенковского.
С. 50. Шейхцер Иоаганн Якоб (1672 — 1733) — немецкий естество-
испытатель, веривший в гибель древних организмов от «всемирного
потопа» В 1700 г оскандалился тем, что принял скелет ископаемой
саламандры за скелет человека.
С. 51. ...могущественной Барабии...— фантастическая страна, чье
название выдумано Сенковским по имени барабинской степи.
С. 52. Клок — здесь: женский плащ.
С. 56 Том Эверард (1756— 1832) — английский анатом.
Букланд Вильям (1784— 1856) — английский геолог и палеон-
толог
Броньяр Александр (1770—1847) — французский геолог
Гумбольдт Александр (1769—1859) — немецкий натуралист и путе-
шественник.
С. 80. ...столчены в иготи...— т. е. в ручной ступке.
С. 89. Вертеп — здесь: пещера.
Персть — земля, прах.
С. 93. Кислотвор — кислород.
Гофрат — коллега (нем.)
С. 104. Десть — мера бумаги: 24 листа.
С. 105. Толмачев Яков Васильевич — автор учебника «Правила сло-
весности» (Спб., 1822)
С. 111 Гайленд и Гиль — имена выдуманные.
«Чем тебя я огорчила?..» — начало известной песни на слова
А. П. Сумарокова.
516
СЕНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
НА ГОРУ ЭТНУ
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Сочинения
Барона Брамбеуса.— М., 1989,— С. 139—186.
С. 114. Катана — город в Сицилии, близ Этны.
...потомки Брута и Катона... — Брут Децим Юний (84 — 43 до н. э.)
и Катон Марк Порций (95 — 46 до н. э.) — герои Древнего Рима, про-
славившиеся своей неподкупностью.
С. 117. Скорый — куски застывшей лавы.
С 122. Гроденаплъ — шелковая ткань.
С. 128. ...к пособию «Умозрительной физики» г. академика В***...—
Имеется в виду неоднократно высмеянная Сенковским «Опытная, на-
блюдательная и умозрительная физика» философа Велланского Данилы
Михайловича (1774—1847).
С. 133. ...танцуем по Кеплеру и Ньютону... — т. е. по привычным
законам тяготения небесных тел. Законы эти открыты Иоганном Кеп-
лером (1571 — 1630) и Исааком Ньютоном (1643—1727).
Котильон — старинный танец.
С. 135. Не были ли вы там знакомы с Пифагором или с Эмпе-
доклом?— Пифагор (ок. 580—500 до н. э.), древнегреческий философ,
жил на Сицилии, в Сиракузах, где и похоронен; Эмпедокл (ок. 490—
430 до н. э.), тоже философ, по преданию, бросился в кратер Этны,
дабы встретиться с богами подземного мира.
С. 138. ...стоит только провалиться в Этну, чтоб понимать язык
Канта, Фихте, Шеллинга... — Здесь автор высмеивает тяжелый академи-
ческий язык представителей немецкой классической философии.
С. 148. ...сочинения знаменитого певца взяточников Ф. В. Булга-
рина...— В своих многочисленных сочинениях Булгарин (1789—1859)
зачастую выводил фигуры взяточников, казнокрадов, лихоимцев, су-
рово их осуждая.
С. 155. ...не женируйтесь...— не стесняйтесь.
С. 161. Сбир — полицейский стражник в Италии.
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Собр. соч.—
Спб., 1858.- Т 2.— С. 368-426.
517
С. 165. ...принесешь, как голубица Ноева, зеленой ветки...— эпизод
из «Ветхого завета», связанный со всемирным потопом.
С. 167. Теплотвор — кислород.
С. 169. Тма — множество.
С. 173. Аллеганские горы — восточная часть Аппалачских гор
в США.
Патагонец — южноамериканский индеец.
С. 178. Перевод: вечное молчание.
С. 189. Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707—1788) — французский
естествоиспытатель, автор «Естественной истории», в которой выдвинул
положение о единстве растительного и животного мира.
Каталани Анджелика (1780—1849) — итальянская певица.
Тартини Джузеппе (1692—1770) — итальянский композитор и скри-
пач.
С. 194. «Воображение человека»,— говорит один московский фи-
лософ...— Речь идет о В. Ф. Одоевском. Цитируется роман «Русские
ночи».
С. 197. Пате-фруа — паштет.
ПОХОЖДЕНИЯ ОДНОЙ РЕВИЖСКОЙ ДУШИ
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Сочинения
Барона Брамбеуса.— С. 334—378.
С. 199. Шеккямуни (Шакьямуни) — один из основателей буддизма,
живший в I тысячелетии до н. э.
Шмидт Яков Иванович (1779—1847) — востоковед, путешественник,
автор «Истории восточных монголов», переводчик Нового Завета
на калмыцкий язык и всей Библии — на монгольский.
С. 200. Маньджушри — мудрец, мифическая фигура древнебуддист-
ского эпоса «Маньджушримулакальпа».
Тегри (тенгри) — в буддийской мифологии божество, повелеваю-
щее судьбами людей и народов.
С. 201. Бурхан — в буддизме изображение бога, будды.
С. 203. Хормузда — в буддизме один из верховых богов, обитающий
на вершине мировой горы Сумеру (Эльбурдж).
С. 208. Брама — в индийской мифологии бог — созидатель мира.
Риши — в индийской мифологии мудрец.
518
С. 232. Ава — государство в Центральной Бирме в XIV —
XVI вв.
С. 239. Ногай-хан — властитель Золотой Орды, воевавший в XIII в.
с Русью, Византией и народами Балканского полуострова.
С. 240. На самом деле происхождение слова «копейка» связано
с тем, что на монете изображался всадник с копьем.
С. 241. Семик — народный языческий праздник в четверг Русаль-
ной недели (седьмой недели после Пасхи).
ЗАПИСКИ ДОМОВОГО
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Сочинения
Барона Брамбеуса.— С. 440—457.
С. 246. ...спирт в фаренгейтовых трубках...— Речь идет о термо-
метрах, изобретенных немецким физиком Д. Г. Фаренгейтом (1686 —
1736).
С. 251. Гран — единица аптекарского веса (0,062 г.).
Силери — разновидность шампанских вин.
С. 255. Яков ZZ — герцог Йоркский (1633—1701), английский ко-
роль в 1685—1688 гг., ревностный католик, сторонник абсолютной
монархии.
С. 256. Уснуть или умереть — это все равно. — Имеется в виду зна-
менитое размышление Гамлета из одноименной трагедии Шекспира.
С. 257. ...как Мольеров дворянин из мещан... — Журден, герой ко-
медии Мольера «Мещанин во дворянстве» (1670).
С. 265. Аддисон Джозеф (1672 — 1719) — английский писатель-са-
тирик, журналист, политический деятель.
С. 269. ...в сюрах... — в козырях.
С. 275. ...называл «эфесскою матроною»... — Матрона — в Древнем
Риме жена с хорошей репутацией.
ПРЕВРАЩЕНИЯ ГОЛОВ В КНИГИ
И КНИГ В ГОЛОВЫ
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Собр. соч.—
Спб., 1858.- Т. 3.- С. 269-316.
С. 281. Пусть люди бы житья друг другу не давали...— Цитата
из басни И. И. Хемницера (1745 — 1784) «Домовой». Басня эта —
519
вольный перевод басни немецкого писателя X. Ф. Геллерта (1715 —
1769).
С. 283. ...из магазина и библиотеки Смирдина.— Речь идет о салоне
издателя, книгопродавца и библиографа Александра Филипповича
Смирдина (1795—1857). Салон, который посещали лучшие русские ли-
тераторы, располагался во флигеле церкви Святого Петра (ныне это
дом № 22 по Невскому проспекту). Сенковский был одним из спо-
движников Смирдина.
С. 285. Синьор Маяадетти Морто, первый волшебник и механик...
короля Кипрского и Иерусалимского... — Это литературная мистифи-
кация, основанная на том, что в переводе с итальянского имя волшеб-
ника означает «проклятый мертвец». Королевства Кипрское и Иеруса-
лимское к описываемым временам давно уже не существовали.
С. 285. Кенкеты — масляные лампы.
С. 288. Месмер Франц Антон (1733—1815) — австрийский врач,
объявивший «магнетизм», или «животный магнетизм», некоей психи-
ческой субстанцией, характеризующей все живые существа и способной
к взаимопроникновению. Долгое время последователи Месмера пы-
тались использовать «животный магнетизм» для лечения душевных
недугов.
Калиостро Алессандро (1743 — 1795) — .авантюрист Джузеппе Баль-
заме, который выдавал себя за чародея, алхимика, пророка земных
судеб, Вечного Жида, изобретателя эликсира неувядающей красоты.
Был кумиром французского двора, некоторое время жил в Петербурге
под именем графа Феникса, сумев войти в доверие к всесильному По-
темкину. Был осужден в Риме как масон к пожизненному заклю-
чению.
Пинетти — итальянский фокусник, приезжавший в Петербург.
С. 290. Голконда — государство в Индии в XVI —XVII веках,которое
славилось добычей алмазов.
С. 297. Бентам Иеремия (1748—1832) — английский юрист, философ,
публицист, основатель теории утилитаризма, согласно которой мерилом
всех человеческих ценностей и побуждений является польза. В трех-
томном проекте «Паноптикона» (1791) тщательно разработал систему
тюремных учреждений, построенных на началах обязательной артельной
работы. Своими идеями пытался заинтересовать императора Алек-
сандра I, вступив с ним в переписку, но успеха не добился.
С. 303. Тенериф — один из Канарских островов в Атлантике.
520
С. 305. Великий Алберт — граф фон Больштедт (1193— 1280),
средневековый энциклопедист, за свои необыкновенные познания
в философии, физике, ботанике заподозренный в колдовстве. Сочи-
нения его насчитывают десятки томов.
С. 307. «Искусство брать взятки, нравоучительная повесть» —
книга Э. П. Перцова (1830).
ПАДЕНИЕ
ШИРВАНСКОГО ЦАРСТВА
Текст печатается по изданию: Сенковский О. И. Собр. соч.—
Спб., 1858.- Т. 3.- С. 317-503.
С. 312. ...этих... шиитов...— приверженцев шиизма, одного из двух
(наряду с суннизмом) основных направлений в исламе.
С. 313. ...отвергают Несомненную Книгу... — т. е. Коран.
С. 317. ...к границе Чермной Руси... — речь идет о Червонной, или
Галицкой Руси, древнем Галицко-русском княжестве.
С. 320. ...хан, сидя в киоске...— в беседке.
С. 322. Семирамида — царица Ассирии, правившая в конце IX в.
до н. э. По преданию, при ней возведены были «висячие сады» — одно
из «семи чудес света».
С. 356. Mr. John Дее! — Мистер Джон Ди! Боже! Вы здесь? Ну как Вы,
мистер Джон?.. Я очень рада видеть Вас снова; но как Вы здесь ока-
зались?
— / spear English...— Я говорю с Вами по-английски, сэр! разве
это не Ваш родной язык... Разве вы не англичанин, не сын доброй
старой Англии, как любите Вы говорить?
С. 358. ...но и Тихон Браге занимался тем же!— Браге Тихо
(1546—1601), датский астроном, астролог, один из тех алхимиков, кто
пытался получить золото с помощью так называемого «философского
камня».
С. 366. См. «Тарихи Ширван»...—Все источники, упоминаемые в
сноске, выдуманы Сенковским.
С. 369. ...в эпоху... Аже-Димитрия... — Имеется в виду Лжедмит-
рий I (? —1606), перешедший русскую границу в 1604 г. с польско-
литовскими отрядами.
С. 369. Кеплер (1571—1630) — один из творцов астрономии, открыв-
ший законы движения небесных светил. Будучи учеником Тихо Браге,
занимался также астрологией.
521
С. 381. ...как Мухаммед на возвратном пути из седьмого неба
в Медину...— Имеется в виду одно из видений или сон пророка Маго-
мета, описанный в Коране.
С. 382. В трех пяденях от глаз...- Пядень - расстояние между
большим и указательным пальцем, около 18 см.
С. 386. От бегства пророка из Мекки в Медину и начала гидры...—
Летосчисление у мусульман ведется от дня бегства («хиджры», «гед-
жры», «гиджры») пророка Магомета из Мекки в Медину (дословно:
«город пророка»), случившееся 16 июля 622 г.
Magna Charta — Великая хартия вольностей — грамота, подпи-
санная в 1215 г. английским королем Иоанном Безземельным,
в которой предоставлялись некоторые привилегии рыцарям, городам,
свободным крестьянам.
С. 388. ...по бюсту Каракаллы, Платона, Агриппины или Александры
Великого.— Каракалла (186 — 217) — римский император; Платон (428 —
348 до н. э.) — древнегреческий философ; Агриппина — видимо, имеют-
ся в виду либо мать римского императора Калигулы, либо ее дочь
Юлия-Агриппина, убитая по приказанию ее сына, римского императора
Нерона; Александр Великий (356 — 323 до н. э.) — царь Македонии,
величайший полководец древности.
Чухонцы - прежнее название эстонцев, а также карело-фин-
ского населения в окрестностях Петербурга.
С. 393. ...Аю-Даг поколебался в основании. — Гора на побережье
Крыма, близ Гурзуфа.
С. 395. Стамбульский Диван — совет при владыке Османской
империи.
С. 396. ...занимался ...некроманцией... — Некромантия — одно из
12 гадательных таинств древности: вызывание духа умершего над его
трупом.
С. 398. ...отпустить из ефимочной казны... — Ефимок — русское на-
звание талера, монеты, имевшей хождение до середины XVIII в.
С. 399. Сампсон, силач... — имеется в виду библейский персонаж
богатырь Самсон.
С. 403. Елисаветполь — Елизаветполь (в древности Ганжа, Гендже,
Ганджах), центр Елизаветпольской губернии в 1804—1918 гг.
С. 406. ...и Великий Монгол в Дегли.— Великие моголы — титул,
присвоенный европейцами тюркской династии, правившей в так назы-
522
ваемой Могольской империи в 1526 — 1858 гг. на территории Индии.
Столицей империи был город Дели.
С. 408. ...с твердостью, достойной Кая Муция. Гай Муций Сце-
вола, легендарный древнеримский герой, схваченный врагами и добро-
вольно опустивший руку в огонь, чтобы показать презрение к смерти.
С. 410. ...кланяйтесь... Каабе и гробнице пророка! Кааба
мусульманский храм в Мекке; гробница пророка Магомета (Мухам-
меда) находится в Медине.
В послесловии и примечаниях использованы наблюдения и факты,
которые содержатся в трудах ученых: В. В. Виноградова, В. М. Гу-
минского, А. А. Карпова, А. И. Клибанова, В. А. Кошелева, Е. А. Май-
мина, А. Е. Новикова, В. И. Сахарова, И. Н. Фоминой, К. В. Чистова
и других.
СОДЕРЖАНИЕ
ОСИП сенковский фантастические повести
Большой выход у Сатаны . . ... ........... 7
Ученое путешествие на Медвежий остров . ...........35
Сентиментальное путешествие на гору Этну ...........114
Любовь и смерть. Ночное мечтание ... 163
Похождения одной ревижской души . . .... 199
Записки домового ... . ... .........245
Превращение голов в книги и книг в головы .... 281
Падение Ширванского царства .........311
ПРИЛОЖЕНИЕ Из книги Григория Дьяченко «Из области таинст-
венного» . ..... 423
Юрий Медведев. «...И гений, парадоксов друг* .... 505
Примечания • • 513
Записки домового: Т. 5: Русская фантастика
3-32первой половины XIX века / Сост., послесл., при-
меч. и подбор иллюстраций Ю. М. Медведева.—
М.: Русская книга, 1996, 528 с., 8 л. ил.— (Б-ка
русской фантастики).
В томе представлено творчество О. И. Сенковского
(1800—1858) — основателя русской парадоксальной фантас-
тики.
В «Приложении» даются выборки из обширного труда до-
революционного мыслителя Григория Дьяченко «Из области
таинственного», связанные с народно-бытовой фантастикой.
На вклейке воспроизведены иллюстрации к сочинениям
Сенковского двадцатилетнего самобытного художника Сергея
Панасенко и репродукции его картин на тему русской мифо-
логии.
4702010101-031 УДК 882
3 М-105(03)96 инф‘ ББК 84Р1
ISBN 5-268-01070-0
ISBN 5-268-01452-8 (т. 5)
Библиотека русской фантастики
Том 5
ЗАПИСКИ ДОМОВОГО
Редактор
Л. В. СИДОРОВА
Художественный редактор
Л. Е. БЕЗРУЧЕНКОВ
Технический редактор
И. И. ПАВЛОВА
Корректор
Л. В. ДОРОФЕЕВА
Подписано в печать с готовых диапозитивов 16.10.96. Формат 84Х 1О8'/з2. Бумага газетная.
На вкл.— офсетная. Печать высокая. Гарнитура банниковская. Усл. п. л. 28,56 (в т. ч
вкл. 0,84) Уч.-иэд. л. 30,06 (в т. ч. вкл. 0,58). Тираж 15 000 экэ. Заказ № 2703. С-031
Изд. инд. ЛХ — 486.
Издательство «Русская книга» Государственного Комитета Российской Федерации по
печати. 123557 Москва, Б. Тишинский пер., 38.
ЛР № 010058 от 23.10.96.
Тверской ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат детской литературы
им. 50-летия СССР Государственного Комитета Российской Федерации по печати
170040, Тверь, проспект 50-летия Октября, 46.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «РУССКАЯ КНИГА»
Готовится к печати:
Ильин И. А. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 7. Кн. 1.
В книге собраны письма и документы разных
лет выдающегося русского мыслителя к филосо-
фу, историку и публицисту П. Б. Струве, художни-
ку Е. Е. Климову, композитору С. В. Рахманинову,
театральному критику и писателю 3. Я. Гуревич,
генералу А. А. фон Лампе, генералу П. Н. Вранге-
лю, историку Б. И. Николаевскому, библиофилу
Н. А. Рубакину и другим за 1903 — 1954 годы (из
архивов: РГАЛИ, ГАРФ, ЦГИА, ОР РГБ, Мичиган-
ского, музея Глинки, библиотеки МГУ). Здесь же
публикуется юношеский дневник философа, мате-
риалы из архива бывшего КГБ, поэма И. А. Ильина
«Наше жилище, или Быт и Бытие изгнанников»,
его мемуары «Встречи и беседы», охватывающие
период 1912 — 1954 годов.
П. Ф. Соколов. Портрет О. И. Сенковского.
Иллюстрация к повести «Любовь и Смерть.
Иллюстрация к повести «Записки домового».
Голова.
Царство Кощея.
Гарпия.
Черт и крестьянин.
Святогор-богатырь.
Ночное воинство.
Смерть.
Баба-Яга.
Змей Горыныч.
К вечному приюту.
Сказочный лес.
Викинги.
Г ора.
Г
£
Библиотека
русской
фантастики