/
Author: Малиа Мартин
Tags: история исторические науки философия биографии история россии социология социализм
ISBN: 978-5-91129-065-8
Year: 2010
Text
УНИВЕРСИТЕТСКАЯ
БИБЛИОТЕКА
АЛЕКСАНДРА
ПОГОРЕЛЬСКОГО
MARTIN MALTA
ALEXANDER HERZEN AND
THE BIRTH OF RUSSIAN
SOCIALISM
1812-1855
GROSSET & DUNLAP
NEW YORK 1965
МАРТИН МАЛИА
АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН
И ПРОИСХОЖДЕНИЕ
РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
1812-1855
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО
АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВА
И ДМИТРИЯ УЗЛАНЕРА
ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ
ТЕРРИТОРИЯ БУДУЩЕГО
МОСКВА 2010
ББК63
М19
СОСТАВИТЕЛИ серии:
В. В. Анашвили, А. Л. Погорельский
научный совет:
В. А.Куренной, В. Л.Глазычев, Г.М.Дерлугьян,
Л. Г. Ионин, Р. 3. Хестанов
перевод выполнен по изданию:
Martin Malia. Alexander Herzen and the birth of Russian socialism.
1812-1855. New York: Grosset & Dunlap, 1965
Мал и а Мартин
M19 Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812-1855 / Перевод
с англ. А. Павлова, Д.Узланера. Вступительная статья и общая редакция А. Павло-
ва. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2010. (Серия «Университетская
библиотека Александра Погорельского»).—568 с.
Книга Мартина Малиа об Александре Герцене —едва ли не лучший пример интел-
лектуальной биографии, написанной о русском мыслителе американским истори-
ком. Малиа рассказывает не только о том, как возникали и эволюционировали по-
литические взгляды Герцена, но выделяет и анализирует все источники, которые,
так или иначе, оказывали влияние на развитие идей русского радикала—Руссо,
социалисты-утописты, Жорж Санд, Шеллинг, Гегель, Прудон. Малиа не рассматри-
вает фигуру Герцена в отрыве от интеллектуальных и политических событий Рос-
сии и Европы первой половины xix столетия (1812-1855), рассуждая о том, какое
воздействие они оказали на формирование главного теоретическо вклада Герцена
в развитие русской мысли —теории «русского социализма». Книга будет полезна
не столько историкам, сколько философам, социологам и политологам.
ISBN 978-5-91129-065-8
© Grosset & Dunlap, 1965
© Издательский дом «Территория будущего», 2010
СОДЕРЖАНИЕ
Александр Павлов
Половина книги об Александре Герцене 7
ПРЕДИСЛОВИЕ 32
Глава 1. ВВЕДЕНИЕ 35
Глава 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО 46
Глава з. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ 82
Глава 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК» 106
Глава 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ 122
Глава 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ 160
Глава 7. АРЕСТ И ССЫЛКА 203
Глава 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ 223
Глава 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ 262
Глава ю. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ 307
Глава п. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД 354
Глава 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ 381
Глава 13. ЗАПАДНИКИ: ЛИБЕРАЛЫ И СОЦИАЛИСТЫ 425
Глава 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД - 1847-й 452
Глава 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА 495
Глава 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ . 518
Глава 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
555
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
Нельзя сказать, что Александра Герцена, в отличие от многих других
первоклассных русских мыслителей XIX столетия, сегодня совершен-
но забыли, а точнее — что он стал лишь предметом исследования исто-
риков политической мысли или каких-либо других ученых мужей, пи-
тающих страсть к русской истории. Ни о Карамзине, ни о Сперанском,
ни о Хомякове, ни о Шевыреве, ни о Писареве, ни о Чернышевском,
ни о Лаврове (этот список можно продолжать сколь угодно долго) не
написал пьесу какой-нибудь очень знаменитый и всеми уважаемый за-
падный драматург, к тому же активно работающий в голливудском ки-
нематографе. Тем не менее о Герцене эту пьесу написали. И написал ее
не кто-нибудь, а Том Стоппард1, которого широкая публика в нашем от-
ечестве должна знать прежде всего по его режиссерскому опыту в ки-
но «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». В 2006 году пьесу Стоппар-
да, посвященную Герцену, перевели на русский язык, а в первой поло-
вине 2007 года поставили в РАМТе. Стоит ли говорить, что спектакль,
несмотря на то что шел он в течение целого выходного дня — с 12 утра
до 22 вечера, — пользовался бешеной популярностью? Так имя Герце-
на — что особенно занимательно, благодаря западным интеллектуа-
лам — снова стало на слуху у россиянина, более-менее интересующего-
ся культурной и духовной жизнью страны.
Хотя в начале 2000-х отечественные исследователи и пытались при-
влечь внимание читателей к фигуре Герцена1 2, их попытки не увенча-
лись особым успехом. Благодаря Тому Стоппарду Герцена вспомнили
и даже как-то мало-мальски обсудили. Когда осенью 2007 года Стоппард
1 Стоппард Т. Берег утопии. М., 2006.
2 См., например: Хестанов Р. Александр Герцен: Импровизация против док-
трины. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. Две тематические подборки
о Герцене в журнале «Новое литературное обозрение» (далее: НЛО): НЛО.
2001. № 49; НЛО. 2002. № 53. Особенно из журналов следует выделить ста-
тьи Келли: Келли А. Ответ пессимизму: Герцен против Шопенгауэра // НЛО.
2001. № 49; Келли А. Был ли Герцен либералом? // НЛО. 2002. № 53; Келли А.
Республика под судом: Герцен и 1848 год // НЛО. 2002. № 58. Без сомнения,
это ценные исследования, однако их оказалось мало, чтобы реабилитировать
Герцена. См. также: Павлов А. В. Мартин Малиа против Александра Герцена
и «русского социализма» // Историко-философский ежегодник. М., 2008.
7
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
в очередной раз приехал в Россию, чтобы выступить в МГУ имени Ло-
моносова, мне удалось немного побеседовать с ним. Всем известно (по
крайней мере, почти в каждом интервью Стоппард не забывал отметить
данный факт), что стимулом к написанию пьесы явились статьи о Гер-
цене британского политического мыслителя Исайи Берлина3. Дейст-
вительно легковесные эссе Берлина о Герцене, написанные на одном
дыхании с большой любовью и пониманием, в ком угодно могут про-
будить интерес к предмету, о котором в них повествуется. Однако, как
известно, в этих эссе Берлина очень много оценочных суждений, соб-
ственных мыслей и красивых фраз, за которыми порою скрывается не
слишком глубокое содержание, но чего в них мало — так это серьезной
исторической информации, которой можно было бы пользоваться при
написании художественного произведения. Между тем Стоппард пред-
принял серьезную исследовательскую работу, чтобы написать пьесу так,
как и следовало бы, — с массой достоверных деталей, углублением в ха-
рактеры персонажей и изложением исторических фактов. Очевидно,
что Берлин с его эссе мог стать действительно лишь стимулом к напи-
санию пьесы. Именно поэтому более всего меня интересовало, чем же
конкретно пользовался Том Стоппард? На этот мой вопрос он ответил
следующим образом: «Много различных академических изданий, книг
и журналов. Я, наверное, прочел все, что было написано на эту тему,
когда готовил материал для этой пьесы». Тогда я поинтересовался, не
читал ли он книгу одного известного американского историка Мартина
Малиа, вышедшую в начале 1960-х, «Александр Герцен и происхождение
русского социализма»? Он отвел глаза, две секунды подумал, затем лицо
его оживилось, будто он вспомнил о чем-то приятном, и протяжно про-
говорил: «Да-а-а». Это — главное, что мне нужно было знать.
В самом деле в пьесе Стоппарда можно обнаружить те моменты, ко-
торые были заимствованы из книги «Александр Герцен и происхожде-
ние русского социализма». Именно, что заимствованы, но не украде-
ны или «переработаны». А заимствована им была прежде всего иро-
ния и даже сарказм по отношению к русским мыслителям — ключевые
и очень характерные моменты для книги Мартина Малиа о Герцене
и социализме4. Когда я спросил у Стоппарда, почему он так желчно
описал Михаила Бакунина и столь комично изобразил Ивана Тургене-
3 Берлин И. Александр Герцен // НЛО. 2001. № 49; Берлин И. Герцен и Бакунин
о свободе личности // Берлин И. История свободы. М., 2001; Берлин И. Мему-
ары Герцена // Берлин И. Подлинная цель познания. М., 2001.
4 Любой, кто составит себе труд прочитать и сравнить пьесу Стоппарда и книгу
Малиа, легко догадается, о чем идет речь. Злая ирония Стоппарда очевидна.
То же самое отмечали и рецензенты книги Малиа. Например, один из них
писал: «Картина, нарисованная профессором Малиа, хотя создана и без сим-
патии, но с благородной иронией». Clarkson J.D. Review: Malia М. Alexander
8
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
ва, тот ответил: «В моей пьесе абсолютно все — комические персона-
жи». Это суждение могло бы нас вывести на мысль, правильно ли мы
читаем его пьесу, ведь она совсем не кажется комедией, но напротив —
представляется весьма трагичной. Тем не менее это — периферийный
для нас сюжет. На самом деле нас интересует Мартин Малиа, с кото-
рого (если, конечно, заключить и самого Исайю Берлина и его статьи
о русских радикалах в скобки) фактически началось знакомство Запа-
да с Александром Герценом и с русским социализмом. Конечно, не мог
не использовать активно эту книгу и Том Стоппард. Но оставим Стоп-
парда в покое и обратимся к Мартину Малиа.
МЕДИАТОР ДВУХ КУЛЬТУР
Сам Малиа в своей книге о Герцене очень удачно прослеживает разные
многочисленные влияния на формирование взглядов мыслителя, на-
чиная с родителей и заканчивая заимствованием идей. Видите ли, пи-
шет он, Герцен был либертарианцем, а при Николае ту степень свобо-
ды, которую он хотел, получить было невозможно, поэтому ему при-
шлось стать революционером. А еще, продолжает Малиа, Герцен очень
обижался, что его не признают в Европе, когда он только-только туда
приехал, поэтому он вспомнил наветы славянофилов и, использовав
их идеи, легким движением мысли превратил национализм из консер-
вативно окрашенной идеологии в революционную. Также пишет Ма-
лиа про Руссо, Шиллера, Сен-Симона, Шеллинга, Гегеля, Жорж Санд,
Прудона, Луи Блана — так или иначе Герцен испытал влияние всех этих
людей. Но главное в нашем случае не это.
Если Мартин Малиа выбрал для себя подобный метод «прослежива-
ния заимствований и влияний», значит, ту же самую операцию мы мо-
жем применить и по отношению к нему. Конечно, в нашем случае это
не подробная интеллектуальная биография Малиа и не исследование
его идеологии. Нам просто необходимо сказать об одном очень важном
влиянии, имеющем отношении не к одному лишь Малиа. Речь идет о его
учителе и вообще об учителе многих и многих исследователей русской
истории и литературы в США5, известном русском эмигранте — Миха-
иле Карповиче (1888-1959), который сыграл в жизни Малиа настолько
важную роль, что, пожалуй, не будет лишним сказать подробнее.
Родился Карпович в Тифлисе и провел там свои детские и юноше-
ские лета. Уже в молодые годы он чрезвычайно заинтересовался поли-
тикой. И хотя по политическому темпераменту он был ближе кадетам,
Herzen and the Birth of Russian Socialism. 1812-1855. N.Y., 1961 // Annals of the
Academy of Political and Social Science. 1962. Vol. 341. P. 127.
5 Об этом см.: Павлов А. В. Историк русского социализма: Мартин Малиа и его
книга о Герцене //“Космополис. 2005. № 11. С. 25.
9
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
в раннем возрасте вступил в партию эсеров. Правда, его революцион-
ная эсеровская деятельность выражалась прежде всего в ведении про-
паганды среди молодых учащихся гимназии в родном Тифлисе, а позд-
нее — в Московском университете, в который он поступил в 1906-м.
Пошел учиться Карпович на историко-филологический факультет. Од-
нако очень скоро политический пыл Карповича сошел на нет, и он по-
жертвовал пропагандой во имя учебных занятий и научных исследова-
ний. Надо сказать, на этом поприще он преуспел. В 1914 году его взяли
на кафедру русской истории «для подготовки к профессорскому зва-
нию», однако очень скоро Карповичу пришлось перебраться в Петер-
бургский университет, а уже в 1916 году его призвали в армию и напра-
вили в секретариат при Особом совещании по обороне.
«Вскоре после Февральской революции близкий знакомый Кар-
повича из Тифлиса, товарищ министра торговли и промышленности
Временного правительства Бахметьев получил назначение послом Рос-
сии в США и предложил Карповичу войти в состав отправлявшейся ту-
да «чрезвычайной миссии»». Так Карпович уехал в США. В Российском
посольстве в Соединенных Штатах он трудился до 1924 года, а в 1927 го-
ду его пригласили в Гарвардский университет, чтобы преподавать рус-
скую историю. Однако, нужно заметить, его контакты с Гарвардом на-
чались за десятилетие до того. В 1917 году группа студентов обратилась
к Карповичу, чтобы он прочитал им лекцию «О политической ситуа-
ции в России». Вместе с тем в собственном смысле слова его академи-
ческая карьера началась лишь в 1927 году.
В Гарварде Карпович вел три больших курса: «Введение в историю
России», «Русская литература XIX века», «История идейных течений
в России», читал он также лекции по всеобщей истории Европы. Судя
по откликам учеников, преподавателем Карпович был первоклассным.
Как-то он написал своему другу Филипу Моусли, что Ключевский был
блестящим лектором, настоящим артистом. Слушатели получали от его
выступлений эстетическое удовлетворение, будто они были на концер-
те Федора Шаляпина или наблюдали за лучшими пьесами московского
театра. Однако, добавил Карпович, Ключевский не учил своих студен-
тов методологии истории. Судя по всему, в плане артистизма Карпович
не отстал от Ключевского, так как, по отзывам слушателей, каждая лек-
ция профессора «была произведением искусства, заключая в себе бо-
гатство материала, тонкость анализа и совершенство формы». И вме-
сте с тем основного недостатка Ключевского как лектора Карпович
был лишен — это совершенно точно6.
Однако Гарвард — не единственное место, где работал Карпович.
Его постоянно приглашали в другие университеты и просветитель-
6 Mosely Р.Е. Professor Michael Karpovich // Russian Thought and Politics / Ed.
McLean H., Malia M., Fischer G. Cambridge, Massachusetts, 1957. P. 3.
1O
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
ские центры США с целью прочитать там лекционные курсы. Но про
Гарвард он не забывал никогда. Так что под чутким руководством Кар-
повича факультет славистики в Гарварде был серьезно переформати-
рован: фактически на нем изучались все славянские языки и культу-
ры. Результатом деятельности Карповича стало превращение Гарвар-
да в один из самых важных центров в мире по изучению славянской
литературы и языков7.
Но Карпович не был только блестящим преподавателем или хоро-
шим администратором-организатором: у него была и другая сфера дея-
тельности — просветительская. Он хотел создать двухстороннюю связь
между русской культурой и свободным западным миром. Прежде все-
го он принимал активное участие в журналистской работе. Начиная
с 1943 года, Карпович взялся за работу в «Новом журнале»8, появившем-
ся в 1941 году. Но уже в 1946 году он стал главным редактором и оставал-
ся им до своей смерти в 1959 году. Это не удивительно, ведь Карпович
превратил журнал в одно из самых читаемых периодических изданий
русского зарубежья.
Однако Карпович «разбрасывался»: преподавание, администриро-
вание, редактирование, работа со студентами и аспирантами — все это
фактически не позволило ему написать что-нибудь значительное. Кни-
га «Императорская Россия», несколько статей и рецензии в «Новом
журнале» — все, что осталось от Карповича как исследователя. Хотя
ясно, что потенциал у него был колоссальный. Очень известный в Рос-
сии ученик Карповича Ричард Пайпс вспоминает: «Карпович мало пу-
бликовался, потому что у него была больная жена, которой требовался
постоянный уход, к тому же он был неофициальным лидером русской
общины на восточном побережье Соединенных Штатов и редактором
известного толстого эмигрантского ежеквартального издания «Новый
журнал». Не в пример другим русским преподавателям в Гарвардском
университете, тщеславным и недоступным, Карпович, напротив, был
человеком скромным и уравновешенным»9.
Однако самая важная сфера просветительской деятельности Карпо-
вича — работа с аспирантами. Ведь известен он главным образом как
преподаватель, открывший новые горизонты нескольким поколени-
ям американских историков. А историков этих было очень много. При-
мечательно, что среди них ныне очень популярные светила историче-
ской мысли, хорошо известные, если не у нас, то на Западе. И самые из-
7 Mosely Р.Е. Professor Michael Karpovich // Russian Thought and Politics / Ed.
McLean H., Malia M., Fischer G. Cambridge, Massachusetts, 1957. P. 8.
8 Переписка Михаила Карповича и секретаря журнала Романа Гуля доступна.
Желающие могут найти ее здесь: http://magazines.russ.ru/nj/2002/226/gul.
html
9 Пайпс Р. Я жил. Мемуары непримкнувшего. М., 2005. С. 103.
11
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
вестные из них занимались истоками того или иного идеологического
тренда, возникшего в России в первой половине XIX столетия. Сама
возможность обращения к подобной теме стала возможной, очевидно,
только потому, что после Второй мировой войны Карпович читал курс
по русской интеллектуальной истории XIX века. И, судя по всему, имен-
но тогда и именно благодаря этому курсу свои диссертации или первые
книги смогли написать его наиболее талантливые ученики.
ДВОЕ ИЗ ЛАРЦА
Мартин Малиа бесспорно был лучшим и, похоже, любимым аспиран-
том Карповича. Выпустив свою первую книгу, Малиа не преминул по-
благодарить своего учителя самыми теплыми словами: «Я испыты-
вал одно глубокое чувство интеллектуальной благодарности к недавно
умершему Михаилу Карповичу, почетному профессору славянских язы-
ков и литературы, а также профессору истории в Гарвардском универ-
ситете. Не будет преувеличением сказать, что не многие в США в этом
столетии знали столько же о русской истории или были столь же рас-
судительны в своих суждениях о ней, как он; и никто не мог сравнить-
ся с ним в знании русской интеллектуальной истории, которую он, по
существу, первым ввел в американские университеты. Без опоры на его
знания начало этого исследования было бы невозможным; без его вы-
держанной критики в качестве научного руководителя исследование,
безусловно, зашло бы не туда; и без его поддержки оно вряд ли бы было
закончено, так как, несмотря на то что временами я приходил от Герце-
на в отчаяние, Михаил Карпович обладал добротой, позволявшей ему
не приходить в отчаяние от меня»10 11.
Если даже поверхностно познакомиться с работами современных
историков-славистов, выходцев из гнезда Карповича, ныне препода-
ющих более чем в двадцати университетах и колледжах США, в том
числе в Гарвардском, Йельском, Калифорнийском и Чикагском уни-
верситетах, можно серьезно удивиться, насколько ученики чтили сво-
его «гуру»11. При всех возможных оговорках, наверное, в каком-то
смысле его можно было бы сравнить с кем-нибудь типа американско-
го политического философа Лео Штрауса, также оказавшего серьез-
ное влияние на тех, кто у него учился. Хотя, само собой, в отличие от
Штрауса, у Карповича не было ни эзотерического стиля письма, ни
«тайного учения», с помощью которого он бы преподносил своим пи-
томцам абсолютные истины. Незадолго до смерти Карповича двад-
цать семь его верных учеников преподнесли ему сборник своих очер-
10 Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. Наст,
изд. С. 33-34.
11 См. об этом ниже.
12
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
ков с посвящением: «Михаилу Карповичу в знак преклонения, любви
и благодарности»12. Одним из редакторов книги, кстати, был молодой
преподаватель Мартин Малиа.
Судя по всему, судьба Карповича выгодно отличалась от судеб мно-
гих русских эмигрантов, перебравшихся в США. Характерно, что, на-
пример, светило мировой социологии Питирим Сорокин совершен-
но не пользовался ни популярностью, ни уважением коллег. Легенда
западной славистики, последний русский народник, поклонник Гер-
цена и друг Питирима Сорокина Мануэль Саркисянц рассказывает,
что на Западе было довольно тяжело иметь статус русского эмигранта,
и добавил: «Сорокина «переносили», но считали эксцентричным. К не-
му привыкли. Над ним смеялись, но терпели его».
Теперь, конечно, необходимо объяснить, почему Малиа был луч-
шим аспирантом Карповича. На самом деле, он был «одним из лучших».
Среди прочих видных светил, прошедших методологическую закваску
Карповича, — Марк Раев, Николай Рязановский, Ричард Пайпс. Каж-
дый из этих учеников выбрал свою область исследований русской интел-
лектуальной истории, и в конечном счете первоначальную славу приоб-
рел именно благодаря этому. Так, например, Марк Раев занялся истока-
ми либеральной идеологии и писал о Михаиле Сперанском. Николай
Рязановский изучал истоки идеологии национализма и консерватиз-
ма: его первые книги посвящены ранним славянофилам и представи-
телям теории «Официальной народности». Ричард Пайпс исследовал
возникновение консерватизма в России и, соответственно, политиче-
скую мысль Николая Карамзина. Среди его заслуг на этом поприще —
перевод на английский язык «Записки о древней и новой России в ее
политическом и гражданском отношении».
Когда выходила в свет книга Малиа о Герцене, уже было издано не-
сколько книг Ричарда Пайпса. Тем не менее Малиа не составил се-
бе труда дать на них ссылку, в то время как на книги Рязановского со-
слался с большим удовольствием, хотя одна из них на момент выхода
в свет книги Малия еще не вышла из типографии. Очевидно, между
Пайпсом — повторимся, известным у нас в России историком, поли-
тологом — и Малиа существовала серьезная конкуренция. То, что это
действительно так, подтверждают воспоминания Пайпса, в которых
можно найти свидетельства того, что в самом деле между этими свети-
лами исторической науки в США шла серьезная борьба — между про-
чим, лучшее подтверждение социал-дарвинизма в мире науки Соеди-
ненных Штатов.
После защиты и нескольких лет неопределенности Пайпс ожи-
дал, что вот-вот его оставят в Гарварде, хотя шансов у него почти не
12 Russian Thought and Politics / Ed. McLean H., Malia M., Fischer G. Cambridge,
Massachusetts, 1957=-^’. vii.
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
было: реально должность мог получить тот, кого выбрали ассистен-
том профессора по русской истории. И место это досталось отнюдь
не ему. В 1954 году эту ставку получил Мартин Малиа, но не Пайпс, ра-
ботавший с аспирантами в течение трех лет в качестве инструктора —
должность чрезвычайно не престижная и бесперспективная, поэто-
му шансов строить карьеру в Гарварде у него было мало. Между строк,
в которых Пайпс пишет о первых годах своей работы в качестве пре-
подавателя и исследователя, чувствуется уязвленность и некая обида
на учителя.
В течение четырех лет после получения ставки ассистента профес-
сора Малиа вел курс по русской истории вместе с Карповичем, а кро-
ме того, читал лекции по истории Советского Союза. «Как бы это ни
казалось странным, сложившаяся ситуация меня совершенно не вол-
новала», — глотая слезы, спустя много лет вспоминает Пайпс13. Одна-
ко в сентябре 1954 года Пайпсу серьезно подфартило: ему предложили
прочитать курс по имперскому периоду истории России в весеннем се-
местре, так как Малиа, который должен был сделать это, уезжал в Па-
риж. Благо просьба заменить Малиа не вызвала у Пайпса злобы. Пере-
боров гордость, он решился: «Конечно же, я согласился с огромным
удовольствием». Так его шансы остаться в Гарварде возросли.
Тем не менее будущее всех этих лучших аспирантов Карповича все
еще было неопределенным. Кажется, Марка Раева быстро пристроили
в Колумбийский университет, а вот остальные долгое время пребыва-
ли в неведении о своей судьбе. В то время как раз освободилась став-
ка в Беркли, а работать там на постоянной основе было очень и очень
выгодно. На предполагаемое вакантное место в Беркли были выбра-
ны три кандидата: Мартин Малиа, Николай Рязановский, в то время
преподававший не в самом видном университете Соединенных Шта-
тов — в Айове, и, разумеется, в последнюю очередь Пайпс. Вспомина-
ет последний: «Мое будущее оставалось туманным. Ни Беркли, ни Гар-
вард не были готовы принять решение о назначении на кафедры исто-
рии России. Друзья в Беркли сообщили мне, что факультет склоняется
в пользу Малии, и я оставался в неведении до последнего момента»14.
В общем, исходя из всех представленных свидетельств, создается впе-
чатление, что, по крайней мере, в начале своей карьеры Пайпс нахо-
дился в тени Малиа.
Однако Пайпс хорошо и во многом объективно объясняет, поче-
му Карпович более любил Малиа: «У меня создалось впечатление, что
Карпович предпочитал, чтобы мне предложили вакансию в Беркли,
а не его кафедру в Гарварде. Причина на то была не личностного пла-
на и даже не научного, а политического. Целью своей жизни Карпо-
13 Пайпс Р. Я жил. Мемуары непримкнувшего. С. 130.
14 Там же. С. 132, 136.
Ч
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
вич считал борьбу против широко распространенного в США мнения,
что коммунизм был феноменом исконно русским, отражавшим наци-
ональную культуру, что русские были совершенно «другими», а поня-
тие «русская душа» вызывало у него лишь презрение. Я был родом из
Польши, страны, которая соседствовала с Россией в течение тысячи
лет и которая находилась под российским владычеством более века.
Поэтому, возможно, я подсознательно разделял отношение поляков
к России...15 Карпович никогда не пытался повлиять на меня, но, мне
кажется, ему был больше по душе подход Малии, который считал Рос-
сию европейской страной, всю «самобытность» которой можно най-
ти на Западе»16.
Однако в Беркли поехал Малиа. А затем и Рязановский. Забавно,
что Пайпс объясняет популярность Малиа, Раева и других истори-
ков, занимавшихся интеллектуальной историей социалистической
и либеральной мысли, следующим образом: «Такие русские, как Кар-
пович, и те из его студентов, которые разделяли его взгляды, кон-
центрировали свое внимание на интеллектуальной истории, более
того, на интеллектуальной истории социалистических и либеральных те-
чений [курсив мой. — А. П.], мало обращая внимание на консерва-
тивные движения, которые более адекватно отражали российскую
действительность»17. Пайпс скорее специализировался на русской
политической истории, чем на интеллектуальной. Однако если срав-
нить его работы по истории консервативной мысли и труды Малиа
по социалистической, а также книги Пайпса по русской политиче-
ской истории и тексты Малиа, посвященные той же теме, то сравне-
ние не будет в пользу Пайпса18.
15 Почему-то еще один авторитетный историк русской мысли из Польши, дол-
гое время проработавший в США, не воспринял подсознательно отноше-
ние поляков к России. Все его работы написаны если не с любовью, то, по
крайней мере, без ненависти. Речь, конечно, идет об Анджее Балицком. См.,
например: Walicki A. A History of Russian Thought. Stabford, 1979; Walicki A. Legal
philosophies of Russian Liberalism. Oxford, 1989; Walicki A. Russia, Poland and
universal regeneration: Studies on Russian and Polish Thought of the Romantic
Epoch. Notre Dame-London, 1991. Саркисянц хорошо описал мне географиче-
скую иерархию ненависти: «Интересна существующая географическая иерар-
хия: французы презирают немцев, немцы поляков, а они русских».
16 Пайпс Р. Я жил. Мемуары непримкнувшего. С. 134.
17 Тамже. С. 135.
18 Это суждение, конечно, остается лишь мнением. Чтобы составить свое пред-
ставление о книгах обоих авторов, ср. их книги: Пайпс Р. Россия при старом
режиме. М., 2002; Пайпс Р. Русский консерватизм и его критики. М., 2008;
Pipes R. Karamzin’s Conception of Monarchy // Russian Thought and Politics /
Ed. McLean H., MaluTM., Fischer G. Cambridge, Massachusetts, 1957; Малиа M.
>5
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
Добавим, что британский историк политической теории Джон Данн
особенно не жалует русскую консервативную мысль. Когда я спросил
у него, почему он так восхищается народничеством и марксизмом, тот
ответил: «Пожалуйста, только не обижайтесь, но у меня сложилось
впечатление, что русская консервативная политическая мысль — не
самый яркий пример консервативной политической мысли в отличие,
скажем, от немецкой или французской традиции, в которых чувству-
ется интеллектуальная мощь. В российской традиции консерватизма
я не вижу глубины. Что касается российской либеральной политиче-
ской мысли, то ее, кстати, очень ценил Берлин. Она, разумеется, чрез-
вычайно привлекательна, но политически неэффективна. Это очень
серьезная, глубоко прочувствованная картина мира, но она никогда не
давала убедительного ответа на вопрос: «Что делать?»»19.
Пайпс прав, однако, лишь отчасти. Социалистов действительно изу-
чали, но лишь затем, чтобы обругать и представить их в качестве пред-
шественников революции 1917 года. Вспоминает трансформацию сла-
вистики Саркисянц: «Слово «Populism» (народничество) стало озна-
чать «демагогию», само же слово «демагогия» исчезло из употребления.
Тогда, чтобы как-то обозначить народничество, я стал использовать
слово «демофилия»». Судя по всему, жертвой этого повального увле-
чения изобличения народничества и русского марксизма стал и Джон
Данн. Он признается: «Мне знакомы лишь некоторые аспекты русской
политической мысли. И должен признаться, я не знаком с теориями
современных российских мыслителей. Тому есть ряд причин, главная
из которых — мое незнание русского языка. Одно это серьезно препят-
ствует знакомству с русской политической мыслью. Хотя, конечно, до-
статочно много работ переведено, особенно та часть, которая относит-
ся к эпохе марксизма-ленинизма. В моей библиотеке достаточно много
таких переводов. Их изучение помогло мне сформировать собственное
мнение о двух принципиальных моментах мировой истории. Первый
момент — Русская революция 1917 года, это одно из главных политиче-
ских событий нашей эпохи. Второй — теория марксизма-ленинизма.
Она не только оказала огромное влияние на весь мир, но и продолжа-
ет серьезно влиять на современную политику»20.
Советская трагедия. История социализма в России. М., 2002; Малиа М. Алек-
сандр Герцен и происхождение русского социализма. Наст. изд.
19 См. нашу беседу с Джоном Данном, опубликованную на страницах «Русского жур-
нала»: http://russ.ru/pole/Politicheskaya-filosofiya-buduschee-chelovechestva
20 Вместе с тем в России сегодня мы вновь наблюдаем очередное смещение
акцентов: ныне гораздо более можно изучать Погодина и Каткова, Леонтье-
ва и Данилевского, Ильина и Виноградова, а не Герцена и Бакунина, Черны-
шевского и Писарева, Ткачева и Плеханова. В качестве аргумента приведу
одно воспоминание. Один из самых видных герценоведов в России Александр
16
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
ИДЕОЛОГИЯ МАРТИНА МАЛИА
Мы уделили столь много внимания сравнению Пайпса и Малиа пото-
му, что в некотором смысле их позиции долгое время отражали два
популярных подхода советологии и славистики к России и ее судьбе.
В пользу этого говорит даже следующий факт: когда я поинтересовал-
ся у Кеннета Джоуитта, видного специалиста по русской политической
истории, старшего научного сотрудника Гуверовского института, про-
фессора Калифорнийского университета в Беркли (того самого, в ко-
тором преподавал Малиа), что он думает о Малиа, тот ответил: «Это
был интересный человек. Он преподавал на моем факультете в Берк-
ли. В отличие от таких людей, как Ричард Пайпс, которые просто не
переваривают русских, он написал очень интересную книгу о россий-
ской истории. Пайпс не любит Россию, у Малиа же нет такой пробле-
мы. Но в свою очередь Малиа совершил ошибку, заявив, что у России
нет иной альтернативы, кроме полной европеизации.
То есть один говорил о том, что Россия никогда не изменится, дру-
гой же заявлял, что Россия обретет стабильность только после того,
как станет второй Францией. Никто из них не допускал и мысли, что
Россия может пойти исключительно своим, четко выраженным путем,
не теряя при этом связей с Европой. Но оба этих ученых были связаны
друг с другом: они обменивались знаниями, их объединяли общие кос-
мополитические взгляды, они очень глубоко вникали в различия меж-
ду культурами». Как видно, сравнивать этих двух историков — обыкно-
вение.
Однако, раз уж речь зашла об отношении Малиа к России, скажем
кое-что еще. Кеннет Джоуитт — очень нетипичный специалист по исто-
рии социальной мысли и актуальной политике России. Он настроен
очень прорусски — нонсенс для слависта и вообще для американца. Ма-
лиа, даже если исходить из вышеприведенной цитаты Джоуитта, — не
таков. Известно, что Михаил Карпович был либералом по политиче-
ским убеждениям и даже шире — по складу характера21. Судя по все-
му, влияние русского профессора на своих учеников (по крайней мере,
первоначально) было настолько сильным, что во всяком случае боль-
шинство из них переняло не только методологию Карповича, но и его
Володин, умерший в середине 2000-х, во время встречи со мной сокрушался:
«Герцен сейчас не в моде. Непопулярен. Зато Розанова издают! Ну, чего с ним
носятся? Спрашивается, ну чего с этим Розановым носятся?!»
21 Чуть ли не единственный переведенный на русский язык текст Карповича
посвящен как раз анализу либерализма. См.: Карпович М. М. Два типа русского
либерализма: Маклаков и Милюков // Опыт русского либерализма. М., 1997.
В этой статье Карпович описывает тот либерализм, который ближе ему по
политическим и психологическим мотивам.
17
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
идеологию: многие по своим политическим взглядам остались, как
и Малиа, либералами прозападного толка. Однако если возбудить у сво-
их учеников интерес к истории России (а не к одному лишь Советскому
Союзу, как было можно подумать) и привить политические воззрения
определенного типа русский учитель смог, то добиться от них если не
любви, то хотя бы уважения к России оказалось ему не под силу
Однако, как совершенно верно считает Пайпс, Карпович был рас-
положен к Малиа больше потому, что тот фактически разделял его
подход. В целом позиция Малиа может быть сведена к следующему
утверждению: «Россия представляет собой самое восточное звено в це-
пи градации европейского Старого порядка от режимов, сравнитель-
но высоко организованных и развитых, до режимов более примитив-
ных и жестоких. Короче говоря, она являла собой отсталый арьергард
Европы у самого подножья склона, которым был культурный вектор
Восток—Запад»22. Хотя он и говорит о прошлом России, на самом де-
ле подобным же образом он трактовал и современную Россию. Этот
сравнительно-культурологический подход был подробно разработан
Александром Гершенкроном в его книге «Экономическая отсталость
в исторической перспективе», которую Малиа очень ценил и постоян-
но цитировал23. Мануэль Саркисянц вспоминает в связи с этим: «Боль-
шинство русских предпочитали скорее быть отсталой Европой, чем
быть вне Европы. Гершенкрон в этом смысле точно написал про «От-
сталость»... Рожденный ползать — летать не может!»
Развивая мысль, Мануэль Саркисянц так объяснил мне феномен
Карповича, которому не удалось привить любовь к России своим уче-
никам: «В США нельзя требовать любви к России. Это просто невоз-
можно. Хотя Карпович не чувствовал никаких социальных ограниче-
ний, следует учесть, что он был политическим эмигрантом. В амери-
канской демократии нельзя культивировать иностранный патриотизм.
А что касается его взглядов, мне кажется, он видел в России часть Ев-
ропы, эдакую своеобразную недоразвитую Европу».
Как пишет сам Малиа: «Отсталость современной России была не
просто экономической; она была всеобъемлющей: и экономической,
и социальной, и политической, и культурной»24. И тем не менее и Кар-
пович, и Малиа очень хотели, чтобы эта отсталость была преодолена
и чтобы Россия стала полноценной европейской страной. Однако, не-
обходимо сказать, критическое отношение к России не всегда было об-
22 Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России. 1917-1991.
М., 2002. С. 72.
23 Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge,
1962.
24 Малиа M. Советская трагедия. История социализма в России. 1917-1991.
М., 2002. С. 73.
18
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
щей позицией западной славистики. До Октябрьской революции дело
обстояло совершенно иным образом. Саркисянц вспоминает: «Я сказал
бы, что в Америке сначала восхищались социалистами-народниками.
Однако вскоре настроение изменилось. После большевистской рево-
люции всех их стали считать предшественниками большевиков. За-
дним числом это изменило их престиж».
Мартина Малиа не стало в конце 2004 года, но его исследования
в области русской истории, равно как и истории советской, до сих пор
остаются во многом непревзойденными. Отечественному читателю
Малиа может быть знаком по нашумевшей работе «Советская трагедия.
История социализма в России. 1917-1991», написанной в 1994-м и пере-
веденной на русский только в 2002 году25. Кроме этой книги принци-
пиальное значение имеет его последнее исследование «Россия глазами
Запада. От Медного всадника до Мавзолея Ленина»26, в которой, соб-
ственно, суммируется весь опыт работы автора в качестве исследова-
теля русской и советской истории27.
Кроме этих работ существуют и другие. Например, «К понима-
нию русской революции», которая представляет собой обработан-
ный и завершенный курс лекций, прочитанный в одном из универси-
тетов Англии28. Множество статей, из них весьма важны и очень инте-
ресны «К Мавзолею Сталина» и «Охота за истинным октябрем»29, по-
прежнему привлекают внимание читателей. К концу своей жизни ав-
тор фундаментальных исследований, неординарно мыслящий человек
и большой эрудит, начал писать статьи на злобу дня и комментировать
общественно-политическую ситуацию в России, уже не стесняясь вы-
ражать свои политические взгляды.
Малиа всегда считал, что «современную Россию нельзя понять без
социализма и марксизма»30. Это парадоксальное утверждение, разу-
меется, не абсолютная истина, однако оно, по крайней мере, вполне
правдиво. Этому ученому вообще была свойственна парадоксальность
25 См.: Малиа М. Советская трагедия. История социализма в России. 1917-1991.
М., 2002.
26 См.: Malia М. Russia under western eyes: from the Bronze Horseman to the Lenin
Mausoleum. London, 2000.
27 В одном из отечественных журналов была опубликована полемика на пред-
мет этой книги. См.: Безансон А. Спор с Мартином Малиа // Отечественные
записки. 2004. № 3; Малиа М. Ответ Алену Безансону // Отечественные запи-
ски. 2004. № 3.
28 См.: Малиа М. К пониманию русской революции. Лондон, 1985.
29 См.: Malia М. [Z] То the Stalin Mausoleum // Deadalus. 1990. Vol. 119. № 1; Malia
M. The Hunt for the True October // Commentary, iggi. Vol. 92. № 4.
30 Malia M. Russia under western eyes: from the Bronze Horseman to the Lenin Mau-
soleum. London, 2002; P. 112.
>9
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
мышления и очень щепетильное отношение к идеям. Например, хоро-
шо известен еще один его афоризм: «Социализма не существует, но Со-
ветский Союз его построил»31. Это лишь немногие из его блестящих,
но очень верных высказываний.
Здесь стоит сказать два слова о Малиа как о человеке, ведь, в свою
очередь, его характер помогает понять и его идейные установки. Денис
Драгунский, известный отечественный либерал, бывший, между про-
чим, другом Малиа, пишет, что тот «был крайне придирчив к коллегам-
советологам, считая почти всех их людьми ограниченными, малооб-
разованными, но зато политически ангажированными и дурно вос-
питанными. Десятки страниц его книг, особенно последних, заняты
разгромной критикой авторов, пишущих на русско-советскую тему.
[...] В научном сообществе Малиа занимал две позиции — безусловно-
го авторитета, которого нельзя не процитировать, и жестокого кри-
тика, который если кого и цитирует, то для того, чтобы разнести в пух
и прах. Поэтому Малиа почитали и сторонились. Он был одновремен-
но великим гуру и опасным аутсайдером»32. Молодая исследователь-
ница из Беркли, Виктория Фреде, написавшая очень любопытную ста-
тью о Герцене на русском языке33 и также учившаяся у Малиа, описала
мне своего преподавателя очень похожим образом: «Он был достаточ-
но сложным человеком. Чрезвычайно страстным, когда дело касалось
идей, которые он очень любил обсуждать. Также он мог быть крайне
агрессивным в спорах (это достаточно нехарактерно для Беркли и де-
лало его аутсайдером в стенах университета)».
РОЖДЕНИЕ И СМЕРТЬ РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
Однако главная из заслуг Малиа не входит в число перечисленных
выше. Эта заслуга — его книга «Александр Герцен и рождение рус-
ского социализма. 1812-1855», которая имеет первостепенную значи-
мость в области истории общественно-политической мысли и фило-
софии политики34. К сожалению, высокая планка, заданная автором
31 С этого афоризма начинает свою статью памяти Малиа Денис Драгунский,
знавший его лично. Он же отметил парадоксальность мышления Малиа. См.:
Драгунский Д. В. Гуру-аутсайдер: памяти Мартина Малиа // Космополис. 2005.
№ и. С. 40.
32 Драгунский Д. В. Гуру-аутсайдер: памяти Мартина Малиа // Космополис. 2005.
№ п. С. 43.
33 Фреде В. История коллективного разочарования: дружба, нравственность
и религиозность в дружеском кругу А. И. Герцена — Н. П. Огарева 1830-
1840-х гг. // НЛО. 2001. № 49.
34 Нужно сказать, что на русском языке было опубликовано несколько открыв-
ков из книги. См.: Малиа М. Революция 1848 года // НЛО. 2001. № 49; Малиа М.
20
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
этого сочинения, в дальнейшем оказалась непреодолимой для него
самого: успех своей лучшей книги он так и не смог превзойти. Викто-
рия Фреде рассказывает: «Он, очевидно, был очень популярным ав-
тором, хотя большинство людей согласятся, что его книга о Герцене
(которую он написал в самом начале своей карьеры) была его самой
лучшей книгой».
Малиа одним из первых стал изучать в США русскую интеллектуаль-
ную историю XIX столетия, посвятив, таким образом, свою творческую
жизнь исследованию России. Об этом говорит и название одной из со-
временных рецензий на его первую книгу — «Мартин Малиа и рожде-
ние русской интеллектуальной истории»35. Кроме того, Малиа одним
из первых начал изучать русскую интеллектуальную историю и иссле-
довать творчество Александра Герцена на должном уровне, в отличие
от других исследователей избегая двух главных недостатков работ по-
добного характера — обыкновенного пересказа и безапелляционных
обличений36. Если он и пересказывал, так лишь затем, чтобы дать адек-
ватную или, по крайней мере, весьма любопытную интерпретацию. Ес-
ли он и обличал, то осторожно, с иронией и аргументировано.
В 1961 году, через десять лет после защиты диссертации «Формация
революционера-романтика: Александр Герцен, 1812-1851»37, Малиа вы-
пустил одну из лучших биографий Герцена, написанных и на англий-
ском, и на русском языках: еще десять лет он работал над текстом кни-
ги после защиты. Сам Малиа говорит об этом в предисловии к своей
книге: «Это исследование началось как докторская диссертация в 1949-
1950 годах. Скрупулезно следуя научной университетской традиции,
она была посвящена исключительно достоверному описанию и вос-
произведению идей Герцена без специального обращения к чему-либо
другому. По этой причине я посчитал необходимым отложить публика-
цию, чтобы иметь возможность переработать и расширить исследова-
ние». С тех пор для западных и отечественных исследователей творче-
ства Герцена стало хорошим тоном обратиться к «Происхождению рус-
ского социализма» и, разумеется, покритиковать автора38. Особенно
Александр Герцен: открытие русского социализма // Космополис. 2005. № и;
Малиа М. Александр Герцен и рождение «русского социализма» // Историко-
философский ежегодник. М., 2008.
35 Burrow D. Martin Malia and the Birth of Russian Intellectual History // H-Ideas.
2000. Sept. // www.h-net.org/
36 Подробнее об этом см. ниже.
37 См.: Alexander Herzen in English: a Bibliography. London, 1992. P. 10.
38 Хотя, сказать откровенно, мало кто ссылается на Малиа из русских исследова-
телей. См.: Проблемы изучения Герцена. М., 1963; Володин А. И. Начало социа-
листической мысли в России. М., 1965; Смирнова 3. В. Социальная философия
А. И. Герцена. M.TT973.
21
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
в этом отношении повезло советским ученым, у которых была волшеб-
ная присказка, разбивающая все аргументы противоположной сторо-
ны: «Враждебное непонимание марксизма-ленинизма и в особенности
значения гениальных ленинских работ, посвященных русскому рево-
люционному движению и русской общественной мысли, в частности
Герцену, — вот в чем коренится несостоятельность взглядов Малиа»39.
Следуя общему правилу, я тоже попытаюсь оценить эту во многом не-
превзойденную книгу, хотя я и лишен возможности сослаться на непо-
нимание гениальных работ Ленина Малиа.
Чем книга Малиа, посвященная Александру Герцену, интересна се-
годня? Во-первых, тем, что представляет собой оригинальную интер-
претацию взглядов Герцена в частности и интеллектуальной истории
России XIX века вообще. Анализ Малиа глубок, интересен и вместе
с тем во многом достоверен. Справедливости ради следует сказать,
что нередко этот анализ Малиа подменяет своего рода психоанали-
зом, который вряд ли может быть оправдан в качестве научного мето-
да исследования, что неизбежно сказывается на общем впечатлении
от книги40.
Во-вторых, Малиа написал не только биографию Герцена, но и идей-
ную историю первой половины XIX столетия. Его изыскания затрону-
ли саму основу взглядов Герцена, идеологию утопического социализма,
романтического национализма и немецкой классической философии.
Книга «Александр Герцен» — это интерпретация творчества Шиллера,
философии Гегеля, политических воззрений социалистов-утопистов,
философии Шеллинга, беллетристики Жорж Санд и др. Последова-
тельно и логично автор прослеживает все упомянутые идейные исто-
ки — идеализм, романтизм, реализм, социализм, национализм и про-
39 Эльсберг Я. Е. Идейная борьба вокруг наследия Герцена в наше время // Про-
блемы изучения Герцена. М., 1963. С. 443.
40 О чем свидетельствуют термины «фрустрация» («Frustration»), «рационали-
зация» («Rationalization»), «интуитивное понимание» («Insight») и т.д., то
и дело упоминаемые Малиа. Хотя в целом методологической базой книги
стала «социология знания» в том варианте, в котором ее проповедовали Макс
Шелер, Дъёрд Лукач и особенно Карл Мангейм. Сам Малиа, походя, гово-
рит об этом в одном из примечаний к тексту: «Чтобы наиболее полно обо-
значить здесь интеллектуальные основы — если не сказать “источники” или
“документацию”, — на которых построена эта книга, достаточно указать на то,
что использованный подход представляет собой амальгаму самой гегелевско-
марксистской традиции <...> вместе с такими очевидными классиками «соци-
ологии знания», как расходящиеся в своих целях, но тем не менее согласные
в предметах своих исследований и очень часто в методах, — например, Ман-
гейм <...>, Лукач <...> Шелер». Малиа М. Александр Герцен и происхождение
русского социализма. Наст. изд. С. 139-140. Гл. 5. Примечание п.
22
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
чее и прочее. Основной тезис книги состоит в том, что немецкий идеа-
лизм оказал сильнейшее влияние на возникновение так называемо-
го русского социализма. А еще раньше и в некотором смысле глубже
на Герцена оказал влияние предвестник немецкого идеализма — «шил-
леровский гуманизм». Точно так же считает и Саркисянц: «Неотъем-
лемой чертой раннего русского социализма стали героизм и эстети-
ка мятежа»41. Говоря о том, что его работа с полным правом могла бы
быть названа «Александр Герцен и эпоха русского идеализма», Малиа
хотел отметить, что такое название в значительно большей мере соот-
ветствует сути книги42.
В-третьих, собственная позиция Малиа (которая в будущем пре-
вратится в его идеологию)43. По его мнению, социализм в России
и русский социализм (и шире — радикалистское движение как тако-
вое) возникли не как результат социально-экономических условий, со-
гласно догме марксистов, а в силу проникновения и усвоения высши-
ми и средними классами России немецкой классической философии,
в частности посткантианского романтического идеализма и метафи-
зики Гегеля. С точки зрения автора, идеи как таковые оказывают силь-
нейшее влияние на формирование взглядов будущих участников поли-
тического процесса, а следовательно, — и на политику в целом. Между
прочим, приведенная выше цитата «современную Россию нельзя по-
нять без социализма и марксизма» имеет продолжение: «Современную
Россию нельзя понять без социализма и марксизма, а Маркса нельзя
понять без Гегеля...»44.
Но позиция Малиа имеет далеко идущие следствия. Его книга со-
держит политические экспликации. Она оказалась своего рода дол-
гим политическим экспериментом автора. Убежденный сторонник
и яростный апологет рынка, частной собственности и буржуазной де-
мократии, Малиа попытался увидеть в Герцене начало опыта, кото-
рый ставился в Советском Союзе вплоть до iggi года. Автор, расценив
взгляды и теорию Герцена как безнадежно утопические, захотел по-
нять и объяснить ту «извращенную логику» утопии, которой руковод-
ствовался Советский Союз. Не удивительно, что былое восхищение
Герценом сменилось резко негативным отношением не только к нему
41 Malia М. Е. Schiller and the Early Russian Left // Russian Thought and Politics /
Ed. McLean H., Malia M., Fischer G. Cambridge, Massachusetts, 1957.
42 Малиа M. Александр Герцен и происхождение русского социализма. Наст,
изд. С. 45.
43 См.: Kotsonis Y. The Ideology of Martin Malia // The Russian Review. 1999. Vol. 58.
№ 1. P. 124-130; Malia M. A Reply to Yanni Kotsonis // The Russian Review. 1999.
Vol. 58. № 4. P. 676-7.
44 Malia M. Russia under western eyes: from the Bronze Horseman to the Lenin Mau-
soleum. London, 2002. P. 112.
23
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
самому, но и к России в целом. Осознанно или нет, но впоследствии Ма-
лиа стал русофобом, и его книги действительно содержат в подтексте
неприятие России.
Можно сказать, что «Происхождение» — часть, кажется, задуман-
ной, но так и не осуществленной трилогии о «русском социализ-
ме». Если мы посмотрим на названия книг Мартина Малиа внима-
тельно, то увидим, что в двух из них стоят даты «1812-1855» и «1917-
1991». Закончив книгу о Герцене 1855-м годом, Малиа написал: «Однако
политика русского социализма — совсем другая история»45 — исто-
рия, которую он, к сожалению, написал не полностью. В его задумке
выпадает период «1856-1916» — та часть трилогии, которая могла бы
описать эволюцию и акме русского социализма. Тем не менее Малиа
решил обойтись описанием его рождения и смерти. Малиа, можно
сказать, пережил своего главного врага — социализм. Так что «Совет-
скую трагедию» он писал как историк-победитель, а не как советолог-
наблюдатель. В некотором смысле функцию ненаписанной книги вы-
полняет последняя объемистая монография Малиа «Россия глазами
Запада». Так что с очень большой натяжкой заключительной частью
трилогии можно считать ее. Можно также сказать, что, судя по всему,
Малиа так устал от Герцена за годы работы над книгой о нем, что в бу-
дущем почти не обращался к его фигуре, а если и вспоминал, то по-
ходя, едва упоминая, как будто творческое наследие Герцена его ни-
когда не интересовало.
ДОБРЫЙ ИСАЙЯ БЕРЛИН, ИЛИ ПСИХОАНАЛИЗИРУЙ ЭТО
Взгляды Малиа можно было бы противопоставить воззрениям друго-
го замечательного философа и историка политической мысли Исайи
Берлина46. Конечно, стилистика исторических эссе Берлина отлича-
ется от довольно сложного стиля текстов Малиа, снабженных обиль-
ными цитатами, соответствующими ссылками, содержащих обсто-
ятельное описание эпохи или воспроизводящих интеллектуальный
контекст. Берлин писал о Герцене просто: он любил его и интерпре-
тировал его политическую философию так, как считал нужным. Для
него Герцен был фигурой не менее значимой, чем Маркс и Токвиль,
45 Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. Наст,
изд. С. 566.
46 Для сопоставления двух научных и вместе с тем политически ангажирован-
ных точек зрения на взгляды Александра Герцена см. переведенные на рус-
ский язык статьи Исайи Берлина: Берлин И. Александр Герцен // НЛО. 2001.
№ 49; Берлин И. Герцен и Бакунин о свободе личности // Берлин И. История
свободы. М., 2001; Берлин И. Мемуары Герцена // Берлин И. Подлинная цель
познания. М., 2001.
24
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
что в его представлении было высшей оценкой политического мыс-
лителя47.
Что же общего между этими двумя исследователями? Оба занима-
лись русской интеллектуальной историей, обоих прежде всего инте-
ресовали русские радикалы XIX столетия, Герцен; и тот и другой так
или иначе имели отношение к политике, бывали в Советском Союзе,
встречались с известными русскими писателями; оба по своим поли-
тическим взглядам были либералами, публиковались в одних и тех же
научных изданиях и т. д. Это, так сказать, во многом внешние или объ-
ективные сходства; однако были и субъективные различия. Малиа был
историком, Берлин — философом и эссеистом; Берлин был русофилом,
Малиа — русофобом; Берлин боготворил Герцена, несмотря на полити-
ческие пристрастия русского мыслителя, у Малиа Герцен вызывал не-
приятие, во многом из-за своих политических убеждений; Малиа был
апологетом рынка и частной собственности, Берлин — «негативной»
свободы («свободы от»); эти сравнения можно было бы продолжить.
Не преминул сравнить позиции двух самых важных интерпретато-
ров и популяризаторов идей Герцена и Эльсберг. Так, он пишет: «В ста-
тьях И. Берлина восхищение личностью Герцена и его литературной
деятельностью прикрывает глубокую враждебность революционным
идеям великого русского мыслителя и писателя. В книге М. Малиа
нет политической хлесткости и беспардонности Берлина, американ-
ский исследователь серьезнее, солидней, деловитей, информационно-
фактическое содержание его книги может быть полезно для того или
иного американского читателя, но все эти качества не в состоянии
скрыть реакционности, ограниченности и бедности концепции, кото-
рую обеспечивает автор»48. Кажется, уже довольно много говорилось
о том, что хотя Берлин и менее академичен в своих штудиях, в отличие
от Малиа, он все же относится к России с большим уважением. Так что
именно Малиа, а вовсе не Берлин должен был заслужить самые резкие
высказывания в свой адрес. Однако почему мы их не наблюдаем? Объ-
яснение здесь очень простое: Эльсберг, кажется, был знаком с Малиа
лично, а потому ему было не с руки после долгого и плодотворного об-
щения критиковать коллегу, хотя, конечно, за Ленина он его немного
пожурил. Более того, исходя из высказываний Эльсберга о книге Ма-
лиа, создается впечатление, что он не полностью читал книгу или по-
просту не все понял, приписав ее автору явно ошибочные тезисы49.
47 Берлин И. Герцен и Бакунин о свободе личности // Берлин И. История сво-
боды. М., 2001. С. pg.
48 Эльсберг Я. Е. Идейная борьба вокруг наследия Герцена в наше время // Про-
блемы изучения Герцена. М., 1963. С. 444.
49 Чего стоит хотя бы это утверждение: «Как и Берлин, Малиа строит свою кон-
цепцию прежде всего на книге «С того берега», считая ее «наиболее ориги-
25
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
Так, кажущееся лишним сопоставление многое объясняет в психо-
логических и культурных установках Малиа, позволяет правильно по-
нять его концепцию. Он не был врагом России, но был ее идеологи-
ческим противником и идейным антагонистом и остался таковым да-
же тогда, когда, к его вящей радости, рухнул Советский Союз. Малиа,
тщательно отыскивая «огрехи» Герцена и дотошно разбирая отдель-
ные его фразы — независимо от контекста употребления, — в некото-
ром смысле полемизировал с ним. Герцен был для Малиа первым мыс-
лителем, который «заразил» Россию «вирусом» социализма. Защитник
рынка и либеральной демократии (а следовательно, и социального не-
равенства), Малиа не мог простить Советскому Союзу настойчивое во-
площение в жизнь утопии — построение социализма. Он боролся с со-
циализмом и с Герценом, оказывая тем самым немалые услуги и тому,
и другому: серьезные и основательные исследования неизменно под-
держивали интерес к обоим «объектам» изучения.
Кроме берлиновских статей книгу Малиа практически не с чем срав-
нить. Например, один из самых видных историков национализма Ганс
Кон ставит книгу Малиа в один ряд лишь с работами французского ав-
тора Рауля Лабри, справедливо добавляя, что с конца 1920-х (когда выш-
ли работы Лабри) главным производителем литературы, посвященной
русской (а не только советской) и восточноевропейской истории, ста-
ли Соединенные Штаты Америки50.
Однако, думается, все же стоит упомянуть одну неанглоязычную ра-
боту по истории русской социально-политической мысли, которая яв-
ляется и очень показательной, и довольно важной. Это трехтомник
нальным философским произведением» Искандера и игнорируя его даль-
нейшую эволюцию». Эльсберг Я. Е. Идейная борьба вокруг наследия Герцена
в наше время // Проблемы изучения Герцена. М., 1963. С. 443. Любой, кто про-
читает книгу Малиа, никак не сможет прийти к подобному заключению.
50 Kohn Н. Review: Malia М. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism.
1812-1855. New-York, 1961 // The American Historical Review. 1962. Vol. 67. № 3.
P. 723-724. Очень примечателен тот факт, что Ганс Кон, ярый поклонник
либерализма, в своей статье называет Герцена «либералом», но не социа-
листом, как будто книга Малиа называется «Александр Герцен и происхо-
ждение русского либерализма». Очевидно, что у читателей рецензии могло
сложиться не совсем верное мнение о характере Герцена и его идеологии.
Такие «приемы», к сожалению, на самом деле были характерны для Ганса
Кона. В начале 1960-х его совершенно справедливо уличили в фальсифика-
циях и подлогах советские историки. См.: Карякин Ю., Плимак Е. Мистер
Кон трактует «русский дух». М., 1961. Подобные книги, кстати, в некото-
ром смысле полезны и сегодня, а тогда они были на вес золота. Жаль, что
у наших философов и историков не получилось написать подобную брошю-
ру и о Малиа.
26
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
Питера Шайберта «От Бакунина до Ленина»51. Здесь повторимся и на-
помним, что Малиа — это сравнительно мягкий вариант антирусских
настроений среди славистов того времени. Особенно удачным в этом
отношении он выглядит как раз на фоне «исторических исследований»
Шайберта. В своем «труде» Шайберт представил историю русской ре-
волюционной мысли как безнадежно утопическую, а потому вредную
и бесплодную, попутно разбив в пух и прах героев своей книги, обо-
звав их даже не мыслителями, а «журналистами», «проповедниками»,
«писаками». Более того, весьма любопытно, что Шайберт, как и Малиа,
«психоанализирует» русских революционеров, — судя по всему, доволь-
но общее место для славистов-русофобов середины XX столетия. Одна-
ко метод этот не без серьезных недостатков. Так американский иссле-
дователь Кларксон обращает особое внимание на метод Малиа, име-
нуемый «социальной психологией» идей. Кларксон пишет, что Малиа
хотел предложить всестороннее психологическое объяснение «дво-
рянского революционаризма» Герцена. Однако позиция эта чревата
серьезными опасностями хотя бы потому, что, имея столь ограничен-
ное количество материала, очень трудно дать адекватное психологиче-
ское объяснение личности человека, который жил в XIX веке52.
Несмотря на то что в методологических подходах Шайберта и Ма-
лиа практически нет разницы, в их оценках и выводах маленькое раз-
личие все же имеется. Шайберт выводит политику Герцена, как и уто-
пический темперамент рождающейся интеллигенции, вообще глав-
ным образом из искаженной аристократической ментальности, из
отчуждения дворянства не только от народа, но и от государства. Как
пишет Малиа в «Происхождении русского социализма», упоминая ра-
боту Шайберта: «В отличие от позиции, представленной в данной кни-
ге, он [Шайберт. — А. 77.] делает это в более категоричной и прямой
форме»53. Можно сказать даже больше: согласно интерпретации идей
Шайберта советским очень пристрастным герценоведом Эльсбергом,
«Герцен, как и русские революционеры вообще, — враги буржуазии по-
тому, что в сущности, они якобы ближе к... крепостничеству»54.
Мануэль Саркисянц, хорошо знакомый с Шайбертом лично, так от-
зывается о своем коллеге: «Он принадлежал к скептическому поколе-
нию. (Более того, он даже был штурмовиком.) Это поколение не может
51 См.: Scheibert Р. Von Bakunin zu Lenin. Leiden, 1956. Bd. 1.
52 Clarkson J. D. Review: Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Social-
ism. 1812-1855. New-York, 1961 // Annals of the Academy of Political and Social Sci-
ence. 1962. Vol. 341. P. 126.
53 Малиа M. Александр Герцен и происхождение русского социализма. Наст. изд.
С. 222. Гл. у. Примечание 46.
54 Эльсберг Я. Е. Идейная борьба вокруг наследия Герцена в наше время // Про-
блемы изучения Герцена. М., 1963. 415.
27
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
себе представить, что кто-нибудь когда-либо во что-то верил. Главная
идея его книг сводится к следующему утверждению: это предрассудок,
будто интеллигенция боролась за свободу! Нет! Это — новая элита, ко-
торая боролась за то, чтобы занять место старой». Сам Саркисянц пред-
ложил мне другую метафору, гораздо более симпатичную: «Я сказал бы,
что на Герцена и ранних русских радикалов влияла идея noblesse oblige
в том смысле, что они видели освобождение личности от опеки самодер-
жавной только в том случае, если будет освобожден народ. Нужно себе
представить это как борьбу одних дворцов против других, то есть «двор-
цов меньшинства» против «дворцов большинства» за «дело хижин»».
Когда я обсуждал выше означенные проблемы славистики с Сарки-
сянцем, мне запомнилось, как он, надо сказать, совершенно справед-
ливо, возмущался: «Знаете, на Западе принято психоанализировать
только Бакунина и Герцена. Видите ли, у них был «комплекс Эдипа»:
освободить родину-мать, убить тирана-отца, то есть монарха. Но вот
Милюкова отчего-то никто не психоанализирует!»55. Отличной иллю-
страцией этого яркого, но довольно общего тезиса могут служить ци-
таты, взятые из книги Малиа. Причем взятые фактически с любой
страницы. Например: «Герцен узнал, что после тридцати лет тиран
[Николай I. — А. 17.] наконец-таки ушел с оставленной им в руинах по-
литической сцены; человек, который лишь чуть меньше, чем другой
тиран — Иван Алексеевич Яковлев, — оказал влияние на формирова-
ние его убеждений; который в большей мере, чем любой другой царь,
был воплощением самодержавия»56. И это еще самая мягкая из конста-
таций диагноза, который поставил Герцену Мартин Малия.
ПОЛОВИНА КНИГИ О ГЕРЦЕНЕ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
Иванов-Разумник писал, что, несмотря на огромное количество ли-
тературы о мыслителе, «“книги о Герцене” у нас еще нет»57. Одна-
ко в начале XX века — на момент, когда Иванов-Разумник писал цити-
руемые строки — о Герцене было написано уже очень много. Поста-
рались и Зеньковский с Флоровским и Булгаков, и Ленин с Троцким
и Плехановым, и Лемке с Гершензоном и Шпетом, и Розанов со Стра-
55 И в самом деле несколько теплых слов Шайберт сказал лишь о славянофилах
и Грановском. Саркисянц «излагает» эту мысль следующим образом: «Только
про Грановского он писал, что это — единственный человек, семейство кото-
рого зарабатывало себе на жизнь честным трудом, все остальные — «револю-
ционеры богемы», они были вне практической жизни».
56 Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. Наст,
изд. С. 567.
57 Иванов-Разумник В. И. История русской общественной мысли: В 3 т. М., 1997.
Т. 3. С. 286.
28
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
ховым. Струве — и тот написал о Герцене статью58. Хотя не все из ав-
торов писали о Герцене книги, то, что столько весьма значимых исто-
рических фигур уделяли внимание «изучению» герценовского творче-
ства, пускай и с идеологических позиций, очень хорошо характеризует
мыслителя. Тем не менее все это, даже монографические исследова-
ния Шпета, Флоровского и Страхова, — лишь попытка записать Герце-
на «в свои». Исследовательские же работы о Герцене тех лет не более
чем хороши. Сегодня они, однако, сильно устарели и представляют ис-
ключительно исторический интерес. Что касается советского перио-
да, то и здесь дела обстоят не лучшим образом. Подумать только, за всю
долгую карьеру советского герценоведения о Герцене появилось пять-
шесть работ, которые действительно стоит прочитать. Александр Во-
лодин, Алексей Павлов, Лидия Гинзбург, Натан Эдельман59 — вот наи-
более знаковые исследователи творчества Герцена.
Так что можно констатировать — к счастью или к сожалению, что
«Происхождение русского социализма» фактически остается одной из
самых интересных книг о Герцене, изданных не только на английском,
но и на русском языке. Нужно сказать, что и на Западе до сих пор ред-
кая книга о Герцене смогла бы составить конкуренцию исследованию
58 Зеньковский В. В. Русские мыслители и Европа. М., 1997; Флоровский Г. В. Иска-
ния молодого Герцена // Флоровский Г. В. Из прошлого русской мысли. М.,
1998; Флоровский Г. В. Герцен в 40-е гг. // Вопросы философии. 1995. № 4; Бул-
гаков С. Н. Душевная драма Герцена // Булгаков С. Н. Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2;
Ленин В. И. Памяти Герцена //Ленин В. И. Поли. собр. соч.: В 55 т. М., 1980.
Т. 21; ТроцкийЛ.Д. Герцен и Запад // Троцкий Л. Д. Политические силуэты. М.,
1990; Плеханов Г. В. Герцен и крепостное право // Плеханов Г. В. Избранные
философские произведения: В 5 т. М., 1958. Т. 4; Лемке М.К. Общая характе-
ристика Герцена как писателя и публициста // Герцен А. И. Полное собрание
сочинений: В 22 т. / Под ред. Лемке. Пг., 1919-1925. Т. 22; Гершензон М. О. Герцен
и Запад // Гершензон М. О. Собр. соч.: В 4 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. 3; Розанов
В. В. Герцен // Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995; Страхов Н. Н.
Борьба с Западом в нашей литературе. СПб., 1882; Струве П. Б. Герцен // Patri-
otica: Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997.
59 Володин А. И. В поисках революционной теории (А. И. Герцен). М., 1962; Воло-
дин А. И. Начало социалистической мысли в России. М., 1965; Володин А. И.
Герцен. М., 1970; Володин А. И. Утопия и история. М., 1976; Володин А. И. Неу-
добный мыслитель // Свободная мысль. 1993. № 7; Володин А. И. История оте-
чественной философии с субъективной точки зрения. М., 2003; Гинзбург Л. Я.
«Былое и думы» Герцена. М., 1957; Гинзбург Л. Я. Автобиографическое в твор-
честве Герцена // Литературное наследство. М., 1997. Т. 99. Кн. 2; Павлов А. Т.
От дворянской революционности к революционному демократизму (идейная
эволюция А. И. Герцена). М., 1977; Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержа-
вия. М., 1984; Эйдельман Н.Я. Свободное слово Герцена. М., 1999.
29
АЛЕКСАНДР ПАВЛОВ
Малиа. Эльсберг, изучавший анализ и оценку идей русских мыслителей
в западной литературе, говорит прямо: «Самая значительная из новей-
ших работ о Герцене зарубежных буржуазных исследователей как по
объему привлекаемого материала, так и по тому материалу, с которым
автор подходит к фактам биографии и чертам мировоззрения Герце-
на, — это монография профессора Калифорнийского университета
Мартина Малиа»60.
По большому счету, сравнить с англоязычными биографиями Герце-
на книгу Малиа тоже очень сложно. Например, британский политиче-
ский теоретик Джон Пламенатц считает, что ее можно сравнить толь-
ко с двумя работами английского историка и советолога Эдварда Кар-
ра61. Как считает Пламенатц, сравнение книги Малиа с текстами Карра
позволяет выявить достоинства и недостатки работы о Герцене. Малиа
и более подкован в философии и социальной теории, а также лучше
излагает историю идей. Карр лучше пишет и излагает свои мысли зна-
чительно проще, в то время как Малиа слишком увлекается современ-
ным жаргоном, не утруждая себя объяснить термины, им употребляе-
мые62. (И хотя Пламенатц, вероятно, хотел похвалить обоих авторов,
все же остается впечатление, что недостатки Малиа — это лишь неболь-
шой побочный эффект, который остается от его многочисленных до-
стоинств, тогда как простой и ясный язык Карра вряд ли может соста-
вить конкуренцию философской подкованности.)
Ричард Хор даже поставил в вину то, что Малиа довел свою книгу
лишь до 1855 года, не прояснив эволюцию взглядов Герцена в сторону
либерализма, а также не осветил полемику Герцена с Михаилом Баку-
ниным63, хотя вроде бы целью книги и не было доводить ее до этого
контрапункта. Здесь очень важно сказать, что, кажется, довольно се-
рьезный успех книги Малиа в том, что он не пытался написать подроб-
ную полную биографию Герцена или что он вообще не старался напи-
сать биографию Герцена. Саркисянц совершенно справедливо счита-
ет: «Мне кажется, что Герцен настолько разносторонний, что объять
все идеи и события, связанные с его жизнью, очень трудно. До сих пор
я не видел такого исследования. Я не совсем уверен, что это вообще
можно сделать в одном томе».
60 Эльсберг Я. Е. Идейная борьба вокруг наследия Герцена в наше время // Про-
блемы изучения Герцена. М., 1963. С. 442.
61 СаггЕ. Н. The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. N. Y., 1933;
Carr E. Michael Bakunin. London, 1937.
62 Plamenatz J. Review: Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Social-
ism. 1812-1855. N. Y, 1961 // The English Historical Review. 1963. Vol. 78. № 309.
P. 807-808.
63 Hare R. Review: Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism.
1812-1855. N.Y, 1961 // Russian Review. 1962. Vol. 21. № 2. P. 191-192.
30
ПОЛОВИНА КНИГИ ОБ АЛЕКСАНДРЕ ГЕРЦЕНЕ
Малиа написал половину книги об Александре Герцене. Полови-
ну в двух смыслах. Во-первых, в буквальном: биография заканчивается
1855 годом — временем, когда Герцен стал заниматься скорее полити-
кой, чем теоретическими штудиями. Во-вторых, в переносном: доволь-
но объемное исследование имеет огромное количество «уклонений»
в самые разные области интеллектуальной истории и политической
теории (возможно, еще и этим она вызывает интерес не только у исто-
риков). Артур Мендел считает, что книга Малиа — это вообще целых
четыре исследования в одном. В заголовке упоминаются два из них —
это биография Герцена и источники происхождения русского социа-
лизма. Другое — третье — касается анализа европейской интеллекту-
альной истории, влиявшей на развитие русской мысли. И, наконец,
четвертое — методологическое предприятие Малиа, которое сам автор
называет «социальной психологией идей». Центральная же тема свя-
зывает все эти исследования в одно органическое целое64. Так что, ду-
мается, можно говорить смело, что хотя книги о Герцене — о чем со-
крушался Иванов-Разумник — так и не появилось даже в начале XXI ве-
ка, половина ее все же существует и теперь не только на английском,
но и русском языке.
Сентябрь 2009
64 Mendel A. Review: Malta М. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism.
1812-1855. New-York., 1961 // The Journal of Modern History. 1962. Vol. 34. № 3.
R 343-344- —
ПРЕДИСЛОВИЕ
Поскольку предмет или предметы, рассматриваемые в этой книге, та-
ковы, что название не так хорошо, как обычно, отражает их суть, пред-
варительное слово тем более необходимо. Сердцевиной последующе-
го изложения является биография Александра Герцена, начиная с его
рождения в 1812 году и заканчивая концом правления Николая I в 1855-м.
Я выбрал эти даты потому, что они ограничивают период, во время кото-
рого Герцен сделал свой главный вклад в русскую мысль и, в частности,
развил свою знаменитую теорию русского социализма, осёнованного
на крестьянской общине, — теорию, составляющую идеологический ба-
зис революционного народничества, так сильно вдохновлявшего дея-
тельность радикальной интеллигенции в прошлом столетии [в XIX ве-
ке. — Прим, пер.] и вплоть до 1917 года. Однако изучение мысли Герцена
неизбежно ведет к решению трех задач, которые выходят за пределы его
мысли и деятельности и которые являются решающими для всей рус-
ской интеллектуальной истории начала XIX столетия.
Первая из этих задач состоит в том, чтобы проследить появление
социализма в России начиная со времени правления Николая I, с то-
го периода, когда то, что обычно принято считать базисом такого раз-
вития — промышленный пролетариат — было незначительным явле-
нием. Второй задачей стало объяснение экстраординарного влияния
посткантианского романтического идеализма в России при Николае
и его отношение к истокам социализма, ибо русский социализм, рав-
но как и марксизм, очень многим обязан идеализму. Последней зада-
чей является понимание идеологического национализма, появившего-
ся в России в тот же самый период, — движения, которое по большей
части черпало вдохновение из идеализма и которое в свою очередь по-
могло вдохновить теорию специфически национальной формы соци-
ализма.
Следовательно, данная книга — изучение идеологий в гораздо боль-
шей степени, чем исследование политики. Однако эти идеологии не
рассматриваются абстрактно в рамках описания и сравнения идей per
se [самих по себе (лат.). — Прим, пер.] или влияний и заимствований
у других мыслителей. Скорее я попытался писать в понятиях того, что
может быть названо «социальной психологией» идей, то есть выявить
то, каким образом идеологические модели рождаются или выражаются
в транспонированной форме из социального, политического и исто-
рического давления данного периода. В частности, я попытался вы-
32
ПРЕДИСЛОВИЕ
делить те психологические процессы, благодаря которым социальное
давление отражается в идеологиях.
Однако, как только этот метод был задействован, то, что начиналось
как биография Герцена, неизбежно превратилось в попытку создания
«социологии идей» значительной части русской мысли при Николае.
Помимо прочего, ввиду того что никакое интеллектуальное развитие
этого времени не может быть понято независимо от его европейского
фона, оказалось необходимым расширить этот же тип исследования
до схожих течений мысли на Западе, в частности в Германии и Фран-
ции. Без всякого сомнения, единство книги пострадало от стремления
охватить так много аспектов, но я надеюсь, что этот дефект будет ком-
пенсирован возрастанием понимания генезиса чрезвычайно идеоло-
гической политики России XIX столетия, рассмотрение которой даже
самым простым образом все же составляет задачу более сложную, чем
обыкновенно. В любом случае то, с чем ознакомится читатель, будет
скорее исследованием проблем идеализма, социализма и национализ-
ма, отраженных в жизни и мысли Герцена при Николае I в их взаимос-
вязи с похожим интеллектуальным развитием Европы, нежели истори-
ей первых сорока трех лет жизни Герцена.
Это исследование началось как докторская диссертация в 1949-1950
годах. Соответствуя научной университетской традиции, в ней исклю-
чительно достоверно были описаны и воспроизведены идеи Герцена
без специального обращения к чему-либо другому. По этой причине
я посчитал необходимым отложить публикацию, чтобы иметь возмож-
ность переработать и расширить исследование в соответствии с ука-
занным выше методом. Эта затея, которая на самом деле преврати-
лась в создание абсолютно независимого исследования, с некоторы-
ми промежутками заняло период с 1956 по 1959 год. Книга в том виде,
в котором она представлена сейчас, — полностью результат этого вто-
рого усилия.
Однако на обеих стадиях работы я испытывал одно глубокое чув-
ство интеллектуальной благодарности к недавно умершему Михаилу
Карповичу, почетному профессору славянских языков и литературы,
а также профессору истории в Гарвардском университете. Не будет
преувеличением сказать, что не многие в США в этом столетии знали
столько же о русской истории или были столь же рассудительны в сво-
их суждениях о ней, как он, и никто не мог сравниться с ним в знании
русской интеллектуальной истории, которую он, по существу, первым
ввел в американские университеты. Без опоры на его знания начало
этого исследования было бы невозможным; без его выдержанной кри-
тики в качестве научного руководителя исследование, безусловно, за-
шло бы не туда; и без его поддержки оно вряд ли бы было закончено,
так как, несмотря на то что временами я приходил от Герцена в отчая-
ние, Михаил Карпович-обладал добротой, позволявшей ему не прихо-
33
МАРТИН МАЛИА
дить в отчаяние от меня. Наконец, знаменитый либерализм, с каким
он позволял своим студентам делать все, что им вздумается, должен вы-
вести его из-под подозрения за все те ошибки, которые может содер-
жать эта книга, или за те интерпретации, что она предлагает.
Кроме того, я хотел бы искренне поблагодарить профессора сла-
вянского отделения университета Чикаго Хью Маклина за ту щедрость,
с которой он тратил свое время, читая первую часть рукописи, и за его
внимательную критику не только содержания, но и стиля. Также я хо-
тел бы поблагодарить Джона Элиота из Беркли (Калифорния) за нео-
ценимую помощь в делах, касающихся формы и стиля; Хелен Парсонс
и секретариат русского исследовательского центра в Гарварде за их
терпение и быстроту в напечатании большей части рукописи по не-
предсказуемому графику, вызванному беспорядочным ритмом моей ра-
боты; Мириам де Лонгпре из Беркли (Калифорния) за те же добро-
детели в условиях тех же трудностей; наконец, Ли Амброуз из типо-
графии Гарвардского университета за ее поддержку и необыкновенно
полезные советы в окончательном варианте редактуры.
Беркли, Калифорния
Мартин Малиа
ГЛАВА 1
ВВЕДЕНИЕ
По обыкновению любое научное исследование в области русской
истории в Советском Союзе начинается с цитирования классиков
марксизма-ленинизма, и мы в данном случае не собираемся нарушать
традицию. В основном ученые цитируют слова Ленина о том, что уче-
ние «социализма выросло из тех философских, исторических, эконо-
мических теорий, которые разрабатывались образованными предста-
вителями имущих классов». Следовательно, носителем «науки является
не пролетариат, а буржуазная интеллигенция: в головах отдельных чле-
нов этого слоя возник ведь и современный социализм»1. Со всем ува-
жением относясь к соотечественникам Ленина, тем не менее мы счита-
ем, что в данном случае можно сказать гораздо больше. Русский социа-
лизм появился в среде того класса, который возник намного раньше,
чем буржуазия, — в среде дворянства или аристократии, — класса, кото-
рый в исторической перспективе не должен был иметь никаких проч-
ных связей с социализмом, согласно всем признанным канонам, марк-
систским или каким-либо еще. Именно этой проблеме несоответствия
и посвящена настоящая книга.
Никакая другая нация в истории не готовила свою революцию
дольше или более осознанно, чем русская. Почти за столетие до
Октябрьской революции в 1816 году оформилось первое тайное поли-
тическое общество, деятельность которого привела в 1825 году к вос-
станию декабристов. Надо сказать, что протесты против социальной
действительности, подготовившие это восстание, происходили и до
этого, они восходят к 1790 году, к знаменитому произведению Радище-
ва «Путешествие из Петербурга в Москву». Радищев впервые откры-
то напал на самодержавие и крепостное право с позиций либераль-
ных и гуманистических ценностей. С этого времени и до крушения
старого режима проблемы, созданные политическим абсолютизмом,
отсутствием свободы личности и ужасающими условиями существо-
вания народа (даже несмотря на то, что после 1861 года такой про-
блемы, как крепостное прав, больше не было), доминировали в рус- 1
1 Ленин В. И. Что делать? // Ленин В. И. Поли. собр. соч.: В 55 т. 5-е изд. М., 1958-
1965 (далее — ПСС). Т. 6. С. 30, 39. [Вторая цитата принадлежит Карлу Каут-
скому. — Прим, пер.]
35
МАРТИН МАЛИА
ской жизни с навязчивым постоянством, уникальным в современной
истории.
Эта книга, конечно, не имеет целью предложить читателям какую-
либо историческую телеологию, неумолимо ведущую Россию к 1917 го-
ду, согласно которой всевозможные движения протеста против само-
державия и угнетения масс были неизбежными «логическими» стади-
ями. Если бы даже 1917 года в истории России не было или если бы он
развернулся каким-либо иным образом, даже и в этом случае радикаль-
ные движения стали бы источником чего-то другого. Так или иначе эти
революционные движения все равно бы существовали: они вращались
бы вокруг тех же самых вопросов, они продолжали бы доминировать
в русской истории XIX столетия и они конституировали бы все ту же
историческую проблему, что и ныне.
Движение гуманистического протеста в России поначалу не явля-
лось революционным и, конечно, в еще меньшей степени было «со-
циалистическим». Радищев не имел своей программы действий, к то-
му же в условиях правления Екатерины II никакие действия не бы-
ли возможны. «Путешествие из Петербурга в Москву» явилось просто
криком негодования, брошенным в пустоту, за неимением более эф-
фективных средств борьбы. Несмотря на все попытки декабристов
действовать радикально, можно сказать, что они тоже не являлись
революционерами в полном смысле этого слова. Они были офице-
рами армии, которым очень хотелось совершить coup d’etat [государ-
ственный переворот {фр.). — Прим, пер.}, идея которого в то время по-
лулегально носилась в воздухе. Ограничение самодержавной власти
вторжением вооруженного дворянства с целью решить вопрос о пре-
емственности к началу XIX столетия стало практически «конститу-
ционным». Все правители русского государства, по крайней мере те,
что долго находились у власти, — начиная с Екатерины I и заканчивая
Александром I, — либо получили власть, либо полагали условием свое-
го вступления на престол помощь вооруженного дворянства. Вся ори-
гинальность движения декабристов как раз заключалась в их попытке
использовать старые методы для новых целей реформирования в ду-
хе ценностей гуманизма.
Однако эти цели были умеренными по сравнению с более поздни-
ми стандартами, установленными радикальной оппозицией в том же
столетии. Вызывая далеко идущие последствия в условиях самодер-
жавной власти, различные социально-политические программы дека-
бристов являлись все же не более чем либеральными в классическом
смысле этого понятия; хотя либерализм обычно и ассоциируется с бур-
жуазным сословием, он также применим и в отношении к своенрав-
ной аристократии. Уничтожение или конституционное ограничение
монархии, освобождение крестьянства на более или менее выгодных
условиях и полная или частичная демократизация общества были це-
З6
ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
лями декабристов2. В их программных проектах нельзя найти призы-
ва народных масс к восстанию, и они рассматривали народное участие
в проектируемом перевороте лишь под просвещенным руководством
офицерской элиты. В целом же декабристам, даже самым радикальным
из них, например, таким как Пестель, не хватало веры в способность
«народа» самостоятельно достичь освобождения — веры, характерной
для зрелых революционеров даже тогда, когда их методы являются су-
губо элитистскими и «якобинскими». Более того, можно утверждать,
что декабристам не хватало культа Революции — веры в какой-то вели-
чайший исторический катарсис, который изменил бы весь мир, об-
лагородил человечество и способствовал бы прогрессу до логическо-
го завершения. Нельзя сомневаться, что они имели свои идеалы, их
взгляды даже можно с оговоркой окрестить абстрактным идеализмом,
но декабристы не шли путем создания собственной милленаристской
революционной метафизики, которая, как и культ народа, характерна
для полноценного революционера.
Полное развитие демократического и апокалиптического револю-
ционного идеала началось уже после восстания декабристов, кстати,
как результат их поражения, во времена царствования Николая I. В то
время оппозиция или, по крайней мере, ее часть стала называть се-
бя «социалистической» и идентифицировать свое дело с деятельно-
стью той группы западных мыслителей, которая обозначала свои уче-
ния тем же самым именем. Отныне революция и социализм в России
стали практически синонимами. И создание революционного социа-
лизма, как и до этого либеральных форм гуманистического протеста,
стало заслугой дворянского сословия. Более того, именно дворянство
привело это развитие к созданию метафизики революции и адапти-
ровало ее к русским условиям. По крайней мере, дворяне делали это
на уровне теории с 1830-х годов, ибо после восстания 1825 г°Да реаль-
ные действия снова стали невозможны. Уже к 1855 году и смерти Нико-
лая I — хотя фактически к 1849 году — теория русского социализма сло-
жилась в своих существенных чертах.
То, что это было чисто теоретическим достижением, не уменьша-
ет его значения. Мощная идея являлась необходимой предпосылкой
страстных революционных деяний, гораздо более дерзких, нежели де-
кабристские, она также заключалась в отчаянном героизме, непоколе-
бимой убежденности и часто фанатизме, что обыкновенно характери-
зует русское революционное движение. Мир можно менять только при
условии какого-либо предварительного видения. В этом развитие Рос-
2 Лучшим изложением политических взглядов декабристов все еще остается:
Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 190g.
Самое современное и подробное исследование этого движения см.: Нечки-
на М. В. Движение декабристов: В 2 т. М., 1955.
37
МАРТИН МАЛИА
сии совпадало с развитием Запада: даже Маркс, в конце концов, был
только блестящим теоретиком.
Более того, развитие социалистической теории, берущее свое на-
чало в Великой французской революции и в конспирации Бабёфа, по-
ставленное в качестве острой проблемы 1830-м годом, уже было завер-
шено практически повсюду в течение революции 1848 года. К этому
же времени свою теорию со всеми ее подробностями оформил Карл
Маркс в «Манифесте Коммунистической партии»; его поздние рабо-
ты, не исключая, конечно, «Капитала», совершенно справедливо мо-
гут считаться не более чем весьма детальной разработкой идей, из-
ложенных в «Манифесте». И марксизм в этом смысле являлся одним,
хотя и самым впечатляющим, из завершенных конструктов. В то же
время с появлением произведений Прудона возник и анархизм; фурье-
ризм дал импульс идеалу союза потребителей и производителей; Луи
Блан предложил первоначальную версию «государства всеобщего бла-
госостояния»; Ламмене проделал фундаментальную работу и заложил
основы христианского социализма — этот список, очевидно, можно
продолжать до бесконечности. Существенным вкладом русской нации
в период после волнений 1848 года явилась теория крестьянского соци-
ализма, и выражение «русский социализм» будет использовано в этой
книге в двояком смысле: просто как социализм в России и как нацио-
нальная доктрина, в основе которой лежала вера в социалистическое
будущее крестьянской общины, что в эпоху правления Александра II ста-
ли называть народничеством.
После 1848 года во всей Европе социалистическая мысль от чистой
теории обратилась к обсуждению практической политики и стратегии.
Эдуард Бернштейн и различные социальные демократические «реви-
зии» марксизма с совершенной очевидностью только подтверждают
эту мысль; анархо-синдикализм Жоржа Сореля представляет анар-
хизм, но в особом его качестве; цеховой социализм является большей
частью специфическим примирением принципа «кооперации» и син-
дикализма. Та же мысль закономерна и для России, где следующие друг
за другом формы народничества и марксизма были адаптацией первых
принципов, выработанных Герценом, Бакуниным и опять-таки Марк-
сом. Можно быть уверенным, что эти стратегические ревизии име-
ли огромное практическое значение, но все они развивались в рам-
ках основной доктрины, создателями которой не являлись и вне рамок
которой они не могли существовать. Социализм различных Интерна-
ционалов, всех конкретных движений с 1848 года умаляет плоды, посе-
янные еще этими первыми теоретиками entre-deux-revolutions [от одной
революции и до другой {фр.}. — Прим. пер.~\.
Хотя первые мечтатели происходили преимущественно из дворян-
ства, было бы непростительной ошибкой отождествлять их со всем
классом как таковым в любой период его истории. Как правильно за-
38
ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
метил Ленин, социалистические мечты всегда рождались в головах ин-
дивидуальных членов власть имущего класса или, по крайней мере, в не-
которой группе, стоящей над «народом». На эту мысль следует обра-
тить особое внимание. Хотя такие личности являются выходцами из
господствующего класса, они более не принадлежат ему. Они являются
социально или духовно declasse [деклассированный {фр.}. — Прим, пер.]
интеллектуалами, которые в своем отчуждении от собственного про-
исхождения доходят до идентификации с массами в некоторой всеобъ-
емлющей демократической эсхатологии. В Европе такие люди могли
происходить практически из любого социального сословия: из пред-
принимателей, как Оуэн; из духовенства, как Ламмене; из лавочников,
как Фурье; из дворян, как Сен-Симон; из группы юристов, как Маркс;
или из предпролетариата (но еще не вполне пролетариата), как Пру-
дон и Вейтлинг. Согласно циничному переложению ленинской мысли
отступником от марксистского дела, «идея социализма зародилась не
столько по причине физического угнетения рабочих, сколько по при-
чине нравственного угнетения интеллектуалов»3.
Короче говоря, первооткрыватели социализма вышли не из какого-
то класса, который можно было бы определить в экономических или
социальных понятиях, но из той группы, что может быть охарактери-
зована только моральной или интеллектуальной категорией и кото-
рой именно русские присвоили особое обозначение — «интеллиген-
ция». Приоритет русской нации в открытии этого термина далеко не
случаен. Здесь, как и во многих других случаях современной истории,
Россия вмещает крайности феномена, свойственного всей Европе: сто-
ит привести только решающие примеры — крайности авторитаризма
и анархизма, реакции и революции, настоящей отсталости и культа
прогресса. В России интеллигенцию более, чем во всех странах Евро-
пы, было невозможно объяснить с точки зрения любой экономиче-
ской или социальной классификации, — вот почему ее существование
было замечено именно там.
Еще одна крайность заключается в том, что интеллигенция фор-
мировалась из самого консервативного сегмента общества — дворян-
ства — в гораздо большей степени, чем в остальной Европе. Между
тем основной парадокс состоял еще и в том, что даже самодержец мог
быть отчасти включен в эту группу: например, ранние годы правле-
ния Александра I, характеризующиеся стремлением к реформирова-
нию общества, отличались тем, что мечтания о конституции и осво-
бождении крестьян были практически настолько же радикальны, на-
3 Man de Н. The Psychology of Socialism. N. Y.;L., 1928. P. 228. Несмотря на сотруд-
ничество автора в последние годы жизни с национал-социализмом, эта рабо-
та, а также его взгляды на социализм, с которым он был знаком не понаслыш-
ке, все еще остаются*интересными.
39
МАРТИН МАЛИА
сколько и требования, предложенные Радищевым или большинством
декабристов. Конечно, термин «интеллигенция» не пользовался осо-
бой популярностью до тех пор, пока не появилось значительное чис-
ло разночинцев, ставших рядом с дворянскими интеллектуалами во вре-
мена царствования Александра II. Но «класс», совершенно определен-
но существовавший при Николае I, если не раньше, почти всех своих
основных представителей обнаружил именно в дворянстве. Конечно,
были и недворянские интеллигенты, такие как Полевой, Надеждин и,
что особенно примечательно, Белинский, но эти люди были скорее ис-
ключением, и подавляющее большинство интеллектуалов, участвовав-
ших в формировании общественного мнения до 1855 года, происходи-
ли из дворянства.
Более того, русское революционное движение и позднее сама ре-
волюция развивались в направлении, для которого решающее значе-
ние имели амбиции и усилия интеллигентов. И в данном случае классо-
вые категории марксистской теории лишь создают путаницу. Русское
революционное движение в его различных фазах не было ни «буржу-
азным», ни «пролетарским» и уж, конечно, ни крестьянским явлени-
ем; по преимуществу оно было «революционно интеллигентским». Са-
мо собою, интеллигенция сильно нуждалась в пролетарском или кре-
стьянском негодовании, и даже в некоторой степени в беспокойстве
среднего класса, чтобы совершить революцию. Но революционное
движение само по себе не представляло интересов, а часто и не отве-
чало желаниям какой-либо из этих групп. Вместо этого оно представля-
ло идеальное видение, выразителем которого была интеллигенция.
Вероятно, здесь неуместно пытаться определить, а еще менее — объ-
яснить явление интеллигенции вообще или дворянской интеллиген-
ции в частности. Предмет уяснения истоков, состава и природы этого
особого, но, без сомнения, реального «класса» все еще ждет серьезного
исследования4. Лучше всего о природе интеллигенции можно сказать,
основываясь на конкретных примерах, приведенных далее в тексте.
Теперь будет достаточным пояснить, что интеллигент представляет со-
бой очень способную, чувствительную и амбициозную личность из бо-
лее или менее привилегированной социальной группы, существующую
4 Библиография русской интеллигенции слишком велика, чтобы ее можно
было привести здесь. Неплохую подборку сделал Н. М. Сомов. См.: Сомов Н. М.
Библиография русской общественности. М., 1927-1931. Те обстоятельные рабо-
ты, которые существуют, являются не только устаревшими, но и очень идео-
логически ориентированными, они практически игнорируют социальный
аспект проблемы. Наиболее примечательные работы такого плана см.: Иванов-
Разумник П. В. История русской общественной мысли: В 2 т. СПб., 1914; Massar-
ic Т. G. The Spirit of Russia. L., 1919; Овсянико-Куликовский Д. H. История русской
интеллигенции // Овсянико-Куликовский Д. H. Собр. соч. СПб., 1910. Т. 7-9.
40
ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
при «закрытом» и жестком старом политическом режиме, не предлага-
ющем каких-либо адекватных возможностей для применения способно-
стей интеллигента, что и заставляет его идти на интегральную, в том
числе в высшей степени идеологическую оппозицию этому режиму. Бо-
лее того, идеалы, вдохновляющие оппозицию, являются универсализа-
цией и абсолютизацией ценностей человеческого достоинства и нрав-
ственной независимости, которые составляют пока только ее привиле-
гию. Короче говоря, интеллигент— это социально стесненная личность,
разрывающаяся в противоречии между своими непосредственными ин-
тересами и радикальными идеалами, и в этом конфликте ценностных
ориентиров выбирающая аиста в небе, а не синицу в руке.
В России в течение первой половины XIX столетия такие лично-
сти в целом могли происходить исключительно из дворянства, так как
только данное сословие обладало привилегиями иметь подобные цен-
ностные идеалы. Вот почему старорежимная Россия с относительным
постоянством могла производить тип, который советские историки,
следуя ленинской терминологии5, небрежно относили к «дворянским
5 Чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о вкладе Ленина в историографию рус-
ского революционного движения в целом и эволюции взглядов Герцена в част-
ности, нужные ссылки на работы, бесконечно цитируемые во всех советских
исследованиях, посвященных и той, и другой проблеме, даны здесь: Ленин
В. И. Памяти Герцена // Ленин В. И. Сочинения: В 45 т. 4-е изд. М., 1941-1967
(далее — Соч.). Т. 18. С. 9-15; Он же. Роль сословий и классов в освободительном
движении // Ленин В. И. Соч. Т. 19. С. 294-296; Он же. Из прошлого рабочей
печати в России // Ленин В. И. Соч. Т. 20. С. 223-225. Все эти сочинения пред-
ставляют собой короткие журнальные заметки и вообще не являются ценны-
ми с точки зрения исторического анализа в отличие от более поздних и ори-
гинальных работ Ленина. Статья «Памяти Герцена» была написана для газе-
ты «Социал-демократ» (25 апреля, 1912 год) в честь столетнего юбилея со дня
рождения Герцена. Это сочинение — не более чем попытка отвоевать насле-
дие Герцена для собственной партии, направленная против подобных усилий
социалистов-революционеров, которые, надо сказать, имели большее право
считать наследие Герцена своим. Без заметки Ленина Герцена могли с прене-
брежением отвергнуть, повесив на него ярлык аристократа, анархиста и про-
тивника Маркса, — такая участь постигла Бакунина. Но благословение Лени-
на имело двойной эффект, и та же самая «гениальная» (как неизбежно о ней
говорилось) статья явилась смирительной рубашкой, в которой оставалась
вся советская школа герценоведения начиная уже с 1930-х годов; надо ли гово-
рить, что такой подход был очень и очень узким.
Сущность взглядов Ленина на революционное движение характерно пред-
ставлена в третьем по счету произведении, упоминаемом выше. В анализе,
который так часто цитируется советскими историками, что его просто нельзя
игнорировать, Ленин делит историю движения на три классовых фазы:
41
МАРТИН МАЛИА
революционерам», как если бы он был широко распространенным
и признанным видом радикала; на самом деле он был особенностью
восточно-европейских государств, все еще нуждающийся в более под-
робном объяснении в отличие от того, которое ему дали менее аристо-
кратичные наследники.
В таких исторических обстоятельствах «рождение русского социа-
лизма» — тема, необходимо включающая в себя рассмотрение относи-
тельно изолированных персон и, следовательно, очень ограниченное
число людей. По существу она имеет отношение к четырем основным
фигурам: Александру Герцену, его идеологической тени — Николаю
Огареву, Михаилу Бакунину и несколько опосредствованно Белинско-
му. Эти лидеры, без сомнения, были окружены менее колоритными
персонажами — к примеру, членами университетского кружка Герце-
на в 1830-х годах и чуть большим числом людей в 1840-х, самым ярким
примером здесь могут служить члены кружка Петрашевского. Несмо-
тря на это перечисление, движение включало в себя крошечное число
персоналий — факт, который многое объясняет в генезисе и характе-
ре интеллигенции. К проблеме происхождения русского социализма
поэтому лучше всего подходить посредством биографического пове-
ствования. Действительно сложно рассматривать проблему возникно-
вения русского социализма каким-либо другим способом, по крайней
мере в его истоках, ибо почти все, что нам известно об этом явлении,
полностью тождественно тому, что мы знаем об этих четырех лично-
стях и их непосредственных последователях.
Из этих четверых персонажей Герцен, конечно, представляет наи-
больший интерес в изучении движения как такового. Вместе с Бакуни-
ным он стал создателем того, что было собственно социалистическим
в деятельности этой группы. Также именно он был первым социали-
стом в истории России, опередив Бакунина на десять лет. В конце кон-
цов, Герцен в гораздо большей степени ответственен за теоретическую
разработку социализма во времена Николая I; он — первый, кто адап-
тировал ум русских к новой политической доктрине и посвятил все
свои силы подготовке русской революции, а не революции вообще. Не
«Освободительное движение в России прошло три главные этапа, соответ-
ственно трем главным классам русского общества, налагавшим свою печать
на движение: 1) период дворянский, примерно с 1825 по 1861 год; 2) разночин-
ский или буржуазный период, приблизительно с 1861 по 1895 год; 3) проле-
тарский, с 1895 по настоящее время» (Ленин В. И. Из прошлого рабочей печа-
ти в России // Ленин В. И. Соч. Т. 20. С. 223). Декабристы и Герцен считаются
основными представителями дворянского периода; это означает, что, хотя
они и были революционерами и демократами по духу, им все же никогда бы
не удалось ясно сформулировать свою цель, которой бы стал «научный» со-
циализм, ибо они не имели народных корней.
42
ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
лишним будет сказать, что из четырех персонажей Герцен, несомнен-
но, является самым интересным, потому что он — наиболее сложная,
выразительная и утонченная личность, также он — единственный, кто
мог претендовать на величие в качестве писателя. По сравнению с ним
Белинский является менее значимой фигурой в истории belles-lettres [ху-
дожественная литература (фр.). — Прим, пер.], как бы ни был он важен
в истории критики; Огарев же как писатель не более чем приятен.
Последнее, но не менее важное соображение заключается в том, что
Герцен представляет собой наилучшим образом задокументированный
пример «дворянского революционера», особенно это верно в отноше-
нии решающих лет становления оппозиции. Существует относительно
мало непосредственной информации о ранних годах Бакунина, Белин-
ского и Огарева, несмотря на то что многое можно вывести из того, что
известно об их окружении6. Однако эволюция Герцена может быть от-
слежена практически с колыбели. Уже в ранние лета он абсолютно точ-
но решил для себя, что станет важной исторической фигурой и что, сле-
довательно, его собственный пример должен быть запечатлен в книге,
которую прочитает после весь мир. В возрасте двадцати пяти лет он на-
чал писать автобиографию и продолжал создавать ее, естественно с пе-
рерывами, фактически до самой смерти. Первую версию воспоминаний,
«Записки одного молодого человека», он завершил, когда ему было двад-
цать девять лет7. Кульминацией же этого процесса явилось произведе-
ние под названием «Былое и думы», написанное за пятнадцать лет, на-
чиная с 1852 года, но с подробными отступлениями в деятельность, каса-
ющуюся всего творческого пути автора с самого детства8.
6 О ранних годах Бакунина хорошо повествует Корнилов. См.: Корнилов А. А.
Молодые годы Бакунина. М., 1917. О раннем периоде биографии Белинского
неплохо написала Нечаева. См.: Нечаева В. С. Белинский: начало жизненного
пути и литературной деятельности. 1811-1830. М., 1949. Подобного исследова-
ния об Огареве не существует, почему мы и предприняли попытку сделать это
в ходе рассмотрения юности самого Герцена.
7 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. Поли. собр. соч.
и писем: В 22 т. / Под ред. М.К. Лемке. Пг., 1919-1925 (далее — ПССиП). Т.2.
С. 380-406; 437-467. Издание работ Герцена Лемке является самым полным
и законченным, мы будем ссылаться на него в большинстве случаев. [Наибо-
лее полным собранием произведений и писем Герцена на сегодняшний день
является академическое собрание сочинений в 30 томах, завершенное в 1966
году. Когда Малиа писал свою книгу, часть нового издания уже увидела свет.
В некоторых случаях Малиа делает ссылки на новое собрание сочинений. —
Прим, пер.]
8 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12-14. Написанное не
сразу, произведение «Былое и думы» представляет собой столько же серию
глав и отдельных зарисовок, сколько единую работу, имеющую определен-
43
МАРТИН МАЛИА
«Былое и думы» — шедевр пера Герцена как писателя, и, кроме то-
го, это — одна из величайших автобиографий XIX столетия, созданная
на русском, да и вообще на любом языке. С некоторыми оговорками
можно даже подписаться под словами, что это произведение «достойно
стоять рядом с величайшими русскими романами девятнадцатого сто-
летия» и что оно даже «сравнимо и по объему, и по содержанию с “Вой-
ной и миром”»9. В любом случае, «Былое и думы» являются великолеп-
ным портретом поколения, следующего за личностями и событиями,
описываемыми Толстым, которое вошло в историю России с очень ха-
рактерным названием — «идеалисты 1830-х и 1840-х годов». Что важнее,
это сочинение — самая полная и самая откровенная исповедь одной из
основных фигур времен царствования Николая I, имеющаяся в нашем
распоряжении, так как это — одно из редких воспоминаний, написан-
ных без оглядки на цензуру.
«Былое и думы», однако, обладают всеми недостатками, являющи-
мися продолжением своих достоинств. Их художественность предпола-
гает, что это такое руководство, которым следует пользоваться с опа-
сениями. Герцен был слишком хорошим повествователем, чтобы быть
таким же хорошим летописцем. К тому же его мемуары предполагали
нечто вроде политической апологии, что позволяло мыслителю при-
вносить романтику в действительность. В связи с этим любое исследо-
вание жизни и творчества Герцена может быть только попыткой пере-
писать «Былое и думы» как историю, если не как литературное произ-
ведение. К счастью, это возможно благодаря существованию объемной
и интроспективной переписке, первые примеры которой восходят
к шестнадцатилетию Герцена, и ряда в высшей степени автобиогра-
ную структуру. Сам Герцен так и не дал единой версии своим мемуарам; между
тем некоторые из них впервые опубликованы Лемке после смерти писате-
ля: структура «Былого и дум» отчасти является работой редакторов Герцена,
отчасти определяется различными изданиями этого произведения. Вариант
Лемке уже дважды совершенствовался авторитетными учеными: Каменевым
(Герцен А. И. Былое и думы: В 3 т. / Под ред. Л. Б. Каменева. М.; Л., 1933) и в
текущем, пока не завершенном издании сочинений Герцена, которые пред-
приняла Советская академия наук (Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
Собр. соч.: В 30 т. М., 1954-1966 (далее — СС). Т. 9-11). Последний источник
является самым добросовестным и, вероятно, близким к чаяниям самого авто-
ра настолько, насколько они вообще были выражены. Тем не менее различия
между изданиями относительно незначительны, и ни одно из них не влияет
на суть работы. Вот почему другим изданием мы предпочтем вариант Лемке,
так как он является законченным, хотя, возможно, осуществлен не всегда
в правильном порядке — все ссылки мы будем делать на это издание сочине-
ний Герцена в тех случаях, где это возможно.
9 Berlin I. Introduction // Herzen A. From the Other Shore. London, 1956. P. XII, XIII.
44
ГЛАВА 1. ВВЕДЕНИЕ
фических работ, написанных начиная с поздней юности. Если объе-
динить все эти материалы, мы будем информированы о ранних годах
жизни мыслителя в той же степени, в какой знаем о зрелой деятельно-
сти многих политических фигур. Ранние годы следует проследить в де-
талях, так как это один из редких случаев русской истории, когда мы
имеем возможность стать свидетелями рождения революционера, ибо,
в целом, революционерами становятся в юности.
Ко всему сказанному добавим, что помимо повествования о челове-
ке «Былое и думы» являются еще и хроникой умственных исканий «по-
коления 1830-х и 1840-х годов» вообще. Исследование духовной эволю-
ции Герцена неизбежно ведет и к рассмотрению духовной истории его
времени, так как русский социализм своими истоками имел не полити-
ческую деятельность, но философские абстракции небольшого круга
интеллектуалов. Как в случае с марксизмом, так же и в случае со мно-
гими высоколобыми концепциями современной Европы, будь они пра-
выми или левыми, повивальной бабкой при рождении русского социа-
лизма явился немецкий романтический идеализм. Нечего и говорить,
что этот самый идеализм был феноменом более широким, нежели рус-
ский социализм, проникавшим практически во все сферы интеллекту-
альной жизни русских при Николае I, — радикальную, консервативную
и даже неполитическую. Также ничто в этом промежутке времени не
может быть рассмотрено независимо от него: идеализм предоставил
первоначальный материал, из которого была создана теория русско-
го социализма. В сущности, нам придется так много говорить об этом
философском фундаменте социалистической теории, что настоящая
книга с полным правом могла быть названа еще и «Александр Герцен
и эпоха русского идеализма».
Однако эпоха русского идеализма, как и период разработки рус-
ского социализма, не выходит за пределы николаевского царствова-
ния. Следовательно, развитие герценовских идей в данном случае бу-
дет рассматриваться лишь тогда, когда мыслитель пытался превратить
идеализм в социализм; после 1855 года Герцен, впрочем, как и все за-
падные социалисты, был уже слишком озабочен политической страте-
гией. Именно в интеллектуальном и социальном климате, господство-
вавшем при Николае I, следует искать объяснение того, что являлось
признанным типом в России, но что практически во всех других стра-
нах и эпохах было бы противоречием в понятиях, — «дворянский ре-
волюционер».
ГЛАВА 2
СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
1
Появление на свет Герцена совпало с величайшим событием в летопи-
сях России и Москвы — факт, которым он всегда гордился, — Великой
отечественной войной 1812 года. Он родился двадцать пятого марта1
в Москве того же года, всего за несколько месяцев до того, как город
захватили французы. Момент его рождения был выбран удачно. Эпи-
ческий год обозначил апогей старорежимной России и в особенности
ее самого блестящего класса — дворянства; сердца дворянства и аристо-
кратии бились в унисон, и слава величайшего года была одинаковым
торжеством и тех, и других. Но эта дата также символизировала нача-
ло конца старого режима, как и дворянства, на котором он держался
и которое в первую очередь служило ему. В течение трех десятилетий
этот класс создал первую деятельную оппозицию самодержавию, и по-
сле восстания 1825 года ни дворянство, ни режим уже не могли оста-
ваться прежними. Несмотря на то, что 1812 год был главным достиже-
нием старорежимной России, он стал также и началом ее длительной,
вековой агонии дезинтеграции. Герцен, тесно связанный и с тем, и с
другим аспектами великого года, явился продуктом дворянства в самом
его расцвете, а миссия его жизни состояла в том, чтобы быть проро-
ком и пропагандистом его упадка.
Герцен был внебрачным сыном состоятельного московского ари-
стократа Ивана Алексеевича Яковлева. Не будучи в числе самых зна-
менитых российских дворянских домов, Яковлевы могли вести истоки
своего происхождения от бояр, служивших Ивану III в конце XV сто-
летия, — далеких родственников Романовых до восхождения на трон
последних1 2. Поколениями они служили царю и императору с честью,
если не с исключительным почитанием. В XVIII столетии знаменитый
1 Вплоть до отъезда Герцена из России в 1847 ГОДУ даты будут даны согласно «ста-
рому стилю», или юлианскому календарю, в XIX столетии отстававшему на 12
дней от западного календаря. После его переезда в Европу даты даются по
«новому стилю», или григорианскому календарю.
2 Яковлевы // Энциклопедический словарь / Изд.: Брокгауз, Ефрон. СПб., 1904.
Т. 6г; Лемке М. К. Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 4-6.
46
ГЛАВА 9. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
дядя Герцена был генерал-бригадиром и членом Военной коллегии,
или военного правительственного комитета. Его дед, Алексей Алек-
сандрович Яковлев, был председателем Коллегии юстиции и дирек-
тором императорского монетного двора. Экономическое положение
Яковлевых соответствовало их общественному статусу. Они владели
более чем одной тысячей крестьянских «душ» вместе с несколькими
деревнями, разбросанными по всем центральным провинциям вокруг
Москвы. Короче говоря, они определенно принадлежали к более со-
стоятельному слою дворянства, если не к крупным финансовым маг-
натам3.
Дед Герцена — довольно темная фигура, но то малое, что известно
о нем, наводит на мысль, что он был типичным военным бюрократом
поколения, интересы которого были ограничены семьей и государ-
ственной «службой». Рожденный в 30-х годах XVIII столетия, он достиг
апогея своей славы при Елизавете и в ранние годы правления Екате-
рины. Тем не менее он являлся не более чем представителем второго
поколения европеизации России, когда иностранные нравы и идеи го-
дились лишь для того, чтобы одалживать великолепие жизни дворян-
ства, но еще не начали подрывать их легкомысленное самодовольство.
Он принадлежал только первому поколению освобожденных от опеки
самодержавия дворян — конец обязательной государственной службы
был обнародован в то время, как он достиг среднего возраста, в 1762 го-
ду, — поколению, для которого традиция аристократической независи-
мости и самопотворства пока что не стала второй природой. От начала
до конца он был человеком России старого режима — режима, в то вре-
мя все еще молодого, — и свободным от внутренних сомнений по по-
воду своего места в мире.
Его дети представляют несколько иную картину. Он женился
на княгине Мещерской, которая, как и он, была из знатнейшего мо-
сковского дворянства, и имел от нее четверых сыновей и двух доче-
рей. Когда относительно молодыми оба родителя скончались, основ-
ная ноша воспитания детей пала на незамужнюю сестру их матери.
Тетя свалила свою обязанность опекунши на попечение французских
репетиторов, следуя практике, как раз тогда входившей в моду4. До-
чери превратились в типичные продукты условий происхождения,
3 Некоторые материалы о семье Яковлевых были опубликованы двоюродным
братом Герцена Голохвастовым. См.: Голохвастов Д.Д. Материалы семьи
Яковлевых // Русский архив. 1874. i, 1053-1095. Самые важные части мате-
риала процитированы Лемке в «Комментариях» редактора к первой части
«Былого и дум». См.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12.
С. 158-170.
4 Пассек Т. П. Из дальних лет: Воспоминания: В 2 т. М., 1963 (далее — Из дальних
лет...). Т.1. С.49-50. —
47
МАРТИН МАЛИА
выйдя замуж и воспитав детей такими же аристократичными, каки-
ми являлись сами5. Сыновья были гораздо более интересными и не-
типичными. Рожденные в 1760-е годы и юные в лучшее время правле-
ния Екатерины, они приняли за данность то, что поколение их отца
получило совсем недавно и в неполном объеме. Они были европеи-
зированными людьми мира и самовольными аристократами по при-
роде и без усилий.
Даже при этих условиях четыре брата Яковлевых прожили жизни
необычайно несуразно. По существу, они были одними из первых пред-
ставителей характерного типа старой России — типа «лишнего челове-
ка». Современники подтверждают их неординарный ум, личное обая-
ние и исключительную глубину европейской изысканности6. Большин-
ство из них прожили несколько лет за границей, что в то время ни
в коем случае не было свойственно дворянам. Они много читали, дер-
жались европейского образа жизни, хотя это и касалось прежде все-
го внешних манер. Один из братьев в преклонном возрасте даже за-
интересовался естественными науками и «от нечего делать посещал
университетские лекции»7. Тем не менее из их талантов и культуры не
вышло ничего. Они не сделали ни исключительной карьеры в сфере
государственной службы, ни отличились на ниве творческого интел-
лектуального труда. Они не обнаружили удовлетворения даже в лич-
ной жизни.
Подобно большинству русских дворян того времени, братьям бы-
ло суждено сделать военные карьеры — старшего определили в гусары,
а остальных в Измайловский гвардейский полк. Или из-за неприятия
военной дисциплины, или из-за скуки военной рутины, однако все чет-
веро воспользовались своим недавно полученным дворянским правом
«не служить» и ушли со своих должностей молодыми, не дослужившись
выше капитанского чина8. После того как они оставили армию, только
один из братьев, Лев (Сенатор в воспоминаниях Герцена), постоянно
находился на гражданской службе, но достиг больших успехов на этом
поприще. Остальные братья по-разному погрузились в самоуничижи-
тельную апатию и прожили неправильные, или легкомысленные, или
просто-напросто пустые жизни. В «Былом и думах» Герцен дает весьма
краткое и, собственно, смягченное изображение братьев Яковлевых,
как если бы он хотел забыть неприятные обстоятельства своего проис-
хождения. Но влияние их примера на его развитие было поразительно
5 Пасек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 50; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 13. С. 156-183.
6 Свербеев Д. Н. Записки Дмитрия Николаевича Свербеева, 1799-1826: В 2 т. М.,
189g. Т. 1. С. 16g.
7 Свербеев Д. Н. Записки Дмитрия Николаевича Свербеева. Т. i. С. 16g.
8 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 50.
48
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
большим, что и оправдывает заострение нашего внимания на их карье-
рах. К счастью, двоюродная сестра Герцена, Татьяна Пассек, восполня-
ет то, что сам он обходит молчанием9.
Характерной чертой семейных нравов рода отца Герцена было то,
что все дети братьев появились вне брака, а их матерями стали жен-
щины, которые жили в полной рабской зависимости от Яковлевых —
типичное следствие абсолютной власти русского землевладельца над
крепостными и зависимыми. Старший брат, оставив военную службу,
соблазнил молодую шведскую гувернантку, пообещал жениться на ней
и поселил ее в своем поместье, недалеко от Москвы. Хотя обещанная
женитьба не состоялась, женщина родила ему трех детей и жила в его
доме в течение многих лет, будучи его женой во всем, но не номинально.
Чтобы гарантировать зависимость женщины, старший брат уничтожил
ее паспорт, и остаток своих дней она провела без какого-либо юриди-
ческого статуса, находясь полностью во власти его прихоти. А он был
беспощадно прихотлив. Позже он вернулся на государственную службу
и проходил ее на юге, оставив «семью». Старый и больной, нуждаясь
в женщине, он похитил жену (согласно другим источникам, купил) на-
ходящегося у него в подчинении чиновника. Вернувшись в Россию, он
послал письмо своей прежней наложнице с просьбой освободить по-
местье и уехать в близлежащую деревню. После тридцати лет квазиза-
мужества такой denotement [исход дела {фр.}. — Прим, пер.} привел к тому,
что бедная женщина не смогла этого перенести и сошла с ума10.
После службы в полку и затем дипломатической миссии за рубе-
жом второй брат в течение некоторого времени в 1803 году был обер-
прокурором Святейшего синода. Вздорная натура этого человека, од-
нако, сразу послужила поводом для отстранения его от прокурорства
и впоследствии изгнания из Санкт-Петербурга. Он ушел в отставку
9 Мадам Пассек, урожденная Кучина (корчевская кузина из «Былого и дум»), — не
всегда самый достоверный свидетель, и многие критики, в частности Лемке
(см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 8, 14), склонны отвергать ее свидетельства.
Эти предостережения, конечно, оправданны относительно последних частей
ее воспоминаний, посвященных зрелым годам Герцена, в которых большая
часть того, что она сообщает, позаимствовано из вторых рук или просто-
напросто изобретено. Однако она была очень близка Герцену и его семье
вплоть до двадцатилетия двоюродного брата, поэтому при описании этого
периода для связного повествования ей ничего не надо было придумывать.
То, что она говорит о юности Герцена, в основе своей правдоподобно; более
того, все, что она сообщает, соответствует содержанию сочинений и писем
самого Герцена, большую часть которых она не видела и, следовательно, не
могла использовать в своем сочинении. Таким образом, существуют все осно-
вания верить ее свидетельству касательно ранних лет Герцена.
10 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 52-53, 65.
49
МАРТИН МАЛИА
и поселился в своем поместье в Тамбовской губернии, где его жесто-
кость в отношении крестьян и втягивание в разврат их дочерей спро-
воцировали реакцию, едва не стоившую ему жизни. Вернувшись в Мо-
скву, он провел остаток своих дней между библиотекой и гаремом кре-
постных женщин — в одиночестве, в безделье и в бесконечных тяжбах.
Среди его многочисленных незаконнорожденных детей была Наталья
Захарьина, ставшая впоследствии женою Герцена. Перед своей смер-
тью старик женился на крепостной — матери своего старшего сына
(«Химик» в мемуарах Герцена) и признал последнего наследником, од-
нако не из-за любви к матери или к сыну, но просто, чтобы после смер-
ти уберечь наследство от посягательств младших братьев11.
Третий брат, Лев, представляет менее унылую картину. После служ-
бы в гвардии он был членом разных дипломатических миссий в Запад-
ной Европе в ходе Наполеоновских войн, послом при дворе короля
Вестфалии Жерома, а по возвращении в Россию в 1813 году стал сенато-
ром, попечителем больницы. Более покладистый и общительный, не-
жели другие братья, Лев, тем не менее, был своего рода эксцентриком.
Его служба в качестве сенатора и члена руководства различных филан-
тропических руководящих организаций была только номинальной. Он
проводил время в бесконечном цикле приемов, обедов, балов, азарт-
ных игр — деятельность, которая занимала, но не увлекала его и мало
служила какой-либо практической цели. Как и братья, он никогда не
был женат, и, как и они, он родил несколько холопских внебрачных де-
тей, выросших, кажется, в неизвестности среди остальных крестьян,
как если бы они не были его детьми, но которые, по крайней мере, из-
бежали более трагической участи нескольких своих двоюродных се-
стер11 12. И хотя эта картина изображена в более мягких тонах, чем сле-
довало бы, она является глубоко удручающей.
Четвертый брат, отец Герцена, Иван Алексеевич, пережил в более
слабой степени те же разочарования, что и старшие братья. Рожден-
ный в 1766 году, будучи ребенком, когда умерли его родители, он был
вверен своей тетей французскому гувернеру, как сообщают, родствен-
нику Вольтера, и поступил на действительную службу в Измайловский
полк в 1788 году в возрасте двадцати двух лет. В армии, благодаря наход-
чивости и саркастическому остроумию, он стал любимцем и личным
другом великого князя Константина, второго сына императора Павла.
Казалось, все предвещало ему блестящую карьеру; затем, в 1797 году, по
неизвестным причинам, Иван Алексеевич в возрасте всего лишь трид-
11 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 22, 101; Пассек Т. П.
Из дальних лет... Т. 1. С. 94-95; Голохвастов Д. Д. Материалы семьи Яковлевых //
Русский архив. 1874.1, 1080.
12 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 51; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 24-25.
50
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
цати одного года ушел из армии и, конечно, отказался от любой госу-
дарственной службы на всю жизнь13. В1801 году он уехал за границу и в
течение десяти лет скитался по Европе в разгар Наполеоновских во-
йн, каким импульсом движимый, сказать невозможно. В 1811-м, теперь
уже в возрасте сорока пяти лет, чувствуя, что лучшая часть жизни оста-
лась позади, он вернулся провести остаток дней в Москве и в своих де-
ревенских поместьях, ничем более не озабоченный, кроме как внима-
нием к своему здоровью. Из всех Яковлевых он являл собой наиболее
совершенный тип «лишнего человека».
Каково же объяснение этой странной нереализованности той пер-
спективы, что лежала перед ним? Относительно поколения своего от-
ца сам Герцен сделал такое заключение:
«В России люди, подвергнувшиеся влиянию мощного западного ве-
яния, не вышли историческими людьми, а — людьми оригинальными.
Иностранцы дома, иностранцы в чужих краях, праздные зрители, ис-
порченные для России западными предрассудками, для Запада — рус-
скими привычками, они представляли какую-то умную ненужность
и терялись в искусственной жизни, в чувственных наслаждениях и в
нестерпимом эгоизме»14.
Но Герцен сильно преувеличил. Братья Яковлевы были нетипичны-
ми для своего класса и поколения и в степени их европеизации, и в их
негативной реакции на нее. Они продемонстрировали лишь деструк-
тивные следствия освобождения дворянства. Их свобода была слиш-
ком полной, и с этим ничего нельзя было сделать. Не существовало ни
вызовов, ни преград, которые следовало бы преодолевать; их космо-
политическое образование позволило им отказаться от участия в жиз-
ни страны и не обеспечило альтернативных выходов их энергии. Они
слишком рано вступили в процесс модернизации русского общества
в то время, когда возможности для значительной деятельности, за ис-
ключением государственной службы, были все еще слишком ограниче-
ны, чтобы принять людей с независимым нравом. Они были первыми
чахлыми ростками современной цивилизации в России, которые цве-
ли, чтобы принести плоды не в виде самих себя, но в виде своих еще
более независимых и цивилизованных сыновей.
Картина поколения отца и в частности отцовской семьи произвела
сильное впечатление на воззрения Герцена. Большинство его ранних
сочинений и некоторые поздние воспоминания изобилуют примера-
ми достоинств представителей этого поколения и их злодеяний, и реак-
ция Герцена на семью и классовое наследие была соответственно сме-
13 «Комментарий» редактора № 15 к первой части «Былого и дум». См.: Герцен
А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 172; Пассек Т. П. Из даль-
них лет... Т. 1. С. 51-52.
14 Герцен А. И. Былое идумы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 8о.
51
МАРТИН МАЛИА
шанной. Он был очарован их аристократической изящностью, романти-
кой их космополитизма и их высокомерной независимостью. Благодаря
им у него был косвенный исторический пример, возвращающий к свет-
лым дням Екатерины, когда дворянство было великим, свободным и уве-
ренным в своей независимости; и этот образ он сопоставлял с упадни-
ческим раболепием того же класса после 1825 года, когда сам он стано-
вился взрослым. Несмотря на все их пороки, то были величественные,
анархические личности, что стало идеалом Герцена не только для него
самого, но и в отношении будущего15. Тем не менее в то же время он был
шокирован варварством, столь сильно пропитавшим их образ жизни;
и он никогда не мог забыть нечеловеческую судьбу всех тех — жен, детей,
крепостных, — кто пострадал от их аристократической прихоти. Позже,
осуждая социальный порядок старого режима, он первым делом осуждал
семью своего отца. Одна из его поздних пропагандистских попыток — не-
законченный рассказ под названием «Долг прежде всего», написанный
за шесть лет до «Былого и дум» и более откровенный касательно дворян-
ских нравов, — немногим отличается от портретной галереи семейных
ужасов16. Его собственные идеалы проистекали главным образом из про-
тиворечия между цивилизацией и варварством братьев Яковлевых. В его
более совершенной природе семейное равновесие внезапно нарушилось
и привело к неистовому отвержению варварства во имя цивилизации.
2
Как и другие мужчины Яковлевы, Иван Алексеевич никогда не женил-
ся, но обзавелся семьей, которая была гораздо ближе к традиционной,
чем семьи его братьев. До отъезда за границу он заимел сына, Егора, от
крестьянской девушки из одного своего поместья. Мальчик был осво-
божден от крепостничества и выращен своей тетей, княгиней Хован-
ской. Когда он подрос, его представили своему отцу, возвратившему-
ся из-за границы: «Отец, посмотревши на него, положил ему на плечо
руку, холодно поцеловал и, обратясь к сестре на французском языке,
выразил неудовольствие за то, что она, не спросясь его, взяла к себе
на воспитание его сына»17. Этот нежеланный сын, который впослед-
ствии испытал лишь гонение от отца, явился ядром «семьи» Ивана
Алексеевича.
15 Это становится очевидным всякий раз, когда Герцен обсуждает дворян поколе-
ния своего отца, как, например, см.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 76—96; портрет Ольги Александровны Жеребцовой см.: Герцен
А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 56-65 или в его рассказе
«Елена»: Герцен А. И. Елена // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 45-72.
16 Герцен А. И. Долг прежде всего // Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 409-464.
17 Пассек Г. П. Из дальних лет... Т. i. С. 8о.
52
ГЛАВА 9. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
Однако ее основными членами стали молодая немецкая девушка
и ее сын Александр. Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг, в русскоязыч-
ном варианте Луиза Ивановна, родилась в Штутгарте в семье скромно-
го чиновника, который позднее, по-видимому, поселился в Касселе. По
непонятным причинам она была глубоко несчастна в родительском до-
ме. В поисках утешения она часто посещала дома своих богатых друзей
и гостила у них по нескольку дней. Там она встретила русского посла
короля Жерома, Льва Яковлева, и его брата Ивана, который заканчи-
вал свои скитания по Европе. Она была красивой и молодой брюнет-
кой — всего только пятнадцати лет. Узнав о ее положении, братья полу-
шутя предложили ей свое гостеприимство. Впоследствии в результате
какого-то незафиксированного, но окончательного кризиса Генриетта
навсегда покинула родительский кров и нашла убежище в русском по-
сольстве. Братья предоставили ей приют и назначили ей номинальные
обязанности — готовить их утренний кофе. В то же время она стала
личным протеже Ивана Алексеевича. Последний вскоре уехал в Ита-
лию и по возвращению узнал, что Генриетта беременна. Это был ко-
нец 1811 года, близилась война между Францией и Россией. Иван Алек-
сеевич, приготовившись вернуться домой, собирался оставить ее с ро-
дителями, но это вызвало в девушке такую вспышку отчаяния, что он
согласился взять ее с собой. Время было опасное, поэтому Генриетта
отрезала свои длинные волосы и совершила путешествие, одевшись
в мужскую одежду18.
Через некоторое время после прибытия в Москву, в начале 1812 го-
да, Луиза Ивановна (с этого времени будем называть ее в соответствии
с русской версией имени) родила сына. Ему дали имя Александр в честь
дяди и крестного отца, отчество Иванович, что было указанием на на-
мерение родного отца усыновить его в качестве воспитанника, или
опекаемого, и фамилию Герцен, которую он разделил со своим свод-
ным братом Егором. Фамилия Герцен происходит от немецкого слова
«сердце»: предположительно, его выбрали, чтобы указать обстоятель-
ства рождения сына19. Было ли это намерением его отца горько пошу-
тить или знаком привязанности, сказать невозможно; с его характером
совпали бы оба мотива. В любом случае, ко времени рождения сына
Иван Алексеевич решил в противовес своему первоначальному наме-
рению оставить ребенка и мать при себе.
Первый год нового бытования и в то же время последний год дея-
тельной жизни Ивана Алексеевича стал испытанием. То ли по случай-
ности, то ли из-за бездеятельности, но семейство не смогло покинуть
Москву до того, как ее заняли французы, и, следовательно, оно пере-
18 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 79.
19 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 79; Лемке М. К. Примечание редактора //
Герцен А. И. ПССиПг-Т. i. С. 6-7.
53
МАРТИН МАЛИА
жило все трудности оккупации и великого пожара20. В конце концов,
Иван Алексеевич и его семья были высланы за линию города с гаранти-
ей неприкосновенности и с личным посланием от Наполеона к импе-
ратору Александру, которого французский монарх считал своим «бра-
том». В этом письме содержалось предложение прекратить вражду. Ин-
цидент нашел выражение в «Войне и мире», но, во всяком случае, из
этого предприятия не вышло ничего21. Иван Алексеевич, попав в полу-
немилость, был задержан по приказу Александра I в Санкт-Петербурге,
в то время как его семья провела зиму в стесненных обстоятельствах
в крестьянской хате одного из поместий Яковлева. В 1813 году Ивана
Алексеевича освободили, и все вернулись в Москву; обосновавшийся
вместе с Сенатором в аристократическом квартале города на Арбате
в большом старом доме, который уцелел во время пожара, теперь Иван
Алексеевич достиг сорокасемилетнего возраста, а Луиза Ивановна —
семнадцатилетнего. Они приехали в Москву, чтобы поселиться здесь
навсегда и жить в «уединении».
Между тем семья, в которой воспитывался Герцен, была странной.
Иван Алексеевич обосновался в своих комнатах на первом этаже, Луи-
за Ивановна с сыном и Егором заняли одно крыло второго этажа, Се-
натор — другое. Иван Алексеевич жил в ипохондрическом и пренебре-
жительном удалении от московского общества, а Луиза Ивановна была
знакома только с несколькими соотечественницами из своего родно-
го города. Главным связующим звеном с внешним миром был Сенатор,
тративший свое время в бурной, пускай и бесполезной, общественной
деятельности. Даже этот элемент общения пропал, когда на десятом го-
ду жизни Герцена Сенатор переехал в отдельный дом, очевидно, более
не в состоянии переносить угрюмый характер брата. После этого се-
мья перебралась в более просторное помещение, также на Арбате, ко-
торое Герцен впоследствии, явно отражая скорее субъективное впе-
чатление, нежели объективный факт, вспоминал как некое подобие
заключения22. Отец и мать продолжили жить в отдельных квартирах,
а «Шушка» или «Саша», как его называли, рос где-то между ними.
Семейная жизнь определялась мизантропической личностью Ивана
Алексеевича. Старческий характер — даже в его-то сорок он был стари-
ком — явился загадкой. В своем духе он был «совершенным человеком»
мира23, обладающим, когда этого он хотел сам, большим личным обая-
нием и тончайшей элегантностью старого режима. Все источники схо-
дятся в том, что он был весьма умен и хорошо начитан. По образова-
нию он был человеком XVIII столетия, когда доминировало француз-
20 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 11-18.
21 Толстой Л. Н. Война и мир: В 2 кн. М., 1978. Кн. 2. Т. 4. Ч. 2. Гл. 9.
22 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 24.
23 Там же. С. 79.
54
ГЛАВА 9. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
ское влияние, к концу своей жизни писавшим более грамотно и легко
по-французски, нежели по-русски. По свидетельству сына, он не про-
читал ни одной русской книжки. Как-то он заглянул в «Историю госу-
дарства российского» Карамзина, услышав, что эту книгу прочитал им-
ператор Александр, но отбросил ее, воскликнув: «Все эти Изяславичи
да Ольговичи, кому это может быть интересно?»24 Его ум служил лишь
для подпитки злого сарказма, который он распространял на все, до че-
го мог добраться, даже на самых дорогих ему людей. Он извел старше-
го сына, Егора; он преследовал бесчисленными мелочными придирка-
ми беспомощную Луизу Ивановну; он изнурял слуг и своих крестьян,
которые потакали его причудам в его присутствии, но жили сами по
себе, обманывая и надувая его, как только его не было рядом. Каза-
лось, он презирает весь мир и совершенно не верит в ближних. На-
смешка и ирония были его ответом на все проблемы. Казалось, что он
не верит ни во что, кроме как в корректное общественное поведение
и в строгое соблюдение les apparences, les convenances25 [видимость, при-
личие (фр.}. — Прим. пер.]. Меланхоличный, раздражительный и зам-
кнутый, он казался своему сыну хранящим в себе какую-то тайную го-
речь, запечатанную в его сердце, которая, наверно, была «следствием
встречи двух вещей до того противоположных, как [западный. — М. М.]
XVIII век и русская жизнь, при посредстве третьей, ужасно способству-
ющей капризному развитию, — помещичьей праздности»26.
Весь двор вертелся вокруг его прихотей и в частности вокруг край-
ностей его предполагаемого плохого здоровья. Старик был доступен
только в заранее назначенные часы дня. Окна и двери должны были
быть накрепко заперты из-за того, что он боялся сквозняков. Пешие
прогулки или катания в коляске предпринимались только в ясную по-
году и после должной осмотрительности. Утренняя газета приносилась
ему после того, как ее разогревали, чтобы разогнать холод влажных
страниц27. Так шли годы; друзья, отталкиваемые его постоянными жа-
лобами, большей частью вымышленными, на плохое здоровье и его бо-
лезненным юмором, постепенно перестали посещать его, и эта забро-
шенность только служила тому, что раздражительность отца все воз-
растала. Между тем тягостное молчание и тоска домочадцев быстро
усиливались от заведенного порядка.
По сравнению со своим мужем Луиза Ивановна является незаметной
и бесцветной фигурой. Она практически отсутствует на страницах вос-
поминаний своего сына и только чуть-чуть больше присутствует на стра-
ницах мемуаров его двоюродной сестры, Татьяны Пассек. Герцен описы-
24 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 81.
25 Там же. С. 81.
26 Там же. С. 79.
27 Тамже. С. 86. —
55
МАРТИН МАЛИА
вает свою мать (Татьяна сходится с ним во мнении) как исключительно
хорошую, но слабовольную женщину, что, надо полагать, было равно-
сильно тому, чтобы назвать ее ничем не примечательной. Учитывая ее
скромное происхождение и раннее «замужество», она смогла получить
лишь самое начальное образование. В России она целиком посвятила се-
бя домашним делам. Вряд ли она поддерживала интимные отношения
с Иваном Алексеевичем после рождения Саши. По крайней мере, их от-
ношения не демонстрируют никакой привязанности, она попросту ока-
залась в привилегированной зависимости от своего хозяина, то есть бы-
ла больше, чем слугой, но гораздо меньше, чем женой. К тому времени
как Саша стал достаточно взрослым, чтобы понять свое окружение, от-
ношения его родителей выродились в непрерывную войну мелких обид.
Его мать защищала свое раненое достоинство отчаянным противосто-
янием старику в бесконечном числе мелких вопросов, но уступила ему
в главном — в своем статусе в доме; в свою очередь, отец использовал вся-
кую возможность уличить ее в ошибках и сломить ее сопротивление28.
Действительно главное удовлетворение, которое, казалось, Иван Алек-
сеевич получал от ее присутствия, выражалась в удовольствии от триум-
фа по поводу ее мелочных возражений на его мелочные капризы. Нам
не сообщают, почему он никогда не женился на ней — возможно, из-за
ее плебейского происхождения, возможно, из-за того удовлетворения,
которое давала ее полная зависимость от него. Причину того, почему
Луиза Ивановна смирилась с этой ситуацией, определить также слож-
но. В качестве объяснения можно сослаться на ее слабоволие. Тот факт,
что ей некуда было идти и у нее не было средств, чтобы прокормить сво-
его сына, даже если бы ей разрешили взять его с собой, должно быть,
во многом поспособствовал тому. Точно так же мало мы знаем и о том,
чем возмещалась ее несчастливая жизнь. Она была правоверной, пускай
лишь и умеренно набожной лютеранкой. Она также чувствовала опреде-
ленное утешение от своего восхождения к самому преддверию аристо-
кратизма, регулярно выписывая «Almanach de Gotha»29 [«Готский аль-
манах»; Герцен свидетельствует, что его мать покупала это периодиче-
ское издание с 1808 года. — Прим. пер.].
В такой домашней атмосфере Герцен жил вплоть до семнадцати лет,
не имея никакого контакта с внешним миром. За исключением двоюрод-
ной сестры и друга Огарева у него не было ни товарищей, ни семьи. Он
воспитывался целиком дома силами частных репетиторов, и, несмотря
на то что репетиторы были обычным делом для богатых дворян, подоб-
ная полная изоляция от мира была лишь капризом Ивана Алексеевича.
Мотивы старика для такого обращения с сыном не приводятся нигде.
28 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 27.
29 Герцен Гервегу. От 23 мая 1850 г. Герцен А. И. Письма к Георгу и Эмме Герве-
гам // Литературное наследство. М., 1958. Т. 64. С. 195.
5б
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
Мы можем только предположить, что подобный тотальный контроль
за каждым действием сына был проявлением привязанности, которая
из-за джентльменского недоверия «любой фамильярности» или «излия-
нию» эмоций30 не могла быть выражена в более привычном виде.
Условия воспитания Герцена были экстраординарными и в других
отношениях, так как помимо того, что он вырос в обстоятельствах поч-
ти раздельного проживания отца и матери, он также был воспитан и в
двух отдельных культурах. Двуязычность и даже триязычность были об-
щераспространенным феноменом среди русского дворянства, но с до-
полнительными языками, французским и немецким, обычно знакоми-
лись позднее, нежели с русским, и скорее через учителей, нежели в се-
мье. Для Герцена немецкий язык был практически таким же родным,
как и русский. Конечно, он был окружен русскими: бесчисленные слуги,
его нянька — Вера Артамоновна, отец и Сенатор. Но двор практически
целиком состоял из немцев: его мать, вторая нянька — мадмуазель Прово
(которая, несмотря на свое имя, была вполне echt-deutsch [настоящая нем-
ка (нем.). — Прим, пер.}), а также слуга Сенатора, Кало. После того как Се-
натор и Кало уехали, появились немецкие гувернеры, обязанностью ко-
торых было «следить за здоровьем и немецким произношением их по-
допечного». Позднее были французские репетиторы, и в подростковом
возрасте Герцен практически свободно говорил на всех трех языках31.
Хотя подобная триязычность не была чем-то необычным, раннее
развитие Герцена, а вышеприведенные условия это доказывают, бы-
ло именно таковым. По существу, Герцен был только наполовину рус-
ским. То, что он являлся таким по крови, не важно; имеет значение то,
что он был таковым по семейному окружению и образованию. Две ци-
вилизации приютились под крышей его отца — одна русская патриар-
хальная и старорежимная, а другая более западная индивидуалистич-
ная и современная. Посредством одного из своих языков и половины
окружения еще до своего ухода из отцовского дома Герцен был отчуж-
ден от общества, в котором он родился. Это отчуждение было глубже,
чем простое ознакомление с ниспровергающими западными идеями,
которое впоследствии было обеспечено ему благодаря способностям
к западным языкам. Проникновение гуманистических идей как тако-
вых не усилило трений в обществе старой России, скорее их усилило
прогрессивное вторжение более гуманного образа жизни, развивавше-
гося в дворянской среде и сделавшего общественный порядок старой
России невыносимым для чувствительных людей, — образа жизни, от-
личавшегося от быта западной «буржуазии» просто тем, что был менее
распространен. Только на этой почве гуманистические идеи, ранее вы-
работанные на Западе, могли укорениться; без нее они бы никого «не
30 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 8г.
31 Там же. С. 44-48.
57
МАРТИН МАЛИА
тронули». Конфликт между гуманной жизнью меньшинства и негуман-
ностью социальной системы в целом становился растущей силой в рус-
ском обществе со времен эмансипации дворянства. Но он предполагал
более острую форму в жизни Герцена благодаря полуевропейской при-
роде его окружения, а языковая двойственность попросту символизи-
ровала и подчеркивала двойственность жизни.
Если старый Иван Алексеевич «презирал откровенно, открыто»
большую часть человечества32, то все-таки было и одно исключение —
маленький Шушка. В отличие от несчастного Егора Шушка в детстве
был отрадой своего отца, непомерно избалованным им и всем домаш-
ним окружением. Ребенок был окружен армией взрослых, основной за-
дачей которых стала забота о нем и главным удовольствием — потака-
ние всем его желаниям. Он был единственным выходом для реализации
подавленных аффектов его отца; он был всем, что его мать имела вооб-
ще; он был фаворитом снисходительного Сенатора; его русские и не-
мецкие няньки, слуга его дяди Кало не имели других объектов для сво-
ей привязанности. «Былое и думы» дают очаровательные фрагменты,
описывающие тщательно подготовленные сюрпризы Кало для Шуш-
ки — дорогие игрушки, купленные Сенатором, и расточительное вни-
мание, которое уделялось идолу всем двором33. Мемуары его двоюрод-
ной сестры Татьяны содержат менее очаровательные фрагменты, опи-
сывающие гнев Саши, когда его воля не исполнялась хотя бы в самом
малом, в том числе и классический трюк испорченных детей — имита-
ция собственной смерти — любимое средство Шушки для того, чтобы
понукать взрослыми34.
Привязанности Ивана Алексеевича к своему сыну выражались глав-
ным образом в преувеличенной заботе о его здоровье. Опасаясь про-
студ, старик держал мальчика практически заключенным в комнате
на протяжении всей зимы. В редких случаях, когда ему все же разреша-
ли сходить на прогулку, это происходило лишь после того, как его за-
кутывали в одежду настолько, насколько это возможно. Во избежание
каких-либо расстройств желудка Шушку держали на специальной диете,
составленной самим стариком. При малейшем чихе весь дом становил-
ся на уши, и Шушка, наблюдая за переполохом, «начинал воображать
себя сильно больным и принимался блажить до того, что всех выводил
из терпения». Вызывался доктор и «прописывал лекарства, которые
давал ему, по часам, сам Иван Алексеевич и сам за ним ухаживал»35.
Наблюдаемое окружающими отражение ипохондрии самого стари-
ка, символизируемой столиком у его кровати, постоянно заставленным
32 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 81.
33 Там же. С. 19-20.
34 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 115-116.
35 Там же. С. 114-115.
58
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
лекарствами, и тремя медицинскими консультациями каждый год36, ед-
ва ли стало подходящим способом для воспитания ребенка, который
ни в коем случае не был слабым, но, напротив, обладал живым харак-
тером и неисчерпаемой энергией. Единственным результатом такого
воспитания явилось то, что Шушка стал исключительно самовольным
ребенком, наделенным самонадеянным чувством собственной важно-
сти, и то, что аристократизм его характера, неизбежно приобретен-
ный им, усилился. На протяжении первых десяти лет жизни он был
центром единственного мира, который знал, и там он рано научился
принимать за само собой разумеющееся тот факт, что он был исклю-
чительным существом. У него не было друзей или тех, с кем было бы
можно поиграть, — отчасти из-за того, что отец не хотел этого, а отча-
сти из-за того, что его собственная властная натура не терпела равных.
Его двоюродная сестра Татьяна писала: «Саша рос одиноко, не пони-
мал отказа, не знал уступок, не любил играть с товарищами, малейшее
противоречие выводило его из себя»37. Он играл только с детьми дво-
ровых крепостных, которыми он командовал и которыми понукал вви-
ду их социального положения38. В начальных главах «Былого и дум»
посещения дворовых крепостных, запрещенные его отцом, описыва-
ются как основное удовольствие в его детстве39. Как позднее скажет
Герцен, слуги обладали той же простотой и прямотой, что и дети, поэ-
тому он находил их компанию столь конгениальной себе. Он приписы-
вает свою рано развившуюся ненависть к тирании грубым поруганиям
их достоинства, которые он наблюдал в детстве и длинный список ко-
торых он приводит. Поругания, конечно, существовали, и те, что опи-
сываются в «Былом и думах», вовсе не выдуманные, но Герцен был уж
слишком маленьким барином в период своих отношений с крепостны-
ми детьми, чтобы ощущать в то время какое-нибудь большое негодова-
ние. Влияние их страданий на его разум ни в коем случае не было столь
прямым, как он указывает позднее; он пришел к осознанию унижения
других только через раны, которые касались его собственного эго.
3
Раны эти стали быстро появляться по мере того, как он приближал-
ся к подростковому возрасту. Прежде всего, будучи необычайно изба-
лованным, Герцен также был необыкновенно скучным и закомплексо-
ванным. Общение исключительно со взрослыми, парящая над ним за-
36 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 8г, 95.
37 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 146-147.
38 Согласно его собственному признанию: Герцен А. И. Записки одного молодого
человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С.387.
39 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 30-41.
59
МАРТИН МАЛИА
бота Ивана Алексеевича и прежде всего отсутствие каких-либо друзей
одного с ним возраста стали причиной усиливающегося чувства фру-
страции. Более того, отношение отца к нему изменилось. Примерно
в возрасте десяти лет Саша обнаружил, подобно прочим членам до-
ма, что становится мишенью придирок и осмеяний Ивана Алексееви-
ча40. Прошедшие годы, несомненно, сделали старика еще более злым;
также, наверно, он чувствовал, что попустительство, допускаемое в от-
ношении ребенка, уже не подходило для молодого человека и будуще-
го офицера. В любом случае после этой перемены Герцен явно стал бо-
яться своего отца и в то же время терзался и был озадачен очевидной
потерей отцовской привязанности к нему. На самом деле старик ско-
рее скрывал эту привязанность, чем избавился от нее. Спустя годы, во
время своего ареста в 1834 году, Герцен был потрясен обеспокоенными
слезами отца41. Тем не менее во время ключевого периода формирова-
ния, протекавшего между этими событиями, Герцен был лишен любви
и одобрения, ставшими бальзамом для его эго в детстве, — потеря, ко-
торая представляется еще более безысходной, так как она виделась ему
самовольной и ничем не спровоцированной.
В запасе у старика были еще более болезненные сюрпризы для сво-
его сына. Со временем Герцен неизбежно должен был узнать обстоя-
тельства своего рождения. Это открытие пришло к нему где-то между
десятью и двенадцатью годами42. По мере того как он взрослел, ему ни-
чего не оставалось, как стать свидетелем антагонизма, существовавше-
го между его родителями. Вот о чем свидетельствуют «Былое и думы»:
«Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем
положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме мо-
его отца, что у него на половине я держу себя чинно, что у моей мате-
ри другая половина, где я кричу и шалю, сколько душе угодно <...>. Все
шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться. Беглые за-
мечания, неосторожно сказанные слова стали обращать мое внимание
40 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 30.
41 Там же. С. 82.
42 Точный возраст остается под сомнением. Свидетельства самого Герцена по
понятным причинам весьма смутные. Кризис осознания он заставляет рас-
тянуться на три года, примерно от «лет до десяти» до тринадцати {Герцен А. И.
Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 27, 29.). Лемке датирует это 1820
годом, когда Герцену было восемь лет. Татьяна Пассек полагает, что осознание
пришло «около двенадцати лет» (см.: Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 183).
Согласно размышлением Лабри, это случилось в двенадцатилетнем возрас-
те: Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 37-40. Учитывая трения,
которые царили в отношениях родителей Герцена, вполне вероятно, что его
любопытство пробудилось скорее раньше, чем позже, то есть ближе к десяти
годам, нежели к двенадцати.
6о
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
<...>. Домашние сцены, возникавшие иногда между ними, служили часто
темой разговоров Mme Прово с Верой Артамоновной, бравших всегда
сторону моей матери <...>. Однажды настороженный, я в несколько не-
дель узнал все подробности о встрече моего отца с моей матерью <...>.
Все это я узнал, ни разу не сделав никому ни единого вопроса»43.
Первым следствием открытия стало «чувство отчуждения» по отно-
шению к отцу; «сцены» между его родителями и «мысль о страданиях»,
которые испытывала его мать из-за него, «начали нависать как облака
над светлой фантазией детства». Но осознание внутренних следствий
его положения стало лишь первой фазой пробуждения. Чуть позже
Герцен узнал, что его статус подразумевал также и неприятные соци-
альные следствия. Однажды вечером два старых полковых товарища,
среди которых был некий генерал Бахметев, пришли к его отцу с ви-
зитом, и Герцен подслушал их беседу. Иван Алексеевич говорил о том,
чтобы подготовить своего сына для гражданской службы в правитель-
стве. Бахметев возражал, что «штатской службой, университетом вы
<...> вашему молодому человеку не сделаете добра <...>. Он явным образом
в ложном положении', одна военная служба может разом раскрыть ему ка-
рьеру и поправить его»44.
Получив «такие уроки, переворачиваемые на все стороны» в уме,
«разбираемые недели, месяцы в совершенном одиночестве» «мона-
стырской» тишины дома своего отца, Герцен пришел к некоторым вы-
водам. «Вторая мысль, укоренявшаяся во мне с того времени, состояла
в том, что я гораздо меньше завишу от моего отца, нежели вообще де-
ти. Эта самобытность, которую я сам себе выдумал, мне нравилась»45.
Осознание того, что он был в определенном смысле ограблен своим
рождением, не привело его, хотя с легкостью могло бы, к чувству соб-
ственной ущербности, но скорее к повышенному чувству независимо-
сти. «Внутренний результат дум о “ложном положении” был довольно
сходен с тем, который я вывел из разговоров двух нянюшек. Я чувство-
вал себя свободнее от общества, которого вовсе не знал, чувствовал,
что, в сущности, я оставлен на собственные свои силы, и с несколько
детской заносчивостью думал, что покажу себя Алексею Николаевичу
[Бахметеву. — Прим, пер.} с товарищами»46. Описывая это событие спу-
стя тридцать лет, Герцен, без сомнения, придавал своим детским раз-
мышлениям ясность и последовательность, как и либеральные нотки,
которыми они вряд ли были наделены в то время. Тем не менее в об-
щих чертах описание верно. Его самооценка не рухнула после получен-
ного удара. Его оскорблял и причинял боль тот факт, что ему, центру
43 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 27-28.
44 Там же. С. 29.
45 Там же. С. 28.
46 Там же. С. 30.
61
МАРТИН МАЛИА
своего маленького мира, предстояло быть в чем-то хуже и даже ущерб-
нее, что он должен встретить непредвиденные препятствия, создан-
ные бессердечностью своего отца, на пути осуществления своих жела-
ний из-за ограничения роста его личности. Однако он превратил свою
боль в новую силу и в новое самоутверждение. Его реакцией было — со-
противляться, а не сдаваться. Если военная карьера была лишь сред-
ством для того, чтобы избавиться от незаслуженного унижения, тогда
это тоже было унижением, а он не хотел этого. «Я, мечтавший прежде,
как все дети, о военной службе и мундире, чуть не плакавший о том,
что мой отец хотел из меня сделать статского, вдруг охладел к воен-
ной службе и, хотя не разом, но мало-помалу искоренил дотла любовь
и нежность к эполетам, аксельбантам, лампасам»47. Это было еще бо-
лее мучительным, так как ранее он развил в себе страстную любовь
к форме, вплоть до того, что втайне примерял перед зеркалом блестя-
щие обмундирования своего двоюродного брата, приезжавшего к ним
из школы кадетов48.
Насколько глубокими были раны, причиненные этим кризисом? Бу-
дет преувеличением говорить, что он стал бунтовщиком из-за того, что
ему было отказано в достойном положении в обществе по причине про-
исхождения. Ввиду того что в отношениях с крепостными дворяне сто-
яли над законом, незаконнорожденность была достаточно распростра-
ненным феноменом; если ребенка воспитывали как сына хозяина, это
не влекло никаких особенных последствий. Читателям «Войны и ми-
ра» мгновенно приходит на ум пример Пьера Безухова. Аристократи-
ческие общества в отличие от буржуазных всегда снисходительно отно-
сились к подобным вещам. По существу, социально Герцен никогда не
страдал из-за своего рождения, и даже если бы он выбрал социальную
карьеру определенного рода, незаконнорожденность замедлила бы его
продвижение, но ни в коем случае не сделала бы это невозможным. То
же верно и в отношении многочисленных дворянских внебрачных де-
тей, по-настоящему страдавших, таких как единокровный брат Герце-
на или единокровный брат Огарева, ведь они не были замечены в чис-
ле новичков, которые пополняли ряды радикализма.
Осознание Герценом своего «незаконного положения» проявлялось
в острой манере. Его двоюродная сестра Татьяна зафиксировала сце-
ну, которая, хотя и случилась, когда он был несколько старше, вероят-
но в позднем подростковом возрасте, все же является симптоматичной
для условий, в которых прошла вся его юность.
«Раз, при мне, во время обеда, проходившего во всеобщем молча-
нии, Иван Алексеевич был в особенно язвительном настроении духа
и, не находя предмета, на который приходилось бы кстати излить его,
47 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 29.
48 Там же. С. 30.
62
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
прикинулся несчастным, стал жаловаться на свою участь, недуги, бес-
помощность и сиротливость.
“И вот, — повершил он свои жалобы, на которые никто не отозвался
ни одним словом, — вот, живу совсем одинок, а по-видимому — с семей-
ством, живет у меня барышня со своим сынком, воспитанник — награ-
дила им сестрица княгиня...”
Александр не дал ему докончить этой речи. Вне себя, бледный, он
встал из-за стола и дрожащим голосом сказал:
“Далее выносить ваших оскорблений я не могу позволить ни себе, ни
моей матери. При вашем взгляде на наши отношения между нами ничего
не может быть общего. Позвольте нам сейчас же оставить ваш дом”».
Иван Алексеевич опешил от взрыва. Он попытался придержать
свои замечания. Его сын продолжил давать волю негодованию. «“Пол-
но, оставь, успокойся... прости меня”, — сказал старик прерывающим-
ся голосом и зарыдал». Обессиленный, он вернулся в свой кабинет, где
состоялась длинная беседа с Александром. В результате внешние обсто-
ятельства семейной жизни улучшились, но напряжение осталось49. Не-
сомненно, подобное поведение со стороны Ивана Алексеевича проис-
ходило из-за неудовлетворенной потребности в привязанности и ско-
рее было проявлением ревности, чем враждебности. В своем отчаянии
старик доходил до того, чтобы язвить относительно «незаконного по-
ложения сына» с целью привлечь внимание и внушить чувство зависи-
мости, понимая, что более не может внушать привязанность. Но от сы-
на вряд ли можно было ожидать понимания этого; результатом стало
увековечивание и углубление двойственного чувства отчуждения и не-
зависимости, которое он получил от первоначального потрясения.
Герцен не упоминает об этих сценах в «Былом и думах». Действи-
тельно, то, как дело представлено там, в значительной степени мини-
мизирует психологическое влияние незаконного рождения на его раз-
витие; значительно позднее он предпочитал вспоминать только свою
гордую реакцию на первые попытки покушения на свое достоинство.
Но в сочинениях, написанных после того, как Герцен преодолел юно-
шеский возраст, шрамы, оставленные всеми теми переживаниями, го-
раздо более очевидны, и описания двоюродной сестры полностью под-
тверждаются. Одной из основных тем уже упомянутого романа «Долг
превыше всего», написанного в 1847 году, является дворянская незакон-
норожденность, страдания, причиненные ее жертвам, и желания по-
следних сбежать в более благополучный мир — на самом деле в револю-
цию 1789 года во Франции или в революцию 1830 года в Польше50. Тем
не менее в 1837 году, ближе к своей юности, он писал невесте:
49 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 2. С. 58.
50 Герцен А. И. Долг прежде всего // Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 409-464. Раннюю
версию того же произведения вместе с хорошим рассказом о том значении,
МАРТИН МАЛИА
«О, я никогда еще не говорил, сколько я перестрадал с той мину-
ты, как я заглянул в мир <...>. Совершенно чужой в родительском доме,
и на каждом шагу оскорбления, да какие! — которые могли бы отпра-
вить в сумасшедший дом взрослого. До 20 июля 1834 [дата его ареста. —
Прим. М. М.] мы не знали друг друга, я и отец мой, — эта жестокость
в его нраве ставила непереходимое состояние. <...> А эти Голохвасто-
вы с компанией, их благосклонность, их милосердие, — фу, хуже того уни-
женья, которое я переносил здесь при бывшем губернаторе [во время
ссылки в Вятку. — Прим. М.М.]. <...> Оскорбление и обиды развили во мне
жгучее самолюбие и стремление к власти [последний курсив добавлен. —
ММ.]»51.
Здесь Герцен раскрывает большинство механизмов реакции на его
«незаконное положение». Первоначально все в его опыте, в особен-
ности снисходительность отца, развивало в нем своевольный и ари-
стократический характер и высокое чувство его собственной ценно-
сти, даже его исключительного значения. Затем одним изъяном своего
рождения и придирчивым и настойчивым брюзжанием об этом — и то,
и другое вина отца — его эго было унижено. Учитывая организацию
семьи и патриархальную природу русского дворянского быта, имен-
но отец, а не мать всегда был важной фигурой в его жизни. Следова-
тельно, реакцией Герцена был взрыв ярости против отца, а через не-
го против всей власти, и отрицание власти привело его к «пылающей
гордости и стремлению к власти». Условия существования семьи Гер-
цена сделали восстание во имя достоинства индивида и личной незави-
симости центром его системы ценностей задолго до того, как он услы-
шал о правах человека.
В своих мемуарах Герцен вспоминает, как во время тихих семейных
трапез «...возле моего отца стоял красный глиняный таз, в который
он сам клал разные куски для собак; сверх того, он их кормил с своей
вилки, что ужасно оскорбляло прислугу и, следовательно, меня. Поче-
му? Трудно сказать...»52. Вилки предназначены для людей, но весь об-
раз жизни Яковлева с его аристократическими капризами, презрени-
ем к худшим и зависимым был живым отрицанием самой идеи гуманно-
сти. Из-за условий своего рождения Герцену приходилось чувствовать
это до самых глубин бытия, и, будучи униженным, он развил естествен-
ную близость к тем, кто был еще более унижен, чем он, — к дворовым
крепостным, — в ожидании того дня, когда он сможет обобщить это
которое Герцен первоначально приписывал этому роману, см.: Красовский Ю.
Ранняя редакция повести «Долг прежде всего» // Литературное наследство.
М., 1953. Т. 61. С. 27-88.
51 Герцен А. И. Письмо Наталье. От 21 ноября 1837 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 502-503.
52 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 90.
64
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
чувство до сознательного политического протеста. Но он бы не ис-
пытал ничего подобного, если бы не был одновременно Яковлевым
и западно-европейским джентльменом. «Несмотря на то, что родные
и знакомые Ивана Александровича были к нему внимательны, как бы
и к законному сыну, он чувствовал себя чуждым в том кругу, в котором
был поставлен не по праву, а по обстоятельствам» [курсив добавлен. —
М. М.]53. Как истинный сын своего отца он не мог смириться с тем, что
стал человеком лишь благодаря капризу; он должен был быть таковым
по своему правовому статусу.
Широко распространено мнение, будто безнадежно угнетенным,
чтобы восстать, не хватает самоуверенности. Лишь отчасти притеснен-
ные, но в ином отношении гордые и даже лучшие могут вызвать в себе
энергичный негодующий бунт. В России в первой четверти XIX столе-
тия только дворянство было достаточно гуманным, но все еще варвар-
ским, чтобы во множестве производить подобных индивидов, и отно-
шения Ивана Алексеевича с его сыном как раз ярко выявляют взрыв-
ные потенции дворянской жизни.
4
Очень рано Герцен начал создавать в своем воображении серию «по-
бегов» из семейной атмосферы. Первым из них стало воображаемое
участие в эпических событиях, протекавших с 1789 по 1812 год. Не слы-
шать об этих событиях было невозможно, но молодой Герцен слышал
о них больше, чем многие его русские сверстники, так как других рас-
сказов о высоком героизме практически не было. «Былое и думы» от-
крывается картиной горящей Москвы и войны 1812 года; хотя в то вре-
мя он был всего лишь младенцем, часто повторяемые сказки Веры Ар-
тамоновны придавали этой картине живую реальность. Позднее ту же
историю, но уже с другими подробностями он услышал от старых пол-
ковых товарищей отца, в особенности от графа Милорадовича (того
самого, который позднее помогал подавлять восстание декабристов),
по их возвращению из кампании в Западной Европе. «Рассказы о по-
жаре Москвы, о Бородинском сражении, о Березине, о взятии Пари-
жа были моею колыбельной песнью, детскими сказками, моей «Или-
адой» и «Одиссеей»»54. Для Саши это было прежде всего чудесным
приключением, в котором он был героем, окруженным императора-
ми и блестящими маршалами на фоне трагических декораций зимы,
горящих городов и огромных армий, находящихся в пути55. Также это
было его первой школой патриотизма. Рассказы 1812 года привели Гер-
53 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 183.
54 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 18.
55 Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 24.
65
МАРТИН МАЛИА
цена в соприкосновение с новым и осознанным национализмом дво-
рянства, пробужденным унижениями, начиная с Аустерлица и заканчи-
вая Тильзитом, и созревшего после триумфальных побед 1812-1814 го-
дов. «Разумеется, что при такой обстановке я был отчаянный патриот
и собирался в полк»56. Хотя Герцену и пришлось отказаться от военно-
го призвания из-за незаконнорожденности, дворянский национализм
остался присущ ему на протяжении всей его жизни.
В то же время молодой Саша узнал о Французской революции через
мадам Прово, которая прожила великие годы в Париже, где ее муж был
дворецким или привратником при масонской ложе. Она рассказыва-
ла об ужасах, совершенных Робеспьером, «как кровь текла по улицам»
и как ее супруг с трудом избежал повешения на фонарном столбе57.
Она также поведала о жутких атрибутах масонских ритуалов, и Саша,
слушая это, «дрожал как лист». Если в ее историях и было какое-то по-
литическое содержание, то оно было антиреволюционным; тем не ме-
нее любопытство Саши возросло, и революция стала составной частью
детского мира его фантазий. Тогда она служила лишь для удовлетворе-
ния его жажды драмы и ужаса58, что, вероятно, явилось отражением
его негодования по поводу стеснительных порядков в доме отца. В то
же время, однако, его внимание было обращено на политические во-
просы той эпохи. Его детские фантазии не касались далекого прошло-
го: легенд старой России, киевских князей, московских царей и житий
святых Восточной Церкви. Его герои были современными, а эпопеи —
либеральными, национальными и революционными59. По мере того
как скука в его доме росла, он оглядывался на недавнее и настоящее
прошлое, полный возбуждения и героизма, и находил там предания
и духовные убежища. Не было нужды разрушать детский идеал старой
России, чтобы стать либералом и западником.
По мере того как Герцен взрослел, его основным лекарством от ску-
ки стало обширное и жадное чтение. Библиотека отца была хорошо
укомплектована главным образом французскими сочинениями пред-
шествующего столетия. Пока Герцен был еще ребенком, Кало часами
объяснял ему картинки в книгах о путешествии и естественной исто-
рии60. Когда мальчик научился читать самостоятельно, он переклю-
чился на сентиментальные романы о приключениях в экзотических
землях. Первыми книгами, которые его взволновали, стали романы
Дюкре-Дюмениля, известного детского писателя конца XVIII столе-
56 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 18.
57 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. г.
С. 384.
58 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 147-148.
59 Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 24-26.
60 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 19-20.
66
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
тия в духе Бернардена де Сен-Пьера: «Lolotte et Fanfan» и «Alexis ou la
maisonette dans la foret» [«Лолотта и Фанфан» и «Алексис, или домик
в лесу» {фр.). — Прим. пер.}61. Чувствительные дети обожали пугающие
и возбуждающие приключения, случавшиеся с потерпевшими корабле-
крушение на необитаемых островах или в глубинах девственных лесов.
Его страсть к экзотике, смешанная с ужасом, была еще более возна-
граждена английским романом Марии Регины Рош, подражательницы
миссис Рэдклиф62, переведенным в шести томах аббатом Мореле «Les
enfants de ГаЬЬауе» [«Дети аббатства» {фр.). — Прим. пер.}. Туже сенти-
ментальную пищу он обнаружил и в немецких фаворитах матери, ро-
манах Лафонтена и пьесах Коцебу63.
Когда он немного подрос, то погрузился в более взрослое чтиво из
библиотеки своего отца. Драматическая литература стала его страстью,
возможно, по той причине, что она имитировала деятельную жизнь,
которой он сам был лишен. Как описывает Герцен, несомненно с не-
которым преувеличением, он проглотил «томов пятьдесят француз-
ского “Репертуара” и русского “Театра”»64. Его любимой книгой была
«Женитьба Фигаро» Бомарше, но, как это ни странно, вовсе не из-за ее
либерализма. «Я был влюблен в Херубима и в графиню, и, сверх того,
я сам был Херубим; у меня замирало сердце при чтении <...>. Как упо-
ительна казалась мне сцена, где пажа одевают в женское платье, мне
страшно хотелось спрятать на груди чью-нибудь ленту и тайком цело-
вать ее»65. Другим фаворитом был благородный, превосходный, но не-
дооцененный Вертер. «Половины романа я не понимал и пропускал,
торопясь скорее дойти до страшной развязки; тут я плакал, как сумас-
шедший». Это чувство было продолжительным; годы спустя в ссылке
во Владимире, натолкнувшись на экземпляр книги, он написал: «Я рас-
сказал моей жене, как я мальчиком плакал, и стал ей читать последние
письма [романа. — М.М.}... И когда дошел до того же места, слезы по-
лились из глаз, и я должен был остановиться»66. Жизнь в воображе-
нии — это особый дар юности, но потребность Герцена искать в фан-
тазии полноту чувств, в которой ему было отказано в реальности, бы-
ла гораздо более настоятельной, нежели у среднего человека, и вовсе
неслучайно, что именно незаурядные, но фрустрированные герои вы-
зывали у него наибольшую отзывчивость.
61 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.388.
62 Герцен А. И. Там же. С. 388; Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 169.
63 Герцен А. И. Там же.
64 Герцен А. И. Там же; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12.
С. 41.
65 Герцен А. И. Там же. С. 42.
66 Герцен А. И. Там же. —
67
МАРТИН МАЛИА
Чтобы оценить общее влияние подобной литературы на Герцена,
нужно сравнить его воспитание с набожным воспитанием таких сла-
вянофилов, как Хомяков, братья Киреевские или Аксаковы. Раннее
духовное воспитание Герцена было секулярным и сентиментальным;
религия отсутствовала целиком, по крайней мере, в какой-либо орто-
доксальной или сверхъестественной разновидности. Для Ивана Алек-
сеевича религия была попросту «в числе необходимых вещей благовос-
питанного человека». Было нужно верить в Священное Писание, но об
этом не стоило ни задумываться, ни волноваться, так как подобные ве-
щи выходили за пределы разума. Следовало лишь «соблюдать обряды
той религии, в которой родился»; но вовсе не к лицу впадать в край-
ности набожности, свойственной только женщинам и недостойной
для мужчин. Раз в год Иван Алексеевич заставлял своего сына испо-
ведоваться и причащаться; на некоторое время эта mise еп $сёпе [обряд
службы {фр.). — Прим, пер.] впечатлила мальчика, но лишь из-за того,
что она была драматической, непонятной и таинственной. Но после
пасхального причащения и потребления нескольких «красных яиц» до
конца года он не вспоминал об официальной религии67.
Однако у него было несколько осмысленных контактов если не
с церковью, то с христианством, и это не обошлось без последствий
для его дальнейшего развития. Он по-своему читал и хорошо знал Но-
вый Завет (но не всю Библию, как он говорит в своих воспоминани-
ях). Его мать была лютеранкой, «и, стало быть, степенью религиознее;
она всякий месяц раз или два ездила в воскресенье в свою церковь <...>,
и я от нечего делать ездил с ней». Здесь он почерпнул сентиментальное
уважение к Евангелию, которое он читал «много» и «с любовью», как
на церковнославянском, так и на немецком. Несмотря на то, что он на-
зывает юношеским «вольтерианизмом» (под которым он подразумева-
ет не более чем рано созревший интерес к осмеянию), он не помнил,
чтобы когда-нибудь «взял в руки Евангелие с холодным чувством <...>;
и всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу». По
крайней мере, он знал Новый Завет достаточно хорошо для того, что-
бы впечатлить священника, нанятого его отцом с целью дать ему за-
чатки «священного знания», необходимые для вступительных экзаме-
нов в университет. Учитель был поражен не только общими знаниями
Евангелия учеником, но и его способностью цитировать длинные от-
рывки по памяти68.
Тем не менее вряд ли этого достаточно для серьезного религиозно-
го воспитания или хотя бы настоящей, пускай и аморфной религиоз-
ной восприимчивости. В юношеском «евангелизме» Герцена не было
даже намека на такие классические христианские понятия, как грех,
67 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 47-48.
68 Герцен А. И. Там же.
68
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
раскаяние или искупление. Евангелия были не более чем собранием
полезных нравственных басен, школой добродетели и примером выс-
ших чувств. В лучшем случае они давали приемлемое ощущение едине-
ния с божественным, которое льстило эго верующего больше, чем уве-
личивало славу Бога. После разочарования в революции век сентимен-
тализма открыл в Евангелиях красоту и тепло чувства, тогда как век
рационализма видел в них лишь предрассудки. Начиная с рубежа веков,
религия, пусть и не всегда связанная с церковью, возвращалась в моду
среди добродетельных людей. Несмотря на весь блеск Писаний, рели-
гия эта скорее напоминала религию Савояра Викара Руссо, чем рели-
гию святого Павла, и это все, что Герцен вынес из своего никем не кон-
тролируемого чтения Нового Завета. Несмотря на все его «теплые чув-
ства» по отношению к Евангелию, его образование было в сущности
своей секулярным, по крайней мере, по содержанию, если и не по фор-
ме. Позднее религия и сверхъестественное не составят никаких пре-
пятствий, которые пришлось бы преодолевать через болезненную вну-
треннюю борьбу, для веры в исключительное достоинство естествен-
ного чувства и разума69.
5
Все это никем не контролируемое чтение осмыслялось в одиночестве.
Со временем у Герцена появился собеседник и доверенное лицо — его
двоюродная сестра, внучка старшего брата отца, которая была старше
его на два года, упоминавшаяся Татьяна. Ее мать умерла, когда та была
еще очень юной; отец уклонялся от исполнения родительских обязан-
ностей, отправляя ее на целые месяцы в разные пансионаты или к род-
ственникам. Именно поэтому она долгие годы оставалась в московском
доме Ивана Алексеевича, иногда летом посещая его загородное поме-
стье. С того момента как Герцену исполнилось десять или двенадцать лет
и до тех пор пока ему не стало пятнадцать, она была его единственным
сверстником. Ее приезды влекли за собой приливы веселья; ее отъезды
рождали меланхолию. Вокруг нее сконцентрировались его чаяния более
богатой и полной жизни. После одного из визитов он написал ей:
«Сон это был, или я точно сжимал твою руку — скажи мне. Долго смо-
трел я на ворота, за которыми ты скрылась, походил по двору — точно
искал чего-то, — мертво, холодно. Вошел в свою комнату — холодно, пу-
сто. На всем еще лежала печать твоего недавнего присутствия, а тебя
нигде не находил. Опять одиночество, опять книга, одна книга — това-
рищ. Взял книгу, хотел читать и не мог: думал, где-то ты теперь...»70.
69 Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 27.
70 Пассек T. П. Из дальних лет... T. i. С. 256; Герцен А. И. Письмо Т. Пассек. Осень
1827 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 21.
69
МАРТИН МАЛИА
При отсутствии других аналогичных увлечений эта уникальная при-
вязанность Герцена усилилась до того, что стала чем-то очень похожим
на любовь.
Татьяна много значила для Герцена. Прежде всего она смягчала его
отношения с отцом, настроения которого казались менее пугающими,
как только Саша мог обсудить их с ровней, ему сочувствовавшей. Со
смешанным чувством страха и иронии пара упоминала старика как «der
Herr»71. Еще важнее было то, что Татьяна обладала сентиментальными
качествами, свойственными одинокому детству, большой начитанно-
стью и секретами пансионов для девочек, — все это sensibilite [чувстви-
тельность (фр.). — Прим, пер.] вылилось на Сашу. Он сочувственно уча-
ствовал в ее чуть более взрослой эмоциональной жизни, будучи посвя-
щенным в ее бессмертную страсть к лихому, но не отвечающему на ее
любовь гусару72.
Татьяна охотно разделяла круг чтения Герцена и его мечтания. Це-
лью чтения был главным образом анализ чувств и всех тех восхити-
тельных литературных эмоций, которые скрашивали их одиночество.
В основном в этот круг входил Лафонтен, а также мадам де Жанли, ма-
дам Котан, кое-что из Скотта, «The Vicar of Wakefield» [«Векфилдский
священник» Голдсмита. — Прим, пер.] и русские размышления той же
традиции, такие как «Фингал» Озерова73, — короче говоря, широкий
выбор больших и малых классиков сентиментальности, проистекаю-
щей из Руссо.
Позднее, в 1828 году, как раз перед тем как Герцен поступил в уни-
верситет, пара дошла до источника традиции, то есть до самого Руссо,
что повлекло за собой выговор от Ивана Алексеевича74. Их любимой
книгой была «Исповедь», «это свидетельство мученика». Они «стра-
дали» вместе с «этой энергической душой, выработавшейся через ма-
стерские часовщиков, передние, пороки до высшего нравственного со-
стояния, до всепоглощающей любви к человечеству». Герцен «обожал
Руссо и в то же самое время его жизнь, особенно его поэтическое бег-
ство от людей в Эрменонвиль привязало его к нему лично». Руссо ка-
зался Герцену «тем, кто нес на себе все скорби восемнадцатого столе-
тия и выразил собою все, что содержалось теплого и энергического
в основе французской философии того века». В особенности Герцену
нравилась страсть, содержащаяся в произведениях Руссо, которая бы-
ла более величественнее, чем рациональность Дидро или даже еще бо-
лее холодного Вольтера. Однажды летом на даче Саша и Татьяна окре-
71 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 264.
72 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 62.
73 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 295; Герцен А. И. Записки одного молодого
человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 394.
74 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 261.
7°
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
стили свое любимое место — липовую рощу — Эрменонвилем, и Герцен
предложил вместе прочитать в этом убежище все работы Руссо. Они
начали с сочинений «Об общественном договоре, или Принципы по-
литического права» и «Рассуждение о происхождении и основаниях
неравенства между людьми» — оба произведения были ими одобрены —
и перешли к «Новой Элоизе», которую нашли скучной, старомодной
и разочаровывающей75. [Выше Малиа неточно цитирует текст Пассек;
мы попытались воспроизвести цитату ближе к цитируемому оригина-
лу. — Прим, пер.}
К тому времени Герцен перечитал большую часть Руссо: тогда он был
еще молодым и впечатлительным, тем не менее его энтузиазм вызвали
только несколько вещей. Сугубо политические сочинения, такие как
«Об общественном договоре» и «Рассуждения о происхождении и осно-
ваниях неравенства между людьми», конечно, в значительной степе-
ни обеспечили формирование у него демократических и эгалитарных
чувств, однако создается впечатление, что Герцен сохранил лишь не-
большую часть не только аргументов Руссо в пользу равенства в брат-
ской общности, но и его нападок на собственность в качестве источ-
ника социального раздора. Также он с теплотой воспринял идею Рус-
со о добродетели естественного, свободного чувства. Действительно,
«Новая Элоиза» оставила его равнодушным (похоже, что «Эмиля» он
не читал никогда), возможно, из-за того, что она была слишком дидак-
тичной и ей не хватало немецкой идеализированной концепции люб-
ви. Однако Герцен чувствовал себя почти как дома в «Исповеди», в ко-
торой Руссо предстает в своем наиболее анархичном и эгоцентричном
виде — он мог разглядеть себя в истории изолированного добродетель-
ного индивида, противостоящего безнравственному и «неестественно-
му» миру. Если какой-либо отдельный мыслитель и стоял у истоков фи-
лософии Герцена, то это был Руссо, тем не менее Герцен впитывал его
не столько как теоретика политической демократии, сколько как про-
рока сентимента и чувственности.
Одной из работ в традициях сентиментализма, оказавшей особенно
глубокое впечатление на него, была книга Гёте «Избирательное срод-
ство», которую он также прочел вместе с Татьяной. Она рассказывает
о двух парах, которые, обнаружив, что они плохо подходят друг другу,
меняются партнерами и ратуют за большую свободу и «естественность»
в человеческих отношениях. Роман основан на детально разработан-
ной метафизике любви, полагающей, что имеется аналогия между чув-
ствами и законами химии, в то время новой науки, которая только на-
чинала привлекать к себе внимание. Любовное притяжение было за-
коном нравственной вселенной, так же как и химическая связь была
75 Герцен А. И. Ранний автобиографический набросок (1833 г.) // Литературное
наследство. М., 1953. Т.-61. С. 11-12; Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 261, 315.
71
МАРТИН МАЛИА
законом — материальной. Как химическая связь вела к гармонии и ба-
лансу в природе, так любовь была источником всеобщего братства сре-
ди людей; и то и другое было отражением Бога — конечного единства
всех вещей. Герцен был глубоко впечатлен этим космическим и панте-
истическим учением о любви, и он развил эту теорию на свой лад.
«Мне представляется, что борьба эгоизма и любви в душе нашей вы-
ражается в физическом мире борьбой тяжести и света. Эгоизм мра-
чен, холоден, стремится к средоточию, к своему я, которое, как центр
тяжести, точка, нуль. Любовь светла, огненна, стремится расширить
наше бытие; она, как солнце, освещает и греет. — Для эгоизма нет ни-
чего на свете, кроме своего тщедушного я, зато нет ему и вечности;
для любви нет я, это мы, мы — двоих, мы — всего рода человеческого,
мы — всего творения, и нет ей пределов в мире конечном, она гостья
оттуда...»76 [Малиа некорректно цитирует текст Пассек. Слова после
тире, стоящего перед словом «Для», принадлежат Пассек, остальные
Герцену. Мы воспроизвели курсив Пассек, так как у Малиа он выделен
не весь. — Прим. пер.}.
Именно Татьяна с помощью своей «любви» спасла его от изоляции
«эгоизма» и объединила его с человечеством и миром, который он знал
лишь посредством своего преувеличенного чувства к ней.
Было бы ошибкой заключить из этого, будто Герцен был «влюблен»
в Татьяну в обычном смысле этого слова. Он так называл любое силь-
ное и приятное чувство, которое испытывал. Однако более подходя-
щим термином был бы сентимент в том смысле, который заключен
в прилагательном «сентиментальный». То, что он испытывал, имеет
меньшее отношение к тому, что испытывал Ромео к Джульетте, нежели
к тому, что Руссо или Вордсворт испытывали к деревьям. В этой связи
стоит указать, что все книги, которые впечатлили Герцена в его юно-
сти, были написаны приблизительно где-то между 1760 годом и кон-
цом столетия. Историки литературы классифицируют этот период
как предромантический или сентименталистский, чтобы отделить его
от похожих тенденций после 1800 года, названных настоящим роман-
тизмом. Для современного разума сентиментальность, которая свой-
ственна и тому и другому течению, часто кажется преувеличенной, са-
мопотакающей, фальшивой и, по большому счету, скучной. Существует
фундаментальная диспропорция между выражением чувства или его
ценностью, которая ему приписывается, и действительным качеством
самой эмоции. Любое незначительное трепетание чувства становится
вибрацией в разуме Бога и событием космического значения вне зави-
симости оттого, насколько тривиален ее объект или причина. Каждая
эмоция хороша до тех пор, пока она искренняя, так как чувство есть го-
лос того, что Руссо называл «природой», говорящей через «сознание»,
76 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 290.
72
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
а естественное сознание не причастно никаким ошибкам и подлостям.
Оно является облагораживающим и возвышающим, и, таким образом,
богатство чувств есть знак высшей души и печать высшей судьбы. А ес-
ли так, то существует соблазн культивировать это чувство ради него са-
мого: изобретать его, когда оно отсутствует; безмерно преувеличивать
его, когда оно есть; и всегда потакать ему без всякой критики. Но по-
такание чувствам есть потакание себе. Сентиментальность — это про-
славление чувства, которое не знает другого источника, кроме Я, или
«сознания» Руссо, точно так же она — способность игнорировать вне
Я все то, что обуславливает или ограничивает спонтанность врожден-
ного чувства. Это означает отсутствие всякого ощущения пропорции
в отношениях Я и его эмоций с несогласным и неподатливым внеш-
ним миром. Это — своего рода эмоциональный солипсизм. Сентимен-
тальная литература, которой крайне не хватает ясности относительно
характера и смысла описываемых эмоций, тем не менее подчиняется
этим эмоциям в излияниях жалости к себе или самовосхвалениях, не
искупленных пассивным желанием самоанализа.
Нет необходимости говорить о том, что существование этого фено-
мена еще целое столетие после Руссо не так просто объяснить. Но од-
на вещь представляется ясной: чувство собственной значимости у les
sensibles [здравомыслящие {фр.}. — Прим, пер.} было чрезмерным. Оно
тем или иным образом не было удовлетворено. В сентиментальном то-
не есть что-то жалостливое и одинокое, и за ним скрывается раненое
чувство собственного достоинства. Именно вопль жалости к себе фру-
стрированного эго создает фантазии удовлетворенности, в которых са-
ма реальность бесплодна. Это — попытка придать важность и ценность
каждой частичке Я, так как Я как чему-то целому отказано в полном вы-
ражении его способностей, но Я все же не может признать это в каче-
стве неизбежности. Сентименталист прославляет эмоцию, потому что
она происходит только из Я, и ничего не знает о фрустрациях внеш-
него мира. По этим причинам литература сентимента была утешени-
ем для раненого сердца Герцена.
6
Однако, несмотря на все это, сентиментальные чтения с Татьяной бы-
ли слишком слабой и неустойчивой вещью для того, чтобы стать гро-
моотводом энергии Герцена. Ему были нужны мечтания, которые обе-
щали действие на великой арене мира сего, и он находил их в возбуж-
дении, вызванном событиями 14 декабря 1825 года. В то время Герцену
не было и четырнадцати. Его реакцией на смерть Александра I стал
ужас, ибо отец воспитал его в большом почтении к императору. Более
того, Александр I был героем эпических событий 1812 года и детским
идолом, почти что другом и компаньоном, по крайней мере, в вооб-
МАРТИН МАЛИА
ражении. Однажды на прогулке Герцен увидел императора, который
ответил на его приветствие улыбкой77. Как и все остальные, Герцен
ожидал, что младший брат Александра Константин станет преемником
на троне. Константин тоже был героем его юношеского культа, так как
этот непосредственный наследник был полковым товарищем его отца.
Татьяна рассказывает, что Саша купил один из портретов Константи-
на, продававшихся в магазинах повсюду, поставил его в своей комна-
те и «торжественным голосом» призывал ее поклониться ему. «Да, это
великий человек», — говорил он, что было не более чем часто повто-
ряемым мнением его отца78. Несколько дней спустя дети были шоки-
рованы новостями о том, что в Петербурге случилось восстание; еще
более драматичным оказалось, что друг семьи граф Милорадович был
убит в ходе столкновения. По шокирующей реакции взрослых они по-
няли, что произошло нечто важное, и восстание, в котором они смог-
ли уловить только его внешнюю сторону, стало основным предметом
их бесед.
В следующие месяцы их волнение возросло. Герцен разделял тот
страх, который пронесся по аристократическим кварталам Москвы по
поводу арестов сыновей уважаемых семейств. Среди них были братья
Оболенские, родственники его тетушки, княгини Хованской. Затем,
весной 1826 года, Ивана Алексеевича начали навещать его старые това-
рищи, приехавшие в Москву, чтобы стать свидетелями коронации. Их
беседы неизбежно вращались вокруг темы восстания, арестов и судьбы
виновных. В августе был пик возбуждения по поводу коронации. В ком-
пании Татьяны Герцен стал свидетелем триумфального въезда Нико-
лая в Москву, посетил службу в Кремле, славящую Бога, защитившего
императора от рук врагов, и издалека наблюдал за коронацией и со-
путствующими ей общественными празднованиями. Для детей это бы-
ло оргией пышности и патриотизма, которую Иван Алексеевич с при-
сущим ему сарказмом не одобрял79. Тем не менее даже старик прервал
свой рутинный распорядок, хотя и без охоты, чтобы нанести визит
в Кремль своему другу Константину. Никогда до этого огромный внеш-
ний мир не вторгался столь явно в закрытую вселенную детства Гер-
цена, и перспективы, открытые этим вторжением, были обширными
и привлекательными.
В «Былом и думах» Герцен заявляет, что его политическое про-
буждение начинается именно с этих событий. В день благодарствен-
ного молебна «мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе,
я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кро-
вавой молитвой, я клялся отмстить казненных [декабристов. — М. М.]
77 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С.49.
78 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 232.
79 Пассек Т. П. Там же. С. 233-236.
74
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими
пушками»80. В действительности его эволюция была гораздо менее
быстрой и прямолинейной. Несомненно, он был потрясен восстани-
ем как драматическим событием; и точно так же он пережил потря-
сение от страха, вызванного неожиданно жестоким обращением с за-
говорщиками. Его отец настойчиво повторял, что смертный приго-
вор был назначен лишь с целью произвести впечатление на массы
и что его не приведут в исполнение. «Жители Москвы едва верили
своим глазам, читая в “Московских ведомостях” страшную новость 14
июля»81. Со времен Елизаветы смертное наказание почти не практи-
ковалось. Более того, дворянство, выросшее в мягких условиях неза-
висимости, не привыкло к такому обращению со стороны высших чи-
нов и императора. Если и было правильным наказать этих бунтарей
за то, что они нарушили негласный договор, связывающий самодер-
жавие и дворянство, то их уничтожение, тем не менее, было наруше-
нием приличия; от отца и защитника следовало ожидать милости, то
есть качества, которое Екатерина Великая и Александр, покровите-
ли самого дворянства, всегда демонстрировали. По существу, Нико-
лай вольготно пользовался всеми правами самодержца; договор, ока-
завшийся под вопросом, существовал только в обычаях и психологии,
приобретенных дворянством за шестьдесят лет с начала эмансипа-
ции этого класса. Тем не менее нравственный разрыв между прави-
тельством и «обществом» — как называлась свободная и образован-
ная часть населения — внезапно стал расширяться в последние ре-
акционные годы Александра. Реакцией аристократического мира
Яковлевых стали скорее боль и изумление, нежели ярость. О проти-
востоянии не было и мысли, зато было чувство отчуждения. Далее
ничего не понимая в поднятых политических вопросах, Герцен пре-
вратил чувство отчуждения в свое собственное, так как оно прекрас-
но сочеталось с тем отчуждением, которое он испытывал в доме отца;
оно так же прекрасно сочеталось с его желанием к действию, к кон-
такту с великим «вне». В этом было гораздо больше осязаемого и удо-
влетворяющего, чем в рыданиях вместе с Вертером, в игре в Херуби-
мо или в чтении с Татьяной!
Герцен со всем пылом погрузился в новую мечту. Он был против
нового императора; он был за бунтовщиков или, во всяком случае, за
Константина. Целый год он верил, что целью восстания было вернуть
трон Константину (к этому он прибавляет и «ограничение его власти»,
тем не менее сомнительно, что концепция ограниченной монархии
80 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. Примечание. С. 55.
Впервые опубликовано на тридцатую годовщину восстания декабристов
в «Полярной звезде» Герцена в 1855 году.
81 Герцен А. И. Былое и-думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 54.
75
МАРТИН МАЛИА
имела для него в то время хоть какое-нибудь значение)82. Результатом
стал пламенный культ его нового героя. Здесь Герцен также адаптиро-
вал для своих целей тот материал, который он находил вокруг. Кон-
стантин был «великим человеком» не только для Ивана Алексеевича.
Он был по-настоящему, даже если и незаслуженно, популярен во всей
стране, среди людей, солдат и дворянства; и этот факт, без сомнения,
не ускользнул от внимания шустрого мальчишки.
«Рассказы о возмущении, о суде, ужас в Москве сильно поразили ме-
ня; мне открывался новый мир, который становился больше и больше
средоточием всего нравственного существования моего; не знаю, как
это сделалось, но, мало понимая или очень смутно, в чем дело, я чув-
ствовал, что я не с той стороны, с которой картечь и победы, тюрьмы
и цепи. Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребя-
ческий сон моей души»83.
Вряд ли мы можем поставить под сомнение это утверждение из «Бы-
лого и дум». В пятнадцать лет одаренные и чувствительные дети спо-
собны на огромную эмоциональную напряженность касательно свя-
щенных дел взрослых. В том же возрасте Наполеон в Венской воен-
ной академии скрашивал свое одиночество и невысокий социальный
статус страстными мечтами об освобождении Корсики. Нет ничего су-
щественно неправдоподобного в «детском либерализме» Герцена, тем
не менее мы должны отдавать себе отчет в характере его либерализма.
Это вовсе не означало, что он был либералом или конституционали-
стом по своим интеллектуальным взглядам. Это значило, что с того са-
мого времени политика протеста стала основной темой его мечтаний,
определяющей для бегства из дома Ивана Алексеевича и от всего того,
что ранило его в жизни. Конечно, это ни в коем случае не преуменьша-
ет значение его «либерализма», так как именно на аффективных убеж-
дениях такого рода строятся все великие дела.
Вскоре Герцен стал наполнять более определенным содержанием
свои политические мечтания. У него была целая армия частных репе-
титоров: соответственно по русскому, по математике, по латинскому,
французскому и немецкому языкам и священник, чтобы изучать Закон
Божий84. В 1826 году его французским учителем стал некто Бушо, бур-
жуа из Меца, вероятно, жирондист по своим политическим убеждени-
ям, покинувший Париж во время террора, но пробывший там доста-
точно долго для того, чтобы увидеть и одобрить рождение республики.
Любопытство Герцена относительно Французской революции, о кото-
рой он знал только из рассказов мадам Прово, возросло после восста-
82 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 56.
83 Там же. С. 54.
84 Герцен А. И. Письмо Т. Пассек. Октябрь 1828 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 27.
76
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
ния декабристов. Он прочел роялистскую историю в библиотеке сво-
его отца и нашел ее разочаровывающе негативной, поэтому он решил
обратиться к Бушо за разъяснениями. Посреди урока Саша спросил:
«“Зачем казнили Людовика XVI?” Старик посмотрел на меня, опуская
одну седую бровь и поднимая другую, поднял очки на лоб, с важностью
сказал: “Parce qu’il a ete traitre a la patrie” [Потому что он изменил сво-
ему отечеству (фр.). — Прим, пер.]. “Если бы вы были между судьями, вы
подписали бы приговор?” “Обеими руками”». Для Саши «этот урок сто-
ил всяких субжонктивов [сослагательные наклонения (фр.). — Прим.
пер.]»й5. Бушо, который до этого был холоден по отношению к своему
нетрудолюбивому подопечному, внезапно потеплел, и из рассказов ста-
рика Герцен почерпнул элементы, из которых можно было выстроить
радикальную и героическую интерпретацию революции.
Еще более важным был его русский преподаватель, некто Протопо-
пов. Будучи скромного (и, без сомнения, клерикального) происхожде-
ния и богемной наружности, он учился в провинциальной церковной
семинарии до того, как приехал изучать медицину в Московском уни-
верситете85 86. Подобно демократическому ветерку, проникшему в ари-
стократическое спокойствие старого дома Ивана Алексеевича, он
принес с собой интеллектуальные заботы университетской молодежи,
а также «тот благородный и неопределенный либерализм, который
часто проходит с первым седым волосом, с женитьбой и местом, но,
все-таки, облагораживает человека»87. Именно Протопопову Герцен
впервые поведал о своих интересах к революции и политике, именно
Протопопов просветил Герцена относительно истинной природы дви-
жения декабристов. Культ Константина был вытеснен культом Песте-
ля, Рылеева со товарищи.
Новый культ стал еще более привлекательным после прикосновения
к тайне, так как Протопопов передал в руки ученика первые плоды по-
ка что нового жанра в России — тайную рукопись оппозиционной лите-
ратуры. Либеральное брожение последних лет правления Александра I,
которое и привело к 14 декабря, также расплодило подрывную литерату-
ру, которая, исчезнув со страниц печати, вновь появилась в рукописных
манускриптах, имевших широкое хождение в «обществе». Сочинения
Рылеева, одного из казненных лидеров декабристов, составляли часть
этой литературы; Пушкин в свои ранние годы также внес в это неболь-
шой вклад. Протопопов принес своему подопечному «мелко переписан-
ные и очень затертые тетрадки» с запрещенными стихами Пушкина —
«Оду на вольность» [ода «Вольность». — Прим, пер.], «Кинжал» и «Дерев-
85 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 57.
86 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 389.
87 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 57.
77
МАРТИН МАЛИА
ню», вместе с патриотически либеральными баснями Рылеева в форме
баллад, «Думу» и его короткую эпическую поэму «Войнаровский»88. Глав-
ный герой последней, племянник Мазепы, и его жена страдают в ссылке
в Сибири, в которую они попали из-за участия в восстании против тира-
нии Петра Великого на Украине — это было как будто предвидение судь-
бы декабристов и их жен. Герцен с жадностью переписал стихи и выучил
их, чтобы цитировать целые отрывки. В качестве упражнений в ритори-
ке учитель заставлял сравнивать его «Зиновию пальмирскую» и «Мар-
фу» («Марфа-посадница»), героиню «свободного» Новгорода средне-
вековья, — тема одной из «Дум»89. Сильный либеральный патриотизм,
взращенный на почве мистического отношения к декабристам и 1789 го-
ду, стал страстным ответом Герцена своему отцу.
7
Протопопов познакомил своего ученика с бунтом не только в литерату-
ре, но и в политике. Если романтизм и имел множество интеллектуаль-
ных масок, также он имел и множество вариантов политических приме-
нений. Несмотря на то что немецкий романтизм в узком и конкретно-
историческом смысле этого движения, начавшегося где-то в 179® году,
в вопросах политики был консервативным или, по крайней мере, квие-
тистским и ориентированным на религию и прошлое, французское упо-
требление этого названия после 1820 года и определенных слоганов дви-
жения влекло за собой абсолютно другие имликации. Во Франции ро-
мантизм, опять-таки если рассматривать его в узком смысле движения,
которое вращалось вокруг «Le Globe», и которое признавало Гюго в каче-
стве своего величайшего представителя, вскоре развился в сознательный
протест против прошлого во имя настоящего и будущего. Он выступил
против жестких «ограничений» классицизма в том виде, в котором они
были кодифицированы Буало и популяризированы Баттё и Лагарпом, во
имя новых и «свободных» литературных форм, а также по мере развития
призывал к свободе в делах чувства и любви. Более того, на своих позд-
них стадиях он открыто стоял на левом политическом фланге и созна-
тельно противостоял всем оковам реставрации. Этот французский ро-
мантизм стал проникать в Россию в начале 1820-х годов одновременно
со своим немецким двоюродным братом90. Сам Рылеев написал статью
88 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С.57; Пассек Т.П.
Из дальних лет... Т. i. С. 238-240.
89 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 396.
90 Хорошую аналитическую классификацию различных школ романтизма вме-
сте с полной библиографией см.: Tieghem Р. V. Le romantisme dans la litterature
europeene. Paris, 1948. О проникновении французского романтизма в Россию
78
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
в его защиту91. Его основным представителем стал восходящий журна-
лист Николай Полевой со своим журналом «Московский телеграф», ко-
торый начал выходить в один год с восстанием декабристов. Миссией но-
вого журнала стала пропаганда западных идей и просвещения в целом;
но более насущными заботами была защита «новой» литературы и поно-
шение «старой», а также популяризация идей французского романтизма.
Уместность этой кампании состояла еще и в том, что она совпала с года-
ми реакции, последовавшими за подавлением декабристов. Энергия, ко-
торая не могла более найти себе выражения в борьбе за либерализм в по-
литике, нашла более мягкое, но не менее ниспровергающее выражение
в борьбе за свободу в искусстве. Именно этот радикальный французский
романтизм, являвшийся интеллектуальной пищей университетской мо-
лодежи середины 1820-х годов, Протопопов передал Герцену92.
Обязанностью Протопопова было обучать Герцена «риторике» или
искусству сочинения согласно правилам французского классицизма —
модель, принятая в России с середины XVIII столетия. Но сам учитель
верил в индивидуальный гений в качестве источника красоты в искус-
стве, а не в добродетель правил. Героями Протопопова были лидеры
«новой» русской литературы — Рылеев, Баратынский и в особенно-
сти Пушкин, которые в то время только начинали приобретать попу-
лярность и которые к тому же были богами «Московского телеграфа».
Позиция Пушкина между классицизмом и романтизмом, конечно, бы-
ла спорной, и если какой-то из этих ярлыков и подходит, то, наверно,
это классицизм. Но, по крайней мере, он нарушал правила Буало и,
без сомнения, был глотком оригинальности после эры сухого подра-
жания французскому классицизму. Что важнее, у него была репутация
последователя «бунтовщика» Байрона, и этого оказалось достаточно.
Протопопов игнорировал уроки классической риторики, превращая
их в курс «новой литературы». Его ученик был предельно восприим-
чив. Первые строфы «Евгения Онегина» появились в 1825 году; Гер-
цен с восторгом читал каждую главу по мере того, как они выходили
из печати, таскал их в кармане неделями, учил их наизусть93. Однажды
см.: Садовник С. Очерки по истории русской литературы XIX века: В 2 т. СПб.,
igii; более подробно см.: Замотин И. И. Романтизм двадцатых годов XIX сто-
летия в русской литературе: В 2 т. СПб.; М., 1911.
91 Рылеев К. Ф. Несколько мыслей о поэзии // Сын отечества. 1825.
92 О роли Полевого и «Московского телеграфа» в культурной жизни 1820-х
годов см.: Козъмин Н. К. Очерки из истории русского романтизма. Н. А. Поле-
вой как выразитель литературных направлений современной ему эпохи //
Записки историко-филологического факультета Императорского Санкт-
Петербургского университета. СПб., 1903. Т. 70.
93 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
с- 39О-391- —
79
МАРТИН МАЛИА
на приеме в дворянской ассамблее из залы он и Татьяна увидели Пуш-
кина и Баратынского94. Они также обратились к тому, кого считали ис-
точником вдохновения Пушкина, — Байрону, только что переведенно-
му Козловым. «И во всем, у всех была бездна надежд, упований, веро-
ваний горячих и сердечных!»95
Приемником Бушо на поприще репетитора французского стал не-
кто Маршаль. По описанию Герцена, «Маршаль принадлежал к числу
тех людей, которые отроду не имели знойных страстей, которых ха-
рактер светел, ровен, которым дано настолько любви, чтоб они были
счастливы, но не настолько, чтоб она сожгла их. Все люди такого рода
классики par droit de naissance [по праву рождения (фр.}. — Прим, пер.] ...
он не знал и не чувствовал потребности знать глубокодуховное искус-
ство Германии. Он верил, что после трагедий Расина нельзя читать
варварские драмы Шекспира, хотя в них и проблескивает талант; ве-
рил, что вдохновение поэта может только выливаться в глиняные фор-
мы Бате и Лагарпа; верил, что бездушная поэма Буало есть Corpus juris
poeticus [основной кодекс поэзии (лат.}. — Прим. пер.]»96.
Однако для Герцена классицизм означал прежде всего правила и бед-
ность чувств, а он жаждал не только свободы от правил, но и богатства
чувств, которые бы выражали освобождение Я. Несчастный Маршаль
как сторонник строгих ограничений стал «козлом отпущения» для Гер-
цена, восставшего против всех ограничений. В своих упражнениях для
Протопопова он «уничтожал» ненавистный классицизм. Затем он пе-
ревел эти упражнения на французский и показал их Маршалю, воскли-
цая: «Вот, мол, как я уважаю вашего Буало»97. Но в этой битве репети-
торов, которую поощрял Герцен, на кону стояло нечто большее, чем
литература. В этом было некое жизненное возбуждение, которого он
был лишен в другом отношении; в этом было самоутверждение, нор-
мальное для юности, но чрезвычайно сильное для более чем обычно
стесненного Герцена; наконец, в этом был знакомый вопль самореали-
зации его угнетенного эго — вопль, так тесно переплетенный с культом
декабристов и Великой революцией.
Беспокойный поиск идеала вел Герцена одновременно в несколь-
ких направлениях, особенно любопытен его интерес к истории — не
только Европы, начиная с 178g года, но также Греции и Рима. Как и у
рождающихся радикалов Европы конца XVIII и начала XIX столетий,
у него была страсть к Плутарху. Она дополнялась интересом к всеоб-
щей истории Луи-Филиппа Сегюра, написанной в начале века, в кото-
94 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 239.
95 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 391.
96 Герцен А. И. Там же. С. 391-392.
97 Герцен А. И. Там же. С. 396.
8о
ГЛАВА 2. СЕМЬЯ И ДЕТСТВО
рой античные герои были представлены в качестве фигур, исполнен-
ных высокого героизма. Причину этой очарованности античностью
не нужно искать глубоко. Протестному нарождающемуся либерализму
в России 1820-х годов, как и во Франции сорок лет назад, не хватало мо-
делей собственной традиции, и идеальные образы свободы были необ-
ходимы для того, чтобы компенсировать бедность настоящего, а также
придать вдохновение будущему. Герцен читал Плутарха и Сегюра «не
как отражение факта, но как роман» и видел себя актером «на акропо-
ле и форуме». Как и поколение якобинцев или декабристов, в антично-
сти Герцен находил модель «гражданской добродетели» и республика-
низма. Но к этому он добавлял оттенки, подходящие его поколению.
Древняя история — «это эстетическая школа нравственности. Вели-
кие люди Греции и Рима имеют в себе ту поражающую, пластическую
художественную красоту, которая навек отпечатлевается в юной душе...
В Греции все было так проникнуто изящным, что самые великие лю-
ди ее похожи на художественные произведения. <...> Даже черты лица
Плутарховых героев так же дивно изящны, открыты, исполнены мыс-
ли, как фронтоны и портики Парфенона»98.
Для Герцена герои античности были чем-то большим, чем страст-
ные, но тем не менее стоически сдержанные примеры республикан-
ской добродетели в ее политическом смысле, каковыми они были
для якобинцев или декабристов. Они также были прототипами эсте-
тического идеала человеческой личности, имевшими абсолютно дру-
гое происхождение, более немецкое, нежели французское, и более
литературное, нежели политическое. По существу, они являлись die
schone Seele [прекрасные души (нем.). — Прим, пер.] Шиллера, украшен-
ными античными одеждами; именно под эгидой Шиллера и немцев-
метафизиков Герцен завершил свое «сентиментальное» образование,
начатое с эпигонов Руссо.
98
Герцен А. И. Там же=-С. 399.
ГЛАВА 3
ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
1
В своих эмоциональных и ценностных ориентирах большинство лю-
дей остаются на протяжении всей своей жизни теми, кем они стано-
вятся в юношестве. Несомненно, что на Герцена во время этого реша-
ющего периода именно Шиллер оказал определяющее влияние; или
скорее даже он был катализатором глубочайших переживаний Герцена,
так как идеи никогда не оказывают влияния на людей, если они уже не
содержатся в их сознании в зачаточной форме. Шиллер был первым,
кто помог Герцену найти отправную идеологическую точку конверген-
ции его юношеских фрустраций, а также первым, кто наиболее точно
выразил его мечтания. Соответственно, все его отсылки к поэту несут
на себе оттенки чрезмерного лиризма.
«Шиллер! Благословляю тебя, тебе обязан я святыми минутами на-
чальной юности! Сколько слез лилось из глаз моих на твои поэмы! Ка-
кой алтарь я воздвигнул тебе в душе моей! Ты — по превосходству поэт
юношества. Тот же мечтательный взор, обращенный на одно будущее —
“туда, туда!”, те же чувства благородные, энергические, увлекательные;
та же любовь к людям и та же симпатия к современности... [т.е. либе-
ральной политике. — М. М.]»1.
Герцен никогда не перерос эти юношеские чувства, хотя и несколько
смягчил тон, в котором они были выражены. В1853 году он написал: «По-
эзия Шиллера не утратила на меня своего влияния; несколько месяцев
тому назад я читал моему сыну “Валленштейна”, это гигантское произ-
ведение! Тот, кто теряет вкус к Шиллеру, тот или стар, или педант, очер-
ствел или забыл себя»1 2. В середине жизни Герцен вспоминал в основном
политического Шиллера. «От Мероса [в поэме “Die Biirgschaft” (“Пору-
ка”). — М.М.], шедшего с кинжалом в рукаве, “чтоб город освободить от
тирана”, от Вильгельма Телля, поджидавшего на узкой дорожке в Кюс-
нахте Фогта, переход к 14 декабря и Николаю был легок»3. Но в ранних
1 Герцен Л. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 400.
2 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 76.
3 Герцен А. И. Там же. С. 72.
82
ГЛАВА 3- ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
сочинениях Герцена значение Шиллера представляется более широким
и находится в большем соответствии с реальными фактами: он предста-
ет как освещающий путь к самопониманию на протяжении всей юности.
В «Записках одного молодого человека» Герцен вспоминает, как он рос
от мальчика Моора до «мрачного, задумчивого» Валленштейна и, нако-
нец, дорос до «гордой девственницы», девы Орлеанской и «дивной ма-
тери» Изабеллы из «Мессинской невесты», — и та, и другая это образ его
жены Natalie. Шиллер стоял «выше», чем Гете или Шекспир, он был вер-
шиной мирового искусства. «Однажды взяв Шиллера в руки, я не поки-
дал его, и теперь [1838 год. — Прим. М.М.], в грустные минуты, его чи-
стая песнь врачует меня»4. Значение этого влияния для политической
идеологии Герцена достаточно, чтобы оправдать пристальное внимание
к писаниям Шиллера, даже ценой отклонения на некоторое время от ис-
следования жизни и деятельности самого Герцена.
В своем почитании Шиллера Герцен следовал интеллектуальной мо-
де, которая тогда была в новинку для России. До 1825 г°Да в целом до-
минировало французское влияние. «Продвинутые» элементы, а имен-
но декабристы, искали вдохновения в просвещении — в его духовных
наследниках французских ideologues [идеологи {фр.). — Прим, пер.] или
в английских утилитаристах5. Шиллер упоминается декабристами толь-
ко эпизодически, но в целом он теряется в толпе французов и philoso-
phes [философы {фр.}. — Прим. пер.]. Это не равносильно тому утверж-
дению, что немецкое влияние, которое в отсутствии лучшего терми-
на мы можем назвать романтическим, было неизвестно до 1825 года.
С помощью Карамзина и особенно Жуковского влияние немецкой ли-
тературы — в частности Шиллера — стабильно возрастало с начала сто-
летия6. Германофильское «общество любомудров» существовало одно-
временно с организациями декабристов, и «Мнемозина» Одоевского
отстаивала новую немецкую «мудрость» против старой и поверхност-
ной французской «философии» в то время, когда «Полярная звезда»
Рылеева проповедовала гражданскую добродетель в галлийском духе.
Тем не менее доминирующее настроение до 1825 г°Да было профран-
4 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 400-401.
5 Павлов-Силъванский Н. П. Материалисты двадцатых годов // Павлов-Сильван-
ский Н. П. Собр. соч.: В 3 т. СПб., 1909-1910. Т. 2. С. 239-288.
6 О проникновении немецкого литературного влияния, в частности Шилле-
ра, см.: Гербелъ Н.В. Лирические стихотворения Шиллера в переводах рус-
ских поэтов. СПб., 1857; Peterson О. Р. Schiller in Russland, 1785-1805. N. Y., 1934;
Raab H. Die Lyrik Schillers in fruher russischer Uebersetzung // Zeitschrift fur
Slawistik. 1957. Bd. 1. H. 1. P. 40-60. Самое ценное общее рассмотрение этой
темы см.: Ehrard М. V. A. Joukovski et le preromantisme russe. Paris, 1938. Осо-
бенно см.: 4.1, гл.6; 4^3, гл. 4.
83
МАРТИН МАЛИА
цузским и рационалистическим, и только после 1825 года — немецким
и «романтическим». До этого времени немцы «оказывали влияние»
на русских; позднее русские вырастали на них. Таким образом, Герцен
принадлежал к первому поколению по-настоящему германизирован-
ных русских.
Шиллер был Иоанном Крестителем новой веры. «Люди тридцатых
и сороковых» неизменно начинали свое немецкое образование с не-
го, чтобы затем перейти к Шеллингу и Гегелю — другим выдающим-
ся представителям немецкого влияния в России. Несомненно, их со-
перниками были: Гёте, Жан-Поль Рихтер, Гофман, Гердер, а позднее
Гейне — Герцен и его поколение так или иначе отдавали дань всем
им. В частности Герцена привлекли причудливая сентиментальность
Жан-Поля и фантастические мечтания Гофмана7. Но именно Шил-
лер, Шеллинг и Гегель явились фундаментом здания немецкого влия-
ния в России, в котором Шиллер был краеугольным камнем. Русское
общество читало его в молодости, а он — тот автор, которого лучше
всего читать в юности. Таким образом, он приходил к людям поколе-
ния Герцена, когда их чувствительность была неустойчива, а впечатле-
ния нестираемы. Даже когда это поколение повзрослело, оно отверг-
ло его не в той мере, в какой было им сформировано, ибо Шиллер во
многих существенных моментах представлял поэтическое выражение
определенных установок, затем переведенных в метафизику Шеллин-
гом и Гегелем.
По общему признанию, Шиллер является поэтом свободы в русле
традиции Просвещения, если не революции. И у Шиллера, без сомне-
ния, присутствуют либеральные, просвещенческие элементы, такие
как, например, речи о «праве на восстание» в «Вильгельме Телле» или
фигура маркиза Позы, который в духе Анахарсиса Клоотса при пер-
вом появлении представляется «депутатом всего человечества», или
заглавная страница «Разбойников», которая имеет эпиграф «In tyran-
nos» [«На тиранов» (лат.). — Прим. пер.}. Тем не менее для поэта сво-
боды политическое содержание шиллеровских драм на удивление скуд-
но. Даже в его ранних более «радикальных» пьесах понятие свободы
достаточно двусмысленно. Восстание всегда притупляется двусмыслен-
ным стремлением к примирению с властями, а в конце оно неизменно
заканчивается неудачей. Единственный настоящий анархист Шиллера
Карл Моор заканчивает подчинением и убогим признанием доброде-
телей порядка. Знаменитая сцена диалога между Позой и Филиппом
II в третьем акте «Дона Карлоса» — настолько же оправдание просве-
щенного деспотизма, насколько и декларация достоинства личности.
7 О Рихтере см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 65, 127, 261, 501; Т. 2. С. ng, 126-127.
О Гофмане см. полную энтузиазма статью Герцена: Герцен А. И. Гофман // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 138-154.
84
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
Вильгельм Телль — единственный успешный мятежник Шиллера — не
восстает против легитимности власти как таковой, но лишь против
злоупотребления ею. Пускай и не «либеральный» герой, Валленштейн,
презирающий всякие ограничения своего эго, попадает в сферу нашего
анализа по той причине, что наказывается за свою попытку быть зако-
ном для самого себя. А остальные пьесы, такие как «Орлеанская дева»
или «Мессинская невеста», вовсе не о революции. Либеральный мотив
ослабляется даже их местом действия. Только в двух из них, «Разбойни-
ках» и «Коварстве и любви», действие происходит в Германии; в других
же речь идет о любой стране Европы, только не о Германии, а, кроме
того, события происходят в далеком прошлом. В концепции свободы
Шиллера есть что-то определенно уклончивое и надломленное. Дейст-
вительно, если читать внимательно, то его работы лишь условно при-
зывают к свободе, которая несет в себе мало политического.
По существу, Шиллер выражает стремление к личному достоинству
и независимости просвещения, трансформированное условиями не-
мецкого княжеского абсолютизма, а также изоляцией небольшого не-
мецкого образованного класса, едва ли похожего на буржуазию, ско-
рее на интеллигенцию в русском смысле этого слова. Он получил обра-
зование в том, что психологически напоминает бараки, «Hezoglische
Militarakademie» деспотического Карла Евгения Вюртемберского, где
постоянно был окружен невероятно мелочной дисциплиной, в чем-
то похожей на ту, которую Николай пытался навязать России в нацио-
нальном масштабе или Иван Алексеевич в масштабе своего хозяйства.
Освобождение от этого подавления было найдено в просвещенном
Карле Августе из Веймара, знаменитом защитнике немецкого гума-
низма, который уважал человеческое достоинство своих подчиненных
и способствовал развитию разума и художественной чувствительности
в тех немногих, кто был на это способен.
И это решение полностью удовлетворяло Шиллера. Ничего боль-
шего сейчас он и не желал, несмотря на то что он мог мечтать о более
славном и свободном будущем для всего человечества. На самом деле,
когда пришла Французская революция, он был сначала к ней равноду-
шен, а в конце концов стал испытывать к ней неприязнь. Трудно бы-
ло быть художником и человеком более робким и менее революцион-
ным, нежели Шиллер.
Центральная тема его работ — это не тема политической свободы,
но нечто гораздо более абстрактное и в то же время личное. Это про-
блема самореализации личности, однако рассмотренная, по большому
счету, в социальном и политическом вакууме. Самореализация обрета-
ется не в практическом мире, но в воссоединении с красотой. Элемен-
ты политического либерализма, которые действительно существуют,
особенно в ранних пьесах, в конечном счете сублимируются в эстети-
ческий идеализм. Только во внутреннем мире духа, в развитии краси-
85
МАРТИН МАЛИА
вой души — die schone Seele [прекрасные души (нем.). — Прим, пер.] — чело-
век полностью и свободно реализует себя. Такая душа обретается через
культивирование благородного и нравственного чувства, естественно
действующего в гармонии с разумом. Чувство возвышается и делается
нравственным посредством действия красоты. Красота очищает эмо-
ции и приводит их в гармонию с нравственным законом разума, так
что по-настоящему «красивая душа» является разумной, нравственной
и, следовательно, свободной без усилия или принуждения в спонтан-
ном потоке чувств. Разум и чувства становятся одним, это означает,
что разум поглощается чувством и что раскованная эмоция личности
становится высшим законом нравственности. Такое состояние, когда
человек является нравственным, как это было описано выше, в «эсте-
тической игре» эмоций есть высшая полнота жизни и ее «истинная»
свобода. Красота, которая вызывает подобное состояние, конечно, об-
ретается в искусстве, то есть в творческом самовыражении личности;
она также обретается в более благородных эмоциях — дружбе и любви.
Через их совместное действие человек приходит к реализации своих
глубочайших возможностей. Таким образом, он находит себя стоящим
на пороге божественного и бесконечного, так как в своем высшем со-
стоянии любовь и красота соединяются со святым и сакральным, а раз-
ум начинает превращаться в новую религию. Искусство, дружба и лю-
бовь, которые коренятся в чувстве, являются для Шиллера высшими
ценностями и единственным истинным путем к свободе8.
8 Самое подробное раскрытие такой интерпретации Шиллера см.: Malia М.Е.
Schiller and the Early Russian Left // Harvard Slavic Studies. 1957. № 4.; самый
яркий пример эстетического значения идей Шиллера и влияние этого аспек-
та его творчества в России см.: Чижевский Д. Шиллер в России // Новый жур-
нал. 1956. № 65. Значение «эстетического гуманизма» в России, берущего свое
начало с Шиллера, вероятно, наиболее четко заявлено у Зеньковского, см.:
Зеньковский В. В. История русской философии: В 2 т. Париж, 1948-1950. Т. 1. Ч. 2.
О самом Шиллере см.: BuchwaldR. Schiller: 2 vols. Wiesbaden, 1953; D’HarcourtR.
La jeunesse de Schiller. Paris, 1928. Об интерпретации творчества и мысли
Шиллера см.: KorffH.A. Geist der Goethezeit; 4 vols. Leipzig, 1927-1953; особен-
но см. vol. 2; Schultz E Klassik und Romantik der Deutschen: 2 vols. Stuttgart, 1952.
P. 2; Wiese B. Die Dramen Schillers. Politik und Tragodie. Leipzig, 1938; Busch W.
Die Selbstbetrachtung und Selbstdeutung des jungen Schiller. Wurzburg, 1937
(дисс. на соиск. учен, степени д-ра наук Боннского университета). Подходя-
щий обзор на английском языке см.: Kaufman Е W. Schiller, Poet of Philosophi-
cal Idealism. Oberlin-Ohio, 1942. О шиллеровской философии в более техниче-
ском смысле этого слова см.: Fischer К. Schiller als Philosoph. Heidelberg, 1891;
Petsch R. Freiheit und Notwendigkeit in Schillers Dramen. Munich, 1905. Vol. 1.
Goethe-und-Schillerstudien; Wilm E. C. The Philosophy of Schiller in its Histori-
cal Relations. Boston, 1912. Отношение философии Шиллера к Канту здесь не
86
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
Многие из этих идей напоминают Руссо, который, по существу, ока-
зал решающее влияние на Шиллера в его ранние годы. Оба обожест-
вляют «естественное чувство» и рассматривают свободу только в ее
безграничном выражении. Для того и другого нравственность и разум
становятся простым следованием инстинктам или деланием того, что
хочется; на практике это становится культом индивидуальной воли как
власти и самооправдания для самого себя. Но есть также и важные раз-
личия. Для Руссо самореализация проявляется в культивировании це-
лого ряда человеческих эмоций; для Шиллера она раскрывается в осо-
бенном культивировании эстетического чувства и любви. Искусство,
любовь и дружба — занятия либо изолированных индивидов, либо не-
большой группы элиты. «Эстетическая игра» в утопии Шиллера — это
своего рода частный и личный анархизм. Эго безмерно экзальтирует-
ся, но оно изолируется и в изоляции может выразить себя исключи-
тельно в фантазии. Утопия Руссо социальна: либо «естественное состо-
яние», либо гражданское общество, основанное на «общественном до-
говоре», в котором индивид, пускай и полностью автономный, тем не
менее связан с другими индивидами и обществом в целом. Таким обра-
зом, задачей шиллеровской ревизии Руссо было сохранить нетронуты-
ми сентиментализм и индивидуализм последнего, но лишить их поли-
тических следствий посредством эстетической анестезии.
Большинство из героев Шиллера — простая драматизация поиска
этого идеала. Они являются проекциями его стремлений к самореали-
зации, а так как эго зажато в реальном мире, его идеальная проекция
тяготеет к увеличению до колоссальных размеров. Герои Шиллера ти-
таничны и грандиозны — либо грандиозно преступны, как Карл Мо-
ор, либо грандиозно добродетельны, как Поза, — или попросту гран-
диозны в своей человеческой силе — либо в добре, либо во зле, как
Валленштейн. По той же самой причине большинство из его пьес тя-
готеет к фантазии. Драмы Шиллера практически целиком извлекают-
ся из его головы. Однажды он заявил, что в «Разбойниках» попытался
изобразить людей еще до того, как он их увидел вообще; но даже после
того, как Шиллер встретил нескольких, это ничего не изменило. Его
герои — это не столько люди, сколько идеи, принципы или страсти,
а драма всегда разыгрывается между этими идеями-страстями. Таким
образом, действие необязательно должно иметь отношение к реаль-
ной жизни, как не должно оно иметь какую-нибудь психологическую
рассматривалось, так как, несмотря на значение последнего для понимания
самого Шиллера, оно не имеет особой важности для его влияния в России.
Можно не говорить, что, хотя мнение, высказанное в этой главе, косвенно
происходит из указанных здесь комментариев, эта точка зрения и выведен-
ные из нее импликации не следует приписывать никому из вышеуказанных
авторитетов.
87
МАРТИН МАЛИА
или социологическую правдоподобность. Оно может быть простым
мечтанием, в котором воображаемое вознаграждение для эго обрета-
ется в мире, специально созданном с этой целью. Именно по этой при-
чине — а не из-за неудачи в «решении его драматических проблем» —
действие в пьесах Шиллера часто выглядит столь нелепым и немоти-
вированным. Эти характеристики лучше прослеживаются в его ранних
работах, нежели в поздних, но в той или иной степени они присут-
ствуют и в тех, и в других.
Более того, есть что-то очень юношеское во всех драмах Шиллера,
не случайно его считают поэтом юности. Шиллер никогда не стано-
вился иным в том смысле, что никогда не испытывал разочарования
в идеалах, которых придерживался, когда ему было двадцать лет. Его
последняя пьеса «Вильгельм Телль» настолько же по-юношески проста,
насколько и первая — «Разбойники», а все его герои — это пример про-
стого и монолитного самоутверждения, игнорирующего внешний мир,
что является особой иллюзией юношества. В сущности, драмы Шил-
лера — эстетические фантазии юношеского эгоизма, а под эгоизмом
здесь понимается не просто забота исключительно о себе, но такое со-
стояние ума, когда индивид не видит ничего кроме себя и рассматри-
вает всю внешнюю реальность только как функцию себя. Эго экзальти-
руется в фантазии и представляется себе великим и достаточным через
эстетизирование или «облагораживание» всех своих страстей и раци-
онализацию собственной значимости. Это не говорит о том, что в эк-
зальтации эго Шиллера есть что-то ницшеанское. Наоборот, он полон
чувства человеческого братства, типичного для XVIII столетия, а все
его герои, даже кровавый Моор, полны слезливой симпатии к пору-
ганному достоинству самой последней из божьих тварей. Но как его гу-
манность, так и его эгоизм имеют общее происхождение: они являют-
ся двумя гранями лежащей в их основе жалости к самому себе, которая
проявляет себя как в прямом, хотя и воображаемом, преувеличении
Я, так и в нежном сострадании к другим, братским образам Я. Требу-
ется более глубоко уязвленное, нежели шиллеровское самолюбие, что-
бы обойтись без сострадания к другим и искать самоутверждения це-
ной отрицания, даже деструкции других эго. Шиллер не был сокрушен
жизнью, он был лишь в высшей степени стеснен ею.
Для Шиллера свобода в идеальном была достаточной, но та систе-
ма, которую он создал, была в высшей мере неустойчивым равновеси-
ем между революцией и ее сублимацией. Система эта мгновенно вы-
дернула жало радикализма из Руссо и Просвещения и в тот же момент
соединила практически в нетронутом виде их основные верования.
В этом она была предшественницей всего немецкого идеализма, это-
го хрупкого сопряжения рационализма и мистицизма, Просвещения
и романтизма, эгоизма и пантеизма, чьей главной темой было при-
мирение всех возможных оппозиций и прогресс через противоречие
88
ГЛАВА 3- ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
к высшему синтезу. Как и немецкий идеализм вообще (особенно Ге-
гель), «эстетический гуманизм» постоянно находился в опасности рас-
пасться на те противоположности, которые он стремился примирить.
Реально он был «правым», потенциально — «левым», и с равной легко-
стью он мог быть направлен в любую из сторон, так как был не только
средством «примирения с действительностью» (согласно знаменитой
фразе Белинского), но и стимулом к восстанию. Он одновременно на-
сыщал и вызывал аппетит.
Следовательно, Шиллер не поэт свободы tout court [как таковой
{фр.)- — Прим, пер.]', скорее он поэт свободы, полностью лишенной всех
политических и социальных случайностей. Он — поэт чистого эго, бес-
конечного увеличения Я в воображении, того философского эгоизма,
который является психологическим ядром концепции свободы до мо-
мента, пока не случатся какие-либо интеллектуальные, нравственные
или политические приросты, которые дают нам ее практические тео-
рии — общественные договоры, билли о правах или доктрины о сдерж-
ках и противовесах. Гейне заметил, что в то время как французы де-
лали свою революцию в политике, немцы делали свою в философии
и искусстве; а Маркс где-то написал, что трансцендентальный (к кото-
рому мы можем добавить и эстетический) мир немецкого идеализма
покрывал Рейн. Вовсе не случайно, что концепция «отчуждения» — это
немецкое изобретение; и эстетический идеал свободы Шиллера «от-
чужден» в нескольких отношениях. Он — поэт тех людей, которые из-
за ситуации практического бессилия, в котором они оказываются, об-
речены на то, чтобы мечтать о свободе и никогда не жить ею, искать
ее в идеальных образованиях, но никогда не реализовывать ее. Таковы
были немцы перед волнениями 1848 года; таковыми были и русские по-
сле 1825-го. Подавление восстания декабристов загнало мечтания о сво-
боде не столько под землю, сколько в стратосферу — и в лапы Шиллера,
и других удивительно духовных немцев, которые все уже проработали
во времена, последовавшие после 1789 года, когда так много событий
происходило во Франции и ничего не происходило дома; точно так же
казалось, что более ничего не случится в России после 14 декабря9.
2
Большинство современников Герцена, таких как Станкевич и его дру-
зья, использовали шиллеровский культ самореализации через искус-
ство, дружбу и любовь как компенсацию отсутствия свободы в реаль-
9 О скудном социальном базисе и индивидуальной изолированности, кото-
рые стали причиной этого эстетического «отчуждения» в Германии, см.: Вги-
ford W. Н. Germany in the Eighteenth Century: The Social Background of the Lit-
erary Revival. Cambridge, 1935.
89
МАРТИН МАЛИА
ном мире. Герцен, к тому времени бывший уже «левее» среднего пред-
ставителя своего поколения, воспринял этот культ так же, но к тому же
и в качестве стимула своей неудовлетворенности. Герои Шиллера ста-
ли главными символами его собственных бесконечных фантазий о са-
мореализации и освобождении. Логично, что он начал с тех произве-
дений, которые стали результатом юношеского заключения Шиллера
в «Militarakademie». Когда он начинал читать Расина со своим фран-
цузским репетитором классицистом Маршалем, «Разбойники» впер-
вые попали в его руки. «Ватага Карла Моора увела меня надолго в бо-
гемские леса романтизма»10 11. В шестнадцать лет Герцен писал Татьяне,
как в семейном поместье возле Москвы он располагался под деревом,
один в великой чистоте природы, декламируя Шиллера вслух и меч-
тая, будто он находится в лесах Богемии11. Это была фантазия непо-
виновения отцу и ограничивающему его миру. Он участвовал в шилле-
ровском воображаемом восстании группы студентов, которые уходят
в лес и разбойничают в анархистской войне против всех ограничений,
навязываемых обществом, движимые несправедливостью, понимае-
мой на уровне аморфного чувства судорожного отвращения по отно-
шению к нравственному уродству мещанского мира. Герцен восклица-
ет вместе с Моором: «Это мне-то сдавить свое тело шнуровкой, а во-
лю зашнуровать законами? Закон заставляет ползти улиткой и того,
кто мог бы взлететь орлом! Закон не создал ни одного великого чело-
века, лишь свобода порождает гигантов и высокие порывы»12. Но это
эстетический, а не политический идеал свободы и на самом деле очень
книжный.
«О как мне гадок становится этот век бездарных борзописцев, лишь
стоит мне почитать в моем милом Плутархе о великих мужах древно-
сти <...>. Сверкающая искра Прометея погасла. Ее заменил плаунный
порошок — театральный огонь, от которого не раскуришь и трубки.
Вот они и бегают теперь, как крысы по палице Геркулеса <...>. Желто-
ротые мальчишки выуживают фразы о битве при Каннах и хнычут, пе-
реводя тексты, повествующие о победах Сципиона <...>. Пропади он
пропадом, этот хилый век кастратов, способный только пережевывать
подвиги былых времен»13.
Но, увы, подобное размышление — все, что жизнь предлагает в на-
стоящем; человек может быть великим или возвышенным только
в книгах или в мечтах или в некоем полумифическом прошлом с ге-
10 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. г.
С. 392.
11 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 256; Герцен А. И. Письмо Т. Пассек. Июнь
1828 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 25.
12 Шиллер ф. Разбойники // Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. М., 1955. Т. 1. С. 382.
13 Шиллер Ф. Там же. С. 381.
90
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
роями Плутарха, Великой революции или декабристов. А фантазия —
всегда лишь фантазия, так как в конце концов Моору приходится вы-
йти из придуманного им мира богемского леса и подчиниться власти
и законам общества.
Шиллер стал величайшим событием в личной жизни юного Герце-
на, так же как другое событие его жизни — дружба с «Ником» Огаре-
вым. Герцену всегда не хватало друга, который бы понимал его, и он
интенсивно искал такого друга — по мере того как он взрослел, стано-
вилось слишком много важных вещей, Татьяне просто-напросто непо-
нятных. В 1827 году в возрасте пятнадцати лет мечта о дружбе осуще-
ствилась. Николай Платонович Огарев, дальний родственник Герцена,
вошел в его жизнь, и близость их длилась до смерти Герцена. В юно-
сти он был светом одиночества Герцена, идеал Шиллера воплотился
в плоти. «Поза, Поза! где ты, юноша-друг <...>? Мне надобна была дру-
гая душа, которой я мог бы высказать тайну; мне надобны были гла-
за, полные любви и слез, которые были бы устремлены на меня; мне
надобен был друг, к которому я мог бы броситься в объятия и в объя-
тиях которого мне было бы просторно, вольно. <...> Он явился, пре-
красный и юный, каким мечтался мне, каким представлял его Шил-
лер. Мы сблизились по какому-то тайному влечению, так, как в раство-
ре сближаются два атома однородного вещества непонятным для них
сродством»14.
То, что «Избирательное сродство» Гёте здесь перемежается с «До-
ном Карлосом» Шиллера, не играет особенного значения; их идеи
близости были похожими, и бесспорно именно Шиллер сформировал
дружбу двух мальчиков.
В юношестве у Шиллера тоже был друг по имени Кёрнер, идеали-
стическая привязанность которого скрасила изоляцию поэта в непри-
ятном и мещанском мире. Одним из памятников их дружбы стала не-
большая книга под названием «Философские письма»; в ней Шиллер
изложил свою философию дружбы или «любви».
«Эгоизм полагает свое средоточие в самом себе; любовь утверждает
его вне себя, на оси вечного целого. Любовь стремится к единству; эго-
изм есть одиночество. Любовь есть гражданка-соправительница цве-
тущей республики; эгоизм — деспот в опустошенном творении <...>.
Вся сумма гармоничной деятельности, существующая совокупно в бо-
жественной субстанции, находится в природе, которая есть слепок
этой субстанции, но разъединена по бесчисленным степеням, мерам
и ступеням. Природа <...> есть бесконечно разделенный Бог <...>. Су-
ществующая форма строения природы есть оптическое стекло, и все
деятельности духов только бесконечная игра красок простого боже-
14 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 402.
91
МАРТИН МАЛИА
ственного луча <...>. Телесная форма природы произошла через про-
тяжение элементов. Притяжение духов, размноженное и продолжен-
ное до бесконечности, должно было наконец привести к прекращению
всякого деления, или (смею ли это высказать, Рафаэль? [Кёрнер. —
М. М.]) произвести Бога. Такое притяжение есть любовь. Следователь-
но, любовь, милый Рафаэль, есть лестница, по которой мы восходим
к богоподобию»15.
«Любовь» или дружба не была лишь утешением человеческих вза-
имоотношений; она простиралась далеко за пределы общения двух
личностей. Она разрывала оковы изоляции в одной большой панора-
ме, которая охватывала всю природу, космос и Самого Бога. Она да-
вала чувство осмысленных отношений с существующим, и даровала
чувство «принадлежности», безопасности, осмысленности и надежды.
Она также предлагала раздутое ощущение собственного предназначе-
ния, ибо сводила всю вселенную до двух друзей и возводила их на бо-
жественный уровень. «Любовь» должна была принять на себя все фру-
страции жизни, а не просто нужду симпатизирующего товарищества.
Только тем людям, которые сочетают глубокую фрустрацию с такой же
основательной верой в Я, приходится конструировать подобное кос-
мическое утешение из самых простых человеческих отношений.
Метафизика «любви» стала метафизикой дружбы Герцена. Визит
Ника стал возможен благодаря его немецкому репетитору. После не-
которого момента стеснительности Герцен предложил почитать Шил-
лера. «Меня удивляло сходство наших вкусов; он знал на память гораз-
до больше, чем я, и знал именно те места, которые мне так нравились;
мы сложили книгу и выпытывали, так сказать, друг в друге симпатию».
Отличие Ника от «пустых мальчиков», которых до этого время от вре-
мени встречал Герцен, было «разительным»16. По мере того как отно-
шения становились все более близкими, они пожелали использовать
более близкое «ты», но даже не осмеливались использовать «слово
“друг”, придавая ему смысл обширный и святой...». Тем не менее мало-
помалу выражения «симпатии начали врываться стороною». Огарев
написал записку, которую он подписал с неуверенностью: «Ваш друг
ли, — не знаю еще»17. Прямо перед отъездом на лето Огарев принес
Герцену «Философские письма» и предложил, чтобы они их почита-
ли вместе.
«Ах, как билось сердце, слезы навертывались на глазах. Мы тщатель-
но скрывали слезы. “Ты уехал, Рафаил, — и желтые листья валятся с де-
15 Шиллер Ф. Философские письма // Шиллер Ф. Статьи по эстетике. М., 1935.
С. 39-41-
16 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 72.
17 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 403.
92
ГЛАВА J. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
ревьев, и мгла осеннего тумана, как гробовой покров, лежит на вы-
мершей природе. Одиноко брожу я по печальным окрестностям, зову
моего Рафаила, и больно, что он не откликается мне”. Я схватил Карам-
зина и читал в ответ: “Нет Агатона, нет моего друга”»18.
Признание было сделано: «Как неопытные любовники отмечают
друг для друга отрывки в романе; действительно, мы были буквально
влюблены, и наша любовь росла с каждым новым днем». Чтобы не бы-
ло непонимания, в этой «любви» не было ничего афинского. Гипер-
болическая форма выражения, в которую оно заключено, стала лишь
отражением того, что ничто в опыте ребят, наполненном мечтами, не
было таким бесспорно реальным, и там, где не было больше ничего,
дружба стала всем.
3
Будучи на год младше Герцена, Ник имел похожий жизненный опыт.
Более скромный по характеру, чем его друг, он не был расположен к то-
му, чтобы написать автобиографию, и мы сравнительно мало инфор-
мированы об обстоятельствах его юности. Тем не менее фрагменты
существующих свидетельств, наиболее важным из коих является неза-
конченный автобиографический набросок, которым мы обязаны вли-
янию Герцена, всегда обеспокоенному сохранением записей об их нео-
быкновенных жизнях для потомков19, предлагает картину одиночества
и чувствительности, не чуждую своему другу. Ник был единственным
законнорожденным сыном очень богатого владельца крепостных из
Пензенской губернии. Его мать умерла вскоре после рождения сына,
и, поскольку он был достаточно болезненным ребенком, его вверили
18 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.403. Отрывок из Шиллера не воспроизводится буквально, но перефрази-
руется; следовательно, вероятно, стихотворение цитировалось по памяти
в 1838-1839 годах, что свидетельствует о том колоссальном впечатлении, кото-
рое вызвало это событие.
19 О ранних годах Огарева см. очень короткие и разочаровывающие «Записки
русского помещика» (ОгаревН. П. Записки русского помещика // Былое. 1924.
№ 27-28), написанные в 1873 году для Татьяны Пассек; более длинное и про-
ясняющее положение дел сочинение «Моя исповедь» (Огарев Н. П. Моя испо-
ведь // Литературное наследство. М., 1953. Т. 61. С. 659-700), написанное между
1856 и 1861 годами по просьбе Герцена; третий короткий биографический
отрывок, по существу введение к «Моей исповеди», опубликованный как: Из
публицистического наследия Огарева // Литературное наследство. М., 1941.
Т. 39-40. С. 357~358- Кроме того, существуют и кое-какие биографические мате-
риалы в стихотворениях Огарева, самое последнее и полное издание которых
см.: Огарев Н. П. Стихотворения и поэмы. Л., 1956.
93
МАРТИН МАЛИА
опеке дворовых из отцовского поместья: набожная многострадальная
крестьянка и полуобразованный, любящий и пьяный дядька — управ-
ляющий крепостными. Они, в особенности дядька, стали объектами
его привязанности, так как отец, не имевший времени общаться с сы-
ном, был далекой и слегка пугающей фигурой. Вдобавок к этому старик
был суровым хозяином крепостных. Его обычным ответом на несколь-
ко пьяные протесты дядьки касательно образования Ника становился
удар, сделанный в присутствии мальчика. Такое обращение с челове-
ком, которого Ник любил сильнее всего, заставляло «дрожать в стра-
хе и негодовании» и еще больше отчуждало его от родителя, и без того
отдаленного самим устройством домашнего хозяйства20. Когда он по-
взрослел, то исповедовался Герцену, что, к своему ужасу, не мог удер-
жаться от того, чтобы не пожелать отцу смерти, которая расчистила
бы дорогу будущему21.
Эмоционально Ник рос так, что принимал сторону жертв своего от-
ца, и к четырнадцати или пятнадцати годам это вызвало такое же по-
читание декабристов и Шиллера, как и в случае Герцена. В 1820 году
его привезли в Москву в окружении группы частных репетиторов. Во
время восстания он, как и Герцен, присоединился к культу Констан-
тина, «человека свободы»22, но его учитель математики, некто Вол-
ков, инструктор в московской гимназии, а позднее репетитор Герце-
на, вскоре познакомил его с истинными целями декабристов и с за-
прещенными стихами Пушкина и Рылеева23. Учитель французского,
Кюри, бывший наставник декабриста Васильчикова, лишь усилил эти
либеральные настроения. В этом Нику сильно помог человек, практи-
чески заменивший ему мать и бывший близким другом его настоящей
мамы, мадам Кашкина, племянник которой участвовал в восстании24.
Культ декабристов вскоре перемешался с культом Шиллера. «Шиллер
для меня был всем — моей философией, моей гражданственностью, мо-
ей поэзией»25. К тому времени, как он встретил Герцена, у Ника выра-
боталась та же самая реакция, в сущности, на похожую ситуацию26, и,
как в случае с Герценом, не было никого, кто бы мог разделить его иде-
20 Огарев Н. П. Записки русского помещика // Былое. 1924. № 27-28. С. 16.
21 Огарев Н. П. Письмо Герцену. 29 августа 1836 г. Из переписки недавних деяте-
лей // Русская мысль. 1888. Кн. 9. С. 3.
22 Огарев Н. П. Моя исповедь. С. 693.
23 Там же. С. 683-684.
24 Там же. С. 681, 693-694.
25 Там же. С. 686.
26 В другом месте Огарев утверждает, что его первые глубокие идеологиче-
ские впечатления были такими же, как и у Герцена. См.: Огарев Н. П. Шил-
лер, Руссо и четырнадцатое декабря // Литературное наследство. М., 1941.
Т39-40. С. 358.
94
ГЛАВА $. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
альные устремления. Не стоит удивляться тому, что их встреча зажг-
ла пламя, осветившее вселенную и в котором они различили руку бла-
готворного провидения, стремившегося свести избранных, дабы они
могли расти во взаимном вдохновении для выполнения божественно-
го замысла свободы27.
Если мечты ребят были идентичными, то характеры их были раз-
ными, и именно на этой смеси сходства и различия основывался успех
их дружбы, продлившейся всю жизнь. Достаточно слабовольный и не-
решительный Огарев был более нежной версией друга. Герцен гово-
рит о «задумчивости» и «исключительной нежности» Огарева28, его
истинно «женской привлекательности»29. Сочинения Огарева под-
тверждают это описание; толстые издания его собраний стихотворе-
ний представляют собой поистине слабовольные произведения. Луч-
ший исследователь его творчества определяет его сущность достаточ-
но милосердно: нереализованные надежды, «чистая жажда духовной
полноты в абстрактном», не воплощенная ни в чем конкретном30. Сам
Огарев озаглавил свою длинную поэму «Исповедь лишнего человека»
(одно из первых употреблений этой фразы в русской литературе); это
очень подходящий эпитет. Было что-то пассивное и зависимое в при-
роде Огарева, недостаток воли и собственных целей. Его надо было
вести и управлять им, и на протяжении всей жизни он с благодарно-
стью подчинялся руководству более властных натур: двум женам, дру-
зьям и товарищам по политике — пресловутому Бакунину и Нечаеву —
и больше всего Герцену. Подобная восприимчивость очень хорошо со-
четалась с решительной натурой Герцена. Не то чтобы Герцен тиранил
друга. Напротив, их отношения были спонтанной диалектикой чувства
и идей; но именно Герцен составлял более динамическую силу. Они
могли быть союзниками без того, чтобы быть соперниками. Это была
идеальная формула союза гармонии.
С самого начала оба негласно соглашались, что Огарев был «мечта-
телем», а Герцен «деятелем», что Огарев был одарен в поэзии, а Гер-
цен — в прозе. В 1833 году Герцен написал своему другу:
«Дивная моя симпатия с тобою, — мы разны, очень разны. В тебе
скрытая, неразвитая, глубокая поэзия — involtura [не развернувшая-
ся {лат.}. — Прим. пер.}. У меня поэзия некоторым образом глубокая,
но живая, яркая, поэзия экспансивная — evoltura [развернувшаяся
27 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 402.
28 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 75.
29 Там же. Т. 13. С. 4.
30 Гершензон М. О. История молодой России. М., 1908. С. 294-295. Желающие могут
посмотреть более новое издание: Гершензон М. О. История молодой России //
Гершензон М. О. Собр. соч.: В 4 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. 2. С. 7-178.
95
МАРТИН МАЛИА
(лат.). — Прим. пер.). Меня раз увидишь, — и отчасти знаешь, тебя мож-
но знать год и не знать. Твое бытие более созерцательное, мое — бо-
лее пропаганда. Я деятелен, ты лентяй, но твоя лень — деятельность ду-
ши. И при всем этом симпатия дивная, какой нет ни с кем решитель-
но; симпатия и не требует тождества. Глубокое познание друг друга,
взаимное дополнение — вот начала этой дружбы, сильной выше вся-
ких обстоятельств»31.
Восхищение друг другом было одной из тех уз, которые их связыва-
ли. Другой сладкой милостью дружбы стало повышенное чувство сво-
его собственного предназначения, достоинства и даже превосходства
над массой человечества. «Мы уважали в себе наше будущее, мы смо-
трели друг на друга, как на сосуды избранные, предназначенные»32.
Уникальным нравственным преимуществом Огарева над своим дру-
гом было то, что он воспринимал себя менее серьезно. Эта характери-
стика, хотя и коренилась в сомнении в собственных силах, парадок-
сальным образом явилась источником некоей силы. Перед лицом ка-
тастрофы в отличие от Герцена она делала его более эластичным и,
следовательно, способным принимать удары, от которых более креп-
кое и менее гибкое эго его друга разрушалось. В своем смирении Ога-
рев был способен принимать катастрофы, ошибки и разочарования
с грустной улыбкой, в то время как для гордого Герцена фрустрация
была невыносимой. Уязвленный, Герцен реагировал иронией, юмо-
ром противостояния, Огарев — причитанием, юмором смирения.
Именно Огареву Герцен поведал о мучениях, проистекающих из его
«ложного положения». В 1837 Г°ДУ он написал своей невесте: «О, сколь-
ко раз ребенком почти приходил я бледный и со слезою на глазах к Ога-
реву и склонял голову, которая кипела от внутренней обиды, на плечо.
И что было бы, ежели бы не этот друг!? Я ждал, как рая, минуты, ког-
да вырвусь из дома, - и она превратилась в ад; но решительно, кроме
Огарева, никто не слыхал жалобы»33. Дружба с Герценом для Огаре-
ва была столь важна оттого, что явилась единственной возможностью
избавиться от унижения (равно как и от скуки), которые он испыты-
вал в доме отца.
4
Огарев разделял и поощрял идеалистическое бегство Герцена от окру-
жающих обстоятельств, как и прежде, под покровительством Шиллера.
«Дружба, прозябнувшая под благословением Шиллера, под его благо-
31 Герцен А. И. Письмо Огареву, ig июля 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 117.
32 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 37.
33 Герцен А. И. Письмо Наталье. От 21 ноября 1837 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 502.
9б
ГЛАВА J. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
словением расцвела: мы усваивали себе характеры всех его героев»34.
Они жили в мире фантазий, созданном Шиллером, будто это был ре-
альный мир. «Лица его драм были для нас существующие личности, мы
их разбирали, любили и ненавидели не как поэтические произведения,
а как живых людей. Сверх того, мы видели в них самих себя». Они пе-
решли от индивидуального восстания Моора, героя их одиночества,
к универсальному гуманизму Позы, герою их дружбы. «Мой идеал был
Карл Моор, но я вскоре изменил ему и перешел в маркиза Позу»35. Эти
чувства перемешались с их преданностью к памяти декабристов. Дей-
ствительно, весь юношеский декабризм Герцена и Огарева вскоре ока-
зался фантазией, позаимствованной из «Дона Карлоса».
Пьеса о двух очень молодых людях, почти мальчиках (Карлосе
и Позе), чувствительных и благородных, но абсолютно одиноких
в мире, в котором только у них есть смелость быть независимыми
личностями и в котором все остальные являются деградировавши-
ми рабами тирана — Филиппа II. Однако в этой пьесе тема спаситель-
но дружбы была отражена столь же полно, как и тема свободы. По
сути эти две темы были связаны между собой нераздельно. Кёрнер
для самого Шиллера был прототипом Позы, как Поза стал символом
дружбы Огарева для Герцена. Карлос и Поза озвучили вечную пре-
данность после того, как в порыве чувства согласились говорить друг
другу «ты». Но выше Позы — молодая королева, «ангел света, люби-
мая святая», «высшая точка красоты», символ будущего, совершен-
ная человечность. Она и Карлос любят друг друга неземной любо-
вью, и Поза странным образом участвует в этой любви посредством
дружбы с Карлосом, как Герцен и Огарев позднее ощущали, что каж-
дому из них следует мистическим образом участвовать в любви к же-
нам друг друга. Тем не менее помолвленная с королем (и, следова-
тельно, по закону ставшая матерью Карлоса) королева является недо-
стижимым идеалом. Более того, ребята были очень высокого мнения
о своей миссии в мире. Они были рождены, чтобы принести свободу
и красоту души человечеству; они должны были создать человечество
по своему образу и подобию. Они принесли клятву дружбы и предан-
ности делу свободы «на святой облатке», но осознавая, что живут
в «средних веках» и что их предприятие преждевременно, поисти-
не безнадежно: «мечта» — не более чем «пылающий образ, который
нарисовала наша дружба». Действительно, как Карлос, так и Поза —
фигуры бессилия и фрустрации. Они руководствуются запутанными
и хитроумными заговорами, каждый из которых еще более нереален,
чем предыдущий, — отправить Карлоса возглавить восстание во Флан-
34 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 402.
35 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 76.
97
МАРТИН МАЛИА
дрии, переманить Филиппа на свою сторону или каким-то образом
сместить его с трона, освободить королеву и человечество. Но у них
никогда не было настоящей надежды; все заговоры выглядят так, буд-
то они никогда и не могли увенчаться успехом, будто мальчишки про-
сто играли. В конце концов Поза попадает в ловушку собственной хи-
трости и умирает, в то время как король отправляет Карлоса к Вели-
кому Инквизитору, чтобы тот его наказал36.
В своей интерпретации этой фантазии Герцен и Огарев были дека-
бристами, а Николай I — тираном. «На сто ладов придумывал я, как бу-
ду говорить с Николаем [как Поза в своей знаменитой беседе с Филип-
пом. — М. М.], как он потом отправит меня в рудники, казнит. Странная
вещь, что почти все наши грезы оканчивались Сибирью или казнью
и почти никогда — торжеством»37. В этом тоже заключалось чувство
всемирной исторической миссии. «Жизнь раскрывалась перед нами
торжественно, величественно; мы откровенно клялись пожертвовать
наше существование во благо человечеству; чертили себе будущность
несбыточную, без малейшей примеси самолюбия, личных видов»38.
Скромность никогда не была достоинством Герцена, и во всех его юно-
шеских сочинениях можно обнаружить бесчисленные упоминания
о величии их миссии.
Освящением преданности человечеству и России стала их знамени-
тая клятва на Воробьевых горах, в которой многое заимствовано из
клятвы Карлоса и Позы. Это был 1827 год или 1828 год39; Саше было
почти шестнадцать, Нику — пятнадцать. Они стояли на пологих хол-
мах, возвышавшихся над Москвой.
«Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое
пространство под горой, свежий ветерок подувал на нас; постояли
мы, постояли, оперлись друг на друга и, вдруг обнявшись, присягнули,
в виду всей Москвы, пожертвовать нашей жизнью на избранную нами
борьбу [за освобождение России. — М. М.]. <...> С этого дня Воробьевы
горы сделались для нас местом богомолья, и мы в год раз или два ходи-
ли туда, и всегда одни»40.
36 См.: Шиллер Ф. Дон Карлос // Шиллер Ф. Поли. собр. соч.: В 7 т. М.; Л., 1937.
Т. 3. Особенно см.: Действие 1, Сцена 9; Действие 4, Сцена 21.
37 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 76-77.
38 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 403.
39 Точная дата не ясна. Действительно, учитывая ограниченные свидетельства,
она не может быть установлена точнее, чем промежуток между летом 1827-го
и летом 1828 года. Наилучшее рассмотрение этой проблемы см. в примеча-
ниях Нечкиной к: Огарев Н. П. Моя исповедь. С. 673. Нечкина заключает, что
в течение 1827 года.
40 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 74.
98
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
Спустя годы Герцен все еще очень эмоционально говорил об этом
событии. «Сцена эта может показаться очень натянутой, очень теа-
тральной, а между тем, через двадцать шесть лет я тронут до слез, вспо-
миная ее: она была свято искренна, это доказала вся наша жизнь»41.
Критики ставят под сомнение реальность знаменитой клятвы на Воро-
бьевых горах42; однако если в сочинении Герцена, писавшемся для ши-
рокой общественности, и могло быть преувеличение раннего револю-
ционного призвания, то Огарев, писавший в 1833 году исключительно
для своего друга, не имел подобных оснований. Напротив, разумным
для него было смягчить язык из страха перед тем, что письмо могло
быть вскрыто полицией. «Долго я сам в себе таил восторги <...>, но на
Воробьевых горах этот восторг не был отягчен одиночеством, ты раз-
делял его со мною <...>. Когда будешь писать о Воробьевых горах, на-
пиши, как в этом месте развивалась история нашей жизни»43. Позд-
нее, в 1837 году, после того как ссылка придала более глубокое значение
юношеской «клятве Ганнибала», Огарев написал:
«Друг! Наш путь сулит мало радостей, а много горечей и страдания;
но кто же из нас боится венца мученика? И нам ли жаловаться на Про-
видение? Оно нам дало то, что редкие имеют, запас неистощимого бла-
женства... Искандер [Герцен. — ММ]! Помнишь ли эту гору, этот бе-
рег крутой и высокий, под которым течет спокойная река, а за рекой
город идет в беспредельность? О! я всегда вспоминаю ее, когда я счаст-
лив, и теплые, сладкие слезы навертываются на глазах. Там мы созна-
лись в дружбе, неразрывной до гроба, там высказались лучшие чувства,
лучшие идеи нашей юности»44.
Под идеями, конечно, подразумевался культ декабристов. Из-за опа-
сения идеи эти не могли быть более явно выражены в письме, посы-
лавшемся почтой.
Тем не менее даже без этой исповеди романтический темперамент
двух конспираторов делает клятву на Воробьевых горах логическим
шагом. В своих мемуарах Герцен, без сомнения, несколько преувели-
41 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 74.
42 Например, см.: Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 70.
43 Огарев H. П. Письмо Герцену. 7 июня 1833 г. // Огарев Н. П. Избранные
социально-политические и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т. 2.
С. 260, 262. Корректную версию этого письма см.: Огарев Н. П. Письмо Гер-
цену. 7 июня 1833 г. // Литературное наследство. М., 1953. Т. 61. С.713-714. Эти
отрывки цитируются Герценом в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 75. Большая, хотя и не вся часть писем Огарева была вновь
опубликована Иовчуком и Таракановым в: Огарев Н. П. Избранные социально-
политические и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т. 2. Ч. 2.
44 Огарев Н. П. Письмо Герцену. 1837-й или начало 1838 г. Из переписки недавних
деятелей // Русская мысль. 1888. Кн. 9. С. 7.
99
МАРТИН МАЛИА
чивает ее сознательное политическое содержание в свете своей карье-
ры; в письмах Огарева сцена предстает скорее как пылкое признание
в дружбе в форме преданности революции. Но дружба их была пере-
мешана с «великим всем» Шиллера. Она не была мелким ежедневным
чувством, но имела космическое значение, связанное с будущим Рос-
сии и человечества. Такими друзьями могли быть только наследники
декабристов.
«Это святое время нашей дружбы! <...> Мы чувствуем в себе какую-то
силу необыкновенную. <...> Какая благородная гордость в первом ощу-
щении самих себя! <...> Что за чудесное время, Герцен! Наша дружба —
точка отправления в даль, которую мы наполним своим существовани-
ем. Иногда мне кажутся смешны эти 15-летние герои, но в эту минуту
я чувствую, что они были прекрасны. Я смотрю на них, как на худо-
жественное произведение. Все наше прошедшее приходит мне на па-
мять — и эта книга с исписанными полями [“Философские письма”. —
М. М.], и комнатка, где мы ее читали. Дверь в комнатку затворена. Там
возле все докучные люди толкуют о вздоре, нам до них дела нет. Мы
полны жизнию, мы определяем нашу будущность, мы чувствуем, что
мы не пройдем в мире таким пошлым путем, как те. А в окно светит
звездочка... Мы ее полюбили, мы назвали ее нашей путеводной звез-
дою, мы верим»45.
Одинокие, лучшие и славные в своей дружбе, мальчишки, воору-
женные одними мечтами, противостояли мещанскому миру, как Кар-
лос и Поза. Фрустрации их эго, раны их самоуважения сублимирова-
лись в фантазию самореализации посредством «любви» — источника
бесконечной созидательной красоты. Подобная самореализация влек-
ла за собой безграничную свободу, и, таким образом, они идентифици-
ровали друг друга с великим задушенным криком свободы — с восста-
нием декабристов, обобщая свои личные проблемы до универсального
принципа, в котором их жажда воли вновь воссоединяется с эгоизмом,
бывшим ее источником.
5
Может показаться лишним заострять внимание на мечтаниях двух мо-
лодых мальчиков. В иных условиях их шалости были бы не более чем
любопытными крайностями естественного процесса юношеского са-
моутверждения. Учитывая социальную и политическую ситуацию до-
реформенной России, их дружба и клятва Ганнибала представляли со-
бой историческое событие. Не были столь экстравагантными, как это
45 Огарев Н. П. Письмо Герцену. 20 февраля — 6 марта. 1840 г. // Огарев Н. П.
Избранные социально-политические и философские произведения: В 2 т.
М., 1956. Т. 2. С. 305.
1ОО
ГЛАВА 3- ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
могло бы показаться, и их убеждения, будто некое милосердное прови-
дение свело их вместе. В1828 году во всей России вряд ли нашлась хотя
бы горстка юношей с подобными взглядами. Европеизированные, «ци-
вилизованные» элементы — в этот период практически совпадавшие
с дворянством — были меньшинством, а Герцен и Огарев были наи-
меньшим меньшинством внутри этого «европеизированного» мень-
шинства. Конечно, попадались и плебеи типа Протоповых и Волко-
вых, были и разобщенные дворяне-студенты, которых Герцен и Ога-
рев встретят в университете. Но на этом список исчерпан. Первый
рост либеральных протестов был задавлен репрессиями декабристов,
рассеян по просторам Сибири и затоптан навсегда. Большая часть под-
растающего поколения — Одоевские, Аксаковы, Киреевские, Станке-
вичи, Боткины, даже Бакунины и Белинские — была ориентирова-
на исключительно на эстетику и метафизику. Герцен и Огарев стали
первыми ростками нового гуманистического протеста, и в этом были
очень близки тому, чем считали сами себя, — звеном между декабриста-
ми и будущим.
То, что они были мальчиками, не делает их оппозиционное настро-
ение менее серьезным. В условиях исключительного социального на-
пряжения юность — естественная почва для роста самой отчаянной
энергии протеста, и если говорить про политику, то Россия в XIX сто-
летии — самый хороший аргумент в пользу этого тезиса. Большинству
декабристов было немногим более тридцати лет; в 1825 Г°ДУ Пестелю
исполнился тридцать один год. Убийцы Александра II были еще моло-
же, им было едва за двадцать. Политика юности — это политика рево-
люционной инновации; Сент-Жюст был правителем Франции в двад-
цать пять лет, Наполеон — в тридцать. Только британские премьеры,
американские президенты или римские понтифики еще достигают по-
литической дееспособности в пятьдесят, шестьдесят или позднее. Ко-
нечно, Герцен и Огарев никогда не возглавляли комитет общественно-
го спасения, не устраивали восстаний и не убивали царя. Но они хоте-
ли сделать что-то такое, или, по крайней мере, убеждали себя в этом
с той энергией, которая имеется лишь в молодости, — энергией инту-
иции, а не мудрости, энтузиазма, а не знания. Русскому самодержавию
пришлось дорого заплатить за оппозицию таких юношей, воплощени-
ем которых были Герцен и Огарев.
Юность Герцена — ключ к его политике и в другом смысле. Всю
жизнь он испытывал особую нежность по отношению к тому, чем он
был в молодости. То, чем он являлся тогда, осталось идеалом чело-
века. Как «Былое и думы», так и «Записки одного молодого челове-
ка» содержат бесконечную критику снисхождения взрослых по отно-
шению к порывам юности. И в той и в другой работах, написанных
с разницей в пятнадцать лет, он уделяет особое внимание осуждению
Софьей Павловной из «Горя от ума» юношеского энтузиазма как «ре-
ки
МАРТИН МАЛИА
бячества». Для Герцена «“ребячество” с двумя-тремя годами юности —
самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни да и чуть ли не
самая важная: она незаметно определяет все будущее». В зрелости че-
ловек «гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент лич-
ности ослаблен, а потому и чувства и наслаждение — все слабее, кро-
ме ума и воли»46.
В типично романтическом духе Герцен был чрезвычайно обеспо-
коен потерей чувствительности определенного рода, присущей толь-
ко юности и происходившей из пробуждения возможностей взросло-
го — возможностей, которые, будучи однажды изведаны, никогда не
будут иметь первой свежести. Он жил в длящемся сожалении об этом
чудесном рождении души. «Улыбнись, пожалуй, да только кротко, до-
бродушно, так, как улыбаются, думая о своем пятнадцатом годе. Или не
лучше ли призадуматься над своим: “Таков ли был я, расцветая?” и бла-
гословить судьбу, если у вас была юность (одной молодости недостаточ-
но на это); благословить ее вдвое, если у вас был тогда друг»47. А раз
юность Герцена и его дружба с Огаревым были прототипами того, ка-
кими должны быть все люди и все человеческие отношения, Россия,
наконец, встанет на путь истины.
Так как Герцен следовал за Шиллером, идеал этот был скорее эсте-
тическим, нежели гражданским, и его основной концепцией стала «че-
ловеческая личность» (личность — термин, который Герцен часто под-
черкивал), а не гражданин. Герцен призывал к свободе ради «цвете-
ния» личности, ради экспансии индивидуального, а не ради каких-то
естественных прав человека. Именно в значении эстетического содер-
жания Герцен первоначально понимал достоинство человека, а вовсе
не в смысле политических прав. По этой причине его дружба с Ога-
ревым или поэзия Шиллера находились на одном уровне с героями
Плутарха, Французской революции или героями 14 декабря в качестве
деятелей освобождения человечества и предвестников будущего. Кра-
сивые, великие и свободные сплавлялись в неразделимое единство.
Герцен однажды написал о Наполеоне:
«Наполеон, которого труп не охладел и которого колоссальная тень
еще столь близка к нам, что мы можем разглядеть ее. Необъятно велик
этот человек, начавший наш XIX век <...>; этот человек, который де-
спотизмом помог революции облететь полмира, который был идолом
народа, им скованного, который врубил свой щит в стенах Кремля и на
пирамидах Египта и который окончил жизнь, подобно сим пирамидам:
46 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 59; Герцен А. И. Запи-
ски одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т 2. С. 391.
47 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т12. С. 76. Строка «Таков
ли был я, расцветая?» позаимствована из «Отрывков из путешествия Онеги-
на» Пушкина.
102
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
на скале одинокой жил он, сам — мавзолей своей славы, воздвигнутой
в другом мире, царь над бесконечной степью волн»48.
Герцен не был способен воспринимать величие в каких-либо других
терминах, кроме как в эстетических. Восстание во имя свободы в осо-
бенности родственно художнику. В статье, написанной в 1834 году, по
этому поводу он с одобрением цитирует датского подражателя Шилле-
ру Oehlenschlager’a.
...Die Kunstler und die Rauber, das
1st eine Art der Leuten. Beide meiden
Den breiten staubigen Weg des Alltagslebens49.
Художник и разбойник стали высшими примерами человеческого до-
стоинства и свободы, потому что они не признавали никакого другого
закона, кроме их собственного, ничем не сдерживаемого гения. Толь-
ко то, что они прислушивались к себе, возносило их от повседневно-
сти каждодневной жизни до реальности красоты. Это было сутью гер-
ценовского идеала «свободной человеческой личности» и основным
принципом его поздней политической деятельности.
Все либеральные протестные движения в той или иной форме нуж-
даются в обобщенном идеале человека, однако идеалы человека разли-
чаются и, различаясь, определяют или, скорее, отражают различные
политические ситуации. Таким образом, люди, говорящие о человеке
как о «художественном создании», имеют иную политику, чем те, кото-
рые говорят о его «естественных правах». Ранее часто замечали, что
чем дальше вы двигаетесь на восток Европы, тем более обобщенными
и абстрактными становятся политические идеалы. Англичане ратова-
ли за конкретные и исторические права англичан, французы за уни-
версальные и вечные права человека, немцы искали свободы в реаль-
ности «чистой» или «абсолютной» идеи. Обобщение, несомненно, из-
лишне упрощенно, но тем не менее в сущности его трудно оспорить,
по крайней мере, что касается XVIII и XIX столетий. Также можно ска-
зать, что чем более на востоке Европы располагалась страна, тем бо-
лее абсолютным, централизованным и бюрократичным становится го-
сударство, в то время как промежуточные группы между невежествен-
ным крестьянством и военным государством уменьшаются и слабеют.
Более того, чем больше давление государства на личность, чем серьез-
нее препятствия для независимости и чем больше социальное одиноче-
48 Герцен А. И. Двадцать осьмое января // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 8д-до.
49 Герцен А. И. Гофман // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 138. С датского «Oehlen-
schlager» — «Маслобойщик». «Художники и разбойники — это люди одного
и того же рода. Они сторонятся широкой пыльной дороги повседневной
жизни». ~
ЮЗ
МАРТИН МАЛИА
ство, тем более кардинальна, обобщенна и абстрактна идеология про-
теста или компенсации. Так как там, где весь порядок мира в каждой
детали своего устройства противостоит достоинству личности, форму-
лирование специфической серии жалоб невозможно, а крик протеста
может найти себе выражение лишь в обобщениях. Конечно, даже са-
мые специфические и ограниченные политические движения до опре-
деленной степени обобщают свои требования до универсальных прин-
ципов (даже американские политические партии имеют один-два смут-
ных принципа). Но этот идеал в лучшем своем виде проходит в сплаве
с основными металлами. Для русских людей герценовского поколения
этот идеал был чистым. А эстетический идеал человека является наи-
более чистым, абстрактным, бестелесным и одиноким из всех возмож-
ных идеалов — человеческая личность в себе и для себя, самопорож-
дающееся художественное творение — и самым далеким от практиче-
ской политики.
Не случайно, что политическое пробуждение Герцена произошло
не под эгидой Монтескье или Блэкстоуна или даже Вольтера или Рус-
со -- по-разному все они были достаточно приземленными, — но под
эгидой «возвышенного» и «мечтательного» Шиллера. В то время как
западнее от Рейна люди уничтожали абсолютизм и провозглашали кон-
кретные политические права личности, незначительный класс гуман-
ных и эмансипированных немецких мыслителей сублимировал свои
чаяния независимости в идеале самореализации посредством культу-
ры, мысли, искусства, «благородной» эмоции и культивирования лич-
ности. Следовательно, нормально, что еще меньшее число гуманных
и эмансипированных русских, когда пришел их черед провозгласить
свое человеческое достоинство, нашло немецкую формулировку про-
блемы свободы более близкой, чем французская или английская.
По мере того как Герцен взрослел, эстетический гуманизм его юно-
сти смешивался с политикой активнее. Но политика, которая проис-
текает из эстетики, а не из споров по поводу денег, налогов или прав
дворянства или третьего сословия, навсегда остается несколько аб-
страктной и утопичной. Когда шиллеровский идеал красивой души
становится программой для реального мира, он может привести лишь
к «всеобщим» политическим требованиям и в конце концов к идее ре-
волюции в качестве единственных возможных мер для произведения
столь экстраординарной трансформации состояния человека. Одна-
ко каким бы далеким он ни казался от политики, эстетический иде-
ал человека является обучением революционной непреклонности
«максималистской» утопии. Более того, это обучение анархизму, то-
му крайнему либертарианскому протесту, который не согласится ни
на что меньшее, чем на полное освобождение личности от всех внеш-
них ограничений. Если говорить на языке немцев, которые и созда-
ли этот идеал, абсолютный призыв к свободе эстетического гуманиз-
104
ГЛАВА 3. ШИЛЛЕР И ОГАРЕВ
ма есть диалектический антитезис абсолютного деспотизма, при ко*
тором он и расцвел.
Таковым, по существу, был исток революционных мечтаний в Рос-
сии. Задолго до того как он стал угрозой установленному порядку обще-
ства или даже политическим движением, русская революция явилась
идеальной фантазией в головах нескольких чувствительных молодых
людей, живших при Николае I, и прежде всего в головах Герцена и Ога-
рева, в их «маленькой комнатке, закрытой для мира», или в их клятве
на Воробьевых горах.
ГЛАВА 4
УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
1
В 1829 году в возрасте семнадцати лет Герцен оставил дом своего отца,
чтобы поступить в Московский университет. Это стало началом разры-
ва с тем образом жизни, который избрал для Герцена Иван Алексеевич.
Когда сын последнего был еще мальчиком, старик записал его в Крем-
левскую экспедицию, которую возглавлял друг семьи, князь Юсупов.
В свое время Герцен получил самый низший офицерский чин, не про-
служив, однако, при этом ни дня — преимущество, которым обычно
пользовались привилегированные классы. Для старика все обстоя-
ло просто. Его сын должен был служить императору, как и его пред-
ки; и всю жизнь Герцен должен был пребывать в синекуре, которая
смыла бы следы его происхождения и тем самым дала бы ему дворян-
ский титул. В плане обучения нужно было лишь посещать несколь-
ко университетских вечерних курсов и сдать специально введенный
экзамен для продвижения «лентяев с деньгами, баричей, ничему не
научившихся»1.
Но у молодого Александра были другие планы. Его не заинтересо-
вали доступная государственная служба или социальный статус. Для
выполнения своей высокой миссии во имя блага человечества и Рос-
сии он должен был попробовать плоды древа познания, а вовсе не вы-
сохшие очистки, на которых взращивались военные. Таким образом,
он объявил о своем намерении посещать обыкновенные университет-
ские курсы. Последовали бурные сцены, во время которых старик от-
рицал каприз молодого человека и тех учителей, что внушили ему аб-
сурдные идеи. Тем не менее, в конце концов он сдался. Отчасти из-за
упорства Саши, отчасти благодаря убеждениям племянника, одного из
«законных» Голохвастовых. Не то чтобы последний разделял радикаль-
ные чаяния своего двоюродного брата; наоборот, он был интегриро-
ван в дворянское общество и бюрократию Николая, и поэтому Герцен
не любил его. Но он был образованным человеком (позднее став асси-
стентом ректора в университете при Уварове) и убедил Ивана Алексее-
вича, что хорошее образование вовсе не противоречило респектабель- 1
1 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 97-98.
юб
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
ной «службе» и позиции в обществе. Вновь были задействованы связи,
и князь Юсупов гарантировал Герцену трехлетнюю отсрочку от воен-
ной «службы», которая оказалась отсрочкой навсегда2.
2
Подобный курс был в новинку для дворянских отпрысков того вре-
мени. Действительно, для 1825 года само по себе высшее образование
было недавним явлением в русском обществе. Самый старый универ-
ситет, Московский, был основан в 1755 году; прочих не существовало
вплоть до 1803 года, а большинство начали функционировать в пол-
ную силу лишь после 1812 года. Более того, до 1825 года все они служи-
ли в основном для подготовки гражданских служащих — бюрократов,
врачей или учителей. Студентами были дети деревенских не самых
привилегированных классов, разного рода разночинцев, священни-
ков или мелких землевладельцев. Дворяне университет не посещали.
Вместо этого они шли в гвардию после того, как проходили подготов-
ку у частных репетиторов, или в такие сугубо классовые учреждения,
как Пажеский корпус, а чуть позднее — в Александровский лицей. Их
образование, настолько, насколько оно у них имелось (а чаще всего
оно все же имелось), было дворянским, приобретенным посредством
чтения, культурных бесед или зарубежных поездок. Поколение Пуш-
кина и декабристов — элита своей страны как в социальном, так и в
человеческом смысле — почти без вариантов следовало именно этим
путем3.
После 1825 г°Да все поменялось. Талантливые и умственно одарен-
ные, патриотичные и идеалистически настроенные, по большому сче-
ту, старались дезертировать из армии в университет. Если при Алек-
сандре большая часть лиц, имеющих значение в русской жизни, были
офицерами, то при Николае это были гражданские, подготовленные
в университете. Беспрекословное повиновение императору и прави-
тельству, необходимое для военной карьеры, бывшей высшей формой
идеализма в годы Аустерлица и Бородино, после 1825 года стало нести
в себе следы нравственного компромисса, так как обозначало отказ
от критического мышления. Разрыв между правительством и «обще-
ством», который стал проявляться в последние годы правления Алек-
сандра и который внезапно увеличился 14 декабря, шел рука об руку
с этой переменой. Но он произошел не только по политическим при-
2 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С.д8; Пассек Т.П.
Из дальних лет... Т. i. С. 323.
3 Hans N.A. History of Russian Educational Police (1701-1917). London, 1931. Chaps.
1-3; Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности министерства
народного просвещения, 1802-1902. СПб., 1902. См.: введение и гл.1-3.
107
МАРТИН МАЛИА
чинам. Новое поколение было гораздо более европеизированным и гу-
манным, более домашним и чувствительным, — одним словом, было
«мягче», чем отцы. Оно явилось гражданским не только по темпера-
менту, но и по политическим убеждениям. Дворянскому гуманизму, ко-
торый и стал причиной разрыва с правительством в 1825 году, предсто-
яло увеличить этот разрыв при Николае.
Из всех университетов именно Московский сильнее всего отзывал-
ся на эти настроения. Он был самым старым, самым академически со-
лидным, а кроме того, только у него были традиции. Более того, он
находился именно в том обществе, настроение которого соответство-
вало его собственному духу. Если Санкт-Петербург был столицей госу-
дарства, то Москва — столицей дворянства и средоточием того чувства
независимости, которым этот класс обладал. Не то чтобы Петербург
был исключительно бюрократическим городом; из-за того что там на-
ходился двор, он стал одним из излюбленных мест пребывания для са-
мых аристократических элементов дворянства. Но в Петербурге дво-
рянство находилось в тени бюрократии, в то время как в Москве оно
заправляло без конкурентов и могло сколь угодно долго лелеять свои
иллюзии независимости от государства, которого нигде не было замет-
но. Оно самостоятельно могло устанавливать моду, и модой этой ста-
ла независимость, естественно присущая всякой аристократии, наря-
ду с возвышенной фрондой против самодержавия, царившего в Пе-
тербурге после 1825 года4. После событий 1825-го аристократическая
Москва собрала в себе всю ослабевшую энергию протеста, пережив-
шую пришествие Николая, и гарантировала ей приют в своих салонах
и поточных аудиториях университета. Одним из основных выражений
перемены стал рост периодической печати, которая после 14 декабря
процветала в доселе неизвестных в России масштабах. Разумеется, ко-
личество читающей публики медленно росло. Примечательно и то, что
энергия, находившая до этого выражение в политических обществах
или в открытых дискуссиях о реформе, теперь не имела другого выхо-
да за исключением литературы и пропаганды идей, невинных самих по
себе, но «ниспровергающих» самим фактом того, что они были идеями,
и, следовательно, означали независимое общественное мнение. В 1830-
х появились новые журналы романного типа — серьезные, интеллекту-
альные, обращающие в свою веру. Самым важным среди них стал уже
4 История Москвы: В б т. М., 1952-1958. См.: Т. 3, гл.1, 4.1; гл.ю; гл. п, ч. 4. Хотя эта
работа представляет социальную атмосферу Москвы начала XIX столетия
несколько чересчур плебейской, тем не менее она дает материал, чтобы сфор-
мировать более умеренный взгляд. Лучшее описание дворянской Москвы
в 1825 году см.: Гершензон М. О. Грибоедовская Москва. М., 1916. [Более новое
издание см.: Гершензон М. О. Грибоедовская Москва // Гершензон М. О.
Собр. соч.: В 4 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. i. С. 310-380. — Прим, пер.}
108
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
упоминавшийся «Московский телеграф» Полевого, основанный в 1825
году. Кроме того, существовала «Атенея» Павлова и «Московский вест-
ник» Погодина, выходивший между 1827 и 1830 годами; «Вестник Евро-
пы» Каченовского, издававшийся до 1830 года; «Телескоп» Надеждина,
основанный в 1831 году; и недолгожитель «Европеец» 1832 года Ивана
Киреевского. Все эти журналы выходили в Москве и, более того, жи-
ли за счет подписки, в то время как в Петербурге за редким исключе-
нием, таким как «Современник» Пушкина, преобладала так называе-
мая «пресмыкающаяся» пресса Греча, Сенковского и Булгарина, либо
отчасти субсидировавшаяся государством, либо открыто раболепству-
ющая его интересам5. Московская журналистика, будучи умеренной,
представляла собой попытку «общества» думать самостоятельно, вме-
сто того чтобы слепо принимать идеи, предоставленные обществу ми-
нистром просвещения Уваровым с помощью «пресмыкающейся» прес-
сы. Московская журналистика также представляла собой тот путь, по
которому западные идеи — те, которые могли обсуждаться в печати —
проникали в Россию.
Университет после 1825 года был в постоянном осмосе с прессой
и обществом. Павлов, Погодин, Каченовский и Надеждин — все были
профессорами университета. Полевой, хотя и не преподавал в универ-
ситете, был к нему близок. Он полемизировал с Погодиным на стра-
ницах своего журнала, в то время как последний высказывал в печати
те мнения, которые излагал в своих лекциях. Аристократическая Мо-
сква реагировала на брожение университета и на новую журналисти-
ку6. Ушедший в отставку гвардейский офицер Чаадаев переживал фи-
лософские и исторические дебаты своего времени так же интенсивно,
как и любой профессор, и опубликовал свое эпохальное «Философиче-
ское письмо» в «Телескопе» Надеждина. Уже в 1830 годах лекции Давы-
дова, профессора литературы со склонностью к философствованию,
привлекали модную неуниверситетскую публику7; десятилетие спустя
публичные лекции профессоров Грановского и Шевырева стали глав-
ным событием в обществе.
5 Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1950. Т. 1. Ч. 3.
6 Об университетской атмосфере тех времен см.: Костенецкий Я. И. Воспомина-
ния из моей студенческой жизни, 1828-1833 // Русский архив. 1887. № 1-3, 5-6;
Гончаров И. А. Воспоминания // Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1952-1955.
Т. 7. С. 193-233.
7 Гончаров И. А. Воспоминания // Гончаров И. А. Собр. соч. Т. 7. С. 214. За более
подробным описанием университетской жизни обращайтесь к: Аксаков К. С.
Воспоминания студентства. СПб.,1910. Наряду с отрывками из других мемуа-
ров: Московский университет в воспоминаниях современников / Под ред.
Р. А. Ковнатура. М., 1956. Хороший анализ университетской среды и ее отноше-
ний с обществом смл~ЬаЬгу R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 95-114.
109
МАРТИН МАЛИА
В начале правления Николая университет переживал трудный пе-
риод. Избежав обскурантистской атаки последних лет правления Алек-
сандра, он подвергся кратковременной, но грубой взбучке от сторон-
ника возвращения к святой простоте старой России адмирала Шиш-
кова, бывшего тогда министром образования. Среди прочих мер он
запретил кафедру философии как бесполезную, если не вредную ино-
странную инновацию. Но жизнь этого барачного режима, навязан-
ного Петербургом, длилась недолго. В 1828 году Шишкова заменили
Ливиным и утвердили нового ректора, князя Голицына, который по-
зволил университету идти своим путем в условиях относительной сво-
боды. Именно на время его мягкого правления и пришлось студенче-
ство Герцена.
Университет тогда, как, впрочем, и сейчас, был не особенно хоро-
шим; слишком много профессоров были либо второсортными нем-
цами, завезенными в начале века, либо плохо обученными их рус-
скими учениками. Но по мере того как университет после 1825 г°Да
становился для «общества» все важнее, стандарты стали поднимать-
ся. Осуществился приток свежей крови не только среди факультетов,
но и среди студентов, что привело к возросшему интеллектуально-
му брожению и новым серьезным принципам научной деятельности.
После 1833 года и под руководством пресловутого Уварова ситуация
стала еще лучше благодаря привлечению большого числа хорошо об-
ученных молодых профессоров, еще не отошедших от обучения в Гер-
мании, а также тому факту, что до конца 1840-х правительство прак-
тически не вмешивалось в университетские дела8. Именно в этой ат-
мосфере относительной свободы и интеллектуального возбуждения,
которое она вызвала, Герцен поступил в университет в 1829 году. Ему
предстояло прожить либо в университетском мире, либо около него
вплоть до его отъезда за границу в 1847 Г°ДУ- В каком-то смысле он ни-
когда и не покидал его. Влияние отца и университет сделали Герце-
на той личностью, которой ему предстояло быть на протяжении всей
жизни, — высоколобым аристократом и московским интеллектуалом
1830-х и 1840-х.
3
Обычно университетский курс длился три года; для Герцена он длил-
ся, по сути, пять лет. В 1831 году университет закрыли на год из-за эпи-
демии холеры; завершив свой курс, Герцен медлил в ожидании следую-
щего года, так как не мог порвать со своим кругом друзей и интеллек-
8 История Московского университета: В 2 т. / Под ред. М.Н. Тихомирова. М.,
1955- Т. 1. Гл. 8; Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности мини-
стерства народного просвещения, 1802-1902. СПб., 1902. Гл. 3-4.
НО
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
туальным возбуждением, вызванным товарищами. Эти пять лет были,
вероятно, самыми счастливыми. На протяжении всей жизни он вспо-
минал о тех годах с «благодарностью» и «любовью»9. Его быт в уни-
верситете можно сравнить с сравнить с дружбой с Огаревым, только
стократно приумноженной и расширенной с личного до социального
масштаба. Впервые он полностью удовлетворил свое желание товари-
щества и деятельности.
«Итак, наконец, затворничество родительского дома пало. Я был аи
large [в открытом море {фр.). — Прим, пер.}-, вместо одиночества в нашей
небольшой комнате, вместо тихих и полускрываемых свиданий с од-
ним Огаревым, шумная семья в семьсот голов окружила меня. В ней
я больше оклиматился в две недели, чем в родительском доме с само-
го дня рождения»10 11.
Конечно, Герцен продолжал жить дома, и его отец попытался сохра-
нить старую опеку, снарядив его лакеем (а в первый день двумя слугами
и санями), который должен был сопровождать его в университет и из
университета, посещать с ним все лекции и удостоверяться, что он теп-
ло одет и не простужен. Тем не менее завет отца был нарушен. В пер-
вый же день Александр вернулся домой, переполненный восторгом. Та-
тьяна пишет, что его возбуждение вылилось в бесконечный монолог,
во время которого он «описал профессоров, студентов, даже швейца-
ра <...> и вкратце передал содержание лекций», закончив сатирически-
ми имитациями всех тех новых людей, с которыми он повстречался11.
Герцен посылал лакея в ближайшую пивную до тех пор, пока не отде-
лался от него насовсем, и во время тех часов, которые он проводил
вне дома — по приказу отца должен был возвращаться домой не позд-
нее 10.30, — Герцен был предоставлен сам себе12.
Университет в то время, как и на протяжении всей русской совре-
менной истории, был одним из немногих островков демократии в са-
мом неравноправном обществе Европы. Его двери были открыты для
всех, кто мог сдать вступительные экзамены, — как для дворян, так
и для разночинцев (но, конечно, не для крепостных). Согласно еди-
ногласному признанию современников, дети дворян соревновались
с детьми деревенских священников, неимущих мелкопоместных дво-
рян и купцов на равных условиях. Талант, личность и энергия были
единственными критериями успеха13. Университет, по существу, боль-
9 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 141.
10 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 107.
11 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. i. С. 325.
12 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 107-108.
13 Герцен А. И. Там же. С. gg-ioi; Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студен-
ческой жизни, 1828-1833 // Русский архив. 1887. № 1-3. С. 5; Гончаров И. А. Вос-
поминания // Гончаров И. А. Собр. соч. Т. 7. С. 1дз~22з; Аксаков К. С. Воспоми-
111
МАРТИН МАЛИА
ше всех в России приближался к идеалу карьеры, открытой для талан-
та, которая, возможно, является основной целью всех движений за сво-
боду или демократию. Так, самим фактом своего существования он был
разъедаем ценностями окружающего мира; более плохой школы для
приспособления к существующему обществу не было во всей империи.
Однако в молодости Герцена осведомили об этом лишь поверхностно.
Просто-напросто он жил демократией университета до тех пор, пока
она не стала самой сутью его существования, пока он уже не мог адап-
тироваться к внешнему миру «неестественных» ограничений свободы
личности.
Герцен максимально использовал свою новую свободу. Впервые его
инстинкт общения, остроумие и ум смогли проявить себя в реальных
социальных условиях. Его избыток чувств, сдерживаемый семнадцатью
годами изоляции, вылился в бесконечное число новых знакомств, бе-
седы и страстную пропаганду новых увлечений. Он должен был встре-
титься со всеми, полюбить их и заставить их любить его14. Высвобо-
див свою энергию, Герцен носился как ураган среди своих товарищей.
Такое обилие энтузиазма и личное обаяние не могли не произвести
сильного впечатления, и он скоро стал выделяться среди студентов си-
лой своей личности. В сущности, вскоре он стал одним из лидеров но-
вого общества. Наделенный талантом и исключительной предприим-
чивостью характера, Герцен быстро обнаружил, что может на равных
соперничать с лучшими. Университет обеспечивал в изобилии не толь-
ко дружбу и свободу, но и в одинаковой степени предоставлял место
для вольной дискуссии, признания и шанс проявить лидерство, к ко-
торому неординарное эго Герцена стремилось настолько же, насколь-
ко и к близости.
Впервые в университете он проявил себя как публичная фигура,
когда возглавил мятеж против непопулярного профессора. Годы спу-
стя в «Былом и думах» Герцен с чувством глубокого удовлетворения
вспоминал это происшествие. Жертвой был некто Малов, профессор
юриспруденции, высокомерная некомпетентность которого, может
быть, была, а может и нет, такой сильной, как это утверждает Герцен,
но, очевидно, его ненавидели студенты. Итак, они решили выгнать
профессора из поточной аудитории. Несмотря на то что он не был сту-
дентом факультета юриспруденции, Герцена пригласили возглавлять
банду со своего факультета, чтобы поучаствовать в борьбе с оратором
(как он это утверждает), или он решил прийти сам ради удовольствия
навредить властям. Во всяком случае он пришел и сыграл главную роль
в организации восстания, во время которого несчастный Малов был
нания студентства. СПб.,1910. Очень хорошее расмотрение этого вопроса см.:
Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 85-95.
14 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 108.
112
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
вытолкан на улицу, преследуемый кричащими студентами, несущими
за ним его валенки15.
Лидерство в подобном деле требует большей смелости или хра-
брости, чем это может показаться на первый взгляд. Малейшее не-
повиновение властям запросто приобретало гигантские пропорции
в глазах нервозного правительства Николая, и зачинщиков могли
ожидать серьезные последствия, если бы дело попало в руки не того
чиновника. Однако университетские власти быстро вмешались и на-
казали лидеров заключением в университетской тюрьме, или карце-
ре, на хлебе и воде. Позднее Герцен с гордостью вспоминал, что пер-
вые ночи, которые он провел не в доме своего отца, были проведе-
ны им в тюрьме16.
Иван Алексеевич был одинаково напуган не только поведением
своего сына, но и его наказанием, и тут же потребовал, чтобы Сена-
тор и его племянник Голохвастов вмешались, дабы добиться освобож-
дения «Саши» на основании «слабого здоровья»17. Когда Герцен узнал,
что может покинуть карцер, а его товарищи должны остаться там, он
был вне себя и заявил — к безграничному негодованию своего отца, —
что останется там, где он и был. Заключение за правое дело явилось
честью; на самом деле это было удовольствием, так как Герцен любил
бывать не дома. Вдобавок к этому симпатизирующие студенты извне
тайно передали им вино, жареную птицу, сыр и сигары, и, таким об-
разом, «заключенные» шумно веселились всю ночь и спали весь день.
Вряд ли когда-либо Герцен был более счастлив, чем тогда. Венчающим
все это оправданием стало увольнение Малова из университета. Все
дело, несомненно, было лишь студенческой выходкой, но оно показы-
вает более чем среднюю агрессивность Герцена. Кроме того, благода-
ря своей роли в этом происшествии — к которому он стремился гораз-
до больше, чем оно к нему, — Герцен стал публичной фигурой среди
сверстников, что было как раз тем, чему более всего соответствовали
его амбиции.
Он жаждал и академических почестей. Герцен всерьез принимал
учебу, прежде всего из-за того, что знания были необходимы для вы-
полнения его высокой миссии в жизни, но также из-за того, что он хо-
тел почестей. В конце университетского курса он следующим образом
суммировал свою программу на будущее: «Учиться, учиться, а потом пи-
15 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 109-113.
16 Тамже. С. 114.
17 Пассек Т. П. Из дальних лет... Т. 1. С. 33О-331- Лемке оспаривает это утверждение
на основе фрагментарных свидетельств. См.: Комментарий редактора № 45
в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 186. Тем не менее
свидетельство Татьяны соотносится не только со свидетельством самого Гер-
цена, но и с характером Ивана Алексеевича.
п3
МАРТИН МАЛИА
сать! Слава!»18. Будучи в университете, он страстно стремился произве-
сти впечатление на профессоров и выделиться среди товарищей. Его
горечь относительно того, что он называет неадекватным признани-
ем своей ценности, является показателем силы этого желания. Особен-
но он надеялся получить первую золотую медаль, но получил лишь вто-
рую — серебряную. Годы спустя он все еще вспоминал оскорбление эго
так, как вспоминают свои юношеские разочарования со смесью иро-
нии и симпатии, — но, по крайней мере, Герцен вспоминал об этом.
В то время его реакцией была боль и настоящая ярость. Он грезил зо-
лотой медалью, и, отложив все в сторону, посвятил себя диссертации,
а в сущности эссе в двадцать страниц, чтобы получить чаемую награду.
Герцен написал другу: «Употребляю все и желаю либо получить золо-
тую медаль, либо — ничего»19. Период экзаменов и ожидания резуль-
татов был временем невыносимого ожидания. Затем первоначальное
удовлетворение от получения степени (которая ни в коем случае не вы-
давалась кому попало) было испорчено тем, что ему не удалось взять
золотую медаль. Герцен написал своей будущей жене: «Я кандидат — это
правда; но золотую медаль дали не мне; впрочем, дали такому человеку,
с которым я бы постыдился вступить в соперничество. Весь универси-
тет дивится этому. Мне серебряная медаль, одна из трех!». И он добав-
ляет: «Сегодня акт, но я не был! ибо не хочу быть вторым при получе-
нии медали»20.
Вина, конечно, лежала на тупости и злых намерениях его профес-
соров. В мае он благословил университет за все то, что тот ему дал21, —
чувства, к которым, по правде говоря, он скоро вернется. В июне он
написал: «Pereant Academia! Pereant professores!» [«Да погибнет универси-
тет! Да погибнут профессора!» (лат.). — Прим, пер.}, и сопроводил это
общее осуждение специальным проклятием каждому из своих учите-
лей. Достаточно несправедливо этот лист включал знаменитого Павло-
ва (охарактеризованного «Бомбастом Парацельсом в миниатюре»), ко-
торому Герцен обязан более чем кому-либо другому своим формирова-
нием в университете22. Первоначально Герцен был одним из любимых
студентов Павлова (о его влиянии будет подробно сказано позднее).
Однако Александр, явно не желавший быть покорным учеником кого-
18 Герцен А. И. Письмо Огареву, ig июля 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 118.
19 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 140-141; Герцен А. И.
Письмо друзьям. Май 1833 г. // Литературное наследство. М., 1941. Т.39-40.
С. 189.
20 Герцен А. И. Письмо Захарьиной Н. А. 5-6 июля, 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 115-116.
21 Герцен А. И. Письмо друзьям. Май 1833 г- // Литературное наследство. М., 1941.
Т.39-40. С. 189.
22 Герцен А. И. Письмо Огареву. 5 июня 1833 г- // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 114-115.
114
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
либо, однажды возглавил студентов, когда те попытались прервать учи-
теля, и был убежден, что не получил медали отчасти из-за личной ме-
сти со стороны Павлова23. Кто был прав, а кто — нет, трудно сказать
в этом случае. Без сомнения, Павлов имел свое тщеславие, но Герцен
еще более выражал склонность встать на место учителя, не свойствен-
ную столь молодым. Инцидент был мелким, но тем не менее значитель-
ным. Будучи испорченным и тщеславным, Герцен слишком сильно реа-
гировал всякий раз, когда его намерения расстраивались. Презритель-
ный и часто несправедливый эпитет всегда был его готовым ответом
на любое возражение. Конечно, сильные демократические убеждения
настолько же основаны на личных амбициях, насколько и на любви
к ближнему.
Таким же показателем служит эпизод, случившийся в университе-
те. Согласно «Былому и думам», одним из самых сладких воспомина-
ний о студенческих днях была лекция, которую Герцен прочитал пе-
ред студентами, профессорами факультета и министром просвеще-
ния Уваровым. В качестве образовательного эксперимента последний
приказал, чтобы лучшие студенты прочитали лекции по разным дис-
циплинам, и среди них был Герцен, которого выбрали за его «хоро-
шо подвешенный язык». Он прочитал свою лекцию со смесью гордо-
сти и страха: впервые он говорил перед публикой. Явно лекция имела
большой успех, и удовлетворение от того, что он имел власть над пу-
бликой, произвело на него неизгладимое впечатление (точно так же
он никогда не забудет свою роль в любительском театре в Вятке не-
сколько лет спустя)24. Немалая часть драмы судьбы Герцена заключа-
ется в том, что для него, рожденного искать одобрения у большой ау-
дитории, этим банальностям суждено было оставить столь нестирае-
мое впечатление, так как на его родине они были его единственными
публичными выступлениями.
4
Однако основное удовлетворение в университете Герцен находил
в группе близких друзей, которая останется в русской истории под на-
званием «кружок Герцена и Огарева». Наряду с соперничающим и на-
висающим «кружком Станкевича», включавшим в себя таких фигур,
как Белинский, Бакунин и Константин Аксаков, это было одним из
двух полей притяжения серьезных умов того времени. То, что входя-
щие в эти кружки люди были очень молоды, ни в коем случае не преу-
меньшает значения обеих групп. Они дали большинство философских
23 Герцен А. И. Письмо Т.П. Пассек. Июнь-июль 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 109-110.
24 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 118-120.
115
МАРТИН МАЛИА
и политических талантов 1830-х и 1840-х годов и доминировали в интел-
лектуальной жизни Москвы, да и всей России, на протяжении большей
части правления Николая.
«Кружок» в промежуток между восстанием декабристов и осво-
бождением был чем-то большим, чем обыкновенное собрание то-
варищей и единомышленников. Хотя он не имел никакой формаль-
ной организации, кружок этот составлял истинное общество со всей
связанностью и эксклюзивностью клана. Он был основан на страст-
ной и идеализированной форме дружбы — той, которую проповедо-
вал Шиллер и романтическая Германия. Его члены были братьями,
участвовавшими в «любви» и общих идеалах, как преданные члены
секты участвуют в своих таинствах. Они отчаянно нуждались друг
в друге, все доверяли друг другу, судили о поведении и мотивах друг
друга. Позднее, как мы это увидим, когда они женились, выбор люб-
ви по молчаливому согласию касался всей группы, а не только непо-
средственно вовлеченного в это индивида, так как брак вряд ли был
связью гораздо более сильной, нежели братство кружка. Вполне ло-
гично, что Герцен и Огарев стали нравственным центром общества,
потому что были самыми чистыми прототипами эпохи, характеризу-
ющейся экзальтированной привязанностью, на которой кружок был
основан. Кружок действительно явился их дружбой, распространен-
ной на всю группу25.
Основа, скреплявшая кружок, была той же, что и привязанность
двух друзей, — чувство изоляции. Если во времена юношества Гер-
цен и Огарев чувствовали, что они одни во всей России откликнулись
на высокое послание Шиллера и декабристов, то в университете по-
няли, что их было немного больше — десять или двадцать, в мире, ко-
торый либо не понимал их, либо был им враждебен. Члены кружка
были молодыми людьми высоких идеалов с чувством призвания, с се-
рьезным интересом к идеям и большими амбициями. Однако во всей
империи не было ни одного периодического издания, которое разде-
ляло их озабоченность; не было такого течения, которое разделяло их
устремления. Таким образом, им приходилось искать интеллектуаль-
ное воспитание вне России — в идеях и книгах, которые просачивались
из Европы и которые им было нужно наилучшим образом перевари-
вать наедине, без помощи кого-либо вне их маленькой группы. Изоли-
рованным, не замечаемым и непонятым, им приходилось изыскивать
25 Самый проницательный подход к феномену кружка см.: Гершензон М. О. Исто-
рия молодой России. М., 1908. Введение и гл. 3-4, особенно: С. 210-214. Также
см.: Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1908. Гл. 3-4; Кор-
нилов А. А. Молодые годы Бакунина. М., 1917; CarrE. Michael Bakunin. London,
1937; Нечаева В. С. В. Г Белинский. Учение в университете и работа в «Телеско-
пе» и «Молве», 1829-1836. М., 1954. Гл. 8.
116
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
интеллектуальные и нравственные ресурсы в самих себе, посредством
поощрения и взаимопонимания26.
Соответственно кружок выполнял функции просвещения и пропа-
ганды, которые обычно в более свободном обществе выполняет уни-
верситет, пресса или политическая партия. Белинский умело описал
социологию феномена. «Воспитание лишило нас религии, обстоятель-
ства жизни (причина которых в состоянии общества) не дали нам по-
ложительного образования и лишили всякой возможности сродниться
с наукою, с действительностью мы в ссоре и по праву ненавидим и пре-
зираем ее, как и она по праву ненавидит и презирает нас. Где же убежи-
ще нам? На необитаемом острове, которым и был нам кружок»27.
В таких условиях юношеское братство превратилось в метафизиче-
ский культ освящающего действия дружбы, а сама дружба стала осно-
ванием чего-то более высокого, чем сумма вовлеченных в него инди-
видов, — преданностью России, человечеству, гуманизму, Абсолюту или
какой-либо иной цели трансцендентального значения.
В своих воспоминаниях Герцен с нежностью повествует о своем
университетском кружке. Он медленно формировался. После того как
время неразборчивого братания прошло, Герцен стал постепенно на-
ходить товарищей и единомышленников. Группа избранных оконча-
тельно сузилась до десяти членов. Среди ее наиболее важных участни-
ков прежде всего Вадим Пассек, сын доведенного до бедности польско-
го офицера, который при Павле I был несправедливо сослан в Сибирь
вместе со своей семьей. Пассек, единственный член группы, имев-
ший личный опыт политических репрессий, был страстным либера-
лом и по этой причине вместе с Огаревым являлся ближайшим универ-
ситетским другом Герцена28. (Эта близость позднее распространилась
на двоюродную сестру Герцена Татьяну, на которой Пассек, в конце
концов, женился). Следующим по значению был Николай Христофо-
рович Кетчер, известный в кружке благодаря идеологической боевито-
сти и громкости голоса. Будучи не намного старше остальных, он уже
закончил медицинский факультет, но из-за своего интереса к либераль-
ной политике и жизни идей продолжал вести стихийное существова-
ние на задворках университета. Его деятельностью был скорее пере-
вод Шиллера и Шекспира, нежели работа на государство в качестве
26 Самым явным примером ментальности кружка является Станкевич. См.:
Переписка Н. В. Станкевича / Под ред. А. Станкевича. М., 1914; Анненков П. В.
Н. В. Станкевич // Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки: В 3 т.
СПб., 1881. Т. 3.
27 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 13 июня 1840. // Белинский В. Г Поли,
собр. соч.: В 13. т. М., 1956. Т. 11. С.527.
28 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 127-135; Пассек Т. П.
Из дальних лет... —
117
МАРТИН МАЛИА
врача29. Близок Герцену был и Николай Сазонов, по всеобщему при-
знанию, молодой человек больших дарований и еще большего тщесла-
вия, который много обещал, но ничего не выполнил, и, тщетно про-
жив свою жизнь, умер, по большей части отказавшись от своих ради-
кальных воззрений. Позднее Герцен стал недолюбливать его из-за той
самой тщетности его деяний; кроме того, Герцен очень резко отзыва-
ется о нем в «Былом и думах»; но в университете Сазонов казался наи-
более важным членом кружка после самого Герцена30. Близким к Ога-
реву и Сазонову был Алексей Савич, будущий профессор астрономии
и член Академии наук, интерес которого к политике и судьбе человече-
ства прекратился вместе с окончанием университета31. Более близким
к Огареву (ставший позднее его сводным братом) был Николай Сатин,
любезная, но несколько бесполезная личность, преданность свободе
которого хотя и не умерла, но не привела его ни к какой деятельной по-
литике32. Наконец, в кружке состоял Алексей Лахтин, единственный
мученик во имя свободы, умерший тогда, когда ему было за двадцать, во
многом из-за подавленности духа, которая была спровоцирована ссыл-
кой 1834 года33.
В социальном отношении кружок Герцена, как и кружок Станкеви-
ча, был достаточно пестрым, и в качестве такового стал симптомом
растущей демократизации интеллектуальной жизни после 1825 года.
Лишь Сазонов и Сатин были, как Герцен и Огарев, детьми крупных
владельцев крепостных, и никто из них не имел такой выдающейся ро-
дословной истории, как у многих из декабристов. Другие члены груп-
пы были еще более скромного происхождения. Пассек и Кетчер из
низшего эшелона государственной «службы» и либо не имели поме-
29 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 204-233; Коммента-
рий редактора № 42 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12.
С. 188-191; Герцен А. И. Былое и думы: В 3 т. / Под ред. Л. Б. Каменева. М.; Л.,
1933- Т-З- С. 436-438.
30 Из литературного наследства Н. И. Сазонова // Литературное наследство. М.,
1941. Т. 41-42. С. 178-187; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13.
С. 572-589; Комментарий редактора № 41-51 в: Герцен А. И. Былое и думы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 14. С. 128-151.
31 Комментарий Л. Б. Каменева к: Герцен А. И. Былое и думы: В 3 т. / Под ред.
Л. Б. Каменева. М.; Л., 1933. Т.3. С.554-555.
32 Сатин Н. М. Из воспоминаний Н. М. Сатина // Почин. М., 1895. С. 232-250;
Сатин Н. М. Из литературных воспоминаний // Русские пропилеи: В 6 т. М.,
1915-1919. Т. 1. С. 195-204; Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое
и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 355-357.
33 Огарев Н. П. Кавказские воды // Огарев Н. П. Избранные социально-поли-
тические и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т. i. С. 396-413. Эта ста-
тья также содержит информацию о Сатине.
118
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК»
стья вообще, либо оно было некрупным, что помещало их на задвор-
ки дворянского общества. Лахтин и Савич, похоже, происходили из
мелкопоместного дворянства34. Тем не менее никто из группы не был
недворянином, каковыми были Белинский и Боткин в кружке Стан-
кевича. В группе доминировали не только социально, но и интеллек-
туально ее богатые представители — Герцен, Огарев и Сазонов. Сле-
довательно, в целом группа может быть описана как — если использо-
вать любимую классификацию Герцена — «среднее дворянство». Оно
действительно было «средним дворянством», но с оговорками, как из-
за того, что в группу входили люди, ассоциировавшие себя с этим клас-
сом из-за образования, так и из-за того, что большинство ее членов на-
меревалось выбрать для себя такие неаристократические профессии,
как профессора, физики, журналисты или писатели, а если это воз-
можно, то и политики. Только Сатин, а какое-то время и Огарев, вели
нормальную дворянскую жизнь землевладельцев. Так что если каким-
то образом и можно дать описание этой группы, то лишь как граж-
данское и профессиональное — следовательно, отчужденное — сред-
нее дворянство, которое, по большому счету, отсекло себя от родных
земель и которое в то же время провозглашало свободу продвижения
для людей более низкого происхождения. Это была социальная фор-
мула нарождающейся интеллигенции на протяжении николаевского
правления35.
Группа Герцена целиком сформировалась в «кружок» лишь к концу
его пребывания в университете. Год после выпуска стал золотым перио-
дом кружка, «продолжающимся пиром дружбы, обмена идей, вдохнове-
нья, разгула». Получив диплом, Герцен и не думал о прозаичном обра-
зе жизни или об устойчивой карьере, которая могла заключаться лишь
в службе ненавистному государству. Не обращая внимания на внешний
мир, он продолжал жить внутри очаровательной ограды кружка. «Не-
большая группа университетских друзей, пережившая курс, не разо-
шлась и жила еще общими симпатиями и фантазиями, никто не думал
о материальном положении, об устройстве будущего»36. Подобное без-
заботное, а в сущности, безответственное удаление от внешнего мира,
34 Статус мелкопоместных дворян Савича и Лахтина наиболее явно следует из
той манеры, в которой Герцен и Огарев с ними общались, нежели из какого-
либо другого непосредственного свидетельства.
35 Тот факт, что большинство студентов университета в 1830-х и 1840-х годах было
неблагородного или разночинного происхождения, но что при этом тон уни-
верситетской интеллектуальной жизни задавался дворянами, хорошо про-
иллюстрирован Лейкиной-Свирской. См.: Лейкина-Свирская В. Р. Формирова-
ние разночинской интеллигенции в России в 40-х годах XIX века // История
СССР. 1958. № 1. С. 83-104.
36 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 141-142.
119
МАРТИН МАЛИА
который окружал их, стало возможным лишь благодаря привилегиро-
ванной позиции внутри этого самого мира; но по своему темпераменту
большая часть группы была уже слишком отчуждена от своих истоков,
чтобы примириться с повседневной жизнью своего класса.
Отец Огарева имел большой дом в Москве, которым его сын обычно
пользовался один, так как старик предпочитал жить в деревне, и имен-
но в этом месте собиралась вся группа. В своем первом автобиографи-
ческом отрывке, характерно названном «О себе» и написанным в воз-
расте двадцати шести лет, Герцен в одиночестве ссылки попытался вос-
кресить великолепие их встреч.
«Раз, в последних числах мая 1833 года, в нижнем этаже большого
дома на Никитской сильно бушевала молодежь. Оргия была в полном
разгаре, во всем блеске. Вино, как паяльная трубка, раздувало в длин-
ную струю пламени воображение. Идеи, анекдоты, лирические востор-
ги, карикатуры крутились, вертелись в быстром вальсе, неслись сумас-
шедшим галопом»37.
Двадцать лет спустя в «Былом и думах» он снова возвращается к то-
му, чтобы вызвать ту же сцену с помощью тех же слов на протяжении
многочисленных страниц, исполненных чувства38. Этот «праздник
дружбы» и идей был одним из тех «художественных созиданий», кото-
рые были его постоянным идеалом полноты жизни и свободной лич-
ности.
Однако глубинной целью кружка являлись не дружеские пирушки.
«Основной тон был не тот, диапазон был слишком поднят. Шалость,
разгул не становились целью. <...> Мы уважали в себе и друг в друге
орудия общего дела»39. Этим призванием было освобождение России.
Герцен и его друзья были убеждены, что их кружок в каком-то смысле
был исторически значимым, возможно даже зародышем тайного по-
литического общества, «той фалангой, которая пойдет вслед за Песте-
лем и Рылеевым»40. Эта политическая цель и ощущение своего при-
звания, конечно, были настоящими; но в той же степени они были
аморфными, так как деятельная конспирация в условиях того време-
ни была почти невозможной. Следовательно, практическое значение
кружка оказалось более скромным: подготовка к будущей деятельно-
сти посредством образования и самосовершенствования или того, что
группа называла «просвещением».
Перед тем как перейти к исследованию содержания этого «просве-
щения», необходимо подчеркнуть, что сам по себе кружок был процес-
сом образования благодаря простому факту своего существования. Для
37 Герцен А. И. О себе // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 163.
38 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 143-149.
39 Там же. С. 143.
40 Там же. С. 108.
120
ГЛАВА 4. УНИВЕРСИТЕТ И «КРУЖОК
Герцена это было вступлением в общество и, следовательно, играло
огромное значение в формировании его будущего социального идеала,
потому что кружок в то же время представлял собой свободу для «цве-
тения личности» каждого из его членов и полное равенство в братстве
среди всех. Он отсылал к прошлому, потому что напоминал ожившую
банду анархистов из «Разбойников» Шиллера, а также он предсказы-
вал будущее, так как напоминал тот идеальный образ, которым для Гер-
цена позднее станет русская крестьянская община, бывшая по своему
духу лишь чуть большим, чем обобщением кружка до уровня нации. Ко-
роче говоря, задолго до того, как он услышал это слово, кружок был его
первой пробой того, что позднее он назовет «социализмом». Наряду
с дружбой и любовью к Natalie кружок полировал представление Герце-
на о том, какой должна быть жизнь и какой она будет в лучшем мире.
Тем не менее все это будет иметь значение лишь впоследствии, в на-
стоящем же кружок означал прежде всего образование, но в отличие
от декабристов не в политике, но в ее субституте — идеологии — и пре-
жде всего в немецком идеализме.
ГЛАВА 5
ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
1
В «Былом и думах» Герцен описывает нам профессора-льва — Павлова:
он «стоял в дверях физико-математического отделения и останавливал
студента вопросом: “Ты хочешь знать природу? Но что такое природа?
Что такое знать?”»1 Эти вечные фундаментальные вопросы были те-
ми же вопросами, которые более всего будоражили университетский
кружок Герцена и Огарева. Если их целью была подготовка к выполне-
нию своей высокой миссии ради России и человечества, это означа-
ло прежде всего приобретение достоверного знания о мире, который
им предназначалось изменить. Знание это было чем-то, что их поко-
ление называло «наукой», но которое предыдущее и последующее по-
коления привыкли обозначать термином «философия», или даже еще
уже — «метафизика». Собственно, наука была немецким посткантиан-
ским идеализмом, величайшим гуру которого в России в течение 1830-х
годов был Шеллинг. После подросткового возраста, проведенного под
влиянием Шиллера, юность, потраченная на штудирование Шеллин-
га, была второй ступенью в немецком образовании поколения, вырос-
шего после 1825 года.
Правда, природа этих влияний не была одинаковой, ибо идеологи-
ческий Шеллинг неизбежно провоцировал более сложную реакцию,
нежели сентиментальный Шиллер. Следуя модели развития, общей
для большинства поколения, Герцен начал с того, что стал впитывать
множество, хотя и не все, идей Шеллинга, а закончил отвержением
идеалистической позиции как таковой. Позитивная фаза этого разви-
тия дает нам главный ключ к пониманию его интеллектуальной жизни
в течение десяти решающих лет между двадцати— и тридцатилетним
возрастом, или приблизительно до 1840 года, в то время как в последу-
ющей декаде преобладает не менее всеобъемлющая — негативная фа-
за. Идеи, против которых люди восстают спустя много лет, точно так
же формируют их воззрения, как и те идеи, которые те же люди при-
нимают. Каждого материалиста преследует отвергаемый им идеализм.
Много лет спустя после того как Герцен сознательно отверг Шеллинга 1
1 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. ю.
122
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
и идеализм, но большая часть того и другого формировала фундамент
его мировоззрения. Вместе с тем в терминах эксплицитной идеологии
(в противовес более эмоциональным ценностям, которые берут свое
начало в Шиллере) интеллектуальное формирование Герцена в наи-
большей степени было определено на всю его жизнь прежде всего его
знакомством с идеализмом, а затем реакцией против него и, наконец,
комбинацией того и другого.
Таким образом, получается, что из эволюции герценовских взгля-
дов ничего не может быть понято вне этого влияния идеализма; одна-
ко здесь наше повествование должно быть прервано исследованием
того, что можно назвать «социальной психологией» этой доктрины, —
попытка, которая может иметь видимость отклонения от основной те-
мы книги, но которая на самом деле является центральной для насто-
ящего исследования. Невозможно принять слишком частое намерен-
ное невнимание ученых, занимающихся интеллектуальной историей,
и сказать, что в этот момент Герцен подпал под «влияние» Шеллинга,
у которого он «позаимствовал» следующие три, пять или семь идей,
так как если бы идеи были отдельными продуктами обмена на неко-
ем механическом идеологическом пространстве. Идеи превращаются
в системы или, по крайней мере, в связи, имеющие смысл (даже тогда,
когда они находятся в логической несовместимости), и интеллектуаль-
ное «влияние» не включает в себя ничего столь простого, как «одал-
живание». Скорее влияние подразумевает комплексную связь потреб-
ностей и эмоций вплоть до всеобъемлющих интеллектуальных комби-
наций. То, что интеллектуальная комбинация немецкого идеализма
особенно целокупна, создает еще меньшую возможность сводить ее
влияние в России к перечню заимствований. Нельзя обходить сторо-
ной и социологическое измерение немецкого идеализма, несмотря
на ту его голословность, неизменно приписываемую значению и на-
столько хорошо проясненную англоязычной исторической литерату-
рой, что любые дополнительные попытки, за исключением попыток
обзорного характера этой самой литературы, представляются излиш-
ними. Чтобы охарактеризовать влияние Локка, Руссо или Маркса, до-
статочно просто назвать их имена. Однако в англоязычной литературе
Центральной и Восточной Европы немецкие идеалисты, в некотором
отношении за исключением Гегеля, но, конечно, не Шеллинга, совсем
другое дело; и значение их влияния там, где оно имело место, не может
быть принято как само собой разумеющееся.
2
В своей увлеченности идеализмом Шеллинга Герцен и его кружок ко-
ренным образом отличались от декабристов — предшественников, из-
бранных ими же. Далее здесь необходимо развить тему, apropos [между
123
МАРТИН МАЛИА
прочим {фр.}. — Прим, пер.], уже затрагиваемую в ранней главе о Шил-
лере и перемене интеллектуального климата в России, последовавшей
после 1825 года. Если литература декабристов и была чуть-чуть связана
с немецким романтизмом, то их философия почти не имела ничего об-
щего с немецким идеализмом. Их философия, постольку, поскольку их
вообще интересовали подобные дела, проистекала от эмпиризма и ма-
териализма французскихfhilosophes [философы {фр.}. — Прим, пер.]. Фи-
лософия как таковая не особенно интересовала декабристов. Они ско-
рее были людьми действия, чьи формальные мысли всегда являлись
не более чем прелюдией к некоторым практическим и насущным во-
просам. В этом смысле они были истинными продуктами рационализ-
ма эпохи XVIII столетия, на котором их и вскормили. Для них пробле-
мы России были настолько ясны, насколько и в целом понимание при-
роды в XVIII столетии; как только достигалось должное понимание,
должное действие следовало естественно и незамедлительно2.
Таковы были оптимистические иллюзии начинаний либеральной
оппозиции в России — те же иллюзии, что и ранее у оппозиции на За-
паде. Подобным образом поражение декабристов в России спровоци-
ровало такое же замутнение интеллектуальных вод, которое произвел
разочаровывающий исход Французской революции в Европе. Поколе-
ние, живущее под впечатлением от революционных последствий в Рос-
сии, подобно своему западному аналогу, существовавшему нескольки-
ми годами ранее, стремилось теперь найти объяснение реальности,
которая более не являлась столь ясной и простой, в синусоидах ме-
тафизики, а не в прямой линии эмпиризма. В их поиске объяснения
жизни они с неизбежностью обратились к немецкой школе фрустра-
ции так же, как их предшественники обратились к французской шко-
ле действия.
По существу, немецкий идеализм начал проникать в наиболее квие-
тистские сегменты русского общества до 1825 года. Принесенный на ка-
блуках Шиллера и немецкой литературы, впервые он появился в самом
начале века в академическом мире. К1818 году профессора Велланский
и Галич проповедовали Шеллинга в университете Санкт-Петербурга,
а немного спустя профессора Давыдов и Павлов представили его Мо-
скве. Но только к 1825 Г°ДУ Шеллинг вошел в моду в более широких ин-
теллектуальных кругах. Первым симптомом нового движения стало по-
2 Семевский В. И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 190g;
Павлов-Силъванский Н.П. Материалисты двадцатых годов // Павлов-
Сильванский Н.П. Собр. соч.: В 3 т. СПб., igog-igio. Т.2. С.239-288. Личные
качества декабристов с восхищением противопоставляются качествам «людей
тридцатых» Гершензоном в его портрете М. Ф. Орлова: Гершензон М. О. Исто-
рия молодой России. М., igo8. С. 1-74; см. также его: Гершензон М. О. Декабрист
Кривцов и его братья. М., 1914.
124
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
явление в Москве незадолго до восстания декабристов «кружка», из-
вестного как «архивные юноши» (потому что большинство его членов
были молодыми аристократами, обладавшими синекурами в архивах
Министерства иностранных дел в Москве) или как любители мудрости,
любомудры. Последнее название было буквальным переводом на псевдо-
архаичный русский язык греческих корней слова «философ», и его вы-
брали, чтобы обозначить, что та мудрость, которую они имели в виду,
была более высокого сорта, чем та, которая ассоциировалась с поня-
тием «философия», искаженным вульгарным эмпиризмом XVIII сто-
летия. В группу входили многие выдающиеся люди: ее вдохновитель,
князь Владимир Одоевский, поэт Дмитрий Веневитинов, будущие сла-
вянофилы Алексей Кошелев и братья Иван и Петр Киреевские и, на-
конец, будущие идеологи «официальной народности» во времена Ни-
колая I Степан Шевырев и Михаил Погодин, — короче говоря, главные
таланты консерватизма грядущего режима. Философским наставни-
ком группы был Михаил Павлов, уже бывший профессором универ-
ситета, которому в деле по распространению взглядов Шеллинга по-
могал его ученик Михаил Максимович. За короткое время в 1825 Г°ДУ
кружок издавал журнал под названием «Мнемозина», современник та-
кого же недолговременного проекта, как «Полярная звезда» декабри-
стов. После 14 декабря и группу, и журнал расформировали, потому что
их деятельность была ошибочно истолкована властями как схожая с де-
ятельностью декабристов3.
«Любомудры» за время своего короткого существования стали го-
лосом вопиющих в пустыне — меньшинством, отодвинутым на вто-
рой план доминирующими декабристами. Но в том аполитичном спо-
койствии, которое воцарилось среди дворянской интеллигенции по-
сле 1825 года, их озабоченность метафизическими вопросами вместе
с тем стала интересом всего просвещенного общества. Группа рассея-
лась, но тенденции восторжествовали. К 1830 году среди шеллингиан-
цев не только Павлов, Давыдов и Надеждин, но также Шевырев, По-
годин и Максимович заведовали кафедрами в университете, и все они,
как и Иван Киреевский, издавали журналы или принимали участие
3 Среди многочисленных исследований зарождения идеализма самые лучшие:
KoyreA. La philosophic et le probleme national en Russie au debut du XIXe siecle.
Paris, 192g. [Существует также русский перевод книги, см.: Койре А. Филосо-
фия и национальная проблема в России начала XIX века. М., 2003. — Прим,
пер.] Setschkareff V. Schellings Einfluss in der russischen Literatur der гоег und
3oer Jahre des XIX Jahrhunderts. Leipzig, 1939. Также см.: Саккулин П.Н. Из
истории русского идеализма. Князь В.Ф. Одоевский: В 2 т. М., 1913; Иванов-
Разумник П.В. История русской общественной мысли: В 2 т. СПб., 1914. Т. 1.
Гл.6; Зенъковский В. В. История русской философии: В 2 т. Париж, 1948-1950.
Т. 1. Ч. 2. Гл.1-2. —
125
МАРТИН МАЛИА
в их издании. Естественно, у философии нового типа были и крити-
ки. У каждого профессора-шеллингианца был, по крайней мере, один,
а то и несколько противников среди его коллег, которые придержива-
лись позиций, более близких к эмпиризму в естественной науке, эсте-
тике, истории или философии4. Но теперь уже последние стали голо-
сами вопиющих в пустыне. Они протестовали, как могли, но условия
располагали к проникновению нового учения из Германии; серьезная
молодежь прислушивалась только к нему. «Любомудры» явились пер-
выми ласточками долгой метафизической весны, которой предстояло
продлиться и в 1840-е, и лета своего решающего развития Герцен про-
вел под ее влиянием.
3
Немецкий идеализм, под влиянием которого находился Герцен и его
поколение, обозначал революцию философской традиции современ-
ной Европы. Один из обычных путей обозначить ее новизну — это ука-
зать на ряд характеристик, которые в целом носят нефилософский ха-
рактер: чувство исторического становления; тенденция мыслить ре-
альность как организм; чувство коллективного или общественного
сознания; связи с литературным романтизмом и высокая оценка эсте-
тического; близость к возрождению религии, которая последовала за
Французской революцией. Особенно немецкий идеализм ценится за
то, что тот открыл нацию в ее исторической самобытности, противо-
поставленной абстрактному универсальному человеку XVIII столетия.
Более того, он рассматривал искусство, религию и миф — презирае-
мые предшественниками идеализма как проявления иррационально-
го — как существенное выражение национальной индивидуальности.
В них он видел также средства для понимания реальности, которые
были глубже, чем формализованный разум Просвещения: другими
словами, он заново открыл интуицию. Таким образом, идеализм вос-
пламенил огонь эмоций и воображения, который погасил век разума,
и тем же жестом экзальтировал индивидуальный гений и божествен-
ную искру вдохновения.
Более того, идеализм рассматривал все эти вещи в органической
структуре. Между искусством, религией и мифом, с одной стороны,
и политическим и социальным устройством любого общества — с дру-
гой, была живая связь; все эти элементы безнадежно взаимосвязаны
в едином целостном выражении духа или «души» эпохи и общества.
Идеализм также усматривал органическую связь между одним веком
и другим со всеми эпохами и нациями, включенными в одну великую
4 За деталями обращайтесь к: Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928.
P. 95-106.
126
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
цепь исторического развития, со всеми становящимися от низших
к высшим культурами и социальными формами. Параллельным этому
историческому взгляду на историю стало новое поэтическое воззре-
ние на природу в отличие от того, которого придерживалась эмпири-
ческая наука XVIII столетия; природа стала оживленной: она была на-
делена духовной силой и рассматривалась как пролог истории. В то же
время идеализм вернул не старого Бога религии откровения, но дух —
Geist [дух (нем.). — Прим, пер.], или Абсолют, который сводил приро-
ду, историю и искусство в единое целое. Наконец, идеализм провоз-
гласил, что этот дух является высшей формой разума, тем самым при-
мирив философию с религией к радости сердец, лишенных иллюзий
Просвещением и Революцией.
Все эти привычные атрибуты, безусловно, являются отличительны-
ми чертами идеализма; тем не менее этот перечень не исчерпывает
оригинальности движения, не выражает его посыл адекватно. Нацио-
нализм, историцизм (консервативный или какой-либо другой), роман-
тизм и возвращение к религии могли и смогли взойти независимо от
идеализма, у них получилось выработать доктрины без помощи немец-
кой метафизики. В частности, во Франции и Англии все четыре дви-
жения появились лишь чуть-чуть позже, чем в Германии. Более того,
они родились без помощи замысловатой философии и лишь со случай-
ными заимствованиями из Веймара и Иены Кольриджом и мадам де
Сталь. По существу, обручение четырех течений мысли с идеализмом —
феномен, типичный для стран, находящихся восточнее Рейна. Таким
образом, объяснения успеха идеализма следует искать не в его случай-
ных свойствах, которые были распространены по Европе. Скорее ре-
шение может быть найдено в той специфике, присущей центральным
и восточным частям континента, то есть в глубоких чертах движения
в качестве философии и в особенности в ее идеалистической метафи-
зике, пантеизме и диалектической «логике».
В истории современной философии идеализм и пантеизм и даже
намеки на диалектику существовали и ранее, но форма каждого компо-
нента в посткантианской мысли была радикально новой, как явилась
новой и комбинация, в которой все три элемента смешались. Фило-
софский идеализм может обозначать, по крайней мере, две вещи. Пре-
жде всего он подразумевает особое решение эпистемологической про-
блемы, которая заключается в том, что разум может знать только свои
представления о вещах, а не вещи в себе. Если говорить на языке Кан-
та, с формулировки проблемы которого и начался немецкий идеализм,
мы знаем лишь феномены нашего опыта, а не ноумены внешней реаль-
ности, которые навсегда ускользают от всех попыток познать их; тем
не менее бесспорно, что они существуют. Вместе с тем идеализм озна-
чает, что реальность сводима к идее, что разум воспринимает в объе-
диненной системе нетолько внешний, но и внутренний мир, что оба
127
МАРТИН МАЛИА
мира управляются законами разума и что реальность находит свое выс-
шее выражение в познающем сознании.
Именно в этом втором и более широком смысле посткантианцы бы-
ли идеалистами. Под идеализмом Кант подразумевал решение опреде-
ленной проблемы о характере знания, а не объяснение окончательной
природы реальности. Для Канта все, что человек может знать посред-
ством своего разума, есть феномены его собственного опыта. Однако
многие объекты реальности, находящиеся за рамками восприятия раз-
ума, остаются не только неизвестными для разума, но и непознаваемы-
ми для него — ноумен, Бог и даже более глубокая природа эго. Это пре-
достережение и те ограничения, которые оно накладывало на челове-
ческое знание, оставляло неудовлетворенным многих последователей
Канта, в отличие от него более нетерпеливых и амбициозных. Для них
разум должен был обладать способностью схватывать реальность в ее
окончательной сущности. Более того, так как они начинали с кантов-
ской идеалистической эпистемологии, вся целостность реальности, ес-
ли она полностью доступна для проникновения человеческому разуму,
должна была иметь ту же природу, что и сам разум. Разум познающего
субъекта или эго и то, что непосвященный назвал бы внешней реаль-
ностью, должны быть в каком-то глубочайшем смысле единым сплав-
ленным в неразделимую целостность. В этом смысле эго могло объять
вселенную, так как последняя была бы идентична структуре самого раз-
ума. Из-за этой идентичности следующие два положения были также
справедливыми: познавая себя, разум подобным образом познает все-
ленную; познавая вселенную, разум в то же время раскрывает себя. Та-
ким образом, для посткантианцев сущностью реальности была идея,
и все познание становилось самопознанием.
На самом деле ограниченный трансцендентальный мир кантов-
ских феноменов сохранил свой радикальный идеалистический харак-
тер, но был расширен, чтобы включить все ноуменальное, «объектив-
ное» бытие. Это однородное одеяние теперь охватывало внешней мир
природы; оно обнимало глубинную сущность познающего эго; оно яви-
лось общей основой всех индивидуальных эго и их единством со всем
тем, что на первый взгляд казалось им чуждым; и, если разделять по-
добный взгляд, этим также мог быть Бог. Одним словом, это было Все
или Абсолют. Более того, так как реальность была единой и имела ту
же природу, что и разум, Абсолют в своей глубинной сущности был иде-
ей: действительно это была та самая высшая Идея. Если проследить эту
тавтологию далее, нужно сказать, что Абсолют может познавать себя
или приходить к «самопознанию» не в материальной жизни вселен-
ной, а только в реальности идей, — другими словами, в разуме челове-
ка. Таким образом, разум вида становится самопознанием Абсолюта.
И наоборот, если для идеализма любое знание — это самопознание,
то разум, познавая себя, также познает и Абсолют. В известном смыс-
128
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
ле разум даже конструирует Абсолют из самого себя или, по крайней
мере, из своих восприятий, так как вне разума Абсолют не существует.
Точно так же, если разум — это кульминация существования Абсолю-
та — его самопознание, — то Абсолют есть проекция разума. Ни один
посткантианец не поставил бы проблему настолько прямо, но тожде-
ство разума с Абсолютом так полно в романтическом идеализме, что во
всех практических целях эго подходит к тому, чтобы создать собствен-
ную вселенную. Таким образом, оригинальный идеализм Канта, раци-
оналистический и эмпирический по духу, в стиле эпохи Просвещения
становится радикально иной вещью в руках последователей. Идеализм
более не является решением эпистемологической проблемы; теперь
он — метафизическая доктрина, в которой реальность рассматривает-
ся полностью соответствующей структуре разума, по существу иден-
тичной разуму или эго в своих основаниях.
Более того, романтический идеализм стал радикальным секуляр-
ным пантеизмом. Старые пантеисты, такие как Спиноза (которого так
любили посткантианцы и которого они столь сильно исказили в духе
своих собственных доктрин), рассматривали не только природу, но и
душу или разум человека как конечные модусы Бога, более великого,
чем любые его индивидуальные выражения. Для посткантианцев Аб-
солют (включавший в себя идею того, что старомодные религии под-
разумевали под Богом) является не более чем суммой конечных вы-
ражений в природе и разуме. Он не существует вне или над ними; он
исключительно имманентен им. Абсолют обитает в природе и особен-
но в уме человека, в то время как в старых менее антропоцентричных
пантеизмах все обстояло иначе: природа и человек пребывали в Боге.
Таким образом, разум человека как кульминация Абсолюта есть центр
системы; и через синтез пантеизма с идеализмом он приходит к тому,
что занимает место, которое до того приписывалось лишь Богу. Чело-
веческий разум, не важно, насколько сильно посткантианцы стреми-
лись избежать формулировки этого момента, по существу, был возве-
ден в ранг мировой души, ибо Абсолют не знает более полного само-
выражения, чем сознание человека.
Понятие диалектики и то экстраординарное значение, приписыва-
емое ей посткантианцами, достаточно логично вытекает из сплава иде-
ализма с пантеизмом. Как видно, познающий субъект или разум и объ-
ект познания или мир, внешний по отношению к эго, в своей глубин-
ной сущности являются единым в Абсолюте. Это было необходимо для
идеализма, если разум собирался охватить реальность целиком и не
быть закрытым в замкнутый мир фантомов собственного восприятия,
ведь именно там Кант и оставил его. Тем не менее в то же время раз-
ум и внешний мир должны быть до определенной степени различи-
мы и отчетливы, иначе получится тот же самый несчастливый итог:
разум будет познавать не реальность, но фантомы своих собственных
129
МАРТИН МАЛИА
идей. Таким образом, разум и внешний мир, субъект и объект должны
быть одновременно единым и различным, одним и в то же самое вре-
мя многим.
Необходимость диалектики прямо вытекает из данного парадокса.
В терминах традиционной логики подобный синтез тождества и раз-
дельности был бы невозможен. Но, если отношения между субъектом
и объектом понимаются не как нечто статичное и фиксированное,
а как органический или динамический процесс, все станет на свои ме-
ста. Тогда субъект будет переходить в объект и наоборот; они объеди-
нятся динамическим напряжением, в котором будут разделены оппо-
зицией между ними, но тем не менее объединенными в процессе борь-
бы, которая охватывает и то и другое. Таковой была диалектика. Разум
и внешний мир, субъект и объект были объединены, но в то же время
им дозволялось сохранять их идентичности благодаря антитезисному
взаимодействию между ними. Структуры, подобные разуму, природе
и Абсолюту, были идентичны в процессе вечного развития и роста, по-
средством чего одна вещь постоянно превращалась в свою противопо-
ложность, где все вещи сохраняли индивидуальность и в то же время
теряли ее в единстве Абсолютной Идеи.
Применение этого метода радикально изменило отношение меж-
ду субъектом и объектом по сравнению с тем, чем оно было до изо-
бретения посткантианского идеализма. Отношение разума — или Я —
и внешнего мира — или всего, что не является Я, — более не является
отношением познания или восприятия. Вместо этого оно становится
отношением борьбы и напряжения, посредством чего эго стремится
преодолеть внешний мир или понять его как единое с собой целое по-
средством союза оппозиций. Начиная с Фихте, отношение субъекта
и объекта рассматривается в понятиях действия и воли, а не знания.
Таким образом, эпистемологическая проблема, с которой начал Кант,
еще раз трансформируется в этическую или метафизическую пробле-
му, и идеализм обращается к исследованию отношений индивида к ми-
ру в понятиях ценности или судьбы, а не понимания. В то же время ди-
алектика становится драматическим образом индивида, противостоя-
щего враждебному миру и пытающегося преодолеть его или в каком-то
смысле идентифицировать себя с ним посредством трансцендирова-
ния конфликта в высшую гармонию.
Последнюю характеристику нужно уточнить. Посткантианцы счита-
ли, что находятся в рамках современной рационалистической тради-
ции. Тем не менее на деле их метод открыл двери к самому широкому
использованию того, что только может быть названо личной поэтиче-
ской интуицией. Это употребление интуиции как формы «разума» про-
истекало из их идеализма и диалектической «логики» одновременно.
Если все знание — это самопознание и если разум — это зеркало вселен-
ной, то для практических целей, что бы Я ни думало или ни чувствова-
ло
ГЛАВА 5- ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
до, все это приобретает ценность абсолютной истины, и таких стро-
гих объективных гарантий, которых требовал вульгарный эмпиризм,
не требуется. Более того, так как реальность является диалектической,
основанной на парадоксе и противоречии, на деле существуют лишь
небольшие ограничения для всего разнообразия, как правило, несо-
вместимых предположений, которые могут быть названы истинными
в одно и то же время.
Таким образом, для идеализма не требовалось принимать слишком
серьезно при дедукции Абсолюта из эго ни эмпирических свидетельств,
ни обыкновенных правил логики. Не то чтобы идеалисты в открытую
отвергали эмпирические свидетельства или логику, но они утверждали,
что им удалось преодолеть то, что их простоватые предшественники
понимали как употребление и того, и другого одновременно. Эмпири-
ческие свидетельства должны интерпретироваться в терминах закона,
установленного разумом, то есть посредством интуиции, а логика бы-
ла гораздо более сложной в отличие от той, какой она мыслилась до то-
го — она стала диалектической и противоречивой. В результат индивид
мог позволить свободную игру своей поэтической интуиции и тем не
менее называть свой результат «наукой», а философ фактически мог
конструировать тот мир, который хотел, по крайней мере в «идее»5.
5 Для описания немецкого идеализма были использованы следующие работы,
хотя этот список явно не является исчерпывающим. Можно и не говорить, что
ни один из авторов, упомянутых ниже, не несет ответственность за интерпре-
тацию идеализма, предложенную в этой главе. Классический, хотя и устарев-
ший компендиум информации по истории идеализма см.: Fisher К. Geschichte
der neuern Philosophic: In 10 vols. Heidelberg, 1878-1908. Особенно см. тома: б
(Фихте), 7 (Шеллинг) и 8 (Гегель). Из многочисленных книг «От Канта к Геге-
лю», возможно, самыми ценными являются: Kroner R. Von Kant bis Hegel: In 2
vols. Tubingen, 1921-1924. Также полезны: Ebbinghaus J. Relativer und absolut-
er idealismus. Historischsystematische Untersuchung uber den Weg von Kant
bis Hegel. Leipzig, 1910 и Hartman N. Die Philosophic des deutshen idealismus:
In 2 vols. Berlin-Leipzig, 1923-1929. Старая (впервые опубликована в 1857 году),
но все еще полезная в качестве введения: Наут R. Hegel und seine Zeit. Leipzig,
1927. Специализированные исследования, которые особенно полезны для
понимания идеализма как такового, это: Wahl J. Le malheur de la conscience
dans la philosophic hegelienne. Paris, 1929; HyppoliteJ. Genese et structure de la
Phenomenologie de 1’Esprit de Hegel. Paris, 1946; Marcuse H. Reason and Revo-
lution. Hegel and the Rise of Social Theory. N. Y., 1954. [Русский перевод книги
см.: Маркузе Г. Разум и революция. Гегель и становление социальной теории.
СПб., 2ооо. — Прим, пер.] Вероятно, лучшим популярным введением в немец-
кий идеализм является: Royce J. Lectures on Modern Idealism. New Haven, 1919.
О романтизме, так сильно связанном с идеализмом, см.: Hay т R. Die roman-
tische Schule. Berlin, 1928; Huch R. Die Romantik. Leipzig, 1922. Чрезвычайно
iS1
МАРТИН МАЛИА
Такими были основные догмы идеализма; но каким, таким образом,
был их психологический посыл? Прежде всего очевидно, что отличи-
тельная черта идеализма — ничем не ограниченный эгоцентризм. Бог,
Абсолют, природа и вся мировая история, по существу, сводятся к то-
му, что фокусируется в эго. Правящие принципы вселенной — это идея
и разум — наиболее интимная собственность эго. Конечно, если быть
точным, то Я, о котором идет речь, не есть эго какого-либо индиви-
да; но, ради практических целей, это различие имеет тенденцию исче-
зать, и философ-идеалист чувствует себя свободным, чтобы говорить
от имени Абсолюта. Кроме того, упор идеализма на то, что на самом
деле является формой поэтической интуиции, и его презрение к эмпи-
рическим свидетельствам без пояснения идеи, только усиливает этот
эгоцентризм. Вселенная в действительности становится такой, какой
эго полагает ей быть в сердце.
Хотя вместе с этим колоссальным индивидуализмом скомбини-
рована выдающаяся попытка объединиться вплоть до идентичности
с коллективными целостностями, которые больше, чем эго: сообще-
ство всех человеческих разумов в истории, дух времени, мировой дух,
органическая жизнь природы или Абсолют. Это на самом деле вели-
чайший парадокс, на котором основан идеализм. Утверждение идеа-
лизма индивидуальной самостью соответствует такому же сильному
стремлению принадлежать, осмысленно участвовать в общностях, ко-
торые трансцендируют эго. Идеализм возвеличивает в одно и то же
время индивидуальное и коллективное — природу, историю, folk [на-
род {нем.}. — Прим, пер.} или общество, — делая и то, и другое необхо-
димыми для полного выражения Абсолюта. Универсальный пантеизм
системы столь же существенен для его посыла, сколь и эгоцентриче-
ский идеализм.
Все же, говоря об «эго» и «Все», идеалист, насколько он способен,
полностью не утрачивает здравый смысл и не может не знать в глуби-
не своего сердца, что он лелеет иллюзию. В конце концов, понятая
им вселенная осмыслялась лишь в идее или в разуме — другими сло-
вами, в воображении — и все это, по большому счету, было предприя-
тием заинтересованного мышления. Но идеализм смог принять даже
эту осведомленность об иллюзии, а здесь-то и пролегает психологиче-
ское значение диалектики. В своей задумке диалектика была средством
навести мосты между разумом и внешней реальностью посредством
превращения самого противостояния в связь. Здесь оно дублировало
функцию пантеизма системы, так как пантеизм придавал чувство един-
полезным для понимания духа, лежащего в основе формальных доктрин идеа-
лизма, и для воссоздания настроения этого периода является: Dilthey W. Leben
Schleiermachers. Berlin, 1870 (опубликован один том); Dilthey W. Die Jugendge-
schichte Hegels. Berlin, 1905. Также см. ниже: примечания 7-10.
132
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
ства, пускай и иллюзорного, между изолированным Я и внешним ми-
ром. В то же время диалектика выражала проницательную осведомлен-
ность о напряжении, конфликте и враждебности и как таковая была
символом того, что сам век назовет «отчуждением», или, по существу,
огромным желанием принадлежать, которое проистекало из фактиче-
ского чувства непринадлежания. Таким образом, диалектика, парадок-
сальная до предела, в одно и то же время выражала и отчасти успокаи-
вала чувство оппозиции чуждому миру у изолированного эго6.
4
Природу идеализма, возможно, лучше прояснить посредством иссле-
дования первой целиком развитой системы движения — ранней мыс-
ли Шеллинга. Если себе позволить некоторое повторение, то можно
указать на то, что попытка взгромоздить гору Оссу на гору Пелион бы-
ло любимой описательной техникой самого идеализма; это течение
пыталось убеждать настолько же весом своей массы и созданием на-
строения, насколько и доводами. Строго говоря, невозможно говорить
о «системе» Шеллинга. Он отказывался на философских основаниях
иметь таковую; даже каждый год или в каждой новой книге у него бы-
ла новая система, однако набор основополагающих установок, кото-
6 Взгляд на эгоцентризм идеализма, данный здесь, проистекает прежде всего из
чтения самих идеалистов как немецких, так и русских, в процессе которого
взгляд этот становится попросту очевидным. Также он появляется в том или
в ином виде уДильтея и у других авторов, упомянутых в предыдущем примеча-
нии. Более доступно, хотя и более грубо, это утверждается Джорджем Сантая-
ной. См.: Santayana G. Egotism in German Philosophy. London; Toronto, n.d.; и в
том же духе, хотя и слегка менее удовлетворительно, Джоном Дьюи: Dewey D.
German Philosophy and Politics. N. Y., 1915. Главная добродетель и единствен-
ное нововведение в подходе обоих авторов (особенно у Сантаяны), которая
здесь была обозначена как рискованная, это типично англосаксонский спо-
соб ловить немцев на их слове и искать буквальные и практические примене-
ния их гораздо более тонкой метафизики. Это качество также иногда встреча-
ется в самой немецкой романтической традиции, в частности у Гейне, кото-
рый (цитирует Дьюи: Dewey D. German Philosophy and Politics. N. Y., 1915. P. 83)
«с его презрением к технической философии <...> инстинктивно чувствовал
ее человеческое значение». См. его [Гейне. — Прим, пер.} ироничный, но про-
никновенный комментарий по поводу идеализма: Heine Н. De 1’Allemagne
depus Luther // Revue des deux Mondes. 1834. 1 Mar., 15 Nov., 15 dec. Немецкий
текст см.: HeineH. Zur Geschichte der Religion und Philisophie in Deutschland //
Heine H. Samtliche Werke: 11 vols. Munich, 1925-1930. Vol. 5. [Русский перевод см.:
Гейне Г. К истории религии и философии в Германии // Гейне Г. Собр. соч.:
Вют.Л., 1958. Т.6. — Прим, пер.}
МАРТИН МАЛИА
рые находились в достаточно постоянной корреспонденции друг дру-
гу, в его взглядах имелся. Это особенно справедливо в отношении его
йенского периода на рубеже веков и в таких работах, как «Философия
тождества», «Система трансцендентального идеализма» и «Филосо-
фия природы», которые просочились в Россию в 1820-е и 1830-е.
В своей основе позиция Шеллинга — это позиция идеализма в це-
лом, а именно то, что он называет «тождеством» бессознательного
мира природы и сознательной жизнью разума на общем Grund, [осно-
вание (нем.). — Прим, пер.] Абсолюта, высшей самореализацией ко-
торого является человеческий интеллект. Более того, Абсолют струк-
турирован диалектически или согласно тому, что Шеллинг называет
законом полярности, заимствуя образ из недавних открытий в обла-
сти магнетизма. Однако в рамках этой общей схемы он сделал ряд
собственных акцентов, которые существенны для понимания его вли-
яния. Прежде всего он настаивает скорее на тождестве «природы
и разума», чем на их разделении; природа на самом деле становится
проекцией эго, как и законы развития являются бессознательными
формами жизни ума.
Его диалектика, законы полярности — настолько же понятия ком-
плементарное™ или связи, насколько и конфликта. Упор на взаимос-
вязи между эго и внешним миром акцентируется больше, чем на анти-
тезы, которые придают им различия. Назначение этих акцентов со-
стоит в том, чтобы сделать его мысль более «разумо-центричной» или
субъективной, чем, например, у Гегеля. Центр его размышлений — это
познающее Я, и не только природа, но и абсолют рассматриваются,
главным образом, с точки зрения их функции как отражений, почти
как продолжений эго.
Для Шеллинга целостность реальности или Абсолют суть аналог
гигантского организма, находящегося в вечном процессе развития от
бессознательных к сознательным формам. Ее жизнь начинается в не-
моте неорганической материи и начинает развиваться путем борь-
бы, напряжения и самотрансценденции через органическую природу
к вершине всего — человеку, в котором весь процесс наконец-то дости-
гает своей цели полного самосознания. Коллективный разум чело-
вечества, по существу, — разум вселенной; сознание как высшее до-
стижение целостности состоит одновременно из природы, истории
и индивида. Таким же образом этот коллективный разум — сознание
Абсолюта, ибо последний относится к жизненному процессу вселен-
ной. Что касается точной природы этой ускользающей сущности Аб-
солюта, то он больше любого индивидуального разума и каким-то ми-
стическим образом больше суммы всех разумов; но не вне и не над
ним, не их создатель и не их опора, как Бог традиционного теизма яв-
ляется создателем и опорой всех душ. Скорее Абсолют полностью им-
манентен разуму и природе, так как он — одновременно «тождествен-
134
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
ность» сознательной и бессознательной жизни вселенной и более
скрытым образом «тождественность» всех индивидуальных разумов.
В действительности Абсолют — это то, чем разум стремился стать всю
одиссею самореализации природы и человека. Если излагать это бо-
лее простым языком, можно сказать, что для Шеллинга высшей цен-
ностью жизни было самосознание, и Абсолют приобретал его наипол-
нейшее выражение только в разуме человека или коллективном, или
индивидуальном7.
Этот общий взгляд на вселенную привел к двум значительным про-
ектам и одному не очень важному. Первым была философия природы,
Naturphilosophie, в пропаганде которой за Шеллингом последовал его
современник Окен. Раз на самом деле природа была проекцией разума
и управлялась теми же законами, то она была как зеркало, в котором
эго видело свое отражение. По существу, разум проще понимал себя не
в самом себе, но в своей «тождественности» с природой. Следователь-
но, понимание природы было первой формой самосознания челове-
ка, как и первоначальным откровением Идеи. Изучение естественной
науки, таким образом, понятое Шеллингом в поэтическом и аналогич-
ном ключе, стало краеугольным камнем всего познания и первым ша-
гом на пути к отождествлению разума с Абсолютом8.
Второе основное направление мысли Шеллинга касалось высшей
формы знания, непосредственного самопознания разума, в котором
эго достигало полной реализации Абсолюта. Религия и философия
были наиболее очевидными формами этого знания, но самой высо-
7 См.: Schelling F. Schriften zur Identitatsphilosophie, 1801-1806 // Schelling F.
Werke: 12 vols. Munich, 1927-1954. Vol. 8; Fisher K. Geschichte der neuern Philos-
ophic: In 10 vols. Heidelberg, 1878-1908. Vol. 7. B. 2. Ch. 1, 3. О Шеллинге глав-
ным образом см.: Zellner Н. Schelling. Stuttgard, 1954; Brehier E. Schelling. Paris,
1912. Об источниках и характере его мысли см.: Schilling К. Natur und Wahrheit.
Untersuchung uber Entstehung und Entwicklung des Schellingschen Systems bis
1800. Munich, 1934; и особенно: Benz E. Schelling. Werden und Wirken seines
Denkens. Zurich, 1955. О связях Шеллинга с литературным романтизмом см.:
Knittermeyer Н. Schelling und die romantische Schule. Munich, 1929. См. также
поясняющие комментарии Пауля Тиллиха: Die religions-geschichtliche Kon-
struktion // Schellings positiver Philosophic, ihre Voraussetzungen und Prinzip-
ien. Breslau, 1910 (философская диссертация); Mystyk und Schuldbewusstsein
in Schellings philosophischer Entwicklung. Halle, 1912 (теологическая диссер-
тация).
8 См.: Schelling E Schriften Naturphilosophie, 1799-1801 // Schelling F. Werke: 12
vols. Munich, 1927-1954. Vol. 2; FisherK. Geschichte der neuern Philosophic: In 10
vols. Heidelberg, 1878-1908. Vol. 7. B. 2. Ch. 2. Также см.: Siegel C. Geschichte der
deutschen Naturphilosophie. Leipzig, 1913. Ch. 4.\ Aesch Д. G. Natural Science in
German Romanticism. N". Y., 1941.
V35
МАРТИН МАЛИА
кой формой явилось искусство, в котором индивид охватывал жизнь
нации или времени. Однако такая полная самореализация не была до-
ступна всем; она давалась лишь для редких духов — избранников идеи,
называемых гениями. Гении, выражающие себя в акте художествен-
ного созидания, стали высшей самореализацией не только Абсолюта,
но и индивидуального эго, высшем таинством шеллингианского пан-
теизма. Гений явился тем самым Богом, а акт художественного созида-
ния — Нирваной новой религии. Хотя художественное созидание не
следует понимать слишком буквально, как достижение лишь поэзии,
музыки или рисования, они действительно были высшими формами,
но любой акт самореализации — великое дело, великая идея, благород-
ная дружба, возвышенная любовь — также был художественным сози-
данием. Дружба и в особенности любовь подобны искусству. Как у Дан-
те была Беатриче, у Шеллинга была Каролина Шлегель, и его любовь
к ней стала такой же великой реализацией Абсолюта, как и его фило-
софия9.
Наконец, история как кумулятивная запись человеческого самосо-
знания стала зеркалом Абсолюта. То была коллективная жизнь осо-
бей, прорывающихся вверх от неведения и варварства к самопозна-
нию философии и искусства. Это было коллективной жизнью наций,
каждая из которых могла сказать свое собственное гениальное сло-
во. Этот третий аспект своей мысли Шеллинг подчеркивал гораздо
меньше, чем другие10. Но это было не так в отношении его русских
учеников. Философия истории была поднята ими на ту же ступень,
что и Naturphilosophie, и философия искусства, и в этих трех формах
шеллингианская мысль доминировала в русской интеллектуальной
в 1830- х годах.
Психологически Шеллинг представляет особенно эгоцентрическое
и поверхностно оптимистическое выражение общих положений идеа-
лизма. Никакой другой современный философ (за исключением Фих-
те, конечно) не идет дальше в преувеличении значения личности. По
существу, вся внешняя природа стала проекцией Я; Абсолют сам по се-
бе является не более чем высшим выражением креативного эго. Не
важно, насколько далеко эго находится в своем путешествии к самоу-
9 См.: Schelling F. System des transzendentalen Idealismus // Schelling F. Werke: 12
vols. Munich, 1927-1954. Vol. 2; Schelling F. Philosophic der Kunst // Schelling F.
Werke: 12 vols. Munich, 1927-1954. Vol. 3; Fisher K. Geschichte der neuern Philos-
ophic: In 10 vols. Heidelberg, 1878-1908. Vol. 7. Книга 2. 4. 3; Brehier E. Schelling.
Paris, 1912. P. 2. Ch. 3-4.
10 Философия истории Шеллинга была систематизирована Мелисом. См: Meh-
lis G. Schellings Geschichtsphilosophie in den Jahren 1799-1804. Heidelberg, 1906
(философская диссертация).
136
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
тверждению, оно обречено всегда возвращаться к самому себе — альфе
и омеге реальности.
Хотя в то же время редкие индивиды являются более абстрактны-
ми и одинокими. Если реальность фокусируется в эго, таким же об-
разом эго реализует себя в одиночестве, в своем собственном раз-
уме, что, в конце концов, значит в фантазии. Важно, что Шеллинг
видит высшей формой союза с Абсолютом действия, которые Я мо-
жет выполнять в одиночестве, с помощью воображения — «чистая»
мысль философии и художественное воображение индивидуального
гения. Вершины «отождествления» с Абсолютом проходят в одино-
честве, когда Я дышит разреженной и головокружительной атмос-
ферой своих собственных снов. И это является истиной, несмотря
на то что в системе Шеллинга индивидуальный гений понимался фор-
мально и технически не больше чем глашатай некоего коллективно-
го сознания народа, нации либо цивилизации. Но антропоморфизм
«объективной» Grund, которой Шеллинг наделяет Я, наиболее эффек-
тивно раскрывается в своей попытке вырваться из изоляции Natur-
philosophic. Даже в области, которая более очевидно (чем искусство
или философия) относится к реальности вне Я, шеллингианское чув-
ство отстраненности от внешнего мира предается экстравагантно-
стью его заявлений о гармонии с нею, которая опять-таки доводится
до утверждений тождественности. Я одновременно старается обоже-
ствить образцы природы, исследуя структуру разума, и открыть ключ
к собственной тождественности, испытывая структуру природы. Та-
ким образом, природа не только связана с Я, но и виртуально присо-
единена к нему. Но так как это достигается достаточно «трансценден-
тально» — или, на языке эмпирика, посредством воображения, — эго
опять отбрасывается к себе и остается таким же изолированным от
реального мира, как и прежде.
Можно и не говорить, что психологически (хотя ни в коем случае
не доктринально) существует много общего между шеллингианским
идеализмом и определенными формами религиозного мистицизма.
Ни один из них не рассматривает знание как конец сам по себе; ско-
рее для обоих знание — способ достижения того, что мистики назва-
ли бы «блаженством», идеалисты — «гармонией», «тождеством» или
по-русски примирением. Отсюда и относительное безразличие идеа-
листов к проблемам эпистемологии: о них раз и навсегда позаботился
Кант. Таким образом, посткантианцы обошлись без каких-либо иссле-
дований условий человеческого познания и сразу же перешли к мета-
физическим конструкциям. Из вышеизложенного можно заключить,
что их доктрины почти исключительно связаны с метафизикой и во-
обще с теми частями философии, которые ближе всего к вопросам
религии и почти совсем не заняты эпистемологией и философски-
ми вопросами, которые ближе всего подходят к вопросам науки. По
137
МАРТИН МАЛИА
существу, идеализм тяготеет к тому, чтобы быть секулярным ответом
на вопросы, на которые обычно отвечает вера, а не философия; или
скорее его можно отнести к школе александрийского или неоплатони-
ческого толка, чем к рационализму в русле современных спекуляций
от Декарта до Канта.
Однако параллель между идеализмом и религией не следует продви-
гать слишком далеко. Хотя идеализм стремится удовлетворить многие
нужды религиозного темперамента, он в конце концов основывается
на концепции обожествленного человека, а не трансцендентного Бо-
га, и эта смесь сходства и отличия от религии является не только си-
лой, но и слабостью. Сила идеализма в том, что он предлагает не толь-
ко знание, но и воссоединение с космосом; он претендует на то, что-
бы удовлетворить нужды человека как такового, а не просто его разум,
делая последний сущностью вселенной.
Слабость идеализма состоит в том, что он предположительно явля-
ется рациональным объяснением чисто земной реальности и, таким
образом, раскрывает себя для логической критики и эмпирической ве-
рификации в отличие от религии. Его обещания могут быть раскрыты
опытным путем, как истинные или ложные, в то время как обещания
религии неуязвимы для того же контроля; так и человеческое мыш-
ление, полное желания, психологически не является сильной броней,
как сверхъестественная вера. Метафизические Абсолюты, таким об-
разом, не есть такие же долгожители, как реальные Боги; и в конеч-
ном счете идеализм получает худшее от двух возможных миров. Пыта-
ясь угодить и тому, и другому миру, он очень быстро падает где-то меж-
ду ними, ибо не может предложить ни уверенность позитивной науки,
ни умиротворенность религиозной веры. Но на время в условиях опре-
деленной фрустрации он может дать истинное утешение потерявшим
рассудок интеллектуалам, для которых ни религия, ни наука не явля-
ются достаточными.
К этому необходимо добавить то, что уже было выше сказано в от-
ношении эгоцентризма Шеллинга. Значение, которое он придавал
индивиду, было слишком большим, чтобы выдержать даже самый лег-
кий шок, случавшийся от столкновения с реальностью; и его чувство
тождественности с внешним миром было уязвимо для той же угрозы.
И само-значение, и тождественность стали иллюзиями, которые мог-
ли процветать лишь в теплице, такой как немецкий университет, или
в его русской версии, более провинциальной. Но даже там они не мог-
ли процветать в течение долгого времени. Если жестокий мир и не во-
рвется, чтобы их уничтожить, в конце концов их не сможет удовлетво-
рить создание из плоти и крови по причине их «нереалистичности».
Только излишне интеллектуальный или молодой и неопытный сможет
найти комфорт в таких самопроизведенных наслаждениях. По самой
своей природе идеализм Шеллинга мог быть не более чем майским
138
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
цветком; но в то время, пока климат и прочие условия подходили, он
действительно мог приносить утешение.
5
Климат, который был создан посткантианским идеализмом, как и ро-
мантизм, тесно с ним связанный, стал теплицей мира немецких уни-
верситетов и окраин между 1794 и 1806 годами, то есть между пиком
французской революции и Йенской битвой, или, если говорить в тер-
минах интеллектуальной истории, между «Grundlage der gesamten Wis-
senschaftslehre» [«Основа общего наукоучения» (нем.). — Прим. пер.~\
Фихте 1794 года и «Феноменологией» Гегеля 1807-го. Без исключения
все существенные инновации романтизма и посткантианского идеа-
лизма берут свое начало в это время, хотя в многочисленных случа-
ях, особенно у Шеллинга и Гегеля, плодотворная карьера, как и вли-
яние философов, продолжалась гораздо дольше. Европа находилась
в суматохе деятельности большей, чем когда бы то ни было за всю свою
недавнюю историю; только в Германии для таланта, энергии и амби-
ции не было никакого другого выхода, кроме как в мысли или в искус-
стве. Ни один класс интеллектуалов в Европе не был менее интегри-
рован в общество, чем в Германии. Эти интеллектуалы имели в своем
распоряжении университеты и по случаю царский двор, но влияние
их заканчивалось там, где начинался мир действия. Общество не бы-
ло ни демократическим, ни достаточно быстро изменяющимся, чтобы
предоставить возможность для достижения каких-то целей. В Лондо-
не бедный, но напористый Фихте мог добиться многого в банковской
сфере или в политической журналистике; в Париже он смог бы стать
народным трибуном или принцем империи; но в Германии единствен-
ным местом для действия было рыночное пространство идей, а един-
ственным полем боя — школа. Ему и таким как он приходилось искать
там самореализации, которую можно было получить, и сублимировать
свои оставшиеся неудовлетворенными желания в философском взгля-
де на индивида, предоставлявшем те удовольствия, в которых реаль-
ный мир им отказывал11. 11
11 Информация, на которой основано это обобщение, наиболее доступно
и кратко дается у: Bruford W. Н. Germany in the Eighteenth Century: The Social
Background of the Literary Revival. Cambridge, 1935. Способ анализа — или ско-
рее стиль мышления, — использованный здесь, как на самом деле и во всей
главе, а по большому счету, во всей книге, явно похож на тот, который левые
гегельянцы, включая Маркса, посчитали бы подходящим для анализа мира,
в котором они жили (например, «Немецкая идеология» Маркса). Чтобы наи-
более полно обозначить здесь интеллектуальные основы — если не сказать
«источники» или «документацию», — на которых выстроена эта книга, доста-
139
МАРТИН МАЛИА
Такая ситуация, конечно, имела место в Германии и до револю-
ции. Главенство мысли, искусства и внутренней жизни было догмой
для Гёте и Шиллера задолго до идеализма и братьев Шлегелей. Как
и пантеизм в качестве средства достижения гармонии с миром вне
учебных стен не ожидал Шеллинга. И Гёте, и Шиллер имели сильные
симпатии к пантеизму; они действительно подготовили путь тому, что
стало возможным после 1795 года. Но революция у немецких интел-
лектуалов повысила чувство отчуждения от мира действия. Она сде-
лала более актуальной задачу создания идеалистического утешения
убогости жизни и увеличила необходимость в провозглашении этих
субститутов абсолютными, провозгласив их равенство и даже пре-
восходство по отношению к удовлетворению, которое можно полу-
чить в мире материи и факта. Таким образом, после 1795 года немец-
кому интеллектуалу нужно было систематизировать то, что до этого
было выражено в литературе, и превратить в сознательную метафи-
зику то, что было лишь настроением ума. Посткантианская филосо-
фия — это, по большому счету, эстетический пантеизм Гёте и Шилле-
ра, доведенный до конца своих заключений и абстракций. Современ-
ники были осведомлены о том, что они делали. Согласно знаменитой
фразе Жан-Поля Рихтера, у французов была империя земли, у англи-
чан — империя моря, а у немцев — империя воздуха, но империя воз-
духа, как в каком-то месте утверждает Гегель, есть мир, в котором вы-
ясняется, что люди ходят на своих головах; к чему можно добавить,
что они действительно ходят на своих головах, переворачивая обще-
принятый порядок вселенной таким образом, чтобы сделать разум
Я осью Всего.
Благодаря этим размышлениям можно попытаться ответить на не-
которые вопросы, с которых началась эта глава. Почему в Централь-
ной и Восточной Европе идеализму суждено было стать двигателем тех
явлений, например национализма, которые в других местах обошлись
точно указать на то, что использованный подход представляет собой амаль-
гаму самой гегельянско-марксистской традиции, с важными намеками и пред-
положениями из материалов, упомянутых выше 35,6,7 примечаниях к этой
главе, вместе с такими очевидными классиками «социологии знания», как
различные в своих целях, но тем не менее связанные в предметах своих заня-
тий и очень часто в методах, — например, Манхейм. См.: Mannheim К. Ideolo-
gy and Utopia. N.Y., 1936. [Русский перевод см.: Манхейм К. Идеология и уто-
пия. М., 1994. — Прим. пер.}\ Lukacs G. Geschichte und Klassenbewusstsein. Berlin,
1923 [Русский перевод см.: Лукач Г. История и классовое сознание. М., 2003. —
Прим, пер.]-, Scheller М. Die Wissensformen und die Gesellschaft. Probleme einer
Soziologie des Wissens. Leipzig, 1926. Наконец, также должно быть очевидно,
что центрально- и восточноевропейская традиции были транспонированы
в более прагматичную англосаксонскую манеру.
140
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
без него? В статичных и авторитарных обществах этих земель люди бы-
ли не только отчуждены как личности, но также были фрустрированы
как классы и нации.
Чаще они стремились к самоутверждению либо как группа против
группы, либо как группа против групп, которые над ней стояли, либо
как нация против соседей, которые были политически более могуще-
ственны и культурно богаче, чем они; а чаще они стремились и к тому,
и к другому одновременно. Отсюда их главное желание личной само-
реализации может быть легко смешано со стремлением принадлежать
к классу или нации, которое обнаруживало себя определенным обра-
зом. То есть их социальное или национальное сознание попросту стало
обобщенной формой фрустрированной жажды обретения личности.
И процесс комбинации личности с «принадлежностью», которая име-
ло место вдоль Рейна, лишь усилил эти желания. Следовательно, пан-
теизм философии немцев, выросшей из отчуждения их как личностей,
смог стать двигателем неразборчивого национализма или беспокойно-
го социального сознания. Оба желания, раз уж они были фрустрирова-
ны в настоящем, могли найти выражение только в созерцании марша
истории как в прошлом, так и в будущем, — другими словами, в истори-
цизме. Таким образом, идеализм логически стал идеологией национа-
лизма — культа (определенного консервативно или радикально) орга-
нического сообщества «людей» и историцизма.
Более того, все эти стремления сходились в Абсолюте. Происходи-
ло это из-за того, что как личности люди чувствовали себя изолиро-
ванными, и им прежде всего требовался всеобъемлющий Абсолют, ко-
торый реализовал бы их надежду. Но так как они слабо ощущали себя
классами и нациями, эта нужда очень сильно возросла, и Абсолют пре-
вратился в нечто подобное историческому Провидению либо социаль-
ного, либо национального, либо и того и другого, которое выполнило
бы для них то, чего они не могли выполнить самостоятельно. А если
Абсолют был очень близок к идее Бога, то он также мог способство-
вать возрождению религии — задача, в решении которой ему способ-
ствовал сильный акцент на интуиции. Наконец, из-за обожествления
интуиции идеализм мог протянуть руку помощи поэтическому вдох-
новению — говорению внутреннего голоса литературного романтиз-
ма, — и немецкий романтизм был, конечно, более экстремальным, чем
французский или английский. Короче говоря, идеализм был абсолют-
но готов к приросту романтизма и возвращению религии, как к альян-
су с историцизмом, национализмом и чувством коллективного. Таким
образом, повсеместно восточнее Рейна каждое из интеллектуальных
движений усиливало или само было усилено самоутверждением одино-
кого эго в идеальном, которое стало философской сутью движения.
Однако упор на прирост к идеализму чего-либо, особенно синтез
религии с национализмом и историцизмом, может придать движе-
141
МАРТИН МАЛИА
нию слишком консервативный характер. Таким образом, в заключе-
ние этих рассуждений необходимо сказать о политике или скорее о по-
литических импликациях идеализма. Одна из расхожих мыслей, ко-
торую Маркс ввел в оборот (хотя он не изобрел ее, так как это было
общим достоянием левых гегельянцев), суть, что идеализм, реакцион-
ный или в высшей степени умеренный в своем политическом выраже-
нии, — идеология правых или в лучшем случае центристов.
Для Маркса идеализм — это «идеологическое» затемнение реальных
вещей, созданное, сознательно или нет, чтобы отвлечь внимание чело-
века от мира фактов на воображаемый мир идеальных сущностей и, та-
ким образом, притупить его волю к переменам. Это — своего рода опи-
ум для интеллектуалов, как религия — опиум народа.
Хотя, по большому счету, это верно в отношении того идеализма,
о котором главным образом рассуждает Маркс, а именно о идеализме
Гегеля берлинского периода, это слишком простое обобщение, если
его применять к немецкому идеализму в целом. Кант, если его вообще
принимать в расчет, был для своего времени определенно левым и за-
щитником прогресса и просвещения. Как мы увидели, Шиллер, име-
ющий столь большое значение для психологической подготовки пост-
кантианства, был пантеистом, которому предстояло обратиться в либе-
рализм faute de mieux [за неимением лучшего (фр). — Прим. пер.]. Фихте
был гипериндивидуалистом, сознательным политическим либералом,
который выражал себя в метафизике, ища более удовлетворительный
выход, и ранний Шеллинг также во многом попадает в эту категорию
(хотя в поздний период своей жизни он полностью оценил критику
Маркса идеологии в целом). Правда, Шеллинг никогда не был обеспо-
коен политикой напрямую, работы его йенского периода могут быть
поняты только как обожествление ценности личности и, таким обра-
зом, как проекции настойчивого, но скрытого желания личной свобо-
ды. Этот индивидуализм, несомненно, переносится на уровень мета-
физики идеального; но по сравнению с сильным упором Гегеля на кол-
лективное, объективное и «общее» — одним словом, общество — он
подходит к мятежу. Идеализм может быть сублимированным либера-
лизмом, основанным почти на анархическом индивидуализме, как он
может быть консервативной реализацией status quo.
Однако сублимированный либерализм — не то же самое, что насто-
ящий. Как эстетическая утопия Шиллера, это отчужденное и в выс-
шей степени двусмысленная позиция. Личность ищет самореализа-
ции в чисто интеллектуальном существовании, а не в реальном ми-
ре, следовательно, существует всегда присутствующая опасность, что
жизнь в идеальном может стать позитивным приятием мира в том по-
ложении, в котором он находится. По существу, это то, что случилось
с немецким идеализмом во времена Гегеля и что, возможно, стало с са-
мим Шеллингом. Но до того как это произошло, остается важное раз-
142
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
личие — важное, по крайней мере, в момент близости к феномену, так
как в мире идеализма, где издалека все кажется черным, существенно
необходимо отличать оттенки серого. С одной стороны, панегирики
гения у раннего Шеллинга и свободное творчество эго не отвечают
требованиям квиетизма, как это делает гегелевский акцент на необ-
ходимости объективного порядока вселенной. С другой стороны, они
также не соответствуют настроению, которое может завтра привести
к строительству баррикад. Скорее Шеллинг — перевалочный пункт,
где фрустрированные, но оптимистические души могут найти времен-
ную пищу во время ожиданий чего-нибудь более реального и близко-
го для либерального стремления сердца — либо это, либо сдаться в от-
чаянии.
Если использовать несколько терминов из истории гегельянства,
то Шеллинг предавался как «левым», так и «правым» построениям; по
содержанию он был радикалом, а по форме — квиетистом, его учение
могло с равной легкостью развиваться и в том, и в другом направле-
нии. Как и весь идеализм в целом, он был двусмысленным — или диа-
лектичным — либо левым, либо правым, либо тем и другим в одно и то
же время. И эта двусмысленность была правдивым зеркалом запутан-
ных человеческих желаний в той реальности par excellence [по преиму-
ществу {лат.). — Прим, пер.], того, что Гегель назвал несчастным созна-
нием, которое начинается с Рейна.
6
В России после 1825 г°Да дворянская элита и университетские интел-
лектуалы обнаружили себя в ситуации, схожей с положением чувстви-
тельных немцев после Французской революции. Они испытали ту же
изоляцию, тот же недостаток органической связи с обществом и такую
же невозможность влиять на мир действия. Если сравнивать, то поло-
жение их явилось даже еще более отчаянным. Их было меньше, и в от-
личие от немцев они осмелились действовать, но провалились. В то же
время им не хватало собственных интеллектуальных традиций, чтобы
выработать решение дилеммы. Таким образом, они бросились к утеше-
нию, которое предложил им Шеллинг, чтобы поддержать веру в свою
ценность как личности и приобрести чувство принадлежности к Абсо-
люту, если не к России Николая I.
Тургенев, который знал, о чем говорил, так как в юности прошел че-
рез идеалистические мечтания, описал влияние идеализма в «Рудине»,
без сомнения, имея в виду в качестве героя Бакунина:
«Слушая Рудина, нам впервые показалось, что мы, наконец, схвати-
ли ее, эту общую связь, что поднялась, наконец, завеса! Положим, он
говорил не свое — что за дело! — но стройный порядок водворялся во
всем, что мы знали, все разбросанное вдруг соединялось, складыва-
43
МАРТИН МАЛИА
лось, вырастало перед нами, точно здание, все светлело, дух веял всю-
ду... Ничего не оставалось бессмысленным, случайным: во всем выска-
зывалась разумная необходимость и красота, все получало значение
ясное и, в то же время, таинственное, каждое отдельное явление жиз-
ни звучало аккордом, и мы сами, с каким-то священным ужасом благо-
говения, с сладким сердечным трепетом, чувствовали себя как бы жи-
выми сосудами вечной истины, орудиями ее, призванными к чему-то
великому...»12.
После окончания университета Огарев долго работал над тем, что
называл своей системой, которая в действительности была лишь пере-
ложением идей Шеллинга. Главный памятник этих трудов — документ,
написанный по-французски и озаглавленный «Profession de foi», без со-
мнения, в память о Савояре Викаре Руссо. Работа завершается вещью,
названной «Ма priere» [«Моя молитва» (фр.). — Прим, пер.}:
«Абсолютное бытие! Слава тебе! Ибо ты еси. Слава тебе, ибо ты еси во
вселенной, и вселенная в тебе!
Слава тебе, ибо ты еси в человечестве, а человечество в тебе!
Слава тебе, ибо ты во мне и я в тебе — я буду стараться идти твоими
путями и исполнять то, что ты повелишь мне. Слава тебе! Аминь!»13.
Эго, человечность и вселенная сплавлены в единое гармоническое це-
лое, высшим выражением которого совершенно явно является Я. Это
идеалистическая формула, которая находится неподалеку от религии —
хотя для Огарева это по-прежнему было «наукой», — и он вполне спра-
ведливо оформил заключительную часть своей системы в молитву, а не
в предположение. Список подобных умствований можно легко продол-
жить цитатами из сочинений таких людей, как Бакунин, Станкевич,
Белинский, Константин Аксаков и на самом деле из трудов большин-
ства видных интеллектуалов 1830-х.
В подобной атмосфере вряд ли Герцен мог избежать «заразы»; хо-
тя это очень близко к тому, что он говорит. Позднее либо намерен-
но, либо просто-напросто по забывчивости Герцен немного принизил
роль Шеллинга и идеализма в своем раннем развитии. Он либо иро-
низировал, либо молчал и про того, и про другое. В «Былом и думах»
он очертил свой кружок в резком контрасте к кружку Станкевича: «Им
не нравилось наше почти исключительное политическое направле-
ние, нам не нравилось их почти исключительно умозрительное. Они
нас считали фрондерами и французами, мы их — сентименталистами
12 Тургенев И. С. Рудин // Тургенев И. С. Поли. собр. соч.: В15 т. М., 1963. Т. 6. С. 298.
13 Огарев Н. П. Profession de foi // Русские пропилеи. Материалы по истории рус-
ской мысли ц литературы / Под ред. М.О. Гершензона. Т. 2. М., 1916. С. 138 —
русский текст; оригинальный — С. 123.
144
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
и немцами»14. Эта дихотомия слишком проста; Герцен, как это часто
бывало в его мемуарах, без сомнения, пытается показать себя в моло-
дости более красным, чем он был на самом деле. Тем не менее его сло-
ва были подхвачены многими комментаторами и общими историями,
и Герцен с его интересом к политике, социализму и естественным на-
укам часто представляется исключением из увлеченности идеализмом
того времени15. Между этими кружками были различия, и в основном
в отношении политики, но они существовали в общих рамках шел-
лингианского идеализма и немецкого «сентиментализма». Принимая
в расчет не только сходства, но и различия Герцена и его современни-
ков, лучше всего расположить его на краю левого русского шеллинги-
анства, не выходящего за рамки движения. И задачей оставшейся ча-
сти этой главы, как и большей части тех глав, которые непосредствен-
но последует за ней, будет реконструкция роли идеализма во время его
первых годов зрелости16.
14 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. п. 25-я глава «Было-
го и дум» содержит самое большое рассуждение Герцена относительно его
раннего идеализма.
15 Например, см.: Богучарский В.Я. Александр Иванович Герцен. СПб., 1912.
Гл. 1-2; Иванов-Разумник П. В. История русской общественной мысли: В 2 т.
СПб., 1914. Т. 1. С. 255, 270-271. Среди советских ученых см.: Пипер Л. Мировоз-
зрение Герцена. М.; Л., 1935. Гл. 2-3. Эта работа, вероятно, является лучшим
анализом философии Герцена; Чесноков Д. И. Мировоззрение Герцена. М.,
1948. Гл. 1-2; ЭлъсбергЯ. Е. Герцен. М., 1956. Ч. 1. Гл. 2-4. Все эти работы, по боль-
шому счету, преуменьшают роль идеализма в юности Герцена.
16 Чтобы не изобретать велосипед, следует отметить, что роль идеализма в раз-
витии Герцена уже была детально исследована ранее, особенно Лабри. См.:
Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. Несмотря на то что Лабри
собрал большую часть подходящей информации, он рассматривает фило-
софские усилия Герцена уж слишком буквально, комментируя его «учение»
настолько серьезно, как будто это были учения Аристотеля и Канта, рассма-
тривая его взгляды вне живого политического и социального контекста. То,
что это — фундаментальная ошибка, искажающая значение интеллектуальной
деятельности Герцена, было умело продемонстрировано тем, кто одновремен-
но является и философом, и специалистом в русской истории — Александром
Койре в рецензии-эссе. См.: KoyreA. Alexandre Ivanovitch Herzen // Le monde
slave. 1931. № 3-4. Также опубликовано в: KoyreA. Etudes sur 1’histoire de la pens-
ee philisophique en Russie. Paris, 1950. P. 171-223. Самый софистический под-
ход к философии Герцена см.: Зенъковский В. В. История русской философии:
В 2 т. Париж, 1948-1950. Т. 1. Ч. 2. Гл. 6. Но Зеньковский, как и Лабри, склоня-
ется к тому, чтобы рассматривать Герцена как чересчур формального фило-
софа, который исчерпывается эпистемологией, метафизикой, этикой и т. д.
Трактат, передающий психологическое чувство философии Герцена, лучше из
П5
МАРТИН МАЛИА
7
Впервые Герцен познакомился с Шеллингом, по крайней мере поверх-
ностно, за год до того, как поступил в университет. В конце 1828 года он
написал Татьяне, что один из его репетиторов, выпускник универси-
тета, принес ему Шеллинга: «Он его уважает, но понимает мало, боль-
ше верит на слово Михаилу Григорьевичу Павлову»17. О том, какую
из работ Шеллинга Герцен прочел первой, нам неизвестно; но, учи-
тывая интересы Павлова — очевидно, источник репетитора Герцена, —
это была «Naturphilosophie». Так же нас не должны обмануть презре-
ние Герцена к чтению вещей из вторых рук. С его блестящим знанием
немецкого он, без сомнения, заглядывал в Шеллинга, хотя наиболее
вероятно, что большую часть своих первоначальных сведений он по-
черпнул из популяризаторских книг: либо это Павлов и его коллеги
с их многочисленными периодическими изданиями, либо упрощенные
адаптации идеализма Виктора Кузена, которые к тому времени в Рос-
сии уже были очень популярны и доступны как в оригинале, так и в пе-
реводе, сделанные в заумных московских журналах18. Каковы бы ни
были его источники, при поступлении в университет Герцен уже стал
кем-то вроде адепта философии природы Шеллинга.
Однако эта ориентация явилась чем-то гораздо большим, чем про-
сто вопросом влияния: когда Герцен пришел к Шеллингу, он был уже
по духу идеалистическим пантеистом. Летом 1828 года до того, как у не-
го встречаются какие-либо упоминания о чтении Шеллинга или тех,
кто его адаптировал, Герцен написал своей двоюродной сестре:
«Иногда лежу с книгой на горе, и как привольно мне на ней. Пере-
до мной бесконечное пространство, и мне кажется, что эта даль — про-
должение меня, что гора со всем окружающим меня — мое тело, и мне
всех, см.: Флоровский Г. В. Искания молодого Герцена // Современные запи-
ски. 192g. № 39. С. 274-305. № 40. С. 335-367. [Более доступный на сегодняш-
ний день текст Флоровского, см.: Флоровский Г. В. Искания молодого Герце-
на // Флоровский ГВ. Из прошлого русской мысли. М., 1998. — Прим, пер.]
Однако он затрагивает лишь ранние годы Герцена и имеет слишком большую
склонность делать из мыслителя «религиозного» философа manque— как это,
на самом деле, делает и Зеньковский. Истоки этой традиции интерпретации
см.: Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена. Киев, 1905. [Более свежее изда-
ние этой работы см.: Булгаков С. Н. Душевная драма Герцена // Булгаков С. Н.
Соч.: В 2 т. М., 1993. Т. 2.]
17 Герцен А. И. Письмо Т. П. Пассек. Октябрь 1828 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 29.
18 О влиянии Кузена в России см.: Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928.
P. 110-111; Koyre A. Alexandre Ivanovitch Herzen // KoyreA. Etudes sur 1’histoire de
la pensee philisophique en Russie. Paris, 1950. P. 131-132, 168-169.
146
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
слышится ее пульс, как в живом организме. Иногда я кажусь себе со-
вершенно потерянным в этой бесконечности, листом на огромном де-
реве, но эта бесконечность не давит меня. Неужели луч солнца, этот
взгляд любви Бога-отца на сына — мертв? неужели эта река, движущая
каждой волной, мертва? и будто не жизнь подняла горы, разорвала до-
лины оврагами, деревьями, устремилась вверх, бабочкой оторвалась
от земли и во мне созерцает себя. Великий дух, облекающийся плотью,
я молюсь тебе горячо и страстно»19.
Герцену исполнилось только шестнадцать, когда были написаны эти
строчки, и, конечно, он был новичком в академической философии.
Тем не менее сущность шеллингианского эгоцентрического пантеиз-
ма уже присутствует, и не просто в качестве интеллектуального убеж-
дения, но как глубокое чувственное отношение, касающееся его свя-
зи с миром. «Философские письма» Шиллера и «Избирательное срод-
ство» Гёте, возможно, некоторые статьи из московской прессы или
беседы с репетитором, без сомнения, подготовили его к таким идеям.
Но его чувства единения с космосом и присутствие некоего Велико-
го Духа в нем самом проистекали в первую очередь из его необходимо-
сти освободиться от пустоты реальности. Вскоре Шеллинг помог вы-
разить это настроение более ярко, тем самым усиливая его; но не он
создал его в Герцене.
В то время когда Герцен впервые столкнулся с «Naturphilosophie»,
он подвергся диаметрально противоположному влиянию. Это влияние
происходило от его двоюродного брата Алексея Александровича Яков-
лева, названного в воспоминаниях Герцена «Химик». Как и Герцен, он
был незаконнорожденным сыном, отпрыском второго брата Яковлева
от одной из крепостных, и, как уже юыло отмечено выше, его призна-
ли и сделали единственным наследником отца, когда старик находил-
ся на смертном одре, чтобы обмануть оставшихся братьев Яковлевых
по поводу ожидаемого наследства. После смерти отца, будучи в отстав-
ке, посвятивши себя изучению естественных наук, а именно — вопре-
ки прозвищу — биологии, Химик жил в своем московском особняке
с крестьянкой-матерью в качестве единственного компаньона. Чело-
веконенавистник и эксцентрик, он жил в уединении и беспорядке сре-
ди своих научных инструментов, не имея никакого интереса в жизни,
кроме изучения природы20.
Поначалу, конечно, Герцена привлек его двоюродный брат как то-
варищ по несчастью яковлевских прихотей. Чувство братства возрос-
ло, когда Химик облегчил бремя крестьян, наполовину сократив оброк,
или денежные обязательства, которые они должны были выплачи-
19 Герцен А. И. Письмо Т. П. Пассек. Июнь 1828 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 25.
20 Герцен А. И. Былое ргдумы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 101-104.
147
МАРТИН МАЛИА
вать своему хозяину. Но Герцен не нашел в лице своего кузена собрата-
либерала; вместо того он столкнулся с исключительной преданностью
к науке и презрением ко всему связанному с политикой. Однако эта па-
ра пока еще могла иметь общие интересы, связанные с наукой, энтузи-
азм по отношению к которой также начал развиваться в Герцене, — эн-
тузиазм, вдохновленный «Naturphilosophie», даже несмотря на то, что
это была не та наука, которой занимался его брат, преданный матери-
алист и эмпирик в духе позднего Просвещения. Но из-за того, что Хи-
мик почувствовал, что интерес Герцена к науке был серьезным, он взял
на поруки своего молодого брата и попытался спасти его от заблуж-
дений идеализма. Последовали долгие и живые споры. Химик убеж-
дал Герцена оставить свое «пустое» изучение литературы и свой беспо-
лезно опасный интерес к политике. Он жестоко критиковал религию
и считал любую философию «пустословием». В особенности он пре-
зирал новый идеализм; Химик считал биолога-трансформациониста
и одного из святых «Naturphilosophie» Жофруа Сент-Илера мистиком
и полагал, что Окен был «просто сумасшедшим». Единственным здра-
вым взглядом на вселенную являлся французский материализм конца
XVIII столетия; человеческие импульсы были целиком производными
от «организации, обстоятельств и вообще нервной системы», и Химик
обожал цитировать знаменитую ремарку Лапласа Наполеону о том, что
для науки Бог — это ненужная гипотеза21.
Герцен был не только шокирован, но и очарован подобными взгля-
дами. Многое в жесткой критике Химиком мистицизма и метафизи-
ки было созвучно его собственной природе, и то стало той позици-
ей, которая однажды превратится в его собственную. Но он был слиш-
ком глубоко предан идеализму по причинам, которые не имеют ничего
общего с наукой, чтобы позволить убедить себя в этом. Хотя Герцен
и принимал «персональное руководство» своего двоюродного брата
и его книги «Речь Кювье о геологических переворотах и Де-Кандолеву
растительную органографию» и использовал его «превосходные со-
брания, снаряды, гербарии», но не мог заставить себя принять кондо-
вую философию двоюродного брата, хотя и постоянно возвращался,
чтобы получить этих знаний больше, и казалось, что ему доставлял на-
слаждение перманентный вызов откровенного материализма22.
Тем не менее Химик добился цели, по крайней мере, в некотором
смысле. Его влияние в сумме с влиянием «Naturphilosophie» «детерми-
нировало» выбор Герценом физико-математического факультета (фа-
культета естественных наук) в Университете, несмотря на то что, по
признанию самого Герцена, у него никогда не было никаких особен-
21 Герцен Л. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 104-105.
22 Там же. С. 104.
148
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
ных способностей в математике23. С его талантами более вероятным
стал бы выбор факультета филологии и истории, на который приняли
большинство его друзей, включая Огарева. Сомнение, представленное
Химиком, убедило Герцена, что только изучение природы дает надеж-
ный метод, чтобы ответить на великие вопросы жизни. В то же вре-
мя в духе истинного идеалиста он верил, что изучение природы было
одновременно изучением человека, истории и Абсолюта. Тем не ме-
нее, пускай и двусмысленно, эта причастность Герцена к науке с само-
го начала придавала его идеализму более приземленный характер, чем
у идеализма большинства его современников. Хотя он не мог быть ни-
кем другим, кроме как идеалистом, ему, по крайней мере, приходилось
непосредственно сталкиваться с проблемой понимания мира в его са-
мой конкретной форме, где фантазиям идеализма хоть как-нибудь бы-
ла противопоставлена строгость научного наблюдения. Когда пришло
время отказаться от идеализма, дефекты последнего для Герцена яви-
лись очевиднее, чем для многих его ровесников, и у него имелась еще
одна система, на которую можно было опереться. И здесь Химик тоже
достиг своей цели, пускай только в будущем.
Однако, будучи в университете, Герцен полностью попал под вли-
яние Naturphilosophie. Великой личностью на факультете естествен-
ных наук был Павлов, который номинально хотя и являлся профес-
сором «физики, минералогии и сельского хозяйства», по существу
учил философии. Полноценную кафедру философии закрыли вско-
ре после прихода Николая I, но Павлов вместе со своими коллегами-
шеллингианцами Надеждиным, Давыдовым и Погодиным более чем
наверстали эту недостачу на своих курсах по другим предметам. Павлов
использовал свои лекции о науке в качестве средства продвижения ме-
тафизики и стал отличным проповедником Naturphilosophie, объясняя
свой туманный предмет с «пластической ясностью», не присущей этой
дисциплине как таковой, но которая прекрасно подходила, чтобы сде-
лать этот предмет понятным для новичков24.
В дальнейшей жизни Герцен обходил молчанием свои отношения
с Павловым, тем не менее, будучи студентом в университете, он пи-
сал, что «прилежно учился» у него25, и их близость была такой, что
Павлов опубликовал статью Герцена в «Атенее»26. Тем не менее более
важным является то, что все, что написал в университете Герцен, пол-
ностью соответствовало Шеллингу в том виде, в каком его пропове-
23 Там же. С. юб.
24 Там же. Т. 13. С. ю.
25 Герцен А. И. Письмо Т.П. Пассек. Июнь-июль 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 109.
26 Герцен А. И. О землетрясениях // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 48-55. Также см.
примечание редактора:_&/и^н А. И. ПССиП. Т. 1. С. 524-525.
49
МАРТИН МАЛИА
довал Павлов, излагавший несколько упрощенную и более согласован-
ную версию оригинала. Вполне вероятно, что Герцен продолжил, как
и до университета, знакомиться с Шеллингом из второисточников —
либо от Павлова, либо от «Introduction a’ 1’histoire de la philosophic»
и «Fragments philosophiques» Кузена [«Введение в историю филосо-
фии» и «Философские фрагменты» (фр.). — Прим. пер.}27.
8
Университетские работы Герцена в основном посвящены теме био-
логического становления вселенной в качестве организма: они вклю-
чают его диссертацию «Аналитическое изложение солнечной систе-
мы Коперника» и несколько статей, опубликованных в университет-
ских журналах, среди которых наиболее интересные «О неделимости
в растительном царстве» и «О месте человека в истории». Во всех
этих сочинениях Герцен показывает хорошее знание серьезной на-
учной литературы своего времени по естественной истории, в осо-
бенности книг, которые провозглашали идею эволюции. Он боль-
ше углубился в книги, впервые открытые ему Химиком: Кювье «Жи-
вотное царство» и Де-Кандоля «Органография». Он знал Линнея; он
был отдаленно знаком с сочинениями Эразма Дарвина, дедушки и в
каком-то смысле предшественника Чарльза, и читал менее уважаемо-
го Окена28. Он был в курсе дебатов между сторонниками Кювье, ко-
торый придерживался точки зрения о неизменности видов, и Жоф-
руа Сент-Илера, трансформациониста или эволюциониста, и, само
собой, принимал сторону последнего, так как идея эволюции была
необходима, чтобы проиллюстрировать прогрессивное разверты-
вание Абсолюта29. Короче говоря, научные занятия Герцена, соб-
ственно, сводились к собиранию сырьевого материала для биоло-
гии Naturphilosophie.
На более высоком уровне он потворствовал всем клише этой школы
об органическом развитии вселенной от неоживленной материи через
оживленную природу к самопознанию в человеке. XVIII век с его «хо-
лодным» материализмом, «узким» эмпиризмом и зловещими авторами
всего этого, французами, — все это жестко критиковалось в наилучшем
романтическом духе. «Посмотри зато, какова природа выходит из рук.
27 Герцен А. И. Аналитическое изложение солнечной системы Коперника // Гер-
цен А И. ПССиП. Т. 1. С. Q2.
28 О Кювье см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 77; о Кандоле см.: Герцен А. И. О неде-
лимом в растительном царстве// Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 55-60; о Линнее
см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 76; о Дарвине см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 56;
об Окене см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 76-77-
29 Герцен А. И. О месте человека в природе // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 71-82.
15°
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
Это уже не та природа, полная жизни и изящного, дышащая свободою,
проявленная идея Бога; одним словом, природа гор и океана, приро-
да грозы и красот девы. Нет, это холодный мертвый труп, изрезанный
на анатомическом столе, желтый, посиневший»30. И человек, «Что же
вышло из человека? Животное!»31 «Чем же человек отличается от жи-
вотных? Самопознанием, мышлением. “Cogito ergo sum!” [«Мыслю, сле-
довательно, существую» (лат.). — Прим, пер.} — говорит великий пра-
родитель новой философии»32. Разум, сознание, идея были принци-
пами бытия и кульминацией развития природы. Герцен обратил свою
критику на метод. Эмпиризм, несмотря на те чудесные результаты, ко-
торые он дал с тех пор, как впервые был выдвинут Бэконом, не был за-
конченным. Для того чтобы он дал истинное знание, его нужно обвен-
чать с воображением, озарением и философским смыслом глубинного
значения вещей: «Напрасно принимают эмпирию и идеализм за раз-
личные методы: это — крайности одной методы, не существующие в от-
дельности друг от друга. <...> Это — части одного познания»33. Только
в подобном единении «естественная история станет на высокую сту-
пень науки»34.
В качестве производных, каковы они и есть на самом деле, они яв-
ляются важными для развития сознания Герцена. Прежде всего, хо-
тя в последующей жизни он никогда не занимался проблемами есте-
ственной науки, идея мира как биологического становления остава-
лась в той или иной форме существенным компонентом его мысли
на протяжении его развития. Что важнее, он внедрил во все свои по-
следующие размышления о политике и истории метод мысли, разви-
тый во время своего соприкосновения с Naturphilosophie. Герцен всег-
да смотрел на свои политические и исторические размышления как
на «научные», как он считал «научной» свою Naturphilosophie. Естествен-
но, это была очень специфическая «наука». Слово «наука» всегда ис-
пользовалось Герценом и его поколением для обозначения не только
позитивной науки, но и метафизики. К немецкой идеалистической фи-
лософии неизменно относились как к немецкой «науке» и считали ее
коронным достижением всех отдельных наук. Более того, этот тип «на-
уки» по своей сути не отличался от установленных ответвлений есте-
ственной науки, которую он стремился синтезировать. Шеллинг и Ге-
гель были не меньшей «наукой», чем Ньютон и Лаплас, и, на самом
деле, они явились «наукой» в еще более высоком смысле. И то, что Гер-
30 Там же. С. 8о.
31 Тамже. С. 78.
32 Там же. С. 75.
33 Герцен А. И. Аналитическое изложение солнечной системы Коперника // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. Q2.
34 Герцен А. И. О месте человека в природе // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 71-82.
МАРТИН МАЛИА
цен называл «методом идеализма», но что более аккуратно описывает-
ся как интуиция, было точно такой же законной частью научного мето-
да, как и то, что он называл «эмпиризмом», или то, что обычно пони-
мают под методом естественных наук.
А именно вера в «идеализм» в качестве части «научного метода»
обозначала обучение заинтересованному мышлению. Уже говорилось,
что Шеллинг был первой школой логики и систематического мышле-
ния для русских умов35. Однако логика — не совсем подходящее сло-
во. Конечно, Шеллинг явился первой школой абстрактной филосо-
фии для русских; но результатом его учений стала скорее способность
к конструированию блестящих картин всеобщего предназначения или
псевдорациональных утопий, нежели логика. Конечно, иллюзия логи-
ки присутствовала в том изяществе, которым наделялась эта идеали-
стическая конструкция и с помощью которого все разрозненные части
опыта были приведены в одно гармоническое целое, но, по существу,
«логикой» Шеллинга было произвольное соединение каких-либо идей,
которые хотел совместить мыслитель, в которых он нуждался и в ко-
торые верил. Это было естественно только для тех систем, в которых
каждый, так сказать, «гений» создавал собственную вселенную. Гейне
с привычной ему ясностью, касающейся тех романтических туманно-
стей, в среде которых он вырос, писал:
«Г-н Шеллинг сам говорил, что намерен был создать школу лишь по
образцу древних поэтов, школу поэтов, где никто не связан определен-
ной доктриной, определенным уставом, но где всякий повинуется духу
и по-своему его проявляет. С таким же основанием он мог бы сказать,
что основывает школу пророков, где вдохновленные свыше начинают
пророчествовать по собственному наитию и произволу и на любом на-
речии. <... > И произошло великое столпотворение в философии»36.
Законом «логики», который находился в основании этих проро-
честв, на самом деле было мышление по поэтической аналогии, и имен-
но это было тем, что придавало иллюзию «научности» идеализму как
стилю мышления. И здесь мы снова обратимся к Гейне:
«Мне даже представляется необходимым почаще различать, где
у него [Шеллинга. — М. М.] кончается мысль и где начинается поэ-
зия. <...> Он живет больше в непосредственном созерцании, ему не-
уютно на холодных вершинах логики, он охотно заглядывает в цве-
точные долины символики, и его философская сила сосредоточена
в конструировании»37.
35 Кажется, что это предположение впервые было выдвинуто главой любомудров
князем Владимиром Одоевским.
36 Гейне Г. К истории религии и философии в Германии // Гейне Г. Собр. соч.:
В ю т. Л., 1958. Т. 6. С. 129.
37 Тамже. С. 128.
*52
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
Для новичков в абстрактной мысли ничто не является таким про-
стым, как мышление по аналогии, и никакой другой метод не делает
вселенную проще для понимания. Это «метод», который не допуска-
ет никаких постоянных тайн и который не оставляет места для неуве-
ренности или сомнений. Короче говоря, это способ для людей, не мо-
гущих встретиться с реальностью такой, какой она является, и все же
торопящихся представить мир так, как желает сердце, это — кратчай-
ший путь к пониманию и к иллюзорному чувству господства над опы-
том. Именно такой способ мышления стал неискоренимым шеллинги-
анским и идеалистическим наследием Герцена.
9
Тем не менее он принимал Шеллинга с определенными оговорками,
равно как и были определенные нюансы в его подходе к этому учите-
лю, которые ставили Герцена отдельно от среднего идеалиста 1830-х го-
дов. Прежде всего, хотя он и принимал большинство доктрин Шеллин-
га по отдельности и даже общий дух его учения, Герцен никак не мог за-
ставить себя принять эти доктрины в качестве формальной системы,
и он никогда не называл себя шеллингианцем. В частности, по край-
ней мере на протяжении этого периода, он всегда отказывался вклю-
чать Бога и идею религии в число компонентов Абсолюта; он всегда хо-
тел, чтобы его идеализм был настолько натуралистичным и настолько
рациональным, насколько это возможно. Кроме того, в то время он чи-
тал молитвы Абсолюту, как это делали Станкевич и Огарев. Скорее его
точкой зрения стала позиция некрещеного верующего. Ему нужен был
идеализм, так как ничто другое не могло придать жизни взаимосвязан-
ность; однако в то же время он подсознательно чувствовал, что это бы-
ло ловушкой — отказ от встречи с реальным миром. Но эта двусмыслен-
ность является сутью того, что было здесь названо «левым шеллинги-
анством».
Когда в 1833 году Огарев провозгласил свою полную приверженность
Шеллингу, Герцен ответил:
«Ты сделался шеллингистом. Это, впрочем, недурно, но отчасти
<...>. Шеллинг — поэт высокий, он понял требование века и создал не
бездушный эклектизм [здесь имеется в виду Кузен. — М. М.], но живую
философию, основанную на одном начале, из коего она стройно раз-
вертывается. Фихте [т. е. индивидуализм. — М. М.] и Спиноза [т. е. пан-
теизм. — М.М.] — вот крайности, соединенные Шеллингом. Но нашему
брату надлежит идти дале, модифицировать его учение, отбрасывать
ipse dixit [сам сказал {лат.}. — Прим. пер.] и принимать не более его мето-
ды. Причина: Шеллинг дошел до мистического католицизма, Гегель —
до деспотизма! Фихте, этот Regime de terreur [режим террора {фр.}. —
153
МАРТИН МАЛИА
Прим, пер.] философии (как называет Кине), по крайней мере, хорошо
понял достоинство человека»38.
Очевидно, что философский уровень этой фразы невысок, и Гер-
цен, как это часто бывает, авторитетно говорит о тех вещах, о кото-
рых знает очень мало. Скорее всего, он не читал Гегеля, почти навер-
няка не читал Фихте и ни в коем случае всего Шеллинга; отсылки к Ки-
не еще раз демонстрируют, как сильно он зависел от популяризаций
и интеллектуального климата своего времени. Тем не менее высказан-
ное суждение имеет важное значение. Герцен с подозрением относил-
ся к консервативным политическим выводам, как бы сильно он ни был
привержен к идеализму как к методу. Это более чем что-либо еще посе-
лило в нем чувство постоянного подозрения по отношению к Шеллин-
гу, которое аполитичные 1830-е как таковые не разделяли.
Как мы увидим, только после университета и под давлением изгна-
ния эта сдержанность на время исчезла. Это период, когда Огарев пол-
ностью предался Шеллингу и развил «систему», на которую он прежде
лишь ссылался. В это время Герцен зашел почти столь же далеко. В1839
году он написал своему другу: «Шеллинга я читал самого <...>. Главное,
что меня восхитило, это его пантеизм... Это его триипостасный бог —
как Идея, как Человечество, как Природа. Как возможность, как объ-
ект и как самопознание. Чего нельзя построить из такого начала?»39.
И действительно можно сконструировать все, что только угодно, каж-
дый день что-то новое, и все это будет «наукой». Здесь Герцен, наконец,
говорит полностью в духе чистой идиомы Станкевича. Однако даже
в этом своем полном принятии идеализма он никогда не конструирует
его в консервативно-политическом смысле, как это сделали большин-
ство друзей Станкевича. Герцен остался слева русского шеллингиан-
ства во всех фазах своего участия в этом движении.
Но «левое шеллингианство» было не просто вопросом политики
или религии; оно было кроме этого вопросом идеологических ударе-
ний внутри «науки» как таковой, и здесь Герцен также нашел свою соб-
ственную стезю среди современников. Один пример чего мы уже виде-
ли в его склонности к философии природы. Говоря языком того вре-
мени, то была наиболее «объективная» сторона Шеллинга, или то,
38 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву, i августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 120-121. За год до этого Огарев в письме к Герцену выразил подобные чув-
ства к Фихте, Спинозе и Шеллингу, которые отражают устойчивость заня-
тий и того, и другого по поиску одной всеобъемлющей философии. См.: Ога-
рев Н. П. Письмо А. И. Герцену, g сентября 1832 г. // Литературное наследство.
М., 1953. Т. 61. С. 710.
39 Герцен А. И. Письмо Н. И. Астракову. 14 февраля 1839 г. // Герцен А. И. СС. Т. 22.
С. 12. Письма Герцена к Астраковым также см.: Литературное наследство. М.,
1958. Т. 64.
154
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
что наиболее сильно притягивало внимание к реальности вне Я; суще-
ственно то, что Герцен впервые подошел к Шеллингу именно с этой
стороны. И в этом он составляет разительный контраст кружку Стан-
кевича, который делал упор на более «субъективных» аспектах Шел-
линга — идеях внутри себя, философии искусства и внутреннем совер-
шенстве40. С самого начала постоянным стремлением Герцена было
сделать из идеализма настолько, насколько это возможно, идею, вы-
зывающую брожения в реальном мире, а не просто убежище, в кото-
ром можно спрятаться от реальности.
Еще одним свидетельством «левой» ориентации идеализма Герце-
на стал его интерес к философии истории, которая опять-таки явля-
ется исследованием, направленным на более объективное и конкрет-
ное проявление Абсолюта. Философия истории или культуры, конеч-
но, была одной из возможных областей самопознания для Шеллинга,
но он оставил ее скорее в качестве предположения, нежели в качестве
проработанной доктрины. Однако образованное меньшинство в Рос-
сии, обеспокоенное своей идентичностью в качестве группы и не ме-
нее своей идентичностью в качестве личностей, ухватилось за это
предположение и использовало его как одну из основных областей фи-
лософии41. Решение этой задачи началось со знакомства России с Шел-
лингом во времена «любомудров». К тому времени как Герцен поступил
в университет, «историософские» спекуляции о судьбе человечества
и в особенности России стали общепринятым философским заняти-
ем. В 1832 году оно принесло свои первые плоды в журнале Ивана Ки-
реевского «Европеец» и в его знаменитой статье «Девятнадцатый век»
(это привело к тому, что уже после выпуска двух номеров журнал был
закрыт цензурой) — первое оригинальное исследование исторической
судьбы России, вдохновленное новым идеализмом.
В юношестве Герцен был страстным читателем исторических книг,
и в университете, несмотря на свои научные занятия, этот интерес со-
хранился. К концу его обучения в 1833 году письма Герцена содержат
полные энтузиазма отсылки к Мишле, Огюстену Тьерри, Жану Бати-
сту Сэю, Мальтусу, Монтескьё, историческому исследованию «О своде»
Сперанского — которое привело его к тому, чтобы «заглянуть в Бента-
ма» — работы по римской истории и закону и, возможно, наиболее зна-
чительные из всех — к Вико и Гердеру42. Сколько из всего этого Герцен
40 Особенно см.: Setschkareff V Schellings Einfluss in der russischen Literatur der
гоег und goer Jahre des XIX Jahrhunderts. Leipzig, 1939. Гл. 4.
41 Koyre A. La philosophic et le probleme national en Russie au debut du XIXe siecle.
Paris, 1929. Особенно см.: гл. 3-5.
42 См.: Герцен А. И. Письмо к Огареву. 5 июня 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 114; Герцен А. И. Письмо к Огареву. 19 июня 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. н8; Герцен А. И. Письмо к Огареву, i августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
155
МАРТИН МАЛИА
прочитал на самом деле или насколько добросовестно он это прочитал,
сказать невозможно. Учитывая его тенденцию демонстрировать свою
образованность, он наверняка прочитал меньше, чем упоминал в сво-
их письмах. Однако, что бы он ни прочитал на самом деле, Герцен сра-
зу перерабатывал это во всеобъемлющую метафизическую схему исто-
рии. И по-хорошему ко времени его обучения на последнем курсе уни-
верситета поиск ключа к смыслу истории стал основным «научным»
занятием Герцена, во многом вытесняя изучение природы, однако
к последнему в значительной степени он продолжал относиться как
к школе метода.
Его первое «историософское» эссе представляет собой примене-
ние шеллингианских категорий к проблеме национальной судьбы Рос-
сии и в частности к вопросу об отношениях России и Европы. По су-
ти и по подходу она близка статье Киреевского, вышедшей в предыду-
щем году43. Хотя нет никаких прямых доказательств, что Герцен читал
«Девятнадцатый век» в то время, высока вероятность того, что отно-
сительно быстрая реакция полиции, которую вызвала статья Киреев-
ского, привлекла герценовское внимание, и в маленьком мире интел-
лектуальной Москвы, если уж его интерес пробудился, вряд ли ему не
удалось узнать об идеях Киреевского, пускай даже из вторых рук. В лю-
бом случае его собственная статья представляет собой более юноше-
скую версию статьи Киреевского и как таковая является одной из пер-
вых незрелых попыток русского идеализма выработать национальную
философию истории.
Статья Герцена, написанная в 1833 году, но никогда не опублико-
ванная, была названа «Двадцать осьмое января» после годовщины
смерти Петра Великого. Ее цель — определение законов истории во-
обще и применение их к России в частности. Оказалось, что законы
истории такие же, как и законы природы, и, как и вторые, они есть
рефлексия гармонии божественной Идеи, подлежащей всему бытию.
«Являющееся в беспредельных пространствах систем небесных повторяет-
ся в развитии человечества, коего орбита также вычислена»44. Герцен по-
лучил это доказательство по аналогии из чтений по астрономии, чем
он тогда занимался, чтобы завершить диссертацию по Копернику. Хо-
Т. 1. С. 121; Гер-цен А. И. Письмо к Огареву. 7-8 августа 1833 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 127.
43 Киреевский И. В. Девятнадцатый век // Киреевский И. В. Поли. собр. соч.: В 2 т.
М., igii. Т. 1. С. 85-108. Также см.: KoyreA. La philosophic et le probleme national
en Russie au debut du XIXe siecle. Paris, 1929. Ch. 6; Дорн H. Киреевский. Опыт
характеристики учения и личности. Париж, 1938. Гл. 3. Вдохновенные ком-
ментарии Герцена к статье Киреевского были написаны несколько лет спустя,
см.: Гер-цен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 148.
44 Герцен А. И. Двадцать осьмое января // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 85.
156
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
тя он был немного обеспокоен тем, что данное утверждение делало
со свободой воли, в которую он как либертарианец считал необходи-
мым верить, еще больше он был восхищен величием человеческой
судьбы, логически развивающейся на протяжении столетия. «Хотя
воля человеческая не закована в законы математические, однакож,
мудрено допустить здесь произвол, замечая гармоническое развитие
человечества, в котором всякая индивидуальная воля, кажется, погло-
щается общим движением, подобно, как движение земли уносит с со-
бою все тела, на ней находящиеся»45. Но в конце концов ему удалось
найти место в концепции не только для свободы воли, но и для исто-
рических моделей; ибо в истории, как и в природе, существуют коме-
ты, грандиозные исключения из законов, которые тем не менее дви-
гаются на фоне логического порядка. «Развитие человечества требу-
ет, — скажем более: обрекает некоторых людей на высокую должность
развивателей. Преклоним главы наши пред ними, но не забудем, что
они — орудия идей, которые в них, — может, иначе, может, позже, —
но развились бы»46.
Такой исторической «кометой» был Петр Великий, и «идея», кото-
рую он воплощал, — интеграция России и Европы. Даже до Петра по-
тенциально Россия была частью Европы. Это так, потому что славяне
были наследниками Римской Империи, пускай только ее восточной по-
ловины, и, что еще более важно, потому что они были связаны с нею
«мощной связью — христианством»47. Более того, Европа была единым
живым «организмом, имеющим свою жизнь, свою цель». Другими сло-
вами, Россия при всей ее кажущейся отсталости и невежестве в осно-
ве своей была тем же самым, чем и Европа, и потенциально способна
к тому, чтобы сравняться с более цивилизованными и более свобод-
ными народами Запада. Более того, единым уделом России и Европы
явилось развитие «тражданственности», ее добродетелей, унаследо-
ванных от Греции и Рима и «высокого начала, христианства»48, что,
если говорить более прямо, обозначало достоинство личности и сво-
боду. Таким образом, историческое шествие идеи лелеяло мечту о буду-
щем России, которую текущая политика не могла обеспечить. Это было
точкой преткновения, и серия исторических примеров, которую Гер-
цену, а позднее и западникам вообще приходилось использовать сно-
ва и снова.
Плюс ко всему жизненным принципом исторического «организма»
была «оппозиция» и конфликт или диалектика, хотя Герцен и не ис-
пользовал этого слова в то время. Прогресс пришел на Запад, прой-
45 Герцен А. И. Двадцать осьмое января // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 85.
46 Там же. С. 86.
47 Там же. С. 87.
48 Там же. С. 87.
157
МАРТИН МАЛИА
дя сквозь серию столкновений, начиная с неподвижных темных веков,
набирая силу в реформации и достигая своей кульминации в полном
сознательном освобождении Французской революции, как в приро-
де Идея развивается от рабства бессознательной материи к свободе
самопонимания в человеке. Все это время «азиатская стагнация» по-
глощала Россию, которой не удавалось осознать эту свою наследствен-
ность, так как ей не хватало жизненного элемента для конфликта49.
Но затем: «Явился Петр! Стал в оппозицию с народом, выразил собою
Европу, задал себе задачу перенесть европеизм в Россию»50. С форми-
рованием западной исторической диалектики в России был наконец-
таки открыт путь к прогрессу и гуманизации, хотя Петр ни в коей ме-
ре не закончил это развитие и даже не выразил целиком его сущность.
«Петр, как и все революции, был исключительно односторонний пре-
дел одной идеи и ее развивал всеми средствами, даже доходил до же-
стокостей, как реформация, как французский конвент»51. Еще многое
предстояло сделать; и если уж прогресс продолжит быть диалектич-
ным, то подразумевается (хотя Герцен и не проговаривает это откры-
то), что будущее развития состоится не посредством «одностороннего»
самодержавия Петра, но посредством оппозиции. Таким образом, Гер-
цен смог не только восхищаться самодержавием в прошлом, но и от-
вергать его в настоящем, гордиться достижениями России и тем не ме-
нее оставаться в оппозиции — но, конечно, такая диалектика была раз-
работана именно для выражения этой амбивалентности.
Действительно, национальная гордость эссе сильна. Петр был чело-
веком судьбы — как Александр, Цезарь или Наполеон, одним из избран-
ных инструментов Идеи. Но он был гораздо более велик, чем любой из
них, ибо основывал свою силу только на индивидуальной воле, без вся-
кой помощи предшественников или внешних обстоятельств; «ясным
фаросом» его самоизбранная цель осветила путь для его твердой по-
ступи52. Сам по себе Петр был феноменом, сравнимым с Реформацией
или Французской революцией: «Et la revolution se fait homme» [«И рево-
люция воплощается в человеке» {фр.}. — Прим, пер.}, — таковыми были
слова Виктора Гюго, выбранными в качестве эпиграфа эссе. Благодаря
Петру Россия в прошлом выполнила такие же великие дела, как и лю-
бая другая нация Европы; таким образом, Петр стал залогом того, что
Россия обладает ресурсами для еще больших достижений в будущем.
Также он явился гарантом окончательного успеха «европеизма» (или
либерализации) в России — миссия, которую Герцен и его друзья взва-
лили на себя. В образе Петра, реформирующего Россию посредством
49 Герцен А. И. Двадцать осьмое января // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 87-88.
50 Там же. С. 88.
51 Там же. С. 88.
52 Там же. С. 90.
158
ГЛАВА 5. ШЕЛЛИНГ И ИДЕАЛИЗМ
своей собственной воли и без всякой помощи, Герцен видел самого се-
бя, борющегося в одиночку с николаевской стагнацией в России. Наци-
ональная гордость и личный эгоизм смешались в одно целое, обеспе-
ченное достоверным «научным» знанием того, что Абсолют и история
на стороне и того, и другого.
Таковыми были разнообразные формы утешения, которые идеа-
лизм давал Герцену и его маленькому кружку в их отчуждении от окру-
жающего общества. С помощью «науки» они перешли от изоляции
к чувству гармонии и идентичности с космосом, к уверенности в сво-
ей высокой ценности в качестве личностей и к участию в идеализиро-
ванном национальном братстве. Тусклость и бедность настоящего бы-
ли завоеваны ярким видением будущей надежды и объединением в иде-
але. Они могли быть уверены, что однажды их жизни и жизнь России
на самом деле засвидетельствуют полное откровение Абсолюта, дух ко-
торого они ощущали внутри себя.
ГЛАВА 6
СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
1
В университете немецкий идеализм Герцену дал многое, но ни в ко-
ем случае не все то, чего он хотел. В частности, он не мог обеспечить
подходящую политическую цель. Он мог не более чем полировать фи-
лософию истории, которая, конечно, доказывала неизбежность про-
гресса в России, но только в самых общих понятиях. Соответственно,
интерес Герцена к истории, еще больший, чем к «науке», стал субли-
мированной политикой. Герцен интересовался историей как понима-
нием прошлого ради него самого не больше, чем интересовался «нау-
кой» для того только, чтобы понимать природу; его интерес и к тому,
и к другому заключался в стремлении схватить смысл судьбы человека,
чтобы воздействовать на нее. Таким образом, его внимание всегда было
настолько же приковано к настоящему и будущему, насколько и к про-
шлому. На протяжении жизни все его схемы истории относились ско-
рее к вопросу «Куда мы направляемся?», чем к вопросу «Откуда мы про-
изошли?». Ответ идеализма в понятиях прогресса Идеи на пути само-
познания, просвещения и внутренней свободы тогда вполне утешал,
однако Герцену, в отличие от большинства представителей поколения,
требовалось нечто большее. И он нашел это в конце своего обучения
в университете в учении сенсимонизма. Дата сего события важна; ес-
ли какое-то событие и обозначает рождение социализма в России, то
это — дата перехода Герцена, Огарева и их кружка на позиции сенси-
монизма.
Герцен и Огарев во время первых лет учебы в университете никог-
да не оставляли своего интереса к политике, а также культа декабри-
стов. Примерно в этот период Герцен приобрел копию отчета, издан-
ного комитетом, который «расследовал» дело декабристов: в нем была
представлена частичная запись слушаний, а также список осужден-
ных — поистине, календарь мучеников1. В то же время он достаточно
близко познакомился с двумя участниками восстания: другом Пушки-
на, Михаилом Федоровичем Орловым, и человеком, известным лишь 1
1 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 347.
16о
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
под инициалом В2. И тот и другой, хотя и были арестованы за участие
в восстании, избежали сурового наказания, и им было дано разреше-
ние свободно поселиться в Москве. В «Былом и думах» Герцен пове-
ствует об их «трехцветном» либерализме с должной социалистической
сдержанностью; тем не менее в то время он, без сомнения, восприни-
мал их как героев, которые не только мечтали о свободе, но и однажды
действовали во имя нее. Этот декабризм, вероятно, оставался полити-
ческим идеалом Герцена вплоть до 1832 или 1833 года. Именно в конце
1832-го в его сочинениях впервые появляется ссылка на «социалистиче-
ского» автора; это на самом деле — первое упоминание «социалистиче-
ской» работы в русской истории. Ссылкой этой стала цитата из работы
«La religion du St.-Simonism» Евгения Родригеса3, который был одним
из первых учеников Сен-Симона. Сама по себе эта цитата достаточно
безобидна, она представляет собой привычное идеалистическое напа-
дение на «холодный эмпиризм» XVIII столетия; только в следующем,
1833-м, году интерес Герцена к сенсимонизму не только как к социаль-
ному, но и как к политическому учению стал очевидным.
В «Былом и думах» Герцен объясняет эту эволюцию влиянием
июльской революции во Франции, а также польским восстанием
1830-1831 годов.
Герцен заявляет, что он и Огарев, вдвоем в возрасте «восемнадца-
ти <...> следили шаг за шагом <...> горячо любили всех тогдашних де-
ятелей, разумеется, радикальных, и хранили у себя их портреты, от
Манюля и Бенжамена Констана до Дюпон де Лёра и Армана Кареля.
Середь этого разгара, вдруг, как бомба, разорвавшаяся возле, оглуши-
ла нас весть о варшавском восстании. Это уж не далеко, это — дома,
и мы смотрели друг на друга со слезами на глазах, повторяя любимое:
Nein! Es sind keine leere Traume! [Нет! Это — не пустые грезы! (нем.). —
Прим. пер.]»4.
Это описание, несомненно, истинно в своих общих чертах: учиты-
вая их культ декабристов и французской революции, Герцен и Огарев
не могли не откликнуться на события 1830 года. Но заключение, кото-
рое они, по словам Герцена, сделали из разочаровывающего исхода
этих событий, гораздо более сомнительной достоверности.
«Время, следовавшее за усмирением польского восстания, быстро
воспитывало. Нас уже не одно то мучило, что Николай вырос и осел-
ся в восторге; мы начали с внутренним ужасом разглядывать, что и в
2 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 196-202.
3 Герцен А. И. О месте человека в природе // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 71. Гер-
цен говорит о Родригесе. Это, без сомнения, ошибка, так как Евгений Родри-
гес — один из самых мистических последователей Сен-Симона, на которого
также оказал влияние немецкий идеализм.
4 Герцен А. И. Былое и думы-// Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 125.
161
МАРТИН МАЛИА
Европе, и особенно во Франции, откуда ждали пароль политический
и лозунг, дела идут неладно, — теории наши становились нам подозри-
тельны. Детский либерализм 1826 года, сложившийся мало-помалу в то
французское воззрение, которое проповедовали Лафайет и Бенжамен
Констан, пел Беранже, терял для нас, после гибели Польши, свою ча-
рующую силу»5.
Подобное разочарование в политической революции и либерализ-
ме уж слишком четко для таких новичков в политике, какими были Гер-
цен и Огарев в то время. То же верно и в отношении интерпретации,
которую Герцен дает их последующему обращению в «социализм», хо-
тя фактическая основа такого утверждения не истинна.
«Середь этого брожения, середь догадок, усилий понять сомнения,
пугавшие нас, попались в наши руки сенсимонистские брошюры, их
проповеди, их процесс. <...> Новый мир толкался в дверь; наши души,
наши сердца растворялись ему. Сенсимонизм лег в основу наших убеж-
дений и неизменно остался в существенном»6.
Если говорить кратко, то опыт 1830 года убедил Герцена и Огарева
в том, что политической революции было недостаточно и что была не-
обходима еще и социальная революция для настоящего освобождения
Европы. Это суть один из классических аргументов в пользу необходи-
мости социализма. Данный аргумент получил развитие во Франции
вскоре после 1830-го, но не вошел в обиход в России вплоть до 1840-х
годов; по крайней мере, нигде в сочинениях Герцена и Огарева, кото-
рые на тот момент явились всем русским социализмом, он не пред-
ставлен в столь явно выраженной форме. Так же все это не согласует-
ся и с тем, что достоверно известно об их юношеских политических
взглядах. Во время своего декабристского периода они едва ли стояли
на позициях зрелого политического либерализма, не говоря уже о его
продуманности; они попросту выступали за свободу и восстание, но у
них не имелось никакой конкретной программы. Их ранний «социа-
лизм», как это будет показано ниже, был не более конкретным. Следо-
вательно, то четкое разделение, которое Герцен проводит между дву-
мя системами в «Былом и думах», вряд ли возможно. По существу, это
проекция в прошлое более четко сформулированной позиции, на ко-
торой он стоял накануне событий 1848 года. Еще более анахроничным
представляется то, что он, по его же словам, открыл в сенсимонизме:
«С одной стороны, освобождение женщины, призвание ее на общий труд,
отдание ее судеб в ее руки, союз с нею, как с равным. С другой, — оправ-
дание, искупление плоти, rihabilitation de la chair [реабилитация плоти
(фр.). — Прим. пер.}\»7. Оба этих положения, конечно, входят в учение
5 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 151.
6 Там же. С. 151-152.
7 Там же. С. 152.
162
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
сенсимонистов, однако Герцен заметил их лишь в 1840-х годах под вли-
янием Жорж Санд и своих собственных трудностей в семейной жизни.
Юность ни в коем случае не была источником ни одной из этих идей,
но она принесла нечто иное. Хотя детали не совсем ясны, то, что, ве-
роятно, произошло, обстояло следующим образом.
На Герцена события всегда оказывали большее влияние, чем идеи.
Идеи приходили к нему как воплощения реальной ситуации — либо по-
литического движения, либо кампании по пропаганде, либо полеми-
ки. Он реагировал на идеи как на выражения практических проблем,
а не абстрактных вопросов понимания. Несмотря на всю его интел-
лектуальность, Герцена вряд ли можно назвать незаинтересованным
исследователем; скорее он был политическим журналистом и морали-
стом, которому приходилось вести жизнь мыслителя, так как более
естественные пути выражения для него были закрыты. Его обраще-
ние в сенсимонизм должно пониматься только в этом контексте — то
есть не как результат анализа событий 1830 года, но как элемент реак-
ции на эту драму.
Июльская революция и польское восстание были первыми важны-
ми политическими событиями начиная с 1825 года; результатом их, ко-
нечно, должно было стать то, что у Герцена появилась надежда на ско-
рые перемены, возможно даже революцию, во всей Европе. Надежда
должна была быть еще более яркой ввиду того, что во второй раз за
пять лет самодержавию бросали вызов с оружием в руках внутри самой
России. Мир ожил, как он не оживал со времен 14 декабря. Даже круше-
ние поляков не убило надежду Герцена, потому что волнения во Фран-
ции продолжились: в 1831 году произошло восстание лионских работ-
ников на производстве шелка, а в 1832-м — республиканское восстание
в Париже, в 1834 году оба города ждали следующего восстания. Фран-
ция была взбудоражена, как будто бы накануне еще одного 1789 года,
и эхо этих событий доносилось до Москвы с каждой пачкой газет из-за
рубежа. Один из самых захватывающих моментов парижского восста-
ния 1832 года касался группы необычных молодых людей, называемых
сенсимонистами. Группа проповедовала самую «продвинутую» веру из
всех, о которых слышали в Москве, известную как «новое христиан-
ство». Суд над ними в августе 1832 года (названный делом Менилмон-
тана, по названию улицы, на которой находилась их штаб-квартира)
широко освещался в международной прессе. Это общественное судеб-
ное преследование захватило воображение Герцена и отослало его
к тем памфлетам и журналам, которые издавались группой мучеников8.
8 Это объяснило бы, почему первое упоминание Герценом сенсимонистов при-
ходится на конец 1832 года (см. выше: примечание № 3). Более того, это соот-
носится с достаточно неясным отрывком, уже процитированным: Герцен А. И.
Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 151. О сенсимонистском периоде
163
МАРТИН МАЛИА
Но его и Огарева привлекли не только сенсимонисты, как это стано-
вится ясным из «Былого и дум». Все, что происходило во Франции,
было достойно благоговейного внимания: восхитительная идея о pal-
ingenesie sociale [социальное возрождение (фр.). — Прим, пер.], выдвину-
тая неким Балланше, как и systeme d’association [система союзов (фр.). —
Прим, пер.], предложенная неким Фурье9. Лояльность Герцена и Огаре-
ва сводилась не к какому-то конкретному учению, но ко всему, что было
нового и радикального во Франции, ибо последняя явилась единствен-
ным местом в Европе, где происходило что-то значительное. (Англия
была вне их кругозора, поэтому Билль о реформах 1832 года прошел для
них незамеченным).
Следовательно, первая причина их обращения в «социализм» —
привлекательность новизны; подобная автоматическая солидарность
со всем тем, что было нового на левом фланге, была необходима пси-
хологически, чтобы быть прогрессивной. О тех социальных вопросах,
на которые было направлено новое движение, Герцен и Огарев снача-
ла имели представление не больше, чем о декабристах в начале знаком-
ства с ними. Таким образом, непосредственной причиной распростра-
нения «социализма» в России стало простое совпадение во времени
появления в Европе нового учения и растущего беспокойства рожда-
ющихся русских левых. Тем не менее все это вряд ли объясняет устой-
чивость социалистического идеала в России, а в особенности в мысли
Герцена и Огарева. За начальным совпадением лежало глубокое род-
ство, которое сделало новые идеи из Франции, поначалу воспринятые
лишь поверхностно, близкими на всю жизнь.
Однако для того чтобы объяснить природу этой близости, необхо-
димо отклониться от основной линии повествования. Проблема бо-
лее глубокого соприкосновения Герцена с сенсимонистами та же, что
и проблема смысла русского социализма вообще; и разрешение обеих
опять-таки слишком часто представляется в терминах простого совпа-
дения, «влияния» и «одалживания»10.
Герцена особенно см.: Сакулин П. Н. Русская литература и социализм. М., 1924;
Плеханов Г. В. А. И. Герцен и крепостное право // Плеханов Г. В. Соч.: В 24 т.
М.; Л., 1923-1927. Т. 23. С. 269-353.
9 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 19 июля 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 117.
10 Это по-настоящему свойственно таким старым писателям, как Сакулин. См.:
Сакулин П.Н. Русская литература и социализм. М., 1924; Ветринский Ч. Гер-
цен. СПб., 1908. Более образное рассмотрение общественной мысли Герцена
дается у: Стеклов Ю. М. А. И. Герцен. Пг., 1923. Эта книга также существует и на
немецком языке: Steklov U. М. A. I. Herzen: eine Biographic. Berlin, 1920. Гершен-
зон M. О. Социально-политические взгляды Герцена. М., 1906. Также см.: Водо-
возов В. И. А. И. Герцен. Пг., 1920.
164
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
2
Мы так привыкли ассоциировать идею социализма (даже утопическо-
го) с индустриализмом, что поначалу кажется просто невероятным, буд-
то движение могло существовать хоть в сколько-нибудь осмысленном
виде в России XIX столетия, по крайней мере, до индустриализации
1890-х годов. В особенности невероятным кажется то, что ему предсто-
яло появиться в среде дворянства при Николае, по существу, через семь
лет после неудачной попытки декабристов осуществить переворот ра-
ди «либерализма». В таких условиях народническая фаза русского соци-
ализма, простирающаяся от Герцена до пришествия марксизма в 1890-х,
кроме самого названия по идее должна была иметь мало общего с запад-
ным социализмом. Тем не менее было бы еще более невероятным, если
многие поколения русских народников жили иллюзиями и если они не
были бы на самом деле представителями «настоящего» социализма.
Определенно, самая большая проблема — определение того, что
имеется в виду под «социализмом». Учитывая разнообразие движе-
ний, которые в разные времена назывались сим именем, и вытекаю-
щую из этого двусмысленность ярлыка, особенно в его немарксистком
употреблении, определение единого общего знаменателя всех социа-
лизмов — задача, которую многие авторы благоразумно старались избе-
гать11. Тем не менее нам придется взяться за нее, так как русское народ-
ничество в своей сущности придерживалось социализма и еще в кое-
каком смысле. В частности, нам придется взяться за решение этой
задачи в контексте времени посева социализма между 1830 и 1848 го-
дами, особенно во Франции, откуда русские почерпнули вдохновение,
питавшее их вплоть до 1890-х. Следовательно, социализм, о котором
пойдет здесь речь, это не столько социализм, представленный Лейбо-
ристской партией Британии или Вторым интернационалом, сколько
его более умозрительные или хилиастические формы — не только мир-
ные утопические, но и насильственные революционные. Не является
вопрос об определении и академическим; он той же самой природы,
что и вопрос об истоках и характере самого русского социализма. 11
11 Например, самые стандартные истории социализма: Laidler Н. W. Social Eco-
nomic Movements. N. Y., 1944. (Оригинальное заглавие: A History of Socialist
Thought, 1927); Gray A. The socialist tradition. London, 1946; Cole G. D. H. A Histo-
ry of Socialist Thought: In 5 vols. London, 1953-1960. (В свете настоящей дискус-
сии особенно см.: Cole G. D. H. A History of Socialist Thought: In 5 vols. London,
1953-1960. Vol. 1. The Forerunners, 1789-1850). BeerM. Allgemeine Geschichte des
Sozialismus und der sozialen Kampfe. Berlin, 1929. Особенно см.: P. 4,1750-1860.
Интересная и содержательная попытка определить социализм была предпри-
нята Дюркгеймом: Durkheim Е. Definition du socialisme // Revue de metaphy-
sique et de morale. 1921. № 28. P. 479-495. 591-614.
165
МАРТИН МАЛИА
Наиболее очевидный — и поверхностный — способ установить сущ-
ность социализма заключается в формальном, программном подходе.
Социализм — это то, что предполагает само его название: защита неко-
торой формы обобществления или коллективизации богатств и уни-
чтожение частной собственности. Этот пункт программы существенен
для всех вариаций социализма; без него любая система полностью от-
крыта для обвинений в том, что она не является «настоящим» социа-
лизмом, но просто-напросто, как бы сказали марксисты, закамуфлиро-
ванным «буржуазно-демократическим» реформизмом. Рано или позд-
но всякий социализм, достойный сего имени, потребует определенные
меры по коллективизации богатств. Но даже если это и так, социализм
не обязательно начинается с этого требования. В частности, никто из
троицы «Сен-Симон, Фурье и Оуэн» — мыслители, традиционно при-
знанные первыми пророками социализма, — не выступал последова-
тельно за уничтожение частной собственности (тем не менее их пред-
шественник Бабёф выступал), как не делали этого и выдающиеся чле-
ны второго поколения социалистической идеологии, такие как Пьер
Леру и Прудон. Действительно, двое из этой группы, Фурье и Прудон,
в особенности не жаловали эту идею, хотя все они, конечно, наста-
ивали на том, чтобы блага распределялись ответственным образом,
а также выступали за институализированные меры, чтобы гаранти-
ровать этот процесс. Подобный разброс мнений уже у самих истоков
идеи показывает, что коллективизация богатства не является сущно-
стью социализма, но лишь средством, пускай, в конце концов, и неиз-
бежным, для более первоосновных целей.
То же верно и в отношении других распространенных утвержде-
ний о социализме. Наиболее важное из них — убеждение о том, что
социализм — это учение об экономической, противопоставленной су-
губо политической, реформе, — следовательно, в отличие от либера-
лизма приближается к сути проблемы. Еще одна характеристика за-
ключается в том, что социализм, в сущности, обозначает то, что по-
литическая свобода бессмысленна до тех пор, пока не поддержана
экономическим равенством; или, что правовая республика — фан-
том до тех пор, пока не станет республикой социальной. Существуют
и еще более сугубо экономические определения: что социализм обо-
значает братскую кооперацию и безопасность, противопоставленную
конкуренции laissez-faire капитализма; или, что это — экономическое
планирование, противопоставленное иррациональному стремлению
к выгоде и бизнес-циклам; или, что он обозначает изобилие ресурсов,
которыми могут пользоваться все, и полную занятость, противопо-
ставленную «мальтузианству». Наконец, для его противников социа-
лизм символизирует «коллективизм» и строгую регламентацию, про-
тивопоставленную «индивидуализму» и свободе. Несмотря на то что
истина, конечно, содержится во всех этих описаниях, они опять-таки
166
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
являются исключительно внешними и формальными. Более того, все
они касаются средств, а не сущностных целей. Действительно, боль-
шинство из них (за исключением, конечно, последнего) впервые воз-
никли в качестве лозунгов движения в Западной Европе между 1830
и 1848 годами и касаются в основном местных условий функциониро-
вания примитивной фабричной системы и «цензового» либерализма,
основанного на праве голосования, получаемого в зависимости от ко-
личества собственности.
Однако ни одно из этих определений не применимо к России вплоть
до конца XIX столетия. Эта страна вряд ли страдала от «сугубо» поли-
тической свободы, анархической конкуренции или распоясавшегося
индивидуализма. Как не были русские радикалы озабочены и такими
экономическими проблемами, как бизнес-циклы, ориентация на при-
быль, «оплачиваемое рабство» или небезопасность рабочих мест. Они
даже не были слишком обеспокоены уничтожением частной собствен-
ности, хотя, конечно, и делали эту идею частью своей программы. Ско-
рее настоящей проблемой в России была ликвидация старого режи-
ма в его простейших и грубейших выражениях: самодержавия и, по
крайней мере до 1861 года, наиболее явной формы социального нера-
венства: юридически закрепленного крепостного права. Короче гово-
ря, настоящей проблемой должна была быть «буржуазная революция».
Тем не менее, начиная с Герцена и Огарева, русские радикалы выбира-
ли «социалистические» цели, а вовсе не либеральные. Таким образом,
ни одно из привычных описаний социализма не может уловить его
сущности, которая имела бы смысл применительно и к России.
Другой подход к определению социализма глубже программных
размышлений и затрагивает социологию предмета. Вслед за Марк-
сом, а по существу, и за всеми западными теоретиками общепризнано
то, что социализм или, по крайней мере, «настоящий» социализм, яв-
ляется классовой реакцией индустриального пролетариата на капита-
листическую буржуазию. Но опять-таки, как бы сильно он ни походил
на различные фазы западного развития, такой тип социализма непри-
меним к России XIX века, в которой индустриализация и пролетариат
играли незначительную роль и в которой социализм, вплоть до 1890-
х годов, был делом нескольких интеллектуалов. Более того, эти ин-
теллектуальные заботы направлялись почти исключительно на кре-
стьянство, которое, в отличие от западного пролетариата, не имело
ни малейшего понятия о социализме. Но кто в середине XX века осме-
лится утверждать, что отклонившееся русское учение было менее зна-
чительным, чем его западный аналог, или делать из последнего уни-
версальный стандарт «настоящего» социализма? Не разрешает этот
спор и роль марксизма в России после индустриализации 1890-х го-
дов, так как большевики, которые опирались на партийную верхуш-
ку (фактически на интеллигенцию) и желали использовать крестьян-
167
МАРТИН МАЛИА
ский анархизм, стольким же обязаны родному народничеству, сколь-
ким и Марксу.
Явное отклонение русского движения от нормы (а ведь именно это
учение восторжествовало) ведет к еще одному взгляду на глубинную
природу социализма вообще: это результат не зрелого капитализма,
а экономической отсталости. События, произошедшие по всему миру
после 1917 года, сделали очевидным то, что революционный социализм
эффективен в обратной пропорции к развитости капитализма, а не на-
оборот, как это полагало XIX столетие. Теперь почти трюизмом явля-
ется мысль о том, что социализм, по крайней мере в его более хили-
астических формах, является выражением отчуждения пролетариата
на ранней стадии индустриализации или в условиях несовершенного
индустриального общества.
Остановимся на некоторое время на очевидном факте: социализм
впервые возник в Западной Европе как в его утопических, так и в марк-
систских формах в первой половине XIX века во время первоначаль-
ных, наиболее тяжелых стадий индустриализации. В этот период са-
мый продвинутый капитализм был в Англии, в то время как наиболее
осмысленный социализм — во Франции, а чуть позднее, в более теоре-
тической форме, — в Германии. Он достиг пика популярности в Рос-
сии как в своей марксистской, так и в народнической формах лишь по-
сле того, как индустриализация 1890-х годов создала условия, схожие
с условиями начала XIX столетия на Западе. Он распространился на не-
развитые страны Азии в период, последовавший за двумя мировыми
войнами. В странах развитого капитализма социализм или едва суще-
ствовал вообще, как в Соединенных Штатах, или постепенно оставлял
милленаристские мечтания и принимал более мирные и ограничен-
ные формы в большинстве стран Западной Европы со времен Второ-
го интернационала, в особенности в Англии и в имперской Германии,
а также в Германии после Второй мировой войны. Наконец, явные ис-
ключения из этих обобщений по-настоящему подтверждают их. В та-
ких странах, как современная Франция и Италия, в которых социа-
лизм продолжал играть важную роль в своем самом зловещем виде,
сначала как анархо-синдикализм, а позднее как коммунизм, настоящий
современный капитализм никогда не преобладал, несмотря на значи-
тельные островки крупной индустрии12.
12 Генеалогия идеи о том, что революционный социализм выражает экономиче-
скую отсталость, явно начинает свою историю с Бернштейна и немецких реви-
зионистов, которые обнаружили, что парламент и тред-юнионизм могут сде-
лать насилие излишним. Эта черта становится более явной в русском «легаль-
ном» марксизме у таких мыслителей, как Струве, а также у меньшевиков, таких
как Мартов и Плеханов, которые должны были объяснить, во-первых, появ-
ление социализма, а во-вторых, успех большевизма в России, несмотря на тот
168
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
К этому следует добавить часто повторяемое утверждение: чем более
развита политическая демократия, тем либо меньшую роль играет со-
циализм, либо формы, которые он принимает, менее зловещи. Всеоб-
щее избирательное право, государство, в какой-то мере ответственное
перед парламентом, свобода организовывать торговые союзы или пар-
ламентские социалистические партии, а также возможность митин-
говать и открыто агитировать за реформу почти неизбежно лишают
социализм его милленаристской окраски. В таких условиях, несмотря
на то что большая часть старой идеологии и сохраняется, движение, по
существу, становится прагматичным, реформистским и постепенным,
не слишком отличающимся от радикальных форм либерализма. Имен-
но это случилось с большей частью европейского социализма под эги-
дой Второго интернационала. Конечно, есть исключения, такие как
коммунистическое движение в Веймарской Германии или в современ-
ной Франции, но это можно объяснить, по большому счету, временны-
ми катастрофами, такими как война и серьезный экономический кол-
лапс или, как это было упомянуто в случае с Францией, относительной
экономической отсталостью.
Наконец, опять-таки ясно, что триумф политической демократии
в Европе на протяжении последней трети XIX века совпал со зрело-
стью индустриального капитализма (Соединенные Штаты — единст-
венный важный пример, когда политическая демократия предшество-
вала индустриализации). Не нужно быть историческим материалистом,
чтобы утверждать, что индустриализация стала основной причиной де-
мократизации Европы. Опять же мы пришли к понятию того, что ин-
тенсивное развитие капитализма ведет скорее к приручению социа-
лизма, чем к обратному действу. Можно и не говорить, что для того,
чтобы целиком стоять на этой позиции, нужно обговорить нюансы, ко-
торые здесь не указаны; тем не менее общая связь между революцион-
ной силой социализма и продвижением, а также интенсивностью ин-
дустриализации слишком ясна, чтобы ее отрицать.
Однако объяснение этой серии корреляций носит чуть более слож-
ный характер. Один подход к связи социализма с индустриальной от-
сталостью склонен делать упор на экономике. Социализм рассма-
тривается как реакция не просто на либеральный капитализм, но на
индустриализацию как таковую. Тем не менее эта двойная или амби-
факт, что, согласно марксизму, страна еще не созрела для пролетарской рево-
люции. В частности см.: МартовЮ. О. История российской социал-демократии.
Пг., 1923; МартовЮ. О. Записки социал-демократа. Берлин, 1922; Дан Ф. И. (Гур-
вич) Происхождение большевизма. Нью-Йорк, 1946. В похожей традиции раз-
мышляли и англоязычные авторы: Perlman S. A Theory of the Labor Movement.
N.Y., 1928. Идея отсталости также сильна в ленинской теории «империализ-
ма» и теории Троцкого о“«законе совместного развития».
16g
МАРТИН МАЛИА
валентная реакция — идеология не только противостояния индустриа-
лизации, но и адаптации к ней. Она воплощает протест крестьянства,
превращенного в пролетариат и одолеваемого дисциплиной, незащи-
щенностью и соперничеством зарождающейся индустрии; протест
крестьянства, лишенного каких-либо правовых, мирных средств для
удовлетворения своих жалоб. В то же время она способствует адапта-
ции к новым промышленным условиям, так как превозносит продук-
тивную силу организованной и «рациональной» экономики и обеща-
ет рабочему безопасность, изобилие и определенный статус. Сенси-
монизм, Луи Блан, фабианство и вообще социализм реформистского
типа делает упор на адаптации. Бланкизм, синдикализм и разновидно-
сти анархизма, происходящие от Прудона и Бакунина, являются чи-
стым протестом. Наконец, марксизм представляет собой комбинацию
обоих; вот почему ему удалось найти всеобщий отклик, будучи одновре-
менно вдохновением для повстанческого заговора и для профсоюзного
реформизма или идеологией анархистской революции и автократиче-
ского, технократического государства13.
Тем не менее, несмотря на то что все это и подходит для большин-
ства социализмов, оно неуместно для объяснения русского народни-
чества, существовавшего до 1890-х годов, или роли дворянских интел-
лектуалов, для которых давление индустриализации было абсолютно
чуждым, в провоцировании возникновения социализма. Поэтому не-
обходимо расширить понятие отсталости с индустриального, или да-
же экономического, до более общего; в то же время необходимо да-
лее развить рассуждение, начатое, когда мы обсуждали отношения со-
циализма к политической демократии. Основное давление отсталости
в определенных ситуациях может быть социальным и культурным в са-
мом общем смысле, а в особенности политическим. Конечно, эти фак-
торы не независимы от экономики, но в доиндустриальной среде лю-
ди едва ли осведомлены об этой связи, так как лишь развитие совре-
менной индустрии дало нам полное понимание роли экономических
сил в формировании культуры. До этого люди сознательно реагирова-
ли в основном на социальное или политическое давление; именно эту
сознательную реакцию и надо учитывать при объяснении их мотива-
ции и природы их учений.
В частности, политическая и социальная отсталость в современной
Европе означала, во-первых, абсолютную монархию, во-вторых, прав-
ление бюрократии, созданной главным образом для поддержания во-
13 О теории марксизма и анархизма, высказанной здесь, см.: UlamA.B. The His-
torical Role of Marxism and Soviet System // World Politics. 1955. № 8. P. 20-45.
Об оценках сенсимонизма и родственных тенденциях см.: Gerschekron A. Eco-
nomic Backwardness in Historical Perspective // The Progress of Underdeveloped
Areas / B.F. Hoselitz, ed. Chicago, 1952. P. 3-29.
170
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
енной машины, и, наконец, правовой класс в иерархии, определенной
на основе обязанностей по отношению к монархии и государству. (Вдо-
бавок к этому очевидно, что подобная ситуация несовместима с совре-
менной индустрией; таким образом, она включает идею экономиче-
ской отсталости, хотя это и является скорее последним, нежели пер-
вым упреком такому порядку со стороны людей, живущих при нем.)
Короче говоря, такое общество — то, что люди после 1789 года стали на-
зывать «старым режимом». Более того, старые режимы (как уже указы-
валось) становились все более жесткими, все более всеобъемлющими
и ригидными, по мере их расположения по маршруту от Англии к Рос-
сии. Последняя представляла собой наипростейший и самый жестокий
из всех старых режимов, так как самодержавие и крепостное право —
самые грубые формы авторитарной монархии и классового неравен-
ства. В сравнении с ней Франция до 1789 года была либеральной, а Ан-
глия до 1832 года — анархистской.
Таким образом, конец XVIII века и начало XIX столетия в Западной
Европе и, если двигаться далее на Восток, то и промежуток времени
вплоть до XX века, ознаменован не только началом индустриализации,
но и уничтожением старого режима. Повсюду трансформация проис-
ходила по направлению к большей либерализации социальной струк-
туры в целом и к уравниванию правовых условий внутри нее — одним
словом, по направлению к демократизации. Конечно, развитие прои-
зошло под влиянием экономических перемен капиталистического ро-
да: медленное расширение частных коммерческих и «производствен-
ных» предприятий, независимых от государственной опеки, а позднее
под влиянием более продвинутых экономик на отсталые посредством
международного рынка. Разрушение старого режима было бы невоз-
можно без экономических перемен, но опять-таки поначалу люди не
были осведомлены об их влиянии. Более того, вне Англии интенсив-
ная индустриализация, включающая в себя механизацию и систему фа-
брик, не была выдающейся вплоть до относительно позднего времени.
Первое лобовое покушение на старый режим — Французская револю-
ция — случилось в обществе, бывшем, по большому счету, доиндустри-
альным. В России призывы к модернизации стали крепнуть еще при
Александре I, когда даже самые примитивные формы капитализма яв-
лялись незначительной силой.
Именно в этой атмосфере общей демократической атаки на ста-
рый режим (то же происходило и в мире рождающегося индустриа-
лизма) рождался социализм. Следовательно, в своей глубинной сущ-
ности социализм может быть рассмотрен как пес plus ultra [дальше не-
куда, высший, крайний предел (лат.). — Прим, пер.}, демократический
протест против старого режима, для которого пролетарская реакция
на раннюю стадию индустриализации там, где она была, — всего лишь
часть явления. Отсюда общий знаменатель всех социализмов может
171
МАРТИН МАЛИА
быть определен как требование всеобъемлющей демократии. Социа-
лизм — это призыв к смене старого режима, моментально и без ком-
промиссов, — перемена, которая не ограничится видимостью, но ко-
торая охватит всю структуру в целом — «социальное», откуда и про-
исходит название движения. Здесь, наконец, мы получаем достаточно
широкое определение, способное объять феномен России и осмыслен-
но связать его с феноменом современного Запада14.
На первый взгляд эта идея представляется уж слишком надуманной,
чтобы включить Россию в эту область, так как не является ли «буржу-
азный» либерализм революционным ответом на старый режим, а со-
циализм — на либерализм? Однако было бы ошибочно утверждать, что
178g год полностью ликвидировал старый режим и заменил его совре-
менным либерально-демократическим обществом. Оглядываясь назад
на окончательный триумф подобного порядка почти повсюду в Запад-
ной Европе после 1870 года, слишком легко забыть, насколько суще-
ственно недемократической и старорежимной все еще была Европа
начала XIX века, даже в таких самых продвинутых странах, как Англия
и Франция. Еще важнее следующее. Если уж нам известно, будто окон-
чательный упадок тех элементов старого режима, которые все же пере-
жили 178g год, был делом времени, мы склонны бессознательно мини-
мизировать существенное влияние, которое они оказывали, пока про-
должали существовать.
Если продолжать настаивать на очевидном, то можно сказать, что
нигде в Европе не было ничего похожего на всеобщее избиратель-
ное право и равные политические права для всех; нигде не было да-
же настоящего равенства перед законом (например, почти повсемест-
но рабочие не могли создавать свои организации); нигде не являлось
нормой то, чтобы простой человек, благодаря праву на образование
и равенству возможностей, мог подняться до уровня полноценного
«человеческого существа» и гражданина. Несмотря на то что сословий
больше не существовало, общество все еще было разделено на доста-
точно замкнутые классы неравными гражданскими и политическими
правами, а не просто материальным неравенством. От этого неравен-
ства страдали не только массы. На Западе большие группы буржуазии
были исключены из полноценного участия в национальной жизни. Ни
во Франции после 1830 года, ни в Англии после 1832-го большая часть
среднего класса не имела избирательных прав; помимо того в обеих
странах данная социальная группа должна была существенно разделять
свои права с более древними, аристократическими слоями. Восточнее
14 Насколько я знаю, идея о том, что социализм является реакцией на старый
режим, была предложена (но не разработана) только Льюисом Хартцом:
Hartz L. Liberal Tradition in America. N. Y., 1955. Хотя она может быть найде-
на где-нибудь еще.
172
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
Рейна, конечно, избирательного права не было ни у кого, даже у ари-
стократии, повсюду монарх или его кабинет, прислушивавшийся лишь
к очень ограниченному числу мнений, если вообще прислушивавший-
ся, оставался выше всех.
В лучшем случае старый режим существовал в более утонченных, ис-
тощенных формах; в худшем — он стал еще более жестким, как в Вос-
точной Европе после 1815 года, а в особенности в России при Николае.
События 178g года лишь начали «буржуазную» революцию; Западная
Европа не дождется ее завершения почти вплоть до конца столетия,
а Восточная Европа — до 1918 года. Таким образом, социализм в сво-
их истоках, а также в своих революционных и апокалиптических фор-
мах не есть феномен общества, которое окончательно совершило свою
«буржуазную» революцию, но общества, которое не завершило ее или
не осуществило вообще. То, что расцвет социализма произошел лишь
после триумфа политической демократии, нисколько не меняет ситу-
ацию. Призывы к большей демократии всегда продолжаются, так как
новое неравенство и новое отчуждение появляются вместе с каждой
новой экономической и социальной переменой в современном мире,
а цель всеобщей демократии так и не достигается. Даже после исчез-
новения старого режима социализм под маской реформизма остается
в качестве символа и стимула. Но былого буквализма уже нет. Для по-
литиков Второго интернационала, хотя они и сохранили прежние ло-
зунги и идеологию, царство Божье на земле уже не являлось серьез-
ной целью. К 1914 году стало достаточно ясно, что западные социал-
демократы никоим образом не воспринимали всерьез все то, что они
говорили о революции; к середине XX века стало очевидно, что они
не воспринимали всерьез все то, что они говорили о собственности.
Однако для людей 1830-1848 годов их озабоченность раем земным была
чрезвычайно серьезна, а все лозунги понимались буквально.
В условиях начала XIX столетия призывы к либерализации могли
исходить от любой группы, начиная с аристократии и заканчивая про-
летариатом, которая чувствовала, что ей отказано в ее праве на сво-
боду или на равенство перед другими группами. Таким образом, оп-
позиция старому режиму быстро привела к развитию целого спектра
альтернативных программ. Все началось с самого умеренного, «цен-
зового» либерализма, желавшего сохранить монархию и допускавше-
го наделение властью лишь тех групп, которые имели «жизненную»
или основанную на собственности заинтересованность в «порядке».
Затем появились либеральные демократы, которые выступали за пол-
ные всеобщие гражданские и политические права, такие как якобин-
цы и республиканцы во Франции или «радикалы» в Англии. Кульмина-
цию эти программы нашли в тотальных демократах или в социалистах,
которые требовали не просто политических и институциональных из-
менений, но всеобщего реформирования общества, так как уничтоже-
173
МАРТИН МАЛИА
ние частной собственности и обобществление благ — лишь доведенные
до максимума логические следствия из демократических, эгалитарных
требований. Более того, эти различные степени протеста существова-
ли одновременно, а не последовательно сменяя друг друга, на протя-
жении XIX столетия. Следовательно, не будет преувеличением сказать,
что либерализм и социализм являются, соответственно, «минималист-
ским» и «максималистским» крылом одного широкого протестного
движения против все еще крепких пережитков старого режима.
Однако было бы ошибочным слишком строго разграничивать эти
протесты на основе классового интереса. Интерес, конечно, был пер-
вым основанием для различных позиций; каждая социальная группа
склонялась к требованию, по крайней мере настойчиво, такого коли-
чества свободы и равенства, сколько нужно, чтобы быть включенной
в класс полноценных граждан. И чем ниже было положение в социаль-
ной иерархии (а групп было много — не только аристократия, «буржуа-
зия» и «народ»), тем живей был интерес к требованию общей демокра-
тии, в то время как пролетариат явно стал самым заинтересованным
из всех. Все же психология фрустрации была практически столь же
важной в определении интенсивности демократического чувства. Ког-
да призывы к реформам усиливались или когда основывались на ощу-
щении обиды или несправедливости, они могли распространиться да-
леко за пределы непосредственных интересов группы или индивида,
которые были в это вовлечены, — до требования всеобщей демокра-
тии; оно могло охватить французского короля Филиппа III Справедли-
вого, ущемленного лишь более знатным родом, одновременно с Бабё-
фом, которого уязвили землевладельцы. Если это требование долгое
время фрустрировалось или слишком сильно затрагивало индивида из
той или иной группы, оно могло принять форму осознанного социа-
лизма; оно могло стать как революционным и апокалиптическим, так
и утопическим и метафизическим, или и тем и другим одновремен-
но. Ранний социализм есть не что иное, как требование демократии,
приобретшее интенсивный и настойчивый характер из-за постоянной
фрустрации. И русская интеллигенция представляет собой чистейший
пример преданности социализму, основанной на общей фрустрации,
а не на особом классовом интересе.
В таких условиях социализм начала XIX столетия не был протестом
одного класса; он представлял собой общий протест, исходивший от
любого социального элемента или индивида, который чувствовал се-
бя достаточно недовольным положением в обществе. Например, Сен-
Симон и его школа вряд ли протестовали против избытка капитализ-
ма; скорее они протестовали против недостатка последнего. Они вели
войну против тормоза индустриального прогресса — тормоза, создан-
ного архаичным обществом; как группа они представляли технократи-
ческих инженеров и предпринимателей, которым не удавалось вопло-
174
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
тить свои грандиозные планы экономического развития из-за парази-
тической земельной аристократии, рантье, политиков и придворных.
Тем не менее их справедливо считают «социалистами», так как они не
только обобщили требования свободы для своих устремлений до меч-
ты о прогрессе всего человечества, но и требовали, хотя и мирным пу-
тем, полного обновления общества15.
Таким же образом фурьеризм вряд ли представляет собой пролетар-
ский протест. Хотя он, в отличие от сенсимонизма, является антикапи-
талистическим, но, с точки зрения рабочего класса, это не так. Скорее
фурьеризм следует понимать как протест мелкобуржуазного потреби-
теля, маленького работодателя или ремесленника против не только от-
сутствия рычагов гарантии его безопасности в существующем недемо-
кратическом порядке, но и против рождающегося капитализма. Зато-
ченный в производственной машине, которая контролирует его судьбу
и на которую он никак не может оказать влияние ввиду ее масштаба,
«маленький человек» фурьеризма изобретает фаланстер как панацею,
которая упростит машину, уничтожив различие между потребителем
и производителем и организовав общество в виде послушных, само-
достаточных единиц (типа деревни прошлого), в которых каждый бу-
дет делать только то, что захочет, в «гармонии» и безопасности, без
всякой конкуренции со своими собратьями. Таким образом, фурье-
ризм является демократическим взглядом в прошлое на идеализиро-
ванный аграрный порядок и одновременно таким же взглядом в буду-
щее на проблемы современной индустрии; в этом он несет на себе бес-
спорный отпечаток условий, которые все еще являются, по большому
счету, старорежимными16.
Перечень непролетарских «социалистов» в промежуток между 1830-
м и 1848 годами — людей, обеспокоенных в основном проблемами, соз-
данными пережитками старого режима, может быть с легкостью про-
должен, и вопрос о «социалистической» мотивации, соответственно,
усложнится. Если брать лишь самых выдающихся, то это бывший сен-
симонист и мистик-гуманист Пьер Леру, сенсимонист и католик демо-
крат Буше или бывший католик, но все еще религиозно настроенный
мыслитель, Ламенне, — всех их, по большому счету, беспокоила «мо-
дернизация» христианства. Эти люди столь же характерны для возник-
новения социализма, сколь и более пролетарски настроенные мыс-
15 Gerschekron A. Economic Backwardness in Historical Perspective // The Progress
of Underdeveloped Areas / В. E Hoselitz, ed. Chicago, 1952; Durkheim E. Le social-
isme; la definition, ses debuts, la doctrine saint-simonienne. Paris, 1928; Leroy M.
La veritable vie du Comte Henri de Saint-Simon. Paris, 1925; Chalety S. Histoire du
saint-simonisme 1825-1864. Paris, 1931.
16 Cm.: Bourgin H. Fourier. Paris, 1905; Gide C. Fourier, precurseur de la co-opera-
tion. Paris, 1923. —
!75
МАРТИН МАЛИА
лители, такие как Луи Блан, Кабе, Бланки, Барбес или чуть позднее
Прудон17. Что является общим у всех них, так это фрустрированное
стремление к демократии, развитое до требования полной реоргани-
зации общества.
Разницу групповых и классовых мотиваций среди ранних социали-
стов, а также их перекличку с «буржуазным» либерализмом, по суще-
ству, можно проследить и дальше — до того самого момента, когда в те-
ориях Руссо протест против старого режима стал полностью демокра-
тичным. Неслучайно, что многие историки политической мысли не
совсем понимают, каким образом можно классифицировать Руссо: как
крайнего демократа или как предвестника социализма, ибо в некото-
рых местах он указывает на собственность как причину неравенства.
На самом деле он — представитель обоих течений, потому что представ-
ляет тот момент в реакции на старый режим, когда радикальный ли-
берализм и социализм еще не различались. Трудно отрицать в «Рассу-
ждениях о происхождении и основаниях неравенства между людьми»
и в «Об общественном договоре» радикальное уравнивание и «социа-
листические» мотивы, которые в подтексте выходят за пределы чисто
политических. Более того, Морелли и Мабли еще до 1789 года сделали
то же самое, рекомендовав коллективизацию благ в качестве необхо-
димого условия для полной демократии.
Сама по себе Революция тоже была двусмысленной. Историкам бы-
ло над чем поспорить в вопросе о «социалистической» природе не-
которых мер «буржуазных» якобинцев, таких как «Декрет о максиму-
ме» или «Вантозские декреты», если не принимать в расчет распро-
страненные в то время слухи о равном распределении земли среди
крестьян. Что еще более важно, первое организованное движение за
обобществление благ, которое все власти назвали бы «социалистиче-
ским» без всяких оговорок — «Заговор равных» Бабёфа — было ответ-
влением от Революции. Конечно, все эти феномены представляют ис-
ключение для своего времени, тем не менее они показывают, что ло-
гическим следствием не только Просвещения, но и Революции стала
всеобщая демократия, которую позднее назвали «социалистической».
Если вернуться к «социализму как таковому», то его первыми значи-
тельными теоретиками, которые стали печататься сразу после 1800 го-
17 Самое лучшее общее обозрение происхождения социализма во Франции см.:
Leroy М. Histoire des idees socials en France: In 3 vols. Paris, 1946-1954. Особенно
см.: Vol. 2, 3. Также см.: Weill G. Histoire du parti republicain en France de 1814
a 1870. Paris, 1900; Bougie C. Socialismes francais. Paris, 1932; Isambert G. Les idees
socialistes en France de 1815 a 1848. Paris, 1905; Plamenatz J.P. The Revolution-
ary Movement in France, 1815-1871. London, 1952; Hertzler O.K. History of Uto-
pian Thought. N. Y., 1923; Evans D. 0. Social Romanticism in France, 1830-1848.
Oxford, 1951.
176
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
да, были Сен-Симон, по своему воспитанию человек позднего Просве-
щения, и Фурье, который развивал свои идеи под непосредственным
влиянием Революции.
Не существует более четкого идеологического разрыва между «бур-
жуазной» революцией и социализмом, чем в истории. В сущности, со-
циалистические грезы не отличаются от грез самых радикальных пери-
одов Просвещения и Революции. Все новые предложения, выдвигав-
шиеся от Сен-Симона до Маркса, — «новое христианство», фаланстер,
«ассоциация», «организация труда», «бесклассовое и безгосударствен-
ное общество» и т. д., в конечном счете, могут быть сведены до общих
мест из philosophes и Горы. Если излагать это в самых общих терминах,
то все, чего хотели ранние социалисты, — полностью справедливого,
гуманного, «рационального» и «естественного» общества — или свобо-
ды, равенства и братства для всех. Однако этим обещаниям они прида-
вали двойное значение. Они настаивали на том, что общество должно,
наконец, стать полностью разумным и гуманным; на том, что все люди,
а не просто некоторые, должны на деле, а не только формально наслаж-
даться всеобщей свободой при полном равенстве и истинном братстве.
Они были, так сказать, «экстремистами» Просвещения, то есть непре-
клонными людьми по сравнению со склонными к компромиссам дея-
телями эпохи 178g года.
К этому, наверное, стоит добавить, что социализм в своей идее во-
все не является «коллективистским» или антииндивидуалистским,
что сейчас бы назвали тоталитаризмом или авторитаризмом. Наобо-
рот, ранний социализм вдохновлялся благоговением к святости лич-
ности, которая для него была еще более значимой, чем для современ-
ного либерализма; его акцент на «коллективном» просто-напросто был
упором на то, что все люди должны иметь право стать полноценны-
ми человеческими существами. Реформа должна носить всеобщий ха-
рактер, чтобы гарантировать каждому индивиду достойную, человече-
скую жизнь и свободу для полного развития своей личности, так как
ни один человек не может быть полностью свободен без свободы всех.
Рассмотренный сквозь призму своих целей, а не институциональных
средств, социализм, в сущности, представляет собой индивидуализм
Просвещения и Революции, доведенный до своего логического завер-
шения и обобщенный до всего человечества после фрустрации от ито-
гов 1789 года.
Действительно, разочарование во всех покушениях на старый ре-
жим, начиная с 1789 года, — еще одна существенная черта раннего со-
циализма. Якобинцы так же были непреклонны в своем стремлении
к идеалу Просвещения, но они не были социалистами. Чтобы социа-
лизм стал самостоятельным движением среди протестных течений,
развившихся после Революции, должна была возрасти степень фру-
страции. Это все_возрастающее чувство после 178g года по мере того,
177
МАРТИН МАЛИА
как старый режим продолжал существовать в других обличиях, несмо-
тря на все покушения и, что еще хуже, после того как он фактически
был восстановлен в 1815 году, точно так же важно для генезиса соци-
ализма, как и новый классовый пролетарский интерес, появивший-
ся в тот же период. Социалисты были теми, кого не устраивали комп-
ромиссы, созданные Великой Революцией, даже самые приемлемые,
а еще меньше их устраивали компромиссы 1830 года; они хотели иде-
ал целиком, а не его частичку. Более того, он был им нужен сразу, без
колебаний и отсрочек; они не слушали доводов в пользу постепенно-
го прогресса. В их глазах желание либералов согласиться на частичное
воплощение идеала или неопределенно долго ждать его полной реа-
лизации было не только безнравственным и не только свидетельство-
вало о скрывающемся за этим лицемерием, но и явилось поражением,
так как создавало новые интересы на месте старых и блокировало путь
к полной демократии.
В частности, разочарование социалистов было двойственным. Во-
первых, серия неудачных попыток между 1789 и 1830 годами провести
фундаментальную реформу общества выявила группу примиренцев,
которые произносили все великие лозунги, но на практике были гото-
вы запросто продать идеалы ради корыстных целей. Во-вторых, эти же
неудачи постепенно заставили идеалистов осознать, что проблема соз-
дания полностью разумно устроенного общества была гораздо более
трудно выполнимой, чем это предполагалось первоначально. Исклю-
чительно политические средства, за которые выступало первое поко-
ление демократов, казались мелочными и неадекватными для второго
поколения. Таким образом, была выношена идея о том, что все рефор-
мы, начиная с 1789 года и заканчивая 1830-м, были необходимыми, но в
то же время носили негативный характер; должна была быть вторая,
созидательная реформа, которая и создаст чаемый новый мир. Более
того, этот результат мог быть достигнут только с помощью абсолют-
но новых мер, бесконечно более радикальных, чем предыдущие. Коро-
че говоря, должно было случиться второе пришествие Революции, не
обязательно политической в соответствии с моделью 1789 года, но, воз-
можно, в какой-то иной форме — либо насильственный переворот, ли-
бо нравственная реформа, которая изменит общество до самых осно-
ваний. Эта модель размышлений была актуальна не только для Фран-
ции; после 1789 года уже ничто не могло оставаться прежним внутри
европейской культурной орбиты.
Идея более радикального 1789 года стала окончательно ясной лишь
в связи с подъемом ожиданий события — которое ждало почти мгно-
венное разочарование — ближе к 1830 году. До этого существовали лишь
небольшие группы, такие как заговорщики Бабёфа или отдельные лич-
ности, такие как Сен-Симон и Фурье, которые развивали идею демо-
кратии до ее логического завершения. Шок 1830 года сделал социа-
178
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
лизм движением; группки учеников Сен-Симона и Фурье превратились
в школы, а параллельно им появились новые течения. К 1840 году по
мере того как чувства фрустрации и подавленности нарастали, термин
«социализм» получил общее распространение, он стал обозначать лю-
бую доктрину, которая рассматривала реформу как полную трансфор-
мацию общества, а не просто ряда его институтов. Вскоре после это-
го получило распространение слово «коммунизм», которое стало обо-
значать более узкую идею радикального уравнения благосостояния18,
но тем не менее различие между двумя терминами не было слишком
четким, «социализм» просто был более распространенным и широким
термином, нежели «коммунизм». Именно слово «социализм» было под-
хвачено в России при Николае из-за его более общего характера, менее
обеспокоенного вопросом собственности.
Еще одно отличие терминов «социализм» и «коммунизм» касает-
ся средств достижения социальных изменений, независимо от целей.
С одной стороны находится мятежный коммунизм, уходящий корнями
к Бабёфу, представленный Бланки и Барбесом в качестве своих главных
представителей; с другой — то, что Маркс называл «утопическим» соци-
ализмом, который надеялся трансформировать общество посредством
пропаганды своих взглядов, апелляции ко всеобщему разуму, нравст-
венной реформе или мирному принятию таких великих реформатор-
ских моделей, как «новое христианство» Сен-Симона или фаланстеры
Фурье. Из этих двух тенденций преобладала, естественно, вторая, так
как, несмотря на то что ранний социализм был бескомпромиссным
в своем отстаивании идеала полной демократии, он все же не был столь
озлоблен, чтобы полагаться целиком на силу или трезвый классовый
интерес. Хотя он и призывал ко второй революции, это было очень
размытым понятием, колеблющимся от настоящих баррикад до нрав-
ственного, даже религиозного, перерождения. Такая палитра — или
двусмысленность — средств была особенно привлекательна для России
Николая I, в которой люди жаждали радикального и кардинального,
однако восстание для России было всего лишь мечтой.
В то же время новый социализм особенно заботился о самом бес-
правном классе, о рабочих или о пролетариате — опять-таки новое сло-
во в повседневном обиходе. После 1830 года влияние индустриализа-
ции было особенно очевидно во Франции. Это усилило неравенство
в существующем порядке и впервые сформировало разумно сплочен-
ную и полуорганизованную силу, которую можно было использовать
против него. Отсюда неизбежная связь социализма с пролетариатом
18 Grunberg С. Der Ursprung der Worte “Sozialismus” und “Sozialist” // Archiv fur
die Geschichte des Socialismus und der Arbeiterbewegung. 1912. № 2. P. 372-379;
BestorA. E.Jr. The Evolution of the Socialist Vocabulary //Journal of the History
of Ideas. 1948. № 9. P. 259-302.
179
МАРТИН МАЛИА
на Западе. Но это просто-напросто частное выражение более общего
принципа. Социализм как чаяние абсолютной демократии обращен не
только к пролетариату, но к понятию более широкому и более неопре-
деленному: к тому, что Сен-Симон назвал la classe le plus nombreuse et la
plus pauvre [класс многолюдный и неимущий {фр.}. — Прим, пер.} и что
позднее стало известным как «люди» или массы. Под «людьми» может
подразумеваться крестьянство или просто любой бедняк точно так же,
как и индустриальный пролетариат, в зависимости от той ситуации,
в которой встает вопрос о демократизации. В частности, в России сло-
во «народ» на языке радикалов обозначало и массы, и крестьянство.
Тем не менее новый социализм не был творением масс или даже
пролетариата, равно как они не явились и основным его носителем.
В отличие от Маркса Ленин был более прозорлив, когда в своей знаме-
нитой фразе заметил: «История всех стран свидетельствует, что исклю-
чительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии вы-
работать лишь сознание тред-юнионистское»19. Другими словами, про-
тест рабочих (а также крестьянства и буржуазии) всегда специфичен
и, в конечном счете, реформистский по своей природе. Это — протест,
который остается близким к конкретным людским печалям и част-
ным решениям. Массы хотят права на организацию и забастовку или
на иной способ отстаивания своих интересов; они хотят полного воз-
награждения за свой труд и безопасности на работе; им необходим до-
ступ к образованию и полное равенство перед законом; позднее они
будут требовать права голоса для защиты своих доходов, а если масса-
ми являются крестьяне, они хотят освобождения от крепостного пра-
ва и участия во владении поместьями. Но во всех этих случаях массы
хотят прежде всего жить, быть в безопасности и, в конце концов, раз-
виваться в рамках того положения, в котором они находятся. Как и все
прочие, они более обеспокоены своей участью, чем участью всего чело-
вечества. Лишь в моменты чрезвычайных кризисов или отчаяния, ког-
да игнорирование их частных требований становится невыносимым,
как это было в 1848 и 1871 годах с французскими рабочими или в 1917 го-
ду с русскими рабочими и крестьянами, массы желают буквально со-
циализма или полностью нового порядка и готовы до конца идти за
лидерами, провозглашающими эту цель. Но в другие времена для лю-
дей социализм является символом протеста, крайней проекцией неу-
довлетворения, а не конкретной программой.
Полнота социализма — требования идеальной, полной демократии
и всеобщего реформирования общества — в основном забота интел-
лектуала. (Конечно, интеллектуал может выйти и из народа, как Пру-
дон или Вейтлинг, но в таких случаях он не является типичным пред-
ставителем своей среды, как социалист-аристократ — своей.) Однако
19 Ленин В. И. Что делать? // Ленин В. И. ПСС. Т. 6. С. 30.
18о
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
опять-таки его тяга к идеологии не является просто вопросом лучшей
образованности или большего знания; это в основе своей вопрос каче-
ства интеллектуальной фрустрации. Желание знать правду и выражать
ее, быть нравственным авторитетом и указывать путь изменений явля-
ется так же желанием лидерства и власти, как бы ни был сознательно
не заинтересован в этом интеллектуал. Такие стремления указывают
на обостренную амбициозность, на более развитое чувство собствен-
ного, чем на то указывает стремление рабочего или крестьянина иметь
достаточно денег или земли, чтобы хорошо жить. То же верно и в от-
ношении жажды интеллектуала к полноте жизни — эстетической, чув-
ственной и мыслительной — или, как это было у Герцена, к «полноте
расцвета человеческой личности». Или, возможно, все это является
выражением фрустрированности более земных амбиций, так как люди,
которые действительно живут «полной жизнью», не нуждаются в том,
чтобы об этом говорить.
В любом случае, в жесткой и узкой структуре старого режима, да-
же расшатанного, существует очень мало важных и влиятельных пози-
ций не только в экономике, управлении, но и в различных профессиях,
и значительная их часть занята небольшой группой самоувековечен-
ных привилегированных. Другими словами, существует неадекватная
«социальная мобильность», «циркуляция элит»: слишком мало лазеек
для таланта. Таким образом, желание интеллектуала полностью реали-
зовать свой потенциал фрустрированно — или люди, которые фрустри-
рованны в этом желании, становятся интеллектуалами. Более того,
эта фрустрация ощущается более проницательно теми, кто достаточ-
но близок к привилегиям, чтобы знать, что такое абсолютная свобода,
теми, кто был стеснен настолько, чтобы быть в ярости, но кто еще до-
статочно полон надежд, чтобы протестовать. Именно эта группа фор-
мирует радикальную интеллигенцию и основную часть их рекрутов; и,
конечно, в зависимости от времени и страны, они могут происходить
из различных социальных классов. В своем отчуждении эта интелли-
генция обобщает свое недовольство в требование абсолютного обнов-
ления общества, а также полного освобождения не только их самих,
но и всех людей. Благодаря фрустрации ее протест становится универ-
сальным, абсолютным, бескомпромиссным и перфекционистским.
Таким образом, протест социалистической интеллигенции не так
специфичен, как протест рабочего или крестьянина; он также явля-
ется всеобщим. Социалистическая интеллигенция выступает против
всего «старого мира» существующего общества и за абсолютно «новый
мир». Ее идеал всегда выглядит как апокалиптический контраст; для
Оуэна это было безнравственное настоящее и «новый нравственный
порядок»; для Сен-Симона вторым термином стало «новое христиан-
ство», а для Фурье — «гармония». Для Маркса контраст стал более слож-
ным и интеллектуально суровым благодаря его знакомству с немецкой
181
МАРТИН МАЛИА
философией, но, в сущности, это было то же самое: данный мир «от-
чуждений» и «внутренних противоречий», выраженный конкретно
как эксплуатация трудящихся и государственное подавление, уступит
место полному равенству в бесклассовом обществе и полной свободе
в обществе без государства, когда человек, наконец, целиком обретет
самого себя.
Социализм интеллектуалов всегда содержит этот эсхатологический
элемент, это видение конца вещей. Конечно, он так же содержит спец-
ифические, программные требования, отражающие горести той или
иной социальной группы, но вовсе не это составляет его сущность. Его
сущность — видение «нового мира», вокруг которого выстраиваются
все частные требования. Его истоки — такое состояние ума человека,
который не согласится ни на что другое, кроме действительно нового
порядка, и не будет иметь ничего общего с простым реформировани-
ем старых порядков. Социализм интеллигенции — неважно, насколько
практичным он может стать в вопросах власти — всегда в значительной
степени является визионерским, идеалистическим, милленаристским,
хилиастическим; сюда подойдет любой другой термин, обозначающий
непреклонную ментальность, склонную к крайностям. К началу XX ве-
ка в России, в которой этот феномен имел долгую и глубокую историю,
эта ментальность обозначалась как «максимализм». Если программная
сущность социализма — интегральная демократия, то его психологиче-
ская сущность — максимализм, или непреклонность в преследовании
этой цели.
Таким образом, квинтэссенция социализма интеллектуалов, раз уж
это не специфическая программа, но наиболее обобщенный демокра-
тический идеализм, всегда готова к тому, чтобы быть импортирован-
ной за пределы тех рамок, в которых ее произвели. В этом она отлича-
ется от более конкретных и несколько бесцветных учений либерализ-
ма, запросто могущих показаться ничтожными для беспокойных, так
как последствия сих учений предсказуемы и ограничены. Программа
либералов может быть описана достаточно точно, начиная от их зако-
нов о выборах, и кончая «Биллем о правах». В социализме же есть ма-
гия, которая обещает бесконечность неизвестного счастья, так как по-
мимо самых общих рекомендаций он не предлагает никаких институ-
тов, а лишь альтернативу всем существующим институтам — которые
могут быть не только либерализмом и капитализмом, но и самодержа-
вием и крепостничеством, в зависимости от времени и места.20
20 Кроме тех работ о социализме, которые упоминаются в примечаниях
№ н-18, см. также полезный учебник: Socialism and American Life: In 2 vols. /
D. D. Egbert and S. Persons eds. Princeton, 1952. Том 2 целиком состоит из вели-
колепной библиографии, которая охватывает и Европу и Америку (особен-
но см. часть 1). Тем не менее лишь небольшое количество из многочислен-
на
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
В таких условиях ранний социализм редко являлся по преимуществу
экономическим учением. Большая часть ранних социалистических си-
стем прежде всего была нравственными учениями, в которых, конеч-
но, экономические идеи играли значительную роль, но в которых они
всегда неразличимо переплетались с менее материальными размыш-
лениями. Таким образом, системы раннего социализма, включая от-
части и систему Маркса, во многом опираются на метафизику и свое-
го рода этический идеализм. Ввиду того что протест социализма носит
скорее общий, чем частный характер, в нем чаще наблюдаются ради-
кальные эсхатологии, как единственный адекватный ответ на столь об-
ширные фрустрации, а также чаяния. Эта тенденция к абстракции, ко-
ных работ о социализме выходит за рамки поверхностного описания. Неко-
торые из самых утонченных аналитических работ, посвященных целиком
или отчасти социализму, см.: Sombart W. Sozialismus und soziale Bewegung. Jena,
1908. На английском эту книгу см.: Sombart W. Socialism and the Social Move-
ment. London, 1909; Sombart W. Der proletarische Sozialismus: In 2 vols. Jena,
1924. Это широко пересмотренная предыдущая работа. Schmoller G. Die soz-
iale Frage. Munich; Leipzig, 1918; Tonnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Ber-
lin, 1920. Эта книга существует и на английском языке: Tonnies Е Fundamental
concepts of Sociology. N.Y.; Cincinnati, 1940 и Tonnies F. Community and Society.
Ann Arbor, 1957 [Русский перевод этой книги см.: Тённис Ф. Общность и обще-
ство. СПб., 2002. — Прим. пер.~\ \ Pareto V. Les systemes socialistes: In 2 vols. Paris,
1902-1903; Diehl K. Ueber Sozialismus, Kommunismus und Anarchismus. Jena,
1922. Особенно см.: P. 1, 2. Также см. уже упоминавшиеся книги: Mannheim К.
Ideology and Utopia. N.Y., 1936; Man de H. The Psychology of Socialism. N.Y; L.
1928. Однако эти работы по большей части рассматривают развитие социа-
лизма в индустриальных условиях Запада и, следовательно, только косвенно
относятся к русскому народничеству. Среди многочисленных работ, посвя-
щенных последнему, на данный момент самой обстоятельной и внушитель-
ной является: Venturi F. II populismo russo: In 2 vols. Turin, 1952. На английский
язык эта книга была переведена как: Venturi Е Roots of Revolution. N.Y., 1960.
Подход Вентури состоит в том, чтобы представить всю народническую мысль,
включая и мысль Герцена, как результат разумной рефлексии по поводу объ-
ективных общественных и политических условий как в Европе, так и в Рос-
сии, в частности по поводу бедственного положения русского крестьянства.
Подход этой книги прямо противоположен, т. е. он заключается в том, чтобы
искать истоки народничества в субъективной реакции интеллигенции на дав-
ление, порожденное его собственным — а не крестьянским — положением
в русском обществе. Еще одной точкой зрения, которая подчеркивает боль-
шее влияние, нежели в данной работе, экономических факторов в мотива-
ции интеллигенции, является: Gerschenkron A. The Problem of Economic devel-
opment in Russian Intellectual History of Nineteenth Century // Continuity and
Change in Russian and~Soviet Thought / E.J. Simmons, ed. Cambridge, 1955.
183
МАРТИН МАЛИА
торую Маркс назвал «утопизмом», наиболее очевидна среди первого
поколения социалистов, таких как Сен-Симон и Фурье, и в целом она
доминировала на протяжении 1830-х годов. По мере того как шло вре-
мя, а опыт практической политики увеличивался, программы различ-
ных течений социализма становились все более точными. Но вплоть
до 1848 года (и вплоть до сего дня во многих наиболее отсталых частях
мира) ни одна форма социализма, включая марксизм, не могла обой-
тись без грандиозной метафизики прогресса.
В частности, ранние формы социализма тяготели к философии
истории, соединенной с философией религии. Прогресс рассматри-
вался как своего рода секулярное Провидение, ведущее восхождение
человека от варварства к будущей гармонии и братской любви. Это бы-
ло сущностью в особенности для «Нового христианства» Сен-Симона,
но то же верно и для большинства других социалистов. Фурье, Пьер
Леру, Буше, Ламенне, — короче говоря, почти все социалистические
пророки 1830-х годов — не только верили в Бога, но также полагали,
что некий религиозный культ необходим для совершенного челове-
ка. Они понимали социализм как конечное историческое выполне-
ние первоначального христианского обетования всеобщего братства
и любви. Таким образом, религия становится ключом к развитию эти-
ческих чаяний человечества на протяжении веков. Поистине странно,
что большая часть радикальной демократии в начале XIX века, а в осо-
бенности на протяжении 1830-х годов оказалась втянутой в секулярный
мистицизм и поэзию высоких чувств, чтобы продвигать идеалы «про-
свещения». Однако условия реакции, преобладавшие в то время, или,
по крайней мере, невозможность непосредственного влияния на ре-
альный мир, сделали более приземленные утверждения надежды за-
труднительными; «новый мир» разума и гуманности столь мало связы-
вался с реальностью, что о нем можно было говорить лишь метафо-
рами. Конечно, во всем этом есть многое из того, что роднит ранний
социализм с более умозрительными утопиями идеалистической фило-
софии. И то и другое являлось «рациональным» мистицизмом, а также
философией истории. В новом социализме, как и в идеализме, теория
истории на основе чувства религиозной необходимости была необхо-
дима, чтобы перед лицом разочаровывающего настоящего продемон-
стрировать неизбежный триумф божественной идеи разума, гуманно-
сти и братства.
Когда социализм представляется в этом аспекте, не только не удиви-
тельно, но и логично, что в России он возник почти одновременно с его
появлением на Западе. Ввиду того что социализм, если абстрагировать-
ся от всех программных деталей, есть квинтэссенция демократического
прогресса против старого режима, вполне естественно, что он дол-
жен был появиться при самом отъявленном «старом» режиме — то есть
в России, и среди единственного класса, способного на то, чтобы поль-
184
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
зоваться роскошью идеализма или чувством собственного достоинства
в столь жестоком обществе, — то есть среди дворянства. В России после
1825 года было бессмысленно размышлять в терминах конкретных пе-
ремен, например, о реформе или восстании, потому что ни встречных
шагов со стороны государства, ни действий со стороны масс ждать не
приходилось. Ибо в таких условиях демократия не могла реализовать-
ся посредством ни одного конкретного института; подходить к поли-
тическим вопросам прагматически означало обрекать себя на отказ от
надежды, если не на явное сотрудничество с существующим порядком.
Следовательно, единственное, что оставалось, это мышление в самых
общих понятиях; при этом чем дольше понятия разделяются без всякой
возможности применения в жизнь, тем они становятся более чистыми,
идеальными, радикальными и, что существенно, бескомпромиссными.
Реформатор становится непреклонным и более уже не согласится ни
на что меньшее, чем полное уничтожение «старого», развращенного
мира и создание абсолютно «нового», то есть социализма.
Таким образом, социализм смог появиться в России в кружке Гер-
цена и Огарева почти в то же время, когда возник на Западе в каче-
стве значительного движения в начале 1830-х, и только спустя семь лет
после фрустрации, вызванной катастрофой дворянского либерализма
и ограниченными реформами декабристов. Более того, он появился
в самой обобщенной, абстрактной форме как тотальный протест про-
тив старого режима без каких-либо западных индустриальных аспек-
тов, которые были бессмысленны как для России в целом, так и для
дворянства в частности. Тем не менее даже если Герцен и Огарев и не
могли заимствовать из нового социализма ничего похожего на точ-
ную программу, у них имелась возможность полностью проникнуть-
ся его психологической сущностью: непреклонностью, максимализ-
мом, а также исторической и псевдорелигиозной метафизикой, кото-
рая проистекала из подобного настроения.
3
Свидетельств об обращении Герцена и Огарева к сенсимонизму очень
и очень мало: есть ряд писем с обеих сторон, относящихся к летним ка-
никулам 1832 и 1834 годов, когда они проводили время порознь; имеет-
ся также запись их допроса после ареста в 1834 году. Но большая часть
из того, что было ими написано в то время — другие письма и «статьи»,
упомянутые во время судебного разбирательства, — утеряна, а то, что
осталось, дает несколько фрагментарную картину их эволюции на про-
тяжении двух лет. Тем не менее существует достаточно материала, что-
бы обозначить общие линии их развития.
Мы прервали повествование на ожиданиях и фрустрации 1830-х го-
дов. Пара вскоре обратилась к единственному доступному субститу-
185
МАРТИН МАЛИА
ту политики — спекуляции о тайне будущего, или к философии исто-
рии. В частности, под влиянием немецкого идеализма они озаботились
историческим значением христианства. Именно в своих поисках фило-
софии истории и религии они впервые обратили внимание на сенси-
монистов, которые особенно привлекли к себе внимание после того,
как последователь Сен-Симона Анфантена удалился в усадьбу в Мениль-
монтане в 1832 году для того, чтобы создать там общину, реализующую
идею единства свободного труда и свободной любви. Где-то вскоре по-
сле этого Герцен впервые ссылается на работу этой секты, «Religion
du St.-Simonisme» Евгения Родригеса, уже упоминавшегося ранее в дан-
ной главе. Однако лишь спустя ряд фальстартов на протяжении после-
дующего года пара смогла углубиться в сущность нового христианства.
Как представляется, путь проложил Огарев, который начал свое
исследование в 1832 году с открытия Ламенне. Его источником была
глава, посвященная последнему, в книге под названием «Histoire de la
philosophic au XIXe siecle en France» [«История французской филосо-
фии XIX столетия» (фр.). — Прим, пер.] незначительного философа-
эклектика Жана Филиберта Дамирона21. Ламенне в привычной для
Огарева, знакомого с немецким идеализмом, манере делил историю
на три фазы: домоисеева стадия пантеизма, когда Бог был вне челове-
ка — в природе, которая была достаточно примитивным и унизитель-
ным понятием Бога; стадия теизма Моисея, когда Бога отделили не
только от природы, но и от человека, и тем самым он становился бо-
лее возвышенным, но все же очень отдаленным; и, наконец, стадия
христианства, в которой религия была гуманизирована и в которой
«нравственные чаяния» были первостепенными, а человек смог «по-
дойти ближе к Богу». Короче говоря, то, что Огарев нашел у Ламенне,
было концепцией немецкого идеализма, но выраженной в более те-
истических понятиях, о восхождении человека на протяжении исто-
рии от «отчуждения» бессознательной природы к разумному едине-
нию с Высшим Существом, понятым скорее в человеческих, нежели
в трансцендентных терминах.
Огарева серьезно впечатлила эта схема прогресса, однако, как он
чувствовал, она не шла далеко. Он прибавил к ней свою идею о том,
что развитие человечества не заканчивается с традиционной религи-
ей и ее «мистически-нравственным, мечтательным, несовершенно яс-
ным, как бы сквозь туман».
«Наши времена уже сделались довольно положительными, чтобы
принимать то только, в чем убежден разум; итак, должно ожидать поэ-
зии, в которой идея божества должна быть развита ясно из убеждения,
из разума, или такой религии, которая слилась бы с философией или,
21 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. 3-4 сентября 1832 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 708.
186
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
лучше сказать, исчезает в философии, т. е. верование в божество пре-
вратилось бы в познание божества!»
Развитие такой религии было «полным усовершенствованием рода
человеческого»22. Другими словами, Огарев надеялся на философский
идеализм с «рационально» выведенным Абсолютом или Богом, кото-
рый не будет просто абстрактной истиной, но силой, способной пере-
родить общество.
В то же время он обнаружил намек на эту новую общественную ре-
лигию в «Philosophic du droit» [«Философия права» (фр.). — Прим, пер.]
некоего Жана-Луи Лерминье, наполовину сенсимониста, наполовину
либерального популяризатора немецкой исторической школы права.
Огарев передал свои впечатления Герцену:
«Последние 4 главы первой части привели меня в восторг. Друг!
Прочти их, непременно прочти. Я воспламенился от них, inner Fulle
[душевная полнота (нем.). — Прим, пер.] так и забушевала, хотелось бы
что-нибудь творить, и с досадою и с ужасом вижу, что мне 18 лет и что
я в деревне. Но вдруг я вспомнил вас, друзья мои, сравнил то, о чем го-
ворит Лерминье, с нами, и что-то сладостно заговорило в душе, будущ-
ность, прекрасная будущность! Сколько надежд и упований! Друг! “Так
посещает в подземелье // Страдальца узника порой // Души минут-
ное веселье!” [Пушкин. — М. М.] И это веселье — будущность! — и я уве-
рен, убежден, что это не Knabengedanke [мальчишеская мысль (нем.). —
Прим. пер.]. <...> Но как, что и когда? Дай теперь забыть этот вопрос,
дай насладиться! Герцен! прочти четыре последние главы, и твоя душа
взойдет в такое состояние жажды деятельности, что все мускулы не-
вольно зашевелятся, как будто бы что-нибудь делаешь, что-нибудь ис-
полняешь, творишь»23.
Лихорадочное упование, которое чувствуется в этом письме, а также
акцент в нем на надежду и убеждение в качестве, по крайней мере, адек-
ватных субститутов действия являются в той же мере частью рождаю-
щегося социализма Герцена, как и любые другие идеи, которые он мог
заимствовать у Лерминье.
Герцен, когда, наконец, смог прочитать это произведение, впечат-
лился в гораздо меньшей степени, чем Огарев, несомненно, из-за то-
го, что «Philosophic du droite» казалась излишне воздержанной24. Бо-
лее того, Герцен в 1832 году был менее озабочен религией, чем его друг.
Вместе с Вадимом Пассеком, который готовился к тому, чтобы стать
историком, и его братом Диомедом Герцен искал ключ к пониманию
22 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. 3-4 сентября 1832 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 706-708.
23 Там же. С. 70g.
24 Герцен А. И. Письмо Н.П. Огареву. 1-2 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 121.
187
МАРТИН МАЛИА
человеческой судьбы в секулярной истории25, в более конкретных на-
правлениях в отличие от эсхатологии, которая была более привлека-
тельна для поэтического темперамента Огарева. Основным выраже-
нием этого интереса стала статья о Петре Великом, обсуждавшаяся
в предыдущей главе. В то же время Герцен присматривался к недавно
основанным Соединенным Штатам. Он читал книги Ахилла Мурата,
сына короля Неаполя, который долгое время проживал в Америке. За
этим последовали дискуссии с Огаревым относительно достоинств но-
вой республики. Они пришли к выводу, что, несмотря на то что поли-
тический либерализм Америки казался гораздо более впечатляющим,
чем что-нибудь того же рода в Европе, это было достижением, достой-
ным восхищения, но все же этого было мало. В частности, в Америке
слишком много делания денег, слишком много самодовольства и, са-
мое главное, не хватало «конфликта», из которого проистекает «исти-
на», «быстрый» прогресс общества и «общественное просвещение».
В Европе было гораздо больше этого конфликта, вызывавшего боль-
шее внимание к идеям; следовательно, именно в Европе лежала на-
стоящая надежда на будущее26. Отвернувшись от Америки, сами того
не понимая, Герцен и Огарев, по существу, отвергли либерализм ради
более обширных схем, лучше отвечавших их возвышенным надеждам.
Кроме того, стоит заметить, что американский опыт не предлагал ни-
чего из того, что могло бы иметь отношение к проблемам России при
Николае I27.
В 1833 году поиски приводят к сенсимонизму и того, и другого. Ле-
том 1833 года Герцен, явно потрясенный, но также слегка и раздражен-
ный, что Огарев — и даже Сен-Симон — в чем-то его опередили, отвеча-
ет на ныне утерянное нравоучение своего друга.
«Ты прав, сенсимонизм имеет право нас занять. Мы чувствуем (я те-
бе писал это года два тому назад и писал оригинально), что мир ждет
обновления, что революция 89 года ломала — и только, но надобно соз-
дать новое, палингенезическое время, надобно другие основания поло-
жить обществам Европы; более права, более нравственности, более
просвещения. Вот опыт — это сенсимонизм. Я не говорю о нынешнем
упадке его, таковым я называю его религиозную форму (Р. Enfantin
etc.). Мистицизм увлекает всегда юную идею. Возьмем чистое основа-
25 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 1-2 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 121.
26 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. 3-4 сентября 1832 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 708.
27 Полное исследование амбивалентного отношения Герцена к Америке см.:
Hecht D. Russian Radicals Look to America 1825-1894. Cambridge, 1947. Особен-
но см. Ch. 2-3. Laserson M. M. The American Impact on Russia — Diplomatic and
Ideological — 1784-1917. N. Y., 1950. P. 205-236.
188
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
ние христианства. Как оно изящно и высоко; посмотри же на последо-
вателей — мистицизм, темный и мрачный»28.
Герцен с подозрением относился к мистицизму сенсимонистов, как
он с подозрением относился к мистицизму Шеллинга и тенденциям
Огарева в том же направлении. Тем не менее он был потрясен тем, что
принял за основную идею сенсимонистов: необходимость нового, кон-
структивного 1789 года, который станет нравственным перерождени-
ем человечества, продолжением в секулярной, «просвещенной» форме
возрождения мира, впервые провозглашенного христианством. Тер-
мин «палингенезис», или перерождение, он заимствовал у теократиче-
ского, но все же демократического католика Балланша — еще один из
многочисленных примеров осмоса между правыми и левыми идеоло-
гиями, столь типичного для мысли начала XIX века. Вероятно, Герцен
взял этот громкий неологизм из вторых рук, из какого-нибудь сенсимо-
нистского издания, так как Балланш рассматривался этой школой как
один из предтеч нового христианства. Письмо Герцена заканчивается
на еще более эклектичной ноте. «Есть еще systeme d’appropriation par
Fourier [ошибка, так как правильно “assotiation”. — М.М.]. Ее ты про-
чтешь в [сенсимонистском. — М. М.] “Revue Encyclopedique” за фев-
раль 1832. Цель оправдывает странности». Без всякого сомнения, эта
ремарка была сделана, чтобы показать Огареву, что учение «палингене-
зиса» менее связано с религией, чем сенсимонизм. Несколько насторо-
женный в отношении мистических крайностей, Герцен все еще воздер-
живался от исключительной преданности новому христианству.
Несколько дней спустя Огарев возобновил атаку в еще более вос-
торженном настроении. Он декларировал, что философия истории —
«величайший предмет нашего времени» — должна быть соединена
с философией религии, философией природы и онтологией: другими
словами, идеализм и «новое христианство» должны быть слиты в еди-
ную систему (попытка, которая нашла свое окончательное выражение
в «Profession de foi» Огарева). Особый интерес представляет изучение
того, «как религиозная мысль развивалась в человечестве: до христи-
анства — пантеизм, от христианства — деизм»; а в конце этой эволюции
от религии к философии — долгожданное «перерождение» человече-
ства. В пылу энтузиазма к этому новому синтезу Огарев заявил о сво-
ей вере в Создателя, в то же время прося Герцена, который оставался
враждебным этой идее, не относиться к его убеждению с «прохладой».
Затем тон письма меняется, демонстрируя то отчаяние, которое скры-
валось за этой новой надеждой. «В минуту ожесточения, досады, нена-
висти» он перечитал «Вильгельма Телля» Шиллера, пьесу «эпохи кри-
зиса», столь свойственного для его лет. «Но все это мысль разрушения!
28 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 19 июля 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 117.
189
МАРТИН МАЛИА
Мне уже хочется созидать; из общих начал моей философии истории
должен я вывести план ассоциации [термин Фурье. — М.М.]. Fourier
я еще не прочел, но прочту, может быть, сегодня». Однако фрустрация
от бездействия еще раз преодолевается надеждой на идеал, и письмо
завершается поэмой, написанной на восходе чудесным утром, после
бессонной ночи «видений», «тайных мечтаний» и «пылких размыш-
лений» — «душевной дети полноты». По мере того как солнечный свет
распространяется по деревьям и полянам, сердце Огарева наполняет-
ся уверенностью благодаря убеждению в том, что великий дух обита-
ет во всем; внезапно его мысль освещается, «вся тайной божества пол-
на, // Вселенной душу постигает»29. Шеллинг, Ламенне, «социализм»,
христианство и его собственные безымянные чаяния смешиваются
в единую субстанцию грусти и восторга, желания уничтожения и сози-
дания, фрустрации и ожидания.
Герцен неодобрительно реагировал на эти шеллингианско-
мистические крайности; в то же время он объявил о начале своей бо-
лее научной программы исследования, охватывающей историю и по-
литическую экономию, под руководством университетского профес-
сора права30. Тем не менее результатом этих усилий, изложенным
в письме другу пару дней спустя, стала версия все того же нового хри-
стианства, только чуть менее мистическая, но не менее метафизиче-
ская, чем версия Огарева. Прежде всего Герцен признает, что он не-
достаточно оценил «поэзию» христианства. Затем он делает набросок
о его историческом значении, по большому счету, в духе Сен-Симона,
но также с должным привлечением других источников. Общий на-
строй этого наброска свидетельствует о заимствованиях у «мирового
духа» Шеллинга и у идеализма, а многие сугубо исторические суждения
берутся из «Истории Рима» Мишле, из Огюстена Тьерри и в особен-
ности из «Histoire de la civilization en Europe et en France» — любимый
источник идей и фактов в России на то время31. Это письмо — главное
свидетельство герценовского сенсимонизма — заслуживает более под-
робного комментария, какой бы неуклюжей ни была попытка воспро-
извести ее «историософский» жаргон на английском языке.
В сущности своей размышления Герцена сводятся к общим местам
исторической литературы времен Реставрации во Франции и Герма-
нии, а следовательно, также и в России, где она воспроизводилась
29 Огарев Н.П. Письмо А.И. Герцену. 29-30 июля 1833 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 716-717.
30 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 1-2 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 120-121.
31 О влиянии Гизо и французской исторической школы Реставрации на протя-
жении 1830-х годов в России см.: Милюков П.Н. Главные течения русской ис-
торической мысли. СПб., 1913. 0.294-342.
190
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
в разных формах такими писателями, как Иван Киреевский, Полевой
и Погодин32; по существу, Герцен уже использовал эти размышления
немного раньше в своей статье того же года о Петре I. Общим местом
стало то, что современная цивилизация была основана на классиче-
ском и христианском наследии и что европейская история со времен
Античности состояла в развитии принципов гуманности, индивидуаль-
ности и свободы, присущих обоим этим наследиям. В частности, на-
бросок Герцена к этой теме был следующим.
В древнем дохристианском мире развитие «гражданственности»
было «односторонне», и человека поглотил полис. Более того, чело-
веческие качества людей не признавались, так как рабство было при-
емлемым институтом даже для самых просвещенных, таких как Ари-
стотель; не было также идеи об улучшении человека и прогрессе.
Имперский Рим представлял собой конечное развитие этой «одно-
сторонности»; если мир был у их ног, то римляне становились не бо-
лее чем «рабами в республиканском платье; просто Рим начал гнить».
Короче говоря, Древний мир развивал идею человека как гражданина,
но не как полноценной личности, а его ограничения творческих сил
человека стали причиной его упадка. Эта «односторонность» также
привела к росту диалектического антитезиса или скорее двух антите-
зисов. С одной стороны, «являются кимвры и тевтоны, — девственные
народы севера начинали вливаться в Италию чистые, добродетель-
ные»; с другой — «в Назарете рождается сын плотника, Христос. Ему
(говорит апостол Павел) назначено примирить Бога с человеком. <...>
“Все люди равны”, — говорит Христос. “Любите друг друга, помогай-
те друг другу” — вот необъятное основание, на котором зиждется хри-
стианство». Христианство и варвары совместно представляли собой
«возрождение» «умирающего» классического мира и явились истока-
ми современной Европы. Они были способны выполнить эту функ-
цию, так как оба содержали в зародыше идею святости личности и ра-
венства всех людей; особенно это было истинным в отношении хри-
стианства.
Однако на протяжении столетий демократические аспекты хри-
стианства, по большому счету, оставались неисполненными обещани-
ями. «Люди не поняли этого. Его первая фаза была мистическая (ка-
толицизм) <...>. Вторая фаза — переход от мистицизма к философии
(Лютер). Нынче начинается третья, истинная, человеческая, фалан-
стерство (может быть, сенсимонизм??)». Обещание христианства бу-
дет исполнено, когда только оно станет секулярным, социальным уче-
нием, основанным на «разуме». Ввиду того что процесс только начал-
ся, в мире остаются два конфликтующих стиля мышления. Один был
32 См.: Koyre A. La philosophic et le probleme national en Russie au debut du XIXе
siecle. Paris, 1929. Гл? 5-6.
191
МАРТИН МАЛИА
«еще мистическим», то есть это все те формы религии, которые оста-
лись со времен Средних Веков; другой был «чисто философский: это
Вольтер, Локк, сенсуалисты!». Герцен наивно добавил: «Я думал, что
эта мысль совершенно новая и моя, я лелеял ее»; он огорчился, когда
обнаружил ее у некоего Чарльза Дидье, второстепенного современно-
го радикала, работы которого обсуждались в «Revue Encyclopedique»
Сен-Симона. Тем не менее он признал, что этот «сенсуализм», или ра-
ционализм Просвещения, «действовал на политический мир в смыс-
ле христианства»33. Другими словами, раннее христианство, Рефор-
мация, Просвещение, 1789 год и будущая социальная революция бы-
ли последовательными и взаимосвязанными ступенями исторического
развития идей о первостепенной ценности индивида и человеческой
свободы. Это в своей сущности есть метафизическая схема нового хри-
стианства, хотя она и является близкой по духу к фурьеризму и другим
радикальным социальным философиям 1830-х годов, как это чувство-
вал и сам Герцен, когда заявлял о своем колебании между фаланстера-
ми и Сен-Симоном.
Тем не менее по-прежнему недоверчивый к такому повышенному
вниманию к религии, Герцен был достаточно аккуратен, чтобы дис-
танцироваться от непонятного ему восхищения Сен-Симона по пово-
ду Рима.
Папа вовсе не был, как для Дидье, «высшим проявлением христиан-
ства, выраженным в одном лице. Нет, мне (это мысль решительно не
моя) Папу объясняет Юг. Юг — сенсуалист, чувственник; пылкая при-
рода, знойное солнце юга делает его ближе к земле, и вот невеществен-
ная религия Христа, рожденная в погибающих племенах семиотиче-
ских, религия не свойственная Азии, религия народов германских и сла-
вянских по преимуществу, освещается на Юге в Папе. Что был Рим? Мужик
с сильными кулаками. И Рим папы была вещественная сторона, мате-
риальная сила христианства, а решительно не ее идея»34.
Несмотря на то что теория папства сама по себе не важна, так как
Герцен никогда больше к ней не возвращался, она примечательна в ка-
честве примера метода «доказательства» на основе поэтической ана-
логии — метод, с которым Герцен впервые столкнулся у Шеллинга. Точ-
но такое же значение имеют и его суждения о сущности христианства.
Немецкие романтики уже решили, что христианство — «религия сво-
боды» — была роднее для Севера, чем для Средиземноморья, и что его
либертарианские аспекты получили полное выражение лишь в эволю-
ции от варварских comitatus через Лютера к идеалистической филосо-
фии (или временами к англо-саксонским политическим институтам).
33 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 7 или 8 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 126-127.
34 Тамже. С. 127.
192
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
В этом месте Герцен расширил данную привилегию до славян. Его
основной целью, как и в его эссе о Петре Великом, было включить Рос-
сию в основной поток европейской цивилизации и тем самым утвер-
дить ее историческое право на конечную свободу на основе полного
равенства с Западом. Тем не менее одновременно с этим, как и немцы,
он наделял свою Родину особыми отношениями с «религией свободы».
С самого начала социализм Герцена был не без оттенка национализма,
пускай иногда и слишком блеклого.
Этот перечень идей составлял сущность юношеского сенсимониз-
ма Герцена. Он чуть более политизирован и чуть менее сверхъестестве-
нен в своем употреблении христианства в отличие от Огарева, но в
действительности его позиция была такой же. Герценовский социа-
лизм был теорией прогресса, то есть, во-первых, этическим, так как
религия является просто поэтическим выражением истинного гума-
низма, и, во-вторых, идеалистическим, ибо эволюция этических кате-
горий — или «просвещение» — составляет универсальный импульс про-
гресса. Все это полностью составляло «социализм» Герцена вплоть до
1840 года и большую его часть позднее.
Более того, специфическое применение, приведенное здесь, этих
общих категорий повторялось бесконечное количество раз на протя-
жении многих лет. К двадцать первому году Герцен выработал посто-
янный арсенал «историософских» аргументов. Во-первых, существует
параллель между «смертью» Древнего мира, за которой последовало
«возрождение» христианства, с одной стороны, и нынешним кризи-
сом «старого мира», за которым должно последовать его чаемое воз-
рождение в качестве «нового мира» социализма — с другой. Во-вторых,
существовала аналогия между нациями и организмами, согласно ко-
торой народы могут быть «молодыми» и «нетронутыми» или что
они могут «стареть» и «умирать» — с тем явным преимуществом, ко-
торое она давала таким недавним пришельцам в истории, как славя-
не. В-третьих, это идея о том, что все перемены, начиная с Лютера
и вплоть до Французской революции, были лишь негативными или
деструктивными и что, несмотря на все атаки, многие старые пред-
рассудки и оковы остались, а, следовательно, поистине разумное об-
щество еще предстояло построить. Великая революция явилась нача-
лом, а не концом, в то время как окончательному «палингенезису» еще
предстояло произойти. Герцен вполне осознавал, что эти идеи выра-
жали его глубочайшие чаяния: «Не дери этого письма, сбереги, может,
оно мне будет нужно, ибо я теперь в каком-то восторге от твоего пись-
ма и в холоде не в состоянии буду воспроизвести этого»35. Предостере-
жение носит достаточно поверхностный характер (хотя и полностью
35 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 7 или 8 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 127. —
*93
МАРТИН МАЛИА
сочетается с чувством собственного значения Герцена), так как похо-
жие мысли в бесконечных вариациях постоянно появлялись во всех
его сочинениях.
Ближе всего к тому, чтобы сделать программное заявление «соци-
ализма» во время периода увлечения сенсимонизмом, Герцен подо-
шел в своем письме к Огареву, написанном несколькими днями спу-
стя. В этой декларации Герцен развил идею о том, что все предыдущие
революции были исключительно негативными. «Век анализа и разру-
шений, начавшийся реформациею, окончился революциею. Франция
выразила его полноту». К этому принципу Сен-Симона Герцен добав-
ляет немного Шеллинга. Каждый «народ выражает одну идею, а Фран-
ция выразила свою в век критический, то и возникает вопрос: в ней
ли будет обновление? Кажется, по теории, нет, да и разбирая факталь-
но, выйдет то же». Французская нация была в «грубом невежестве» —
под этим Герцен имел в виду невежество относительно новой немец-
кой «науки». Более того, Франция приняла участие в «разврате XVIII
столетия, она нечиста» — это означало, что Франция была способна
разрушать, но не «начать новое, огромное здание по обновлению».
Но тогда где же это могло произойти? «В Англии? Нет, ее девиз — эго-
изм [индивидуалистический либерализм. — М.М.], их патриотизм —
эгоизм, их тори и виги — эгоисты, нет характера общности [с другими
народами Европы. — М. М.], нет пространного основания. Норманны
дали англам Magna Charta [английская великая хартия вольностей. —
Прим, пер.], Европа не участвовала; был Кромвель — Европа в сторо-
не». Если еще более явно переводить это на язык той страны, кото-
рая в рассуждениях Герцена находится под вопросом, то англичане
не были ни демократами, верившими в людей, ни интернационали-
стами, верившими в братство всех народов; они были эгоистичными,
аристократичными индивидуалистами и узколобыми националиста-
ми, не обладающими широтой взгляда, необходимой для перерожде-
ния Европы.
Откуда же тогда придет возрождение? «Я смело отвечу: в Герма-
нии, да, в стране чистых тевтонов, в стране вемических судов, в стра-
не Burschenschaft [студенческая община (нем.}. — Прим, пер.] и прави-
ла Alle fur einen, einerfur alle [один за всех, все за одного (нем.}. — Прим,
пер.]». Германия все еще была «юной», не сыгравшей свою роль в исто-
рии и обладавшей чувством демократического братства и взаимопомо-
щи — короче, чувством «социального». Позднее эти же качества Герцен
будет считать характерными для русских. Однако перспективы России
того времени, как политические, так и индивидуальные, были слиш-
ком унылыми, а престиж немецкой «науки» слишком велик, чтобы
Герцен мог говорить о высшей, «палингенетической» чести для сво-
ей родной страны. Следовательно, возрождение могло прийти толь-
ко из Германии. Тогда почему Германия не двигается в «ярко нынеш-
194
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
нем», то есть радикальном направлении? Потому что на данный мо-
мент «нынешнее направление» — это «ипе transaction entre la feodalite et
la liberte» [компромисс между феодализмом и свободой (фр.). — Прим,
пер.]. С помощью этих слов, которые несколько затуманиваются бла-
годаря частому употреблению абстрактной терминологии, Герцен кри-
тикует политический либерализм и «односторонний» индивидуализм
без какого-либо чувства общественного. Вместо того чтобы принять
компромиссы чистого либерализма, как это сделала Франция в 1830 го-
ду, Германия выбрала гораздо лучший путь: она сосредоточилась на ис-
тинных основаниях грядущего возрождения — на революции в умах
людей. «Просвещение. Вот ответ-то!» Герцен заключает на таинствен-
ной ноте, что, когда он говорит «Германия», не имеет в виду реакцион-
ную Пруссию, но «некоторую часть» Вюртемберга (несомненно, из-за
того, что это родина Шиллера) и Веймара — центр идеалистического
гуманизма. «Я остановлюсь. Ты понимаешь мою мысль. Я ее обрабо-
таю в статье для друзей»36. К сожалению, статья, если она вообще была
написана, не сохранилась.
Все это исчерпывающее выражение юношеского сенсимонизма
Герцена и Огарева. Прежде всего, необходимо отметить, что он про-
истекал не из самого Сен-Симона, но из «церкви» сенсимонистов в том
виде, в котором она существовала после смерти учителя и в особенно-
сти после 1830 года. Кажется, что ни Герцен, ни Огарев не читали са-
мого Сен-Симона — за исключением, возможно, его последней рабо-
ты «Новое христианство» — учитывая его технократический рациона-
лизм и упор на экономику. Вместо этого они, похоже, изучали только
его учеников — Анфантена, Леру, Буше, братьев Родригесов и Базара, —
из которых все, за исключением последнего, делали особый акцент
на мистических и этических аспектах учения. Однако даже в этих чте-
ниях Герцен и Огарев полностью упустили то, что ученики сохранили
от озарений Сен-Симона, касающихся влияния экономики на работу
общества. Вместо этого они ухватили три аспекта системы: ее этиче-
ский мистицизм, или «новое христианство»; ее философию истории,
которая объясняла прогресс человечества от «старого мира» к «ново-
му»; смутное отвержение чисто политических реформ ради более глу-
бокого перерождения, которое понималось настолько как этическая
и идеологическая перемена, насколько и как социальная. Таким обра-
зом, они взяли у Сен-Симона все самое общее и абстрактное и, следо-
вательно, близкое к немецкому идеализму. В самом деле, все, что они
взяли у сенсимонистов, могло быть, и было, помещено в рамки биогра-
фии Абсолюта в том виде, в котором ее написал Шеллинг, а также пе-
ремешано полурелигиозным, полуэстетическим идеалом человека, бе-
36 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 31 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 128-129.
195
МАРТИН МАЛИА
рущим свои истоки у Шиллера. Они восприняли лишь первый, чисто
идеологический, шаг по направлению к демократическому и рациона-
листическому максимализму, то есть социализму.
4
Что собирались делать Герцен и Огарев со своими новыми убеждения-
ми? Они могли лишь надеяться на будущее, а до этого подкреплять пла-
мя ожидания интенсивным чтением, вопрошанием и сочинением. Ко-
роче говоря, они могли продвигать дело «просвещения» прежде всего
в самих себе, так как именно от этого зависело становление «нового
мира». Есть основания утверждать, что 1833 и 1834 годы были прове-
дены в лихорадочном размышлении, беседах и переписке, так как оба
убедились, что спасение России зависело от их работы по самопросве-
щению. У Герцена имелась своя программа изучения мировой истории.
Огарев был занят построением своей «системы», объединяющей фи-
лософию религии, истории и природы, или Шеллинга с Сен-Симоном.
Эта деятельность сочеталась с похожей работой других членов группы.
Герцен обнаружил у братьев Пассеков, Вадима и Диомеда, общий ин-
терес к истории, в то время как Огарев вел замысловатую переписку
с Лахтиным на тему философии истории и религии37. Похоже, что бы-
ли написаны или, по крайней мере, запланированы многочисленные
«статьи, сугубо для друзей», из которых сохранилось лишь несколько
работ. Герцен сочинил статью по поводу работы «Introduction a la sci-
ence de 1’histoire ou science du developpement de I’humanite» [«Введе-
ние в науку истории или науку развития человечества» {фр.). — Прим,
пер.} католического социалиста Буше. Возможно, также он «работал
над книгой» — от которой не сохранилось никаких следов — «о теку-
щем положении просвещения в Германии» — проект, который, учиты-
вая то крайне революционное значение, которое он придавал «про-
свещению», явно имел политический подтекст38. Огарев в своих пись-
мах говорит о бесчисленных статьях, которые в большинстве своем
так и не вышли в свет.
Употребление термина «статья» вместо «эссе» — вовсе не фигура
письма. Группа не желала держать свое просвещение при себе, но по-
стоянно мечтала передать его нации. Ради этой цели Герцен некото-
37 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. 29-30 июля 1833 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 716. Также см. примечания к этим же письмам: С. 704.
Сохранилось только одно письмо Лахтина к Огареву, предметом которого
является философия истории: Лахтин А. К. Письмо к Н. П. Огареву. 28 июня
1833 г- // Литературное наследство. Т. 63. М., 1956. С. 294-296.
38 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 346-347.
196
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
рое время собирался готовиться к должности профессора естествен-
ной истории в университете. Но настоящим упованием группы была
журналистика. Аморфно либеральный «Московский телеграф» Поле-
вого не соответствовал их новым запросам: он был слишком робким
в своем тоне, слишком несведущим в новой немецкой «науке» и вовсе
не имел ничего общего с сенсимонизмом. Согласно «Былому и думам»,
Герцен разошелся с Полевым по вопросу сенсимонизма, который По-
левой осуждал как «безумие, пустую утопию, мешающую гражданскому
развитию»39. Либо из-за этой ссоры, либо из-за желания более обшир-
ной деятельности, чем размышления внутри кружка, группа планиро-
вала или, по крайней мере, мечтала о своем собственном журнале, бо-
лее просвещенном, чем «Телеграф».
Участниками этого проекта были Герцен, Огарев, Сазонов, Сатин,
Кетчер и Лахтин. Программа в том виде, в каком ее представлял Гер-
цен, была шеллингианской по духу с такими намеками на сенсимо-
низм, которые, как друзья надеялись, будут пропущены цензурой. Це-
лью журнала было: «Следить за человечеством в главнейших фазах его
развития, для сего возвращаться иногда к былому, объяснить некото-
рые мгновения дивной биографии рода человеческого и из нее выве-
сти свое собственное положение, обратить внимание на свои надеж-
ды». Первой формой изучения человечества была литература, или, ес-
ли брать еще шире, эстетика:
«Человечество развивается в двух направлениях: в мире граждан-
ском и в мире эстетическом, в мире дела и в мире слова. Но сии отрас-
ли, подобно тем потокам, омывавшим светлые долины рая, истекли
из одного источника, из места создания человека, и втекают в один
святой Гангес. Посему-то столь нераздельное представляет нам лите-
ратура и политический быт. Гражданское состояние есть воплощенное
слово, и, обратно, литература, как слово народа, есть выражение его
быта»40.
Однако ввиду того, что для Герцена и его кружка «мира дела» суще-
ствовать не могло, «миру слова» приходилось нести на себе психоло-
гическое бремя и того, и другого; нематериальный голос просвеще-
ния стал равносильным политическому действию. Та же мистическая
«идентичность», которая существовала между человеком и искусством,
привязывала человека и к природе; «следственно, чтоб понять чело-
39 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 153; Козьмин Н.К.
Очерки из истории русского романтизма. Н.А. Полевой как выразитель
литературных направлений современной ему эпохи // Записки историко-
филологического факультета Императорского Санкт-Петербургского универ-
ситета. СПб., 1903. Т. 70. С. 467-490. Здесь же содержится полная информация
об отношениях Герцена с Полевым.
40 Герцен А. И. План издания журнала // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 135.
197
МАРТИН МАЛИА
века, надлежит понять природу». Таким образом, журнал должен был
иметь раздел, посвященный естественным наукам, в частности тем,
которые наиболее отчетливо показывают, как человек вышел из при-
роды — «геологическим, физиологическим и психологическим» иссле-
дованиям41.
Однако наиболее важное место в этом журнале будет занимать исто-
рия, самый близкий к действительной политике из всех различных ее
субститутов, которыми занимались члены кружка. «Предмет истории —
жизнь человечества. Жизнь есть не что иное, как процесс возвышения
формы к идее» — что есть попросту абстрактный способ сказать, что
жизнь человека есть прогресс через просвещение к полноценной лич-
ности42. Тройное деление мысли Шеллинга на философию искусства,
природы и истории добросовестно воспроизводится, но вся система
получает более социальный и менее метафизический уклон. Значение
философии искусства уменьшилось, а важность философии истории,
наоборот, увеличилась, в нее были очень туманно включены идеи об-
щественного «палингенезиса» в духе сенсимонистов. Именно эту смесь
идеализма и социализма, которая составляла то «просвещение», ко-
торое Герцен, лишенный возможности более конкретного действия,
желал сделать выражением своей миссии в России. Тем не менее ему
было отказано полицией Николая даже в этом скромном самовыраже-
нии: журнал загубили в зародыше арестом группы еще до того, как бы-
ли предприняты первые попытки его создания.
Действительно, ни Герцен, ни его кружок никогда серьезно не пред-
полагали, что им будет позволено нести «слово» просвещения. Их меч-
ты касались скорее мученичества, нежели победы. Какую бы деятель-
ность ни воображал для себя Герцен, она всегда заканчивалась пораже-
нием типа попыток декабристов. Об этом свидетельствует его первая
любовь, случившаяся с ним во время периода увлечения сенсимониз-
мом. Объектом его чувств стала сестра Пассеков, Людмила, «Гаэтана»
из «Былого и дум». Герцен не воспринимал эту ситуацию слишком се-
рьезно, казалось, он участвует в этом ради эксперимента, чтобы вы-
яснить силу его очарования для женщин, а не ради серьезных отно-
шений. Эксперимент оказался удивительно успешным, на самом деле
даже слишком, так как это оказалось — к великой неудаче Людмилы —
ее любовью на всю жизнь, в то время как для Герцена это явилось не
более чем мимоходной забавой. Тем не менее любовь имела значение
и для самого Герцена, которое заключается в тех возвышенных и граж-
данских тонах, в которых все было обрисовано.
Пара представляла себя в качестве героя и героини мелодрамати-
ческого романа «Калека» французского писателя Сэнтина, откуда они
41 Герцен А. И. План издания журнала // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 135, 137.
42 Там же. С. 135.
198
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
заимствовали имя Гаэтана. Людмила благородно признала, что она не
должна позволить себе стоять на пути миссии Александра во благо Рос-
сии. Она знала, будто он должен бороться за правду либо с университет-
ской кафедры, либо посредством печатного слова, пока, наконец, Ни-
колай не сразит его; при этом Александр знал, что мученичество станет
единственным поступком, который он сможет совершить во имя Рос-
сии. На основе сюжета, описанного Сэнтином, двое представляли во
всех подробностях жертвенную борьбу Герцена против «чудовищной
силы» самодержавия, его неизбежное поражение, «ссылку и подземе-
лье» и «как она проводит меня в сибирские рудники» — прямо как геро-
ические жены декабристов43. Как и в отрочестве, когда он играл с Ога-
ревым в декабризм шиллеровского окраса, Герцен был пораженцем,
потому что в глубине своего сердца знал, что, несмотря на все его сме-
лые фантазии, в реальном мире он был бессилен что-либо изменить.
Таким образом, как и в отрочестве, его политика тяготела к букваль-
ному мечтательству, только теперь мечтания, за исключением Гаэта-
ны были обогащены запутанной идеалистической и социалистической
метафизикой. Поэтические символы Шиллера были трансформиро-
ваны в символы философии истории и религии. Однако новые сим-
волы, равно как и старые, оставались чистыми абстракциями, так как
что-либо более конкретное было все еще невозможным.
5
Ни Герцен, ни Огарев не давали точного выражения их новой веры по-
мимо подобных абстракций. Следовательно, достаточно ли этого, что-
бы называть и того, и другого «социалистами»? Они не упоминали са-
мого главного программного требования социализма — уничтожение
частной собственности; ничто в их положении не указывало на то, что
собственность была причиной подавления их самих и масс. Если гово-
рить в еще более общих терминах, у них не было представления об эко-
номических аспектах неравенства или экономических факторах как
о силе, влияющей на политику. Помимо общей оппозиции «эгоизма»
и «любви» — понятий, давным-давно взятых у Шиллера и Гёте, и туман-
ной идеи «ассоциации» — у них не имелось никакого другого представ-
ления о «коллективной» организации общества. Даже их чувство «на-
рода» было очень слабым. Таким образом, их социализм состоял толь-
ко из общей идеи того, что политической реформы было недостаточно,
43 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 429-430; Пассек Т. П.
Из дальних лет: В 3 т. СПб., 1878. Т. 1. С.460-463. Вероятнее всего, время ука-
зано неверно. Герцен А. И. 3 августа 1833 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 122-
124. Эта работа посвящено Людмиле; она является образцом романтической
прозы Герцена. —
199
МАРТИН МАЛИА
но что необходима еще и универсальная или «социальная» реформа,
чтобы выкорчевать все старые, дурные вещи и основать новый мир.
Что касается институциональных аспектов этой реформы, тут бы-
ла неясность вплоть до полного умалчивания; но все же кое о чем мож-
но говорить с уверенностью. Начало «нового мира» будет, конечно, со-
пряжено с концом самодержавия и крепостного права с утверждени-
ем всех обычных политических свобод. Оно также, вероятно, примет
форму революции, так как пара неизбежно ассоциировала прогресс
с действием в духе 1789 года или декабристов, потому что это были
единственные знакомые им формы протеста. Но, кажется, их никогда
не заботило, будет ли революция осуществлена силами массы или эли-
ты, ибо возможность реформы в России была столь отдаленной, что
делала проблему лишенной какого-либо практического значения. Од-
нако действие посредством элиты в духе декабристов — то, что лучше
всего им подходило в психологическом плане. Это соответствовало их
чувству личной миссии, представлению о себе как об авангарде «про-
свещения», их аристократическому характеру и позиции изолирован-
ного меньшинства, которому не хватало контактов с народом. Поми-
мо этого их мало волновали средства, так как о революции они думали
больше в европейских, чем в национальных терминах, жадно отслежи-
вая западный горизонт в поисках помощи извне — либо от немецкой
«науки», либо от политических волнений во Франции.
Однако основная причина, по которой они так мало беспокоились
институтами и мерами, заключалась в том, что они рассматривали
предстоящую перемену прежде всего как революцию в сознании. По-
сле ареста Герцен заявил следователям: «В нравах европейских есть
еще много ветхого, что ныне не имеет совсем смысла того, который
прежде; мне казалось, что сии остатки должны замениться нравами,
из новых начал истекшими, с более чистой нравственностью»44. Даже
если мы учтем тот факт, что Герцен здесь пытался представить свой
интерес к «перерождению» как можно более аполитичным, это будет
точным утверждением того, как он представлял сущность грядущей ре-
волюции. Философия, которую он разделял в двадцать один год, оста-
нется сущностью его взглядов до конца жизни. Извлекая урок из прова-
ла Революции 1848 года в «перерождении» человечества, он писал:
«Обыкновенно думают, что социализм имеет исключительною це-
лью разрешение вопроса о капитале, ренте и заработной плате, т. е. об
уничтожении людоедства в его образованных формах. Это не совсем
так. Экономические вопросы чрезвычайно важны, но они составляют
одну сторону целого воззрения, стремящегося, наравне с уничтожени-
ем злоупотреблений собственности, уничтожить на тех же основаниях
44 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С.347. (Протокол допроса Герцена).
200
ГЛАВА 6. СЕН-СИМОН И СОЦИАЛИЗМ
и все монархическое, религиозное — в суде, в правительстве, во всем
общественном устройстве, и всего более — в семье, в частной жизни,
около очага, в поведении, в нравственности»45.
Подобным восприятием социализма в этической и идеалистиче-
ской манере Герцен и Огарев отразили фрустрации своего положения
в качестве незначительного и бессильного меньшинства. Они начали
с того, что возжелали свободы от абсурдного, ограничивающего их ми-
ра, свободы, чтобы стать полноценными, созидательными личностя-
ми, которыми они себя потенциально ощущали. Но так как им не хва-
тало конкретных средств для достижения этого освобождения, прихо-
дилось искать его в идеальных конструктах — универсальном «разуме»,
течении истории, «идее» религии или апокалиптической борьбе меж-
ду «старым миром» и «новым». В поисках чего-нибудь твердого, за что
можно ухватиться, за что можно агитировать, абстракция явилась
единственным убежищем: либо завоевание идеальной независимости
путем самоосознания в том виде, как это проповедовала немецкая «на-
ука», либо через абстрактные аспекты французского социализма, фи-
лософии истории и религии и чистых принципов просвещения, про-
гресса и гуманности.
Эта тенденция к общим понятиям стала еще сильнее, потому что
весь существующий порядок в России, а не только некоторые его фраг-
менты, был им ненавистен. Частичная реформа не явилась решением,
так как не имелось ничего из того, что они хотели сохранить. Посте-
пенная реформа могла бы удовлетворить англичан и даже большин-
ство французов, несмотря на всю их радикальную агитацию. Но, учи-
тывая положение дел при Николае, выбор для гуманного, чуткого рус-
ского был в буквальном смысле «всё или ничего». Даже если и было
что-либо достойное сохранения, то отношение к просвещению со сто-
роны государства превращало постепенную реформу в нереальное де-
ло. Таким образом, единственным убежищем стало требование абсо-
лютно разумного и справедливого общества без компромиссов — или
«новый мир» социализма. Тем не менее если для этого не хватало прак-
тических средств: требование революции могло выражать себя лишь
как «надежда на будущее» и как мистическая уверенность в том, что
Абсолют, История, Идея и логика просвещения, а не простые люди
работали на «перерождение». Ничтожно малое меньшинство, Герцен,
Огарев и их друзья, должны были полагаться на силы большие, чем
они сами, — силы, которые были необходимыми и неизбежными. Они
должны были превозносить эти силы до уровня божественных, пре-
вращать их в секулярную религию и наделять их всей силой эмоции
и чувства, так как прагматических оснований для веры в то, что их меч-
та реализуется, существовало мало.
45 Герцен А. И. ПисьмаГйз Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 99.
201
МАРТИН МАЛИА
Конечно, все эти обширные фантазии в реальности были их соб-
ственными проекциями. Они обобщили свои фрустрированные меч-
тания в требование свободы для всех людей. Их чувство равенства и за-
бота о «людях» в том абстрактном виде, в каком им предавались Герцен
и Огарев, проистекали из повышенной озабоченности собственным
достоинством. Но самое главное, они обобщили эту обеспокоенность
до эсхатологического марша истории, и с самого начала их «социа-
лизм» в гораздо большей степени обозначал скорее это, а не какое-
либо сознательное беспокойство за «народ». По мере того как они
взрослели, их социализм постепенно продвигался от общего к частно-
му, от истории до конкретного человека. Но его истоки были в гран-
диозной «историософской» проекции их самих, соединенной с Сен-
Симоном и Шеллингом и всеми впечатляющими видениями прогресса
и «палингенезиса», которые были порождены такими же стесненны-
ми душами на Западе.
Таким образом, чуткие и гордые аристократы, сверхчувствительные
к своему личному достоинству и не терпящие никаких ограничений во-
ли, в требовании свободы пришли к тому, чтобы выступать за разру-
шение существующего порядка и за тотальное, демократическое «пе-
рерождение». Именно таким образом «социализм» родился в России
в головах нескольких членов аристократии. И это вовсе не парадокс,
если рассматривать «социализм» не как классовое сознание пролета-
риата или требование обобществления благ или экономическое чув-
ство в противовес политическому, но как «максималистское» крыло
оппозиции к патерналистскому и авторитарному старому режиму. Та-
ковыми, в сущности, были истоки этого движения в России в кружке
Герцена и Огарева.
ГЛАВА 7
АРЕСТ И ССЫЛКА
1
Арест Герцена и большей части кружка произошел случайно и непред-
виденно. Начиная с мятежа декабристов и восстания в Польше 1830 го-
да, нервозное правительство видело заговоры повсюду. Объектом по-
дозрения в частности явился Московский университет; между 1825 го-
дом и тем делом, в котором оказался замешан Герцен, в студенческой
среде уже было раскрыто два «заговора». Первый, известный как «де-
ло братьев Критских», произошел в 1827 году. Участников достаточно
надуманно обвинили в организации тайного общества, имевшего це-
лью свергнуть правительство, а также, что более соответствует дейст-
вительности, в распространении запрещенных стихов Пушкина, Рыле-
ева и Полежаева. Самого Полежаева, бывшего студента университета,
лишь год назад забрили в солдаты в наказание за сатирическую поэму,
симпатизировавшую декабристам. Все вовлеченные в дело Критских
получили суровые приговоры — либо тюрьма, либо служба рядовыми
на далеких границах1.
Второе дело о так называемом «тайном обществе Сунгурова» име-
ло место в 1831 году, уже после поступления Герцена в университет:
несколько участников были известны ему лично. Похоже, на самом
деле, а не только в воображении полиции, эти люди сформировали
аморфную организацию и рассматривали себя как продолжатели де-
ла декабристов. Что еще более опасно, так это то, что они вступили
в контакт с неким польским офицером, проживавшим в Москве и го-
товившимся присоединиться к восстанию у себя на родине. Проведя
полтора года в тюрьме в ожидании приговора, Сунгурова со товарищи
сослали на каторжные работы в Сибирь или рядовыми в армию1 2. Во
1 Дело Критских впервые было публично выдвинуто на обсуждение П.А. Ефре-
мовым в альманахе Герцена «Полярная звезда», см.: Полярная звезда. 1862.
Т. ю. № 1; эта тема была активно развита на основе архивных материалов
М. К. Лемке. См.: Былое. 1906. Т. 6. О знакомстве Герцена с Полежаевым см.:
Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 154-157.
2 КостенецкийЯ. И. Воспоминания из моей студенческой жизни, 1828-1833 // Рус-
ский архив. 1887. № 1=3, 5-6; Эйхенбаум Б. Дело Сунгурова // Заветы. 1913. Т. 3-4;
203
МАРТИН МАЛИА
время Герцена и Огарева воспоминания о Полежаеве, братьях Крит-
ских и в особенности о Сунгурове все еще были свежи в университе-
те. Длинная традиция русского революционного мученичества созда-
валась на их глазах.
Именно своей симпатией к Сунгурову и его друзьям кружок Герце-
на и Огарева привлек к себе внимание полиции. Сунгуров со товари-
щи не имели ни денег, ни одежды для путешествия на восток, и Огарев
организовал для них сбор средств среди своих и герценовских друзей.
Благодетели подписались так, как будто бы жили в Оренбурге, но по-
сыльный озаботился тем, чтобы выразить свою лояльность импера-
тору и донести властям. О Герцене не говорилось во вменяемом им-
ператору послании, но Огарев, Кетчер, Сатин и Вадим Пассек упоми-
нались. Их вызвали в полицию, им вынесли выговор и сказали, что
отныне они будут под «строгим наблюдением». Однако предупрежде-
ние не возымело эффекта. Группа ходила по Москве с развивающими-
ся трехцветными шарфами и беретами а’ 1а Карл Занд3. Огарев в осо-
бенности был заметен в сомнительной компании, в которую был вхож
и его друг — поэт Соколовский, бывший на государственной службе
в Сибири, где и познакомился с несколькими ссыльными декабриста-
ми. Под их влиянием он сочинил несколько неопубликованных и вооб-
ще неподлежащих публикации политических стихов. Согласно докла-
ду полиции от декабря 1833 года, его и Огарева заметили на ступень-
ках Малого театра в чрезвычайно нетрезвом состоянии, распевавших
«французскую арию Allons enfants de la patrie» — в эти невинные дни все
еще опасный гимн4.
В те дни случился кризис, связанный с серией загадочных пожа-
ров, которые опустошали Москву на протяжении нескольких недель
в 1834 году. В условиях, когда не существовало юридических мер, со-
гласно которым все обиженные могли бы получить сатисфакцию, лю-
бимым способом выражения общественного несогласия был поджог.
Знаменитые петербургские пожары 1862 года, начатые либо радика-
лами, либо правыми для дискредитации радикалов, были лишь наи-
более знаменитыми примерами этого феномена. В Москве в 1834 го-
ду, когда начался пожар в городе, который большей частью был дере-
вянным, население запаниковало, и как местная администрация, так
и правительство чрезвычайно обеспокоились. Были произведены
Федосов И. А. Революционные кружки в России конца двадцатых и начала трид-
цатых годов // Исторические записки. 1957. № 59. В общем см.: Орлов В. И.
Студенческое движение московского университета в XIX столетии. М., 1934.
Гл. 2.
3 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 136-137.
4 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 334-335.
204
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
многочисленные аресты, отчасти чтобы загладить чувство беспомощ-
ности властей, отчасти чтобы напугать того, кто бы ни был причастен
к этому делу. Однако настоящих виновников не обнаружили. Посре-
ди всей этой паники некто, описанный как «механик», пришел в по-
лицию и донес на каких-то пьяных молодых людей, слонявшихся но-
чью по улицам, распевая бунтарские песни, с тем подтекстом, что как
будто между этими событиями и пожарами существовала связь. Ме-
ханика проинструктировали, чтобы он вел себя как provocateur [про-
вокатор {фр.). — Прим, пер.], и на деньги полиции восьмого июля тот
устроил запой в своем квартале, во время которого распевались упо-
минаемые песни, в то время как oberpolizeimeister [обер-полицмейстер
{фр.). — Прим, пер.] Москвы подслушивал за дверью. Ни Герцен, ни
кто-либо из его друзей не присутствовал на этой встрече, но один из
арестованных, чтобы облегчить свою участь, донес о мятежных мне-
ниях Огарева и еще одного члена кружка Оболенского. В результате
Огарева арестовали, и когда полиция нашла среди его бумаг несколь-
ко писем от Герцена (большинство из которых были процитированы
в предыдущей главе), 21 июля того арестовали тоже. Несколько дней
спустя Сатин и Лахтин были арестованы по тому же самому делу, хотя
никто из группы, кроме Герцена, не знал лично никого из участников
той пьянки. Логическим завершением действа стало то, что Соколов-
ский, бывший в Петербурге все это время, но некоторые из стихов ко-
торого распевались на этом празднике, был арестован как «главный
участник в деле»5.
Дело передали Бенкердорфу, главе Третьего отделения собствен-
ной Его Императорского Величества канцелярии (политической по-
лиции, созданной Николаем после 1825 года). Бенкердорф предста-
вил дело императору, а последний приказал установить специальную
комиссию по расследованию, схожую с той, которая «вела» дело де-
кабристов. Заключенных посадили отдельно без права общения друг
с другом. Конечно, никакого адвоката у защиты не было, а дело бы-
ло сугубо административным и секретным. Сначала Герцена посади-
ли в обычную тюрьму в Москве. Несмотря на то что его как сына дво-
рянина и политического заключенного поселили в отдельную каме-
ру, он имел возможность впервые наблюдать за тем, как обращались
со многими подозреваемыми поджигателями из низшего класса, за
всей жестокостью и произволом имперского «правосудия». Это зре-
лище показало ему, каким образом произвольная репрессия, от ко-
торой страдал он сам, тысячекратно умножалась и являлась повсед-
невностью для беззащитных масс6; достаточно абстрактная симпатия
5 Комментарий редактора № 1 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 322-328.
6 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 214-215.
205
МАРТИН МАЛИА
к людям, проистекавшая из его собственных фрустраций, стала при-
обретать более реальные начертания. В сентябре его перевели в оди-
ночную камеру, располагавшуюся в бывшем монастыре возле Москвы,
в которой он оставался до конца марта 1835 года. Сказав уже все, он
провел десять месяцев в допросах и ожидании приговора. Его режим
был слишком суровым. У него имелся доступ к книгам и к незначитель-
ной роскоши, такой как вино, также ему дозволялось переписывать-
ся с семьей, но без визитов. Несколько тюремных офицеров, молодых
дворян, как и он сам, с трудом справлялись с исполнением наказания,
которое, как они чувствовали, было чрезмерным, и пытались сделать
его жизнь настолько сносной, насколько это только было возможным,
даже нарушая закон7. Тем не менее шок от заключения стал суровым
и неожиданно грубым продолжением его романтической и чисто ум-
ственной фронды против режима.
Целью правительства было доказать, что разношерстная публика,
арестованная по этому делу, составляла тайное общество, вовлеченное
в устроение заговора против государства. Расследованию не удалось
доказать этого, но Николай и представитель Третьего отделения, вхо-
дивший в комиссию по расследованию, князь Александр Голицын, тем
не менее настаивали на суровым наказании. Обвиняемых разделили
на три группы. В первую входили авторы сомнительных песен, вклю-
чая Соколовского, и те, кто непосредственно участвовали в распева-
нии; их положение было наиболее серьезным, так как у правительства
действительно имелись против них доказательства, пускай и незна-
чительные. Вторая группа состояла из разнообразных лиц, которые
попали в это дело только благодаря чрезвычайному старанию поли-
ции. Наконец, были Герцен, Огарев, Сатин и Лахтин (остальные чле-
ны кружка не попали под подозрение, что свидетельствует о фунда-
ментальной неэффективности николаевских жандармов). Комиссия
установила, что ни Герцен, ни его друзья не имели никакого отноше-
ния к этим «пасквилям» и, более того, не имели никакого намерения
«действовать», их идеи были не более чем «одними мечтами пылкого
воображения»8. Тем не менее они были признаны потенциально, хо-
тя и не актуально, опасными; исходя из их переписки комиссия оха-
рактеризовала Герцена как «смелого вольнодумца, особенно опасно-
го для общества», а Огарева как «упорного и скрытного фанатика»9.
Допрос состоял вокруг этого «свободомыслия», которое выявили в их
7 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 210, 219-220, 223; Гер-
цен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. 8 февраля 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 166.
8 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 357. (Протокол допроса Герцена).
9 Там же. С. 335.
2о6
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
письмах, а в особенности вокруг их интереса к сенсимонизму, так как
суд над сенсимонистами в 1832 году привлек внимание к их учениям да-
же у полиции Николая I.
В «Былом и думах» Герцен несколько преувеличивает беззаботную
дерзость его ответов судьям; он даже упоминает, как попрекал достой-
ного, но не очень образованного члена комиссии за то, что в его би-
блиотеке находились мемуары герцога Сен-Симона1011. Транскрип-
ция допроса предлагает нам совсем другую картину. Герцен и Ога-
рев изо всех сил старались давать безобидные объяснения самых
сомнительных отрывков из их писем, подчеркивая тему религиоз-
ного и нравственного возрождения, лишенного какого-либо полити-
ческого содержания10 11 12. Тем не менее все это они делали с достоин-
ством; они скрывали или смягчали некоторые вещи из того, во что
верили, но и не приписывали себе ничего того, во что не верили.
В частности, они не выказывали никакого раскаяния и не признава-
ли никакой вины. Это более чем что-либо другое сделало их случаи
в глазах комиссии серьезными. Отчасти посредством заступничества
влиятельных друзей отца Герцена, отчасти из-за выясненного поло-
жения вещей им предлагались легкие приговоры при условии, что
они признают вину, донесут на других и пообещают исправиться. Го-
сударство было настолько же заинтересовано в привлечении на сто-
рону трона столь молодых и податливых заговорщиков, насколько же
и в их наказании13. Но Герцен и Огарев, как и другие члены кружка,
отказались капитулировать, в отличие от более мелкой рыбы, попав-
шейся в полицейские сети. Такое поведение позволило Герцену по-
лучить приятное ощущение героизма, но также и вызвало суровый
государственный гнев. Герцен был приговорен к ссылке на неопре-
деленный срок в далекий провинциальный город Пермь — который
почти сразу же заменили на близлежащую Вятку, — где ему предстоя-
ло служить государственным чиновником. Огарева на тех же услови-
ях отправили в Пензу в его родную провинцию только из-за того, что
его пожилой отец умирал дома парализованным. Те же, кто раскаялся,
отделались лишь чем-то слегка превосходящим выговор. Главные за-
чинщики, Соколовский и еще двое, получили самые суровые наказа-
ния — заключение в ужасной Шлиссельбургской крепости на неопре-
10 Мемуарист при дворе Людовика XIV; Сен-Симон Герцена, конечно, был толь-
ко графом.
11 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 228-229.
12 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 335-351.
13 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 230; комментарий
редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12.
С-354-355- —
207
МАРТИН МАЛИА
деленный период, из которой двое вернулись сломленными, а один
не вернулся вообще14.
Все это типично для нравственного характера правления Николая:
блеск благосклонного патернализма тщетно пытался скрыть власт-
ный произвол, который не признавал прав личности, независимой
от нужд государства и воли императора. То, что в России не существо-
вало закона, кроме его воли, и некому было пожаловаться на жесто-
кость его агентов, и так было бы достаточно плохим, если бы об этом
говорилось открыто; но все было невыносимо вдвойне из-за лицемер-
ной озабоченности о заблудших овцах и произвольностью наказания,
перемешанного с произвольностью поощрения. Само по себе само-
державие было отвратительным, но личный стиль самодержавия Ни-
колая был отвратительным особенно, так как тот пытался выполнять
роль отца для нации именно в тот момент, когда выросшие дети по-
желали жить своей собственной жизнью. Преувеличенная подозри-
тельность государства, доходящая до того, что оно придумывало заго-
воры там, где их не было, его неспособность различить оттенки меж-
ду жалким раболепством и бунтарством сделали ситуацию еще более
невыносимой.
Обо всем этом Герцен знал и до случившегося. Это проявилось в об-
ращении Николая с его разными своенравными сынами, начиная с де-
кабристов и заканчивая Полежаевым; это проявилось в самом духе Рос-
сии после 1825 года — в ликвидации кафедры философии в Московском
университете, в прихотливом запрещении журналов, таких как «Евро-
пеец» Киреевского в 1832 году или «Московский телеграф» Полевого
в 1834-м; но наиболее болезненно это проявлялось в постоянной необ-
ходимости быть осторожным и вертким в выражении своих самых за-
ветных мыслей — или попросту в том, чтобы быть самим собой. Толь-
ко арест по самому абсурдному поводу впервые дал Герцену понять, что
такое быть независимой, мыслящей личностью или вообще личностью
в России Николая I. До этого радикализм Герцена был в такой же сте-
пени направлен против Ивана Алексеевича, в какой и против режима.
Конечно, он был еще очень незрелым: отчасти юношеской позой, от-
части игрой молодых мышц, отчасти мальчишеской серьезностью по
отношению к общим принципам. Но деятельное преследование госу-
дарства начало закалять его фронду в настоящий радикализм. До это-
го Герцен и его друзья, несмотря на то, что знали о том, что произошло
с другими, вряд ли осознавали, насколько они играли с огнем, раздра-
жая Николая. Будь они еще чуть-чуть опрометчивее, с легкостью могли
бы повторить судьбу Соколовского или Полежаева или позднее судь-
14 Комментарий редактора № 15 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 357-359; 366; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 12. С. 235-236.
208
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
бу украинского поэта Шевченко или кружка Петрашевского — годы за-
ключения в крепости или унизительная служба рядовыми в армии — их
жизнь, по существу, была бы закончена.
2
Ед в я ли они легко отделались. После десяти месяцев заключения с ию-
ля 1834 до апреля 1835 года Герцен провел еще пять лет в ссылке в от-
даленных провинциальных городах: почти три года в Вятке с 1835-го
до конца 1837 года и еще два года во Владимире до начала 1840-го. Из
двух мест ссылки Вятка была гораздо более суровым наказанием. Рас-
положенная за тысячу верст от Москвы на северных просторах Евро-
пейской России, почти на границах с Сибирью, она была унылой, от-
сталой и бедной, концом света для молодого столичного аристократа.
Владимир, расположенный только в двухстах верстах от Москвы, был
гораздо более цивилизованным, но все же провинциальным. Те не ме-
нее, будучи близко от Москвы или далеко от нее, Герцен оставался от-
резанным от комфорта общества, товарищества и жизни идей, кото-
рые до этого составляли его мир. На протяжении пяти лет он был ли-
шен возможности вращаться в обществе, обреченный существовать за
счет своих внутренних ресурсов и окруженный реальностью более су-
ровой в отличие от той, которую он знал когда-либо.
Изоляция явилась основным неудобством ссылки, так как во всех
остальных отношениях ему было довольно комфортно. Он не знал ни-
каких ужасов, которые выпали надолго, например, Достоевского, в бо-
лее мрачных условиях ссылки, которой того подверг Николай. За ис-
ключением факта, что ему нельзя было покидать ту губернию, в ко-
торой жил, или увольняться с государственной службы, Герцен вел
обычную гражданскую жизнь. Из Москвы он даже уехал в сопровожде-
нии немецкого слуги, старого наемника Карла Ивановича Зоненберга,
которому Иван Алексеевич поручил присматривать за молодым хозяи-
ном, а в особенности за устроением его физического комфорта. В Вят-
ке Зоненберг нанял и оборудовал дом и купил три лошади, две для Гер-
цена и одну для себя15. Денег не требовалось, так как Иван Алексеевич
в этом плане был столь же щедр, сколь и скуп в других проявлениях
своей любви. В материальном отношении прежняя беззаботная жизнь
продолжилась, хотя и на провинциальном уровне. Правда, два года
в Вятке Герцен служил жестокому господину, губернатору Тюфяеву (о
котором подробнее будет сказано позднее); с ним у Герцена случилось
несколько столкновений, и это могло привести к дальнейшей ссылке
в еще более далекий провинциальный город, если бы Тюфяев не ли-
шился милости. Тем не менее за этим исключением Герцен никогда не
15 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 432-433.
209
МАРТИН МАЛИА
подвергался нападкам со стороны вышестоящих лиц — факт, который
он гораздо реже упоминает в своих воспоминаниях, нежели о тюфяев-
ских преследованиях. Действительно, после того как последний пал,
Герцен как образованный молодой человек из хорошей семьи получил
привилегированное обращение и, в частности, освобождение от нуд-
ной бюрократической службы, дарованное ему новым губернатором,
которому тот служил16. Тем не менее ссылка была ссылкой, и шок от
нее был суровым, нарушившим духовное равновесие и повредившим
интеллектуальному развитию всей его юности.
По крайней мере внешне Герцен был занят. Первый месяц в Вят-
ке он работал как мелкий клерк провинциальной канцелярии: суро-
вое падение для того, чьи амбиции и самооценка метили так высоко.
Затем он нашел некое облегчение. Правительство поручило провести
статистическое исследование империй по губерниям, и исследование
в Вятке вменили Герцену как единственному хорошо образованному
работнику канцелярии. Более того, по специальному разрешению гу-
бернатора ему позволили работать дома, вдали от депрессивной ком-
пании других клерков. Весной 1837 года его образованностью восполь-
зовались снова, на этот раз для визита коронованного князя с целью
устроения выставки продуктов губернии. В последние месяцы его пре-
бывания в Вятке он состоял в комиссии, расследующей растрату в ад-
министрации государственной собственности. Во Владимире его обя-
занности были гораздо легче и несколько интереснее. В 1839 году пра-
вительство поручило администрации каждой губернии создать газету,
направленную на просвещение и инструктаж населения; Герцен был
назначен одним из двух редакторов владимирских ведомостей — зада-
ние и нетребовательное, и не занимающее много времени17.
16 Главы «Былого и дум», посвященные ссылке Герцена, искажены более чем
обычно в свете его позднейшей роли в качестве оратора русской революции.
Это было блестяще продемонстрировано одной из ряда очень внимательных
сверок его мемуаров с ранними материалами. См.: Partridge М. The Young Her-
zen: A Contribution to the Russian Period of Herzen’s Biography // University of
Nottingham, Renaissance and Modern Studies, 1.1957. P. 154-179. Мисс Партридж
убедительно показывает, что Герцен, далекий от того, чтобы быть мятежни-
ком во время государственной службы времен ссылки, играл по правилам.
Однако она заходит слишком далеко, предполагая, что выдающаяся государ-
ственная карьера стала его главной профессиональной целью. То, что это
было не так, доказывается социальным радикализмом его сочинений времен
владимирской ссылки, обсуждаемых ниже, в гл. 9. О дальнейших деталях госу-
дарственной службы Герцена в период ссылки см.: Звенья. 1936. Т. 6. С. 313-337;
Звенья. 1950. Т. 8. С. 61-86.
17 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 263-264, 285, 309,
318-3!9-
210
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
Подобная должность впервые дала Герцену возможность узнать что-
то о реалиях русского правительства. К несчастью, мы особенно не
осведомлены о тех впечатлениях, которые он тогда получил. Сущест-
вует обильная переписка времен этой ссылки, но за исключением ред-
ких писем к не арестованным членам кружка она в основном состо-
ит из писем к его будущей жене и не повествует ни о чем другом кро-
ме его любви. «Былое и думы», как и в отношении более ранних лет,
рассказывают лишь о том, что Герцен позднее хотел вспоминать о сво-
их переживаниях, а все, что он захотел вспомнить по поводу русского
правительства, было негативным. Тем не менее несколько его писем
к друзьям, дошедших до нас, рисуют нам несколько более сложную кар-
тину. Ему впервые пришлось встать на место правительства, стать си-
лой прогресса и просвещения, то есть тем, что он всегда привык ассо-
циировать с самодержавием Петра, но то, что он никогда не был готов
признать за самодержавием Николая. Администрация провинции была
«в целом несравненно лучше», чем он полагал; он был потрясен рабо-
той «министерства внутренних дел для материального благосостояния
[страны. — М. 7W.] и более — прогрессивное начало, сообщаемое мини-
стерством, гораздо выше понятий и требований [народа. — М. М.]». Он
был потрясен количеством журналов, посылаемых в губернию мини-
стерством, и количеством инструкций, касающихся основания библио-
тек и читальных комнат: «И кто же виноват, ежели журналы лежат не-
разрезанные до тех пор, пока какой-нибудь Герцен вздумает их разре-
зать?» Он мог даже сказать что-то хорошее об образовательной работе
духовенства, которое «доселе еще не лишилось своего истинного при-
звания — просвещать». Статистические комитеты были превосходной
идеей, «с целью высокою и пользой существенною», но, к сожалению,
средств для выполнения этих задач не хватало18.
В небольшом эссе 1836 года под названием «Отдельные замечания
о русском законодательстве» он продолжает восхвалять прогресс, осу-
ществляемый самодержавием, хотя бы и самодержавием Николая.
«В гражданском обществе <...> прогрессивное начало есть правитель-
ство, а не народ. Правительство есть формула прогресса (du progres),
выражение идеи общества, форма его историческая <...>. Нигде прави-
тельство не остановилось настолько перед народом, как в России». Луч-
ших доказательств желания самодержавия «растить» людей было два:
коллегиальный принцип центрального управления и избирательный
принцип управления делами дворянства и объединения городов, первое
введенное Петром, а второе — Екатериной. Оба этих средства Герцен
интерпретирует достаточно неисторично, как попытки, направленные
18 Герцен А. И. Письмо Кетчеру и Сазонову. 18 июля 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 189-190. Также см.: Статистические работы Герцена в Вятке // Литера-
турное наследство. NT., 1941. Т.39-40. С. 172-184.
211
МАРТИН МАЛИА
на разделение властей и участие населения в управлении; попытки эти
были «так обширны, что другие страны долгой юридической жизнью
своей не достигли их <...> — высшее развитие самодержавия на народ-
ных основаниях». Понятие прогрессивного самодержавия здесь приме-
няется даже к правящему суверену. «В законах императора Николая ви-
ден характер положительности, которого недоставало прежде, — харак-
тер внутренней силы государства, чувствующего всю мощность свою».
В частности, кодекс 1833 года, первая подобная систематизация россий-
ских законов, начиная с XVII столетия, восхваляется. «Свод императора
Николая — огромнейший юридический факт; он остановил жизнь юри-
дическую России и, показав все совершенное ею, все, что сделало прави-
тельство, показал, труды индивидуальные должны теперь облегчить тру-
ды правительства». Такая просветительская работа индивидов, вероят-
но, будет выполнена продвинутыми гражданами, такими как сам Герцен,
но в сотрудничестве с правительством, а не в оппозиции к нему19.
На первый взгляд все это кажется достаточно странными чувствами
для того, кто только что пережил ссылку, назначенную ему тем же са-
мым правительством за слишком индивидуальную деятельность, осно-
ванную на принципах сенсимонизма. Тем не менее, на самом деле, Гер-
цен не изменил своей позиции. Проблема радикала начала XIX сто-
летия в России была двоякой: произвольность власти самодержавия
и явная необразованность и бедность масс. Когда будущий реформа-
тор позволял себе сконцентрироваться только на последней пробле-
ме, существовало непреодолимое искушение, что ничто меньшее, чем
абсолютная власть самодержавия, не будет достаточным для выпол-
нения этой задачи. Не исходили ли все импульсы к прогрессу в про-
шлом от самодержавия, при Петре, Екатерине и уже совсем недавно
в начале правления Александра I? Если бы Николай или его преем-
ник действовали просвещенным меньшинством, которое взрастило
сама аристократия, каких чудес можно было бы добиться! Перемена
роли самодержавия от прогрессивной до консервативной политиче-
ской силы, которое произошло лишь после 1812 года, была все же та-
кой недалекой, что и надежда на то, что перемена эта не стала посто-
янной, — надежда, которая все еще теплилась. Несмотря на тридцать
лет политической реакции при Николае, возможность оставалась от-
крытой для аристократов-радикалов поколения Герцена. Бакунин по-
сле 1848 года активно разделял ее20. Белинский в самом конце своей
19 Герцен А. И. Отдельные замечания о русском законодательстве // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С.368-371.
20 Намек на это содержится в его «Исповеди». См.: Бакунин М.А. Исповедь //
Бакунин М.А. Собр. Соч.: В 4 т. М., 1934-1935. Т.4. С. 99-207. Эта идея открыто
высказывается в другой его работе. См.: Бакунин М.А. Народное дело. Рома-
нов, Пугачев йли Пестель? Лондон, 1862.
212
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
жизни был привлечен идеей второго Петра21. Герцен после вступле-
ния на престол Александра II, по крайней мере, имел на это надежды.
Первое поколение радикальных «социалистов» было недостаточно за-
каленным долгим опытом отказов и разочарований и ожесточением
самого самодержавия, чтобы занять оборонительную позицию, не до-
пускающую никаких компромиссов с врагом. Это произошло только
в следующем поколении, рожденном при Николае и сделанном непре-
клонным его непреклонностью. Но когда Герцен был в Вятке, до этого
предела дело все еще не дошло. Николай пробыл на троне всего лишь
десять лет, и радикализм Герцена не закалился до полной непреклон-
ности, в то время как его первый пристальный взгляд на громадность
задачи «просвещения» в России заставил его призадуматься. Здесь он
ближе всего подошел к примирению с самодержавием Николая, но, не-
смотря на внешнюю видимость, примирение не было близким, так как
основывалось на непонимании не только «демократических» потугов
самодержавия в прошлом, но и его желания позволить «просвещен-
ным» личностям взвалить на себя это бремя в настоящем. Очень ско-
ро Николай сорвет пелену с глаз Герцена; но на некоторое время по-
следний познал всегда существующее искушение властью нетерпели-
вого русского радикала.
Связанным с этим искушением было новое чувство величия России
как нации. Герцен, как и все образованные русские после 1812 года, был
патриотом, и если не националистом, то все же он был хорошо осве-
домлен о различиях, существовавших между его родиной и Европой.
Для консерваторов различных оттенков эти отличия очень легко ис-
толковывались как превосходство по отношению к Западу; но для ле-
вых проблема была гораздо более сложной. Они любили Россию не
меньше консерваторов и были не менее озабочены определением на-
циональной сущности европейского vis-a-vis, но, так как они отрицали
традиционные русские ценности самодержавия и православия и счи-
тали отличия от Европы скорее позором, нежели утешением, им бы-
ло трудно прийти к пониманию национальной сущности, которая бы
сочеталась не только с их патриотизмом, но и с их прогрессивностью.
«Надежда на будущее России» была стандартным решением этой ди-
леммы. Однако абстрактная надежда без особых причин для того, что-
бы надеяться, является достаточно бесплодной и неудовлетворитель-
ной, и было нужно найти более конкретные «семена будущего» в на-
стоящем. Будучи студентом в университете, Герцен находил утешение
в созерцании революции, произведенной одним Петром, и в идее сен-
21 Белинский В. Г. Письмо К.Д. Кавелину. 22 ноября 1847 г. // Белинский В. Г.
Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 3. С. 297-303; Белинский В. Г. Письмо П. В. Аннен-
кову. Начало декабря 1847 г. // Белинский В. Г. Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т.3.
с. 313-321- —
213
МАРТИН МАЛИА
симонистского христианства как в религии «молодых и добродетель-
ных» славян и немцев. Но оба этих «семени» были достаточно абстрак-
тны. Путешествие на Восток через Казань, Вятку и Пермь предлагало
более осязаемые причины для надежды. Герцен был очарован смесью
Азии и Европы, с которой он впервые столкнулся в Казани — смесь, ка-
завшаяся ему уникальным для России свидетельством великого буду-
щего. Памятник в Казани Ивану Грозному, который отвоевал эту об-
ласть у татар, наполнил его чувством величия исторической миссии
нации. «Здесь Грозный исполнил великое; здесь он был герой и пред-
теча Петра, силою оружий занявший место для простора идеям его,
для простора русскому духу». Кремли Нижнего Новгорода и Казани,
«меньшие братья» московского Кремля, напомнили ему о распростра-
ненности православной, национальной культуры, и он заговорил в бо-
лее подходящих патриотических тонах, чем когда-либо до этого, о «на-
ша Русь, святая Русь», и того, как «греческая вера и византийское зод-
чество привились глубоко к жизни» нации. «Смотря на наши соборы
и кремли, как будто слышится родной напев и родной говор», — чув-
ства, достойные самого ревностного славянофила22.
Точнее, Герцен был потрясен самим размером России и широтой
ее потенциальных возможностей. В Казани он процитировал письмо
Екатерины Великой Вольтеру, написанное из того же места: «Я в Азии.
<...> [Здесь. — М. М.] надобно создать целый мир, соединить его, сохра-
нить». Герцен комментирует: «Великая императрица постигла многое,
окинув гениальным взором один участок России, которую Петр Вели-
кий не напрасно называл целою частию света». Тем не менее Герцен не
рассматривал эту необычайную национальную судьбу в великорусских
терминах. В высшей степени он был потрясен многонациональным,
даже азиатским характером казанского населения и тем, что он принял
за силу русской православной культуры ассимилировать без того, что-
бы сокрушать отсталых людей Востока. Казань символизировала мис-
сию России по привнесению Европы и цивилизации в Азию и по озна-
комлению Европы с Азией, «как провидел великий Петр»23. Воистину
в этом была благородная судьба, другим людям не уготованная! Но это
новое чувство русского имперского величия не было связано в миро-
воззрении Герцена с прогрессивной ролью самодержавия.
В то же время Герцен был привлечен тем, что он понимал как демо-
кратический потенциал Сибири, которую он никогда не посещал, но о
которой много слышал в Вятке.
«А что Сибирь? <...> Совсем новая страна, Америка sui generis
[своего рода (лат.). — Прим, пер.}, именно потому, что она страна без
аристократического происхождения, страна —дочь казака-разбойника,
22 Герцен А. И. Письмо из провинции // Герцен А. И. СС. Т. i. С. 132.
23 Там же. С. 133.
214
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
не помнящего родства, страна, в которую являются люди обновлен-
ные, закрывающие глаза на всю прошедшую жизнь<...>. Там весело,
там есть просвещение, и главное дело — свежесть, новость. Все, полу-
94.
чившее оседлость в новое время, имеет прогрессивное начало» .
Впервые здесь зафиксировано появление в мысли Герцена двойных
понятий «широкой натуры» русских и тех преимуществ, которые им
дарованы их исторической юностью и свежестью — понятий, которым
после 1848 года предстояло стать основными компонентами его теории
русского социализма. Конечно, эти рационализации адаптированы из
немецкого романтизма, и Герцен стал применять их к России, будучи
еще в университете, но никогда так очевидно, как в этом случае. Тем
не менее все это — лишь грубый набросок прогрессивного патриотиз-
ма. Утешение, которое он получил от соприкосновения с восточными
просторами империи, было настоящим, но, в конце концов, слабым;
и Герцен закончил свою ссылку на прежней ноте яркой, но аморфной
надежды. Только после революции 1848 года он найдет более конкрет-
ный базис для своего патриотического оптимизма.
3
Однако главным откровением ссылки было не величие будущего Рос-
сии; им стала негуманность и варварство настоящего России. В его пе-
реписке за тот период есть несколько выражений этого. Его молчание
по этому поводу отчасти связано с осмотрительностью перед цензурой,
отчасти с все поглощающей занятостью его ухаживаний. Но соответ-
ствующие главы «Былого и дум» представляют собой длинную после-
довательность трагических путешествий, что он наблюдал либо само-
стоятельно, либо слышал от непосредственных свидетелей. Несмотря
на то что большая часть трагических примеров существовала только
в его воспоминаниях, а не в реальной жизни того времени, нет ни-
какой причины сомневаться в том, что они составляли существенную
область его впечатлений того периода жизни. Выражения уважения
прогрессивной роли самодержавия и прославление кодекса Николая
датируются первыми месяцами ссылки; кажется, что это уважение не
пережило непосредственных контактов с практической работой как
самодержавия, так и кодекса. Окончательный вердикт за все лета ссыл-
ки Герцена по поводу русского государства был негативным и остался
таковым до конца его жизни.
Все истории, которые излагает Герцен, вращаются вокруг одной те-
мы: отсутствие справедливости и узаконенных процедур права и соот-
ветственно недостатком защиты прав личности от произвола власти.
24 Герцен А. И. Письмо Кетчеру и Сазонову. 18 июля 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 190.
215
МАРТИН МАЛИА
Россия представляла собой общество, в котором высшие власти были
своевольными и деспотичными, а нижние — продажными, неграмот-
ными и погрязшими в коррупции. Герцен был в курсе того, что богат-
ство страны принадлежало немногим, а большинство пребывало ни
с чем. Однако его главным обвинением режиму было отсутствие циви-
лизованного права и должных процедур. Другими словами, его возра-
жение режиму было юридическим и политическим, а не социальным
или политическим; это были возражения, скорее ожидаемые от «либе-
рала», нежели от «социалиста». Конечно, все это сочеталось с общим
характером его «социализма» как экстремальной формы либертариан-
ского протеста, рожденного из абсолютного отсутствия гарантий сво-
боды для кого-либо при Николае.
Сначала Герцен направил свою атаку на деспотичную власть про-
винциального губернатора — атаку, которая логично перешла впослед-
ствии на центральное правительство, породившее власть региональ-
ную. Сразу же по приезду на первое место ссылки, Пермь, он заметил,
что «все в провинции отнесено к губернатору, понятно через него: он —
центр, остальное — периферия; он — солнце, остальное — созвездие»25.
Такая неразборчивая субординация всех абсолютной власти одного для
Герцена была глубоко позорна сама по себе; в лице губернатора Вят-
ки Тюфяева она удвоилась. Тюфяев пришел от бедности и безызвест-
ности к власти, будучи протеже Аракчеева, пресловутого министра-
тирана последних лет Александра I. Властолюбивый выскочка, более
того, мстящий за ранние годы унижения от рук власть держащих, он
был абсолютным деспотом для своих подчиненных, маленький Нико-
лай на провинциальном уровне. «Власть губернатора, вообще, растет
в прямом отношении расстояния от Петербурга, но она растет в гео-
метрической прогрессии в губерниях, где нет дворянства, как в Пер-
ми, Вятке и Сибири. Такой край и был нужен Тюфяеву»26. «Развра-
щенный», «грубый», «нетерпящий возражений», казалось, он любит
власть в основном из-за тех возможностей, которые она дает ему для
того, чтобы заставлять других пресмыкаться перед ним. «В нем визан-
тийское рабство необыкновенно хорошо соединялось с канцелярским
порядком. Уничтожение себя, отречение от воли и мысли перед вла-
стью шло неразрывно с суровым гнетом подчиненных»27.
Злоупотребления властью Тюфяевым, которые ему приписывает
Герцен, слишком многочисленны, чтобы перечислять их, но вот один
из самых характерных случаев. Брат одной из любовниц губернато-
ра возражал против принудительного сожительства его сестры с ним
и угрожал обратиться в центральное правительство. В ответ Тюфяев
25 Герцен А. И. Вторая встреча // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 233.
26 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 256.
27 Там же. С. 269.
216
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
заставил медицинские и полицейские власти губернии поместить бра-
та в приют для умалишенных, в котором тот умер при загадочных об-
стоятельствах, вполне вероятно убитый по приказу губернатора28. Дей-
ствительно Тюфяев был настолько плохим, что даже государство не
могло не замечать его должностных преступлений; в связи с визитом
великого князя в Вятку в 1837 году жалобы стали настолько громки-
ми, что его лишили губернского чина — и уволили со службы с пожиз-
ненной пенсией29! Для Герцена он просто-напросто представлял в бо-
лее бесстыдной форме государство, наказавшее его за зло абсолютной
власти, от которой не было защиты, — казармы самодержавия Павла,
Аракчеева и Николая в миниатюре.
Если Тюфяев сам по себе был отвратительным, то еще более отвра-
тительным было его влияние на других. Страх власти, распространя-
емый на тех, кто был вокруг него, превращался в раболепство, уни-
жавшее любое человеческое достоинство. С некоей гордостью Герцен
заявляет: «Он не мог вынести во мне человека, державшего себя неза-
висимо, <...> он искал не только повиновения, но вида беспрекослов-
ной подчиненности. По несчастью, в этом он был национален»30. Тю-
фяев наслаждался тем, что устраивал величественные «сальные сибир-
ские обеды», которые его подчиненные были обязаны посещать.
«Тюфяев знал своих гостей насквозь, презирал их, показывал им
иногда когти и, вообще, обращался с ними в том роде, как хозяин обра-
щается со своими собаками: то с излишней фамильярностью, то с гру-
бостью, выходящей из всех пределов, — и, все-таки, он звал их на свои
обеды, и они с трепетом и радостью являлись к нему, унижаясь, сплет-
ничая, подслуживаясь, угождая, улыбаясь, кланяясь»31.
Когда Тюфяев лишился власти, те же функционеры отвратительно
торжествовали. Вероятно, более чем что-либо еще, именно это разру-
шение человеческого достоинства как во власть имущих, так и в жерт-
вах этой власти, Герцен не мог простить системе.
В своих мемуарах Герцен вспоминает инцидент, который случил-
ся с ним, когда он покидал Вятку, отправляясь во Владимир. Его слу-
га остановился на заставе с целью поменять лошадей, на которые Гер-
цен как государственный чиновник имел право. Кучер вошел в заста-
ву, потребовал лошадей и получил категорический отказ. Тогда Герцен
в ярости пошел сам и обнаружил, что в лошадях отказывал полицей-
ский, которого он знал еще в Вятке. Офицер сидел полупьяным и дик-
28 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 259-260.
29 Там же. С. 311. Всю карьеру Тюфева на основе документальных материалов
см.: Комментарий редактора № 21 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 361-380.
30 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 269.
31 Там же. С. 268.
217
МАРТИН МАЛИА
товал меморандум на подозреваемого убийцу — крестьянина, лежав-
шего связанным на грязном полу. Так как Герцену выказали располо-
жение во время визита великого князя, теперь он был тем, кого нужно
было бояться, и полицейский, узнав его, впал в панику. Его самодер-
жавная надменность тут же сменилась на раболепство. «“Виноват, ну,
виноват, что делать! но я надеюсь, вы не скажете об этом его превос-
ходительству, не погубите благородного человека”. — При этом исправ-
ник схватил мою руку и поцеловал ее, повторяя десять раз: “Ей Богу, не
погубите благородного человека”». Герцен больше из презрения, чем
из-за жалости, пощадил служившего и его карьеру затем лишь, чтобы
спустя несколько лет встретить его в качестве высшего чиновника ми-
нистерства внутренних дел в Петербурге, вновь демонстрирующего
власть над подчиненными в высокомерной манере32. При самодержа-
вии достоинство человека зависело от власти и чина, а не от внутрен-
ней сущности личности, и именно это, более чем что-либо еще, Герцен
не мог простить режиму Николая.
Одинаково отвратительной была бюрократическая машина, раз-
множавшая самодержавную власть, — «один из самых грустных резуль-
татов революции Петра». Эта машина произвела «класс искусствен-
ный, необразованный, голодный, не умеющий ничего делать, кроме
“служения”, ничего не знающий, кроме канцелярских форм, <...> и со-
сущий кровь народа тысячами ртов, жадных и нечистых»33. Герцен
описывает своих коллег по Вятке в самых черных тонах.
«В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частью лю-
ди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия,
дети писцов и секретарей, с колыбели привыкнувшие считать службу
средством приобретения, а крестьян — почвой, приносящей доход, они
продавали справки, брали двугривенные и четвертаки, обманывали за
стакан вина, унижались, делали всякие подлости»34.
Он продолжает рисовать классическую картину продажности рус-
ской бюрократии, картину столь знакомую со времен «Ревизора» Го-
голя, но рисует он ее в гораздо более грубых тонах, нежели чем это
было свойственно его современникам. Клерки, полиция и целая ар-
мия функционеров жили за счет невежества крестьян и их страха «вла-
сти» — этой массы административных властей, которой было нужно
слепо подчиняться и от произвола которой не было спасения. Перед
«властями» все бесправны; существовали лишь покровительство или
милость, которые достигались либо через страх перед высшими вла-
стями, либо с помощью денег. Закона в России не существовало; спра-
ведливость осуществлялась либо через систему фаворитов, либо через
32 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 314-315.
33 Там же. С. 271.
34 Там же. С. 263-264.
218
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
взяточничество. Богатые и властные имели последнее в качестве защи-
ты, но бедные и униженные могли лишь продавать свои скудные вла-
дения, платить и надеяться, а если они не могли платить, тогда долж-
ны были страдать.
Герцен вспоминает бесчисленные примеры несправедливости, сви-
детелем которых он стал в Вятке. Крестьян лишали земли декретом из
Петербурга, чтобы у родственника министра появилось поместье. Дру-
гим крестьянам угрожало плетьми и Сибирью одно официальное ли-
цо за то, что те давали взятку требовавшему ее другому официальному
лицу. Бродячих цыган войска принудили остановиться; всех взрослых
мужчин, способных к службе, отдали в армию, а всех детей мужского
пола забрали от матерей и доверили пожилым беднякам, которых со-
держали за счет государства. Языческих вотяков и черемисов того рай-
она насильно обратили в православие пьяный поп-карьерист и его по-
мощник из мусульманских татар, получивший крест святого Владими-
ра за дело Евангелия! Другие деревни вотяков и черемисов ежегодно
посещались полицией или священниками или и теми, и другими сразу;
крестьянам разрешалось дать взятку, чтобы их не крестили или «осво-
бодили» от воображаемых преступлений, выдуманных лишь с тем, что-
бы от них можно было откупиться (эти племена были еще послушнее
и беззащитнее, чем русские крестьяне). Однажды Герцен увидел стаю
еврейских ребятишек в возрасте от восьми до пятнадцати лет, которых
насильно забрали от родителей и пешком зимой повели по просто-
рам Перми и Вятки для окончательной службы во флоте, конечно, для
тех, кто этот поход переживет35. В другой раз холодным утром он стал
свидетелем того, как шеренга заключенных шла в Сибирь, закованная
в кандалы — зрелище, которое «остается в памяти на всю жизнь»36.
Система полностью, сверху донизу, была прогнившей, безнрав-
ственной и бесчеловечной.
«Помещик говорит слуге: “молчать! я не потерплю, чтоб ты мне от-
вечал!” Начальник департамента замечает, бледнея, чиновнику, дела-
ющему возражение: “Вы забываетесь, знаете ли вы, с кем говорите?!”
Государь “за мнения” посылает в Сибирь, за стихи морит в казематах,
и все трое скорее готовы простить воровство и взятки, убийство и раз-
бой, чем наглость человеческого достоинства и дерзость независимой
речи»37.
Затем Герцен проклинает весь режим. «Какие чудовищные престу-
пления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственно-
35 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 270-293; Герцен А. И.
Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 252-253.
36 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. 6 июня 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 179. __
37 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 269.
219
МАРТИН МАЛИА
го царствования Николая! Мы к ним привыкли, они делались обыден-
но, делались как ни в чем не бывало, никем не замеченные, потерян-
ные за страшной далью, беззвучно, заморенные в немых канцелярских
омутах или задержанные полицейской цензурой»38.
Единственными достойными восхищения людьми, встреченны-
ми Герценом за годы ссылки, стали несколько поляков, высланных
в Пермь за восстание 1830 года. Это было его первым соприкоснове-
нием с мученической Польшей — страной, которой позднее предстоя-
ло сыграть огромную роль в его политической деятельности; действи-
тельно это был его первый контакт с живыми героями вооруженного
восстания против Николая, с теми, кто мелькал в его мечтах с юноше-
ства. Встреча произвела весомое впечатление. В Перми один поляк по
имени Цеханович особенно привлек внимание Герцена. Герцен был
потрясен его смелостью, его самоотречением и его спокойным приня-
тием страданий за правое дело. Живя в нищете, разлученный с женой
и семьей, он потерял все в борьбе за свободу и национальное достоин-
ство своего народа. Герцен слушал рассказы «страдальца» с восхище-
нием и в то же время с неким смущением, так как был членом преследу-
ющей нации. Его задачей было показать своей симпатией, что любовь
к свободе обитала и в русских сердцах и что подавленные поляки име-
ли братьев в лице молодых, просвещенных русских. Цеханович отве-
тил чаяниям Герцена. Расставаясь, они «обменялись святейшими зна-
ками», симпатией и преданностью общему делу39.
4
Впечатления от ссылки, упоминаемые выше, касаются тех лет, кото-
рые Герцен провел в Вятке и во Владимире, но тон их выражения — это
тон 1850-х годов, тон, который они стали приобретать лишь после 1840
года. Несмотря на то, что, конечно, он был потрясен ужасами, которые
описывает в «Былом и думах», реакция Герцена в то время была менее
жесткой, чем та, какой она стала после многих лет злоключений, чи-
нимых Николаем. В действительности за время своей ссылки Герцен
больше был занят своими собственными страданиями, чем страдания-
ми людей. Его отрицание мира, каким он был, оставалось скорее лич-
ным, нежели социальным, а его восстание было скорее обобщением
его собственных фрустраций, чем фрустраций других людей. Во всем
этом он действовал в соответствии с моделью, что и ранее.
Большая часть его страданий в Вятке происходила из оскорбления
провинциальной жизнью его аристократической и идеалистической
38 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 253.
39 Там же. С. 249-251; Герцен А. И. Вторая встреча // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 230-237.
220
ГЛАВА 7. АРЕСТ И ССЫЛКА
чувствительности. Если он был потрясен отсутствием закона в русской
жизни, то, по крайней мере, был в такой же степени, если не более, от-
вращен отсутствием духовной красоты, той Schonseeligkeit [прекрасно-
душие {нем.}. — Прим, пер.], которую Шиллер научил ценить его столь
высоко. Он рассматривал себя как высшее существо, которое затащи-
ли вниз и принудили к ужасающей растрате своей благородной энер-
гии в низменном и уродливом мире. Канцелярия Вятки просто-напросто
явилась наихудшим примером этого: «Не материальная работа была ве-
лика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды
и страшная, глупая потеря времени — вот что делало канцелярию невы-
носимой». Лишь начальник канцелярии, учившийся в казанской гимна-
зии и, соответственно, имевший уважение к выпускнику университета,
был близок человеческому существу и, по существу, был «даже вежли-
вее», чем Герцен ожидал. Остальная жизнь состояла из «пошлых речей,
грязных людей, низких понятий, грубых чувств»40. В сочинениях Герце-
на, как во время ссылки, так и после, есть множество отсылок к «толпе»,
которая «марает, как уголь, все святое»41. Знание «только для ленивой
толпы кажется неприступным»; Герцен в свою очередь выучил итальян-
ский за два месяца тюрьмы, а архитектуру в Вятке — за то же время42.
«Правда, мне больно, что мною нанесено столько скорби родителям, хо-
тя я и не виноват в том, что Бог мне дал душу выше толпы, таланты вы-
ше обыкновенных людей, а в этом — вся моя вина»43. Подобное отноше-
ние вряд ли вело его к тому, чтобы глубоко проникнуться страданиями
крестьян, как не было таковым и его отношение к богатству. По этому
поводу он бранит идеализм своей невесты: «Ты совсем отвергаешь бо-
гатство, — это несправедливо. У меня нет корыстолюбия, нет привязан-
ности к роскоши, я богатством готов жертвовать другу, обстоятельству,
но не отвергаю его. Тебе знакома жизнь, богатство, это — свобода, сво-
бода, во-первых, делать, что хочешь, свобода не заниматься хозяйством,
а хозяйство пятнает салом»44. Очень трудно занять более аристократи-
ческую, индивидуалистическую и «антисоциалистическую» позицию по
отношению к богатству — или в этом случае по отношению к свободе.
Именно оскорбление его аристократического индивидуализма «тол-
пой» более всего мучило Герцена в Вятке. Он даже «искренне» скучал
40 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 263-264.
41 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. 5 декабря 1836 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т.1. С. 357.
42 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. 24-26 февраля 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 98-99.
43 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. 20-22 июля 1836 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 308.
44 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. 24-26 февраля 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 96-97.
221
МАРТИН МАЛИА
о московской камере: «Там я был волен, делал, что хотел, никто мне
не мешал»45. Такая свобода — абсолютное право распоряжаться собой,
слушаясь только голоса совести (который опять же является голосом
самого человека), — та свобода, которая дается лишь самым обеспечен-
ным, что в русских условиях обозначало дворянство. Но не отсутствие
такой свободы, не обилие «вульгарности» и «уродства», которые пе-
реполняли Россию, заботило массы населения при существующем ре-
жиме. Несмотря на то что во время ссылки он увидел реальные стра-
дания людей, Герцен еще не успел идентифицировать свои собствен-
ные фрустрации с их проблемами. Он оставался демократом гораздо
более в своих идеях, чем в чувствах, и те страдания людей, которые
он наблюдал, по большому счету, откладывались на будущее. В настоя-
щем он продолжал мыслить свою оппозицию режиму в терминах свое-
го собственного личного отношения к нему, а также в отношениях сво-
его класса и типа, что он действительно продолжал делать в какой-то
мере, даже в свои самые что ни есть демократические года. В основе
стиль и психология его протеста против существующего порядка, по
большому счету, были и останутся стилем и психологией «дворянско-
го революционера»46.
45 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 264; Герцен А. И. Пись-
мо Н.А. Захарьиной. 12 ноября 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 203; Гер-
цен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 22 ноября 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 205-206.
46 Аристократический характер мировоззрения Герцена впервые был под-
черкнут Кириком Левиным. См.: Левин К. А. И. Герцен, личность-идеология.
М., 1922. Эта же тема поднимается Питером Шайбертом. См.: Scheibert Р. Von
Bakunin zu Lenin: In 3 vols. Leiden, 1956. В действительности Шайберт суще-
ственным образом выводит политику Герцена, как и утопический темпера-
мент рождающейся интеллигенции вообще, из искажения аристократиче-
ской ментальности, из отчуждения дворянства не только от народа, но и от
государства. Однако в отличие от позиции данной книги он делает это в более
категоричной и прямой форме.
ГЛАВА 8
ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
1
Самый большой опыт в ссылке Герцена, верного эстетическому иде-
ализму своего времени и класса, стал не общественным и политиче-
ским, но личным и внутренним. Шокированный изгнанием, он пере-
жил кризис собственного предназначения, что привело к своего рода
религиозному обращению и любовному приключению и что явилось
одним из самых экстраординарных из случившихся в том столетии пе-
рерождений и почти равным тем, которые изображали искушенные
романтические писатели Германии. Тем не менее эти приключения
на личном фронте не лишены более социального и исторического
значения. Вторая половина 1830-х годов, период ссылки, стала верши-
ной русского идеализма и романтизма, и любовь, и обращение Герце-
на представляют собой его дань тому и другому — его полнейший уход
от реального мира в реальность чисто внутренней жизни. Они являют-
ся кульминацией всех идеалистических и сентиментальных тенденций
его юности и долгого немецкого познания Шиллера и Шеллинга.
Будучи в тюрьме, Герцен пребывал в боевом духе. Наверное, до кон-
ца не понимая опасности своей ситуации, он испытывал определен-
ное удовлетворение от драмы своего бедственного положения. Реаль-
ные страдания от рук тирана возносили его на уровень декабристов не
только в фантазии, но и в реальности. Оглядываясь назад, год спустя,
он писал своей невесте: «Прелестное время для души! Там я был высок
и благороден, там я был поэт, великий человек. Как презирал я угнете-
ние, как твердо переносил все и как твердо искушения инквизиторов!
Это — лучшая эпоха моей жизни; она была горька для моих родителей,
для моих друзей, но я был счастлив»1.
Он был способен работать. Он написал политическую статью
в форме рассказа под названием «Германский путешественник»1 2, ко-
1 Герцен А. И. Письмо Наталье. От 5 декабря 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 209.
2 Герцен А. И. Первая встреча // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 286-300 (первона-
чальное название сочинения «Германский путешественник», написанного
в 1835 году и переписанного в 1836-м).
223
МАРТИН МАЛИА
торый, в сущности, стал его собственной проекцией. Путешествен-
ник был образованным, космополитом и, как Евгений Онегин или ге-
рои Байрона, несколько уставшим душой. Он пережил все великие
события от 1789 до 1815 года и, «сказав Европе, прощай навсегда», на-
правился в молодые земли Востока «отдохнуть» от старого мира. Не-
мец, он жил во Франции во время первых лет революции в качестве
протеже Анахарсиса Клоотса. Подобный выбор национальности для
герценовской самопроекции в мире революции не случаен. Он чув-
ствовал свое родство с одиноким аутсайдером с Востока, который под-
ходил к великому событию скорее как наблюдатель, нежели как участ-
ник, и идентификация с космополитичным Клоотсом служила тому,
чтобы сделать революцию более европейской и, следовательно, бо-
лее значимой для России, чем это сделают фантазии, фокусирующие-
ся на французских героях.
В 1792 году путешественник повстречал Гёте в армии герцога Брюнс-
вика — встреча, которая дала Герцену повод высказать свою точку зре-
ния на немецкий романтизм и идеализм. Для Герцена индивидуальная
жизнь духа была хороша и необходима, но она не должна была ста-
новиться побегом от обязанностей человека в качестве гражданина.
«Я готов преклонить колена перед творцом “Фауста”, так же, как го-
тов раззнакомиться с тайным советником Гёте, который пишет коме-
дии в день Лейпцигской битвы и не занимается биографией человече-
ства, беспрерывно занимаясь своею биографиею». Герцен добавляет,
что гражданское отношение Шиллера, в конце концов, предпочтитель-
нее — любимый контраст для русских радикалов того времени, особен-
но для Белинского после 1840 года. Не может быть «чистого» искусства
или «чистого» идеализма, так как мы все «живем общей жизнью чело-
вечества»; следовательно, долой все «мистификации» и «эгоизм». Гер-
цен заключает конкретной иллюстрацией своей морали: «“Знаете ли
вы, чем кончил лорд Гамильтон, проведя целую жизнь в отыскании иде-
ала изящного между кусками мрамора и натянутыми холстами?” “Тем,
что нашел его в живой ирландке”»3. Однако под давлением ссылки Гер-
цену пришлось искуситься всеми грехами, которые он здесь осуждает:
мистицизм, исключительная погруженность в Я, чистый идеализм, ли-
шенный каких-либо гражданских забот и оставление «живой девушки»
ради «небесной девы».
3 Герцен А. И. Первая встреча // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 297, 295, 299-300.
Похожие чувства выражаются в эссе 1833 года, которое не имеет названия.
См.: Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 110-113. Все это отчасти является отражением
нападений «Молодой Германии» на ее более пожилых соотечественников. По
поводу споров, вызванных восхвалением Вольфганом Менцелем «олимпий-
ского» Гёте и его атак на Шиллера и в особенности на более молодых поэтов,
таких как Гейне и Борн, см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 142, 294.
224
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
Религия уже пронизала атмосферу вокруг Герцена. Как мы это уви-
дели в 1833 году до ареста пары, Огарев закончил свое обращение в ин-
тегральное шеллингианство и веру в создателя. В тюрьме круг чтения
Герцена стал меняться. После написания «Германского путешествен-
ника» он оставил ту политическую, историческую пищу, которую по-
глощал в последние годы, предшествовавшие его аресту. Он обратил-
ся к Паскалю и перечитал Евангелие4. С помощью романтических
стремлений в сторону светлого и беззаботного юга и в поисках заме-
ны вожделенного путешествия в Европу, которое теперь, как каза-
лось, не состоится никогда, он принялся изучать итальянский с по-
мощью грамматики и копий Данте, а Данте также обратил его мысли
к религии5. В то же время в «порыве» он прочел огромную коллекцию
сочинений о жизнях восточных святых «Четьи минеи» и нашел соб-
ственную судьбу в рассказанных там историях. «Вот где божественные
примеры самоотвержения, вот были люди!»6 Одновременно с этим
и в первый раз в своей жизни он подошел к тому, чтобы поверить не
именно в Бога, но в нечто более персонализированное, нежели Аб-
солют Шеллинга, в нечто, что он называл провидение. «Неужели нам
[Огареву и Герцену. — М. М.] суждена гибель, и какая гибель, — немая,
глухая, о которой никто не узнает! Зачем же природа дала нам эти ог-
ненные души, стремящиеся к деятельности и к славе? неужели это на-
4 О Паскале см.: Герцен А. И. Первая встреча // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 297;
Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. От 22 сентября 1836 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 325. Образы из Евангелия разбросаны по герценовским письмам того
периода: Герцен А. И. Письмо Наталье. От 22 февраля 1835 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 167.
5 Данте на самом деле был его любимым автором в тюрьме и ссылке, отсыл-
ки к поэту постепенно сходят на нет ближе к свадьбе Герцена, состояв-
шейся в 1838 году. Особенно см. автобиографический отрывок по пово-
ду ареста и ссылки (Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 180-186), по большей части
включенный в «Былое и думы»: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 12. С. 239-245. Этот пример среди прочих свидетельствует, что
в написании разделов «Былого и дум», относящихся к ссылке, Герцен имел
перед собой целый ряд своих юношеских писем и эссе, и, следовательно,
то, что он говорит, — это не просто продукт памяти, имеющий искажен-
ный вид. Ср., например, его шутку по поводу «ужасов», которые он испы-
тал, когда женщина, сдававшая ему в аренду квартиру, заподозрила его «в
возможности держать свою корову» (Герцен А. И. Былое и думы // Герцен
А. И. ПССиП. Т. 12. С. 247.), с похожими замечаниями в его письме к Ната-
лье: Герцен А. И. Письмо Наталье. От 29 апреля 1835 г- // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 176.
6 Герцен А. И. Письмо Наталье. От ю декабря 1834 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 160. —
225
МАРТИН МАЛИА
смешка?! <...> Но нет, здесь в груди горит вера сильная, живая, есть
провидение!»7
В отсутствии каких-либо конкретных причин для оптимизма Герцен
нуждался в силах более могущественных, чем он сам или чем Николай,
чтобы поддержать веру в свою миссию, как ранее неизбежный марш
Идеи был необходим для того, чтобы искупить бесплодное настоящее,
которое индивид был бессилен изменить.
Результатом этих размышлений стал второй рассказ, написанный
в конце заключения и переработанный в ссылке. Темой Герцена боль-
ше не была Великая революция, как это было в «Германском путе-
шественнике», но то, что, согласно Сен-Симону, в прошлом стало ее
двойником — смерть Древнего мира и «перерождение» человечества
в христианство. Тема была из «Четьих миней» и касалась распутной
женщины из древней Александрии, которая оставила «старый мир»,
в котором та была рождена ради жертвенной жизни и даже, возмож-
но, святости в братской общине новых христиан. Феодор, еще одна
вымышленная самопроекция Герцена, явился существом, в котором
естественные страсти были сильны; и в его лице он боролся с пробле-
мами того, как земное может быть превращено в небесное, вульгар-
ное в идеальное или, если выражаться на жаргоне его времени, эго-
изм в любовь. В противоречии к тому, что он обычно прославлял, то
есть естественного человека и «реабилитацию плоти» Сен-Симона,
Герцен делал выводы в пользу аскетизма и жертвоприношения эго
на алтарь идеала. Это было еще одним психологическим средством
превращения поражения в победу. Делая умерщвление индивидуаль-
ного желания идеалом, Герцен не только примирялся с заключени-
ем, но также был способен превратить свое бессилие в обещание бу-
дущей победы.
Главным выразителем новых надежд Герцена является аббат мо-
настыря, в котором Феодор находит прибежище, чьим драгоцен-
ным учеником он становится, — взаимоотношения, которые ставят
Герцена-Феодора в позицию избранного пророка «нового мира».
Подавленный «загнившей» атмосферой старого мира Рима, спустя
многие годы мучительных поисков, аббат находит утешение в «ко-
лоссальной цели» для христиан «пересоздать общество человече-
ское, пересоздать самого человека, возвратить Богу и через него
всю природу». В монастырском сообществе он находит своего ро-
да фаланстер, чудесное сочетание «двух идей, по-видимому враждую-
щих, — иерархии и равенства, в то время как политическая история
человечества показывает одно беспрерывное стремление к этому со-
гласованию, стремление несчастное, ибо способы, для этого употре-
7 Герцен А. И. Письмо Наталье. От ю декабря 1834 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 160.
226
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
бляемые, бедны и мелки», — под этим Герцен подразумевает чисто
политическую реформу любого рода или, если учитывать реальность
его дней, принятие Конституции. Монастырь — это залог того, что
однажды все человечество будет жить как первые христиане, это —
единая «семья, у которой было одно сердце, одна душа, где собствен-
ности не было, а было все общее». Образно говоря, все это скорее
«социалистические» обобщения, нежели историографические, кото-
рым Герцен предавался до своего ареста. Но, кроме того, все это по-
этично и религиозно. «Настал для человечества день исхождения из
Египта. Труден путь: и степи, и голод, и жар, но снова разделит Ие-
гова Черное море и введет в землю обетованную». Затем Герцен де-
лает аллюзии на свою судьбу. «Мы, может, погибнем в пути, но они
перейдут. Не достаточно ли одной этой мысли, чтобы с сладкою на-
деждой явиться перед Судиею, исполнив долг свой? Долго нам еще
странствовать, и ужасно теперешнее состояние»8. В конечном счете
то дело, ради которого его поколение должно пожертвовать собой,
восторжествует, а Бог осуществит то, что сами они были не в силах
выполнить. Однажды человечество увидит полную реализацию бо-
жественного обещания.
«Весь земная падает, весь небесная создается. Что за торжествен-
ный день для мира, когда он огласился в первый раз Евангелием! Мир,
истерзанный войною, услышал слово мира, мир попранный — сло-
во свободы, мир ненависти — слово любви, мир неверия — слово ве-
ры. Всем говорило Евангелие: исчезли племена и состояния, <...> эл-
лин и иудей приняты. Всех манило оно в лоно божие, всех — в объятия
братства. <...> И чтобы человек остался безответен гласу апостольско-
му, — никогда! никогда!»9.
Это мысли, как и бывшие ранее, с трудом можно назвать религи-
ей уж слишком сверхъестественного вида. В «Легенде» лишь несколь-
ко слов посвящены греху, воскрешению и благодати, главным образом,
взятых из Данте, но, по большому счету, аббат говорит как излишне
экзальтированный последователь Сен-Симона, такой как, например,
Анфантен. Тем не менее отход от своего рода нового христианства,
к которому Герцен обратился до своего ареста или даже с тех пор, как
написал «Германского путешественника», бросается в глаза. В то вре-
мя он открыто отрицал «мистицизм» Анфантена, как отрицал и рели-
гию Огарева. Однако в «Легенде» шок от десятимесячного заключе-
ния стал давать плоды. По мере того как жизнь становилась все более
мрачной, чтобы сохранить веру в свою звезду, ему пришлось опереть-
ся на большую поэтичность и меньшую реалистичность в выражении
своих упований. По мере того как рациональные основания для надеж-
8 Герцен А. И. Легенда // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 237-259.
9 Там же. С. 248. —
227
МАРТИН МАЛИА
ды уменьшались, он все более вступал в символизм, чтобы сохранить
хоть какую-нибудь самоуверенность.
В Вятке этот процесс достиг кульминации. Под давлением провин-
циальной изоляции и местной вульгарности нравственное состояние
Герцена рассыпалось на части.
«Просидевши день целый в этой галере [канцелярии. — М.М.],
я приходил иной раз домой в каком-то отупении всех способностей
и бросался на диван, изнуренный, униженный и неспособный ни на ка-
кую работу, ни на какое занятие. <...> И когда мне приходило в голову,
что после обеда опять следует идти и завтра опять, мною тотчас овла-
девали бешенство и отчаяние, и я пил вино и водку для утешения»10 11.
Будучи в отчаянном поиске хоть какого-нибудь освобождения, Гер-
цен бросился в общество Вятки с тем же запалом, с каким однажды
в университет. Однако общество Вятки было совсем не университет-
ским; пьянки, карты и бешеные ночи в компании сынков местных
купцов стали грустной разрядкой по сравнению с возвышенными пи-
рами его московского кружка, и они приносили не утешение, но от-
вращение от вульгарности его компаньонов и от него самого. Вско-
ре он понял необходимость того, что ему нужно отказаться от дружбы,
слишком поспешной и данной слишком многим, — результат, который
просто-напросто усилил его чувство изоляции11. Он ушел в меланхо-
лические размышления и длинную череду мечтаний — процесс, начав-
шийся уже в заключении. «Читаю долго-долго что-нибудь хорошее и,
бросив книгу, переношусь туда, в мир этой книги, и я могу несколько
часов совершенно жить в другом веке, с его понятиями»12. И он добав-
ляет полусерьезно, полушутя: «Мило, очень мило; ежели это первый
шаг сумасшествия, то я не прочь сойти с ума». Подобное настроение
периодически возвращалось к нему на протяжении всего его пребыва-
10 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 264.
11 В «Былом и думах» все это замалчивается. Но отчаяние Герцена и его без-
успешные попытки найти общение в Вятке очевидны, если прочитать его
письма того периода. См.: Герцен А. И. Письмо Наталье. От 6 июня 1835 г- //
Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 178-179; Герцен А. И. Письмо Наталье. От 25 июня
1835 г- // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 186; Герцен А. И. Письмо Наталье. От 24
июля 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 187; Герцен А. И. Письмо Наталье.
От 7 августа 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 192; Герцен А. И. Письмо Ната-
лье. 12 ноября 1834 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 203; Герцен А. И. Письмо
Н.Х. Кетчеру и Н. И. Сазонову. От 18 июля 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С.188-189.
12 Герцен А. И. Письмо Наталье. Март 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 170.
О подобном хроническом мечтательстве в Вятке несколькими месяцами позже
см.: Герцен А. И. Письмо Наталье. От 6 июня 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 178-179.
228
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
ния в Вятке. Он чувствовал, как его способности притупляются в ре-
зультате долгого бездействия. В компании товарища по ссылке он изу-
чал историю архитектуры, и вместе с образами греческих храмов и го-
тических соборов он мысленно «отправлялся во времена, когда люди
не боялись собственного величия» и мечтал сбежать в Италию, на мо-
ре, полное солнечного света и веселья13.
2
Его отчаяние возросло после неудачной попытки вырваться из изоля-
ции: любовная связь, возникшая в первые месяцы пребывания в Вят-
ке. До этого у него практически не было опыта общения с женщинами.
Вероятно, он попробовал удовольствия, которые в Москве мог обеспе-
чить туго набитый кошелок, но которые, однако, несмотря на все упо-
минания в его письмах о «сумасшедших вакханалиях», кажется, состо-
яли не более чем из удовлетворения юношеского любопытства. К тому
времени уже имела место быстротекущая любовь к Людмиле Пассек14,
которая на тот момент, как он перебрался в Вятку, осталась в его па-
мяти лишь упреком, ибо ему казалось, что он поступил с ней достаточ-
но подло15.
Приключение в Вятке было гораздо более серьезным. Объектом ин-
триги по имени Прасковья Медведева (госпожа П.) явилась молодая
и привлекательная жена его ближайшего соседа. К тому времени ей
было двадцать пять, и она была слегка старше Герцена. В пятнадцать
лет Медведева вышла замуж за чиновника, который был гораздо стар-
ше ее и которому с тех пор она родила троих детей; за то время ее су-
пруг превратился в сварливого и неизлечимого инвалида, а также в об-
узу ее юных лет, лишенных любви. Сердце Герцена расположилось к ее
одиночеству, и лишь спустя пару месяцев после его прибытия в Вят-
ку они дошли до последней стадии интимности. Создается впечатле-
ние, будто мотивы Герцена спутались. С одной стороны, это было его
первым взрослым завоеванием, и его эго удовлетворилось победой;
с другой стороны, Медведева символизировало одиночество, соответ-
ствовавшее его собственному, и утешение вполне определенного вида.
Он позволил себе поддаться эмоциям и сказать больше, чем испыты-
вал на самом деле. Затем, к его ужасу, единственная его защита в этой
13 Например, см.: Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 28 февраля 1836 г. //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 228.
14 См. выше: гл. 6, ч. 4.
15 Например: Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От i октября 1835 г. // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 195; Герцен А. /Г. Письмо Н. А. Захарьиной. От 5 дека-
бря 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 209. В первом из этих писем Герцен
упрекает себя по поводу того, что оставил Людмилу, скорее театрально.
229
МАРТИН МАЛИА
игре — супруг — умер; Медведева освободилась, чтобы выйти за него
замуж, и Герцен столкнулся с ситуацией пугающей серьезности. Одно-
временно он обнаружил, что привязанность охладела. В результате он
погрузился в еще более глубокое отчаяние, чем то, которое окрасило
его первые месяцы пребывания в Вятке16. Он охватило раскаяние за
те страдания, которые он причинил Медведевой; что еще хуже, его ве-
ра в собственное благородство во всех делах была поколеблена. Цен-
ности, необходимые для сохранения его нравственного равновесия пе-
ред лицом несчастья, внезапны были подорваны.
Спасение пришло от более чистой любви другой женщины, мо-
лодой двоюродной сестры из Москвы по имени Наталья Алексан-
дровна Захарьина. Как и Герцен, она была незаконнорожденным ре-
бенком, дочерью второго брата Яковлева и крепостной женщины;
следовательно, она была сестрой «Химика», хотя и от другой мате-
ри. После смерти отца ее брат был близок к тому, чтобы отправить
ее назад в деревню вместе с остатком отцовского гарема и его по-
томством. Однако овдовевшая сестра ее отца княгиня Хованская (та,
которая спасла брата Герцена — Егора) была привлечена «грустным
и задумчивым взглядом» восьмилетней девочки и решила растить ре-
бенка в качестве воспитанницы, взяв над ней опекунство, и казалось,
что княгиня предалась делу спасения ненужных детей брата, чтобы
удовлетворить материнский инстинкт, фрустрированный смертью
собственных дочерей. Но ее привязанность могла уйти настолько
же прихотливо, насколько и появиться, ведь она была слишком ста-
ра, чтобы поддерживать свой интерес к маленьким детям. Она бы-
стро устала от своей новой роли, и Natalie — как ее фамильярно на-
зывали — выросла в пренебрежении и нелюбви со стороны своей
тетушки, а также мучимой еще более неприятной dame de compag-
nie [компаньонка (фр.\ — Прим, пер.}, которая проводила свое вре-
мя в неустанном напоминании молодой девушке о той благодарно-
сти, которую она должна испытывать к своей «благодетельнице»17.
Наталья Александровна позднее характеризует свою юность таким
образом:
«Мое ребячество было самое печальное, горькое; сколько слез про-
лито, невидимых никем, сколько раз, бывало, ночью, не понимая еще,
что такое молитва, я вставала украдкой (не смея и молиться не в назна-
16 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 433-441.
17 Там же. С. 418-430. В данном случае заявление Герцена не следует ставить под
сомнение, так как он основывается не только на том, что Natalie сказала ему
относительно своего детства, но и на ее письмах к нему 1830-х годов, которые
Герцен хранил и которые он цитирует в «Былом и думах». Все письма Natalie
к Герцену опубликованы в раннем издании его работ: Сочинения А. И. Герце-
на и переписка с Н. А. Захарьиной: В 7 т. СПб., 1905. Т. 7.
230
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
ценное время) и просила Бога, чтоб меня кто-нибудь любил, ласкал.
<...> Кругом было старое, дурное, холодное, мертвое, ложное; мое вос-
питание началось с упреков и оскорблений, вследствие этого — отчуж-
дение от всех людей, недоверчивость к их ласкам, отвращение от их
участия, углубление в самое себя...»18.
В этой ситуации Natalie вскоре создала целый комплекс эмоцио-
нальных компенсаций. Однако в отличие от фантазий мальчише-
ства Герцена, мечты Natalie были направлены скорее на иной мир,
чем на этот, ибо она была слишком сокрушена жизнью, чтобы иметь
хоть какую-нибудь надежду в настоящем. Ее единственным другом
стала дворовая девушка ее тетушки. В компании подруги и под влия-
нием бедного, но набожного священника, нанятого за низкую плату
для того, чтобы быть ее репетитором русского языка, она и сама ста-
ла чрезвычайно набожной. Часто две девушки вставали утром, когда
весь дом еще спал, читали Евангелие и молились в саду «под чистым
небом» за княгиню и ее компаньонку, «просили Бога раскрыть их ду-
ши». Они придумывали себе испытания, «целые недели» обходились
без мяса и «мечтали о монастыре и о жизни за гробом». Более того,
«сирота» и «раба» были преданы друг другу с силой не менее лихора-
дочной, чем их любовь к Богу19. Друг для друга они стали всем, что
каждая из них имела в посюстороннем миру, и их взаимная привязан-
ность соответственно была отчаянной и экзальтированной. Короче
говоря, Natalie девочкой пережила все чувственные компенсации за
стесненное и фрустрированное существование, общее для ее поколе-
ния, но она пережила в их наиболее экстремально-идеальной, болез-
ненной и нереальной форме.
По мере того как она взрослела, нужда в привязанности и сопутству-
ющая ей необходимость в почитании и поклонении перешли к ее дея-
тельному двоюродному брату, Александру, — процесс, который, соглас-
но ее собственному признанию, как кажется, начался, когда она была
еще очень молодой20. Однако Герцен, будучи студентом в университе-
те, не замечал ее; он был слишком занят друзьями, политикой, филосо-
фией и «Гаэтаной». В его глазах Natalie была просто ребенком младше
его на целых пять лет, и долгое время она томилась, не имея возмож-
ности выразить чувства. Именно во время своего ареста он впервые за-
метил ее. Герцен случайно встретился с ней в меланхоличной атмосфе-
ре кладбища, незадолго после того, как узнал об аресте Огарева и на-
кануне своего собственного ареста. Natalie выказала соответствующую
нежность и сочувствие. Это было девятнадцатое июля 1834 года, пер-
18 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 420.
19 Там же. С. 424.
20 Захарьина Н. А. Письмо А. И. Герцену. От 24 сентября 1835 года // Сочинения
А. И. Герцена и переписка с Н. А. Захарьиной: В 7 т. СПб., 1905. Т. 7. С. 34-35.
231
МАРТИН МАЛИА
вая «священная» дата их любви: ей не было еще семнадцати, а ему бы-
ло двадцать два21. Тогда Герцен испытал не более чем благодарность за
участие, предложенное в тот момент, когда он так сильно в нем нуждал-
ся. На основе этого чувства между ними развернулась продолжитель-
ная переписка, в то время как он был в тюрьме; ввиду того, что он не
мог жить, погрузившись в себя целиком, Natalie стала доверенным ли-
цом его самых интимных мыслей. Отчасти под ее влиянием он обра-
тился за утешением к Евангелиям, «Четьям минеям» и к идее провиде-
ния; и отчасти благодаря ей была написана «Легенда о святом Феодо-
ре». В тюрьме он виделся с ней лишь однажды накануне своей ссылки,
это было девятого апреля 1835 года — вторая «священная» дата их люб-
ви. (Впоследствии эти даты обычно подчеркивались в их переписке).
Впервые в ее глазах, полных отчаянного горя и симпатии, он стал за-
мечать истинную природу ее чувств, глубину которых она сама еще це-
ликом не осознавала. Тем не менее не было сказано ни слова, и они
расстались как «брат» и «сестра»22.
Под влиянием фрустраций в Вятке симпатия Герцена дозрела до
страсти. Из глубин своего одиночества Natalie затопила своего двою-
родного брата заявлениями о «сестринской» привязанности и обеща-
ниями в вечной преданности «одному Александру» — заявления, кото-
рые открывали гораздо больше, чем сама она осознавала. Тон ее пи-
сем был лихорадочен и болезненно «экзальтирован»; ключевые слова
«друг», «брат», «ты», «душа», «божественное» были подчеркнуты, по-
вторены, по крайней мере, дважды и сочетались с восклицательными
знаками. Поначалу Герцен не отвечал тем же; он слишком поглотили
первоначальный шок от жизни в Вятке и приключение с Медведевой.
Однако по мере того как влачились унылые месяцы жизни в ссылке, он
становился все более и более чувствительным к восторженной предан-
ности своей двоюродной сестры и к ее призывам к благодетельному
провидению, которое, как предполагалось, следило за ними. Учитывая
расстояние и время, даты двух последних встреч стали приобретать
священный блеск. Наконец, на пике своих отношений с Медведевой
и движимый контрастом между плотским характером своих отноше-
ний с Медведевой и чистотой Natalie, Герцен раскрылся своей двою-
родной сестре. Он писал в загадочных тонах о «чувстве между земной лю-
бовью и дружбой» и спрашивал ее: верит ли она, что чувство, которое су-
ществовало между ними, «ОДНА ДРУЖБА», добавляя, что сам он в это
не верит23. Поначалу Natalie не поняла. Она ответила: «Верую, верую,
21 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 203-204.
22 Там же. С. 238; Герцен А. И. Письмо Наталье. От ю апреля 1835 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 173.
23 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 12-24 октября 1835 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 201.
232
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
что нас с тобой соединяет дружба, дружба, самая высокая, которой нет
примера. На земле у меня нет существа драгоценнее тебя, я люблю те-
бя более всех на свете. Ежели это чувство более, выше дружбы, — я не
умею назвать его, но верю ему. Никогда, никогда я не буду любить, ни-
когда не позволю никакому чувству в душе моей стать выше того чув-
ства, которое я имею к тебе. <...> В душе моей одно чувство выше люб-
ви к тебе — любовь к Богу, но эти два чувства так тесны, так соединены
между собою: без любви к Богу я не могу любить тебя, без любви к те-
бе не могу любить Бога, ежели дружба не может так сблизить два су-
щества, не может подняться так высоко, пусть это будет чувство между
земною любовью и дружбой»24.
Герцен вернулся к атаке, объясняя, «что ты разумеешь, ангел мой,
под словом дружба, не есть дружба»25; и Natalie под давлением очевид-
ных фактов согласилась на этот диагноз к началу 1836 года.
Однако любовь, которую наконец-таки согласились называть ее на-
стоящим именем, была не просто «земной» страстью. Она имела се-
рьезное религиозное значение, которое далеко превосходило то, что
обыкновенно понимают под любовью вульгарные люди, и которая объ-
единяла в Боге их двоих. Здесь Герцен подчинился ценностям Natalie,
мистицизму ее детства, в котором божество понималось не в полуме-
тафорическом смысле Шиллера и немецкого идеализма — на который
он уже согласился, — но в буквальном смысле традиционного христи-
анства. Под влиянием Natalie размытое понятие провидения, которым
Герцен развлекался в тюрьме, дозрело до веры или до того, что он счи-
тал верой, в трансцендентного Бога, и до принятия всех таинств пра-
вославной церкви. Поначалу Герцен противостоял набожности своей
двоюродной сестры, так как первоначально он рассматривал их лю-
бовь как нечто не совсем отличное от обычного «земного» влечения.
Но, в конце концов, он уступил, и в этом отношении достаточно бы-
стро не только ее религии, но и ее оценке квазисакраментального зна-
чения их страсти.
Одной из основных причин, вызвавших эту трансформацию, ста-
ло его раскаяние в поведении по отношению к Медведевой. Герцен
охладел к своей любовнице в то же время — конец 1835 года, — когда он
впервые раскрылся Natalie. Медведева осталась в Вятке еще на два го-
да, недружелюбная, истощенная, она была живым напоминанием его
капитуляции перед вульгарностью «толпы». Кроме того, вскоре ей по-
надобилась защита от внимания со стороны Тюфяева. Из-за всего это-
го Герцен считал невозможным бросить ее на произвол судьбы. Тем
24 Захарьина Н. А. Письмо А. И. Герцену. От 27 октября 1835 года // Сочинения
А. И. Герцена и переписка с Н.А. Захарьиной: В 7 т. СПб., 1905. Т. 7. С.40-41.
25 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 25 декабря 1835 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 212.
233
МАРТИН МАЛИА
не менее в укор себе он проявлял внимание до той степени, когда, по
сути, оно становилась жестокостью. Из-за неуместной жалости он не
осмеливался сокрушить ее надежды прямым отказом от женитьбы, та-
ким образом, почти два года он сохранял то, что вряд ли можно на-
звать смелым молчанием, надеясь, что она все поймет, не требуя от
него унижения гласного отрицания от своей предыдущей привязан-
ности. Также нелегко было сказать правду Natalie. Герцен мучался чув-
ством вины — по крайней мере настолько, насколько устойчивая в сво-
ей основе самооценка допускала подобные чувства — по отношению
к обеим женщинам. Тем не менее Natalie была более безопасной гава-
нью из двух имевшихся, поэтому он обратился к ней, чтобы она «иску-
пила» его и восстановила его самоуважение. Ее прощение освободит
его от «греха», если не полностью уничтожит последствия «падения»,
и восстановит его первоначальное величие души.
Вначале он лишь смутно намекал на это «падение»: «Что такое за
следы, за морщины на сердце оставляет разврат. Увы!
Une шег у passerait, sans laver la tache,
Car 1’abime est immense et la tache est au fond»26.
Более того, несмотря на частые прямые отсылки к Медведевой, Nata-
lie, будучи невинной, не поняла ничего. Она представляла выражения
угрызений своего Александра как знак исключительной чувствитель-
ной натуры, а его отсылки на печальную судьбу Медведевой как резуль-
тат благородного милосердия. Следовательно, спустя еще несколько
месяцев мучений, Герцену пришлось признаться прямо. Он упрекал се-
бя за то, что действовал из-за чувства «самолюбия, тщеславия и горды-
ни завоевания». Но он извинялся настолько же, насколько и обвинял.
Медведева была «юным цветком, сорванным не для невесты, но для
могилы. Существом, далеким от высокого, идеального, но на котором
несчастия разлили какую-то поэзию. <...> Я мало-помалу стал показы-
вать равнодушие к ней, уверял, что ее душа не так глубока, чтоб истин-
ная любовь запала в нее; она забудет меня». Что касается его самого,
Natalie спасла Герцена от «страсти» его «низменной натуры». «Я оттол-
кнул от себя все эти чудовища с змеиным лицом, которым предавался,
я воскрес любовью к тебе»27. Только Natalie могла простить его, так как
26 «Целое море прошло бы, не смыв пятна, потому что пропасть необъятно-глубока,
а пятно на самом дне ее». См.: Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 12 ноя-
бря 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 204. Похожие чувства и похожие стихи
(из Виктора Гюго) повторяются в его письме к Natalie. См.: Герцен А. И. Письмо
Н. А. Захарьиной. От 5 декабря 1835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 20g.
27 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От ig июня — i июля 1836 г. // Герцен
А. И. ПССиП. Т. 1. С.300-301.
234
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
лишь одна она, благодаря «возвышенности» своей натуры, могла по-
нять, что одно «падение» в основе своей не повредило его «возвышен-
ности». Кроме того, он был виновен лишь отчасти.
«Я очень знаю, что толпа не осудит меня, она назовет это шалостью,
ветреностью весьма простительною, но я не должен себя судить пра-
вилами толпы. Повторяю, что уверен, что у ней пройдет эта страсть,
и в заключение прибавлю, что половину преступного я бросаю тем лю-
дям, которые подстрекнули меня. Толпа! Раз я отдался вам, люди нечи-
стые, и вы воспользовались этим, чтобы запятнать меня. Наташа, На-
таша! Пожалей об Александре и, ежели твое сердце так обширно бла-
гостью, прости ему»28.
В глубине души Герцен наполовину разделял мнение «толпы» о том,
что его действие было лишь шалостью, что в действительности он
лишь играл в ее пользу, так как демонстрировал богатство, феерич-
ность своей натуры. Тем не менее столь бесцеремонный «развод» с да-
мой находился в болезненном противоречии с той высокой самооцен-
кой, которую он имел относительно своих личных качеств. Подобный
уход мог быть совмещен с этой самооценкой только, если объект его
новой привязанности был экзальтирован до высшей степени «возвы-
шенности» и наделен властью простить его грех, тем самым трансфор-
мируя его в новую форму благородства. Отсюда следует его нужда не
только боготворить Natalie, но и унизить себя перед ней; в конце кон-
цов, было гораздо менее унизительным искать прощения у Natalie, не-
жели у Медведевой. Таким образом, в жалости своего раскаяния Гер-
цену удалось сделать достаточно экстраординарный подвиг: бранить
себя без того, чтобы подорвать собственную самооценку, да еще, в кон-
це концов, и повысить ее. Однако в процессе этого раскаяния неспра-
ведливость по отношению к Медведевой поблекла до незначительных
масштабов перед угрозой, которую она представляла для убежденно-
сти Герцена в превосходстве; акцент в своих переживаниях он делал
не на ее несчастиях, но на своей собственной раненой гордости. Это
чувство превосходства было абсолютно необходимым для того, чтобы
вера в его систему ценностей сохранилась. Выделяющая его из толпы
миссия, политика и просвещение были едины с его эго, и любая угро-
за самооценки угрожала разрушить структуру его жизни, которую он
выстраивал для себя с самой юности.
Следовательно, его раскаяния касательно Медведевой были дли-
тельными и преувеличенными. Он оставил Людмилу Пассек, которую
сделал почти такой же несчастной, как и Медведеву, лишь с мимолет-
ным чувством раскаяния; и позднее он относился к своим отклонениям
от добродетели уже после женитьбы с безразличием, почти достойным
28 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 1 октября 1835 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 302.
235
МАРТИН МАЛИА
его отца. Но раскаяния относительно Медведевой занимали его посто-
янно, на протяжении почти трех лет, начиная с 1835 года и до его бра-
ка в начале 1837-го, и еще долго после окончания этих событий в пись-
мах он постоянно возвращался к данному предмету.
Герцен даже доводил свое желание в самооправдании до момента
выявления в его старой любви благословения новой. Когда он впервые
стал намекать Natalie на истинную природу его «падения», она отре-
агировала евангелическим порывом «спасти Медведеву». Герцен сра-
зу воспользовался предложением, на которое он, несомненно, рассчи-
тывал после своего признания29, так как это задание подразумевало
льстящее заключение для его высокой добродетели. Он начал с того,
что постепенно стал объяснять бедному «сорванному цветку» острую
необходимость его более возвышенных чувств к Natalie. После своей
полной исповеди и по его предложению, Natalie даже написала Медве-
девой, объясняя в сестринских тонах, что она не имеет никакого злого
умысла относительно нее, и выражая огромнейшее сострадание ее не-
счастью. В конце концов, под этим давлением Медведева сдалась и от-
ветила в том же духе.
«Сага sposa [дорогая невеста (лат.). — Прим, пер.], вот тебе пись-
мо от Медведевой... О, она стоит быть твоей сестрой, — выше челове-
ка я не могу поставить; вот тебе доказательство, что она могла увлечь
твоего Александра, потому что в ней сильная душа. <...> Ее совершен-
ное исцеление — такое важное приобретение для нас, которое и на
весы нельзя класть с родственными неприятностями. Может, была бы
возможность ее взять к нам, но, как бы то ни было, это требует сил
нечеловеческих»30.
Встреча, и это, без сомнения, было разумным, не состоялась; жен-
щины ограничились в своем сестринском контакте обменом портрета-
ми, сделанными специально для этой цели31. Как кажется, была также
и денежная договоренность, так как Медведева оставалась решитель-
но без финансовых средств. (В конце концов, семья Герцена поддержи-
вала контакт с ней до ее смерти, и именно брат Герцена похоронил ее,
когда она умерла в i860 году)32. После всего этого Герцен считал, что
29 Захарьина Н. А. Письмо А. И. Герцену. От 8-26 мая 1835 года // Сочинения А. И.
Герцена и переписка с Н.А. Захарьиной: В 7 т. СПб., 1905. Т.7. С.до. Герцен
перенял идею «спасения Медведевой» в своем письме, процитированном
в предшествующем примечании.
30 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От б-g апреля 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 157.
31 Там же.
32 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 447. Герцен здесь
даже позволил себе безвкусное замечание, сделанное более чем через двад-
цать лет после происшествия, заметив со льстивым изумлением, что Медведе-
236
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
исполнил свой долг и что Медведева была «исцелена», оставляя его
спокойно наслаждаться Natalie. Медведева исцелилась, по крайней ме-
ре, в том смысле, что на виду она согласилась рассматривать не толь-
ко Герцена, но и Natalie в качестве «друга» в самом священном смысле
этого слова. Хотя в этот раз треугольник «дружбы» и «любви» срабо-
тал для Герцена достаточно хорошо, тем не менее он стал прототипом
гораздо более трагических событий, в которые позднее Герцен был
вовлечен, сначала вместе с Natalie и немецким поэтом Гервегом, затем
с Огаревым и его второй женой.
Окончательным свидетельством раскаяний Герцена по поводу Мед-
ведевой стала длинная история, названная «Елена», сочиненная не-
задолго до его женитьбы. Это, несомненно, худшая и наиболее вуль-
гарная фантазия самооправдания и жалости по отношению к себе.
В ней Герцен представляет себя в качестве молодого дворянина вре-
мен Екатерины II — период, когда дворянство все еще было свобод-
ным и великим душой, блестящим и космополитичным, столь отлич-
ным от деградировавших мелких сошек, прислуживавших Николаю.
Молодой дворянин Герцена имел лучшие качества своего класса в мо-
мент наивысшей славы последнего. Более того, он — фаворит вели-
кой императрицы, но его собственная «фееричная» натура и зависть
некоторых старых придворных лордов приводят его к несправедли-
вой ссылке. Незадолго до отправления в ссылку он встречается с бла-
городной девушкой и становится объектом ее любви — девушкой, об-
ладающей всеми небесными качествами Natalie. Однако в отчаянии
ссылки посреди вульгарного общества, которое не дает никакого вы-
хода его неутомимой энергии, он соглашается на утешение, предло-
женное любящей душой, Еленой, конечно, благородной, но не на-
столько благородной, как его первая любовь. «Но виноват ли я, что
вместо крови мне влили огонь в жилы?» У них рождается ребенок. За-
тем его прощают, и он возвращается ко двору и к своей первой люб-
ви, на которой и женится. Расставание с Еленой горько; он упрекает
себя, но должен повиноваться высшей судьбе. Елена, чей дух сломлен,
умирает, дворянин, узнав о ее судьбе, вновь охвачен старыми раска-
яниями, он неописуемо страдает, у него начинаются галлюцинации
и жуткие видения. На протяжении всех страданий его жена, этот ан-
гел милосердия, в надежде, что он может быть исцелен, идет на мо-
гилу Елены, чтобы помолиться. В ее душе любовь и сострадание по
отношению к несчастной девушке: «Ты права, Елена! кому ж другому
могла бы ты отдать такую душу, как не его душе — обширной, глубо-
кой, океану?». Но небеса не отвечают на ее молитву; дворянин дол-
жен страдать еще больше, а его сильная личность не выдерживает,
ва была похоронена в Новодевичьем монастыре (одно из самых важных клад-
бищ Москвы), почтитам же, где он похоронил ее в рассказе «Елена».
237
МАРТИН МАЛИА
и он сходит с ума. Тем не менее его преданный ангел не отчаивается;
она становится настоятельницей монастыря Девы Марии, в котором
похоронена Елена, и каждый день она молится на ее могиле за небес-
ные искупления двух страдальцев33. Natalie, прочитав рассказ, пишет
Герцену: «Когда княгиня просила примиренья Елены на ее могиле,
я не выдержала, залилась слезами и бросилась на землю, я благодари-
ла Бога, что могу преклонить колено перед Еленой живой, просить
у нее примиренья и руки»34.
3
Однако сущностью религии Герцена было не чувство греха, происте-
кающее из его поведения по отношению к Медведевой, но яростное
стремление к самоутверждению, которое концентрировалось вокруг
Natalie.
В своей переписке с ней (которая и с той, и с другой стороны пре-
вышает шестьсот страниц мелко напечатанного текста, написанного
всего-то за три года, и каждое письмо которой хранилось как священ-
ная реликвия) он неустанно повторял историю своего обращения и де-
лал абсолютно понятным тот факт, что обращение это стало результа-
том сочетания его изоляции и растущей любви к ней.
«Знаешь ли ты, что до 1834 года у меня не было ни одной религиоз-
ной идеи; в этот год, с которого начинается другая эпоха моей жизни,
явилась мысль о Боге: что-то не полон, недостаточен стал мне казаться
мир, долженствовавший вскоре грозно наказать меня. В тюрьме усили-
лась эта мысль, и потребность Евангелия была сильна; со слезами чи-
тал я его, — но не вполне понял. <...> Уже здесь, в Вятке, шагнул я далее
<...>. Увидел с ужасом на 23 году жизни, что весь мир этот — суета сует-
ствий, и, испуганный, стал искать отчизны души и место покоя. Пер-
вый пример были апостолы и святые: в них я видел именно тот покой,
которого недоставало в моей душе. <...> Тогда-то провидение сделало
чудо для меня — послало 9 апреля. Этот переворот был огромен. Тебе,
33 Герцен А. И. Елена // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 45-73; Герцен А. И. Былое
и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 447. В своих воспоминаниях Герцен
придает истории счастливый конец, без сомнения, для того, чтобы под-
нять свое настроение после всего произошедшего. Из окна «стройный
хор женских голосов слабо и невещественно донесся из могилы. Неболь-
шое облако, покрывавшее солнце, рассеялось». Психологический анализ
любви Герцена, данный в этой главе, многое заимствует у: Seeley F. Her-
zen’s Dantean Period // The Slavonic and East European Review. 1954. Dec.
P. 44-74.
34 Захарьина H. А. Письмо А. И. Герцену. От 24-25 марта 1835 года // Сочинения
А. И. Герцена и переписка с Н. А. Захарьиной: В 7 т. СПб., 1905. Т. 7. С. 531.
238
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
может странно, что я, сильный и высокий человек в твоих глазах, был
совершенно пересоздан тобою в несколько часов, в которые ты не го-
ворила ни слова, но это так. Тело отстало от души; я уснул, и сон мой,
печальная жизнь в Вятке, была последняя дань пороку. Проснувшись,
я другими глазами взглянул на природу, на человека и, наконец, на Бо-
га: я сделался христианин, и пламенное чувство любви к тебе усили-
лось благодарностью»35.
Действительно, только через любовь к Natalie он пришел к любви
к Богу. «Одна связь с небом — любовь. Человек — падший ангел, Лю-
цифер: ему дорога к небу, к земному раю, это - любовь; это — самоу-
ничтожение двух в одну душу; это то, что мне раскрыла ты, ангел, ты,
достойная примирить человечество с Богом». Он был «очищен» ее
любовью, избавлен от «проказы» «эгоизма», «остаток падения <...>
Люцифера»36. В теологии Герцена любовь занимает место благода-
ти, a Natalie место всех святых, Девы Марии и практически самого Бо-
га. «А я проведу этот год совсем иначе. Буду много заниматься, буду
беспрерывно сидеть дома и, как прежних лет отшельники проводи-
ли время в молитве к Богородице, я буду проводить время в молитве
к тебе»37. Язык литургии адаптируется с помощью идеалистического
поворота с целью прославить силу любви Natalie. «Права идеи неот-
ъемлемы, но, как христианин во Христе поклоняется Богу, так тобою
и Им, в тебе и в Нем понимаю, чувствую святое, изящное...»38. Сам
Герцен вырастает до сверхъестественных масштабов. Он «как медаль,
у которой с одной стороны архангел Гавриил, а с другой — Люцифер».
В другом случае сравнение делается с Христом и с Иудой Искарио-
том, но ни в том, ни в другом случае он не опускается ниже ангель-
ского или апостольского чина. Natalie может восстановить его пер-
возданную славу так просто из-за того, что он, пускай и слегка «пад-
ший», все еще в основе своей принадлежит к тому же ангельскому
чину, что и она.
«Я знаю, что я теперь очень глубоко не паду, знаю, что нравственное
чувство перевесит страсти, но знаю и то, что это не я, а ты, ты меня
сделала нравственным. Не гордость страдает от этой мысли, — нет, ибо
ты и я — нераздельное целое, единое, а горько то, что я на тебя смотрю,
как на небо, и понимаю, что не стою тебя, что я хуже. И какая же дер-
35 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 9-14 апреля 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. 407-408.
36 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 21-23 сентября 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 327.
37 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 14-16 августа 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 312.
38 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 25-26 августа 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. 318.
239
МАРТИН МАЛИА
зость тебя низводит собою на землю! Таков человек, Наташа! Бог, спа-
сая его, посылает Христа, а он распинает Его... Но провидение уже ре-
шило. Будь же моею опорой, спаси меня от самого меня, тебе я отдаю
все бытие мое, управляй им»39.
Natalie дала, похожий ответ. Александр был «ангелом» и «искупите-
лем» для нее не меньше, чем она для него; именно Natalie на самом де-
ле является источником всей этой мифологии.
Любимыми сюжетами для иллюстрации герценовской любви был
образный ряд «Божественной комедии» — одной из его любимых книг
со времен тюрьмы. Ссылка в Вятку явилась его Адом (или Чистили-
щем — не вполне понятно чем), и он неустанно повторял относитель-
но своего положения знаменитые строчки над входом в Ад:
Per me si va nella citta dolente
Per me si van el enterno dolore...
Почти таким же трогательным было драматическое взывание на про-
вансальском диалекте: «Sovenha vos a temps de ma dolor»40. Однако
Бог послал спасение в виде «дружбы» и «любви». «Когда Данте терял-
ся в обыкновенной жизни, ему явился Вергилий и рядом бедствий по-
вел в чистилище; там слетела Беатриче и повела его в рай. Вот моя
история, вот Огарев и ты»41. Сравнение с Беатриче делалось чрез-
вычайно серьезно и буквально. В Вятке у него был друг по фамилии
Витберг (о нем мы поговорим подробнее ниже), который времена-
ми делил с Огаревым честь быть Вергилием. По случаю дня рожде-
ния Витберга в 1837 году Герцен поставил для друзей серию tableaux vi-
vants [живые картины (фр.). — Прим. пер.]. Первая сцена показывала
Данте, которого сыграл Герцен, наряженный в средневековое платье,
которое, как он заявлял, «придало особую выразительность моему ли-
цу». Данте был «утомленный жизнью, измученный, изнуренный»; за-
тем является тень Вергилия — Витберг, и указывает дорогу к свету.
39 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 18-28 октября 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. 344; замечание об измене содержится в: Герцен А. И. Отдельные
мысли // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 341.
40 [Первая цитата: «Я увожу сквозь вековечный сон, // Я увожу к погибшим
поколеньям». «Ад», Песнь 3. См.: Данте А. Божественная комедия. М., 1982.
С. 27. Вторая цитата: «Не забывать, как тягостно ему!» «Чистилище», Песнь 26.
См.: Данте А. Божественная комедия. М., 1982. С.316. — Прим. пер.]. Герцен
А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 239; Герцен А. И. ПССиП.
Т. 1. С. 182, 184; Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру и Н. И. Сазонову. От 18 июля
*835 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 191.
41 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 29 сентября 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 329.
240
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
Вторая сцена изображает Беатриче на троне, от которого с одной
стороны «свет луч поэзии», а с другой — «благодать небесная»; Дан-
те, ослепленный блеском, падает перед ней на колени; «у меня сле-
зы были на глазах <...> я думал о тебе, ангел мой». В финальной сце-
не ангел стоит с открытой книгой, в которой написано «да мимо идет
меня чаша сия, но яко Ты хочешь...», и здесь Герцен думал о своих
собственных страданиях. Успех спектакля был потрясающим; публи-
ка требовала продолжения, что было принято с радостью. «Я первый
раз слышал со сцены себе рукоплескания. <...> Потом Александр Лав-
рентьевич [Витберг. — М. М.] посадил меня на трон Беатриче и на-
дел на меня лавровый венок»42. Все это было в высшей степени чу-
десным.
Тем же самым образом Natalie смешалась со всеми таинствами церк-
ви. Даже на пике религиозной страсти у Герцена были трудности в том,
чтобы заставить себя верить в церковные догматы. «Все воспитание,
вся жизнь так противоположны этим обрядам, что редко сердце бе-
рет в них участие. <...> А, может, надобно иметь более невинную душу?
Формы действуют лучше на народ: он подавлен ими, и, не ища далее,
не понимая их, он молится усердно»43. В особенности тяжелой ему ка-
залась молитва — утешение, которое ему постоянно предлагала Nata-
lie. «Но, при всем этом, до молитвы далеко; молитва у меня бывает, как
молния, мгновенна и ярка в минуту сильной горести, в минуту сильно-
го восторга, — в обыкновенное же время нет потребности. Ум действо-
вал у меня прежде, — и вот следы. Молись же, ангел, за меня, молись»44.
Лишь преобразовав таинства церкви в таинства любви, он смог при-
нять их со всей страстью.
«Отроду, первый раз я сегодня исповедовался. Холодно пришел в цер-
ковь, холодно взошел в алтарь. Первое, что тронуло меня, это — пре-
красные черты священника. “Веруете ли в Бога?” Верую. “А что та-
кое верить?”, спросил священник, быстро и проницательно взглянув
на меня. Душа моя раскрылась; пламенно отвечал я, и его душа оста-
вила формализм. Беседа сына и отца, полная любви, вышла из испо-
веди. <...> Он с удивлением взглянул на меня и, молча обращая взор
к небу, сказал: “Господи, укрепи раба твоего Александра!”; мы расста-
лись чуть не со слезами. <...> [На следующий день. — М. М.] Я прича-
щаюсь, за мною маленькая девочка, хорошенькая; когда мать ее под-
няла, она сказала ее имя, и это имя — Наталия. Я остался на своем ме-
42 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 13-20 января 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 381-382.
43 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 17-21 апреля 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 411.
44 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 9-14 апреля 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С.408У
241
МАРТИН МАЛИА
сте, не отступал далее и с восторгом взглянул на небо. <...> Но почему
же из двухсот имен, которые беспрестанно слышались, встретилось
у потира Natalie, — то имя, которым я молюсь, твое имя? <...> Потир из
металла, — он земляной, грубый, но вот в него налита святая кровь, —
и он свят; так и я, как сосуд земной, буду свят, когда благодать Бога На-
талией сойдет в него»45.
В другом письме он провозглашает: жизнь «твоя, — я боюсь выра-
зить всей мысли, но оно так, — она выше Евангелия для меня»46.
Едва ли нужно указывать на то, что это вряд ли можно назвать орто-
доксальной формой христианства, как бы сильно мы ни расширяли
определение ортодоксальности. Это чувство едва ли заслуживает на-
звание религии, даже самой аморфной, так как в нем отсутствует яс-
ная идея Бога, отдаленного от влюбленных. На самом деле Герцен по-
читал не Бога, но Natalie, а если он и Natalie были одним целым, то че-
рез нее он почитал и самого себя, или, во всяком случае, свое эго в том
виде, в котором он его идеализировал. Богом было не трансцендент-
ное существо церкви, к которой по недоразумению Герцен считал се-
бя принадлежащим; Бог был полностью имманентен Natalie и ему са-
мому, а их любовь была полнейшей возможной реализацией боже-
ственной сущности. Короче говоря, религия Герцена была всего лишь
еще одной фантазией самовозвеличивания наряду с эстетикой Шил-
лера и идеализмом Шеллинга. Но это была гораздо более экстремаль-
ная и отчужденная фантазия из-за того, что она была сконструирована
из символов, взятых из трансцендентной религии, вместо того чтобы
быть открыто представленной в качестве секулярного сентиментализ-
ма. Уровень иллюзии и самообмана в случае ошибочного принятия се-
бя за Бога более велик, чем в случае поэтизации реально существую-
щих чувств.
Герцен сам был в курсе, по крайней мере, отчасти, что его религия
и любовь представляли собой преувеличенные формы шиллеровско-
го культа дружбы времен его юности. Действительно, сравнение его
чувств к Огареву и к Natalie постоянно просятся на его перо в неустан-
ной литании «его» и «ты».
«Вся моя жизнь представляет мне два чувства, два стремления. Они-
то образовали меня и дали силу переносить многое. Я был еще ребен-
ком, <...> люди меня встретили обидой! злобой! [По причине его неза-
конного рождения. — М.М.] Но куда ни прикасался я, везде встречал
один камень, один холод <...>. Тогда я мог погибнуть, тогда я мог еще
броситься в светскую жизнь, заглушить все, убить все, но провидение
рассудило иначе: оно дало Огарева мне. И как торжественна была ми-
45 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 30 марта — 3 апреля 1838 г. // Герцен
А. И. ПССиП. Т. 2. С. С. 144-145.
46 Там же. С. 143.
242
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
нута, когда мы, юноши, дети, обняли друг друга, узнав, как близки на-
ши души! Это было в 1826 году на Воробьевых горах. <...> О, как ра-
достно билось мое сердце. Это первое чувство мое — дружба, оно спасло
меня, сохранило. <...> Горький опыт снова дотронулся холодною ру-
кой: 1834 год, снова возвращенная внутрь душа ломалась, самая твер-
дость ее приготовляло падение, и ты, ангел неба, явилась мне 9 апре-
ля, и я протянул мою закованную руку и пил этот свет, который лился
из твоих очей, и... я был спасен, — это второе чувство - любовь. И по-
сле не вверяться провидению, когда оно так явно ведет меня? Нет ме-
ста в груди моей третьему чувству: остальное мелко, слабо, зависит от
этих двух. Но ты скажешь: истина! изящное! Разве оно более не име-
ет места в тебе?»47
Это не более чем шиллеровская теория искупления посредством
любви, совершенная более экзальтированно и истерично с помощью
ее идентификации с символизмом, если не с сущностью откровенной
религии.
Под влиянием Natalie Герцен впервые пришел к пониманию геро-
инь Шиллера. Женщины в драмах Шиллера играют определенную
роль. Они все время одни и те же и представляют собой не столько
реальных женщин, сколько принцип божественного действия любви.
Все они являются красотой чистой души, и непременный эпитет, ис-
пользуемый при обращении к ним, это «ангел». Более того, все эти
женщины оказывают определенно возвышающее воздействие на сво-
их мужчин — Амалия на Моора, королева на дона Карлоса и марки-
за Позу, Текла на Макса Пикколомини в «Валленштейне», Изабелла
в «Мессинской невесте» и больше всего «Орлеанская дева» на каждо-
го, с кем она встречается. Именно в «возвышенности» женщин Шил-
лера Герцен нашел наиболее адекватную модель для своей собствен-
ной Natalie. В начале романа Natalie не знала ни немецкого, ни Шилле-
ра; Герцен убедил ее изучать и то, и другое. «Ежели б ты могла читать
Шиллера, там ты нашла бы нашу любовь»48. Вскоре Natalie принялась
за чтение.
«С восторгом видел я в твоих письмах выписки из Шиллеровой “Ио-
ганны” [«Орлеанская дева». — М. М]; ежели ты хоть и с трудом, но мо-
жешь читать “Иоганну”, то успех сделан, я тебе пришлю всю. Читай,
читай Шиллера, — он всю жизнь мечтал о деве, в которой бы была до-
ля Иоганны и доля Теклы; он всю жизнь звал с неба ангела, он принад-
лежал к этому миру, — но этот ангел не светел для него, и грустной звук
47 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 25 августа 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 318.
48 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 10-14 октября 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 336.
243
МАРТИН МАЛИА
заключил его жизнь мечтаний <...>. Я требовал не менее, — о нет! и на-
шел в тебе более, гораздо более, нежели требовал»49.
Natalie явилась Герцену как «белый голубь» Всемогущества, спускаю-
щийся на Иоганну, или как небесная «Madchen aus der Fremde» [девоч-
ка с чужбины (нем). — Прим, пер.], которая «своим достоинством, сво-
ею высотой оттолкнула все земное»50.
Все существенные моменты шиллеровского идеала любви в том ви-
де, в каком они выражены в «Философских письмах», воспроизводят-
ся в религии Герцена. Само учение об Искуплении понимается как про-
гресс от изоляции «эгоизма» через «любовь» до гармонии с космосом.
«Не в этом ли и состоит жизнь всего человечества, чтобы, наконец,
выразить собою одного человека, одно существо, одну душу, одну во-
лю? И это человечество сплавившееся — Христос, это его второе при-
шествие, возвращение к Богу». «Эгоизм», великий грех «земли» был
сущностью «падения» Герцена. Natalie могла искупить его, потому что
она, как Христос, представляла небесный принцип любви и единства.
Таким образом, их любовь была прототипом искупления человече-
ства в любви и единстве через Христа. Герцен постоянно возвращал-
ся к этой идее. «Так и ты будешь выражать не померкнутое, чистое на-
чало человека, а я — человека земного; вместе мы — и ангел, и человек.
Представь себе все человечество, соединенное так тесно любовью, по-
дающее друг другу руку и сердце, дополняющее друг друга, — и великая
мысль Творца и великая мысль христианства откроется перед тобой»51.
Надежда Герцена на «перерождение» человечества, которая до этого
была социальной, становится теперь чисто личной и концентрирует-
ся целиком вокруг него и Natalie. Однажды, вернувшись из церкви, он
написал: «Я совершенно увлекся поэзией литургии и так от души це-
ловался со священниками, как сын с отцом. О, вот таким хотел Хри-
стос человечество, чтобы весь род человеческий обнялся и прижался
бы к Его неизмеримому сердцу! Весь род человеческий должен любить
друг друга, как я и Наташа любим»52.
Любовь двух «прекрасных душ» поистине является высшим таин-
ством религии Герцена, все-бытие и все-завершение жизни.
49 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От ю февраля 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 386; Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 14-17 февраля
1837 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. i. С. 388.
50 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 19 февраля 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 27; Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 25 ноября 1835 г. //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 208.
51 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 9-14 апреля 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 408-409.
52 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. От 7 апреля 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 156.
244
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
«Любовь — высочайшее чувство; она столько выше дружбы, сколько
религия выше умозрения, сколько восторг поэта выше мысли ученого.
Религия и любовь, они не берут часть души, — им часть не нужна, они
не ищут скромного уголка в сердце, им надобна вся душа, они не делят
ее: они пересекаются, сливаются. И в их-то слитии жизнь полная, че-
ловеческая. Тут и высочайшая поэзия, и восторг артиста, и идеал из-
ящного, и идеал святого. О, Наташа! Тобою узнал я это»53.
А любовь и красота едины, как едины она и Бог.
«Здесь первое место поэзии (религия с ней неразрывна), потом
история; история, это — поэма, сочиняемая Богом, это его эпопея <...>.
Для нас все будет поэма — и мы, и природа, и Шиллер, и обедня, и зим-
ний вечер в холодной комнате, и летняя ночь, душная, как грозное
предчувствие. О, боже, какая же молитва выльется тогда из этой одной
души» !54
По существу, религия Герцена была не более чем преувеличенным
поэтизированием его любви, эстетическим идеализмом юности, раз-
витым изоляцией ссылки до самой высокой интенсивности.
4
Все эти тенденции были усилены влиянием «Вергилия» из Вятки,
Александра Лаврентьевича Витберга. Будучи архитектором, Витберг
был направлен Александром I проектировать и строить в Москве со-
бор Христа Спасителя для увековечения победы русских над Наполео-
ном. Он также являлся членом масонской ложи — результат движения,
которое процветало при Екатерине и Александре. В Академии изящ-
ных искусств в Петербурге он был протеже Лобзина, друга знамени-
того Новикова, и редактором масонского «Сионского вестника». Сам
Витберг был знаком с Новиковым и посвящен в мистическое преда-
ние масонства — учение Якоба Бёме, Сведенборга, Сен-Мартена, Эк-
картзгаузена, Юнг-Штиллинга, — распространявшееся в России Но-
виковым и Лобзиным. Церковь, которую Витберг проектировал для
Александра сразу после 1812 года, когда последний был подвержен ми-
стицизму совершенно неправославного типа, была обширной архи-
тектурной анаграммой вариации на темы масонского спиритуализ-
ма. Проект, по описанию Герцена, был «колоссальный, исполненный
религиозной поэзии <...>, гениален, страшен, безумен!»55. После то-
го как храм был спроектирован, Витберг, неопытный в практическом
53 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 20-22 июля 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 309.
54 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 24-26 февраля 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. g8-gg.
55 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 295, 299.
245
МАРТИН МАЛИА
воплощении, по глупости взял на себя работу по непосредственному
строительству. Исполнение шло медленно и неэффективно. Затем со
сменой режима масонский мистицизм вместе с девиантной духовно-
стью, которая шла с ним вкупе, лишился покровительства, и прави-
тельство вернулось к исключительной поддержке православия. Про-
ект Витберга забросили, а его автора, несправедливо осужденного
Николаем за растрату средств, выделенных на строительство собо-
ра, — сослали.
На протяжении двух лет Герцен жил в одном доме с Витбергом.
Несмотря на разницу в возрасте (Витбергу было под пятьдесят, и он
был старше Герцена на четверть века), они стали близкими, если
не ближайшими, друзьями. Витберг явился единственным челове-
ком в Вятке, чей разум и чьи нравственные качества Герцен уважал.
Он стал духовным советником Герцена в его «падшем» состоянии,
опорой его нравственного мира в духовной пустыни ссылки и Вер-
гилием, ведущим к Беатриче — Natalie. Герцен восхищался Витбергом
как благородным страдальцем николаевского варварства и участво-
вал в этих страданиях тем, что помогал Витбергу сочинять длинную
биографическую апологию56. Также он изучал историю архитектуры
вместе с ним в ее полумасонской, полуидеалистической версии, в ко-
торой смена художественных стилей в то же время была символом
постепенного откровения Бога человеку и воплощения преемствен-
ных манифестаций абсолюта в истории. Витберг на протяжении всей
жизни Герцена оставался образом художника в духе немецкой роман-
тической концепции вдохновленного пророка, священником иде-
ального: «восторженный, эксцентрический и преданный мистициз-
му, <...> дни и ночи бродит он по улицам Петербурга, мучимый не-
отступной мыслью»57. Но, что самое важное, Витберг познакомил
Герцена с масонским мистицизмом. Апология, которую они вместе
сочинили, содержит вполне законченное представление этой док-
трины; письма Витберга к Герцену, после того как последний оста-
вил Вятку, полны духовных советов в том же ключе58; и письма са-
мого Герцена носят отголосок того же. Мы сталкиваемся со следую-
щей картиной: Герцен, который одно время одозрительно относился
к мистицизму Шеллинга, просит своих друзей выслать ему Сведен-
борга, Парацельс, Эккартсгаузена и писателей неоплатоников «вре-
мен Аполлония Тианского»59. Он писал Natalie, что религия стоит
56 Записки А. Л. Витберга // Герцен А. И. СС. Т. i. С. 380-451.
57 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 295.
58 Академик А. Л. Витберг и его письма к А. И. Герцену // Русская старина. 1897.
Ноябрь. С. 477-495.
59 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру и Н. И. Сазонову. Октябрь-ноябрь 1836 г. //
Герцен А И. ПССиП. Т. 1. С. 339.
246
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
над философией, как поэзия находится выше науки, а своим москов-
ским друзьям сообщал, что «все теории о человечестве — вздор. <...>
Мы хотели сами собою дойти до формулы бытия и дошли до нелепо-
сти (эклектизм)»60, — под которой он понимал философию не только
Виктора Кузена, но «всех рационализмов», начиная с немецкого иде-
ализма и кончая французским социализмом.
Таким образом, доктрина, ради которой Герцен оставил своих
прошлых учителей, основывалась на вере в Библию, которая симво-
лизировала судьбу человека. Первоначально созданный как бытие
света и гармонии, впоследствии человек отпал от благословенного
состояния. Он может вернуться к нему лишь через усилие самосовер-
шенствования, главным составляющим которого была любовь; через
деяние любви человек воссоздает в себе Христа, который был по-
слан Богом как искупитель. Вместе с человеком пала и природа, ко-
торая стала не только местом ссылки человека, но и великой книгой
символов, в которой проявляется божественное. Более того, приро-
да, наука и Бог были связаны в единую великую цепь бытия, развива-
ющуюся в иерархической прогрессии от низших к высшим формам,
а формы эти находились в мистической взаимосвязи со своим твор-
цом и вседержителем. Бог в своем творении мог быть прочтен всю-
ду. Высшим ключом к жизни вселенной являлась Троица. Троичность
присутствует во всей физической природе: на уровне божественного
она выражается в Воплощении, Преображении и Воскресении Хри-
ста; в человеке она соответствует телу, душе и тому, что известно как
«дух», который является частичкой божества, обитающего в самом
человеке. Бог был в человеке, а человек — в Боге. Спасение — возне-
стись через любовь к жизни «духа», к союзу с Богом. Храм Витберга
был задуман как представление этой теософии в камне; состоящий
из трех наложенных друг на друга частей, он должен был символи-
зировать восхождение человека от тела через душу к жизни в «духе»
и Боге.
Герцен резюмировал эти же идеи на своем шиллеровском жаргоне,
чтобы облагодетельствовать своих московских друзей.
«Человечество есть падший ангел; откровение нам высказало это.
<...> Все понимавшие верили в потерянный рай — Вико, Паскаль...
И что нам осталось? — два эти течения противоположные, которые гу-
бят, отравляют нас своей борьбой: эгоизм, это — тяготение, это мрак,
контрактивность, прямое наследие Люцифера, и любовь, это — свет, рас-
ширение, прямое наследие Бога. Одно влечет его к уничтожению все-
го, кроме “я”, к материи; другое — палингенезия, начавшаяся с проще-
ния Люцифера. Данте очень много видел, представляя все пороки тяго-
60 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру и Н. И. Сазонову. От 22 сентября 1836 г. //
Герцен А. И. ПССиП."Т. 1. С. 325.
247
МАРТИН МАЛИА
теющими к Люциферу в центр земли, это — иероглиф, не спорю; но где
взять слова на нашем языке, которые бы заменили иероглиф?»61
Герцен выявил очевидные точки соприкосновения между масон-
ской теософией и Naturphilosohpie, например, в Данте, которого он
читал как масонский текст, он «нашел вещь важную и дивную»: «Del
Purgatorio Canto XXV [Ад, Песнь XXV. — Прим, пер.} о зарождении че-
ловека. Это le dernier mot [последнее слово (ит.). — Прим, пер.} нынеш-
ней философии — зоогнозии, это — мнение Жофруа С. Илера, вполне
и еще полнее, ибо он [Данте. — М.М.} распространил его и в царство
растительное»62.
По мере того как шло время, научная форма его новой религии усту-
пила место более чистой поэзии.
«Посмотри на это небо: на нем солнце роскошное и теплое, — это
любовь Бога, взгляд отца. Посмотри на эти горы, утесы, разбросанные
камни, — это изнеможенное тело непокорного сына; но вот, отовсюду
к взору отца стремится жизнь, деревья, мох и это усилие жизни, конча-
ющееся цветком, — в цветах уже стерта печать отчаяния, в них радость
бытия. И между этим-то взором отца и воскрешающим трупом сына
есть мысль и чувство, облеченные в свет Бога, в плоть падшего анге-
ла, — человек. Ему дано узнать изящное вселенной, он умеет радовать-
ся небом, морем, взглядом подруги, и он не должен прежде уйти с зем-
ли, покуда не постигнет все изящное на ней»63.
Naturphilosohpie Шеллинга и эстетика Шиллера перемешались со все-
общей взаимосвязанностью иллюминизма, и результатом этой смеси
стала теология Герцена, находившаяся далеко от учения церкви.
Эта позиция находится где-то между настоящим теизмом и панте-
истической немецкой идеалистической философией. Иллюминизм
склоняется к традиционному теизму в том, что он понимает Бога как от-
части трансцендентное существо, как создателя вселенной и, по край-
ней мере, в какой-то степени отличного от своего творения, и высшего
по отношению к нему. Другими словами, Бог иллюминизма сверхъесте-
ственен, как и Бог религий откровения, а не является чисто природ-
ным божеством, как Абсолют в идеализме. Вдобавок к этому в иллю-
минизме Бог познаваем не через разум, но через откровение, и к не-
му можно подойти через неинтеллектуальные средства, то есть только
мистические. Вместе с тем, несмотря на заявленную веру в Бога как
трансцедентное бытие, иллюминизм вовлек Бога в структуру природы
61 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру и Н. И. Сазонову. От 22 сентября 1836 г. //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 325.
62 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру и Н. И. Сазонову. От 18 июля 1835 г. // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. igi.
63 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 4-11 октября 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т.1. С. 479.
248
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
и человечества, что тот вплотную приближается к имманентному Аб-
солюту идеализма и становится почти идентичным вселенной. Сущест-
вуют и другие точки соприкосновения между двумя этими позициями
в вопросах человеческого познания Бога или Абсолюта. В отличие от
откровения, признаваемого иллюминизмом, идеализм признает лишь
«разум» или, по крайней мере, чисто естественные способности, та-
кие как эстетическая интуиция или метафизическая спекуляция. Од-
нако этот естественный разум из-за своего ударения на интуицию, по
существу, очень близок доктрине индивидуального просвещения ма-
сонства. Короче говоря, обе доктрины — это пантеизм, основанный
на интуиции с той разницей, что пантеизм иллюминизма есть сверхъе-
стественный, а пантеизм идеализма — естественный. Но сходства, на-
верное, важнее различий. Существует два главных момента этого сход-
ства: идея того, что высшее бытие обитает в человеке и природе, и ве-
ра, будто этот факт воспринимается отдельным индивидом через силу
его чувства и озарения недогматически. Именно этот пантеизм вме-
сте с отрицанием любого положения о божественной власти, внешней
по отношению к человеческому разуму, отделяет оба учения от теизма
и ортодоксального христианства.
Из них двух иллюминизм гораздо более незрелый и гораздо ме-
нее интеллектуально строгий. Он более эмоционален, более основан
на чувстве того, что вещи должны быть такими, какими сердце хочет,
чтобы они были. Он менее рационален, меньше озабочен поисками до-
казательств объективного верифицируемого свидетельства. Это яркая
структура символов и образов, приятная поэтическая взаимосвязь, ко-
торая без труда вскрывает все тайны вселенной. Идеализм, напротив,
представляет собой логическую структуру и серьезно озабочен поиска-
ми поддержки со стороны научных и исторических доказательств, вне
зависимости от того, насколько подобное усилие в своей основе может
быть определено заинтересованным мышлением.
Короче говоря, иллюминизм является менее зрелым, более прими-
тивным и «отчужденным» выражением тех стремлений, которые ле-
жат в основе идеализма. Он представляет собой ту же попытку, но ме-
нее связанную с реальностью преодолеть изоляцию и беспомощность
через фантастическую идентификацию с внешним миром и высшими
силами, которые им управляют. Но через свое более буквальное при-
писывание божественного индивиду — обитание Бога в «духе» чело-
века — он демонстрирует большую степень отчаяния и отсутствие са-
моуверенности, чем это делает идеализм. Если в годы фрустрации до
своего ареста Герцен находил утешение в идеализме, то более сокруша-
ющая фрустрация ссылки заставила прибегнуть его к еще более хмель-
ному утешению иллюминизмом. Только этим может быть объяснено
его отречение от своего интеллекта в пользу ребяческих мечтаний ма-
сонской теософии. ~
^49
МАРТИН МАЛИА
5
Только тем же отчаянием можно объяснить фантастический ореол во-
круг его чувства к Natalie. Обычно в личности, столь самоуверенной
как Герцен, странно наблюдать такое полное самоуничижение перед
кем-то, не важно, насколько этот кто-то им любим. Natalie было толь-
ко семнадцать, когда Герцена арестовали, и лишь двадцать один на мо-
мент их свадьбы в 1838 году. На протяжении всего их эпистолярного ро-
мана она остается болезненно сентиментальной школьницей, во всем
уступающей ему — в интеллекте, образовании, воображении и в кру-
гу интересов. Он едва знал ее до своей ссылки, не говоря уже о любви.
Его страсть никоим образом не проистекала из каждодневных контак-
тов, общих интересов или знания о реальном существовании; она пол-
ностью родилась из мыслительной изоляции в Вятке и из образа иску-
пляющего ангела aus derFremde [из неизвестности (нем.). — Прим, пер.},
который забросал его экзальтированными, слезливыми и отчаянны-
ми пцсьмами, столь прекрасно сочетавшимися с его собственным на-
строением.
Более того, его поклонение ей дошло до той степени, которая, ес-
ли учитывать всю его дальнейшую карьеру, просто невероятна. По сво-
ей природе Герцен не мог жить без других людей и общественной дея-
тельности, а слава на службе человечеству и России была мечтою с са-
мого детства; тем не менее от всего этого он был готов отказаться ради
своей любви.
«Вижу, что надобно искоренить славолюбие, это — высшая степень
эгоизма <...>. Но кто мог потрясть мою давнишнюю мечту о славе, ту
мечту, которая тревожила меня ребенком, заставляла не спать ночи
и заниматься во время курса, переносить страдания? Эта мысль была
святая святых моей души, — ты одним словом, одной строчкой потряс-
ла до основания этот алтарь гордости, я излечусь от него»64.
Вскоре исцеление произошло. «Мало-помалу во мне вымерло все,
и вся душа образовалась в алтарь тебе. Наташа, перед этим подвигом
должны склониться все. Весь род человеческий никогда не сделал бы
со мною этой перемены, — ее сделала дева-ангел!»65. Неисцелимо со-
циализированный, Герцен даже провозгласил, что более не нужда-
ется в обществе своих товарищей. «С каждым днем я дичаю больше
и больше, люди делаются мне так посторонни, так чужды, что я бе-
гаю оттуда, где их много. <...> Люди много потеряли в моем мнении
с 1834 года <...>. Все чувства к ним сосредотачивались около двух иде-
64 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. От 30 апреля — 5 мая 1838 г. // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 416-417.
65 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 5 января 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 8.
250
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
алов святости божественной: около тебя и Огарева. Вами я люблю
людей, вами люблю себя»66. Тем не менее часто его любовь к челове-
честву концентрировалась вокруг одной Natalie. Дни, которые пред-
шествовали его женитьбе, стали днями интенсивного самобичевания
и самоотрицания. «Вздор — мое литературное призванье. <...> Мое
призванье — ты»67. «Я пишу ко всем: друзья, друзья, не хочу вас обма-
нывать, я не ваш, мне вас не надобно, идите своим путем, моя жизнь
полна, имеет направление, цель, она выше вашей жизни, она жизнь
для Natalie, жизнь ее — жизнь нас двоих»68. Все было так, как будто
клятва на Воробьевых горах и его преданность человечеству никог-
да не существовали.
Такое же нехарактерное отрицание мира наблюдается в его аскети-
ческом идеале женитьбы, который он разделял некоторое время. В на-
чале их отношений Natalie выдвинула идею, достаточно логичную для
«ангелов», что замужество было бы излишним, даже неразумным упо-
треблением их любви. Тогда еще Герцен носил в себе достаточную часть
старика Люцифера, чтобы находить это излишним. Однако по мере
того, как его страсти становились «возвышеннее», он подошел к идее
о том, что браки заключаются исключительно на небесах. «Знаешь ли
ты, что я доселе не могу думать, не отвернувшись от мысли о браке? Ты
моя жена! Что за унижение: моя святая, мой идеал, моя небесная, су-
щество, слитое со мною симпатией неба, этот ангел — моя жена! <...>
Теснее мы друг другу принадлежать не можем [чем сейчас. — М. Af.],
ибо наши души слились, ты живешь во мне, ты — я»69. Тем не менее
если формальный, «земной» союз и потребуется, то «я этого отнюдь
не принимаю за особое счастье, это — жертва гражданскому обществу,
это — официальное признание, что ты моя, более ничего»70. Когда он
впервые увидел Natalie после своего освобождения из Вятки, эти чув-
ства, само собою, мгновенно испарились, и пара принесла необходи-
66 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. Начало сентября 1837 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 460-461.
67 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 5-8 марта 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С.114. В другом месте он говорит о том, что распрощался со всеми
своими «мечтам о славе, о поприще, о [политической. — М. Af.] деятельности»,
другими словами, со всем тем, чем он жил в университете. Герцен А. И. Письмо
Н. А. Захарьиной. От 5 января 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 8.
68 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 7-8 января 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. ю.
69 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 29 сентября 1836 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 327-328. Герцен также временами выражает желание, чтобы
на момент их свадьбы они могли бы умереть перед алтарем, чтобы объеди-
ниться в вечном, пускай и нематериальном блаженстве.
70 Там же.
251
МАРТИН МАЛИА
мую «жертву» требованиям общества без чрезмерной демонстрации
своего нежелания.
Все это несвойственно Герцену, который по своей натуре был кем
угодно, но только не аскетом или затворником. Это было гораздо боль-
шим, чем результатом всемогущей силы любви, такое объяснение он
давал себе, описывая свое экстраординарное поведение во время того
периода. Несомненно, он был влюблен, но ни в коем случае без памя-
ти. Для того чтобы это произошло, Natalie сопротивлялась не слишком
сильно; и она очень быстро наскучила ему после свадьбы, так как глу-
бина его страсти находилась в прямой зависимости от тех образов, ко-
торые окружали ее. Его любовь достигла метафизических высот. При-
чина тому, по видимому, таилась во фрустрациях, вызванных ссылкой.
Следовательно, ассоциация Natalie с идеей Провидения Бога, ангелов,
небес и всех других возможных оккультных сил была необходима для
того, чтобы спасти его от отчаяния перед лицом неприятностей. На-
верное, самым абсурдным аспектом всего этого мероприятия являет-
ся та озабоченность, которая приписывается Провидению касательно
благополучия драгоценного Александра. На двадцатый день рождения
Natalie Герцен сочинил маленькую фантазию «Было двенадцатое октя-
бря 1817 года» (дата ее рождения). Пятилетний Герцен сидит у окна.
«Бледный цвет лица, маленький рост, нежность и хрупкость (grele) чле-
нов показывали слабую, болезненную организацию; но черты его ли-
ца были резки, и ребячьи глаза искрились огнем». Глядя на него, мож-
но было с легкостью предположить, что «страдания» «сломают неж-
ный сосуд этот, — сосуд сильной мысли и сильного чувства, <...> ежели
Бог не подаст ему руку помощи». Но Бог, конечно, это сделает, «пото-
му что и весь мир материальный и не что иное, как рука помощи пад-
шему ангелу». Дух жизни глянул на мальчика сверху и его тронуло, что
так «мало тела», так «много души» досталось мальчику: ему стало жаль
ребенка за все те страдания, которые ему предстоит перенести из-за
его «огненного нрава» и «гордой мысли». Сонм ангелов окружал ве-
ликий дух; один из них, «изливавший кроткое, нежное сияние», взгля-
нул на ребенка и прочел «на челе его не совсем стертую печать красо-
ты Люцифера», и ангел пожелал быть его спасителем. Затем мальчик
увидел яркую звезду, которая падала с небес; наутро его мать подошла
к нему и сказала, что родилась его маленькая двоюродная сестра71.
Из всего тона переписки создается впечатление, что основной, если
не исключительной заботой Провидения было присматривать за судь-
бой Герцена.
Такое ребячество — не прямое следствие сильной любви. Конечно,
Natalie была. необходимым источником для этой мифологии, но это ни-
коим образом не является достаточным объяснением. Претензии Гер-
71 Герцен А. И. Это было 22-го октября 1817 // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 482-485.
252
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
цена на олицетворение божественного происходят из желания убе-
жать, пускай только и в воображении, от его бессилия в ссылке. В его
письмах заверения в вере в спасительную руку Провидения сочетаются
с отчаянными размышлениями о его неспособности повлиять на свою
судьбу каким-либо образом.
«Странно, очень странно воспитание провидения: за мою жизнь
на мне почти не лежит никакой ответственности. <...> Сила не от ме-
ня зависящая, не мною направляемая, приказывала, толкала, распо-
ряжалась, и в эту тюрьму явилась ты. <...> Наконец, теперь, настоя-
щее положение мое страннее всего прошедшего. <...> С одной сторо-
ны, может, я проживу год здесь; может, меня переведут в ближнюю
губернию; с другой — может, я через месяц прижму тебя к груди мо-
ей, может, я через месяц — где-нибудь в министерстве [в Петербур-
ге. — М.М.]. И затем больше всего, что во всех этих возможностях воля
моя нисколько не участвует: я именно, как лодка, брошенная на море,
даже не имею силы желать того или другого, а должен ждать, чем и как
развяжет судьба эту повесть моей жизни. Итак, покоримся же персту
[провидения. — М. Af.]».
Тем не менее из этого бессилия Герцен черпает основания для то-
го, чтобы продолжать верить в свою звезду. «Не всякого так круто ве-
дет он [перст провидения. — Прим, пер.}, стало, не всякий этого досто-
ин. Посмотри ты на других: они располагают своей жизнью, как соб-
ственностью. <...> И их ход, при всей воле их, не их ход, а ход массы,
толпы, а мой бег, при всей непроизвольности, самобытен. Наташа, та-
кому человеку ты должна принадлежать <...> и для него ты будешь про-
должения этого перста Господня»72.
Идея Провидения, действующая через любовь Natalie, была необхо-
дима Герцену, чтобы рационализировать неуверенность своего суще-
ствования в высшую уверенность, его рабство в высшую свободу, а его
бессилие в более возвышенную силу — и все вне зависимости от случай-
ности реальной жизни. В воображении все, что случалось с ним, ста-
новилось обратным тому, чем оно было на самом деле. Потеря пяти
лет и своевольные декреты правительства превратились в судьбу, ны-
не осмысленную. Изоляция стала союзом с Богом, а фрустрация — са-
мореализацией, отчаяние стало надеждой, а пессимизм — оптимизмом.
Короче говоря, абсурдная участь превратилась в высшую славу. Вовсе
не случайным было то, что Провидение выбрало действовать имен-
но посредством любви. Для независимых энергичных людей при Ни-
колае существовало несколько полноценных сфер деятельности: ли-
бо жизнь идей в литературе, журналистике или в университете, что
было первоначальным выбором Герцена, либо личные взаимоотноше-
72 Герцен А. И. Письмо Н. А. Захарьиной. 4-11 августа 1837 г> // Герцен А. И. ПССиП.
Т.1. С. 452-453. —
253
МАРТИН МАЛИА
ния, «кружки», дружба и любовь, на которые он всегда опирался в выс-
шей степени. Ссылкой Герцен был отрезан от всех этих видов деятель-
ности, за исключением любви, которая тем самым должна была нести
на себе бремя его энергии. Вся его жизнь свелась к его любви к Nata-
lie, она стала его Богиней, а их любовь — спасением всего человече-
ства. Он должен был отвергнуть все прочие стремления, так как толь-
ко через нее он мог себя спасти, так как она была всем, что у него бы-
ло в этом мире.
Система ссылок при Николае работала хорошо. Герцен испытывал
на себе эту систему в течение пяти лет, из которых лишь два с полови-
ной года он провел в «Аду» в Вятке; если бы он остался в провинции
еще на пять лет или если бы его ждала еще худшая судьба Шлиссель-
бурга, или армия, или «Мертвый дом» Достоевского, от него бы мало
что осталось, чтобы он мог беспокоить режим далее. Одним из класси-
ческих результатов ссылки в имперской России было своего рода ре-
лигиозное обращение или отход в мягкую разновидность мистицизма,
обычно сочетаемый с раскаянием в «грехах» против Бога и императо-
ра и с подчинением «судьбе». Это была участь большого числа декабри-
стов, Достоевского и многих других. Сам Герцен, по крайней мере, на-
половину прошел этим путем. В каком-то смысле Natalie действительно
«спасла» его. Пускай и не «ангел», по крайней мере, она была настоя-
щим, сияющим жезлом для его абстрактных фантазий и хоть в какой-
нибудь степени конкретной субстанцией в основе его фантасмагори-
ческих идеальных убежищ. Она была чем-то, ради чего можно было
жить, чем-то, в чем он мог себя реализовать, пускай и неадекватно. Ес-
ли она (и, возможно, также Витберг) не поддерживала бы его веру в се-
бя, вполне вероятно, что он бы определенно сломался под давлением
ссылки.
6
Рассматриваемая в этом свете любовь Герцена становится чем-то боль-
шим, чем просто факт в его личной биографии; это факт духовной
истории столетия. Практически все «идеалисты 1830-х годов» прошли
через подобные переживания, которые смешали чувственное и сверх-
ъестественное. Станкевич в своем кружке был высшим священником
романтического и религиозного культа любви не менее экстравагант-
ного, чем тот, который Герцен почитал в Natalie13. Роль Бакунина в на-
гнетании страсти среди своих друзей известна еще лучше. Белинский
73 Анненков П. В. Н.В. Станкевич // Анненков П.В. Воспоминания и критиче-
ские очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т. 3; Милюков П. Н. Любовь у идеалистов тридца-
тых годов // Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1908.
С. 73-81. Обсуждение любви Герцена Милюковым {Милюков П. Н. Из истории
254
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
пытался также прожить свои сердечные дела, и не его вина, что у него
ничего не вышло74. Однако именно Огарев во время ссылки в Пензе
имел почти идентичный опыт по сравнению с опытом Герцена.
Обращение Огарева в религию началось еще до его ареста, и в
провинции достигло тех же пределов, что и у его друга. Единственное
различие было в малом: вместо масонского мистицизма Огарев об-
ратился к теистическим работам Шеллинга, в которых Абсолют стал
личным Богом; именно в ответ на этот стимул он развил свою «си-
стему» и сочинил «Profession de foi». Для Огарева Провидение также
продемонстрировало свою заботу о нем через послание «ангела» по
имени Мария Львовна, посланного с целью искупить его, а через них
повлиять на спасение всего человечества. За несколько дней до свадь-
бы Огарев в восторженном состоянии писал своей невесте в четыре
часа утра.
«Если у меня довольно души, чтобы любить тебя, у меня наверное
хватит и силы, чтобы идти по следам Христа — на освобождение чело-
вечества. Ибо любить тебя, значит любить все благое, Бога, вселен-
ную, потому что твоя душа открыта добру и способна охватить его, по-
тому что твоя душа вся — любовь. <...> Наша любовь, Мария, заключа-
ет в себе зерно освобождения человечества. <...> Наша любовь, Мария,
будет пересказываться из рода в род, и все грядущие поколения будут
хранить нашу память, как святыню. Я предрекаю тебе это, Мария, ибо
я пророк, ибо чувствую, что Бог, живущий во мне, предначертывает
мне мою участь и радуется моей любви к тебе»75.
Вся мифология, окружавшая страсть Герцена, была буквально вос-
произведена в романе Огарева. Вопреки тому, что Герцен указывает
в «Былом и думах», пара целиком пошла по пути метафизики и мисти-
ческой фантазии своих собратьев-идеалистов из кружка Станкевича.
русской интеллигенции. СПб., 1908. С. 116-168) менее убедительно, так как он
слишком некритично принимает рационализацию Герценом своих чувств.
74 О треугольнике, включавшем в себя Белинского, Бакунина и сестру последне-
го, см.: Милюков П. Н. Любовь у идеалистов тридцатых годов // Милюков П. Н.
Из истории русской интеллигенции. СПб., 1908. С. 81-116. Но лучшее рассмо-
трение этого вопроса см.: Carr Е. Michael Bakunin. London, 1937. Гл. 4-6.
75 Цит. по: Огарев Н. П. Письмо жене. От 23 апреля 1836 г. // Гершензон М. О.
Собр. соч.: В 4 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. 3. С. 260-261. «Любовь Н. П. Огарева»
в основном скомпонована из отрывков переписки Огарева с Марией Львов-
ной. Это — основной источник о жизни Огарева в конце 1830-х и начале 1840- х
годов, а наряду с письмами Герцена к Natalie самая примечательная — как
и самая грустная — романтическая переписка столетия. На английском языке
история любви Огарева была рассказана Эдвардом Карром. См.: Carr Е.Н.
The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. N. Y., 1933. См.: Гл. 7.
По этой причине более полное рассмотрение вопроса здесь опущено.
255
МАРТИН МАЛИА
Тем не менее всеобщность подобного настроения — это гораздо
большее, чем просто совпадение или любопытное и забавное поведе-
ние эксцентричного столетия. Если первые пятнадцать лет никола-
евского правления вместе с годами, которые последовали за 1848 го-
дом, были наиболее мрачными для людей с независимым мышлением,
то вторая половина 1830-х годов стала наиболее подавляющей — вре-
мя, когда «оппозиция», по сути, перестала существовать. Умеренно
либеральные журналы, такие как «Московский телеграф» Полевого
и «Московский телескоп» Надеждина, соответственно были закрыты
в 1834 и 1836 годах, и у них не было преемников вплоть до появления
«Отечественных записок» после 1840 года. Единственным обществен-
ным разногласием того периода стало «Философическое письмо» Ча-
адаева, вышедшее в 1836 году. Тем не менее даже оно было написа-
но в «отчужденных» религиозных терминах, а не как прямой поли-
тический протест; так как для Чаадаева корень русских бед лежал не
в социальной и политической структуре, но в ее религии — выбор
в десятом столетии греческого православия вместо римского католи-
цизма в качестве национальной формы христианства76. Самым шоки-
рующим из всего было то, что два величайших радикала того време-
ни, Бакунин и Белинский, временно остановились на политическом
консерватизме, потому что это явилось временем их знаменитого
«примирения с действительностью». В конце 1830-х напряжение меж-
ду идеалом и реальностью русской жизни было достаточным, чтобы
сломать даже самого сильного. Это стало темной ночью души для все-
го русского просвещения, периодом деморализации, смирения и от-
ступления.
Мистическая любовь Герцена и Огарева была лишь одной фазой
этого поражения; она представляла их особую форму «примирения
с действительностью». Тем не менее Герцену и Огареву из этих облом-
ков удалось спасти несколько больше, чем многим другим. Хотя их от-
ступление в идеальное и было абсолютным, они никогда не станови-
лись политическими консерваторами; пускай и отчужденные от реаль-
ности, по крайней мере, они проживали свое отчуждение посредством
существующих созданий из плоти и крови, а не через исключитель-
но идеалистические конструкции, как это делали Бакунин, Станкевич
или Белинский. Как и в первой половине десятилетия, Герцен и Ога-
рев были на левом фланге идеализма, на котором некоторое усилие
прилагалось, чтобы связать идеал с реальностью, не важно, насколь-
ко оно было ограниченным. Герцен и Огарев, по крайней мере, жени-
76 См.: Quenet С. Tchaadaev et les Lettres Philosophiques. Paris, 1931; Гершензон M. O.
Чаадаев. Жизнь и мышление. СПб., 1908. [Современное издание см.: Гершен-
зон М. О. Чаадаев. Жизнь и мышление // Гершензон М. О. Собр. соч.: В 4 т. М.;
Иерусалим, 2000. Т. 1. — Прим, пер.}
256
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
лись, то есть сделали то, чего такие идеалисты, как Станкевич или Ба-
кунин, упорно опасались, как бы не уменьшился их идеал через слиш-
ком тесный контакт с материальным77.
7
Свадьба Герцена стала возможной благодаря провиденциальному пе-
реезду из Вятки во Владимир. Формой, в которой Провидение проя-
вило себя на этот раз, стал визит коронованного князя и его репети-
тора, поэта Жуковского, в Вятку в конце 1837 года. Герцен, который
выполнял роль Цицерона во время их пребывания, произвел благо-
приятное впечатление на Жуковского своим образованием и таланта-
ми. Последний пообещал вмешаться через императора, и в результате
Герцен оказался во Владимире в январе 1838 года78. Его роман пребы-
вал в состоянии кризиса; как княгиня Хованская, так и Иван Алексе-
евич не одобряли выбора, непонятно по каким мотивам, но при этом
мы не должны исключать из этих мотивов элементарное удовольствие
быть несогласными.
В качестве альтернативы семья приглашала одного за другим незва-
ных претендентов для Natalie, большинство из которых были богаты-
ми, если не молодыми и привлекательными. Чтобы усложнить все еще
более, сводный брат Герцена Егор, который был хронически больным
и который был также трагической фигурой, воспылал страстью к Nata-
lie и осаждал ее проявлениями своих чувств79. По понятным причинам
Герцен был обеспокоен в высшей степени; он советовал Natalie проти-
востоять этому и в качестве жеста неповиновения советовал «читать
открыто “Дона Карлоса”, что будет, то будет»80. Затем искушение бли-
зостью Москвы стало слишком сильным для его «фееричной» и «им-
пульсивной» натуры, чтобы противостоять ему; третьего марта (еще
одна «священная» дата) с помощью своего друга Кетчера он пробрался
в Москву, чтобы устроить секретное свидание с Natalie", впервые за три
года он ее увидел. Это было по-настоящему безрассудным. Если бы Тре-
тье отделение узнало об этом, это могло значить ссылку в Вятку снова
или чего еще похуже, но спустя три года ожидания Герцен по понят-
ным причинам был не совсем в здравом уме. Он рискнул посетить Мо-
77 Анненков П.В. Н.В. Станкевич // Анненков П.В. Воспоминания и критиче-
ские очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т. 3; МилюковП. Н. Любовь у идеалистов тридца-
тых годов // Милюков П. Н. Из истории русской интеллигенции. СПб., 1908.
С. 73-81.
78 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 310.
79 Там же. С. 448-457.
80 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. От 26 февраля — 1 марта 1938 г.// Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 2^_С. юо.
257
МАРТИН МАЛИА
скву и в мае. На этот раз ставка была гораздо выше; с помощью пре-
данного Кетчера Герцен вернулся, чтобы выкрасть Natalie и жениться
на ней, поставив семью перед фактом. Под давлением благосклонно-
го губернатора Владимира церковным властям города пришлось нару-
шить устоявшийся обычай, если не действующий закон, и Александр
и Natalie наконец-таки обвенчались ю мая — еще одно событие в их
цветнике священных дат81.
Их жизнь в уединении и любви началась и длилась чуть больше
года до тех пор, пока Герцен не получил прощения от императора
в июле 1839 года. Это был счастливый год — первое время настояще-
го удовлетворения, которого Герцен не знал со времен университе-
та. Создается впечатление, будто ангельская пара без всяких усилий
приспособилась к требованиям земли, так как Провидение благосло-
вило их союз сыном, рожденным тринадцатого июня 1839 года — по-
следняя из священных дат, когда их сердца бились в унисон82. В тече-
ние этого счастливого года приезжал Огарев с Марией Львовной; то
была первая встреча друзей с 1834 года, а также первая встреча дру-
зей с женами друг друга. Результатом мог быть лишь духовный союз
четверых, мистическая свадьба дружбы и любви. Герцен в то время
так описывал ее:
«У меня сохранилось распятие, которое дал мне Ник при разлуке.
И вот мы вчетвером бросились на колени перед Божественным Стра-
дальцем, молились, благодарили Его за то счастье, которое Он ниспос-
лал нам после стольких лет страданий и разлуки. Мы целовали его при-
гвожденные ноги, целовались сами, говоря: “Христос воскрес!”»83.
Это был «один из тех моментов жизни, в который надобно бы лю-
дям умирать»84. Спустя несколько месяцев после того, как молодоже-
ны вернулись в Москву, Natalie посвятили в тайны часовни «дружбы»
на Воробьевых горах, которая до тех пор была зарезервирована толь-
ко для «одних» Герцена и Огарева85.
В концепции любви Шиллера существует хороший прецедент для
описания всего этого. Как супруга была настолько же «сестрой», на-
81 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С.458-474. См. также
письма Герцена начала 1838 года.
82 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 480-481.
83 Герцен А. И. Письмо Н.И. и Т. А. Астраковым. От 15-19 марта 183g г. // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 243. Почти двадцать лет спустя Герцен был так тро-
нут воспоминанием об этой сцене, что даже не смог уклониться от ее вос-
произведения в своих мемуарах; Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 13. С. 6.
84 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. От 21 марта — 27 апреля 1838 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 261.
85 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 75.
258
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
сколько и женой, так и каждый из друзей мистически участвовал
в любви другого, как Поза в любви Карлоса к Королеве. Следователь-
но, каждый из друзей должен был одобрить выбор другого, и случи-
лась бы катастрофа, которая могла разрушить саму ткань их жизни,
и даже самого космоса, так как дружба и любовь были переплетены
с жизнью Бога и спасением человечества, если жена одного из дру-
зей была бы названа недостаточно «возвышенной» другим другом.
Из-за того что на карту было поставлено так много, друзья по понят-
ным причинам нервничали, представляя своих избранниц друг дру-
гу, и были необходимы излияния слез и объятия всех четырех, что-
бы гарантировать столь отчаянно необходимое заверение того, что
одобрение было взаимным. Natalie была только рада оказать услугу,
ибо подобное было сутью ее характера. Но Мария Львовна, несмо-
тря на то что она и подчинилась, потому что уступала в численно-
сти, внутренне почувствовала, что сцена была «натянутой и ребяче-
ской», как позднее и призналась Герцену. В это время Герцен заметил
ее «изумление», но подавил осознание сего «изумления» из-за уваже-
ния к Огареву; лишь позднее он вооружился этим против нее86. Тем
не менее семена крушения союза между любовью и дружбой были по-
сеяны в момент кажущегося триумфа, как присутствовали и семена
несогласия в чрезмерной идеализации Герцена своей женитьбы. Тог-
да однако это не было явным, и казалось возможным жить в мечте
о четырех красивых душах, объединенных в любви, Боге и космосе,
бывших сигнальным огнем возрождения человечества и высшей реа-
лизацией жизни Провидения, Абсолюта, Христа и Великого Духа ми-
ра, обитавшим внутри их.
8
То был последний раз, когда Герцен нашел простое утешение в идеаль-
ной фантазии, — его последняя дань «романтизму для сердца и идеа-
лизму для ума», как позднее иронично расстанется он со своими юно-
шескими крайностями87. Но многому из этого столь продолжительно-
го и глубокого опыта предстояло остаться в его воззрениях навсегда.
Прежде всего это осталось в его стиле и как человека, и как писателя.
Герцена часто называли «русским Вольтером» из-за его сатиры и его
позднейшей враждебности к метафизике, мистицизму, всем «суевери-
ям» и к нетерпимости. Именно эти качества делают сочинения его зре-
лых лет, в особенности «Былое и думы», великими. Однако даже на пи-
ке его вольтерианства в стиле Герцена остается странная двусмыслен-
ность. Наряду с отрывками едкой сатиры, включающими в себя более
86 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 6.
87 Там же. С. и.
259
МАРТИН МАЛИА
чем один знаменитый удар по идеализму 1830-х годов, имеются и отрыв-
ки самой слезливой сентиментальности. В частности, в его мемуарах
отзывы о дружбе и любви показывают, что со времен юности он мало
прибавил в здравом уме. Эта манера прослеживается всякий раз, ког-
да он говорит о своих надеждах на «будущее России». Подобная двой-
ственность выражения отсылает к ранним годам Герцена; одно из его
ранних сохранившихся писем, написанных, когда ему было шестнад-
цать лет, служащее предвестником его позднейшей манеры и находя-
щееся в явном противоречии любой склонности к экзальтированным
мечтаниям или поэтической идеализации, дает нам блестящие сати-
рические портреты разнообразных репетиторов88. Даже его худшие
романтические истории, такие как «Елена», содержат в себе проник-
новенные фрагменты общественного описания в духе, близком к рус-
скому реалистическому роману89. Тем не менее это только половина
Герцена. Никто из тех, кто получил такое обстоятельное сентименталь-
ное образование, как он, никогда не сможет стать полноценным Воль-
тером, несмотря на все его старания в последующие годы. Как не долж-
ны мы позволять критической ясности, которая внушительно являет
себя в «Былом и думах», скрывать то, чем был Герцен в первой поло-
вине своей жизни.
Любовь и религия Герцена окрашивают не только его стиль; они
окрашивают также его политические и общественные идеалы. Как
и дружба с Огаревым, его любовь к Natalie навсегда осталась для него
чем-то большим, чем личный опыт: и то и другое отношение предвос-
хищало идеальное будущее человечества. Герцен всегда писал свою ав-
тобиографию; ранние варианты (большей частью потерянные) отсы-
лают нас к его ссылке в Вятке; большинство его рассказов и два романа
являются плохо замаскированной самодраматизацией. Одной из глав-
ных целей этих усилий было выставление себя в качестве модели перед
миром. А наиболее чудесной частью его судьбы была юность — «друж-
ба» и «любовь». В своей первой сохранившейся автобиографии почти
сразу после свадьбы он пишет: «Кто жил умом и сердцем, кто провел
знойную юность, кто человечески страдал с каждым страданьем и со-
чувствовал каждому восторгу, кто может указать на нее и сказать: “вот
88 Герцен А. И. Письмо Т.П. Пассек. Октябрь 1828 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 1.
С. 26-30.
89 См. описание пожилого чиновника в: Герцен А. И. Елена // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 45-49. Двойственность интеллектуального стиля Герцена была подмече-
на одним из самых проницательных критиков русской литературы этого сто-
летия Дмитрием Мирским: «Несмотря на то, что содержание его [поздней-
ших. — М. М.] идей было материалистическим и научным, их тон и оттенок
всегда оставались романтическими». См.: Mirski D. A History of Russian Litera-
ture From the Earliest Times to the Death of Dostoevsky. N. Y., 1934. P. 273-274.
260
ГЛАВА 8. ЛЮБОВЬ И РЕЛИГИЯ
моя подруга”, на него и сказать “вот мой друг”, — тот совершил кое-что»90.
Сочинение его зрелых лет, «Былое и думы», посвящено тому же идеалу.
«В этой книге всего больше говорится о двух личностях. Одной уже нет
[Natalie. — М.М.], ты [Огарев. — М. М.] еще остался, а потому тебе, друг,
по праву принадлежит она»91. Несмотря на все разочарования позд-
нейших лет и предательства как со стороны любви, так и со стороны
дружбы, этот идеал до конца остался священным образом высшего со-
вершенства, к которому только и может стремиться человечество, и до
конца «социалистическим» в этическом и эстетическом смысле, кото-
рый Герцен всегда придавал этому термину.
90 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.381.
91 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 1.
ГЛАВА 9
В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
1
После свадьбы и переезда во Владимир Герцен начал медленно воз-
вращаться на землю с возвышенных вершин своей любви и религиоз-
ных исканий. Возвращение происходило в несколько этапов и заня-
ло четыре года — с начала 183-го до 1842-го. Сначала во Владимире, а за-
тем в Москве и Петербурге он постепенно избавлялся от юношеского
романтизма; наконец, во время своего пребывания в Новгороде в 1841
и 1842 годах он пришел к чему-то новому. Первой части этого процесса
и посвящена данная глава, другую же обсудим в следующей. В это вре-
мя Герцен продолжал жить, по большому счету, вдалеке от своей род-
ной почвы московских кругов. Тем не менее духовная изоляция Вятки
исчезла, потому что он опять видел друзей и общался с ними, читал те
же книги, что и они, его заботили те же проблемы и, в конце концов,
он продвигал свои идеи в бесчисленных статьях и рассказах.
Под влиянием новой жизни воззрения Герцена претерпели транс-
формацию столь же существенную, каковой была и любая другая транс-
формация в его эволюции, и не менее радикальную, чем более извест-
ная, ознаменованная революцией 1848 года. Герцен перешел от иде-
ализма юности к позиции, которую советские историки называют
«материализмом», но которую лучше описывать как форму позитивиз-
ма скорее в общем, а не в специфическом контовском смысле; еще бо-
лее подходящим выглядит термин «левое гегельянство». Тем не менее
все эти ярлыки философски излишне и превращают перемену в слиш-
ком уж интеллектуальное происшествие. В основе своей событие бы-
ло скорее эмоциональным и политическим, хотя и выраженным, по
большому счету, на языке метафизики; самым лучшим ее наименовани-
ем был бы более уклончивый термин, взятый из литературных процес-
сов того времени, — реализм. Конечно, это не значит, что отныне Гер-
цен рассматривал мир лишь таким, каким он был в «реальности», ибо
очень многое из его мыслей после 1848 года вряд ли может быть назва-
но «реалистичным» согласно любым стандартам. Но его новая позиция
явилась попыткой преодолеть то, что он считал идеалистическими ил-
люзиями юности, и приобрести больший контакт с реалиями русской
жизни, его окружавшей. Следовательно, термин «реализм» в примене-
262
ГЛАВА g. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
нии к его эволюции должен обозначать скорее попытку и стремление,
чем достижение — или, по крайней мере, достижение лишь по отноше-
нию к его предыдущим мнениям.
Именно этот реализм подразумевал прежде всего отказ от идеализ-
ма в его расплывчатом смысле ментального полета в мир «идеально-
го» совершенства. Философски это повлекло к отказу не от идеалисти-
ческой метафизики (так как Герцен на самом деле ею и не занимался),
но от религии откровения, которая была заменена все утверждавшим-
ся реализмом. В политике он символизировал большую готовность
столкнуться лицом к лицу со всеми реалиями русской жизни во всей
их неприглядности и бороться с ними в сфере конкретного, а не аб-
страктного. В литературе это означало отказ от романтизма, который
витал в мире фантазий, в пользу «реализма», запечатлевавшего жизнь
современной России. Самое главное во всем этом то, что новый взгляд
Герцена и его поколения символизировал отказ от чистой философии,
чистого искусства, чистой любви в пользу более социально ответствен-
ных видов всех трех явлений. Это означало пропаганду и «просвеще-
ние» общества — короче говоря, ближайшую вещь к политической аги-
тации, которая была допустима в данной ситуации. К 1842 году Герцен
стал убежденным атеистом, агрессивным рационалистом и, несмотря
на свой юношеский сенсимонизм, впервые по-настоящему серьезным
социальным радикалом.
Конечно, причины этих перемен следует искать, по большому счету,
в личном опыте Герцена тех лет, но все же не только там. Рубеж 1830-х
и 1840-х годов обозначает водораздел в интеллектуальной мысли всей
«молодой России» и, на самом деле, «молодой Европы», для которых
внушительные построения романтизма и идеализма стали гибнуть по-
всюду. Сначала они обрушились во Франции как следствие революции
1830 года; но Франция была континентальной страной, в которой кон-
сервативный романтизм лишь совсем недавно пустил корни и в кото-
рой идеализм на немецкий лад никогда не был ничем большим, чем
бледные размышления. Восточнее, в абсолютистских странах, в осо-
бенности в Германии, структура была устойчивой, и крушение прои-
зошло на десятилетие позже. В 1840 году Фридрих Вильгельм IV, на ко-
торого ошибочно возлагали свои надежды жаждущие перемен, взошел
на прусский трон, и открытое брожение идей, приведших к взрыву 1848
года, началось. Прежняя литература мечтаний и внутренней жизни от-
вергалась новым поколением под влиянием сначала Гейне, а затем та-
ких фигур, как Гервег — поколением, которое было, вероятно, не ме-
нее романтичным, чем их предшественники, но которое, по крайней
мере, перенесло свой романтизм в политику. По большому счету, кон-
сервативный и религиозный идеализм позднего Шеллинга игнориро-
вался, в то время как гораздо более влиятельный, но такой же консер-
вативный идеализм Гегеля постепенно трансформировался в атеисти-
263
МАРТИН МАЛИА
ческую и радикальную веру такими левыми гегельянцами, как Давид
Штраус, Бруно Бауэр, Макс Штирнер, Арнольд Руге и Людвиг Фейер-
бах. Среди более смелых духом это брожение стало принимать фор-
мы покушения на абсолютизм. Интеллектуальная Германия, которая
с конца XVIII столетия была, по большому счету, франкофобской и по-
следовательно отказывалась от классицизма в литературе, эмпириз-
ма в философии и революции в политике, теперь впервые за пятьде-
сят лет становилась франкофильской. Франкофилия, по крайней ме-
ре, подразумевала либерализм, а в более продвинутых кружках стала
обозначать социализм.
России, как всегда особо чувствительной к тому, что происходит
в Германии, ничего не оставалось, как поддаться влиянию, и начало
первого настоящего радикализма со времен декабристов в точности
совпало с переменой климата в Германии. Юношеский сенсимонизм
Герцена и Огарева, единственное исключение из аполитичной русской
мысли 1830-х годов, был, в сущности, детской игрой, не имевшей ни-
какого значения, каким бы симптоматичным для будущего он ни был.
Их радикализм после 1840-х был не только более серьезным сам по се-
бе, но и частью нарождающегося движения. В 1840 году корифей рус-
ского идеализма Станкевич умер, и восстание против метафизики двух
самых важных членов кружка последовало незамедлительно; и Белин-
ский, и Бакунин оставили консервативное гегельянство ради радика-
лизма между 1840 и 1842 годами. Мотивом перемены в обоих случаях бы-
ло одно — усталость от чисто умственной жизни. Как позднее Бакунин
объяснял своему другу: «Тогда я окончательно отказался от трансцен-
дентального знания — denn gran ist alle theorie [«ибо всякая теория се-
ра» — строка из «Фауста» Гёте. — Прим, пер.] — и, очертя голову, окунул-
ся в практическую жизнь»1. Даже более умеренный друг Станкевича
Грановский вернулся из Германии в 1839 году, по крайней мере, доста-
точно левым в своем гегельянстве для того, чтобы интерпретировать
диалектику как закон перемен, вынуждающий Россию двигаться по пу-
ти прогресса — это было таким применением философии, которого
у Станкевича и в мечтах не было.
В то же время русский литературный романтизм, никогда не быв-
ший излишне крепким, зачах и в 1840-х годах был вытеснен движением,
которое вскоре получило название «натуральная школа», но которую 1
1 Бакунин М. А. Письмо графу Илиодору Скуржевскому. Январь 1849 г- // Баку-
нин М.А. Соч.: В4Т. М., 1928. Т.3. С. 370. См.: Hepner В.-Р. Bakounine et le panslav-
isme revolutionnaire. Paris, 1950. Части 3 и 4 — одно из лучших исследований
философских аспектов восстания против идеализма Бакунина и Белинского.
См. также: Чижевский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939. Гл. 5, 6. Эта работа
существует также на немецком языке. См.: Chizhevski D. I. Hegel in Russland.
Prague, 1934.
264
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
более привычно называют реализмом. Волею судьбы ведущий пред-
ставитель русского романтизма был убит в 1841 году. Конечно, оста-
лись и другие романтики, такие как Тютчев, который продолжил пи-
сать стихи мистического и метафизического содержания еще много
лет спустя после смерти Николая, но их сочинения, по большому счету,
игнорировались. Что касается общества, то романтизм как фаза духов-
ного развития нации закончился к 1840 году. Действительно со смертью
Пушкина (в 1837 году) и Лермонтова для общественности век поэзии
закончился, и началась эпоха прозы. Первый великий памятник ново-
го периода — «Мертвые души» Гоголя — появился в 1842 году. Какие бы
возражения оправданно ни приводились против квалификации этого
произведения как реалистического не только из-за лиризма стиля, но и
религиозного послания автора, фактом остается то, что «Мертвые ду-
ши» (еще более, чем ранний гоголевский «Ревизор») стали первым ли-
тературным произведением в России, выстроенным на описании со-
временной национальной жизни, свободной от привычной эстетиза-
ции, свойственной предшествовавшему романтизму. Более того, книга,
несмотря на то что автор предъявляет ее как поэму, конечно же являет-
ся прозой. Ее влияние на литературную чувствительность того перио-
да было чрезвычайным. Замечание, будто «общество», на самом деле,
ошибочно поняло замысел Гоголя, интерпретировав «Мертвые души»
как социальную критику, по существу, здесь неуместно, потому что об-
щество никогда уже не позволит литературе уйти в мир фантазии. От-
ныне литература должна была описывать в «реалистичных» терминах
текущую русскую жизнь, или общество отказалось бы ее читать, а кро-
ме того, ей лучше было бы иметь прозаическую форму.
Выступая за такую социальную литературу на протяжении 1840-х
годов, Белинский осмыслял точно так же, как и формировал это но-
вое эстетическое направление. За десятилетие большая часть класси-
ческих русских прозаиков предстала перед публикой. Сергей Аксаков,
отец братьев-славянофилов, привлеченный к литературной деятель-
ности Гоголем, дал первое реалистичное описание дворянской жиз-
ни. Вскоре Григорович представил крестьянина в качестве достойного
предмета литературы в своих текстах «Деревня» и «Антон-Горемыка».
В середине десятилетия Тургенев обратился от поэзии к прозе и стал
изображать русскую деревню и опять-таки крестьянина в своих «Запи-
сках охотника». К концу декады Достоевский описал «Бедных людей»
города, а Гончаров опубликовал первую версию «Обломова», приме-
няя психологический реализм к нравам дворян. Наконец, еще до окон-
чания царствования Николая Островский стал писать свои пьесы о ку-
печеской жизни, а Толстой вышел на сцену с публикацией первых рас-
сказов. Последние пятнадцать лет правления Николая, следовательно,
засвидетельствовали основных представителей русской беллетристи-
ки золотого века, атоды до 1848-го явились в особенности решающим
265
МАРТИН МАЛИА
моментом. Именно на фоне подобных тенденций всего общества к «ре-
ализму» в той или иной его разновидности не только литературного,
но и философского, не только интернационального, но и националь-
ного следует понимать поворот самого Герцена к реализму.
2
На этом месте советский историк обязательно прерывается, чтобы
дать соответствующее экономическое объяснение интеллектуальных
перемен. Он указывает на «развивающийся кризис крепостного сель-
ского хозяйства» при Николае, на «вторжение капиталистических от-
ношений в социальную структуру» и на результирующее «усиление
классовой борьбы». По мере того как шли годы, в правлении Николая
в той же степени усиливался и кризис крепостного права лишь для то-
го, чтобы открыто разразиться после его смерти. Появление желез-
ной дороги и парохода, отмена английских зерновых законов в 1846
году, все более возрастающие связи, привязывавшие Россию к миро-
вому рынку, на котором доминировала все более индустриализирую-
щаяся Европа, — все это сделало русское хозяйство и русскую экономи-
ку в целом более капиталистической и таким же образом сделало кре-
постное право анахронизмом. При Николае социальная ткань старого
режима медленно разрушалась за фасадом неизменного порядка, навя-
зываемого государством.
В то время как все это, конечно, истинно, советские историки го-
раздо менее полезны в раскрытии тех передаточных механизмов, ко-
торые связывали экономические перемены того времени с восстани-
ем против идеализма. То, о чем они говорят, значит ни много ни ма-
ло, что радикальные интеллектуалы, все более сурово отзывавшиеся
о старом режиме, каким-то образом представляли растущее недоволь-
ство масс. Однако интеллектуалы были мало осведомлены о крестья-
нах и еще менее о «капитализме», который набирал обороты, или
о том, что крепостное право как экономический институт было в состо-
янии кризиса, — перемены в русском обществе были слишком медлен-
ными и незначительными, чтобы их можно было заметить. Интеллек-
туалы знали о нравственном кризисе, вызванном крепостным правом,
но экономические изменения тех времен лишь самым косвенным об-
разом вызывали это осознание и тот идеологический поворот, кото-
рый ему соответствовал.
Одной из наиболее явных связей между социальными изменения-
ми и идеями при Николае был медленный рост не только в числе, но и
в степени независимости небольших групп, располагавшихся между
правительством (вместе с его сторонниками среди дворянства) и мас-
сами — люди, которые при следующем правлении получат имя «интел-
лигенция». Медленно растущее усложнение экономической жизни на-
266
ГЛАВА g. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
ции стало одним из факторов, ответственных за это. Но самодержавие
также внесло свой вклад, воспитывая профессиональные качества, не-
обходимые для того, чтобы поддерживать растущую бюрократическую
машину. Одним из наиболее известных примеров является также наи-
более типичным — Белинский. Его дед был деревенским священником;
его отец поднялся по социальной лестнице благодаря карьере военно-
го врача; сын стремился к абсолютной независимости от всякой госу-
дарственной службы. Достоевский приобрел тот же свободный статус
на фоне той же семейной медицинской службы в армии. Парадоксаль-
но, что дальнейшее усиление самодержавия при Николае способство-
вало этому процессу. Произошло это отчасти из-за расширения бю-
рократического аппарата с целью внедрить императорскую полити-
ку, чтобы усилить централизованный контроль над страной, отчасти
благодаря распространению и улучшению образования посредством
усилий Уварова, стремившегося обеспечить для государственной служ-
бы более компетентный персонал. К 1840-м годам результаты такого
двойного влияния уже формировали читателей социальной литерату-
ры Белинских, Достоевских и других «реалистов», появившихся в то
десятилетие. В то же время группа, имевшая профессиональное или
клерикальное происхождение, стала смешиваться со старой группой
гуманного дворянства, прославившейся в предшествующем царствова-
нии. Между тем количество недовольных из последнего класса росло,
ибо по мере того как дворянство слабело экономически, оно все мень-
ше и меньше воспринимало себя как единое целое, все меньше верило
в будущее и, следовательно, все меньше чувствовало себя с правитель-
ством заодно. В 1840-х годах русская интеллигенция, уже созревавшая
с XVIII столетия, впервые вышла на сцену в полноценном виде. Конеч-
но, этот процесс — одно из основных различий между страной в 1840
году и в начале николаевского правления.
Одним из общих мест советской историографии является также до-
кументирование рассматриваемого упадка старого режима путем ци-
тирования политиков касательно крестьянских волнений, которые
росли со зловещей скоростью по мере того, как развивался никола-
евский режим. Эти политики используются, чтобы показать «возрас-
тающий кризис крепостничества». Однако, учитывая политику импе-
ратора, они попросту могут означать, что полицейские отчеты велись
с большей тщательностью, чем при его предшественниках. На самом
деле прослеживается слабая связь между крестьянским недовольством
и кризисом старого режима. К моменту правления Николая крепост-
ное право существовало уже на протяжении двух веков, и оно не пе-
реставало не только вызывать крестьянские волнения, но и привле-
кать для своей защиты государственные силы. Более того, наихудшие
кризисы крепостного права — восстания Разина и Пугачева — ушли
в прошлое; последние-годы существования института крепостного
267
МАРТИН МАЛИА
права явились одними из самых спокойных за время его существова-
ния. Если не брать экономическую подоплеку проблемы, существует
мало причин, почему крепостное право, пережив Пугачева, не могло
продолжать существовать бесконечно, до тех пор пока правительство
и дворянство продолжали желать использовать силу принуждения. Де-
ло в том, что они не хотели или скорее все более опасались того, что
сложится ситуация, в которой им придется сделать неприятный вы-
бор. Сомнительно, чтобы общественное мнение поддержало еще одну
пугачевщину, и одна из основных причин этого — рост интеллигенции.
Старый порядок в России ржавел, но не столько снизу, сколько
сверху. Наиболее важная революционная статистика касается не крес-
тьянских волнений, но тиражей журналов. Подписчиков на главный
журнал либералов начала 1830-х годов «Московский телеграф» насчи-
тывалась тысяча пятьсот; число подписчиков основного крипторади-
кального журнала 1840-х годов «Отечественные записки» составляло
в момент расцвета в 1847 году четыре тысячи человек2. Во многом из-за
ситуации, которая предстает перед нами за этими цифрами, после 1825
года настороженное и беспощадное правительство с легкостью запуга-
ло просвещенное меньшинство, и утешение идеальным их собратьев
по фрустрации — немцев — казалось им наибольшим из того, на что
они могут надеяться. Однако к 1840 году члены интеллигенции, черпая
уверенность из возрастающей численности, впервые со времен начала
правления могли позволить себе посчитать утешение идеализмом не
таким уж необходимым. Они обратили свой критический взгляд с эм-
пирии абстрактного на Россию, которая со всем ее несовершенством
распласталась перед их взором.
Одна из причин подобной перемены находится в самой природе
идеализма как секулярного субститута религии. Психологическая сла-
бость идеализма заключается в том, что его Абсолют имманентен, он
реализует себя целиком в институтах существующего общества, а также
в искусстве и мысли, дружбе и любви посюстороннего мира. Его обе-
щания можно проверить опытным путем, и для того, кто обладает зна-
нием о мире за пределами учебных стен, тяжело безгранично верить
в божественность его возлюбленных и в его художественные излияния
или в идею, будто жизнь вселенной находит кульминацию в его мысли.
Любого из обычных разочарований в жизни, начиная с несчастного
брака и кончая неудачей на профессиональном поприще (или неспра-
ведливое заключение при абсолютизме), достаточно, чтобы пошатнуть
мечты идеализма. Самого процесса взросления вполне достаточно: то,
что выглядит как оправданное ожидание в двадцать лет, оказывается
2 Очерки по истории русской журналистики и критики. Л., 1950. С. 290; Демен-
тьев А. Г. Очерки по истории русской журналистики 1840-1850 гг. М.; Л., 1951.
С. 61.
268
ГЛАВА g. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
экстравагантно раздутой мечтой в тридцать. Идеализм, как и все дру-
гие формы жизни в фантазии, — особый дар неопытной юности, ког-
да перед человеком лежит жизнь, и любое желание кажется выполни-
мым. Часть той перемены в интеллектуальном климате России где-то
около 1840 года просто-напросто произошла из-за того, что те инди-
виды, которые были идеалистами в прошлом десятилетии, достигли
средних лет. Только в Германии, в которой реакция против Просвеще-
ния пришла раньше и в которой давление, которое вызывало эту ре-
акцию, длилось дольше, человек, что более или менее противоречит
самой природе, мог состариться все тем же идеалистом, каким и был
в своей юности.
Многочисленные интеллектуальные связи между Россией и Герма-
нией при Николае I, следовательно, не должны скрывать различия, ко-
торые точно так же имеют значение. В конце концов, именно немцы
изобрели великие идеалы; русские просто одолжили их, и эти идеалы
никогда не были родными в той стране, в которой их усыновили, как
не были они и таковыми в стране, которая их родила. Если Россия бы-
ла единственной нацией, которая приняла непосредственное участие
в жизни немецкого идеализма, то все же временные рамки ее прими-
рения со стагнацией были различными: пятнадцать или двадцать лет
или, грубо говоря, начиная с 1825-го до начала 1840-х годов по сравне-
нию почти с пятьюдесятью годами в Германии. Литературный роман-
тизм в России был еще менее выносливым, ведь ему удалось расцвести
лишь на опасный промежуток времени в весну между зимой — «класси-
цизмом» пушкинской плеяды — и летом — реализмом Гоголя.
Кроме этого, русские не мечтали так, как мечтали немцы. Русские не
произвели ни одного философа, создавшего философскую систему, а по
существу, ни одного философа вообще. За исключением таких редких
индивидов, как Станкевич и на короткий промежуток других членов его
кружка, постоянным усилием русских было заставить идеальное стол-
кнуться с реальным, а не просто искать в нем убежища от жестокого ми-
ра. Они все пытались интерпретировать идеальное буквально и прак-
тически, смело применяя его для решения современных проблем — то,
чего первые поколения немецких идеалистов, менее наивные, но все
же более робкие тщательно старались избегать. Но тогда русские бы-
ли совсем в другом положении, нежели немцы. Давление многочислен-
ных мелких немецких абсолютистских режимов хоть и ограничивало,
но в то же время не сокрушало, хотя бы из-за того, что этих режимов
было слишком много. Карл Август Саксен-Веймар-Эйзенахский был до-
статочно понимающим покровителем выдающихся личностей, и в изо-
билии имелись кафедры, а также свобода мысли, по крайней мере, для
тех немногих, что обитали в окрестностях Иены. Монолит русского са-
модержавия, в котором не существовало островков облегчения, был
совсем другим делом. Чувствительный и гуманный русский был слиш-
269
МАРТИН МАЛИА
ком оскорблен в своем чувстве человеческого достоинства, чтобы на-
долго найти утешение лишь в идеальном. В высшей степени неприят-
ная реальность, зачастую в грубой форме полиции, в России была более
чем готова вмешаться в комфортабельный мир идеального. Таким обра-
зом, русские позаимствовали у немцев утешение, которое могли поза-
имствовать, и они позаимствовали его много; но оно оказалось неадек-
ватным гораздо быстрее, чем в Германии, и им потребовалась более му-
жественная материя, обещавшая действия в реальном мире.
3
Перемена во взглядах Герцена произошла почти сразу после того, как
он поселился во Владимире. Теперь его навещали из неподалеку лежа-
щей Москвы его брат Егор и старые друзья по университетскому круж-
ку, такие как Огарев и Кетчер. Новости из столицы доносились до него
скоро; книги и журналы можно было заказать почти в то же время, ког-
да они появлялись в Москве или приходили из-за рубежа. Теперь, чтобы
занять себя, ему не нужно было заниматься авторефлексией или поль-
зоваться скудными ресурсами провинциального общества. Самое важ-
ное то, что он утешился домашним счастьем. Ему более не надо было то-
сковать по полумифической деве, находящейся за горизонтом; рядом
с ним была настоящая женщина из плоти и крови. Эти условия имели
успокаивающий эффект на нервы, донельзя потрепанные изоляцией
в Вятке. Его ситуация более не казалась столь отчаянной, и необходи-
мость искать спасения в фантазии соответственно уменьшилась. Он
мог спокойно ожидать прощения, которое, как он теперь знал, в кон-
це концов придет.
Сперва ему казалось простым придерживаться намерения, сформу-
лированного в Вятке: жить исключительно для Natalie. Чем ссылка бы-
ла для него теперь? «Угол рая, и ежели человеку надобна земная опо-
ра, не все ли равно, где она — на Клязьме или на Эльбе»3. Даже через
восемь месяцев после свадьбы он все еще писал: «Теперь <...> я чист:
толпу оттолкнул далеко, вечно дома, вечно с ней и с моим миром...»4.
Тем не менее в то же время душа его «все та же бурная, все та же поры-
вистая», «еще больше она поюнела, весь прежний пыл, все надежды
возвратились»5. Такая бушующая энергия не могла долго сдерживать-
ся узкими границами, установленными любовью Natalie. Чисто личная
радость была славной, но на ее основе трудно было построить карьеру.
3 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. Май 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 196.
4 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 4 декабря 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.226.
5 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 8 декабря 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 228.
270
ГЛАВА g. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
Всего лишь через пять месяцев после свадьбы он уже писал: я «счаст-
лив; однако, пора расстаться с провинцией: сердцу довольно, но хочет-
ся и для ума деятельности»6. Еще не кончился год, как он вновь обра-
тился к своим старым возлюбленным — славе и политике.
Рассматриваемая нами политика вряд ли представляла прямую угро-
зу режиму; это был возврат к религиозному и «историософскому» со-
циализму университетских дней. Литературные источники этого об-
новленного интереса к обществу очень близки к источникам раннего
сенсимонизма. Поставка книг и журналов, которые приходили к не-
му из Москвы через Кетчера, за время его ссылки вывела его на со-
временный интеллектуальный уровень развития Франции и Германии
(увы, на родине в этом смысле, как обычно, ничего не происходило).
Одной из наиболее впечатляющих новинок стала «Encyclopedic Nou-
velle» бывшего сенсимониста Пьера Леру, особый вклад которой в про-
должающееся социалистическое брожение во Франции состоял в раз-
работке более духовных аспектов учения мыслителя. В августе 1838 года
Герцен написал: «Я в восторге от “Encyclopedic” Леру, — вот дивный па-
мятник ведению XIX столетию»7 8. Только некоторое время спустя в на-
чале 1839 года он сделал столь же чудесное открытие: романы Жорж
Санд. Работа под названием «Spiridion», написанная под влиянием Ле-
ру, которая поначалу привлекла его внимание, была результатом «хри-
стианской» социалистической фазы интеллектуального развития Санд.
Она только появилась в 1838 году в «Revue des Deux Mondes» — журна-
ле, который читал каждый русский, имевший хоть какие-нибудь при-
тязания на европейскую культуру, и который был одним из первых ве-
щей, запрошенных Герценом у Кетчера после того, как он обручился
с Natali^. К февралю 1839 года он с нетерпением требовал выпуски, со-
державшие окончание «Spiridion», помещая автора на вершины совре-
менной французской литературы, даже выше Виктора Гюго9. Несколь-
ко недель спустя запрос повторился с удвоенной настойчивостью, так
как нужные номера «Revue» «должны быть в Москве»10.
Под влиянием этих новых пророков Герцен совершил умствен-
ное возвращение к энтузиазму университетских дней. «Вспомни те-
перь время Реставрации, когда новая историческая школа, новая фи-
6 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 4 октября 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.223.
7 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 20 августа 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 203.
8 Там же.
9 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 7 февраля 183g г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 239.
10 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 28 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 243. —
271
МАРТИН МАЛИА
лософская, новая эстетическая печатала прекраснейшие определения.
Вспомни даже первое время после июльской революции, <...> и тог-
да было увлеченье: Анфантен являлся каким-то Иоанном Лейденским,
Базар — Савонаролой [пророки грядущей социальной Реформации. —
М. Л1.] »п. Ситуация во Франции более не была такой же блестящей, но,
по крайней мере, Леру и Санд продолжали традицию божественного
неудовольствия. В них Герцен обнаружил утверждение его старой ве-
ры в «новое христианство» Сен-Симона. Как показал проницательный
святой средневековья «Spiridion» из романа Жорж Санд, Христос был
не каким-то абстрактным божеством, но фигурой, стоящей за свобод-
ное и братское человечество будущего; официальные церкви предали
свое призвание, сделав Его отдаленным Богом сверхъестественной ре-
лигии. Задачей Нового христианства будет восстановить его челове-
ческий образ и переродить человечество благодаря религии, более не
являющейся мистической и не относящейся к другому миру, но обще-
ственной и земной.
Влияние этого послания усилилось схожими немецкими посланиями.
Великим интеллектуальным новшеством для России с тех пор, как Гер-
цен уехал из просторной Вятки, стал Гегель. Герцен, как обычно, не чи-
тал его, но что-то о нем слышал и был в высшей степени заинтересован
узнать больше11 12. Письмо за письмом он упрашивал Кетчера выслать ему
Гегеля13, но тщетно; лишь два года спустя в 1841 году ему удалось прочесть
нового философа, а пока приходилось утешать себя второисточниками.
Основным из них была «Histoire de la philosophic allevande» некоего
Баршу де Пенёна, одного из основных популяризаторов немецкого иде-
ализма для профанов тех времен. Герцен жаловался на неспособность
Баршу да и вообще французов писать на высоком уровне немецкой «на-
уки»: им удавались производить не более чем «дурные литографии, по
которым можно только догадываться о мысли художника»14. Тем не ме-
нее литография «завлекала, да не удовлетворяла»15.
11 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 7 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 239-240.
12 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 7 февраля 1839 г- // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 239-240; Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 28 февраля 1839 г. // Герцен
А. И. ПССиП. Т. 2. С. 242.
13 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 28 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 242; Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 16 марта 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 245.
14 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 7 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 240. См.: Penhoen В. de. Histoire de 1 philosophic allemande depuis Leib-
nitz jusqu’a Hegel: 2 vols. Paris, 1836.
15 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 28 февраля 183g г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 242.
272
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
Что Баршу дал Герцену, так это рационалистическую и гуманисти-
ческую интерпретацию религии. «Нынешняя немецкая философия
(Гегель) очень утешительная, это — слитие мысли и откровения, воз-
зрения идеализма и воззрения теологического»16. Каждая крупица
новостей была ценна для него. В начале 1838 года знакомый Огаре-
ва немецкий священнослужитель по имени Зедрхольн, бывший к то-
му же второстепенным писателем и историком, проезжал через Вла-
димир. От него Герцен «узнал много нового об немецкой литературе;
например, что молодое поколение смотрит на Гёте уже не так подобо-
страстно, что рационализм в религии, почти совершенно философ-
ский, взял перевес над пиетизмом [мистицизмом. — М. Af.]»17. Дейст-
вительно добрый пастырь был так расстроен ущербом, причиненным
Гегелем, что Герцен сделал вывод с той же самой самоуверенностью,
которая проявлялась у него даже в тех вопросах, в которых он плохо
разбирался, что его собеседник, должно быть, не очень хорошо зна-
ком с Гегелем, ибо каким образом, хорошо зная Гегеля, он мог опро-
вергать философа, давшего столь утешающую интерпретацию рели-
гии? К тому времени Герцен пришел к убеждению, что религию нуж-
но спасти от потустороннего мистицизма церквей и целиком вернуть
на землю. «Именно в том-то и вопрос нашего века — помирить рели-
гию с жизнью, Откровение — с мыслью...»18. Для этой цели еще боль-
ше подходил старый учитель идеализма Герцена — Шеллинг, мысль
которого в отличие от гегелевской легче поддавалась поэтическим
и «религиозным» интерпретациям; кроме того, Герцен читал не по-
пуляризатора, но самого Шеллинга19.
Из возобновленного контакта с немецким идеализмом Герцен
сделал следующее заключение. Гегель двигался в правильном направ-
лении, желая сделать религию рациональной, и Герцен испытывал
«чувство истинного уважения и таковой же преданности» к нему за
это. Тем не менее он был слишком суров в «фактической, несомнен-
ной непреложности», которую он приписывал структурам идеаль-
ного мира — под этим Герцен имел в виду, что рационализм Гегеля
был слишком абстрактным, а политические следствия его учения —
слишком консервативны. Шеллинг был предпочтительнее, так как
его мысль выражала большую надежду на изменения в реальном ми-
16 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 24 ноября 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 223.
17 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 16 марта 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 244.
18 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 23 марта 183g г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.258.
19 Герцен А. И. Письмо Н. И. Астракову. 14 февраля 1839 г. // Герцен А. И. СС. Т. 22.
С.12. —
273
МАРТИН МАЛИА
ре20. Независимо от того, проистекало оно из поверхностного знаком-
ства с Гегелем или шапочного знакомства с Шеллингом, в примире-
нии разума и откровения Герцен пришел примерно к следующему. Бог
религии откровения рассматривается как идентичный «рационально-
му» Абсолюту мировой истории; отец, сын и святой дух отождествля-
ются с любой из многочисленных триад идеализма; более того, они
становятся символами прогрессирующего откровения божественного
разума в жизни космоса, которая находит кульминацию в конечном со-
вершенстве человечества — новом социальном христианстве. Все это
лишь более метафизическое выражение взглядов Леру и Жорж Санд,
а по существу, последняя в своем «Spiridion» использовала идею «трех
стадий» — отца, сына и святого духа — еретического средневекового
мистика Иоахима Флорского — система, которая сама имела паралле-
ли с философией религии идеализма (в частности, шеллингианско-
го). Как и в университете, немецкое и французское влияние, идеализм
и социализм, перемешались для Герцена в единую философию исто-
рию, религиозную в своих символах и социальную в своих устремле-
ниях. Опять-таки как и в университете, это привело его к изучению
прошлого, чтобы предугадать форму будущего. Не менее настойчиво,
чем Гегеля или «Revue des Deux Mondes», он требовал работы по исто-
рии. Одну из первых, которые он прочел, была недавняя (1835) «De
la democratic en Amerique» [«Демократия в Америке» (фр.}. — Прим,
пер.] Токвилля. Не удивительно, что Герцен упустил все, что говорил
автор о достоинствах чисто политической или либеральной демокра-
тии. Парадоксально, но книга обратила его внимание скорее на чае-
мое обещание свободы в России, нежели на существующие, хотя и не-
совершенные, достоинства Америки; однако у Герцена осталось по-
луосознанное понимание, будто он блуждал в темноте. «Сочинение
Токвиля нагнало скорбь и грусть на меня. Он в заключении говорит:
“две страны несут в себе будущее: Америка и Россия”. Но где же в Аме-
рике начало будущего развития? Страна холодная, расчетливая. А бу-
дущее России необъятно — о, я верую в ее прогрессивность»21. По-
чему он придерживался такого убеждения, не сказано; очевидно, что
оно основывалось больше на интуиции, нежели на разуме. Не был ли
он сам вместе со своими друзьями будущим России? Не верить в это
будущее — значит уничтожить смысл жизни и высмеять все надежды,
оплаканные страданием и ссылкой. Некритичная вера стала основ-
ным условием существования, и все сомнения, которые ей угрожали,
должны были быть безжалостно устранены из разума.
20 Герцен А. И. Письмо Н. И. Астракову. 14 февраля 1839 г. // Герцен А. И. СС. Т. 22.
С. 12.
21 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 20 августа 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 203.
274
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
Подобные чувства вызвала даже в высшей степени антирусская кни-
га Дэвида Уркехарта «Турция и ее ресурсы», которую Герцен читал во
французском переводе и которая стала причиной следующего выска-
зывания: «Велик Восток, но мы его не знаем»22. Вид чудесных средне-
вековых церквей Владимира вызвал те же мысли. «Древнее греческое
[имеется в виду архитектура. — М. М.] окончено, оно же сводится на не-
сколько типов; тевтонское [готическое. — М.М.] богаче, но что воздви-
гать после соборов в Реймсе, Париже, Кёльне, Милане? Но византий-
ский стиль, рожденный у гроба Господня, сроднившийся с покойной,
созерцательной идеей Востока, — ему будущность большая»23. Так как
искусство просто является одним из проявлений Абсолюта, который
в такой же степени выражает себя и в истории, следовательно, исто-
рическое будущее России также является великим. Все, что угодно, не
важно сколь отдаленным оно может казаться для проблем современ-
ной России, было зерном для «историософской» мельницы Герцена,
если оно содержало хотя бы крупицу той надежды, которой он жил.
Однако более всего он предпочитал читать работы об Антично-
сти, Средних веках и истории религии — иллюстрации к тезису Сен-
Симона о «смерти» классического мира и «рождении» новой надежды
христианства. Он вернулся к работам о средних веках Огюстина Тьер-
ри, чтобы просветить себя касательно истории церкви, а также к ком-
пиляциям документов относительно соперничества бургунцев и арма-
ньякцев — опять же один из периодов кризиса, над которым он лю-
бил задумываться24. Он искал секрет упадка античного мира в работе
Арнольда-Германа Геерина «Ideen uber die Politik, den Verkehr und den
Handel der vornehmsten Volker der alten Welt», которая уделяла особое
внимание социальной и экономической истории25. Он прочел «Илиа-
ду» в русском переводе и, по крайней мере, попытался прочитать «Эне-
аду» в оригинале; он изучал «Анналы» и «Жизнеописание Юлия Агри-
колы» Тацита как в немецком переводе, так и в латинском26. Он погру-
22 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 20 августа 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 203.
23 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 8 декабря 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 227.
24 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 7 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 239; Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 27 июня 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 273. Документы эти были опубликованы Пьером Фенином как «Меш-
oires relatifs а Гhistoire de Francy».
25 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 28 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 243.
26 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 16 марта 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 243; Герцен А. И. Письмо Н. И. Астракову. 14 февраля 1839 г. // Герцен А. И.
СС. Т. 22. С. ю. _____
275
МАРТИН МАЛИА
зился в пятитомник «Истории римлян»27 Георга-Вильгельма Раумера,
а также, учитывая параллели между кризисами прошлого и кризиса-
ми настоящего, которые были единственной целью этих исследований,
он читал мемуары Лафайета и «Geschichte der Deutschen» Вольфганга
Менцеля, которая, нападая на деятельность «Молодой Германии», ин-
формировала его о ней28.
4
Результатом этих размышлений стали исторические пьесы, написан-
ные в стихах, «Лициний» и «Вильям Пен». Первая была сочинена в 1838
году, вскоре после его женитьбы, и, очевидно, переработана в следую-
щем году; вторая — полностью продукт 1839 года. Очень милосердно для
литературной репутации Герцена, если не для изучения его мысли, что
полные тексты стихов ни одной из пьес не сохранились. Однако Та-
тьяна Пассек сохранила прозаическую версию первой пьесы и боль-
шие фрагменты оригинального текста второй, в то время как Герцен
где-то двадцать лет спустя вычеркнул обе работы из памяти. На основе
фрагментов структура его мысли становится достаточно ясна: это зна-
комая тема «смерти» «старого мира» и болезненного «рождения» «но-
вого», драма исторического декаданса и перерождения, на которую он
проецировал свои чувства фрустрации и жажду перемен с тех пор, как
впервые соприкоснулся с сенсимонизмом.
Первая пьеса «Лициний», главным образом, основывается на его
чтениях Тацита29. Он описал то, как он подошел к теме: «Одним сен-
тябрьским днем грустные думы рядом с туманной, сырой погодой
навели на меня сильную печаль». Он начал читать Тацита. «Задыха-
ясь, с холодным потом на челе, читал я страшную повесть, как отхо-
дил в корчах, судорогах, с речью предсмертного бреда вечный город.
Не личность цезарей, не личность их окружавших клевретов поража-
ла меня, — страшная личность народа римского далеко покрывала их
27 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 7 февраля 183g г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 240; Герцен А. И. Письмо Т. А. Астраковой. 18 апреля 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 260.
28 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 16 марта 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 244-245.
29 Герцен А. И. «Лициний» и «Вильям Пен». Сценарий двух драматических отрыв-
ков // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 205-208; Герцен А. И. Лициний (отрывок) //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 211-212. Тема «Лициния» (конечно, без того поли-
тического употребления, которое ей придал Герцен) была достаточно распро-
странена в литературе XVIII века не только на Западе, но и в России. У Пуш-
кина также имеется стихотворение на эту тему, которое могло стать одной из
моделей для Герцена.
276
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
собой». В поисках облегчения от этого зрелища декаданса он обратил-
ся к «Деяниям апостолов».
«И рядом с мрачным, окровавленным, развратным, снедаемым стра-
стями Римом предстала мне эта бедная община гонимых, угнетенных
проповедников Евангелия, сознавшая, что ей вручено пересоздание
мира; рядом с распадающеюся весью, которой все достояние в воспо-
минании, в прошедшем, — святая хранилищница благой вести, веры
и надежды в грядущее».
Затем он описывает собственную глубокую очарованность темой.
«Я долго думал о времени, предварившем их встречу. Есть особое
состояние трепета и беспокойства, мучительного стремления и бояз-
ни, когда будущее, чреватое целым миром, хочет разверзнуться, отре-
зать все былое, но еще не разверзалось; когда сильная гроза предви-
дится, когда ее неотразимость очевидна, но еще царит тишина, — на-
стоящее тягостно в такие мгновения, ужас и стремление наполняют
душу, трудно поднимается грудь, и сердце, полное тоски и ожидания,
бьется сильнее»30.
Конечно, Герцен просто перенес на мифический Рим собственные
смешанные чувства подавленности и ожидания, которые он испыты-
вал в России, и драматизировал их, ассоциировав с величайшими из-
гибами истории.
На самом деле пьеса вовсе не о Лицинии в Риме, но о Герцене в Рос-
сии. Действие происходит во время правления Нерона (или Николая);
ЛицинийТерцен, мыслящий, чувствительный и незаурядный молодой
человек, мучается от неспособности поверить в умирающие ценности
Римской республики. Также он не может найти утешения в абстрак-
циях стоицизма и эпикурейства или в более духовном вероучении не-
оплатоников — несомненно, фигуры, представляющие с одной сторо-
ны абстрактный идеализм, а с другой — религиозный мистицизм. Как
не может он поверить в добродетель заговора, который устраивают
его друзья, чтобы сместить Нерона и восстановить республику, ибо ре-
спублика (или просто либерализм) умерла в людских сердцах и не мо-
жет быть возвращена к жизни. Без духовного перерождения, под ко-
торым Герцен имеет в виду просвещение, уничтожение одного тирана
просто-напросто приведет к возникновению другого. Ненависть меж-
ду плебеями и патрициями такова, что никакие политические меры
не могут изгладить ее, и Лициний рисует картину рабов, репрессия-
ми превращенных в «зверей», которые восстают и уничтожают циви-
лизацию — тот же пейзаж, который Герцен от горечи позднее нарису-
ет после неудачи перерождения Европы в 1848 году. Опровергая своих
политически ориентированных друзей, Лициний взывает к принципу
достаточно живительному для того, чтобы возродить умирающий мир,
30 Герцен А. И. Лициний (отрывок) // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 211-212.
277
МАРТИН МАЛИА
«который сплавит в одну семью патрициев и плебеев, согреет их сво-
ею любовью, <...> и, наполнив своим духом, всех гордою стопой пове-
дет в грядущие века»31. Таким образом, Герцен-Лициний жаждет при-
хода Христа — социализма.
Однако пока Он не пришел, время ожидания очень тягостно для
чувствительных, и Герцен вкладывает в уста Лициния первый набро-
сок погребальной песни собственного потерянного поколения, кото-
рое так часто появляется в его сочинениях.
«Ты увидел весь ужас настоящего... Что делать? В этом-то вся зада-
ча сфинксов. Во все времена, от троглодитов до прошлого поколения,
можно было что-нибудь делать. Теперь делать нечего. <...> Фатум при-
звал нас быть страдательными свидетелями позорной смерти нашего
отца и не дал никаких средств помочь умирающему, даже отнял уваже-
ние к развратному старику. А между тем в груди бьется сердце, жадное
деяний и полное любви. Ни Эсхилу, ни Софоклу не приходило в го-
лову такого трагического положения. Может, придут другие поколе-
ния, — будет у них вера, будет надежда, светло им будет, зацветет сча-
стье, может. Но мы — промежуточное кольцо, вышедшее из былого, не
дошедшее до грядущего. <...> Счастливые потомки, вы не поймете на-
ших страданий, не поймете, что нет тягостнее работы, нет злейшего
страдания, как ничего не д&/шлгъ/Душно!»32
Действительно было больно существовать деятельному человеку
в стагнационной России Николая I, принужденным провести лучшие
годы жизни в провинциальном городке, не имея никакого другого за-
нятия, кроме рутины государственной службы. Таким образом, герой
Герцена чахнет от отчаяния и умирает. Тем не менее, несмотря на все
это, Герцен держался за счет веры в будущее, и рассказ заканчивает-
ся на ноте надежды. По мере того как похоронный кортеж Лициния
движется вдоль Аппиева пути, он встречает святого Павла, прибывше-
го с Востока с радостными известиями новой веры; Павел воскреша-
ет юношу из мертвых, и Лициний, оставив семью и друзей, следует за
пророком, чтобы работать ради возрождения человечества.
Тем не менее «Лициний» был не более чем первым робким шагом,
сделанным в сторону от идеализма. Его социалистический символизм
был прозрачным, но это был всего лишь символизм, причем достаточ-
но отдаленный от проблем современной России; предложенное ре-
шение, хотя Герцен и считал, что оно относится к отдаленному про-
шлому, было тем не менее выражено в терминах исключительно вну-
треннего и нравственного, а не социального «возрождения». Однако
«Лициний» явился лишь первой частью двойной «фантазии», которая
должна была называться «Палингенезис» — термин Баланше, который
31 Гер-цен А. И. Лициний (отрывок) // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 221.
32 Там же.
278
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
Герцен взял на вооружение, еще будучи студентом в университете33. Из-
начально вторая часть должна была быть посвящена «Даниилу в Ва-
вилоне», и с этой целью Герцен стал изучать Библию, где его соот-
ветственно привлекли пророчества Иезекииля о роковой суцьбе Тира
и Сидона34. Однако стало очевидным, что это было лишь продолжени-
ем того же «Лициния» — пророк, в пустыне алчущий чисто духовного
перерождения: под влиянием Санд и Леру религия Герцена станови-
лась все более социальной.
Поэтому он оставил Библию и взялся за тему более близкую к на-
стоящему — за тему Вильяма Пена. Эта идея, без сомнения, была наве-
яна чтением Токвиля, который уделял много внимания значению ре-
лигии Евангелия для либерального развития не только Англии, но и
Америки. Соответственно, новая пьеса должна быть более резкой, не-
жели первая. В апреле 183g года он анонсирует тему Витбергу: «Non
le christianisme en germe, le christianisme — religion mystique, oriental,
comme il parait avec 1’aporte Paul <...>, mais le christianisme — religion
sociale, progressive, le Quakerisme enfin» [«Христианство не в зароды-
ше, христианство не в виде мистической, поэтической, восточной ре-
лигии, как оно появилось вместе с апостолом Павлом <...>, но христи-
анство, как религия социальная, прогрессивная, или, наконец, — ква-
керство» (фр.\ — Прим. пер.}35. Подразумевалось, что «диптих» будет
иметь следующую форму: «Лициний» был «явлением христианства
в идее»; «Вильям Пен» его «явлением в факте»36. По мере того как
тема становилась все более политической, его энтузиазм возрастал:
«Начало ее так пламенно излилось, что, я уверен, оно хорошо. <...> Ка-
кая деятельность кипит опять в груди! Nein, nein, es sind keine leere Traume
[Нет, нет, это — не пустые грезы (нем.). — Прим, пер.]»37, (искаженная)
цитата из Гёте, которую Герцен часто цитировал, когда был перепол-
нен надеждами.
Пьеса открывается обращением Пена в квакерство «сапожником-
пророком» Джорджем Фоксом. Фокс — персонаж, выражающий
мнения автора, озвучивает новую идею в мыслях последнего, поза-
имствованную у Леру — несчастье нищеты, «из всех крестов тяжеле
33 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 4 октября 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 223.
34 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 28 февраля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 243.
35 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 18 апреля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 258.
36 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 21 марта — 27 апреля 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 262.
37 Там же.
279
МАРТИН МАЛИА
бедность»38. «Нам [бедным. — М. М.] нет досуга помолиться Богу, //
Мы сутки целые должны работать, // Чтоб хлеб иметь насущный. //
Есть для других [богатых. — М. М.] науки, книги, // Досуг, чем хочешь
заниматься, // Для них раскрыт весь мир Господень, // И от избытка
притупились их // Желанья вялы»39. Идея достаточно избитая и яв-
ляется общим местом в социальной литературе того времени; тем не
менее это первое четкое выражение в сочинениях Герцена осведом-
ленности о материальных — противопоставленных интеллектуальным
или политическим — препятствиях к «свободному цветению челове-
ческой личности». Герцен начал развивать определенные эгалитар-
ные чувства и сострадание к массам, которые обычно ассоциируют-
ся с социализмом.
Однако Фокс объединяет эту идею с более возвышенными истори-
ософскими размышлениями в духе «Spiridion», которые все еще бли-
же к сердцу Герцена. «Пора обманов глупых миновала, // Читаем, сла-
ва Богу, мы теперь // Евангелье на нашем языке родном; // Чего хотел
Христос, теперь мы знаем, <...> // Хотел он братства, равенства, свобо-
ды, // Хотел, чтоб не было богатых вовсе, // Хотел, чтоб бедным сле-
зы отирали, // Хотел, чтоб все любили всех»40. В другом месте имен-
но Пен декларирует, что коммунизм ранней церкви, описанный в «Де-
яниях апостолов», был истинным идеалом Христа и что этот идеал был
извращен лживыми пастырями официальной церкви41. Как Фокс, так
и Пен призывают к реализации обещаний Христа спустя «пятнадцать
уж веков» суеверной религии, «не словом, а делами», «жизнью»42.
Будучи согласным с этим основным принципом, Фокс и Пен спо-
рят по поводу способа наиболее эффективной реализации. Этот спор
пока демонстрирует сдержанность Герцена в отношении чисто поли-
тической демократии таких мыслителей, как Токвиль, которых сим-
волизирует Пен. Пен желает использовать свое состояние, чтобы
основать совершенное христианское сообщество на «свежей, дев-
ственной почве» Нового Мира. (Идея национальной «свежести» всег-
да была близка Герцену из-за тех исторических преимуществ, которые
она даровала России.) Однако Фокс пытается убедить его продать
все свое имущество и проповедовать истинное социальное посла-
ние всему миру, так как без изменения людских сердец новое сооб-
щество в Америке провалится. Тем не менее Пена не переубедить;
он основывает общину, и, согласно предсказаниям Фокса, она вскоре
38 Герцен А. И. Вильям Пен (сцены в отрывках) // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 277.
39 Там же. С. 279.
40 Там же. С. 279-280.
41 Там же. С. 304.
42 Там же. С. 302-303.
280
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
разваливается из-за «паленгенезеса», так как люди недостаточно сво-
бодны внутри себя от нравственных оков старого мира. Необходимо
дальнейшее освобождение религии от всякого «мистицизма», и пье-
са завершается призывом следующей, но не окончательной стадии
мировой эволюции по направлению к возрождению, когда Вашинг-
тон, Бенжамин Франклин и Лафайет собираются на молитву у моги-
лы Пена43.
5
Довольно о прошлом, что насчет будущего? — Такова, как всегда,
основа интереса Герцена к истории. Едва он закончил две пьесы, как
в октябре 1838 года тут же анонсировал, что начинает «диссертацию
о том, о сем»44. К весне следующего года этот опус, похоже, превра-
тился «в статью о девятнадцатом веке»45; темой текста могло быть
только место столетия в разворачивании мировой истории. Никаких
фрагментов работы не сохранилось, но мы информированы об ее
смысле из письма, написанного в конце пребывании Герцена во Вла-
димире. Тема была не менее амбициозной, чем проблема: «Какое зве-
но между прошлым и будущим наш век?» — вопрос, который он скром-
но описывает как «важный» и который он «обработал очень много».
Однако его усилия не выглядят излишне монументальными, ибо от-
вет нашелся скоро. «Вдруг вижу: что-то подобное напечатано в Берли-
не, “Prolegomena zur Historiographic”, выписываю, — и, представьте мою
радость, что во всем главном я сошелся с автором до удивительной
степени». Из этого сходства он поспешно заключает: «Значит, мои
положения верны, и я еще больше примусь за обработку ее»46. Когда
твои стремления отвечают чаяниям сердца, не так трудно быть убеж-
денным.
На основе счастливого совпадения мнений представляется воз-
можным реконструировать взгляды самого Герцена на будущее тече-
ние истории. Работа, которая имеется в виду (ее правильное назва-
ние «Prolegomena zur Historiosophie», а не «Historiographic»), была
написана поляком Чешковским. Последний, хотя и считал себя орто-
доксальным гегельянцем, так как верил в религию откровения, рас-
43 Герцен А. И. «Лициний» и «Вильям Пен». Сценарий двух драматических отрыв-
ков // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 211.
44 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 4 октября 1838 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 223.
45 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 21 марта — 27 апреля 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 262.
46 Герцен А. И. Письмо А. Л. Витбергу. 28 июля 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.274.
281
МАРТИН МАЛИА
ходился с учителем по вопросу диалектики, которую интерпретиро-
вал уж слишком в духе левых гегельянцев. Он считал, что Гегель, хотя
и очень хорошо разработал диалектику изменений для прошлого, не
был последовательным, потому что остановил свой анализ на насто-
ящем, тем самым впав в консерватизм, несовместимый с идеями кон-
фликта и прогресса, на которых была основана его философия. Чеш-
ковский смело заявлял, что если разум мог знать прошлое Абсолюта,
то он мог знать и его будущее, ведь и Абсолют, и законы его развития
одни и те же во все времена.
Соответственно он делил историю на три великие фазы: эпоху ир-
рационального чувства; эру рациональной мысли; век воли, которая
соединяет чувства и мысль в гармоничное целое. Короче говоря, он
предлагает новый вариант старой духовной биографии человека, со-
стоящей из трех частей и известной немецкой мысли, начиная с Гёте
и Шиллера. Первая эпоха, совпадавшая с классической Античностью,
явилась свидетелем правления политеизма и мифологии — или инту-
итивного, поэтического восприятия мира, — когда человеческое со-
знание еще не выделилось из природы. Во вторую эру, которая про-
стиралась от падения Рима до XIX столетия, человеческое сознание
стало отличаться от природы и доминировать над ней; развитие про-
явилось в правлении самосознающего духа с одной стороны, с дру-
гой — разума, воплощенного соответственно в нематериальной рели-
гии христианства и в рациональной философии. Если излагать про-
ще, то Чешковский утверждал, как и Герцен в то время, что религия
откровения и рациональная философия, по существу, были едины.
Конечная эпоха, мир будущего, по закону диалектической необходи-
мости произведет синтез чувства с духом и разумом, чтобы создать
рациональную или моральную волю. Эта воля, наконец, примирит
природу и человека и тем самым создаст гармоничное общество, сво-
бодное ото всех конфликтов и отчуждения прошлого. Другими слова-
ми, в будущем люди будут желать добра спонтанно, без всякого при-
нуждения со стороны государства, — все это просто-напросто более
искаженный немецкий вариант старой идеи Руссо о естественной
добродетели всех человеческих инстинктов после того, как рацио-
нально организовалось общество, а люди достаточно просветились.
Более того, Чешковскому было очевидно, что мир гармонии станет
миром социализированным, который лучше всего описал на тот мо-
мент Фурье в своем учении, несмотря на все его недостатки47. Нетруд-
47 См.: Cieszkowski A. Prolegomena zur Historiosophie. Posen, 1908; Kuhne W. Graf
August Cieszkowski, ein Schuler Hegels und deutschen Geistes // Veroffentlichun-
gen des Slavischen Instituts an der Friedrich-Wilhelms-Universitat Berlin. Leipzig,
1938. Vol. 20; Шпет Г. Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг., 1921. Указа-
тель 1, С. 76-80; Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 202-206.
282
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
но увидеть, как Герцен мог «полностью согласиться» с этим набором
идей. Он сочетал в гармоничном целом все темы своей мысли на про-
тяжении двух лет, проведенных во Владимире. Это были Пьер Леру
и Жорж Санд, смешанные с Шеллингом и Гегелем, а также темы «Ли-
циния» и «Вильяма Пена». То была «научная» формулировка надеж-
ды на будущее, которая вернулась к нему с новой силой сразу после
его освобождения из Вятки.
В своей эволюции Герцен не был одинок. Как всегда, Огарев пре-
данно следовал по его пятам, повинуясь инстинктивной синхронно-
сти развития, поистине столь замечательной, сколь она сама таковой
казалась и тому, и другому. В середине 1830-х годов Огарев еще более,
нежели Герцен, поддался искушению любви, идеализма и религии. За-
тем в 1838 году в один год со своим другом его интерес к политике, ко-
торый на самом деле скорее ушел на второй план, а не иссяк, стал воз-
рождаться. Впервые с 1835 года он покинул Пензу ради путешествия
на воды Кавказа. Затем он повстречал старого друга Сатина и познако-
мился с декабристом — князем Александром Одоевским — и тот, и дру-
гой все еще искупали свои преступления ссылкой. Под их влиянием,
в особенности под влиянием «мученика» Одоевского, память о собст-
венной миссии вернулась к Огареву48. Испытывать симпатию к Одо-
евскому было еще проще из-за того, что тот, как и многие из ссыльных
декабристов, обратился к религии в столь же аморфной форме и по
своей сути столь же чисто гуманистической, как и та, к которой обра-
тился Огарев. «Вскоре я [Огарев. — М. М.] мог с умилением читать Фо-
му Кемпийского, стоять часы на коленях перед распятьем и молить-
ся о ниспослании страдальческого венца... за русскую свободу»49. Под
влиянием местного доктора, который сблизился с ссыльными дека-
бристами, Огарев также прочитал масонского мистика Сен-Мартина,
старого фаворита поколения 1825 года50. Примерно в то же время он
переработал свою «систему», над которой с перерывами трудился, на-
чиная с 1834 года, отрекаясь от «секулярного пантеизма» Шеллинга
и заменяя его «христианской» социалистической философией исто-
рии, не сильно отличавшейся от философии истории Чешковского51.
48 Огарев Н. П. Кавказские воды // Огарев Н. П. Избранные социально-поли-
тические и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т. i. С.406.
49 Там же. С. 407.
50 Там же. С. 410.
51 Огарев Н.П. Письмо А.И. Герцену. 1838 // Русская мысль. 1888. Кн. 9. С. 11-15.
Отчасти воспроизведено в: Огарев Н. П. Избранные социально-политические
и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т 2. С. 294-299. В сущности, это
письмо — новая версия «системы», первая была изложена в: Огарев Н. П. Pro-
fession de foi // Русские пропилеи. Материалы по истории русской мысли
и литературы / под ред. М. О. Гершензона. Т. 2. М., 1916. С. 11-142.
283
МАРТИН МАЛИА
В начале 1839 года он стал выражать обновленный, хотя и не полно-
стью положительный интерес к Фурье52. Таким образом, ко време-
ни первой памятной встречи вместе с женами в марте 1839 года оба
были согласны по всем вопросам. И тот, и другой мог упасть на коле-
ни перед распятием, как это сделал Огарев на Кавказе в молитве бла-
годарения не только за их дружбу и любовь, но и за будущую свобо-
ду России53.
Опять же оба верили в будущее верой своей юности. В январе 1839
года Герцен написал: «Новый год — всегда загадка, и мысль о ней на-
водит много меланхолического. Мы годом ближе к смерти! Это вер-
но. А человечество годом ближе к великой эпохе братства и гармо-
нии! И это верно»54. Откуда он знал, что это «истина»? Потому что он
это чувствовал. Он все еще был молод и полон энергии, его идеалы
были высокими, а стремления — сильными. Как мог мир противосто-
ять напору такой энергии? Так как он отказывался принять ограниче-
ния, навязанные развитию его личности абсурдной реальностью ни-
колаевской России, этим ограничениям ничего не оставалось, кроме
того как уступить дорогу. Его вера в будущее походила на его самоуве-
ренность. Кроме того, он скрытно — и вполне справедливо — чувство-
вал, что история была на его стороне, а не на стороне Николая. Не-
смотря на мрачность настоящего, прошлое показывало, что человек
постепенно доминировал над природой, что «предрассудок» уступал
место «разуму», а тирания — свободе. Он также чувствовал, что с при-
бытием каждой новой книги и памфлета, которые перекликались
с его взглядами, число тех, кто думает, как и он, возрастало, а число
врагов — уменьшалось. Таким образом, в своей жажде века гармонии,
чтобы нейтрализовать неудачи настоящего, он обобщал веру в свою
судьбу и в судьбу своих друзей до принципа мировой истории, в сущ-
ности, Абсолюта и истинного обещания Христа. Все прошлые века
становились ступенями его надежд, а линия человеческого развития
проходила через его желания к будущему, в котором они исполнятся.
Все это напоминает его юношеский подход; «историософские» схемы
«палингенезиса», созданные во Владимире, просто-напросто являют-
ся наиболее зрелым выражением ранних фантазий Герцена о саморе-
ализации. Система ссылок Николая продлила время юности до всех
стандартных сроков и даже более, отсрочив день независимости, уве-
ковечила необходимость поиска компенсации в мире воображения.
Однако фантазия становилась все более исторической и социальной,
а это было в новинку.
52 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену, 7-8 января 1839. Из переписки недавних дея-
телей // Русская мысль. 1888. Кн. 10. С. ю-п.
53 См. выше: гл. 8, ч. 7.
54 Герцен А. И. Дневник. Январь 183g г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 266.
284
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
К концу пребывания во Владимире религия Герцена была лишена
всякого сверхъестественного содержания и стала не более чем поэ-
зией прогресса. Тем не менее формально он не разорвал отношения
с церковью или не стал считать, что прекратил быть верующим, хотя
и знал, что его вера отличалась от обычной веры ортодокса. Скорее
он считал, что отверг только устаревшие внешние формы христиан-
ства и вернулся к его истинной сущности. Он все еще чувствовал себя
достаточно изолированным, что заставляло испытывать его эту руди-
ментарную потребность в защите Провидения, а также в гуманисти-
ческом символизме, который он вычитывал в Евангелиях; он был все
еще слишком увлечен Natalie, чтобы причинить ей боль открытым от-
рицанием Бога, бывшим ее единственным утешением до тех пор, по-
ка она не встретила Герцена. Не отверг он и идеализм; по существу,
Герцен вернулся к нему. Тем не менее даже это было путем на землю
после чрезмерной жизни в фантазии в Вятке. В сущности, он вернул-
ся к более внешне выраженной социальной версии его университет-
ской позиции с той разницей, что сохранил очень тонкие связи с ре-
лигией. Именно эта заново обретенная позиция в последующие два
года позволила ему совершить решающий разрыв с прошлым. Имен-
но она нашла свое отражение в изложении им принципов нового «ре-
ализма».
6
Освобождение Герцена из владимирской ссылки обусловило успехи
его начинаний на теоретическом поприще. После нескольких неудач-
ных апелляций к имперскому милосердию его наконец-таки простили
в июле 1839 года после вмешательства благожелательного губернато-
ра Владимира. Огарева помиловали в мае того же года, а других члены
кружка, которые страдали от наказания — такие, как Сатин, — облаго-
детельствовали той же милостью. В предвкушении долгожданного дня
Герцен строил абстрактные планы. Как уже говорилось, он размышлял
над докторской диссертацией, что стало бы первым шагом в универси-
тетской карьере — возможность, которую он уже предвкушал в 1834 году
до своего ареста55. Также он хотел путешествовать по Европе — опять-
таки его старая мечта увидеть, наконец, тот мир великих идей и леген-
дарных событий, которые он знал лишь по книгам. Также, что имеет
значение для будущего, кажется, он развлекал себя идеей использовать
свободу Запада в целях пропаганды «системы» социального палингене-
зиса, которую он выработал во Владимире56.
55 См. выше: гл. 6, ч. 4.
56 Огарев говорит: «Ты написал систему и хочешь идти в чужь рассказать ее
людям, потому что в отчизне тебе не дают говорить». Огарев Н. П. Письмо Гер-
285
МАРТИН МАЛИА
Однако у его отца были другие планы: теперь, когда Герцена про-
стили, ему надлежало искупить грехи юности преданной службой в им-
ператорской администрации. Здравый смысл был на стороне Ивана
Алексеевича. По существу, было бы опрометчиво покидать государ-
ственную службу так скоро после прощения, но другого шанса полу-
чить паспорт для заграничных поездок просто не существовало. Ста-
рика занимали и другие идеи. Он становился старым и хотел, чтобы
«Саша» унаследовал его состояние и крепостных. Однако, согласно за-
кону, крепостное право было исключительной привилегией дворян-
ства, а, будучи незаконнорожденным сыном, Герцен не являлся автома-
тическим членом этого класса. Он мог войти в него, лишь поднявшись
по служебной лестнице до титула «коллежского асессора» — позиция,
которой он мог вскоре достичь благодаря старшинству, если бы только
продолжил служить57. Более того, Иван Алексеевич желал, чтобы его
сын сделал карьеру в Петербурге, где семья имела влиятельные связи
и где шансы на дальнейшее продвижение были максимальными. Что-
бы обеспечить все это своему сыну, старик был готов заплатить до-
рого. Губернатор Владимира рекомендовал Герцена к продвижению
на должность коллежского асессора и переводу в Петербург за девять
месяцев до положенного срока. Обычно в то время, чтобы гарантиро-
вать подобное быстрое продвижение, нужно было подкупить нужных
чиновников в Петербурге, так как служащий не мог занять на карьер-
ной лестнице новую ступеньку впереди тех чиновников губернии, ко-
торые имели более высокое звание по «Табели о рангах». Таким обра-
зом, Ивану Алексеевичу пришлось покупать места всех владимирских
чиновников, чтобы его сын получил необходимый ранг — сделка, по-
требовавшая значительной суммы58. Кажется, Герцен никоим образом
не терзался из-за такой отвратительной, если не необыкновенной, ма-
нипуляции, даже учитывая тот факт, что ее основной целью было по-
зволить ему стать владельцем крепостных. Он молча согласился на все
отцовские планы и взял на себя труд дать взятки в Петербурге.
Эти переговоры занимали Герцена с июля 1839 до весны 1840 года.
Во время них он впервые за пять лет столкнулся с интеллектуальной
жизнью столиц. Он нанес визит в Москву в августе и сентябре 1839 го-
да, а также мимоездом навестил Петербург — его первое пребывание
там — в декабре того же года. Затем он вернулся во Владимир, чтобы
ждать до марта 1840 года своего назначения в Министерство внутрен-
цену. Конец 1838 г. // Огарев Н. П. Избранные социально-политические и фи-
лософские произведения: В 2 т. М., 1956. Т 2. С. 299. Это первый намек в жизни
Герцена на идею, которая позднее найдет свое развитие в вольной русской
типографии и в «Колоколе».
57 Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 343.
58 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 38-39.
286
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
них дел в столице. После он во второй раз остановился в Москве до то-
го, как переехал в Петербург в мае.
Москва, в которую он вернулся, сильно отличалась от той, которую
он оставил. Он прибыл во время пика последнего и самого роскошно-
го цветения чистокровного идеализма в России, он определенно чув-
ствовал себя чужим. Университет был тих; отсутствовали политиче-
ские кружки, со времени распада его группы в 1834 году политические
аресты не производились. Не существовал и его старый кружок. Ога-
рев, который после смерти отца за год до этого стал владельцем четы-
рех тысяч крестьянских «душ», после своего прощения вернулся в Мо-
скву и поселился в роскошном здании, в то же время активно враща-
ясь в обществе; был там, конечно, и Кетчер. Но это все; другие члены
кружка рассеялись. Более того, Огарев и Кетчер завели себе новых
друзей — членов кружка Станкевича, существовавшего одновременно
с университетской группой Герцена, но с которым он практически не
имел контактов. Станкевич отсутствовал, изучая философию у перво-
истоков в Германии, и, хотя Герцену в жизни не пришлось его увидеть,
дух Станкевича все еще обитал в Москве в лице его друзей. Через Ога-
рева и Кетчера Герцен быстро познакомился с ними: подающий на-
дежды литературный критик скромного происхождения Белинский;
философ без определенного занятия Бакунин; будущий славянофил
Константин Аксаков; Боткин, сын богатого чайного купца, ставший ди-
летантствующим эстетом; Грановский, только вернувшийся после двух-
летнего обучения в Берлине, где некоторое время жил со Станкевичем,
и который также затем вернулся к своей карьере преподавателя исто-
рии в университете. Философия, обсуждавшаяся ими, более не явля-
лась философией Шеллинга, бывшей последним словом немецкой муд-
рости во времена ссылки Герцена, но — философией Гегеля, впервые
представленной в московских кругах после отъезда Станкевича в Бер-
лин в конце 1837 года и подпитывавшейся им из Берлина в Москве.
Первоначальная реакция Герцена на эту группу, большая часть чле-
нов которой стала его друзьями и политическими союзниками, была
холодной. Ему не нравилось его новое положение относительно чу-
жого у себя дома; более того, сам он не читал Гегеля, вот почему чув-
ствовал себя раздосадованным тем, что таким образом был в каком-то
смысле ущербным.
«Новые знакомые приняли меня так, как принимают эмигрантов
и старых бойцов, людей, выходящих из тюрем, возвращающихся из
плена и ссылки: с почетным снисхождением, с готовностью принять
в свой союз, но с тем вместе не уступая ничего, а намекая на то, что
они — сегодня, а мы - уже вчера, и требуя безусловного принятия “Фено-
менологии” и “Логики” Гегеля, и притом по их же толкованию»59.
59 Герцен А. И. Былое и-думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. н.
287
МАРТИН МАЛИА
Однако самой неприятной вещью во всем этом стало то, что их ин-
терпретация в стиле ортодоксального или правого гегельянства бы-
ла либо аполитичной, либо открыто консервативной — как раз та по-
тенция мысли философа, которую Герцен уже заподозрил издалека, во
Владимире60. Один Огарев составлял исключение; ему Герцен сообщил
«Пролегомены» Чешковского и встретил одобрение61. Но, имея един-
ственного союзника, Герцен был интеллектуальным изгоем.
В «Былом и думах» Герцен исповедует забавное презрение к бурно
разросшемуся идеализму, который он повстречал по своему возвраще-
нию в Москву.
«Нет параграфа во всех трех частях “Логики”, в двух “Эстетики”,
“Энциклопедии”, и пр., который бы не был взят отчаянными спора-
ми нескольких ночей. Люди, любившие друг друга, расходились на це-
лые недели, не согласившись в определении “перехватывающего духа”,
принимали за обиды мнения об “абсолютной личности и о ее по-себе
бытии". Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и дру-
гих губернских и уездных городах немецкой философии, где только
упоминалось о Гегеле, выписывались, зачитывались до дыр, до пятен,
до падения листов в несколько дней. Так, как Франкёр в Париже пла-
кал от умиления, услышав, что в России его принимают за великого
математика, что все юное поколение разрешает у нас уравнения раз-
ных степеней, употребляя те же буквы, как он, — так заплакали бы все
эти забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелеты, Отто, Вадке, Шалле-
ры, Розенкранцы и сам Арнольд Руге, <...> если б узнали, какие побои-
ща и ратования возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой
[две улицы в Москве. — М.М.], как их читали и как их покупали»62.
Его главное разногласие с московскими гегельянцами — бесплод-
ные абстракции размышлений и сопутствующий им недостаток какой-
либо проницательной связи с жизнью такой, какова она есть. Из-за
важности этих споров для эволюции самого Герцена — как и из-за его
талантливого описания интеллектуальной атмосферы тех дней — его
комментарии о существующей тогда манере философствования стоят
того, чтобы их процитировать:
«Никто в те времена не отрекся бы от подобной фразы: “Конкрес-
цирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу
самоищущего духа, в которой он, определяясь для себя, потенцируется
из естественной имманентности в гармоническую сферу образного со-
знания в красоте”. <...> Все в самом деле непосредственное, всякое про-
стое чувство было возводимо в отвлеченные категории и возвраща-
60 См. выше: гл. 9, ч. 3.
61 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. Конец 1839. Из переписки недавних деяте-
лей // Русская мысль. 1888. Кн. 11. С. 5.
62 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 11-12.
288
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
лось оттуда без капли живой крови <...>. Человек, который шел гулять,
<...> шел для того, чтоб отдаваться пантеистическому чувству своего
единства с космосом; и если ему попадался по дороге какой-нибудь сол-
дат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто
говорил с ними, но определял субстанцию народную в непосредствен-
ном и случайном ее явлении. Самая слеза, навертывавшаяся на веках,
была строго отнесена к своему порядку: к “гемюту” или к “трагическо-
му в сердце...” То же в искусстве. Знание Гете, особенно второй части
“Фауста” (оттого ли, что она хуже первой, или оттого, что труднее ее),
было столько же обязательно, как иметь платье. Философия музыки
была на первом плане. Разумеется, об Россини и не говорили, к Моцар-
ту были снисходительны, <...> зато производили философские след-
ствия над каждым аккордом Бетховена <...>. Наравне с итальянской
музыкой делила опалу французская литература и вообще все француз-
ское, а по дороге и все политическое»63.
Это изображение кружка Станкевича, конечно, преувеличено в са-
тирических целях; также и чувства, выраженные пятнадцать лет спу-
стя в «Былом и думах», не совпадают с эмоциями Герцена тех времен.
Он сам был слишком близок к идеализму, чтобы видеть его смешные
стороны так четко, как он это делает здесь, и действительно он при-
знает, что разделял большинство этих грехов64. Тем не менее в то вре-
мя он уже чувствовал многое из того, что он впоследствии выразил
в своих воспоминаниях. Герцен никогда не являлся таким последова-
тельным идеалистом, как друзья Станкевича, а к моменту его возвра-
щения из ссылки он становился все более неудовлетворенным чистой
мыслью. Таким образом, результатом встречи стало то, что он еще бо-
лее отдалился от идеализма, а в особенности от ортодоксального геге-
льянства.
В глазах Герцена самыми крупными правонарушителями среди при-
верженцев новой моды были Белинский и Бакунин, особенно первый.
Это был период их знаменитого «примирения с действительностью»,
основанного на знаменитом высказывании Гегеля во введение к «Фи-
лософии права»: «все действительное разумно, а все разумное дейст-
вительно». Оба интерпретировали эту фразу, а на самом деле и всю
философию Гегеля в том смысле, что все существовавшее было разу-
мным, а следовательно, должно было быть принято разумными людь-
ми, какими бы ни были их «субъективные» чувства, как необходимое
и справедливое. Если вдаваться в детали, то можно сказать, что они
неправильно поняли Гегеля. Он пытался объяснить мир как развора-
чивание «рациональной» и необходимой жизни вселенной или Абсо-
люта. Под этим он имел в виду, что существует образец, логика и по-
63 Там же. С. 12-14.
64 Тамже. С. 12. —
289
МАРТИН МАЛИА
рядок в развитии всех вещей; что этот рациональный порядок встро-
ен в сами вещи, а не обитает в некой трансцендентной реальности;
другими словами, разум и мир едины. Однако то, что это было так,
вовсе не означало, что все существующие вещи были одинаково раз-
умны, ведь разум был также диалектическим развитием, его формы
постоянно менялись, хотя сущность его оставалась прежней. Все су-
ществующие исторические формы или институты были только боль-
шим или меньшим приближением к рациональной жизни Абсолюта;
устаревшие формы постепенно становились неразумными. Короче го-
воря, Гегель верил в прогресс (хотя и в практических целях этот про-
гресс оказался ограниченным почти исключительно прошлым), а Ба-
кунин и Белинский сделали ошибку, понимая его статически. Тем не
менее, хотя они упустили букву мысли Гегеля, они четко уловили его
дух. В сущности, все влияние его позднейшей философии, которая
была именно той версией, с каковой они в основном и были знако-
мы, а также экзегеза его ортодоксальных сторонников была направ-
лена на подчинение «объективным» фактам существования и призна-
ния status quo, в частности абсолютной монархии как высшей формы
«разумного» в истории. Проработка Бакуниным и Белинским этой по-
зиции, может быть, и имела слишком грубую философскую манеру, ко-
торая не прошла бы в Германии, но их заключения были в лучших тра-
дициях правого гегельянства.
Работая в этих рамках, и тот, и другой продолжали прославлять
русское самодержавие, крепостное право и антизападный нацио-
нализм с порывом, равным рвению самых реакционных сторонни-
ков режима. Объяснение этого поведения, столь противоположно-
го мятежной природе обоих, находится в том влиянии, которое ока-
зали теософские мистики на Герцена и Огарева незадолго до того.
Стагнация была настолько подавляющей, что наводила на отчаяние
когда-либо увидеть разум и справедливость восторжествовавшими
в России; но отчаяние было невыносимым заключением их надежд,
и, таким образом, вопреки всему происходящему и «субъективным»
оценкам, существующая ситуация должна была восприниматься как
разумная, справедливая и необходимая. То, чем они не могли обла-
дать в действительности, они были должны получить в воображении,
и они приспособились получить его с помощью метафизических фо-
кусов Гегеля, которые заставляли черное казаться белым, а рабство —
свободой.
Бакунин начал атаку в марте 1838 года статьей, провозглашавшей от
лица русских гегельянцев глупость борьбы против «объективного» разу-
ма существующей реальности65. Белинский был более жестким и громо-
65 Бакунин М. А. Гимназические речи Гегеля // Бакунин М.А. Соч.: В 4 т. М., 1928.
Т. 2. С. 166-178.
290
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
гласным. Он ухватился за достаточно незрелую шовинистическую поэму
Жуковского, посвященную битве при Бородино, и использовал ее в ка-
честве текста, излагающего его новый консерватизм. Тогда именно Гер-
цен его и встретил. Белинский прочел поэму Герцену, добавляя провока-
тивные комментарии66. Это оказалось покушением не только на текущие
убеждения Герцена, но и на его прошлое, а также на страдания ссылки.
В кружке последовали яростные дискуссии, когда Огарев, Бакунин и Гра-
новский пытались найти некую общую почву между крайностями, пред-
ставленными Белинским и Герценом, но в целом «весь хор был на сторо-
не Белинского». Дела усугубились, когда Белинский изложил свои идеи
в печати. В конце 1839-го и в начале 1840 года скоро появились его пре-
словутые консервативные статьи, две на тему Бородино и третья «Мен-
цель, критик Гете» — атаки на «субъективного» недовольного Шиллера
и превозношения «объективного» разумно смирившегося Гете. Статьи
были бессовестной апологией самодержавия и русского национализма;
более того, они содержали многочисленные прямые насмешки над ради-
кально настроенными интеллектуалами, в частности над Герценом, о ко-
торых говорилось как о «безмозглых реформаторах человечества», спо-
собных только на громкие пустые фразы67. Это переходило все границы,
и Герцен разорвал отношения с Белинским — действие, которое послед-
ний приветствовал подобным же проявлением личной вражды68. Отно-
шения с Бакуниным и Грановским сохранились, но в таких условиях они
вряд ли могли быть тесными. Казалось, что даже Огарев предпринимал
чрезмерные попытки симпатизирующего понимания противополож-
ной стороны. Этот опыт не только потряс, но и разозлил Герцена. У не-
го осталось беспокойное чувство, будто враг был внутри стен; даже про-
грессивная западная «наука» могла вести к обскурантизму! В течение сле-
дующего года он не имел ничего общего с Гегелем.
7
Однако не только гегельянцы представляли собой угрозу просвеще-
нию, что было обнаружено Герценом после возвращения в цивилиза-
цию; рядом с ними начинала формироваться группа религиозных на-
ционалистов — славянофилов. Конечно, религиозный национализм
не был новым феноменом в России. Первые радикальные зачатки
этого интеллектуального течения при Александре I уже произвели
66 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 15-16.
67 Белинский В. Г. Бородинская годовщина // Собрание сочинений В. Г. Белин-
ского (юбилейное издание): В 3 т. / Под ред. П. В. Иванова-Разумника. СПб.,
1911. Т. 1. 495.
68 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 30 декабря 1840 г. // Белинский В. Г.
Письма: В 3 т. СПб., 1944. Т. 2. С. 18.
291
МАРТИН МАЛИА
идею возвращения к старым порядкам православия, чтобы оградить-
ся от заразы западной революции. После 1825 года подобные мыс-
ли распространялись и были приняты в качестве официальной по-
литики государства. Граф Уваров, министр просвещения при Нико-
лае, явился ее главным выразителем, а его программа «православие,
самодержавие, народность» в течение долгого времени распростра-
нялась «Журналом» министерства. В этом ему вторила так называе-
мая «пресмыкающаяся» или прогосударственная пресса Петербурга
во главе с трио Булгарин, Греч и Сенковский, отчасти субсидировав-
шаяся режимом. Программой этих изданий было тонкое опроверже-
ние западной философии, литературы и политической мысли, осо-
бенно французской, и защита всего национального и православного,
то есть самодержавия. Но это лишь государство вместе с его оплачи-
ваемыми лакеями, ничего большего от этих квартальных журналов
ожидать было нельзя.
Славянофилы представляли собой что-то новое и определенно бо-
лее беспокоящее. Они были гуманными, просвещенными людьми, ко-
торые испили из колодца западной «науки», как и члены кружка Стан-
кевича, а также кружка Герцена и Огарева. Более того, они принадле-
жали к тому же миру, образованному дворянскому сословию Москвы,
учились и преподавали в университете. Константин Аксаков и Юрий
Самарин входили в кружок Станкевича, а первый был близким другом
Белинского, Бакунина и Боткина. Члены группы, что постарше, Хо-
мяков и братья Киреевские, так же как профессора Погодин и Шевы-
рев, были связаны с Павловым и «обществом любомудров» — самое на-
чало развития немецкой «науки» в России. Вдобавок ко всему прочему
они вращались в обществе; салон госпожи Елагиной (матери Киреев-
ских) стал одним из излюбленных мест встреч интеллектуальной Мо-
сквы, в котором Герцена и кружок Станкевича принимали как друзей.
Не встали славянофилы и на сторону государства; они были независи-
мыми мыслящими людьми. Тем не менее такие люди, как они, встава-
ли на путь реакции!
Перемена произошла в конце 1830-х годов во время отсутствия Гер-
цена. В 1836 году Чаадаев опубликовал свое знаменитое «Философиче-
ское письмо», проклиная все в России как стагнацию и варварство, так
как оно было вне мейнстрима истории, представленного западной Ев-
ропой. Согласно Чаадаеву причиной того, что в России не хватало ис-
тинной цивилизации, явилось ее обращение в греческое православие,
а причиной процветания Запада — римский католицизм. Следователь-
но, Чаадаев противопоставлял Россию и Запад не как политический
радикал: в его глазах это не было контрастом между свободой и деспо-
тизмом, между революцией и реакцией, но контрастом между религия-
ми, в котором настоящий радикал увидел бы лишь оттенки серого. Тем
не менее глубинное значение «Письма» в то время было достаточно
292
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
ниспровергающим, ведь возражать против православия и восхвалять
католицизм означало нападать на «официальную народность» прави-
тельства и на всех тех, кто предпочитал русский status quo западно-
му развитию. Именно эта атака затронула чувства славянофилов; они
хотели эволюции, но в рамках существующих институтов и традиций.
Покушение Чаадаева на все национальное, а в особенности на право-
славие, не только оскорбляло, но и настораживало их, так как, хотя
и меньше, чем государство, но они боялись разъедающих последствий
неразборчивого принятия западных моделей. Для того чтобы отвести
эту угрозу, они принялись за то, чтобы отыскать национальную сущ-
ность России, превознося те исконно русские добродетели, которые
считали стоящими для их развития в будущем.
Основные линии защиты уже были определены к моменту возвра-
щения Герцена в Москву. Они представляли собой адаптацию к рус-
ским условиям различных течений религиозной мысли, распростра-
нившейся по Европе после 1800 года, а особенно во время Реставрации
как реакция на Просвещение и Революцию, — движение, представлен-
ное такими фигурами, как де Местр, Шатобриан, Шлейермахер, фон
Баадер и Шеллинг на поздней стадии эволюции своих взглядов. Реак-
ция этой группы на Просвещение была далеко не идентична реакции
на тот же предмет идеализма или в некоторых случаях реакции лите-
ратурного романтизма. Идеализм утверждал, что чисто эмпирического
разума недостаточно для того, чтобы дать истинное понимание, и что
требовался диалектический или трансцендентальный «абсолютный»
разум. Романтики также на разный лад утверждали, что разума Просве-
щения недостаточно и что лишь чувство, поэтическая интуиция или
голос «природы» могли дать истинное озарение. Религиозные мысли-
тели Реставрации также отвергали эмпирический разум, но предлага-
ли в качестве замены не какой-то другой вид разума или какой-либо
тип интуиции, берущий свое основание в человеке или в природе,
но сверхъестественное откровение и религиозную веру в их обыкно-
венном понимании. Именно эту позицию, более антирационалисти-
ческую, чем позиция идеализма или литературного романтизма, зани-
мали славянофилы.
Ключевой момент их веры состоял в том, что человеческий разум
очень шаток и что единственным оплотом истины является религи-
озная вера. Все рационализмы и все типы философствования, вклю-
чая немецкий идеализм, были ловушкой. Более того, так как Запад
был родиной рационализма, следовательно, он был порочен, а его
влияние на Россию — вредно. Даже западная религия — не только ка-
толицизм, но и протестантизм — была развращена всепроникающим
рационализмом западного ума, который они унаследовали у фило-
софствующих греков и рассуждающих в правовых категориях рим-
лян. СледовательнсГ, западная религия вряд ли являлась религией во-
293
МАРТИН МАЛИА
обще, а единственной истинной формой христианства, не запятнан-
ной никакими контактами с рационализмом, было православие. Это
явилось главным нововведением, сделанным славянофилами в нео-
христианство, которое они позаимствовали на том же Западе. Они
противопоставили Россию и православие Европе и рационализму
подобно тому, как неохристиане на Западе противопоставили веру
разуму, а церковь — революции. Славянофилы добавили географиче-
ское и национальное измерение обычной дихотомии веры и разума
Реставрации. Конечно, они были искренне религиозными людьми,
но их превозношение православия, само собой, имело и политиче-
ские цели, которые заключались в сохранении России от революции
путем сохранения ее от Запада. Они верили, будто западный раци-
онализм, проникавший в Россию бесконечным потоком со времен
неправедных реформ Петра Великого, разъедал чисто православные
основания национального уклада и что этот процесс, если позво-
лить ему продлиться, может привести к катастрофам, которые, как
они считали, захлестнули Европу с 1789 года. Тем не менее подобная
позиция не ставила их на одну линию с правительством, потому что
краеугольным камнем их идеологии было не самодержавие, как, на-
пример, у апологетов официальной народности, но православие, ко-
торое явилось силой, возвышавшейся над земным могуществом импе-
ратора, а императоры, такие как Петр, серьезно погрешили против
него. На этих идеологических различиях основывались важные поли-
тические расхождения, которые, однако, будут подробнее объяснены
позднее в связи с масштабными дебатами между западниками и сла-
вянофилами в середине 1840-х годов69.
Единственное исключение, которое славянофилы были готовы
сделать в своем отрицании западного влияния, было возможно для
тех мыслителей, которые, как и они, отрицали грехи рационализ-
ма современной эпохи. Главным среди этих мыслителей стал Шел-
линг, по крайней мере в поздних вариациях своей философии. В на-
чале 1830-х годов вся интеллектуальная Москва была шеллингианской,
и все следовали за ранним Шеллингом, философом явного рацио-
налистического, хотя и в высшей степени поэтического идеализ-
ма. Но все же поколение, выросшее после 1825 года, не стало распа-
даться на группы. Это случилось только в конце 1830-х, когда большая
часть кружка Станкевича забросила Шеллинга ради менее поэтично-
го и более агрессивного рационального Гегеля, в то время как буду-
щие славянофилы забросили раннюю философию Шеллинга ради ее
69 О религиозной мысли славянофилов главным образом см.: Gratiex A. A. S.
Khomiakov et le movement Slavophile: in 2 vols. Paris, 1939; Флоровский Г. В. Пути
русского богословия. Париж, 1937. Об их «историософии» см.: Riasanovsky N. V.
Russia and the West in the Teaching of the Slavophiles. Cambridge, 1952.
294
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
поздней, религиозной формы — или скорее ради того, что они слы-
шали о ней, так как Шеллинг мало публиковал свои новые размыш-
ления, и славянофилы, по сути, были вдохновлены скорее его приме-
ром, чем его аргументами. В этом русские повторили усиливающийся
раскол немецкого идеализма как такового. После 1830 года, по мере
того как Шеллинг устойчиво шел по направлению к религии откро-
вения и реабилитации мифических форм познания, он отверг абсо-
лютный идеализм и провозгласил примат веры над разумом. Это раз-
витие привело к разрыву с союзниками философии Гегеля, и вскоре
последовала оживленная полемика между сторонниками рациональ-
ного и религиозного идеализма в Германии, которая не прошла неза-
меченной в России.
Разрыв между гегельянцами из кружка Станкевича и сторонниками
православия, группировавшимися вокруг Киреевских и Хомякова, от-
части отражал раскол в немецком идеализме. Также это было реакци-
ей на условия России. Растущее нетерпение общества в ситуации стаг-
нации, буквально навязанной режимом, привело к соответствующей
тенденции среди интеллектуалов самим решать, куда Россия шла или
должна была идти. По мере того как одна группа нащупывала решение
в направлении рационального Гегеля, другая тревожно искала проти-
вовеса у более мистического Шеллинга. К 1838 году дифференциация
партий, по большому счету, была все еще философской, но уже стоя-
ла на пороге формирования политической, и первые годы следующе-
го десятилетия ознаменовали эту перемену.
Позиция славянофилов поначалу носила достаточно агрессивный
антизападный характер, получив подобный импульс от эссе Хомяко-
ва, датированного зимой 1838-1839 года, «О старом и новом», в кото-
ром автор, конечно, защищал традиционные порядки России. Пози-
ция получила более умеренное выражение в «Ответе Хомякову» Ивана
Киреевского, который охотнее принимал в расчет факт вестерниза-
ции России, однако все же придерживался основных принципов пра-
вославия в качестве платформы национального уклада. Московские са-
лоны все еще реагировали на эти дискуссии к моменту приезда Герцена.
Последний, хотя и был поглощен более угрозой, исходящей от Белин-
ского и Бакунина, бывших ему гораздо ближе, не мог не услышать и о
славянофилах; московское общество было слишком маленьким, чтобы
подобная драматическая новизна ускользнула от его внимания. Более
того, Грановский, который был хорошо информирован об умственном
брожении и который докладывал об этом развитии за рубеж Станке-
вичу70, не мог не рассказать того же Герцену. Кроме того, тогда Герцен
70 Грановский Т.Н. Письмо Н.В. Станкевичу. 27 ноября 183g г. // Станкевич А.
Т. Н. Грановский и его переписка: в 2 т. М., 1897. Т. 2. С. 18. Первый том — био-
графия Грановского,-второй содержит его переписку.
295
МАРТИН МАЛИА
наносил визиты своему старому другу декабристу Орлову и Чаадаеву и,
без сомнения, Елагиным, на чьих вечерах всегда обсуждались все са-
мые последние идеи.
Наконец, Герцен имел даже более болезненное свидетельство но-
вых консервативных течений в лице своего старого друга Вадима Пас-
сека, который был его ближайшим университетским товарищем после
Огарева. Пассек избежал ареста в 1834 году, но за это время опосредо-
ванно уступил режиму. Он не только полностью оставил свой ранний
либерализм, но также стал антизападным шовинистом и апологетом
самодержавия, тратившим время на сочинение исторических исследо-
ваний о славных истоках русской монархии — что для Герцена попро-
сту означало уход от действительных проблем настоящего в вообража-
емое величие прошлого71.
Таким образом, к тому времени как Герцен поселился в Петербур-
ге весной 1840 года, проблемы, стоявшие перед ним в новой жизни,
были ясны. Кроме государства, на которое нельзя было нападать пря-
мо, существовало еще два врага, атаковать которых было можно: аб-
страктный идеализм и религиозный национализм — метафизика круж-
ка Станкевича и мистика славянофилов. Вдобавок к этому существовал
и третий незначительный враг в лице религиозного западничества Ча-
адаева, но для Герцена то был феномен, скорее вызывающий жалость,
нежели опасение. Его интеллектуальные усилия в следующие три го-
да были направлены на то, чтобы определить, как нужно относиться
к этим угрожающим тенденциям.
8
Атмосфера Петербурга поначалу способствовала интеллектуальным
поискам Герцена. Хотя Петербург и был местом дислокации презира-
емого правительства и, таким образом, не мог быть полностью конге-
ниальным Герцену, город также являлся центром западного влияния
в России и, соответственно, более активным оплотом прозападных на-
строений, чем Москва. В частности, Петербург был родиной первого
радикального российского периодического издания со времен закры-
тия «Московского телеграфа» в 1834— и «Московского телескопа» в 1836
году. После запрета этих изданий правительство явно не собиралось
выдавать новых лицензий на основание органов артикуляции обще-
ственного мнения, могущих привести к проблемам. Однако предпри-
имчивый журналист Андрей Краевский преуспел в приобретении су-
71 Пассек Т. П. Из дальних лет: В 3 т. СПб., 1878. Т. 2. С. 310-316. Многочисленные
замечания в письмах Герцена, например: Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру.
7 февраля 183g г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 239; Герцен А. И. Письмо Н. А.
Захарьиной, g декабря 183g г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 345.
296
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
ществующего, пускай и незначительного издания «Отечественные за-
писки» и смог наладить деятельность журнала. В январе 1839 года под
началом Краевского журнал открылся и начал существование, впослед-
ствии сделавшись одним из ведущих западнических журналов 1840-х го-
дов. Сам Краевский был агрессивным предпринимателем, не имевшим
ни левых, ни правых четких политических предпочтений, и его основ-
ной целью было заработать денег и приобрести личное значение, дав
обществу радикальную пищу, которую невозможно было достать где-
либо еще. Но группа, окружавшая его, а также его главный помощ-
ник, критик Иван Панаев, были искренне преданы делу просвещения,
и среди них Герцен нашел атмосферу более благоприятную, чем та, ко-
торую он оставил в Москве.
Как это ни странно, основным помощником Краевского в круж-
ке вскоре оказался Белинский, теперь главный литературный критик
«Записок». Чтобы получить эту должность, Белинский переселился
в Петербург в конце 1839 года. На протяжении зимы и большей части
следующего года он пережил свой знаменитый кризис восстания про-
тив Гегеля и всех метафизических «примирений», из которого он вы-
шел яростным защитником гуманизма, прогресса и борьбы с «прокля-
той русской действительностью». К середине 1840 года ему было очень
стыдно за свои недавние консервативные статьи, и его первая встре-
ча с Герценом после прибытия последнего, организованная, кстати,
Панаевым, закончилась воссоединением72. С этого времени двое все
сильнее сближались. В декабре 1839 года (времени первого краткого
визита Герцена в Петербург) Белинский написал о нем своему другу:
«Умный, добрый, прекрасный человек, но если бы Бог привел боль-
ше не видеться — хорошо бы»73; а в апреле 1840 года он заявил несколь-
ко категоричнее: «Я плюю на него»74. Однако к декабрю того же го-
да он был переполнен энтузиазмом по поводу качеств Герцена. «Этот
человек мне все больше и больше нравится... какая восприимчивая,
движимая, полная интересов и благородная натура!... Мне с ним лег-
ко и свободно. Что он ругал меня в Москве да мои абсолютные ста-
тьи, — это новое право с его стороны на мое уважение и расположе-
ние к нему»75. Вдвоем они провели долгие часы в яростных «спорах»
по поводу своих убеждений; на самом деле в этот решающий год ни-
72 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 20-21; Панаев И. И.
Литературные воспоминания. М.; Л., 1950. С. 291-292.
73 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 30 декабря 183g г. // Белинский В. Г.
Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. и. С. 429.
74 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 24 апреля 1840 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 11. С. 518.
75 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину, и декабря 1840 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 11. С. 579-580.
297
МАРТИН МАЛИА
кто не был близок Белинскому так, как Герцен, и ни с кем больше, как
это чувствовал Белинский, нельзя было иметь серьезную идеологиче-
скую дискуссию76.
Как показывают эти заверения, Герцен был одним из основных ис-
точников влияния, которые привели Белинского к обращению от кон-
серватизма к радикализму в течение 1840 года. Белинский всегда очень
зависел от своих друзей в формулировке своих мнений. По большому
счету, он пришел к признанию Гегеля благодаря проповедям Бакуни-
на, и кажется, во многом его отказу от Гегеля способствовала пропо-
ведь Герцена (факт, который не всегда адекватно оценивают)77, тем не
менее степень личной зависимости от Герцена не была такой же силь-
ной, какой была от Бакунина. Герцен не мог не повторить Белинско-
му аргументы Чешковского против консерватизма Гегеля и не изло-
жить свою собственную систему «палингенезиса», развитую во Влади-
мире. Влияние это доказывается теми мнениями, которые Белинский
начал высказывать после того, как оставил Гегеля, — мнения, которые
сильно смахивают на «христианский» социализм Пьера Леру. В дека-
бре 1840 года он анонсировал свою приверженность «либерализму» как
истинной реализации обещаний Христа78, а к началу 1841 года деклари-
ровал, что идеалом является «социальность» или социализм. Он также
отверг недавнюю ненависть ко всему французскому и начал говорить
о том, что «это энергичный, благородный народ, льющий кровь свою
за священнейшие права человечества»79. Он озаботился тем, чтобы по-
знакомиться с учениями сенсимонистов, и развил настоящую страсть
к Жорж Санд, отзываясь о ней как о «вдохновенной пророчице»,
«Жанне д’Арк нашего времени» и описывая ее работы, в особенности
ее апологию прав женщины, как «божественные»80. К следующему году
он выражал себя идиомами из «Spiridion», перемешанными с Гегелем.
«Не будет богатых, не будет бедных, ни царей и подданных, но будут
братья, будут люди, и, по глаголу апостола Павла, Христос сдаст свою
власть Отцу, а Отец-Разум снова воцарится, но уже в новом небе и над
76 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину, и декабря 1840 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т.н. С.580.
77 Вероятно, лучшее доказательство герценовского влияния на Белинского пре-
доставлено Лабри: Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 222-228.
78 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину, п декабря 1840 г. // Белинский В. Г. Пись-
ма: В з т. СПб., 1914. Т. 2. С. 187.
79 Там же. С. 186.
80 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 28 июня 1841 г. // Белинский В. Г. Пись-
ма: В з т. СПб., 1914. Т. 2. С. 24g; Белинский В. Г. Письмо М. А. Бакунину. 7 ноября
1842 г. // Белинский В. Г. Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 2. С. 318; Белинский В. Г.
Письмо В-П. Боткину, g-ю декабря 1842 г. // Белинский В. Г. Письма: В 3 т.
СПб., 1914. Т. 2. С.328.
298
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
новою землею»81. Весь этот новый энтузиазм был изложен, насколько
это только позволяла цензура, на страницах «Записок». Конечно, пе-
ремена во взглядах Белинского произошла главным образом из-за не-
способности его темперамента надолго оставаться консерватором; тем
не менее в то же время невозможно не увидеть влияние Герцена в той
форме, которую принял новый радикализм Белинского.
Белинский в свою очередь повлиял на судьбу друга, потому что благо-
даря ему Герцен появился на страницах «Отечественных записок» и тем
самым наконец-таки надолго получил публичную трибуну, о которой меч-
тал со времен университета82. До своего отъезда из России он буцет по-
стоянным автором журнала. Вначале статьи появлялись под романтич-
ным псевдонимом «Искандер», что было всего лишь арабским аналогом
его имени «Александр». Вскоре оказалось, что имя выступает за некото-
рую программу, ибо все статьи Герцена даже по самым безобидным по-
водам были замаскированной полемикой с тем или иным врагом «про-
свещения» и, в конце концов, с режимом. Его первые произведения бы-
ли написаны в этом духе и очень ясно отвечали на те тревожные течения
мысли, с которыми он столкнулся по возвращению из ссылки. Конечно,
условия цензуры при Николае делали невозможной попытку выразить
прямо все, что было у него на уме. Однако многое можно было сказать
и косвенно, якобы разговаривая о других вещах, и Герцен, каким бы ни
был его предмет, всегда говорил о политике и будущем России. Более то-
го, в лице читателей «Записок» у него была подходящая публика, так как,
реагируя на цензуру Николая, русское общество уже начинало формиро-
вать привычку умело читать между строк. Читатели «Записок» чаще все-
го заглядывали туда в поисках ответов на социальные и политические
проблемы, которые с каждым годом все более и более их интересовали.
Одной из первых статей Герцена в «Записках» стал текст о либераль-
ном историке Огюстене Тьерри. Чтобы у «Записок» появилась исто-
рическая рубрика, которой у журнала до тех пор не было, Белинский
предложил привлечь Герцена83, и последний согласился, переведя
и представив «Recits des temps Merovingiens» Тьерри, уже привлекший
его внимание в университете, а затем во Владимире84. Его введение
стало атакой на тех, кто, подобно славянофилам, в своих идеалах обра-
81 Белинский В. Г. Письмо В.П. Боткину. 8 сентября 1841 г. // Белинский В. Г.
Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 12. С. 71.
82 Конечно, у Герцена были публикации и до этого (его статья «Гофман»
в «Московском телеграфе» 1836 года, а также его научные работы в универси-
тете), но эти усилия вряд ли сделали его настоящим писателем и публичной
фигурой, какой был Белинский.
83 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину, и декабря 1840 г. // Белинский В. Г. Пись-
ма: В з т. СПб., 1914. Т. 2. С. igo.
84 См. выше: гл. 5, ч. д; гл^-д, ч. 3.
299
МАРТИН МАЛИА
щались исключительно к прошлому, или на тех, кто, подобно ортодок-
сальным гегельянцам, превратил историю в абстрактное интеллекту-
альное следование, лишенное озабоченности настоящим. Кроме того,
создается впечатление, что он имел в виду своего старого друга Вадима
Пассека, историка по профессии, которого Герцен снова увидел в Пе-
тербурге незадолго до того, как написал статью85. Тьерри был проти-
вопоставлен Герценом всем исказителям истории. Прежде всего, «не-
смотря на общее увлечение молодой школы к теоретическим мудро-
ваниям в истории: он писал рассказы», другими словами, он обсуждал
конкретную жизнь86. Более того, «надобно припомнить, что для него
изучение истории имело современный, живой, общественный инте-
рес [политический интерес. — М.М.]: он принялся за древнюю Фран-
цию, чтоб уяснить себе тяжкие вопросы о новой Франции, в которой
он жил и для которой он жил»87 88. Наконец, Тьерри представлял ту выс-
шую серьезность в «науке», ту преданность просвещению в интересах
общества, которую, как это ощущал Герцен, должно вдохновлять обра-
зованное меньшинство в России, и он цитирует длинные отрывки из
воспоминаний слепого Тьерри, в которых тот развивает свой идеал.
«Пусть укажет он [этот рассказ. — М. А1.] на прямую дорогу жизни
кому-нибудь из этих расслабленных, жалующихся на недостаток веро-
ваний, не знающих, куда деться, где найти любовь и убеждения... <...>
С нею [“наукой”. — М.М.] не так тягостно идут дурные дни, с нею жизнь
употреблена благородно... Слепой и страждущий безнадежно, я мо-
гу свидетельствовать — и моему свидетельству должно дать веру: есть
в мире нечто драгоценнее материальных наслаждений, богатства, са-
мого здоровья — любовь к науке»вв.
Пускай все, образно говоря, ослепленные реакцией Николая, те,
кто слабо верит в будущее России, примут это во внимание и присоеди-
нятся к великой работе просвещения! Чтобы пояснить, в чем заключа-
ется просвещение, Герцен приводит hors depropos [некстати, неуместно
(фр.). — Прим, пер.} несколько ссылок на «Encyclopedic Nouvelle» Леру,
которого называет «сильнейшей спекулятивной головой, какая теперь
есть налицо во Франции»89. Призыв к интеллектуальному вооружению
был приглушен, но это, без сомнения, был он.
85 Герцен А. И. Письмо Т. П. Пассек. и октября 1840 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С-373-374-
86 Герцен А. И. Рассказы о временах меровингских (1841) // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 410.
87 Там же. С. 411.
88 Там же. С. 412.
89 Герцен А. И. Рассказы о временах меровингских (1841) // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 410. Герцен также умудрился сделать ссылку на Буше, см.: Герцен А. И. Рас-
сказы о временах меровингских (1841) // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 411.
300
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
9
Гораздо сильнее Герцен нападал на идеологических врагов в бо-
лее значительной работе «Записки одного молодого человека», по-
явившейся в двух частях, первая в декабре 1840-го, а вторая в авгу-
сте 1841 года. Молодым человеком, конечно, был сам Герцен, а «За-
писки» в вымышленной форме рассказывали историю его жизни до
тех пор. В сущности, они были первым наброском его автобиогра-
фии «Былое и думы», начатой где-то двадцать лет спустя, когда он
жил в эмиграции.
То, что Герцен избрал темой своей первой важной пропагандистской
работы историю собственной жизни, отчасти является отражением его
вечной озабоченности самим собой. Генезис «Записок» уходит к време-
нам Вятки, когда из-за тяжкой нужды проблемы политической пропа-
ганды мало его беспокоили. Одним из основных его литературных про-
ектов того времени была работа с характерным названием «О себе»,
от которой сохранился лишь фрагмент90. Создается такое впечатление,
что опубликованные «Записки», по большому счету, были переработан-
ным вариантом потерянного текста91. Отношение Герцена к автобио-
графии наивно раскрывается в письме, которое он в то время написал
Огареву, пытаясь получить от него письма их юности. «Сазонов гово-
рит, что ты <...> сжег мои письма. Это скверно, лучше бы сжег дюйм ми-
зинца на левой руке у меня. Наши письма — важнейший документ разви-
тия; в них, время от времени, отражаются все модуляции, отзываются
все впечатления надушу. Ну, как же можно жечь такие вещи»92. Огарев,
конечно, уничтожил письма, опасаясь очередного возможного визита
полиции, но для более напыщенного Герцена подобные меры предосто-
рожности были вторичными по сравнению с задачей навсегда сохра-
нить каждую частичку сверхъестественного существования.
Однако он имел в виду также и пропаганду. Он предлагал ознако-
миться со своим жизненным путем горячим юношам как с моделью от-
вета на репрессии Николая с подразумеваемым упреком тем, кто не
смог бросить вызов, таким как метафизики кружка Станкевича или
90 Герцен А. И. О себе // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 163-174.
91 В письме от 24 ноября 1840 года Natalie отзывается о готовящихся к публикации
«Записках» как о «фрагменте из “О себе”». Литературное наследство. Т. 63. М.,
1956. Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С.493. Таким обра-
зом, становится понятным, что то, что было опубликовано, было пересмо-
тренным вариантом раннего и, вероятно, более откровенного текста, напи-
санного в ссылке; но цензура не позволила полную публикацию. См. также:
Герцен А. И. О себе // Литературное наследство. Т. 63. М., 1956.
92 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 11-20 февраля 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 416. —
30!
МАРТИН МАЛИА
славянофилы. Это полемическое намерение нигде не выражено яв-
но; его невозможно было выразить в самой работе, а время уничтожи-
ло письма, в которых содержались неопубликованные мысли Герцена.
Но пропагандистский смысл «Записок» становится ясным, если читать
их так, как они были написаны, уделяя столько же внимания тому, что
между строчек, сколько и тому, что на страницах.
Если «Записки» и были написаны под чьим-нибудь литературным
влиянием, так это под влиянием Гейне, которого Герцен с одобрени-
ем цитирует на первых страницах93; но само по себе это было полити-
ческой декларацией, так как каждый хорошо информированный чи-
татель знал, что Герцен симпатизировал «Молодой Германии». На са-
мом деле, «Записки» являются панегириком ожидаемой «Молодой
России», предтечей которой Герцен считал самого себя. Главная тема
работы — бьющее через край божественное недовольство и «надеж-
да на будущее» русской молодежи. Некоторые из наиболее пафосных
пассажей такого рода уже приводились в начальных главах этой книги.
В частности, Герцен рассказывает о своем раннем энтузиазме к лите-
ратуре: его борьба против классицизма во имя романтизма; его энту-
зиазм к Пушкину и к новой русской литературе (при этом читателю да-
валось понять, что в эту область входят и запрещенные либеральные
стихотворения); его чтение Плутарха, бывшего либералом настолько,
что пропустить его было невозможно; и прежде всего его увлечение
Шиллером, которое было связано подходящим образом с историей
дружбы с Огаревым. Это было наиболее острым фрагментом «Запи-
сок», так как в государстве, в котором императорским приказом опе-
ра Россини, основанная на «Вильгельме Телле», должна была быть пе-
реименована в «Карла Смелого» (а, кроме того, следовало изменить
ее либретто), все понимали важность юношеского энтузиазма к Шил-
леру. Конечно, Герцен не мог открыто упоминать о своем культе де-
кабристов или о клятве на Воробьевых горах, но посредством Шил-
лера он смог недвусмысленно намекнуть на них, говоря о «симпатии
к современности» последнего — слово «современность» было для Гер-
цена синонимом для запрещенного термина политика — и рассказы-
вая о том, как он и Огарев «откровенно клялись пожертвовать наше
существование во благо человечеству», что и было их клятвой на Во-
робьевых горах94.
93 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 381.
94 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 400, 403. Чтобы обозначить то, что он имел в виду, яснее, Герцен добавляет
после намеков на клятву так, будто он правил текст этого человека: «(Здесь
опять недостает двух-трех страниц)». Герцен А. И. Записки одного молодого
человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 403.
302
ГЛАВА Q. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
Превознесение Шиллера выполняло еще одну функцию. Во время
«примирения с действительностью» Белинского и Бакунина «мечтаю-
щий гуманист» Шиллер был врагом, в то время как героем стал Гёте,
«олимпийский» бард такой жизни, какова она есть на самом деле; та-
ким образом, превозносить Шиллера и ставить Гёте на место как про-
сто одного из великих писателей, каких много — что Герцен и делал
в «Записках», — было ответом Белинскому и всем тем, кто думал, что
недовольство русской действительностью — вред. А если говорить точ-
нее, это было ответом на последнюю консервативную статью Белин-
ского «Менцель, критик Гёте», которая появилась в «Отечественных
записках» весной 1840 года, лишь за несколько месяцев до «Записок»
Герцена. Таким образом, превознесение Шиллера явилось продолже-
нием в печати его ссоры с кружком Станкевича, и посвященный, само
собой, понял бы ее именно в этом ключе.
Когда Герцен подходит к описанию ссылки, ему приходится быть
еще менее прямым, но он ясно дает понять, что не переезжал из Мо-
сквы в «Малинов» (Вятку), «худший город в мире», по своей собствен-
ной воле95. Он также дает понять, что из-за цензуры многое приходит-
ся умалчивать: «между первой и второй тетрадями потеряны годы, вер-
сты, дести» этого молодого человека96. «Черная собака, имя ей Пултус»
вырвала целые страницы, «и, говоря откровенно, я не думаю, чтоб это
были худшие места»97. Когда он подходит к описанию «патриархаль-
ных нравов города Малинова», то становится более дерзким — откры-
тая сатира на бюрократию, с которой он познакомился в Вятке: «тол-
па людей <...>, по горло в грязи, забывшая всякое достоинство, всякую
доблесть, тесные, узкие понятия, грубые, животные желания... Ужас-
но и смешно!»98. Еще более острым стало его осмеяние чиновников,
пресмыкающихся и шаркающих перед начальством, бюрократической
мелочности по поводу чинов и деградирующего влияния власти на тех,
кто ее осуществляет, и на тех, над кем она осуществляется99.
Еще одна тема представлена персонажем, которого, как утвержда-
ет Герцен, он встретил в Малинове, но который на самом деле пред-
ставляет собой тот социальный тип, повстречавшийся ему по возвра-
щении из ссылки. Персонаж описывается как «польско-прусский» (то
95 Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 437.
96 Там же.
97 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 402.
98 Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 447.
99 Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С.449. ~
3«3
МАРТИН МАЛИА
есть высоко образованный и европеизированный) помещик по фами-
лии Трензинский, внешне напоминающий Чаадаева100. Он представ-
ляет собой всех тех, кто, как и его герой или декабрист Орлов, слу-
чайно пережили катастрофу своего поколения в 1825 году, чтобы про-
должать жить без надежды — блестящие образцы лишнего человека:
их способности и культура не используются во благо общества, а тра-
тятся во имя религии и умозрительных спекуляций. Пускай эти тщет-
ные грустные признаки послужат примером того, чего нужно избегать
новому поколению! Чтобы сделать мораль еще острее, Герцен снова
жестко критикует «олимпийскую» отстраненность Гёте от человече-
ских дел во время французской революции101, так как по-настоящему
полноценный человек не может жить жизнью чисто личных интере-
сов, неважно, насколько они богаты и увлекательны. Согласно более
замаскированной формулировке Герцена, невозможно «внутренний
мир сделать независимым от внешнего»102. Это мораль «Записок» как
таковых: неизбежная ответственность за Россию образованного мень-
шинства. Рассказывая свою личную историю, Герцен просто-напросто
давал частный пример расхожей истины и рисовал портрет своего по-
коления. «“Каждый человек, — говорит Гейне. — Есть вселенная, кото-
рая с ним родилась и с ним умирает; под каждым надгробным камнем
погребена целая всемирная история”»103. Это было общественным
оправданием его жизненного пути для московских страусов, засунув-
ших голову в песок исключительно «внутренней жизни» идеализма
или религии, а также призыв к активной пропаганде от имени разума
и достоинства человека.
Для журнала, который в то же время печатал прозу Лермонто-
ва, «Записки» Герцена вряд ли могли произвести литературный фу-
рор. Однако в обществе они имели некоторый успех, а в продвинутых
интеллектуальных кругах обеих столиц, в которых были известны нео-
публикованные части истории Герцена, они произвели большой пере-
полох. Боткин очень обиделся, вполне справедливо чувствуя, что кри-
тика Герценом социально безответственных интеллектуалов была на-
100 Там же. С. 453. Фраза «чело, как череп голый» — пушкинское описание Чаа-
даева, — кажется, решительно подтверждает этот тезис. Однако Лемке оспа-
ривает этот факт на основе четвертого «Письма к будущему другу» Герцена.
См.: Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С.495. Тем не менее
идентификация с Чаадаевым кажется правдоподобной.
101 Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП.
Т 2. 0.459-466. О «Немецком путешественнике» см. выше: гл. 8, ч. 1.
102 Герцен А. И. Еще из записок одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП.
Т.2. С. 455.
103 Герцен А. И. Записки одного молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 381.
3°4
ГЛАВА 9. В ПОИСКАХ РЕАЛЬНОСТИ
правлена против него лично104. Белинский, который порекомендовал
эту работу «Отечественным запискам» и который мог читать ее меж-
ду строк, был в восторге. В 1839 году во время их ссоры он раскрити-
ковал политические потуги Герцена «Лициний» и «Вильям Пен», что
оказало положительное влияние, заставив Герцена оставить поэзию.
Но о «Записках одного молодого человека» он написал: «Прелесть,
объедение. Давно уже я не читал ничего, что бы так восхитило меня».
Он был полностью согласен с их полемической целью: «Это человек,
а не рыба: люди живут, а рыбы созерцают и читают книжки, чтобы
жить совершенно напротив тому, как написано в книжках»105. Белин-
ский даже предсказал на основе этой короткой и юношеской рабо-
ты, что полемически ориентированная автобиография, перемешан-
ная с миниатюрными сатирическими набросками, была самой силь-
ной стороной литературного таланта Герцена106. Спустя несколько
лет, в 1846 году, он написал Герцену: «У тебя свой особенный род, под
который подделываться так же опасно, как и под произведения истин-
ного художества»107. Это было одним из лучших попаданий в яблоч-
ко Белинского как критика. Понадобится лишь чуть меньше сенти-
ментальности и чуть больше сатиры, меньше интроспекции и боль-
ше внешних описаний (конечно, также и свобода от цензуры), чтобы
превратить «Записки одного молодого человека» в первые главы «Бы-
лого и дум».
Таким образом, к концу 1840 года Герцен обрел нравственное равно-
весие, не известное ему со времен университета. Он оправился от от-
чаяния Вятки и стал расставаться с незрелыми формами юношеского
идеализма, «религии» и любви. В то же время его возвращение в мир
живых открыло ему те идеологические ловушки, в которые попали те,
кто остался позади него. Более того, он уже прицелился в своих вра-
гов и сделал первый выстрел, а в «Отечественных записках» приобрел
долгожданный, если неудовлетворительный, выход своей энергии. Он
стал реализовывать свою старую мечту о «славе» через первоначаль-
ный, пускай и скромный, успех в качестве писателя.
Однако, как и раньше, его новая позиция, по большому счету, опре-
делялась в косвенных терминах; из-за его поэтической схемы «палин-
104 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. 30 декабря 1840 г. — 22 января 1841 г. //
Белинский В. Г Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 2. С. 207.
105 Белинский В. Г. Письмо Н. X. Кетчеру. 3 августа 1841 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 12. С. 62.
106 В 1863 году, говоря о «Былом и думах», Герцен написал: «Это мой настоящий
genre [жанр, литературный стиль {фр.). — Прим, пер.}, и Белинский угадал это
в 1839 году». Герцен А. И. ПССиП. Т. 16. С. 566.
107 Белинский В. Г. Письмо А. И. Герцену. 6 апреля 1846 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 12. С. 271-272.
3°5
МАРТИН МАЛИА
генезиса» ему не хватало позитивной идеологии, которую было бы
можно противопоставить метафизике ортодоксального гегельянства,
а также религии славянофилов. В следующем году во время другого ве-
ликого кризиса его жизни Герцену предстояло найти позитивный ответ
на проблемы России в до сих пор презираемой философии Гегеля.
ГЛАВА IO
РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
1
Едва только Герцен обосновался в Петербурге, как в очередной раз был
жестоко вырван из повседневной жизни и отправлен в ссылку. Что еще
более усилило его неприятности, так это совпадение удара с серией до-
машних неурядиц — первая брешь в счастье его личной жизни, кото-
рым он наслаждался со времен брака. Это двойное испытание стало
причиной кризиса в его жизни, которого он не испытывал до сих пор;
по сравнению с ним первая ссылка по своему влиянию была скромной.
Она просто-напросто усилила юношеский идеализм Герцена, но вто-
рая окончательно спровоцировала разрыв с интеллектуальным про-
шлым, к которому он направлялся еще со времен жизни во Владимире.
Под ее влиянием Герцен, наконец, повзрослел и стал той публичной
фигурой, которая нам знакома по страницам «Былого и дум».
Причина второй ссылки была так же абсурдна, как и все прочее
в истории полиции времен николаевского правления; и абсурдной
она стала в гораздо большей степени, нежели причина первой ссылки.
В конце ноября 1840 года он писал своему отцу, передавая последние
столичные сплетни, завершив свое письмо распространенным слухом
о полицейском, который ограбил и убил несколько жителей, приба-
вив в качестве комментария: «по этому вы можете судить, какова здесь
полиция»1. Иван Алексеевич предупреждал сына, а родственники
в столице ему вторили о доносчиках, которыми наполнен Петербург1 2,
но даже самый осторожный вряд ли мог подумать, что подобное заме-
чание вызовет интерес. В начале декабря, однако, Герцена вызвали
в Третье отделение канцелярии его собственного императорского ве-
личия, чтобы там его встретил второй человек учреждения — Дубельт —
с письмом, которое «разглашало ложные и вредные слухи» о силах за-
кона и порядка3. Дубельт и даже граф Бенкердорф, глава жандармерии,
были достаточно разумными, но дело уже было в руках Николая, ко-
1 Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 375.
2 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 39-40.
3 Там же. С. 46. Подробный рассказ второго ареста Герцена см.: Герцен А. И.
Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 43-55.
307
МАРТИН МАЛИА
торый, учитывая сомнительное прошлое Герцена, решил его сослать
в очередной раз, и сделать было нельзя ровным счетом ничего.
Поначалу речь шла о возвращении в Вятку, но Дубельт и Бенкер-
дорф, понимавшие абсурдность осуждения, договорились с Николаем,
что министр внутренних дел, у которого Герцен и работал, сам выбе-
рет место ссылки. К счастью, министр внутренних дел, граф Строганов,
возглавлявший регулярную полицию, а, значит, враждебно настроен-
ный по отношению к Третьему отделению, разозлился, что последнее
арестовало одного из его служащих без того, чтобы с ним проконсульти-
роваться. Из этого соперничества Герцен извлек выгоду, так как Стро-
ганов решил предоставить ему наилучший из доступных провинциаль-
ных постов, даже обставив более заслуженных чиновников, повысив
его до высшего чина, который был только возможен, учитывая его срок
службы, — и все это без всяких взяток. Для Герцена, желавшего справед-
ливости, это просто усилило абсурдность дела, добавив произвольную
благосклонность к произвольной несправедливости. В качестве альтер-
нативы он обозначил либо Тверь, либо Новгород — самые близкие про-
винциальные города как к Москве, так и к Петербургу. Строганов опре-
делил его туда, где освободилась первая вакансия, и то был Новгород.
Учитывая слабое здоровье Natalie, благодаря благосклонности Строга-
нова, Герцену удалось задержаться в Петербурге еще на шесть месяцев,
но в июне 1841 года ему все-таки пришлось отправиться в ссылку.
Под давлением этих событий здоровье Natalie, которое никогда не
было особенно хорошим, снова ухудшилось. Ночное прибытие в квар-
тиру жандарма из Третьего отделения, звон сабли и шпор в мирной го-
стиной, напряжение ожидания, возможные ужасы ссылки — все это
приковало ее к постели. Более того, она снова была беременна и вско-
ре родила ребенка, который прожил только несколько дней, в то вре-
мя как она была на грани смерти4. В «Былом и думах» Герцен утвержда-
ет, что роды были преждевременны как результат ужаса Natalie от все-
го того, что произошло5. Однако из писем обоих родителей очевидно,
что ребенок родился в срок и что его смерть, вероятно, не была вы-
звана арестом Герцена6. Тем не менее понятно, что по субъективному
ощущению Герцена Николай явился убийцей его ребенка и почти что
убийцей его жены7. Более того, на протяжении их пребывания в Нов-
городе и некоторое время спустя здоровье Natalie все еще продолжало
4 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 11-20 февраля 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 417.
5 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 47.
6 Герцен А. И. Письмо Ю. Ф. Куруте. 17 января 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 407-408. Также см.: Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 407-408.
7 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 61.
308
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
быть источником беспокойства. В Новгороде их снова постигла тра-
гедия; в декабре родился еще один ребенок, с тем лишь, чтоб умереть
через несколько дней после этого8, тогда как такой же удар постиг их
и в третий раз, год спустя после возвращения в Москву9 10. Из четырех
детей выжил лишь один, и за два года произошло три смерти! Герцен
чувствовал, что это превышало долю отпущенных ему страданий и фак-
тически выходило за рамки того, что могла вынести плоть. Светлые
дни Данте и Беатриче ушли безвозвратно, и все заботы зрелого воз-
раста легли на их плечи, принеся с собой прикосновение с жестокой
действительностью, к которой розовый идеализм юности их не подго-
товил и от которой он не мог более спасать их. Та же абсурдная судьба
правила в храме любви, что и в реальности Николая, и Герцен, шата-
ясь от ударов со всех сторон, все более часто повторял в своих письмах:
«Fatum!Fatum!» [Судьба! Судьба! (лат.). — Прим. пер.]™.
2
Тем не менее Герцен не отдался судьбе, и его реакция на вторую ссыл-
ку была гораздо более яростной, нежели на первую. Его первая ссыл-
ка, несмотря на все ее испытания, не была исключительно отрица-
тельным опытом; по крайней мере, она предложила ощущение чего-
то иного, интерес новых мест и романтику мученичества за великое
дело. Вторая ссылка попросту была цепью вокруг его ног. На этот раз
идеализация себя в образе Данте, бредущего сквозь чистилище, более
не могла иметь места, как не могло и существовать никакой небесной
девы для его искупления. Он столкнется с миром таким, какой он есть
на самом деле — абсурдным и несправедливым, — и Герцен запротесту-
ет. Огарев в момент удара неблагоразумно написал, советуя ему христи-
анское терпение, и получил ответ: «Ты, Огарев, проповедуешь резигна-
цию, <...> даже я думаю, что именно и беда-то вся, что ее слишком много.
Я понимаю, что человек, одержимый чахоткой, был бы жалок со свои-
ми упреками и гневом на судьбу; понимаю, что человек, у которого по-
тонул корабль со всем имуществом его, благороден, перенося кротко
то, что вне сферы разума и его воли; но резигнации, когда бьют в рожу,
я не понимаю». В частности, он восстал против «той монашеской пассив-
ности, <...> злого духа», который уж очень легко заразил просвещенную
элиту в России. Скромное принятие страданий, проповедуемое хри-
стианством, может быть, и было добродетелью в прошлом, но Герцен
8 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 25 декабря 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.473.
9 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 6о.
10 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. Конец декабря 1841 г. и 25 декабря 1841 г. //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 473.
309
МАРТИН МАЛИА
с каждым днем все больше и больше оставлял религию: «Гордый, не-
преклонный стоицизм, нежели кроткое прощение действительности,
индульгенция всем пакостям ее. <...> О!! Лютер говаривал: “в гневе чув-
ствую я всю мощь бытия моего.” Ненависть — superexaltatio [сверхэк-
зальтация (лат.). — Прим, пер.] любви»11. В первый раз в жизни Герцен
казался яростным, почти ожесточенным человеком. Но эта новая оже-
сточенность не подразумевала утраты веры в будущее. Была уничтоже-
на только светлая мечта юности: «Не скажу, чтобы вместе с мечтами
отлетели и надежды, — о нет, нет и тысячу раз нет. Напротив, в жизнь
мою я не чувствовал яснее галилеевского “е pur si muove” [и все-таки
она вертится (ит.). — Прим. пер.]. Скорбь родов нисколько не похожа
на скорбь агонии, а умирают и родами»11 12. Эта надежда оправдалась,
так как из страданий и желаний противостоять родится новая Россия.
Снова он проклинает недавнее «примирение с действительностью»
своих друзей и провозглашает, что тот удар, который он получил, да-
лек от того, чтобы сломать его, и удар этот придал ему новые силы для
борьбы13. Конечно, одной из причин, почему Герцен был радикальнее
среднего представителя своего поколения, заключалась в том, что сам
он перенес от рук Николая больше других.
Еще одной причиной было его более широкое соприкосновение
с убогой действительностью русского правительства, в особенности
на его самых низких уровнях, где оно демонстрировало свои худшие
стороны, вот почему Новгород символизировал возвращение к прези-
раемой провинциальной бюрократической рутине. Уже в Вятке он ее
ненавидел; в Новгороде она стала почти невыносимой. Там было то
же зрелище деградирующего влияния власти, коррупции, невежества,
кричащей несправедливости, знакомой Герцену еще со времен жизни
в Вятке. Но на этот раз он отреагировал гораздо более жестко. В Вят-
ке его слишком занимали внутренние страдания, чтобы иметь мно-
го сил на негодования по поводу ужасов, происходивших вокруг него,
тем не менее не замечать их он не мог. В Новгороде же он смотрел пря-
мо в лицо реальности и реагировал на вызовы со всей страстью свое-
го характера.
Департамент, который он возглавил, занимался разными делами. Од-
ним из них было наблюдение за политическими преступниками; и каж-
дые три месяца Герцену было нужно подписываться под докладом шефа
11 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 11-20 февраля 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 414-416.
12 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 1-4 марта 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С.422.
13 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 1-4 марта 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 422; Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 2-4 марта 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2- С. 426.
310
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
полиции о своем собственном поведении — далее этого абсурд никола-
евской системы идти уже не мог14. Самым отвратительным было то, что
Герцен узнал, будучи надсмотрщиком за злоупотреблениями властью по-
мещиками: систематические садистские пытки служанок хозяевами; це-
лые деревни, терроризируемые пьяными полусумасшедшими провин-
циальными версиями Павла I. Герцен был заинтересован в выполнении
своих официальных полномочий на совесть, по крайней мере, в этих во-
просах. Он делал все, что мог, чтобы применить те несколько законов,
которые существовали для защиты крестьян; он преуспел в том, чтобы
одного из самых печально известных владельцев крепостных лишили
владения. Но чем все это было по сравнению с целой системой? Владе-
лец крепостных мог делать все, что угодно, а администрация закрыва-
ла глаза, или же ее благосклонность можно было купить, если в редких
случаях крестьяне все же окажутся настолько смелыми, чтобы подать
жалобу15. Право было эксклюзивной привилегией дворянства; наказа-
ние существовало лишь для крестьян. По существу, ни закона, ни спра-
ведливости в России не существовало; было лишь произвольное при-
менение грубой силы, умеряемой исключительно взятками. Воспоми-
нания о всех тех несправедливостях, которые Герцен наблюдал в Вятке
и во Владимире, сохранились, но в гораздо более резком виде, неже-
ли прежде. Именно в Новгороде он впервые подошел к полному и бес-
компромиссному отрицанию русской государственной машины и всей
ее работы. Для характера радикализма Герцена важно, что, как и в Вят-
ке, не бедность масс и не экономическое неравенство хозяина и кре-
постного более всего вызывали его отвращение, а отсутствие какого-
либо настоящего права, какой-либо защиты прав личности — или, как
он сам это называет, невозможность быть «человеческим существом».
Как и всегда, именно эти аспекты русской жизни более всего оскорбля-
ли его собственное аристократическое чувство собственного достоин-
ства, — но это вовсе не были аспекты, имевшие значение с точки зрения
масс, — которые и стали точкой отчета его «социализма».
По большому счету, сущность социализма Герцена по мере того,
как он начинал приобретать зрелые формы, в этот период могла быть
представлена в виде нескольких простых предложений, ни одно из ко-
торых не является экономическим. Все бесчеловечное, беззаконное
в русской жизни должно исчезнуть бесповоротно; ни один проклятый
камень старой системы не должен остаться, ни один институт, ни одна
традиция и ни одно воспоминание. На месте старого должен быть соз-
дан абсолютно новый мир справедливости, гуманности и разума, ре-
ализованный до последней йоты. Более того, пока это не достигнуто,
отрицание старого должно быть тотальным и непреклонным, незави-
14 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 68.
15 Там же. С. 69-78.
Зп
МАРТИН МАЛИА
симо от тех последствий, которые оно может иметь в виде страдания,
ссылки и потраченных впустую лет. Что-либо меньшее — измена и ком-
промисс с силами тьмы, так как лишь такая непреклонность, не важно,
насколько безрассудной она может показаться для благоразумного, мо-
жет вычистить авгиевы конюшни русского самодержавия и византий-
ского варварства. Наконец, хотя нынешнее поколение может исчез-
нуть в борьбе, его мученики породят новое сопротивление и, в конце
концов, просвещение восторжествует, если и не в следующем поколе-
нии, то когда-нибудь, ибо таковым был неизбежный ход истории.
Это суть того, что Герцен имел в виду под социализмом, и, на са-
мом деле, то, что подразумевали под ним все русские радикалы XIX
столетия. С точки зрения программы, русский социализм очень часто
имел мало чего общего с тем, что пользовалось популярностью на За-
паде под тем же названием; но суть была одна и та же: непреклонное
требование полной реализации всех обещаний Просвещения. Одна-
ко непреклонность русских была более выносливой и устойчивой,
чем непреклонность их западных собратьев, имевших склонность со-
скальзывать в сторону реформизма и компромисса при первой же воз-
можности. Конечно, такая возможность представлялась им гораздо
чаще, чем русским, ибо препятствия к реализации демократической
мечты были бесконечно более грозными в России, а надежда на какое-
либо ее удовлетворение в настоящем бесконечно меньше, чем для ра-
дикалов во всем мире. Именно поколение Герцена, а наиболее явно
сам он впервые полностью артикулировали эту ситуацию.
Кроме того, именно в Новгороде в первый раз в жизни протест Гер-
цена был вызван не только его личными переживаниями, но и страда-
ниями народа. Он всегда до определенной степени обобщал собствен-
ное оскорбленное чувство личного достоинства до универсального
принципа равенства, но этот принцип до сих пор оставался достаточ-
но абстрактным. В Новгороде его новые злоключения привели к тому,
чтобы он стал участвовать более эмоционально в переживаниях наро-
да, с чувством братства, которое никогда не испытывал до того. Впер-
вые народ как реальность, а не просто как идея стал играть какую-то
роль в его восприятии мира. Рассуждая о равенстве и братстве, он стал
думать о русском крестьянине, а не о человеке вообще. Новые мыс-
ли касались не только нынешней крестьянской нищеты; они доходи-
ли также до нереализованных потенциальных возможностей крестьян
и надежды на будущее крестьянина, в частности, как надежды на буду-
щее России в целом. Не обошлась трансформация и без существен-
ной идеализации масс. Короче говоря, Герцен начал становиться кем-
то вроде народника, хотя иногда и достаточно робкого.
Два случая его особенно тронули. В 1842 году, когда его пребыва-
ние в Новгороде близилось к концу, Герцен временно нуждался в день-
гах, и местный купец выделил ему необходимую сумму без каких-либо
312
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
письменных гарантий и без какого-либо интереса. Герцен не делал это-
му человеку никаких услуг, как и не мог их сделать в будущем, так как
в тот момент он уходил со службы. Единственным объяснением бы-
ло то, что «они оценили разницу между мною и прочими чиновника-
ми — и за это спасибо»16. Второй случай касался дворецкого из местной
гостиницы, который пришел к Герцену в поисках совета относитель-
но образования своего сына; мальчик уже учился в гимназии и хотел
поступить в университет, «чтобы стать человеком». Герцен нашел па-
ренька умным и подбодрил его. «Отец — чей-то вольноотпущенный. In
potentia [потенциально {лат.). — Прим, пер.] много в русской душе»17.
Становится очевидным, что эта симпатия к народу была не без нацио-
налистических оттенков.
Следующее размышление было навеяно чтением «Мертвых душ» Го-
голя, которые только-только появились в 1842 году.
«Удивительная книга, горький упрек современной Руси, но не без-
надежный. Там, где взгляд может проникнуть сквозь туман навозных
испарений, там он видит удалую, полную силы национальность. <...>
Грустно в мире Чичикова, так, как грустно нам в самом деле; и там,
и тут одно утешение в вере на будущее. Но веру эту отрицать нельзя,
и она не просто романтическое упование ins Blaue [на небеса {нем.). —
Прим, пер.], а имеет реалистическую основу: кровь как-то хорошо об-
ращается у русского в груди. Я часто смотрю из окна на бурлаков, осо-
бенно в праздничный день, когда, подгулявши, с бубнами и песнями
они едут на лодке, крик, свист, шум. Немцу во сне не пригрезится та-
кого гулянья; и потом в бурю — какая дерзость, смелость, — летит себе,
а что будет, то будет»18.
Вряд ли буря на небольшой речке Волхов могла быть такой многоо-
бещающей, равно как пение и гуляние бурлаков не были такими уж ис-
ключительными, какими их представлял себе Герцен, но что такое по-
добные замечания для алчущего сердца?
Сущностью герценовского концепта превосходства русского наро-
да стала удаль — или инстинктивно свободная и экспансивная натура —
слово, постоянно слетавшее с его пера. То была классическая концеп-
ция «русской души» или широкой натуры русского, но это ни в коем
случае лишь герценовское изобретение. В начале 1840-х годов идея од-
новременно появилась у самых разных людей: славянофилы, как и за-
падники, а также «Мертвые души» Гоголя с их знаменитым образом
Руси-тройки, бешено мчащейся по бескрайним равнинам, много сдела-
ли для популяризации этой концепции. Но, несмотря на клевету Гер-
цена касательно скучных немцев, сама идея восходит к их сочинениям;
16 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 31.
17 Там же. С. 31-32.
18 Там же. С. 29, 31-32.
3'3
МАРТИН МАЛИА
в сущности, это было чуть большим, чем национальная версия шил-
леровской свободной и красивой души, его великолепных и анархич-
ных Мооров и Валленштейнов. Герцену всегда было необходимо ве-
рить в свою судьбу и свои выдающиеся добродетели, чтобы преодо-
леть фрустрации настоящего. По мере того как чувство подавления со
временем возрастало, ему требовалась все более широкая вера: в звез-
ду народа и в «удаль» не только самого Герцена, но и нации. Объеди-
нение с другими людьми стало способом избежать его изоляции пе-
ред лицом непонимающего общества и враждебной бюрократической
машины. Тем не менее он знал, насколько иллюзорным или, по край-
ней мере, односторонним было это объединение, так как в каждом слу-
чае он сталкивался со знаками закоренелого крестьянского недоверия,
взращенного столетиями подавления по отношению ко всем «хозяе-
вам», даже к самым расположенным среди них. Ему пришлось сделать
печальный вывод, что он «благословит» крестьянина, «хоть из моги-
лы», но что в настоящем этот разрыв остается непреодолимым и что
любая надежда на будущее крестьянина «ни одной йотой не уменьша-
ет горечь жизни»19.
В конце концов, Герцен всегда возвращался к своим собственным
страданиям, и в Новгороде он постоянно был подавлен чувством, будто
лучшие годы его жизни проходят бесплодно. Отчасти это проистекало
из факта, что он взрослел. Уже в Вятке, когда он пересек двадцатипя-
тилетний рубеж, Герцен стал повторять сетования Юлия Цезаря, по-
вторенные Доном Карлосом: «25 лет — и ничего не совершено». Одна-
ко Natalie успешно утешала его, что тот, кто завоевал такого друга, как
Огарев, и такую любовь, как она сама, уже чего-то добился20. Два года
спустя эта мысль казалась уже менее утешительной. Завоевания друж-
бы и любви были просто-напросто «залогом» будущего, «нам ли еще
не гордо взмахнуть крылами? Итак, 27 лет прожито, — может, не боль-
ше 27 осталось. О, сколько надобно трудиться, трудиться!»21. С каждым
днем рождения нота обеспокоенности становилась все настойчивее.
В 1842 году в Новгороде он перешел уже тридцатилетний рубеж — «по-
ловина жизни». Что можно было предъявить на это? Долгий сон дет-
ства, несколько ярких моментов юности и восемь лет «гонений, пре-
следований, ссылок <...>; и при слове 30 лет становится страшно»22.
Он хотел жить, работать, бороться, а ценное время тратилось на бес-
плодную бюрократическую рутину. Он было пытался читать или пи-
19 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 29.
20 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 21 марта — 27 апреля 183g г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 261-262.
21 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 21 марта — 27 апреля 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 261-262.
22 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 17.
34
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
сать. «Книга выпадает из рук, перо тоже. Хочется жить, деятельности,
движения, и одно... одно темное, тупое, глупое положение сосланно-
го в пустой городишко. <...> Больно, унизительно, оскорбительно <...>
И умереть, быть может, в этом положении... Фи!»23. Визиты Огарева,
Белинского и Боткина только усугубили положение. В особенности бо-
лезненным было сравнение его участи с судьбою Огарева, только что
прибывшего из Рима и Парижа, в то время как «я — все здесь и с цепью
на ногах. <...> Я чувствую психическую необходимость ехать в большой
город; надобны люди, я вяну, во мне бродит какая-то не употребленная
масса возможностей, которая, не находя истока, поднимает со дна ду-
ши всякую дрянь, мелочи, нечистые страсти»24. Он практически нахо-
дился на грани отчаяния.
«Господи, какие невыносимо тяжелые часы грусти разъедают меня.
<...> Неужели считать мою жизнь оконченною, неужели все волную-
щее, занимающее меня, всю готовность труда, всю необходимость об-
наружения схоронить, держать под тяжелым камнем, пока приучусь
к немоте, пока заглохнут потребности, — и тогда начать жизнь пусто-
ты, роскоши»?
Другими словами, предстояло ли ему пойти по пути русского клас-
сического типа XIX столетия — лишнего человека? Конечно, «есть дру-
гая жизнь, прекрасная и высокая, чисто интенсивная, с единой целью
внутреннего просветления; но я чувствую, что середь тихих занятий
кабинета подчас является ужасная тоска. Я должен обнаружиться»25.
Это было криком поколения, стремившегося к жизни иной, чем жизнь
разума, или просто желавшего жизни и свободы быть самим собой по-
сле юности, проведенной в мечтательном отрыве от пустыни никола-
евской России.
3
Тем не менее окончательной реакцией Герцена на депрессию, вызван-
ную ссылкой в Новгород, было не отчаяние, но стоический культ му-
жества, к которому он обратился, когда на него посыпались первые
удары. Стоицизм этот, в благородный римский хитон которого Герцен
будет заворачиваться в случае всякого кризиса до конца своих дней,
без сомнения, был еще большей поэтической позицией без какого-
либо точного философского содержания, чем таковым до того было
его христианство. Однако это была поза, которая соответствовала ре-
альному изменению взглядов, ведь она обозначала то, что он более не
намеревался искать поддержки у трансцендентных утешений в своем
23 Там же. С. 28.
24 Там же.
25 Там же. С. го.
3'5
МАРТИН МАЛИА
одиночестве. Вместо этого он должен был черпать мужество в своих
собственных никем не поддерживаемых человеческих ресурсах, в раз-
уме и воле. Стоицизм явился драматическим выражением его нового
«реализма».
После смерти своего второго ребенка в 1841 году он мог написать «од-
на религия несет утешение»26. В Новгороде пережитки этой веры оста-
вили его полностью. Причиной этой перемены стала серия споров с ма-
терью, потерявшей трех детей в короткий промежуток времени и нашед-
шей утешение в экзальтированном, религиозном мистицизме. В своем
рвении она спорила с Герценом по поводу соответствующих достоинств
религии откровения церкви и «рациональной» религии немецкой фи-
лософии, пытаясь доказать, что человек никогда не может познать Бо-
га разумом, но только верой. К своему удивлению, под натиском ее атак
относительно религии Герцен нашел немецкую «науку» менее убедитель-
ной, чем она ему казалась во времена владимирской ссылки, и он согла-
сился со своим оппонентом, хотя и не так, как она рассчитывала. До-
казательства существования Бога, продвигаемые философией, дейст-
вительно не были убедительными, но это совсем не означало, что вера
была хотя бы немного достовернее. Единственное заключение, которое
было можно вывести из «науки», состояло в том, что Бога не существо-
вало вообще, что вера была иллюзией, а упование на трансцендентное
утешение — просто бегством от действительности. Человек был одинок,
без каких-либо сверхъестественных подпорок, а его единственной под-
держкой были его собственные мужество и воля27. Таким же убедитель-
ным, как и этот новый философский взгляд, был образ самой женщины,
в которой Герцен еще совсем недавно видел самого себя.
«Счастливы детски-религиозные люди <...>. Но будто возможно из
совершеннолетия перейти в ребячество иначе, как через безумие. Од-
на мать, потерявшая всех детей своих, говорила мне с веселым видом:
“я не жалею их, я их хорошо поместила”, и она вставала по ночам к за-
утрене, держала строгий пост и была счастлива. Я даже завидовать не
могу, хоть удивляюсь великой тайне врачевания безвыходного горя
субъективным мечтательным убеждением. <...> Но мои плечи ломят-
ся, но еще несут!»28
Более он не сможет находить «утешения» в идеальном или в сверх-
ъестественном. Он должен соприкоснуться с «действительностью» не-
посредственно, а если Герцен потерпит поражение в борьбе с реаль-
ным миром, тогда он должен признать поражение и жить одним муже-
ством.
26 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 11-20 февраля 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 417.
27 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 17-20.
28 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 20-21.
316
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
Некоторое время спустя Герцен нашел прекрасную рационализа-
цию этому отвержению религии. В июне 1842 года Огарев прибыл из
Германии с новой библией левого гегельянства «Сущность христиан-
ства» Фейербаха, которая появилась лишь год назад. То была работа,
через которую молодая Германия завершала свой разрыв с абсолют-
ным идеализмом и верой в Genseits [иной мир (нем.). — Прим, пер.], на-
чатую пять лет назад вместе с «Leben Gesu» Штрауса. В «Сущности
христианства» Фейербах объяснял, что религия — это «отчужденная»
проекция чисто человеческих потребностей, смесь воображаемого
удовлетворения желания с такой же иллюзорной компенсацией фру-
страции. Он призывал к смелому признанию этого факта в качестве
прелюдии к любому эффективному действию в реальном мире. Это
было объяснением, призванным вселиться непосредственно в сердца
тех, кто не был удовлетворен идеализмом. Позднее в «Былом и думах»
Герцен вспоминал: «Прочитав первые страницы, я вспрыгнул от ра-
дости. Долой маскарадное платье, прочь косноязычье и иносказания,
мы свободные люди, а не рабы Ксанфа, не нужно нам облекать исти-
ну в мифы!»29. Фейербах не уничтожил религиозную веру Герцена, как
это часто утверждается; это уже сделала «действительность» николаев-
ской России30. Но он удачно предоставил подходящий набор аргумен-
29 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 20.
30 На основе только что процитированного отрывка из «Былого и дум» часто
утверждалось, что отрицание идеализма и религии Герцена в Новгороде было
вызвано «влиянием» Фейербаха. Этот взгляд был детально опровергнут дваж-
ды: сначала Шпетом (Шпет Г. Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг.,
1921; указатель 2, С. 81-100), затем Лабри (Labry R. Alexandre Ivanovic Herzen.
Paris, 1928. P. 230-240), и, следовательно, можно было не затрагивать этот
вопрос здесь. Однако определенные различия во взглядах со Шпетом и осо-
бенно с Лабри нужно указать. Во-первых, Лабри настаивает, что не Фейербах,
но Гегель придал Герцену новый настрой. Эта глава берет на себя бремя дока-
зать, что это не был ни тот, ни другой и что интеллектуальный кризис Герце-
на не был спровоцирован какой-то книгой, но — условиями его жизни в Нов-
городе. Во-вторых, несмотря на то что Герцен представил свое отрицание
религии главным образом в терминах, взятых у Гегеля, результат был неиз-
бежно ближе к Фейербаху — который, в конце концов, сделал то же самое — су-
ществуют даже следы влияния последнего на сочинения Герцена 1840-х годов.
Таким образом, вовсе не является неправильным считать Герцена «фейерба-
хианцем», хотя и не в доктринерском смысле. Это было подмечено Борисом
Яковенко в: Jakowenko В. Geschichte des Hegelianismus in Russland. Prague, 1938.
P. 90-102. Именно точки зрения Яковенко мы и будем придерживаться здесь.
О мысли Фейербаха и о ее главном влиянии см.: Levy A. La philosophic de
Feuerbach et son influence sur la literature allemande. Paris, 1904; Rawidowicz S.
Ludwig Feuerbachs Philosophic; Ursprung und Schicksal. Berlin, 1931, результат
3*7
МАРТИН МАЛИА
тов для оправдания нового настроения Герцена. Снова Германия дала
ключ, чтобы объяснить опыт жизни в России.
Но основным вдохновителем был Гегель. Еще со времен пагубного
«примирения с действительностью» в кружке Станкевича Герцен упор-
но отказывался иметь какие-либо отношения со злым плодом древа
«науки». Его друзья, однако, подвергли его беспрестанному давлению,
требуя оставить свою упрямую гордость и пройти школу мастера перед
тем, как осуждать его. Огарев написал:
«Ты смеешься надо мной, когда я говорю, что подхожу к нему со
страхом и верою. Напрасно! Как религия была таинство, к которо-
му в былые времена приступали со страхом и верою, так в наше вре-
мя — философия, и именно философия Гегеля. Эй, Саша! Ты в чтении
философии еще не отказался от своего личного мнения и не возвы-
сился на точку объективного разума; <...> разума человечества, разу-
ма божия»31.
Так как Гегель внушал подобное благоговение, было просто невоз-
можным иметь интеллектуальные претензии и все еще оставаться не-
вежественным в этом отношении. Вскоре Герцен осознал, что если хо-
чет победить своих врагов, то ему надо разбить их с помощью их же
собственного оружия. Таким образом, в свое время он проглотил гор-
дость и приступил к разбору «объективного разума». В начале 1841 года
он говорит, что намерен «продолжать изучать Гегеля и немцев», и при-
писывает этому проекту первостепенную важность среди прочих ин-
теллектуальных занятий32. Перемена настроения, несомненно, прои-
зошла в Петербурге в конце 1840 года во время бесед с раскаявшимся
Белинским, искавшим у своего более образованного друга аргументы,
чтобы высвободить себя из ловушки консервативного гегельянства.
Однако на протяжении года Герцен елва ли прочитал несколько стра-
ниц из гегеля и лишь после душевных потрясений, вызванных ссыл-
кой в Новгород, и бесед там с матерью, недавно потерявшей детей, он
почувствовал необходимость пересмотреть основания не только веры,
но и философии, и ради этой цели изучить Гегеля всерьез.
Что очень важно, первой работой, которую он прочел, стала «Фено-
менология духа» — самое раннее и наиболее радикальное из главных
его более узкоспециализированной работы: Rawidowicz S. Ludwig Feuerbachs
Philosophic und seine Stellung zu Hegel bis 183g. Berlin, 1927. Обе книги содер-
жат интересные параллели с развитием Герцена. О дезинтеграции немецко-
го идеализма см. также разъясняющую работу: Engels Е Ludwig Feuerbach and
the Outcome of Classical German Philosophy. N. Y., 1935.
31 Огарев H. П. Письмо А. И. Герцену. Конец 1839 г. Из переписки недавних деяте-
лей // Русская мысль. 1889. Кн. i. С. 2-3.
32 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву. 11-20 февраля 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 416.
З18
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
произведений Гегеля. Этот опыт для Герцена стал откровением; как
будто бы пелена мистицизма и субъективного идеализма слетела с глаз,
оставляя его с «действительностью» один на один, держащим в руках
ключ к абсолютной истине. Он написал Краевскому:
«Скажите Белинскому, что я, наконец, дочитал и хорошо “Феноме-
нологию”, чтоб он ругал одних последователей (можно бы и их не ру-
гать, ну да, ведь, пчелу не уговоришь не делать меду, а у Белинского
это — мед), а великую тень не трогал бы. К концу книги точно въезжа-
ешь в море: глубина, прозрачность, веяние духа несет... lasciate ogni sper-
anza [“Оставьте всякую надежду” (ит.) — слова из «Божественной ко-
медии» Данте. — Прим, пер.] — берега исчезают, одно спасенье внутри
груди, но тут-то и раздается: Quid timeas1? Caesarem vehis [Чего тебе боять-
ся, ты везешь Цезаря (лат.). — Прим, пер.], — страх рассеивается, берег
вот, прекрасные листки фантазии ощипаны, но сочные плоды дейст-
вительности тут. Исчезли ундины, но полногрудая дева ждет... Извини-
те, я что-то заврался, но таково было впечатление. Я дочитал с биени-
ем сердца, с какою-то торжественностию. Гегель — Шекспир и Гомер
вместе, оттого добрым людям и кажется непонятно Греко-английское
наречие его»33.
Действительно, письмо несколько несвязное из-за своего романти-
ческого и метафизического жаргона, но смысл, лежащий в основе этих
запутанных метафор, вполне очевиден. Все эти метафоры затягива-
ют переход от идеальной фантазии к реальному миру, от берега иллю-
зий на «тот берег» факта (образ, к которому Герцен будет часто возвра-
щаться), от «водных нимф» до «полногрудых дев». Религиозный ми-
стицизм и чистый идеализм — побег от реальности, и единственное
спасение — признать это, не важно, насколько оно может быть болез-
ненным (именно поэтому Герцен говорит об оставлении всякой надеж-
ды), и встретить мир таким, каким он был на самом деле, полностью
естественным и имманентным. В этом мужественном признании есть
большая надежда, чем в мечтаниях идеализма, так как новая надежда
основывается на действительности, а человек, благодаря своему разу-
му, способен понимать вселенную и, следовательно, изменять ее. Гер-
цен наконец-таки прошел через crise de rationalisme [кризис рациона-
лизма (фр.). — Прим, пер.], которым большая часть радикалов XIX сто-
летия посчитала необходимым завершить свое полное освобождение
от прошлого.
Тем не менее то, что он испытывал необходимость выразить этот
переход в таких эмоционально окрашенных терминах, совсем не слу-
чайно. Гегель дал ему не только истину понимания, но и истину жиз-
ни; он не только просветил его, но и освободил; чтение «Феноменоло-
33 Герцен А. И. Письмо А. А. Краевскому. 3 февраля 1842 г. // Герцен А. И. ПССиП.
т.3.с.7. -
3*9
МАРТИН МАЛИА
гии» было настолько же политическим и нравственным переживани-
ем, насколько и интеллектуальным. Позднее в «Былом и думах» Герцен
написал: «Философия Гегеля — алгебра революции, она необыкновен-
но освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира хри-
стианского, от мира преданий, переживших себя»34. Влияние этого от-
крытия было колоссальным, и через много лет после того, как Герцен
перестал быть гегельянцем в любом формальном смысле этого сло-
ва, он все еще мог написать: «Я думаю даже, что человек, не пережив-
ший “Феноменологии” Гегеля и “Противоречий общественной эконо-
мии” Прудона, не перешедший через этот горн и этот закал, не полон,
не современен»35. Снова драматический, почти анимистический об-
раз страдания и тяжкого труда — одним из любимых выражений Гер-
цена было «выстрадать истину» — свидетельствует об опыте, который
являлся чем-то большим, чем просто интеллектуальным. Гегель дал ис-
тину не только для ума, но для человека: его философия в отличие от
незаинтересованной «науки» была чем-то большим — ответом на про-
блемы, созданные жизнью в России Николая I.
4
Что за великую истину скрывала трудно понимаемая идиома Гегеля?
Согласно всем канонам истории философии, Гегель был не меньшим
идеалистом, чем Шеллинг и другие посткантианцы. Конечно, и он не
стал бы отрицать этого. Тем не менее ни то, что он представляет со-
бой конец идеализма, ни то, что все учения «возвращения к действи-
тельности» как в России, так и в Германии вышли скорее из его фи-
лософии, а не из систем Шеллинга или Фихте, вовсе не случайно. По
самой структуре своей мысль Гегеля могла быть заимствована для раз-
рыва с идеализмом таким образом, каким не могла быть заимствова-
на философия его предшественников. Следовательно, проблема роли
Гегеля в крушении идеализма в России просто-напросто является част-
ным случаем его роли в дезинтеграции идеализма во всей Европе вос-
точнее Рейна. Бакунин, Белинский и Герцен в их употреблении Гегеля
просто повторяли то же, хотя и более сложное развитие Штрауса, Ба-
уэра, Фейербаха, Руге, Штирнера и, наконец, Маркса в тот же момент
в Германии. Одинаковая проблема возникает, если учитывать схожее
развитие и в той, и в другой стране: почему поворот к реализму мог
быть осуществлен лишь окольным путем идеализма; почему социаль-
ный радикализм должен был черпать свои истоки в метафизике, а не
в непосредственном исследовании общественных проблем? Взаимос-
вязь между двумя проблемами не просто случайна, и тот факт, что со-
34 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 16.
35 Там же.
320
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
циальный радикализм в обеих странах должен был сублимироваться
в метафизику до того, как он смог стать активным движением, оставил
на сторонниках крайних мер нестираемый след, как только оно, нако-
нец, появилось.
Чтобы понять посыл Гегеля в этом важном союзе, прежде всего не-
обходимо знать, что общего он имел с посткантианским идеализмом.
В своей основе система Гегеля отлита в те же пантеистические формы,
что и система Шеллинга: мир — это великая цепь становления, разви-
вающаяся от неоживленной материи через органическую природу, че-
рез самосознание в человеке, в котором мировой процесс приходит
к осознанию самого себя и тем самым, наконец, достигает полноты
существования. Более того, мировой процесс или Абсолют — это все,
что существует; не существует трансцендентного автора вселенной,
а христианский Бог представляет собой лишь наивное воплощение
Абсолюта. Однако это не делает Абсолют хоть сколько-нибудь менее
божественным, а ввиду того, что Абсолют получает полнейшую реа-
лизацию в разуме человека, сам человек становится квазибожествен-
ным, ибо только в его мысли Бог и вселенная в конечном итоге имеют
свое бытие. Гегель не подходит настолько уж явно, как это делает Шел-
линг, к рассмотрению внешнего мира в качестве проекции ума; скорее
он излагает туже мысль в предположении, что «бытие» и «мышление»
суть одно и то же. Но, в конце концов, все сводится к тому же: мысль
есть окончательная реальность, Абсолют — не более чем то, что знает
о нем эго; познающий субъект является фокусом всего бытия, а законы
разума управляют вселенной. Таким образом, пантеизм Гегеля привел
к тому же философскому эгоизму, что и пантеизм его предшественни-
ков, а первой функцией, которую он выполнил, стало гарантирование
чудесных удовлетворений одинокого эго, взращенного совокупностью
абсолютного идеализма.
Но Гегель предложил также и другие идеи, в перспективе сделавшие
его тогда привлекательнее Шеллинга. Преимущество философии Геге-
ля стало возможно благодаря тому, что современники посчитали ее бо-
лее «объективной». Рационализации смысла эго Шеллингом были ме-
нее удовлетворительными, нежели гегелевские по той причине, что
они были прозрачнее. Контакт с внешним миром, который предлагал
Шеллинг, был, по большому счету, вполне «трансцендентальным» или
«в разуме», а внешний мир имел тенденцию произвольно отличаться
от одного разума к другому, когда каждый индивид творил свою соб-
ственную вселенную. Тогда как все это было очень приятным, в то же
время это было весьма неудовлетворительным для поиска абсолютной
истины. На языке того дня Абсолют Шеллинга был слишком «субъ-
ективен», чтобы быть полностью убедительным. Это верно, несмотря
на тот факт, что сам Шеллинг называл свою систему «объективным
идеализмом». Под этилГон подразумевал, что его «мышление» включа-
321
МАРТИН МАЛИА
ло в себя внешний мир природы, в отличие от более эгоцентричного,
почти солипсического видения Фихте. Таким же образом Гегель пред-
ставлял собой следующий шаг в направлении. По существу, линия раз-
вития идеализма шла по шкале возрастания значения мира внешнего
по отношению к личности либо природы, либо общества, но, конеч-
но, всегда поддерживая его сущностное единство с разумом. Гегель зна-
менует собой заключительную — и, следовательно, самую «объектив-
ную» — стадию этого развития, как сам он указывает на это. На самом
деле, критика анархического и романтического характера философии
его предшественников была одним из основных стимулов его мысли.
Чтобы добиться своей цели, Гегель настаивал на характере Абсолю-
та как истинной жизни настоящего мира. Он меньше говорил о разуме
в терминах субъективной, поэтической фантазии и вместо этого под-
черкивал, что его природа — «субъективная» форма разума, соотнося-
щаяся с «объективным разумом» вселенной. Конечно, строго говоря,
этот принцип не является новым; весь немецкий идеализм придержи-
вался той точки зрения, что «субъективное» и «объективное» — это
просто-напросто две стадии одного и того же развития. Тем не менее
именно Гегель впервые в посткантианской философии на практике
приписывал одинаковое значение не только внутреннему, но и внеш-
нему миру. На самом деле он постоянно настаивал на конечном равен-
стве «бытия» и «мышления»: во вселенной не существует «дуализма»;
сознание неизбежно подразумевает существование, а существование —
сознание. Наше знание и реальность, которую мы знаем, суть едины,
а наше сознание идентично с законами разума, которые управляют ми-
ром. Тем не менее, несмотря на все это почтение к «объективному»,
фундаментальный эгоизм идеализма ни в коем случае не уменьшается.
Что-что, а эгоизм в мысли Гегеля еще более колоссален, нежели в фило-
софии Шеллинга. Последний, по крайней мере, открыто декларирует,
что природа, которую он изображает, в каком-то смысле является про-
екцией разума, в то время как Гегель требует для своего Абсолюта цен-
ность полностью объективной реальности, и тем не менее благодаря
парадоксу диалектики он был способен включить этот «объективный»
мир целиком в мысль (Begriff) разума.
Тем не менее даже эта мера объективного была значима в интеллек-
туальном мире, в котором все было столь радикально субъективным.
По этой причине на практике она вела к большему уважению суровых
фактов существования внешнего по отношению к Я. Тон мысли Гегеля
определенно менее сентиментален и романтичен и более трезв и реали-
стичен в отличие от характера мысли Шеллинга. Внешний мир получа-
ет независимость, по крайней мере, временную и диалектическую, чего
никогда не было у Шеллинга. Объектам разрешено позиционировать «в
себе и для себя» до того, как они снимаются и обнаруживают себя всту-
пившими в синтез в познающем субъекте. Двусмысленное признание
322
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
внешней реальности, конечно, не является целью самой по себе; Гегель
признает внешний мир во всей его непокорности для субъективных же-
ланий лишь с той целью, чтобы лучше поглотить его в конце. Шеллин-
говское жизнерадостное превращение «объективного» было слишком
уж легким решением. Гораздо лучшим было признать мир во всей его
конкретности, чтобы, в конце концов, более убедительно включить его
в разум. В своей основе большая трезвость Гегеля просто-напросто яв-
ляется более утонченной формой идеалистического жаждущего мыш-
ления. Чтобы придать своим идеальным конструкциям большую прав-
доподобность, он опередил обвинение в романтической «субъективно-
сти», признав объективное во всей его реальности. Тем не менее сделал
он это двусмысленно или диалектично, и конечным результатом этого
метода стала та же суверенность чистой мысли, как и в любом другом
идеализме. Однако на пути к этой цели появлялись все те виды вещей,
которые не были «трансцендентальным духом», и Гегель пришел к про-
никновенным прозрениям в функционировании мира, которыми изо-
билуют его сочинения. По существу, дела у него обстояли двояким обра-
зом: абстрактное бегство в чистую мысль и трезвое примирение с объ-
ективным существованием. Его система удовлетворяла и тот, и другой
подход одновременно; она предлагала все обычные радости идеализма
и добавляла к ним радости мужественного реализма.
Одной из форм большего объективизма Гегеля стало новое внима-
ние к историческому. Шеллинг также разрабатывал философию исто-
рии, в которой Абсолют проявлял себя так, как делал это в природе
и искусстве, но на практике в его размышлениях история играла отно-
сительно незначительную роль. Акцент делался на субъективном разу-
ме, на производных от него — искусстве, религии и философии — и на
природе. Последний может показаться содержащим такое же большое
уважение к «объективному», как и история, но природа более удалена
от личности, нежели история. Природа — это самый универсальный
и вневременной контекст человека, в то время как история составля-
ет обстановку более конкретную и непосредственную. Человек в сво-
их отношениях с природой определяется лишь в самых общих чертах;
он гораздо более тесно и разнообразно зависит от своих отношений
с другими людьми и обществом. Когда этот социальный контекст про-
слеживается обратно во времени, что и дает нам историю, образ че-
ловека меняется (что в целом неверно в отношениях человека с при-
родой); он становится более полным и богатым. Ввиду того что для
идеализма большая часть философии заключается в открытии зако-
нов разума во внешнем мире природы или общества, история, так как
она более человечна, больше рассказывает нам о нас самих и, следова-
тельно, об Абсолюте, чем это делает природа. Природа отражает лишь
самые абстрактные формы человеческого разума; история наполняет
эти формы всем богатством конкретного, облекает реальность в плоть
323
МАРТИН МАЛИА
и тем самым придает философии большую «объективность». Таким об-
разом, располагая Абсолют в человеческом контексте истории более
крепко, Гегель подводит его ближе к земле и тем самым дает идеализ-
му новую ауру «реализма».
Еще одним выражением объективизма Гегеля является факт, что
у него была одна система, а не несколько. Составной частью идеализ-
ма Шеллинга было то, что существует столько восприятий вселенной,
сколько и умов; философия была лирической поэмой — персональной,
интуитивной, субъективной. Для Гегеля существовало только одно ис-
тинное восприятие Абсолюта, один разум и одна философия, так как
объективные и субъективные проявления разума являются нераздель-
ным единством. Следовательно, его философия носит системный ха-
рактер, которого не хватает философии Шеллинга: она скорее разви-
вается, а не меняется от книги к книге, и каждая ее часть сделана та-
ким образом, чтобы логически вести к следующей. Она разработана
как структурное целое, как и тот единый Абсолют, на отражение ко-
торого она претендует. Из-за этого структурированного характера она
кажется более рациональной и менее интуитивной, чем мысль Шел-
линга, и Гегель, в сущности, много говорит о разуме, на самом деле на-
стаивая на его рационализме, в то время как Шеллинг с большей го-
товностью говорил об озарении.
Однако прагматизм Гегеля наиболее явно проявляется в использо-
вании им диалектики. У Шеллинга есть понятие диалектики — закон
полярности, — но он является достаточно слабым и очень далеким от
того, чтобы быть мотивационной силой, направляющей Абсолют по
его пути. Более того, это — скорее идея контраста и комплементарно-
сти, как два полюса магнита, а не конфликта и снятия. У Гегеля поня-
тие вечной борьбы возводится до первого принципа вселенной. Эта
инновация выполняет несколько функций. Прежде всего она была не-
обходима, чтобы связать субъект и объект более тесным образом и бо-
лее тщательно, чем то делали предшественники, подавить любые сле-
ды дуализма. Если вселенная — органичное целое, объемлющее Бога,
человека и природу, тогда все явные противоречия и разделения, на-
блюдаемые в мире, должны быть каким-то образом «примирены» или
«сняты» (Aufheberi) в единстве более основательном, чем простая види-
мость. Недостаточно провозгласить «тождественность» субъекта и объ-
екта на основе исключительно пассивной полярности, как это делал
Шеллинг. Противоречия жизни слишком глубоки, чтобы их можно бы-
ло преодолеть простой аналогией. Единство мира обретается только
в соприкосновении с противоречивой природой реальности во всем
ее кажущимся хаосе, так как только таким образом становится очевид-
но, что конфликт и отрицание сами по себе являются звеньями, связы-
вающими все вещи в одно целое. Это динамическое разделение реаль-
ности было необходимым предусловием конечного монизма вселен-
324
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
ной Гегеля. Основательность Всего, на охват которого претендовал
Гегель, могла быть гарантирована лишь настаиванием на нестабиль-
ности и негативности каждой конечной вещи. Процедура парадоксаль-
ная — или диалектичная, — и в этом ее цель. Гегель уделил так много
внимания изменчивости всех вещей именно потому, что все-таки стре-
мился обрести неизменный совершенный Абсолют — тот твердый ры-
чаг истины поверх всех случайностей, благодаря которому индивиду-
альный разум может двигать вселенную.
Психологические функции, наверное, даже еще интереснее мета-
физических. Гегель окружает идею снятия таким культом, который
полностью не может быть объяснен логической задачей более тесного
сведения внутреннего и внешнего миров. На самом деле он продвинул
диалектику практически до уровня намеренного парадокса, в котором
снятие снятия является единственным путем к позитивному существо-
ванию. Вещи могут рождаться, если только они сначала умрут; ничто
есть матрица бытия; снятие есть высшая форма утверждения; все яв-
ляется самопротиворечивым, а истинная природа всех вещей реали-
зуется лишь в их несовершенствах и неадекватностях. Читатель часто
запутывался, казалось, что почва уходит из-под его ног (Герцен сам ис-
пытал подобное ощущение), он теряется в море снятия и постоянно-
го изменения. Подобное очарование противоречием может быть объ-
яснено тем, что сам Гегель называл «Феноменологией» «несчастного
сознания» или отчужденного сознания и отражением исключительно
острой осведомленности о фрустрации. Именно сознание Я чувству-
ет себя лишенным связи с миром и разлученным со своими желания-
ми. Отсюда следует диалектический акцент на неадекватности любой
формы бытия, взятой в отдельности, на изменчивости всех этих форм
и на снятии как единственном средстве преодоления конечной несо-
вершенной природы.
Тем не менее, несмотря на все это, диалектика не есть пессимисти-
ческое признание фрустрации. Она делает из снятия культ, но проек-
тирует его как позитивную добродетель, производящую жизнь и явля-
ющуюся источником прогресса. Можно находить наслаждение в разру-
шении, ибо, согласно знаменитой фразе Бакунина, в конечном счете,
оно является творческим. Парадоксальное до предела, диалектическое
сознание включает в себя два положения одновременно: трезвое при-
знание фрустрации, которая сопутствует каждому конечному бытию,
и оптимистическую веру в то, что из снятия и отчуждения, в конце кон-
цов, родится высшее утверждение и более богатая полнота. Это сред-
ство поддерживать веру в будущее перед лицом приводящего в уныние
настоящего: чем сильнее противоречие здесь и сейчас, тем более слав-
ным будет конечный урожай их «примирения». Это — способ заставить
вещи казаться тем, чем они не являются, или увидеть в них более «глу-
бинные» значения^ чем это демонстрирует внешняя видимость, так как
325
МАРТИН МАЛИА
из совокупности всех индивидуальных несоответствий рождается Аб-
солют. Окончательным посланием «Феноменологии» является то, что
истина не обретается ни в каком из диалектических моментов, из ко-
торых состоит опыт, но в диалектическом движении целого. Следо-
вательно, не важно, что в феноменальном мире все меняется и нахо-
дится в конфликте, так как результат этого хаоса — разумная жизнь
Абсолюта. Не имеет значения, что все конкретные формы бытия не-
совершенны и отчужденны, так как суммой этих несовершенств явля-
ется полнота, а отчуждений — гармония. А раз так, единственной зре-
лой философией является «реалистичное» признание несовершенства
всех конечных существ, чтобы еще вернее воспринять разумный поря-
док Бесконечного Всего. Философ должен даже радоваться негативно-
сти и изменчивости феноменального существования, так как только
таким образом он и достигает понимание Абсолюта. Он находится в за-
видном положении, будучи способным бесконечно потакать несенти-
ментальной осведомленности о текущем противоречии, и в то же вре-
мя жить в безграничном оптимизме относительно процесса жизни Ве-
ликого Всего самого по себе, короче говоря, в отношении будущего.
По существу, Гегель присоединяет к идеализму новое и более трезвое
сознание «объективной реальности» и тем не менее благодаря диалек-
тике ему не приходится жертвовать «субъективной» самореализацией,
как и его предшественникам.
Можно добавить, что эти характеристики гегелевской мысли при-
меняются в зависимости от того, дается ли ей консервативное или ра-
дикальное прочтение. На самом деле, как уже было обозначено в об-
суждении Шеллинга, консервативная природа идеализма, уж слиш-
ком быстро провозглашенная марксизмом упрощенной, находится
под большим вопросом. Несмотря на то что политические следствия
философии Гегеля, в частности его позднейшей версии, несомненно,
являются консервативными, сущность его позиции, особенно выра-
женная в «Феноменологии», гораздо более двусмысленна. Прежде все-
го он слишком много думал, чтобы быть по-настоящему консерватив-
ным. Лучший способ оставить вещи такими, какие они есть, — не ду-
мать о них вообще и принять без всякого размышления: это именно
то, что всегда предпочитали делать настоящие консерваторы. Если по
какому-то неудачному стечению обстоятельств консерватора все-таки
заставляет задуматься какой-то беспокойный реформатор, то его лю-
бимой философией становится антирационализм, отрицающий воз-
можность понимания вещей и тем самым их изменения. Это был по-
сыл всех защитников примордиального инстинкта или божественного
откровения в поколении Гегеля, начиная с Бёрка и де Местра и закан-
чивая славянофилами. Но Гегель и идеалисты, особенно на ранних ста-
диях, не примыкали ни к какому из этих интеллектуальных течений.
Они не только думали, но и придавали этому процессу большое значе-
326
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
ние, сделав из мысли высшую возможную ценность. Более того, верить
в разум также означало верить в достоинства человека и в высшую цен-
ность свободы. Идеалисты продвинули эту веру до момента колоссаль-
ного философского эгоизма. Наконец, идеалисты верили в изменение
и прогресс; ни один философ не делал большего культа из изменения,
чем это делал Гегель. Короче говоря, идеалисты верили во все то, во
что верило Просвещение, что до определенной степени навсегда поме-
щает их на левый фланг, не важно, насколько консервативными мог-
ли стать их явно выраженные политические учения под давлением Ре-
ставрации. Как и люди эпохи Просвещения, они выступали за вопро-
шание и интеллектуальное брожение. Подобные занятия, насколько
бы невинными они ни казались, всегда являются ниспровергающими,
как это хорошо известно самодержавным государствам, и, в конце кон-
цов, прусскому правительству пришлось запретить даже адептам сво-
его придворного философа Гегеля читать какие-либо предметы за ис-
ключением эстетики.
Однако идеалисты выступали за все это с одним отличием: вопроша-
ние и брожение их мысли было исключительно в сфере разума. Идеа-
лизм представляет собой ценности Просвещения, отвернувшиеся от
реального мира и направленные к абстрактному. Тем не менее ценно-
сти эти не предавались; они лишь сублимировались. Даже тогда, когда
Гегель стал явно консервативным, он их не оставил; все его оправда-
ние абсолютного государства было выражено в ценностях Просвеще-
ния: разум, свобода и человеческий прогресс — что очень отличалось
от рационализации де Местра. Идеализм, как мы это увидели, являет-
ся настолько выражением фрустрированного либерализма, насколько
и идеология консерватизма; он может быть даже обеими одновремен-
но. Небольшой класс просвещенных в Германии, насколько ущемлен-
ным он бы себя ни чувствовал, не имел возможности совершить по-
кушение на абсолютизм; в то же время результаты брожения демоса
во Франции предполагали, что массы могут быть более опасными для
цивилизации, нежели князья, и, следовательно, поддержка status quo,
возможно, была единственным истинно разумным курсом. Тем не ме-
нее, применяя этот практический консерватизм, идеализм не утратил
ничего из своего существенного индивидуализма и либертарианства.
Было возможным на время нейтрализовать последний, утверждая, что
абсолютизм представляет собой высшую реализацию свободы, но этот
ненадежный парадокс не мог существовать сам по себе; в конце кон-
цов, он был обречен на то, чтобы исчезнуть под давлением «внутрен-
них противоречий», для примирения которых его и создали. Именно
Гегель приготовил путь для этой дезинтеграции, совершенствуя диа-
лектику в качестве инструмента примирения. Таким образом, верная
своей парадоксальной природе, диалектика стала причиной повышен-
ного внимания к тем конфликтам и отчуждениям, для устранения ко-
МАРТИН МАЛИА
торых и была создана. Тем самым она не так удовлетворительно вызы-
вала идеал всеобщего «примирения» и обращала выведенного из за-
блуждения мечтателя к трезвому признанию действительности во всех
ее несовершенствах. В руках людей менее терпеливых и менее интел-
лектуальных, нежели Гегель, его относительный реализм и культ сня-
тия запросто могли стать революционными орудиями. По этой причи-
не он, а не Шеллинг стал философом нового открытия действительно-
сти, где бы она ни происходила восточнее Рейна36.
В России эта потенция стала очевидной уже тогда, когда роль Ге-
геля была все еще консервативной. Ключевыми понятиями русского
шеллингианства помимо природы были «искусство», «дружба», «лю-
бовь» и «индивидуальный гений», рассмотренные в качестве высше-
го выражения нации. Ключевыми терминами гегельянства в круж-
ке Станкевича были «объективный разум», «действительность» и то,
что русские предпочли оставить на языке немецкого оригинала Allge-
meinheit [всеобщность (нем.). — Прим. перД. У Шеллинга акцент ста-
вился на интуитивное и индивидуальное; у Гегеля — на рациональное
и всеобщее. Когда кружок Станкевича порвал с юношеским идеализ-
мом, великим грехом Шеллинга (а еще большим Шиллера) провоз-
гласили нечто, что назвали прекраснодушием (Schonseeligheit) или субъ-
ективным и «мечтательным» индивидуализмом, в то время как счи-
талось, что Гегель предлагает здоровое и объективное «примирение
с действительностью»37. Даже будучи консервативной философией,
русское гегельянство предстает как «реализм» по сравнению с чрез-
мерно абстрактным идеализмом. От этого признания реальности до
36 Можно не говорить, что это очень ограниченное рассмотрение Гегеля направ-
лено на то, чтобы прояснить не столько бесконечную сложность этого чело-
века как такового, сколько причины его влияния в России. Из литературы,
на которой основаны все эти заключения, см. прежде всего списки, пере-
численные выше: Гл. 5. Прим. 5-11. Также см.: Moog W. Hegel und die Hegel-
sche Schule. Munich, 1930; Marcuse H. Hegels Ontologie und die Grundlegung
einer Theorie der Geschichtlichkeit. Frankfurt-am-Main, 1932; Clockner H. Hegel:
in 2 vols. Stuttgart, 1920-1940. О «Феноменологии» в частности см. уже упо-
минавшегося: HyppoliteJ. Genese et structure de la Phenomenologie de 1’Esprit
de Hegel. Paris, 1946; Kojeve A. Introduction a la’ lecture de Hegel, lecons sur la
Phenomenologie de 1’Esprit. Paris, 1947; все это полезно было бы перевести
на более конкретный язык, чтобы увидеть проблему не только в свете зарож-
дения идеализма.
37 Особенно см. письма Белинского 1839-1841: Белинский В. Г. Письма: В 3 т. СПб.,
1914. Т. 2 и его статью: Белинский В. Г. Менцель, критик Гёте // Собрание сочи-
нений В. Г. Белинского (юбилейное издание): В 3 т. / Под ред. П. В. Иванова-
Разумника. СПб., 1911. Т. 1. С. 538-582. Бакунин М. А. Письма 1837-1840 гг. // Баку-
нин М. А. Соч.: В 4 т. М., 1928. Т. 2.
328
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
ее критики оставался один шаг, и Герцен с более смелым, чем то дела-
ли его предшественники, употреблением Гегеля был первым в своем
поколении, кто этот шаг сделал38.
5
Шаг был сделан в серии четырех статей, по существу, в маленькой кни-
ге «Дилетантизм в науке», опубликованной в «Отечественных запи-
сках». Начатые в Новгороде весной 1842 года и законченные в Москве
на протяжении следующей зимы, они завершают кризис второй ссыл-
ки Герцена и определяют его новую позицию. Вместе с «Письмами об
изучении природы», написанными в середине десятилетия, их назвали
самыми важными философскими работами русского гегельянства 1840-
х годов — заслуга, которая принадлежит им по праву39. На самом деле
единственными конкурентами в споре за это звание являются консер-
вативные статьи Белинского — которые вряд ли серьезно можно рас-
сматривать в качестве философских — и более респектабельные геге-
льянские сочинения Бакунина, написанные на немецком языке. Однако
ни одно из этих сочинений не сравнится с герценовским ни по масшта-
бу, ни по философскому таланту, в то время как остальное русское геге-
льянство было чуть большим, чем беседы в московских салонах40. Более
того, эссе Герцена по красноречию их стиля были сравнимы с его более
известными поздними работами, хотя сухость темы достаточно безна-
дежно скрывает это качество от читателя, недостаточно посвященно-
го в тайный язык того дня. Последнее достоинство этих эссе — их вклад
в становление современной философской России; Герцен, больше чем
любой другой автор своего поколения, подтолкнул это развитие своей
изобретательностью в применении языка, все еще не приспособленно-
го для абстрактного дискурса, к сложностям немецкой мысли.
Однако, несмотря на все это, было бы ошибкой рассматривать геге-
льянские эссе Герцена прежде всего как философские работы, как это
очень часто делалось в прошлом и как это до сих пор делается совет-
38 О русском гегельянстве главным образом см.: Чижевский Д. И. Гегель в Рос-
сии. Париж, 1939 (особенно части А и В). Jakowenko В. Geschichte des Hege-
lianismus in Russland. Prague, 1938. Эта книга скорее дополняет, чем дублиру-
ет работу Чижевского. Koyre A. Etudes sur 1’histoire de la pensee philisophique
en Russie. Paris, 1950. P. 171-223. Зенъковский В. В. История русской философии:
В 2 т. Париж, 1948-1950. Т. 1. Ч. 2. Гл. 5, 6.
39 Чижевский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939. С. 195.
40 Некоторые сочинения таких славянофилов, как Константин Аксаков и Юрий
Самарин, отчасти составляют исключение из этого утверждения. См.: Чижев-
ский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939. С. 166-182; Jakowenko В. Geschichte des
Hegelianismus in Rnssland. Prague, 1938. P. 260-286.
329
МАРТИН МАЛИА
скими историками41. Как и всегда в отношении Герцена, философия не
была целью самой по себе, но — средством для политики. Отчасти от-
ветственность за это несла цензура, превратившая «эзопов язык» ме-
тафизики в единственное безопасное выражение социальной крити-
ки. Еще более важно то, что к 1840-м годам, спустя почти двадцать лет
с начала эпохи русского идеализма, все аспекты жизни стали настолько
переплетены с метафизикой, что о мире стало невозможно говорить
в иных терминах; первые политические битвы, по существу, были фи-
лософскими. Идеализм мог быть превзойден только изнутри, с исполь-
зованием собственных категорий. Следовательно, даже без цензуры
Герцен бы выразил политику средствами философии. Это подтверж-
дается его «Дневником» тех лет. Написанный в уединении, он выража-
ет политические мнения, которые Герцен не мог воспроизвести в пе-
чати, и, следовательно, дает полезный ключ к его более герметичным
публичным декларациям. Тем не менее «Дневник» посвящен первым
принципам, не менее чем его публичные сочинения, а его язык едва ли
менее абстрактный, так как бессилие оппозиции в России не оставля-
ло никакого другого выхода кроме идеологии.
Этот высокий уровень абстракции делает «Дилетантизм в науке»
вместе с «Письмами об изучении природы» самыми сложными сочи-
нениями Герцена. Чтобы извлечь политику из философии, требуется
широкое транспонирование, почти декодирование. Сложность усугу-
бляется тем, что эссе носят ситуативный характер. Они не дают ничего
похожего на систематическое представление гегельянства Герцена, так
как были созданы в атмосфере, в которой благодаря длительной при-
вычке координаты идеалистической вселенной были знакомы каждо-
му. Они являются сочинениями для небольшой группы, вхожей в круж-
ки обеих столиц. По существу, они представляют собой продолжение
в печати частных споров, которые занимали Герцена со времен возвра-
щения из Владимира. Следовательно, эссе представлены в виде серии
атак на его врагов из этих кружков и могут быть понятны только в кон-
тексте этих дебатов, как и философия имеет смысл, только если ее по-
нимать как транспонированную политику.
Если мы сначала исследуем эту философию — то, что последует,
в равной степени может быть применимо к «Письмам об изучении
природы»42, — то мы можем сказать, что она вообще идентична той,
которая была изложена ранее на этих страницах. Это — натуралистиче-
41 Это главный грех Лабри. См. в особенности: Labry R. Alexandre Ivanovic Her-
zen. Paris, 1928. Гл. 6. Конечно, это же применимо к советским исследованиям;
см. примечание 84 ниже. Чижевскому и Яковенко лучше всего удалось ухва-
тить философию Герцена как философию, однако они не пытаются располо-
жить ее в социальном контексте, что является целью этой главы.
42 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 163-233. Работа
330
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
ский пантеизм идеализма с делением биографии Абсолюта на несколь-
ко частей жизни природы, восходящих столетий человеческой исто-
рии и окончательного достижения вселенского самосознания в разуме
человека. Это — старая поэма органического прогресса, который при-
дает изолированному индивиду чувство идентичности с непобедимой
силой Мирового Духа. Но картина, выходящая из-под кисти Герцена,
становится гораздо богаче и прочнее благодаря всей взятой у Гегеля
логической строгости и детальной точности. В частности, Герцен про-
слеживает более впечатляющую теорию истории, чем это было воз-
можно с помощью употребления относительно слабых средств, заим-
ствованных у Шеллинга.
«Народы, ощущая призвание выступить на всемирно-историческое
поприще, услышав глас, возвещавший, что час их настал, проникались
огнем вдохновения, оживали двойною жизнью, являли силы, которые
никто не смел бы предполагать в них и которые они сами не подозре-
вали; степи и леса обстраивались весями, науками и художествами рас-
цветали, гигантские труды совершались для того, чтоб приготовить
караван-сарай грядущей идее, а она, величественный поток, текла да-
лее и далее, захватывая более и более пространства. Но эти караван-
сараи — не внешние гостиницы идеи, а ее плоть, без которой она не
могла бы осуществиться»43.
Это было кульминацией юношеских «историософских» спекуляций
Герцена, этих преувеличенных проекций его надежд на стены разума.
Большая часть «Дилетантизма в науке» начинается с такого же обоб-
щения идеалистической картины мира. В этом отношении гегельян-
ство Герцена было скорее пиком предыдущей эволюции, нежели нача-
лом следующей. Тем не менее новые прозрения вошли в старые рамки
и придали им совсем другое значение. В руках Герцена идеализм пре-
вратился из философии отступления в философию действия; декла-
рировалось, что, в конце концов, философия сама должна быть заме-
нена жизнью — как раз то, что знаменует конечную фазу русского иде-
ализма.
Эта трансформация достигалась изнутри благодаря манипуляции
с категориями самого идеализма. Она начинается с нового восприятия
отношений, которые посткантианцы всегда усматривали между «само-
сознанием» Абсолюта и человеческой свободой. Герцен повторяет эту
идею, делая очень гегельянский акцент на мучительной борьбе с ил-
люзией, вовлеченной в восхождение человека к пониманию. «Сколь-
ко прожил скорбного, страдал, унывал, лил слез и крови дух человече-
ства, пока отрешил мышление от всего временного и одностороннего
опубликована в 1843 году. Герцен А. И. Письма об изучении природы //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 1-182. Работа опубликована в 1845-1846 годах.
43 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 232.
ЗЗ1
МАРТИН МАЛИА
и начал понимать себя сознательной сущностью мира!»44. Для Шел-
линга положение человека в качестве сознательной сущности вселен-
ной главным образом служило для того, чтобы подчеркнуть творче-
ский гений эго. Но в любом идеализме «мышление» было и свободой,
и Гегель развивает эту мысль, подчеркивая, что понимание освобожда-
ет человека от слепого подчинения необходимости и делает его един-
ственным разумным агентом прогресса во вселенной. Следовательно,
«наука» являлась «освобождением». Гегель понял это освобождение
как чисто внутреннее и интеллектуальное; Герцен сделал его проло-
гом к действию.
«Вся прошедшая жизнь человечества, сознательно и бессознатель-
но, имела идеалом стремление достигнуть разумного самопознания
и поднятия воли человеческой к воле божественной; во все времена
человечество стремилось к нравственно-благому, свободному деянию.
Такого деяния в [прошлом. — М.М.\ истории не было и не могло быть.
Ему должна была предшествовать наука; без ведения, без полного со-
знания нет истинно свободного деяния»45.
Лишенное своих гегельянских украшений, это классическое рацио-
налистическое понятие о том, что просвещение освобождает челове-
ка от суеверия, тем самым давая ему возможность изменять мир, по-
зволило, наконец, ему видеть мир таким, какой он есть на самом деле.
Герцен всегда верил, что просвещение — это магистраль прогресса: те-
перь с помощью культа сознания Гегеля он смог продемонстрировать
эти добродетели с новой силой.
Более того, постепенное завоевание человеком рационального со-
знания становится сущностью его восхождения к «личности» или той
полной реализации потенциальных возможностей «человеческого су-
щества», которые Герцен до этого выражал в основном в эстетических
и религиозных терминах. Эта комбинация эстетического и рационали-
стического взгляда на свободу лучше всего выражена в «Дневнике». Од-
нажды вечером в Новгороде, сидя у окна, Герцен смотрел на реку Вол-
хов, как вдруг на другом берегу запел крестьянин.
«Время шло, а он пел да пел... грустно, уныло. Что заставляет его
петь? Ведь это дух, вырывающийся на волю из душной прозаической
сферы пролетариата; этой песнью он бессознательно входит в царство
божие, в мир бесконечного, изящного. Дух, выработавшийся до чело-
вечности, звучит так, как цветок благоухает, но звучит и для себя; за
трепетом жизни, за неопределенной радостью бытия животного сле-
дует экспансивность человека, он наполняет своею песнью окружаю-
щее единство его с другими и удовлетворяет свою жажду»46.
44 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 175.
45 Там же. С. 230.
46 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 32.
332
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
Идея, стремящаяся к сознанию, была метафизическим лиризмом
герценовских желаний убежать от удушающего мира, его окружавшего,
не менее чем символом заглушенного чаяния народа стать «людьми».
Рационалистические импликации из идеи сознания далее были раз-
виты герценовским использованием диалектики. Этот последний мо-
мент мысли Гегеля полностью ускользнул от Белинского и Бакунина
на их консервативной стадии развития. Герцен был первым русским,
кто смог это понять полностью и популяризировать в российской пе-
чати. (Бакунин, в конце концов, касательно диалектики пришел к тем
же заключениям, что и Герцен, и в то же время — 1842 год, — но свои
идеи он выразил за границей и на немецком языке). Его утверждения
на эту тему полны энтузиазма открытия. «Бесконечное, безначальное
отношение двух моментов, друг друга определяющих, друг в друга утя-
гивающих, так сказать, составляет жизнь истины; в этих вечных пере-
ливах, в этом вечном движении, в которое увлечено все сущее, живет
истина: это — ее вдыхание и выдыхание, ее систола и диастола. <...>
Всемирное диалектическое биение пульса»47. Абсолют неумолимо раз-
вивается от одной «формы» к другой и от одного исторического «мо-
мента» к другому в постоянной диалектической взаимосвязи того, что
уходит, и того, что приходит. На каждой стадии Абсолют создает не-
что «высшее», что более очевидно проявляется в его «сознательной»
сущности. Движение истории протекает от мифологических представ-
лений о мире, таких как религия и искусство, к рациональным, таким
как наука и философия. Эта идея для придания ей блеска окружается
образами биологического становления, неотъемлемого от идеализма
еще со времен Naturphilosophie. Снова и снова Герцен настаивает на том,
что вселенная является единым живым целым, находящимся в процес-
се постоянной творческой эволюции, и что «наука» — «живой орга-
низм, которым развивается истина»48. Это был романтический исто-
ризм и органицизм в своем полнейшем расцвете.
Принцип диалектического становления для Герцена имел много
значений, но самым важным было понятие о том, что все предположи-
тельно абсолютные ценности и институты, по существу, относительны
во времени и пространстве. Идеи и социальные формы сами по себе
никогда не являются истинными или ложными, но только в их отно-
шении к нуждам данного исторического момента. Единственной «аб-
солютной» истиной является вечный закон изменения или прогрес-
са Идеи. Ценности и институты, сделанные устаревшими ходом про-
гресса, должны быть безжалостно запрещены в пользу становящихся
форм Идеи. «Но дух человечества, нося в глубине своей непреложную
цель, вечное домогательство полного развития, не мог успокоиться ни
47 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 172-173.
48 Там же.
333
МАРТИН МАЛИА
в одной из былых форм»49. От внимательного читателя не ускользнет
импликация, что нынешнее положение дел в России не может быть ни
последним, ни само по себе вечно истинным. Одним ударом диалекти-
ка сделала несостоятельными все аргументы консерваторов, а на их
место поставила революционную концепцию истины.
В частности, ввиду того что марш Идеи проходил от мифологиче-
ских форм к рациональным, религия откровения и ее философские
суррогаты, такие как деизм, теряли свой абсолютный статус. Они бы-
ли просто-напросто проходящими манифестациями человеческих по-
требностей. Если говорить более конкретно, они были дорациональ-
ными выражениями этих потребностей и делались лишними, поисти-
не вредными с развитием «науки». Настолько Герцен, конечно, не мог
быть откровенным в печати, но смысл от этого не становится менее яс-
ным50. Диалектическое понимание жизни уничтожило все трансцен-
дентные авторитеты, изобретенные религией и философией; един-
ственным авторитетом, оставшимся от этого понимания, стало самоо-
пределение разума. Таким образом, разум освобождался от сакральных
предрассудков прошлого и обращался на конструктивную деятельность
в настоящем. В своем духе Герцен, как и Маркс, поставил Гегеля с ног
на голову. Для последнего диалектика, по большому счету, была сред-
ством сохранения отдельных истин прошлого путем собирания их
в вечную истину Абсолюта; она акцентировала их позитивную сторо-
ну, — несмотря на эфемерную природу, — делая ударение на финальном
участии этих истин в абсолютной истине. У Герцена, благодаря тонко-
му смещению акцентов, диалектика превратилась в оружие уничтоже-
ния ценностей прошлого, чтобы приготовить дорогу к будущему.
Прочие функции диалектики были психологическими, а не логиче-
скими. Безжалостно настаивая на вечном изменении, она переключа-
ла внимание с ненавидимого настоящего на славное будущее. В услови-
ях достоверного знания, что законом вселенной являлось постоянное
изменение, фрустрация бледнела, а надежда пылала еще более ярким
светом51. С той же целью Герцен эксплуатировал анимистический об-
раз, вызванный понятием Абсолюта как организма: «Не ясная для себя,
мучимая и томимая этой неясностью, стремясь к цели, ей неизвестной,
но которая, с тем вместе, есть причина ее волнения, — она тысячью фор-
мами домогается до сознания <...>. В этом поэзия жизни, в этом свиде-
49 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 231.
50 Эта идея эксплицитно выражена в нескольких заметках в «Дневнике»; напри-
мер, см.: Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 56. Также см. эссе,
написанное в конце 1843 года, но не опубликованное до 1848-го: Герцен А. И.
Несколько замечаний об историческом развитии чести // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 5. С. 210-232. Работа обсуждается ниже, в гл. 13.
51 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 233.
384
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
тельство ее внутреннего богатства»52. С помощью аналогий напряжен-
ного развития и постепенного роста, выраженных в понятиях сознания,
то есть свободы, Герцен изображал собственные беспокойные чаяния.
Он был не менее чувствителен к диалектической драматизации кон-
фликта. Снова он говорит о природе, но его мысли в той же степе-
ни касаются и человечества. «Влекомая непонятной, великой тоской,
природа возвышается от формы в форму; но, переходя в высшее, она
упорно держится в прежней форме и развевает ее до последней край-
ности, как будто все спасение в этой форме. И в самом деле, достиг-
нутая форма — великая победа, торжество и радость; она всякий раз —
высшее, что есть»53. В этой борьбе между изжившими себя, но цеп-
кими формами Идеи и формами будущего, все еще находившимися
в стадии мучительного созревания, Герцен видел драму своего поко-
ления. Он находил утешение в том же зрелище, ибо борьба была сви-
детельством «жизни», а присутствие жизни — гарантией окончатель-
ной победы прогресса над мертвым прошлым. Таким образом, самые
негативные обстоятельства можно было считать причиной для надеж-
ды, потому что все конфликты, не важно, насколько они были болез-
ненными, в конце концов «примирялись» диалектикой в высшей гар-
монии. Придерживаясь подобных взглядов, можно было восхищаться
усилиями самодержавия в сфере просвещения в прошлом и по той же
причине еще яростнее сражаться с ним в настоящем. Более того, было
возможным считать саму силу нынешней реакции в качестве негатив-
ного знака, но тем не менее все-таки знака жизненности сил прогрес-
са в России. Конечно, Герцен не мог приводить подобный пример в пе-
чати, но он выражает чрезвычайную очарованность тем абстрактным
принципом, на котором этот пример основан. Снова и снова он повто-
ряет парадокс, что противоречия настоящего — это матрица будущей
полноты — идея, обычно выражаемая магическим языком, как будто он
хватался в мысли за то, чего не мог достичь в жизни. «В философии,
как в море, нет ни льда, ни хрусталя: все движется, течет, живет, под
каждой точкой одинаковая глубина; в ней, как в горниле, расплавля-
ется все твердое, окаменелое, попавшееся в ее безначальный и беско-
нечный круговорот, и, как в море, поверхность гладка, спокойна, свет-
ла, беспредельна и отражает небо»54. Несовершенства и отчуждения
в одно и то же время являются конечными вещами и частью бесконеч-
ной гармонии Абсолюта. Менее абстрактная форма этой интуиции —
мысль, к которой Герцен постоянно возвращается в «Дневнике», о том,
что страдания настоящего являются необходимыми предусловиями бу-
дущей гуманной России и что, следовательно, они уже являются своей
52 Там же. С. 230.
53 Там же. С. 230-231.
54 Тамже. С. 169. —
335
МАРТИН МАЛИА
противоположностью или источником радости55. Благодаря диалекти-
ке негативный принцип настоящего становится позитивным принци-
пом будущего, а обещания в каком-то смысле уже исполнением.
Как и все категории идеализма, диалектика отчасти явилась самоо-
больщением, отчасти абстрактной осведомленностью о чем-то реаль-
ном: фрустрация на самом деле приводила к образованию взрывной
энергии, а энергия эта, в конечном итоге, станет причиной переме-
ны. Она также отражала реализацию того, что там, где действие было
невозможным, идеологическое снятие стало позитивным актом, так
как в перспективе оно влияло на мир. Диалектика была транспони-
рованием в метафизику двух конфликтующих, хотя и связанных меж-
ду собой чувств: осознанием интеллектуала своего бессилия изменить
общество и такой же его верой в динамические последствия того не-
удовольствия, которое это бессилие порождало. Именно из-за этого
настоящего отношения метафизики к жизни категории «науки» бы-
ли столь эмоционально заряжены для Герцена. Это особенно очевид-
но в его употреблении понятия «примирения», которое он без устали
воспроизводит в почти религиозном возбуждении. Формально «при-
мирение» было диалектическим синтезом (Aufhebung) антитетических
оппозиций, но также оно обозначало эмоциональное освобождение
от противоречий настоящего и гармоничную интеграцию индивида
в рациональный мир после долгого паломничества через отчуждение
жизни.
Тесно связанным с диалектикой было понятие монизма вселенной.
Субъект и объект, «мышление» и «бытие», человек и природа объе-
динены в нераздельное целое органической взаимосвязью диалекти-
ческого. Строго говоря, эта идея для Герцена не была новой, но та
страсть, с которой он ее формулировал, — была. Снова его мысль вы-
ражена на языке, приближающемся к прорицанию. «Все живое живо
и истинно только, как целое, как внутреннее и внешнее, как всеобщее
и единичное — сосуществующие. Жизнь связует эти моменты; жизнь —
процесс их вечного перехода друг в друге»56. На самом деле Герцен с та-
кой яростью осуждает «дилетантов» за то, что те не смогли признать
единство вселенной, что можно подумать, будто это дуализм, а не са-
модержавие является основным препятствием прогресса в России57.
Причиной этой обеспокоенности было то, что дуализм предоставлял
философский базис для всех уходов от действительности в абстракт-
ный идеализм и религию. Он отделял реальное от идеального, мате-
55 Например: Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 41.
56 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 207.
57 Слово «дуализм» на самом деле больше используется в «Письмах об изучении
природы», чем в «Дилетантизме в науке», однако здесь оно взято как термин,
наиболее соответствующий мысли Герцена того времени.
ЗЗ6
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
рию от духа, а естественное от сверхъестественного. Следовательно,
когда он атаковал дуализм, то целился во все формы веры в трансцен-
дентную потусторонность. Таким же образом его акцент на единстве
бытия и мышления был провозглашением целиком имманентного ха-
рактера вселенной и ее полной проникновенности для человеческого
разума. В частности, этот натурализм усиливал историзм диалектики;
ценности и институты являются относительными не только касатель-
но исторических ситуаций, они также суть целиком естественные про-
изводные от этих ситуаций. Они не происходят от Бога или от неиз-
менных принципов, внешних по отношению к человеку; откровенные
религии и абсолютные философии это не более, чем проекции зем-
ных потребностей человека. Это было фейербаховским объяснением
«иллюзии» религии, которое потрясло Герцена, когда он писал эти эс-
се58. Единственной реальностью была жизнь природы и диалектиче-
ское единство человеческого сознания с ней; вера в что-либо другое яв-
лялась «мифологией» и пережитком донаучного прошлого.
В этом Герцен был не только верен, но и не верен Гегелю: верен, так
как последний действительно настаивал на том, что вселенная была
полностью имманентной и рациональной; не верен, так как он также
считал христианство символическим, но не менее авторитетным вы-
ражением Абсолюта, который был идентичен Богу. Опять-таки идеа-
лизм распадается на составляющие части рационализма и спиритуа-
лизма, из которых он состоял и которые были моментально примире-
ны с помощью диалектики. Герцен, взяв половину из двусмысленной
позиции Гегеля, сделал из нее основу своей мысли, и, как он чувство-
вал, рационализм явился непосредственным заимствованием у Гегеля.
Все трансцендентные авторитеты, все ценности, которые претендо-
вали на происхождение из источника, находящегося вне и над челове-
ком, провозглашались свергнутыми — и в этом было великое «освобож-
дение», дарованное «наукой».
Этот рационализм и натурализм составляют философское бремя
«Дилетантизма в науке». Гегель для Герцена, в конечном итоге, пред-
ставлял собой одну из вариаций Просвещения. Более того, он сразу
же признает родство между своей новой верой и верой philosophes. Из-
за своего «узкого эмпирицизма» последние, как и все французское во-
обще, в России были вне милости со времен триумфа немецкого идеа-
лизма. Хоть каким-либо образом восхищаться ими означало обрекать
себя на интеллектуальный остракизм, и Герцен со времен своих юно-
шеских споров с «Химиком» разделял эту антипатию59. Таким образом,
58 Формулировка позиции Герцена, данная здесь, гораздо более откровенная,
чем его собственная, переведена в менее абстрактную форму мысли; это суть
его позиции.
59 См. выше: гл. 5, ч.
337
МАРТИН МАЛИА
с удивлением ревизиониста он заново открыл XVIII столетие. Подго-
тавливая свои статьи, он внимательнейшим образом перечитал неко-
торых из philosophes или, по крайней мере, прочитал о них из второ-
источников60. Он доверил своему «Дневнику» тот энтузиазм, которо-
го не мог обнаружить в печати, выражая новый взгляд на остроумную
непочтительность Вольтера и даже еще большую оценку демократиче-
ских чаяний Руссо. Более всего его привлекли атеисты и материали-
сты Дидро и Гольбах, уничтожавшие следы религиозного мифа, кото-
рые сохранились в «робком деизме» Вольтера и Руссо. Именно этот ма-
териализм был прямой предтечей 1793 года, Робеспьера и Сен-Жюста,
и Герцен с одобрением цитирует желание Дидро «повесить последнего
короля на кишках последнего попа». Само собой, эти мыслители оши-
бались, выводя из материи все и не принимая в расчет ту рациональ-
ную силу, которая формирует мир и которую Герцен называет Идеей.
Тем не менее, приписывая так называемые духовные способности че-
ловека единому естественному источнику, материалисты, по крайней
мере, были на правильном пути, уводящем от всех сверхчеловеческих
авторитетов.
Если все подобные авторитеты были свергнуты, что же тогда при-
давало жизни смысл? Ответом Герцена было: творческая деятельность
настоящего. В «Дилетантизме в науке» эта идея выражалась косвенно,
особым употреблением того, что Гегель назвал хитростью разума. Все
исторические формы являются временными несовершенными прояв-
лениями разума, служащими цели, внешней по отношению к ним са-
мим, — жизни Абсолюта. Тем не менее Абсолют скрывает этот факт от
творений, в каком-то смысле «заставляя» их думать, что они есть цели
сами по себе, чтобы извлечь из каждой из них максимум усилий по са-
мореализации. «Каждая степень развития в природе есть и цель, отно-
сительная истина; она — звено в цепи, но — и кольцо для себя»61. Снова
и снова Герцен возвращается к этой идее, но всегда с легким чувством
стыда по поводу того, что исторические периоды должны быть столь
безжалостно подчинены «неизвестному будущему». В качестве коррек-
тивы он настаивает на той части мысли Гегеля, которая провозглаша-
ет, что «каждая фаза исторического развития имела сама цель и, сле-
довательно, награду и удовлетворения»62. Отсюда он делает достаточ-
но негегельянское заключение, что действие в настоящем и ради него,
в сущности, и есть цель жизни.
«Если глубоко всмотреться в жизнь <...>, высшее благо есть — само
существование, — какие бы внешние обстановки ни были. Когда это
60 В книге А.-Ф. Вильмейна «Lecons sur la littereture du XVIIIe siecle». См.: Гер-
цен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. T. 3. С. 22-23.
61 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 230-231.
62 Тамже. С.232.
ЗЗ8
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ! ГЕГЕЛЬ
поймут, поймут, что в мире нет ничего глупее, как пренебрегать на-
стоящим в пользу грядущего. Настоящее есть реальная сфера бытия.
Каждую минуту, каждое наслаждение должно ловить; душа беспрерыв-
но должна быть раскрыта, наполняться, всасывать все окружающее
и разливать в него свое. Цель жизни — жизнь. Жизнь в этой форме,
в том развитии, в котором поставлено существо, т. е. цель человека —
жизнь человеческая»63.
Подчинение настоящего будущему просто-напросто было еще одной
формой подчинения человека трансцендентным целям, внешним по
отношению к нему, — этим источникам всякой тирании для Герцена.
Но так как цель человека — сам человек, а не что-то потустороннее —
либо небеса, либо будущее, — его целью должна быть самореализация
здесь и сейчас.
6
Философия текущего момента привела к позиции, известной в литера-
туре левого гегельянства как «философия дела». После освобождения
разума человека от трансцендентных авторитетов прошлого Герцен
почувствовал, что «наука» сделала свое дело; следующей задачей ста-
ло освобождение всего человека в жизни. Следовательно, призванием
нынешнего поколения более не была абстрактная спекуляция, но было
«действие». Это старая герценовская тема, восходящая к юношескому
нетерпению по поводу олимпийской отрешенности Гёте от дел этого
мира. Теперь, однако, она врывается в созерцательные гармонии иде-
ализма неистовым крещендо. О природе «действия» Герцен по необ-
ходимости не мог сказать ничего конкретного, так как она полностью
находилась в будущем. Он смог определить ее лишь в оппозиции к раз-
личным формам квиетизма, что и сделал в «Дилетантизме» с огром-
ным полемическим жаром, распаляясь с каждым залпом и с каждой
новой главой.
Первая атака была направлена против «дилетантов» в собственном
смысле этого слова — термин, под которым Герцен понимал сразу не-
сколько вещей. В фривольном смысле он обозначал людей, которые
играли в «науку» как в абстрактную игру без всякой связи с жизнью.
В более точном смысле он имел в виду людей, которые были любо до-
диалектичными, либо дуалистичными в своем мышлении. С одной сто-
роны, они грешили узким «эмпирицизмом» и «материализмом», столь
ненавистными идеализму, отрицавшему все, что не подходило под клас-
сические законы противоречия. Они рассекали «живую целостность
истины», уничтожая ее «душу», и оставляли только «мертвые абстрак-
ции с запахом трупа» — идеи и образ, восходящие к университетским
63 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 32.
339
МАРТИН МАЛИА
дням Герцена64. Этим отрицанием мыслить в терминах противоречия
они мешали прогрессу «науки» и откладывали освобождение, которое
тот приносил. С другой стороны, «дилетанты» были теми, кто грешил
в направлении всех тех трансцендентальных уходов от реальности, ко-
торые, как считал Герцен, парализовали мирскую деятельность поко-
ления. Их неспособность воспринять органическое единство «бытия»
и «мышления» привела к тому дуализму, который открывал двери для
религии и фетиша идей самих по себе. Эти ошибки отчасти проистека-
ли из-за того, что «дилетанты», как подразумевает их имя, были люби-
телями, не желавшими делать усилие, чтобы проникнуть в сложности
диалектической «науки», которая, настаивал Герцен, является слож-
ным занятием65. Еще важнее то, что слепота «дилетантов» происходи-
ла из недостатка мужества; они боялись уничтожить удобную иллюзию
идеала или Бога, стоящего над случайностями мира.
После «дилетантов», которые были скорее интеллектуальным ти-
пом, а не политической группой, шел класс, относящийся и к тем, и к
другим: дилетанты-романтики, под которыми Герцен подразумевал
славянофилов. Из-за цензуры атака была представлена в виде коммен-
тария дебатов между классицизмом и романтизмом — термины, кото-
рые Герцен понимал в их современном немецком смысле. Классици-
сты были наследниками Античности, людьми, верящими только в ося-
заемую реальность сего мира и в практическую деятельность; они
были рационалистами истории, и их самыми недавними воплощения-
ми стали люди Возрождения и Просвещения. Однако романтики бы-
ли наследниками Средних веков и христианства — людьми, которые
в материальном мире были не дома, но которые стремились к какому-
то идеальному потустороннему; они были мистиками истории, и их
конечным расцветом явился немецкий романтизм и религиозное воз-
рождение реставрации. Герцен представляет и тех и других в качестве
диалектически комплементарных: они являются необходимыми эле-
ментами прошлой истории, хотя и те и другие несовершенны. Их ны-
нешняя судьба — это синтез, который сохранит лучшее от того и от дру-
гого. Этот синтез, как чувствует Герцен, достигнут Гегелем, который
соединил рационализм классиков с тем, что было достойным сохране-
ния в романтическом чувстве духовного достоинства человека. Несмо-
тря на то что Герцен пытается предстать в качестве сугубо независи-
мого лица между двумя тенденциями, по существу, вся его ирония на-
64 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 173. Эта идея
развита в большом отрывке из первой главы «Писем об изучении природы».
См.: Герцен А. И. Письма об изучении природы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4.
С. 1-28. О ее источниках в ранней фазе герценовского шеллингианского раз-
вития см. ниже: гл. 5, ч. 6.
65 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 167.
34°
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
правлена на романтиков. «Мечтательная», направленная на иной мир
религия в духе «старческого» позднего Шеллинга (придворного фило-
софа славянофилов) более не соответствует «практическим» потреб-
ностям общества.
Он воскрешает в памяти славянофилов, которые «со словами чер-
ного проклятия веку на устах, печальные и бледные, видят, как рушат-
ся замки, где обитало их милое воззрение, видят, как новое поколение
попирает мимоходом эти развалины, <...> слышат с содроганием весе-
лую песню жизни современной, которая стала не их песнью, и с скре-
жетом зубов смотрят на век суетный, занимающийся материальными
улучшениями, общественными вопросами, наукой»66.
Живые воплощения «дуализма», славянофилы были обращены
на романтическое прошлое и мистическое потустороннее, тем самым
оставаясь отрезанными от созидательных «дел» настоящего.
Третьим врагом была группа, которую Герцен назвал «гильдией уче-
ных специалистов», Fachgelehrten, под которой он имел в виду немцев
из башни слоновой кости. Специалисты были необходимым момен-
том в прошлом развитии сознания, так как они поставляли сырье, из
которого была выстроена высшая «наука» — философия. Но в насто-
ящем они стали опасными, ибо отказывались выходить за узкие гра-
ницы своих дисциплин, чтобы понять их в более широком контексте
универсального знания. В частности, в Германии ученые стали «кастой
образованных», отрезанной от человечества педантическим высоко-
мерием и варварским схоластическим языком. Их истинным делом бы-
ло служить философии.
«Ученые, это — чиновники, служащие идее, это — бюрократия нау-
ки, ее писцы, столоначальники, регистраторы. Чиновники не принад-
лежат к аристократии, и ученые не могут считать себя в передовой фа-
ланге человечества, которая первая освещается восходящей идеей»67.
Это презрение к ученым отчасти происходило из того аристокра-
тического нетерпения, с которым Герцен скрупулезно рассматривал
детали. Еще больше она проистекала из его раздражения миром чи-
стой спекуляции и стремлений к делам в настоящем миру, а его ата-
ка на специалистов была еще одним настойчивым призывом к чувству
социальной ответственности среди образованного меньшинства рус-
ских. Последние не смогли увидеть, что «наука», которой они занима-
лись, наконец, поняла вселенную существенным образом. Этот резуль-
тат был кодифицирован Гегелем, и в сфере чистой мысли делать бы-
ло уже нечего. Спор немецких профессоров по пустякам усиливал дей-
ствие ошибки и отвлекал энергию от задачи нынешней исторической
эпохи, заключавшейся в пропаганде «науки» и «действия» по измене-
66 Там же. С. 192-193.
67 Там же. С. 205. —
341
МАРТИН МАЛИА
нию общества. Русским следует подражать французам, наверное, не та-
ким оригинальным, как немцы, но, по крайней мере, одаренным ве-
ликой традицией популяризации просвещения. Как и всегда, аллюзия
на Францию была призывом к политике.
Однако окончательные импликации «философии дела» Герцена
проявляются только в атаке на группу, обозначенную как «буддисты
науки», которым посвящено последнее и самое дерзкое из всех эссе.
Интересующие нас «буддисты» прибыли не из Тибета, но из Берли-
на; они были правыми гегельянцами, такими как Белинский и Бакунин
в период их «примирения с действительностью». Ортодоксальные ге-
гельянцы были более достойны осуждения, нежели другие разновид-
ности «дилетантов», ибо они, в отличие от последних, поняли «науку»,
но не смогли проследить ее до логических заключений. Они последо-
вали диалектической философии, тем не менее рассматривая прошлое
в качестве постоянного процесса эволюции, отказались увидеть ту же
непреклонность изменения в настоящем. Что важнее, они предали се-
бя философии, провозглашавшей единство идеи и действительности,
мысли и действия, и тем не менее вели себя так, как будто чистая фи-
лософия была всем, что только существовало, и уходили подобно буд-
дистам в созерцание истины в себе и для себя. Они верно поняли, что
«наука» дает «примирение» или свободу понимания в сфере «мышле-
ния», но они так и не смогли уловить, что за этим лежит сфера «бы-
тия», которое находится вместе с философией в органическом един-
стве. Они не видели того, что абстрактный разум просто-напросто был
«предлежащим действительности» и что философия имеет смысл только
в понятиях этой действительности68.
Для Герцена диалектический момент, который необходимо следо-
вал за обладанием абстрактной истиной, стал возвращением к реаль-
ности и действию в мире «бытия».
Наука «созидает в области логики, — таково ее призвание. Но чело-
век призван не в одну логику, — а еще в мир социально-исторический,
нравственно-свободный и положительно-деятельный; у него не одна
способность отрешающегося понимания, но и воля, которую можно
назвать разумом положительным, разумом творящим; человек не мо-
жет отказаться от участия в историческом деянии, совершающемся
около него; он должен действовать в своем месте, в своем времени, —
в этом его всемирное призвание»69.
Ошибкой буддистов было то, что они «не чувствуют потребности
этого выхода в жизнь — действительного осуществления идеи»70. Фи-
лософия не существует в себе и для себя, но существует как часть жи-
68 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 212-213.
69 Там же. С. 222-223.
70 Там же. С. 223.
342
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
вой истории, сознанием которой она является: «Наука — момент, по
обеим сторонам которого жизнь: с одной стороны, стремящаяся к не-
му — естественно-непосредственная, с другой, — вытекающая из него —
сознательно-свободная»71. В философии Гегеля разум, наконец, дости-
гал цели, к которой стремился со времен расцвета истории — свобода
абсолютного самосознания; и когда «наука достигает высшей точки, она
естественно переходит самое себя», в «деяния». «Условия мира деланы
мыслью <...>. Деяние есть живое единство теории и практики»72.
По существу, это было концом философии. Декларировалось, что
она уходила, и пропаганда должна была занять ее место. Конечной це-
лью философии было спасти человека от философии, «освободить»
его от тяжелого труда чистой спекуляции и от того существования в ил-
люзорных удовлетворениях, на которые его поколение, чувствовал
Герцен, слишком долго тратило свои силы. Свобода от этих иллюзий
была истинным «примирением с действительностью» в «науке», а не
принятием действительности, о котором однажды думал Белинский,
следуя за буддистами. Но это самое освобождение от абстракций могло
быть достигнуто только путем сурового изучения абстракции, и имен-
но по этой причине Герцен мог выражать свою политику только в ка-
честве идеологии. Первым препятствием к свободе было не самодер-
жавие, но метафизический и религиозный квиетизм интеллигенции.
Революция в «науке» была первым необходимым шагом по направле-
нию к «действительности».
Как и все революции, этот разрыв с прошлыми иллюзиями был ду-
шераздирающим процессом, который, если, в конце концов, и приво-
дил к «примирению», начинался все же в муках. Экстатичное письмо,
в котором Герцен анонсирует своим петербургским друзьям открытие
«Феноменологии» и в котором он сравнивает это событие с опасным,
хотя и веселящим пересечением моря с берега иллюзий на «тот берег»
действительности, было воспроизведено в приукрашенном виде в опу-
бликованных текстах эссе73. Снова и снова он повторяет, что весьма
мучительно сбрасывать дорогие «субъективные убеждения», чтобы со-
прикоснуться с «объективным разумом» вселенной, но когда это про-
исходит, вознаграждение становится стократным74. «Прострадать фе-
номенологию духа, исходить горячею кровью сердца, горькими слеза-
ми очей, худеть от скептицизма, жалеть, много любить и все отдать ис-
тине, — такова лирическая поэма воспитания в науку»75. Освобожде-
71 Там же. С. 217.
72 Там же. С. 218.
73 См. выше: гл. ю, ч. 3 и Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 3. С. 174.
74 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. T.3. С. 175.
75 Там же. С. 215.
343
МАРТИН МАЛИА
ние «науки» сравнивается даже со священной смертью и воскресени-
ем. «Итак, личность, разрешающаяся в науке, не безвозвратно погиб-
ла <...>. Личности надобно отречься от себя для того, чтобы сделаться
сосудом истины <...>. Умереть в естественной непосредственности зна-
чит воскреснуть в духе, а не погибнуть в бесконечном ничего, как по-
гибают буддисты». Смерть субъективных иллюзий разума является его
перерождением в действительности; «погубящий душу» в науке «най-
дет ее»™. Это спасение является «действием», которое само по себе
есть почти священная ценность. «Кто так дострадался до науки», для
того «мало блаженства спокойного созерцания и видения; ему хочется
полноты упоения и страданий жизни; ему хочется действования [курсив
добавлен. — М.М.], ибо одно действование может вполне удовлетво-
рить человека»76 77. Тон практически доходит до крика, и сам жар языка
Герцена выдает степень его устойчивой фрустрации: вместо стези де-
ла, о котором он взывает к небесам, Герцен получает только груз боль-
ших идей. Он не может подойти к делам ближе провозглашения их
логической необходимости на словах, освобождение «науки» являет-
ся единственным «примирением», которого он удостаивается в насто-
ящем. В остальном он может жить только упованиями и ласкать свой
образ революционного действия огненными словами.
В печати слова эти не могли идти далее намеков, но намеки доста-
точно ясны, несмотря на идеалистическое многословие, в которое они
и облачены. Этот смысл становится явным прежде всего благодаря его
критике Гегеля. Последний, несмотря на свой гений, не был чужд че-
ловеческой слабости: «Он испытал панический страх просто выгово-
риться в эпоху, выражавшуюся ломаным языком так, как боялся идти
до последнего следствия своих начал; у него недостало геройства по-
следовательности, самоотвержения в принятии истины <...> чего бы
она ни стоила»78. Он заставил свои выводы искусственно стать «в ла-
ду с существующим», другими словами, с политическим абсолютиз-
мом. Тем не менее подобные промахи простительны первооткрывате-
лю, задачей которого было достижение освобождения в сфере мысли.
Именно «юному поколению, легко взнесшемуся на мощных раменах ге-
ниального мыслителя» предстояло достигнуть освобождения в сфере
жизни. Молодое поколение привыкнет к умственным высотам, столь
мучительно достигнутым Гегелем; оно «почувствует себя там дома, пе-
рестанет дивиться широкому, бесконечному виду и своей воле, <...> тог-
да его истина, его наука выскажется просто, всякому доступно. И это
будет!»79. В своем «Дневнике» Герцен гораздо откровеннее утверждает,
76 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 214, 216.
77 Там же. С. 216.
78 Там же. С. 210.
79 Там же. С. 211.
344
ГЛАВА Ю. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
что Гегель не осмелился быть последовательным в применении своих
принципов из-за его привязанности к status quo, «das Bestehende» [уста-
новившееся (нем.). — Прим. пер.\, и что младогегельянцы своими атака-
ми на существующий порядок «вернее были бы ему, нежели он сам»80.
Герцен также намекает на революционное восстание в постоянно
повторяющемся призыве преодолеть философию действия. Иногда
этот намек приглушенный и абстрактный. «В разумном нравственно-
свободном тл страстно-энергическом деянии человек достигает действитель-
ности своей личности и увековечивает себя в мире событий. В таком дея-
нии человек веченв современности, бесконеченв конечности, представи-
тель рода и самого себя, живой и сознательный орган своей эпохи [курсив
добавлен. — М. М.]»81. «Действие», которое отвечает этим стандартам,
может быть только революционным, и внимательный читатель, конеч-
но, поймет его в качестве такового. А иногда Герцен более откровенен,
когда почти вплотную подходит к обсуждению современной политики.
Эта дискуссия приобретает форму «историософской» попытки опреде-
лить то, какая нация первой «переведет науку в жизнь». Англия просто-
напросто исключена потому, что она, хотя и обладала превосходным
чувством «деятельности», также была излишне «локальной» в своих
интересах и безразличной к судьбе человечества. Германию, которая
«науку признала целью и нравственную свободу поняла только, как вну-
треннее начало», отвергли как «буддистскую» par excellence [по преиму-
ществу (лат.). — Прим, пер.} среди народов. Оставалась Франция, кото-
рая «дошла до заключений очень близких к заключениям науки герман-
ской» и которая, следовательно, вполне могла стать представителем
«действительного единства науки и жизни»82. Учитывая революцион-
ную репутацию французов, любой внимательный читатель поймет, что
имевшиеся в виду «путь» и «выводы» были политическим действием
и социалистической теорией. Но какая бы нация ни была избранни-
цей Идеи — Герцен предполагает, что это может быть даже Россия, —
обещания «науки» будут выполнены с неизбежностью. Эссе на тему
«Дилетантизма» заканчиваются характерно преувеличенным разгла-
гольствованием: «Из врат храма науки человеческой выйдет с гордым
и поднятым челом, вдохновенное сознание: omnia sua secum portans
[все, что он несет с собой, — принадлежит ему (лат.). — Прим, пер.} —
на творческое создание веси божией». Это явная аллюзия на револю-
ционный катаклизм. «Когда настанет время, молния событий разде-
рет тучи, сожжет препятствия, и будущее, как Паллада, родится в пол-
ном вооружении». В это время «наука» даст надежду, которая, наконец,
приведет будущее к бытию. «Но вера в будущее — наше благороднейшее
80 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 43.
81 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 218.
82 Там же. С. 218-220.
345
МАРТИН МАЛИА
право, наше неотъемлемое благо; веруя в него, мы полны любви к на-
стоящему. И эта вера в будущее спасет нас в тяжкие минуты от отчая-
ния; и эта любовь к настоящему будет жива благими деяниями»83.
В более абстрактной форме эта философия дела была проводником
того же идеала свободы, который Герцен выражал ранее посредством
эстетического взгляда на личность Шиллера, мировую поэму Шеллин-
га или «новое христианство» Сен-Симона. Но это не было простым по-
вторением. Как и сама Идея, Герцен развился от поэтических и мифо-
логических выражений своих чаяний до философских, и результатом
стала большая непреклонность его позиции. Благодаря поэзии юности
он смог лишь определить конечную цель: развитая и свободная лич-
ность. Реагируя на свои былые перегибы с поэтической фантазией,
при помощи Гегеля теперь он определил и нынешнего врага — идеаль-
ные авторитеты прошлого. Эта пара идей составит leitmotiv его поли-
тической философии до конца его дней. В частности, он будет доми-
нировать в его реакции на неудачу европейской революции 1848 года
и в формулировании теории превосходящего иные русского пути к со-
циализму.
7
Мыслители-марксисты, начиная с Плеханова и Ленина, а за ними все
советские историки жизни и деятельности Герцена описали рациона-
лизм «Дилетантизма в науке», а еще больше «Писем об изучении при-
роды» как предвосхищение диалектического материализма. Аргумент
был таков, будто эти усилия, хотя и замутненные следами идеализма,
очень близки к философии — хотя и не к экономике или социологии —
Маркса, и, следовательно, им было приписано огромное научное зна-
чение84. Узкополитическая направленность эссе, как и их в высшей
степени производный характер, затрудняют возможность принятия
последнего заявления всерьез. Не будет точным и описание позиции
Герцена как безусловного материалиста. Конечно, он был рационали-
83 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т.3. С. 233.
84 Эта традиция берет свое начало в статьях Плеханова о Герцене; главным обра-
зом см.: Плеханов Г. В. Философские взгляды А. И. Герцена // Плеханов ГВ.
Соч.: В 24 т. М.; Л., 1923-1927. Т. 23. С.354-413; Плеханов Г. В. О книге В.Я. Богу-
чарского // Там же. С. 46-462. Она продолжена Лениным; см. выше: Гл. 1. При-
мечание 5. Ее воспроизвели все советские комментаторы философии Герце-
на начиная уже с 1930-х годов; особенно см.: Пипер Л. Мировоззрение Герце-
на. М., Л., 1935; ЧесноковД. И. Мировоззрение Герцена. М., 1943. Полемическую
критику этой позиции см.: Зенъковский В. В. О мнимом материализме русской
науки ц философии // Институт по изучению СССР. Исследования и матери-
алы. Серия 1. Выпуск 27. Munich, 1956. С. 39-44.
346
ГЛАВА Ю. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
стом, натуралистом и атеистом, но целиком в рамках идеализма, так
как законом разума, управлявшим вселенной, в конце концов, была
Идея, хотя и полностью имманентная материи, которую сама она фор-
мировала. Даже понятие о том, что идеологии являются продуктами
данной исторической ситуации, у Герцена не было материалистиче-
ским. Трансцендентные верования людей не были результатом соци-
альных условий, но — отражением различных стадий эволюции «идеи»
личности. Почитание Девы в Средние века, согласно Герцену, ни в ко-
ем случае не было связано с социальным положением женщины, но эта
вера каким-то образом была необходима в данный момент, чтобы под-
твердить идею о достоинстве женщины85.
Что еще важнее, для Герцена историю заставляли двигаться идеи,
а не наоборот, — убеждение, имевшее важные следствия для его по-
литической деятельности. Люди были порабощены реакционными
правительствами из-за того, что они придерживались ошибочных
убеждений. Революция в гораздо большей степени явилась результа-
том просвещения, нежели развитием социальных и экономических
сил. Следовательно, его политические усилия всегда будут направле-
ны на изменения убеждений людей в качестве необходимой прелюдии
к изменению условий, в которых они живут. Когда события пошли не
так, как это случилось в 1848 году, инстинктивной реакцией Герцена
стал поиск причины неудачи в тех ложных идеях, которые разделяли
деятели революции. В этом практическом смысле он оставался идеали-
стом даже после обращения в рационализм, по существу, до конца сво-
их дней. Если как-то необходимо окрестить его позицию, то для это-
го гораздо лучше подойдет диалектический идеализм, нежели диалек-
тический материализм, при котором Богу не дозволяется оставаться
одной из идей.
Лучшее наименование его позиции — это просто левое гегельян-
ство. Чувство родства Герцена с Фейербахом уже упоминалось. Кроме
того, его «Дневник» свидетельствует о регулярном и восхищенном чте-
нии главного журнала младогегельянцев «Deutsche Jahrbiicher» [«Не-
мецкий ежегодник» (нем.). — Прим, пер.} Арнольда Руге; благодаря ему
«философия германская выступает из аудитории в жизнь, становится
социальна, революционна, получает плот и, следовательно, прямое
действие в мире событий»86. Интересно заметить, что среди статей из
«Deutsche Jahrbiicher», которые потрясли Герцена более всего, была
статья его старого врага, Бакунина. Последний покинул Россию в 1840
году, все еще оставаясь ортодоксальным гегельянцем, чтобы изучать
философию в Берлине. Там под непосредственным влиянием младо-
85 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 118-119; Герцен А. И. Былое
и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 481-482.
86 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 37-38.
347
МАРТИН МАЛИА
гегельянцев он прошел через ту же эволюцию, что и Герцен, оставив
абстрактную метафизику и откровенную религию ради философии
революционного действия. В 1842 году с величайшим диалектическим
блеском эти заключения были сформулированы в эссе главным обра-
зом запомнившимся своим анархистским слоганом: «die Lust der Zer-
stdrung ist eine schaffende» [«Наслаждение разрушением — это труд»
(нем.). — Прим. пер.]. Герцен принял эту «художественно-превосходную
статью» за работу француза, так как она была подписана псевдонимом
Юлиус Элизар, и сам себя поздравил с тем, что день революционного
«действия» уже не за горами, ибо казалось, что политически мыслящие
французы наконец-то стали понимать немецкую «науку»87. На самом
деле такое сугубо метафизическое выражение революционной надеж-
ды могло быть произведено только восточнее Рейна, и в эссе Бакунина
Герцен прочел лишь собственные типично левогегельянские взгляды,
выраженные более открыто из-за умеренной цензуры в Германии.
Еще важнее знакомства Герцена с сочинениями левых гегельянцев
единство его взглядов с их взглядами88. Ревизия гегельянства в Герма-
нии началась в 1835 году с сочинения «Жизнь Иисуса» Штрауса — по-
пытка дать натуралистическую интерпретацию догмам христианства
и одновременно принять эти догмы в качестве символически истин-
ных; тем самым смыслом религии стали стремления индивида по на-
правлению к богочеловечеству или к реализации царства небесного
в посюстороннем мире. Примерно это было философией, основанной
на «рациональном» и социальном христианстве, которую Герцен вы-
разил в «Лицинии» и «Вильяме Пене». Вместе с критикой синопти-
ческих [первые три Евангелия. — Прим, пер.] Евангелий Бруно Бауэра
и «Сущностью христианства» Фейербаха левое гегельянство двинулось
в сторону открытого отрицания религии, которая теперь понималась
как чисто мистическое выражение человеческих потребностей. Нако-
нец, Руге и авторы журнала «Deutsche Jahrbiicher», включая Бауэра,
а позднее и Маркса, были вовлечены во все более радикальное усилие
представить веру в абсолютные идеи, а также в символы книжного ро-
мантизма в качестве замаскированной формы религии. Привело дви-
жение к тем же условиям и в тот же момент —1842-1843 год, — что и «Ди-
летантизм» Герцена89. Короче говоря, левое гегельянство было делом
87 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т.3. С. 88.
88 В терминах формальных доктрин это не совсем истинно, как показал Чижев-
ский. См.: Чижевский Д. И. Гегель в России. Париж, 1939. С. 204. Однако это
верно в терминах духовных и практических импликаций позиции Герцена,
именно это имеет здесь первостепенное значение.
89 Не существует по-настоящему удовлетворительных историй левого гегельян-
ства как такового. Движение обычно рассматривается либо как придаток
к Гегелю, либо как контекст раннего развития Маркса. Кроме исследований
348
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
Просвещения в более сложной форме, преломленным сквозь призму
диалектики, а также обретшим нового врага помимо религиозных
«предрассудков», которым стал предрассудок идей самих по себе. Геге-
льянские эссе Герцена — бледное северное отражение этого развития,
менее сложное и, следовательно, менее богатое по своим философ-
ским, историографическим и психологическим прозрениям. В конце
концов, он и его соотечественники были не более чем провинциала-
ми в городе «науки».
Тем не менее почему, таким образом, было необходимым повторять
в том же духе лишь несколько десятилетий спустя усилия Просвещения?
Philosophes столкнулись с религиозным мировоззрением, которое, начи-
ная с XVI столетия, еще не было существенно развито; в ответ достаточ-
но было объяснить религию невежеством в отношении знаний о при-
роде вкупе с бесстыдством священников. Однако с тех пор мир стал бо-
лее сложным не только в революции, но и в реакции. В этом беспорядке
возникло замысловатое религиозное возрождение вместе с псевдонау-
кой и псевдорелигией идеализма, обновлявшее теологию аргумента-
ми диалектического «разума», историзма и романтической интуиции.
«Предрассудок» приобрел новые формы, настолько похожие на «нау-
ку», что он смог обмануть даже просвещенных, и разум было необходи-
мо освободить заново. Простой рационализм предыдущего столетия
более не соответствовал этой задаче; было необходимо использовать
сложные диалектические и исторические орудия, выкованные врагом.
В частности, религия более не могла быть дискредитирована как дело
рук лишь священников; она должна была быть объяснена как резуль-
тат мифологического сознания общины. Вот почему Герцен, Фейербах
и Маркс чувствовали столь близкими и тем не менее столь далекими от
материалистов XVIII столетия: несмотря на общую цель, они были от-
делены от последних всеми теми проблемами, которые возникли вме-
сте с ростом идей в себе, ставших составлять еще более серьезное пре-
пятствие для свободы и «действия», нежели религия.
Этот сугубо идеологический подход к свободе ставит последнюю
проблему. В основе своей левые гегельянцы, как и более радикальные
о Фейербахе, упомянутых в примечании 30, выше, см.: Lowith К. Von Hegel bis
Nietzsche. Zurich, 1941. Особенно см.: часть i, гл. 2; часть 2, гл. 4, 5. См.: марк-
систски ориентированные, но информативные исследования Корну: Cornu
A. Karl Marx 1’homme et 1’oeuvre. De I’hegelianisme au materialisme historique
1818-1845. Paris, 1934; Cornu A. Karl Marx et friedrich Engels. Paris, 1955. Vol. 1. Les
annees d’enfance et dejeunesse, la gauche hegelienne 1818/1820-1844. Обе книги
содержат очень хорошие библиографии о левом гегельянстве в целом. Hook
S. From Hegel to Marx. London; N. Y., 1936. И самое ценное из всех исследова-
ний, которые глубоко поняли движение, см: Rubel М. Karl Marx, essai de biog-
raphic intellectuelle. Paris, 1957. Особенно 4. i, 2.
349
МАРТИН МАЛИА
philosophes, восставали против ограничений индивидуальной свободы,
навязанных абсолютной монархией и системой легализованного клас-
сового неравенства. Тем не менее и та, и другая группа сделала своей
мишенью не эти институты, но религию или ее метафизические суб-
ституты. Либеральные или демократические чувства считались a pri-
ori несовместимыми с религиозной верой, и проблема реформы глав-
ным образом была проблемой просвещения. Это созвездие идей явля-
ется характерным для континентальной Европы. В Англии и Америке
борьба за перемены в целом проходила без выраженной вражды к ре-
лигии; на самом деле реформистские настроения очень часто выража-
ли себя через религию (самым показательным исключением из это-
го являются утилитаристы, но их враждебность к религии была уме-
ренной, по сравнению с mangeurs de cures [яростный антиклерикализм
(фр.). — Прим, пер.} на континенте). В некоторых континентальных
странах это отличие отчасти может быть объяснено институциональ-
ной силой церкви и той консервативной социальной ролью, которое
священство тем самым могло играть. Это в особенности истинно в от-
ношении католических стран, и самый показательный пример — это
Франция XVIII столетия; то же верно, хотя и в меньшей степени, по от-
ношению к лютеранской Германии в эпоху Реставрации. Однако каса-
тельно России это объяснение вряд ли применимо. Церковь, которой
не хватало интеллектуальной силы, а еще больше общественного влия-
ния, была последним препятствием для реформ; настоящими врагами,
конечно, были самодержавие и крепостное право. Тем не менее все
ведущие радикалы того дня — Белинский, Бакунин и Герцен — сделали
разрушение религии — и Идеала — первым шагом на пути к прогрес-
су, что свидетельствует о том, что суть проблемы заключалась в чем-то
ином, а не в институциональной власти церкви.
Ответ лучше всего искать в психологических условиях оппозиции
при авторитарных режимах — идея, уже выдвигавшаяся в этой книге,
но имеющая особенное отношение к вопросу о религии. Там, где власть
распределяется между различными группами, не важно, насколько не-
равномерно, и когда эти права являются предметом переговоров и из-
менений, не имеет значения, насколько постепенных, основное значе-
ние приобретает то, что люди делают, и то, что они думают: честолю-
бивая оппозиция может действовать изнутри существующего порядка.
Она может работать над отрывком следующего постановления о ре-
формах или готовиться к следующим парламентским маневрам. Вопро-
сы принципов занимают второе место по сравнению с вопросами по-
литической эффективности. Если человек правильно голосует, не важ-
но, каких мнений он придерживается о Боге или природе вселенной.
Рано развившаяся децентрализация власти в Англии и Америке, конеч-
но, во многом связана с относительным отсутствием предрасположен-
ности к идеологии в политической жизни этих стран. Однако в старых
350
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
континентальных режимах централизация власти, очень часто бюро-
кратическая и административная, а также относительная ригидность
подобной централизованной структуры сделали решение задачи ре-
формирования гораздо более сложным, чем решение той же задачи
на территориях севернее Ла-Манша. Формирующейся оппозиции не
хватало точки опоры внутри системы, которую она желала изменить;
она могла атаковать лишь изнутри, что означало, что она могла ата-
ковать только на уровне первопринципов. Следовательно, идеология
стала пробным камнем в политике человека. Само собой, подобная схе-
ма очень приблизительна, и необходимо ввести многие другие факто-
ры, чтобы дать полную картину. Однако ригидное противостояние аб-
солютизма либеральной и демократической оппозиции является хотя
бы источником, если не всей историей идеологической политики.
Следовательно, при старом режиме идеология необходима, что-
бы дать веру во время долгого бессильного ожидания перемены. Она
также необходима для того, чтобы дать твердое убеждение, необходи-
мое для сметающей критики существующего порядка, а еще больше
для того, чтобы совершить окончательное покушение. Противостоя-
ние старого режима очень редко ломается без насилия, а тем, кто не
обладает абсолютной убежденностью в своей правоте, не хватает мо-
ральной силы, чтобы произвести революцию или выступить за нее.
В таких условиях религия откровения запросто становится главным
врагом, она минимизирует власть человека, подчиняя его Богу, сокра-
щая историю до Провидения и декларируя то, что естественный мир
зависит от некоего неизвестного и неконтролируемого сверхъесте-
ственного. Она подрывает энергию, необходимую для действия, и тем
самым рассматривается как главная идеологическая опора status quo.
Более того, Бог является универсальным архетипом всякой власти,
и любая атака на власть должна сначала отделаться от этой идеальной
санкции. Как позднее сказал Бакунин, давая характерно экстремальное
выражение этой идеи: если Бог существует, то человек не может быть
свободным. Вместо религии радикалы должны иметь идеологию, ко-
торая провозглашает независимость человека от какого-либо человека
по отношению к нему и превозносит его власть изменить мир; короче
говоря, он должен иметь идеологию естественного разума. Освобож-
дение разума — это первый необходимый шаг по направлению к осво-
бождению человека; просвещение неотделимо от радикальной полити-
ки. Там и тогда, где фрустрация радикалов является наибольшей, этот
набор отношений носит более доктринальный характер. Как Герцен
написал в «Дневнике», цитируя «Deutsche Jahrbiicher»: «Надобно ре-
шиться и однажды навсегда: “христианство и монархия или филосо-
фия и республика!!”»90.
90 Герцен А. И. Дневник Z7”Герцен А. И. ПССиП. Пг., 1919-1925. Т. 3. С. 38.
351
МАРТИН МАЛИА
Однако Герцен жил не только в условиях монархии, но и в услови-
ях русского самодержавия, и его видение будущей республики соответ-
ственно было экстремальным, по существу доходящим до анархизма.
Переведенная на язык политики его тотальная борьба против транс-
цендентальных авторитетов прошлого означала отрицание государ-
ства и требование всеобщего растворения существующей социальной
структуры. Пока оставался хотя бы один институт, существовавший без
целиком разумного и свободного согласия индивида, человек не мог
быть свободен. Этот анархистский идеал абсолютной свободы лично-
сти был, если использовать язык того времени, диалектическим от-
ветом на тотальное отсутствие свободы при Николае. Конечно, пря-
мо это не утверждается в «Дилетантизме», как не разработал Герцен
эти политические импликации своей философии даже в личных за-
писях. Так как практическая политика на тот момент не была возмож-
ной, он мог провозгласить только тотальную духовную свободу челове-
ка от всех идеологических авторитетов и абсолютов. Тем не менее эта
интеллектуальная непреклонность уже была философским выражени-
ем анархизма, и его деятельность вплоть до смерти Николая I долж-
на была быть посвящена выработке соответствующей политической
программы. Эта деятельность началась тогда, когда он еще жил в Рос-
сии, в годы, последовавшие за эссе о дилетантизме; она завершилась
после эмиграции в 1847 году, когда он, наконец, освободился от цен-
зуры и более утонченных форм отчуждения, вызванного пребывани-
ем в России. Но существенный поворотный момент произошел вме-
сте с анархическим бунтом идей, к которому, в конечном счете, приве-
ло его гегельянство.
Некоторые исследователи жизни и творчества Герцена отметили,
что эта непреклонная преданность свободе находилась в противоре-
чии с его преданностью историческому детерминизму немецких мета-
физиков91, и в этой точке зрения заключено зерно истины. Отрицание
всех авторитетов, внешних по отношению к индивиду, плохо вписы-
вается в метафизические схемы истории, включая гегелевскую, кото-
рые устанавливают абстрактные цели для разных индивидов незави-
симо от воли людей. Но, даже будучи гегельянцем, Герцен, в сущности,
придерживался взглядов, которые ставят его вне этой системы. Хотя
ему, в конце концов, и пришлось оставить ее, он не сделал этого из-за
каких-то душевных поисков противоречия. Никогда не существовало
никакого явного острого кризиса отрицания или перехода к новой си-
стематической философии. Его гегельянство длилось столько, сколько
он был ограничен бездействием в России. Как только он оказался за ру-
91 Florowskij G. Die Sackgassen der Romantik // Orient und Occident. Blatter fur
Yheologie und Soziologie. 1930. № 4. S. 14-27. В целом это представляет собой
религиозную критику романтического идеализма.
352
ГЛАВА 1О. РЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ: ГЕГЕЛЬ
бежом, посреди революционных «дел» 1848 года, Герцен просто забыл
о Гегеле, так как наконец-то имел что-то более близкое к «полноте жиз-
ни». В этом контексте противоречия между детерминизмом и свобо-
дой его мысли теряют большую часть значения. Для Герцена историзм
никогда не был целью самой по себе, но только средством подпереть
его убеждения в неизбежности триумфа свободы. Он не был филосо-
фом, но стал политическим журналистом, и в своем фундаментальном
стремлении к свободе он был последовательным, хотя и не всегда ло-
гичным в ее рационализации.
Однако даже после того, как Герцен оставил гегельянство как систе-
му, многое от ее влияния сохранилось в более расплывчатой форме.
Прежде всего оставались важные следы историзма и органицизма; не
важно, как далеко Герцен удалялся от всех фиксированных метафизи-
ческих схем, в глубине его ума всегда возникала картина растущей, раз-
ворачивающейся вселенной, и он никогда не испытывал затруднений
в умелых «историософских» обобщениях для оправдания своих поли-
тических чаяний. Вместе с этим существовал и еще один остаток ме-
тафизической привычки: стремление к утопии. Герцен отверг все иде-
альные абсолюты, не исключая гегелевский, и он более никогда не бу-
дет искать самореализации на основе абстрактных принципов разума,
искусства или любви. Впредь он будет искать реализацию в жизни ми-
ра, в истинном смысле «реализма». Но реализация, которую он искал,
тем не менее оставалась тотальной, и, как и прежде, он не согласится
ни на что меньшее, чем полная реализация мечты. Однажды соприкос-
нувшись с «Идеей», которая даровала «абсолютное» самосознание или
свободу и вознесла человека до божества, Герцен продолжил требовать
то же от «действительности». Его «перевод науки в жизнь» был почти
буквальным, и социалистическая версия всегда останется окрашенной
максимализмом идеалистического оригинала.
ГЛАВА 11
РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ:
ЖОРЖ САНД
1
После того как Герцен отделался от «идеализма для ума», пришло са-
мое время, чтобы расправиться с «романтизмом для сердца». Новая
революция имела далеко идущее влияние на личную жизнь Герцена,
так как потрясла его брак настолько, что тот никогда не оправился от
этого потрясения. Что еще важнее, памятуя то экстраординарное зна-
чение, которое век приписывал любви, революция имела основатель-
ное влияние на его мысль, придавая новые оттенки красного его поня-
тиям нравственности и, что неизбежно, его политике.
Первые отголоски кризиса проявились не в menage [семья {фр.}. —
Прим, пер.] Герцена, но в семье Огарева. Вскоре после памятной встре-
чи двух семейных пар во Владимире стало ясно, что Мария Львовна не
была тем возвышенным существом, которым ее представлял Герцен.
Ее не волновала судьба человечества, и она была далека от того, что-
бы жить «надеждой на будущее России»: она хотела жить в настоящем
и жить хорошо, в соответствии состоянию и социальному положению
ее супруга, который унаследовал и деньги, и положение от отца. Ога-
рев стал чувствовать нестыковку ценностей не позже 1838 года на Кав-
казе, когда обратил внимание, что его жена не относилась к ссыль-
ным декабристам с должной теплотой1. Когда пара переехала в Москву
в 1839 году, конфликт перешел в открытую стадию. Наконец-таки сво-
бодная от принудительного поселения в провинции Мария Львовна
хотела наслаждаться высшим обществом столицы: балы, обеды, теа-
тры, а также, кажется, мужчины. Политические и философские друзья
мужа только утомляли ее, хотя на некоторое время благодаря почти-
тельному отношению Марии Львовны к Огареву видимость их совме-
стимости провозглашалась всеми, кто с ними общался. Однако вско-
ре Мария Львовна дала понять Нику о своих настоящих намерениях,
и друзья провозгласили, что она принадлежит к гнусной «толпе», что
1 Огарев Н.П. Кавказские воды // Огарев Н.П. Избранные социально-поли-
тические и философские произведения: В 2 т. М., 1956. Т. 1. С. 411-412.
354
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
она не имеет «высоких стремлений» и в целом не достойна быть в их
«кружке»2.
Кризис был масштабным и никоим образом не затрагивал только
Огарева. Учитывая нравы кружка и его интенсивное чувство связи пе-
ред лицом враждебного мира, женитьба одного из членов, в сущности,
означала женитьбу всей группы, и каждый член имел право высказать-
ся о выборе собрата. Вмешательство Бакунина в сердечные дела Стан-
кевича, Белинского и его собственной сестры — самый яркий случай
из многих3. Проблема Огарева автоматически стала общей проблемой
кружка, и все его друзья без колебаний давали советы страдальцу. Ога-
рев вскоре оказался перед альтернативой, ставшей почти ультимату-
мом, — или «дружба», или «любовь».
В качестве ближайшего «друга» Герцен принял особенно активное
участие в решении проблемы. Вскоре после своего первого возвраще-
ния в Москву в 1839 году он по своей инициативе в их переписке сове-
товал Нику быть твердым к великой и понимаемой ярости Марии, ко-
торая видела это письмо. Инцидент, в конце концов, сделал конфликт
лояльности для Огарева невыносимым. «В вас я вижу раздвоение само-
го себя и груст...но», — он послал Герцену патетическую мольбу о встре-
че наедине, во время которой они смогли бы найти решение дилеммы4.
Полный рвения, Герцен во время своего следующего приезда в Москву
в холодную погоду бегал по городу в поисках друга только для того, что-
бы уйти, огорчившись на «слабость» Ника к его жене и его мольбами
о примирении между «дружбой» и «любовью». Пересказывая инцидент
Natalie, Герцен перешел на французский язык (в отличие от большин-
ства дворян он почти всегда писал письма на русском), как будто для то-
го, чтобы передать скандал более конфиденциально: «Pour en finir avec
les nouvelles, Mme Ogareff est vraiment au dessous encore de mon opin-
ion; c’est une femme sans Coeur, sans spirit de conduite meme; deja il у a
des histories qu’on raconted’elle [Чтобы покончить с новостями, — Mme
Огарева действительно еще ниже моего мнения: это женщина без серд-
2 Пассек Т.П. Из дальних лет: В 3 т. СПб., 1878. Т.2. С. 104-107. История семей-
ной жизни Огарева, увиденная сквозь его письма к Марии Львовне, дана
Гершензоном. На английском она была пересказана Карром, см.: Carr Е.Н.
The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. N. Y., 1933. Ch. 7.
3 См.: Корнилов А. А. Молодые годы Бакунина. M., 1917; CarrE. Н. Michael Bakunin.
London, 1937.
4 Письмо Герцена было потеряно, но острота его содержания очевидна из мелан-
холичной реакции Огарева. См.: Огарев Н.П. Письмо А.И. Герцену. Ноябрь
1839 г. Из переписки недавних деятелей // Русская мысль. 1888. Кн. 11. С. и; Ога-
рев Н. П. Письмо А. И. Герцену. Ноябрь или декабрь 1839 г. Из переписки недав-
них деятелей // Русская мысль. 1889. Кн. i. С. 1-2. Также см.: Герцен А. И. Письмо
Н.А. Захарьиной, и декабря 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 346.
355
МАРТИН МАЛИА
ца и даже без такта; о ней уже рассказывают истории {фр.). — Прим. пер.}.
Бедный, бедный Огарев! и еще повязка не спала с глаз его!»5.
Несколько дней спустя Герцен, позаботившись о друге, помирился
с Марией Львовной, но в сердце своем он остался верен прежнему мне-
нию: «В ней есть поэзия, но это не высокая поэзия». С точки зрения
кружка, она была обывательницей, которая не могла быть спасена, и,
несмотря на перемирие, подобное отношение со стороны Герцена уже
много делало для того, чтобы ускорить окончание брака Огарева. «Ссо-
ра за меня так далеко, было, зашла, что она предлагала расстаться». По
отношению к проблеме Ника это решение останется целью Герцена до
тех пор, пока она не будет достигнута. «Скорее расстаться, нежели по-
жертвовать гордостью <...>. Отвернемся, — это страшно, как сцена из
“Гамлета”»6. Таковыми были затруднительные обязанности братства по
высокому призванию.
Разлад в жизни Огарева впервые привел Герцена к тому, чтобы пе-
ресмотреть теорию сакральной любви, на которой его брак, не в мень-
шей степени, чем брак друга, был основан. Текст, который послужил
источником перемены отношения, был текстом фаворита его юности,
Гёте, «Избирательное сродство». Немецкий эстетик по имени Ретшер
написал критический обзор романа, в котором рассмотрел псевдо-
сакраментальные взгляды на страсть, которые однажды увидел в этом
романе и сам Герцен: триумф «божественной» любви над «земным»
эгоизмом и тем самым единство человека с Богом. Огарев в своих про-
блемах нашел эту теорию утешительной. Но не Герцен.
«Гёте нисколько не думал написать моральную притчу, а разре-
шал для себя мучительный вопрос о борьбе формализма брака с из-
бирательным сродством. Брак не восторжествовал у Гёте (как думает
Ретшер). Неужели самоубийца от ревности — победитель ревностей?
Нет, вызванные противоположности естественных влечений, не про-
светленных в духе, формы [брак. — М.М.] без содержания [любовь. —
М. М.] гражданского устройства вступили в ужасную коллизию и окон-
чились смертью»7.
Герцен на самом деле уловил настоящий смысл романа: натурали-
стический, почти физиологический, взгляд на сексуальную привлека-
тельность, чаще всего ведущую к конфликту в браке, понятому в со-
циальном или в церковном смысле, — конфликту, для которого един-
5 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. 8 декабря 1839 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 2. С. 341-342.
6 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. 18-20 декабря 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 353.
7 Герцен А. И. Письмо Н. П. Огареву, и марта — 26 февраля 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С.417-418; также см.: Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. i марта
1839 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 423.
356
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
ственным «разумным» решением является свобода менять партнеров,
когда закончится привязанность. Однако его желание увидеть все это
было в новинку.
Белинский, который, будучи членом кружка, был посвящен в эти
споры, с характерной для него стремительностью пошел дальше.
«Для меня баядерка и гетера лучше верной жены без любви, так же
как взгляд сенсимонистов на брак лучше и человечнее взгляда гегелев-
ского [общепринятого. — М. М]. Что мне за дело, что абстрактным
браком держится государство? Ведь оно держится и палачом с кнутом
в руках; однако ж палач все гадок. Я даже готов согласиться с Герценом,
что Рётшер не понял романа Гёте — что он не апология, а скорее про-
тест против этого собачьего склещивания с разрешения церкви»8.
Как обычно, любовь повлекла за собою и все остальные вопросы;
свобода в личных отношениях тесным образом была связана со свобо-
дой вообще, особенно от государства. Несколько месяцев спустя Бе-
линский дошел до конца в своем учении о свободной любви. «Когда
люди будут человечны и христианны, когда общество дойдет до иде-
ального развития — браков не будет. Долой с нас страшные узы! Жиз-
ни, свободы»9. Так далеко Герцен готов идти не был, но общий настрой
мыслей Белинского он разделял. Во всех отношениях старая нрав-
ственная основа уз кружка — доктрина любви — начинала рушиться.
Тем временем достойный сожаления предмет всеобщей обеспоко-
енности, Огарев в отчаянной попытке спасти свой брак решил уда-
литься, чтобы не видеть картины противоречий полностью. Весной
1841 года после долгих усилий Марии Львовны, а также с помощью под-
купа он получил разрешение путешествовать за границу, и в июне пара
уехала. Он надеялся на то, что, оставшись еще раз наедине, они смогут
восстановить бывшие идеальные чувства. Однако надежда оказалась
тщетной. В Европу за ними отправился второстепенный член круж-
ка, молодой человек по фамилии Галахов, ухаживания которого ста-
ли причиной слухов о добродетели Марии Львовны. Эти ухаживания
продолжились, и, несмотря на то что они остались сугубо платониче-
скими, Мария достаточно отвечала на них, для того чтобы убедить Ога-
рева в том, что ситуация была безвыходная. В 1842 году он вернулся
в Россию, оставив жену в Риме, и посетил Герцена в Новгороде, где
опять подвергся советам расстаться — идея, которую теперь он был го-
тов принять, пускай и неохотно10. Вскоре после того как он вернулся
в Европу, Мария открыто жила с новым любовником в Риме, и неиз-
бежная разлука наконец-то произошла.
8 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т.11. С. 578.
9 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину, i марта 1841 г. // Белинский В. Г. Письма:
В 3 Т. СПб., 1914- Т. 2. С. 220.
10 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 28.
357
МАРТИН МАЛИА
Но Огарев не вернулся домой, он остался в Европе еще на четыре
года, странствуя из страны в страну, неспособный забыть старую меч-
ту о любви, сочиняя меланхолические письма к Марии и такие же ме-
ланхолические стихи для самого себя, ища утешения в искусстве Ита-
лии, музыке Германии и на менее возвышенном уровне в женщинах
и вине11. Теперь, достигнув среднего возраста, он стал блестящим при-
мером «лишнего человека», которого так часто порождало поколение
идеализма, и такие герои Тургенева, как его «Гамлет Щигровского уез-
да» или Лаврецкий из «Дворянского гнезда», являются наиболее зна-
менитыми портретами этого типа. То был тип, к которому Герцен ис-
пытывал растущее отвращение, ибо такие люди представляли собой
разбазаривание интеллектуальной элиты, талантов и энергии, кото-
рые лучше было бы потратить на «будущее России».
На самом деле как бы сильно Герцен ни ошибался в понимании
причин «слабости» его друга — а его достаточно грубое вмешательство
показывает, что он ошибался, — со своей точки зрения он был прав:
продолжавшаяся привязанность Огарева к идеалистической концеп-
ции любви и «формальности» брака, которая более не соответство-
вал ничему реальному, парализовала всю его деятельность. На протя-
жении более чем десяти лет и долго после его возвращения в Россию
в 1846 году он все еще был слишком поглощен «личными» проблемами,
включая два новых ухаживания и второй брак, чтобы быть способным
на какую-нибудь устойчивую работу или чтобы трудиться во имя «об-
щих интересов». Более того, это было десятилетие, когда просвещен-
ные смогли, наконец, впервые с 1825 года начать идеологическое про-
тивостояние режиму — атака, в которой Герцен мог принять участие
только своим расположением. На протяжении 1840-х годов это зрели-
ще тщетности никогда не было далеким от Герцена и лишь подкармли-
вало его растущее отвращение к идеалистическому культу внутренней
частной жизни.
2
Тот же спектакль происходил и перед глазами Natalie, но совсем с дру-
гими последствиями. В самом начале затруднений Огарева в отличие
от супруга она сделала все возможное, чтобы увидеть дела сквозь при-
зму старого идеала. Она писала Марии Львовне, что «любила» ее так
же, как она любила ее во время их первой встречи во Владимире, «по-
тому что ты одно с N., a N. одно с А.»11 12. Однако ей вскоре пришлось
11 См.: Огарев Н.П. Письмо жене. От 23 апреля 1836 г. // Гершензон М.О.
Собр. соч.: В 4 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. 3.
12 Герцен Н. А. Письмо Огареву, Марии Львовне и друзьям, декабрь 183g. Из пере-
писки недавних деятелей // Русская мысль.1889. Кн. 10. С. 12.
358
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
увидеть ситуацию такой, какой она была на самом деле, и разрушение
идеала четырех для нее не могло не быть болезненным, в то время
как новые бесчувственные взгляды Александра на любовь и замужество
должны были показаться еще более угрожающими. Поистине вся их
совместная жизнь стала меняться. Не то чтобы Александр показывал
какую-либо готовность применять новопровозглашенное право чело-
века на отделение; наоборот, он льстиво сравнивал свое счастье с не-
счастьем Огарева13. Переход был гораздо более тонким и происходил
из фундаментального непонимания, с самого начала присутствовавше-
го в их браке.
Natalie всегда принимала мифологию Данте и Беатриче серьезнее,
чем супруг; действительно, обожествление их любви первоначально
было ее идеей. Более того, она ожидала, что эта тотальная любовь про-
должится в браке с той же интенсивностью, как и во время ухаживания.
Для нее как для женщины было нормальным, что жизнь сердца и се-
мьи полнее охватывала ее, чем супруга. Более того, в результате беско-
нечных эмоциональных лишений — гораздо более опустошительных,
чем те, которые испытал Герцен, — она отчаянно и беспрестанно нуж-
далась в заверениях, что наконец-то ее любили безусловно. Этой нуж-
де ничего не оставалось, кроме как вырасти до болезни, когда на про-
тяжении двух лет (годы 1841-1842-й) три ее выматывающие беременно-
сти кончились трагедией14. В роли жены и матери, что составляло всю
ее жизнь, она была почти смертельно ранена; ей казалось, что в ее соб-
ственных глазах она подвела Александра и идеал их любви.
Герцен имел другие представления о браке. Его участие в культе аб-
солютной любви было не только преувеличенным выражением юно-
шеских чувств, но и отчаянным и временным способом преодолеть
шок ссылки. После того как кризис прошел, а новизна торжествую-
щей страсти выветрилась, он уже не нуждался так сильно в столь по-
глощающей любви, ему была нужна просто-напросто жена, конечно,
преданная и нежная, но в то же время обычная и земная. Кроме это-
го, ему были нужны многие другие вещи — его карьера, политика, фи-
лософия, — к которым Natalie была. глубоко безразлична и которые, по
существу, казались ей ее же соперницами. Таким образом, хотя Герцен
и не был недобрым в любом смысле этого слова, он становился все бо-
лее и более поглощенным общими интересами в то время, когда Nat-
alie была на грани жизни и смерти в своей бесплодной беременности.
У нее развивалось истерическое чувство заброшенности, в то момент
как он испытывал все возрастающее чувство давления ее облегающей
привязанности.
13 Герцен А. И. Письмо Н.А. Захарьиной. 18-20 декабря 1839 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 2. С. 353.
14 См. выше: гл. ю, ч. 1.
359
МАРТИН МАЛИА
Напряжение впервые проявилось в Новгороде. Горечь настрое-
ния Герцена и его интеллектуальная агрессия, последовавшая за вто-
рой ссылкой, казалась Natalie упреком самодостаточности их любви.
Герцен часто находил ее рыдающей за детской кроваткой, это она
объясняла как результат «расстроенных нервов», и он игнорировал
их как что-то неважное. Затем однажды ночью, посреди истериче-
ских слез, Natalie призналась, к его глубокому беспокойству: она ви-
дела «скуку» Александра, его чувство пустоты, нищету жизни и стра-
дала, потому что не могла «ободрить» его — другими словами, она
боялась, что больше не важна для него, что он ее больше не любит.
Герцен чрезвычайно удивился откровению. Он пытался убедить ее,
что она все только придумала; вполне успокоенная тем вниманием,
которое вызвало его беспокойство, она расслабилась. Но уже месяц
спустя кризис повторился и носил тот же характер, к возрастающему
изумлению Герцена15.
Слезы Natalie едва ли были такими безосновательными, как это
утверждал ее супруг. Он всегда гордился своей «фееричной» натурой,
и в Новгороде, сведенный с ума абсурдностью ситуации, он стал чув-
ствовать нужду в более страстном чувстве, чем то, которое больная
и плаксивая Natalie могла ему дать. Его «Дневник» начинает отражать
конфликт между разумом и тем, что «наука» называет naturgewalt [си-
ла природы, стихия (нем.). — Прим. пер.]16. Это не было абстрактным
спором, так как Герцен стал обращать внимание на обворожитель-
ное и пышущее здоровьем очарование горничной Natalie, одной из
крепостных своего отца. Летом 1842 года, сразу после того как он вер-
нулся из Новгорода в Москву, Герцен часто обедал с друзьями, пока
Natalie оставалась дома ввиду слабого здоровья. В один из таких вече-
ров, ближе к рассвету, Герцену пришлось разбудить горничную, о ко-
торой идет речь, с целью пригласить ее к себе, и он не смог проти-
востоять своему naturgewalt. Об этом он тут же исповедуется в своем
«Дневнике»:
«Я увлекся, не мог остановиться — и после ахнул. Но в самом рас-
каянии есть что-то, защищающее меня передо мною. Не те ли единст-
венно удерживаются, которые не имеют сильных увлечений? И поче-
му мое увлечение было полно упоения, безумного bien etre [хорошее
самочувствие (фр.). — Прим, пер.], на которое обращаясь, я не могу его
проклясть? Подл не факт, подл обман, оскорбление; обиды нет. Это
я понимаю до ясности. Ригоризм не может дать абсолюции [от англ,
“absolution” — отпущение греха. — Прим, пер.], да я и сам далек от того,
чтобы дать ее себе, но человечественный суд должен молчать, снисхо-
дить, реабилитировать. В этом великое призвание нашего века. Пусть
15 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 84-85.
16 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 28-29, 3°-
360
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
положительное законодательство назначает плети и цепи; мы не будем
с ним за одно, мы должны с иной точки взглянуть на падение, на иску-
шение. Христос не бросил камня»17.
Этот тон не только самооправдательный; он почти что поздрави-
тельный, в то же время почти помпезный и идеологический. Герцен
не замечает, что для Natalie его неосмотрительность должна показать-
ся повторением истории с Медведевой и, таким образом, неудачей его
искупления, что было миссией ее жизни, которую она хотела испол-
нить. Но еще важнее то, что ему никогда не приходило в голову, что его
поведение сильно походило на те вольности, которые позволяло себе
русское дворянство по отношению к своим крепостным, от которого
он и NatalienaK много страдали и которое в другом месте он проклина-
ет так бескомпромиссно.
Убежденный, что Natalie увидит это дело в том же просвещенном
свете, что и он — и также опасаясь, не подслушали ли его, — Герцен
признался ей. Он знал, что это будет болезненным и для той, и для
другой стороны, но также понимал, что эту эскападу нужно прини-
мать за то, чем она была: выплеск чисто физической страсти, кото-
рый никоем образом не уничтожает прочной связи их совместной
жизни, — все это было верно. Он также чувствовал в соответствии со
своими изменившимися взглядами на брак, что их союз мог оставать-
ся прочным, только будучи основанным на абсолютной честности,
и что Natalie будет уважать его еще больше за его искренние раская-
ния. Мотивы Герцена были вполне положительными, и более зрелая
и менее истеричная женщина вполне могла бы понять его, но если
бы Natalie была, такой, наверное, он вряд ли бы стал искать утешения
на стороне.
Как оказалось, признание стало катастрофой. Natalie (бывшая в то
время беременной тем, что должно было стать ее третьим выкиды-
шем) пыталась простить Герцена, но ее основной мыслью было то, что
он и ее вовлек в свое «падение» и что святой идеал их любви был не-
обратимо поруган. Что еще хуже, его действия были неоспоримым до-
казательством, что он больше не любил ее; иначе как он мог поддать-
ся на первое же искушение, притом в ее же доме! Не важно, насколько
сильно встревоженный супруг пытался убедить ее в своей любви, Nata-
lie отказывалась ему верить. Она серьезно заболела, и Герцен, похоже,
опасался за ее жизнь18.
Даже после того, как Natalie отошла от первоначального шока, кри-
зис не испарился. Александр находил ее рыдающей, следовали болез-
ненные объяснения, и все старые раны открывались заново. Natalie
беспрестанно жаловалась: «Я тебе не нужна; напротив, всегда боль-
17 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 34.
18 Герцен А. И. Былое и думы”// Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 85-87.
361
МАРТИН МАЛИА
ная, страждущая, я тебе порчу жизнь; лучше было бы избавить от се-
бя, — ты меня любишь, я знаю, удар тебе был бы болен, но потом бы-
ло бы спокойнее»19. Что еще хуже, она открыла ему то, что подобные
мысли мучили ее с первых же дней свадьбы, что они присутствова-
ли уже с их первой встречи: она всегда понимала, что ему нужно не-
что другое, более «энергичное» и открытое миру. До этого момен-
та она прятала эти мысли, но его «падение», в конце концов, дока-
зало, что они были вполне оправданными. Герцен был существенно
уязвлен глубиной подобного недоверия, а объяснить этого не мог;
разве не делал он все возможное, чтобы заверить ее в своих чувст-
вах, даже унижаясь бесконечным раскаянием? «Что за причина за-
ставляет мучиться ее? Чрезвычайная нежность и сюсцептибильность
[от фр. “зизсерйЬПйё” — восприимчивость. — Прим, пер.], чрезвычай-
ная любовь. Но зачем же болезненное выражение такого препросто-
го начала?»20.
Подобные сцены продолжались с перерывами на протяжении года.
Каждый раз Герцен молился, что ему, наконец, удалось убедить ее в сво-
ей любви, но, несмотря на то что Natalie, казалось, успокаивалась, спу-
стя несколько дней все повторялось заново. В результате Герцен, ко-
торый сперва раскаивался лишь слегка, стал испытывать настоящие
угрызения совести и, наконец, дошел почти до отчаяния. Как и Natalie,
он погрузился в долгие размышления — о которых он отзывается как
Grubelei [бесплодные мечтания (н&м.). — Прим, пер.], — которые потре-
бляли огромную часть его энергии и целые месяцы не пускали поли-
тику и философию на страницы его «Дневника»21. Все это было так же
мучительно, как любое преследование Николая.
Однако постепенно кризис начал сходить на нет. Лето 1843 года се-
мья провела на даче в уединении; покой и изоляция поправили не толь-
ко здоровье Natalie, но и ее расположение духа. Более того, она снова
была беременной, и в декабре родился сын, который, к счастью, вы-
жил — ее пятый ребенок и всего второй выживший. Год спустя в дека-
бре 1844 года родилась ее первая дочь, и она выжила. Natalie, по край-
ней мере, получила хотя бы видимость счастья, а Герцен, который и так
никогда не испытывал сомнений по поводу брака, сомневался только
по поводу ее сомнений и был лишь рад забыть о прошлом22. Снова по-
литика и «наука» заняли страницы «Дневника», полностью вытеснив
Grubelein. По всем внешним приметам прежнее равновесие было вос-
становлено и даже поставлено на более взрослое основание взаимно-
го понимания и терпения.
19 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 91.
20 Там же. С. 92.
21 Герцен А. //. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. Записи за июнь-июль 1843 г.
22 Особенно см.: Герцен А. И. Дневник // Герцен А И. ПССиП. Т. 3. С. 363-366.
362
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
Для Герцена смысл всего произошедшего был очевиден: как и ре-
лигиозный предрассудок и абстрактный идеализм, на котором он
основывался, старый мир божественной любви свое отжил. Было
время расти и получать человеческое удовлетворение от жизни серд-
ца и плоти. Подобные земные удовольствия могут быть несовершен-
ны и изменчивы, но они ведь и богаче, ибо реальны. В 1843 году он
благодушно обозревает недавно произошедшую драму:
«Сколько переменилось в эти четыре года, сколько испытаний!
Главное цело, все цело: и дружба, и любовь, и преданность общим
интересам, — но освещение не то, алый свет юности заменился север-
ным, ясным, но холодным солнцем реального пониманья. Чище, со-
вершеннолетнее пониманье, но нет нимба, окружавшего все для не-
го. Период романтизма исчез, тяжелые удары и годы убили его. Мы,
не останавливаясь, шли вперед, многого достигли, но юные формы
приняли мускулезный и похудевший вид путника усталого, сожженно-
го солнцем, искусившегося всеми тягостями пути, знающего теперь
все препятствия»23.
Несмотря на риторику, эта позиция ясна: то, что случилось, долж-
но быть оценено как необходимый кризис взросления, и все, кто
имеет к этому отношение, должны оставить сожаление и продол-
жать жить.
Natalie под давлением силы характера и ума Герцена приняла по-
добную оценку. Она не только оставила культ любви, но и утешение
религией и церковью. Она приняла всю иконоборческую идеоло-
гию супруга и стала «современной» эмансипированной женщиной.
В 1846 году в одном из ее редких писем того периода, дошедших до
нас, она пишет ему:
«Да, Александр, и романтизм отлетел, и не дети мы более, и совер-
шеннолетие и видится потому яснее и глубже — и чувствуется ясней...
да; это не натянутая восторженность, не опьяневшая жизнью юность,
это не время идолопоклонства, все это далеко там, позади; не вижу
ни пьедестала, на котором ты стоял, ни сияния около главы твоей, не
верю тому, что ты думаешь обо мне, глядя на звездочку в ту же мину-
ту, как я гляжу на нее и думаю о тебе, но вижу ясно и чувствую глубоко
то, что я ужасно много люблю тебя, что этой любовью полно все су-
щество мое, что из нее состоит оно, что она жизнь моя...»24.
Тем не менее, несмотря на ее протесты, очевидно, что Natalie ^>ыл-л
далека от того, чтобы разделять порыв Александра к зрелости; скорее
ее главным чувством была ностальгия по потерянной романтике про-
шлого. Теперь она придерживалась мнения, что любовь — даже про-
23 Там же. С. 102.
24 Некрасова Е. С. А. И. Герцен, его хлопоты о заграничном паспорте и последняя
поездка в Петербург //^Русская мысль. 1904. Кн. 9. С. 161-162.
ЗбЗ
МАРТИН МАЛИА
свещенная реалистическая любовь — должна заполнять всю супруже-
скую жизнь.
По существу, все старые противоречия были вытеснены на второй
план, но не решены, и Natalie оставалось только предаваться невыра-
женному беспокойству25. Несмотря на то что она больше ничего не
говорила по этому поводу, все-таки она поняла, что Александр никог-
да не сможет дать ей ту абсолютную любовь, которой она жаждала,
пускай даже в эмансипированной форме, и которую их роман когда-
то обещал. Герцен ошибочно принял ее спокойствие за счастье лишь
потому, что не понял этого. Действительно, из-за своей врожденной
разумности он никогда не смог понять столь неразумную потребность
в любви. Когда во время эмиграции случился последний кризис и Nat-
alie в поисках идеала решилась на неверность, он все еще не мог по-
нять; его единственным пониманием было то, что она была обманута.
В защиту своей самооценки до самой смерти он будет рассматривать
их совместную жизнь как образец любви, и в «Былом и думах» он соз-
даст гротескно слащавый образ этой страдающей женщины, в суще-
ствовании которой торжествовало разочарование в том, что он смог
дать ей, и в тех узах, которые, как он ошибочно думал, сделали их од-
ним целым.
3
Домашний кризис Герцена привел его к тому, что он развил те нату-
ралистические теории любви, которые впервые почерпнул для себя
в «Избирательном сродстве», до более радикальных выводов сенси-
монистов Пьера Леру и в особенности Жорж Санд. Действительно,
именно в это время он впервые столкнулся с евангелием сенсимо-
низма «Освобождение женщины» и «реабилитацией плоти», кото-
рые в «Былом и думах» он поспешно приписывает университетским
дням26, но что даже сейчас он вывел скорее из Санд, но не из самих
сенсимонистов. Впервые Герцена привлекла Санд во Владимире в ка-
честве пророчицы «социального христианства» Леру27. Во время 1842-
1843 годов посреди своих Grubelein он открывает ее взгляды на любовь
25 Это очевидно из ее «Дневника», из которого существуют несколько запи-
сей 1846-1847 годов. См.: Русские пропилеи. Материалы по истории русской
мысли и литературы: В 6 т. / Под ред. М.О. Гершензона. М., 1915-1919. Т. 1.
С. 223-238. Также см.: Герцен Н. А. Письмо Н. П. Огареву. Декабрь 1846 г. // Рус-
ские пропилеи. Материалы по истории русской мысли и литературы: В 6 т. /
Под ред. М. О. Гершензона. М., 1915-1919. Т. i. С. 239-240.
26 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 12. С. 152. Также см. выше:
гл. 4, ч. 1.
27 См. выше: гл. 9, ч. 3.
364
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
и с этого времени становится наряду с Белинским одним из ее аполо-
гетов в России.
Конечно, это не равнозначно тому, чтобы говорить, что без Жорж
Санд Герцен мыслил бы иначе. Не только личный опыт, но и весь кли-
мат эпохи вел его в этом направлении. Помимо того, что 1830-е и 1840-
е годы — время зарождения современного социализма, они еще и от-
мечены и возникновением современного феминизма. Освобождение
женщины и плоти были общими лозунгами большинства кружков ев-
ропейских левых. Аскетичный Джон Стюарт Милль был настолько
же озабочен проблемой, насколько и развратная Жорж Санд28. На са-
мом деле эти вопросы играют достаточно весомую роль в радикаль-
ной мысли того времени. В России это будет характерно для соци-
алистической интеллигенции на протяжении столетия, и роль Гер-
цена в зарождении этого движения была не менее конструктивной,
чем в его поздней защите «социалистической» крестьянской общи-
ны. На первый взгляд процветание феминизма в раннем социализ-
ме и всего, что с ним связано, объяснить трудно. Из всех форм не-
равенства то, которое существует между мужчиной и женщиной, ка-
жется наиболее «естественным», и его легче всего терпеть. Конечно,
в начале XIX столетия многое в отношениях между полами терзало
свободных духом: преобладание manage de convenance [брак по расче-
ту (фр.). — Прим, пер.} и тем самым союзов, не основанных на любви;
невозможность или чрезмерная трудность разводов и, следователь-
но, частота неблагословенных liaisons [связь (фр.). — Прим, пер.}; ав-
торитарная модель семейной жизни и подчинение жены мужу; юри-
дические ущемления женщины в вопросах собственности и владения.
В обществе, в котором старорежимные узы статуса постепенно усту-
пали место мобильности и индивидуальной свободе, было логично
ожидать, что женщины также захотят получить с этого выгоду. Тем
не менее проблема кажется незначительной по сравнению с более
важными вопросами, которые стояли на пути энергичных реформ, —
такими вопросами, как ущемления со стороны имущественного цен-
за на выборах и абсолютизм; запреты гражданских свобод, свобо-
ды прессы и свободы слова; отсутствие всеобщего образования; бед-
ность нового пролетариата на Западе; деградация крепостного права
в России. Не было возможности положить конец порабощению жен-
щины независимо от общей социальной реформы. Но тем не менее
28 О феминизме вообще и роли Жорж Санд в частности в этот период особенно
см.: Thibert М. Le feminisme dans le socialisme francais de 1830 a 1850. Paris, 1926;
Bougie C. Le feminisme saint-simonien // Bougie C. Chez les prophetes social-
istes. Paris, 1918; Buis L. Les theories socials de George Sand. Aix-Marseilles, 1910;
Karenine W. George Sand, sa vie et ses oeuvres: 4 vols. Paris, 1899-1924; Seilliere E.
George Sand: mystique de la passion, de la politique et de 1’art. Paris, 1920.
365
МАРТИН МАЛИА
на фоне отсталого крепостного права внимание, которое этот вопрос
получил в России, кажется просто роскошью: радикалы поколения
Герцена сделали феминизм своей главной целью.
Этому два объяснения. «Реабилитация плоти» была естественной
реакцией на излишнюю возвышенность любви идеализма 1830-х го-
дов. Также можно вспомнить ныне расхожее объяснение, будто там,
где никого невозможно освободить от самодержавия или крепостно-
го права, вопрос абсолютной свободы в личных отношениях приоб-
ретает все большее эмоциональное значение. Тем не менее необхо-
димо связать эти обстоятельства с преобладанием подобного настро-
ения в Европе.
В связи с этим необходимо заметить, что феминизм начала XIX сто-
летия, по крайней мере как артикулированное учение, почти полно-
стью был движением высших классов. Он предполагал высокий уро-
вень образованности женщин, значительную изысканность чувств
в отношениях женщин с партнерами, а также свободу от материаль-
ных забот, чтобы позволить интенсивную интроспекцию. Пролета-
риат, а еще более крестьянство, вряд ли могли себе позволить зада-
ваться подобными редкими вопросами; по необходимости они подхо-
дили к проблеме любви либо традиционно, либо прагматически, но и
в том, и в другом случае не основываясь на каком-либо учении. Ко-
нечно, не случайно, что единственный социалист современной Фран-
ции поистине народного происхождения, Прудон, был вполне патри-
архальным в своих взглядах на женщину — обстоятельство, которое
позднее шокировало либерального аристократа Герцена29.
Следовательно, феминизм и все, что с ним связано, явился фе-
номеном из той же серии, что и прочие теории, по крайней ме-
ре, такие как социализм, которые были созданы интеллектуалами-
профессионалами. Он проистекал из того же идеологического ис-
точника: непреклонный упор на достоинстве «человека», на праве
каждого индивида на жизнь во всей ее полноте. Требование эман-
сипации для женщины является просто-напросто логическим рас-
ширением этого права на большую и лучшую половину человечества,
а требование реабилитации плоти — просто нетерпеливое примене-
ние этого права к личной нравственности. Опять же вполне логич-
но, что эти требования должны быть особой заботой для тех людей,
для которых право на абсолютную индивидуальность играло решаю-
щую практическую роль в жизни — для людей, которые в то же время
обладали относительной привилегией, способностями интроспек-
ции и обостренным чувством собственной ценности, необходимой
для жизни на уровне принципов, — короче говоря, для интеллиген-
ции. Наконец, логично, что феминизм и плоть занимали особенно
29 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 464-473.
З66
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
большое место в русском социализме, который был эксклюзивным
делом интеллектуалов, более того, испытывавших угрозу их челове-
ческому достоинству.
В частности, новый реализм Герцена в любви представлял собой
комбинацию взглядов Жорж Санд на женщину и критики христиан-
ства с примесью исторической относительности этики, которую он
почерпнул у Гегеля. Чтобы прояснить это позицию, мы должны обра-
титься к его «Дневнику».
«Мы не можем свободно и широко взглянуть на отношения людей
между собою — христианские призраки мешают. Они были необхо-
димы в свое время, теперь их не нужно. Христианский брак был ну-
жен для того, чтоб приучить людей в жене уважать женщину; ревни-
вая любовь Средних веков, идеализация девицы окружили женщину
светлым кругом, и он останется и будет тем светлее, чем далее разо-
вьется нравственность».
Но христианская идеализация женщины достигалась дорогой це-
ной: «Неразрывный брак, с одной стороны, и, с другой, — публич-
ные дома, где женщина брошена в грязный разврат, поставлена ни-
же животного»30. Когда христианство впервые гарантировало пра-
во женщины на личность, введя моногамный брак, то, конечно, был
прогресс, но после того как эта историческая цель была выполнена,
религия стала просто препятствием к дальнейшему освобождению,
брак превратился в еще один фетиш, унаследованный от «мертвого
прошлого».
О следующей «форме» «идеи» в вопросах чувств Герцен думал
вот что:
«Брак не есть истинный результат любви, а христианский результат
ее; он обнаруживает страшную ответственность воспитания детей, се-
мейной жизни etc. <...> В будущую эпоху нет брака, жена освободится
от рабства, да и что за слово “жена”? Женщина до того унижена, что,
как животное, называется именем хозяина. Свободное отношение по-
лов, публичное воспитание [детей. — М.М.] и организация собствен-
ности. Нравственность, совесть, а не полиция, общественное мнение
определяют подробности [семейных. — М.М.] отношений»31.
Как и его социализм в целом, новый взгляд Герцена на любовь под-
ходит к теории личности. Любовь не есть сверхъестественная эма-
нация, окруженная санкциями и обязанностями, существующими
независимо от индивида; эта естественная страсть, которой нужно
управлять исключительно свободным определением человека сво-
их потребностей и желаний. Любовь должна служить человеку, а не
создавать для него обязанности. Это то, что Герцен вместе со взаим-
30 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 119.
31 Там же.
Зб7
МАРТИН МАЛИА
ним желанием простить непостоянство страсти, которое религия на-
зывает грехом, понимает как истинную нравственность. Более того,
преданному уважению индивидуальной свободы, ему пришлось по-
верить, что отрицание семьи было желанием самой женщины, что,
как он, без сомнения, полагал, было в частности верным в отноше-
нии Natalie. «Сенсимонисты дали великий пример смирения: они жда-
ли голоса женщин, чтоб решить вопрос; но с тех пор, разве голос G.
Sand не заявлял мнение женщины?»32.
Несмотря на то что со времен Данте и Беатриче для Герцена из-
менилось многое, все же переменилось не все. Старый миф о люб-
ви из-за его небесных свойств в сущности своей был преследовани-
ем самореализации посредством безграничной культивации чувства.
Новый реализм, даже если он более не признавал никаких неизмен-
ных обязательств, все же провозглашал свободно избираемое чувство
среди высших ценностей, и поиск страсти, несмотря на то что бо-
лее он не был центральным в идеологии Герцена, оставался одной из
высших форм самореализации. (Существенно то, что Natalie со сво-
им бесспорным чутьем в подобного рода вопросах ухватилась за это
понятие как самый утешительный аспект новой веры: культ полноты
жизни посредством страсти у Жорж Санд сделал ее «Христом женско-
го рода»33.) Во всем этом реализм в любви Герцена параллелен его
реализму в «науке». Старую фантазию об идеальной жизни оставили,
но все та же жажда абсолютной самореализации и полноты ощуще-
ния, не менее чем полноты самосознания, осталась.
4
К общеевропейским темам феминизма Герцен добавил несколько сугу-
бо русских. В поисках объяснений его осложнений отношений с Nata-
lie on пришел к заключению, что их кризис зрелости был бы гораздо ме-
нее суровым, если бы она только стремилась к чему-то большему, неже-
ли просто к удовлетворению страстей своего сердца. Исключительная
концентрация на «внутренней жизни» любви и семьи была неестествен-
но «односторонней»; женщины, как и мужчины, должны быть озабоче-
ны миром, окружающим их маленькое гнездо. Лишь комбинация интен-
сивной внутренней и внешней жизни предлагала полную реализацию
человеческих возможностей. Более того, неспособность Natalie понять
это казалась Герцену частным проявлением национальной болезни: уход
просвещенной элиты в результате ее долгого погружения в идеализм
32 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 119.
33 «Дневник» Н.А. Герцен // Русские пропилеи. Материалы по истории рус-
ской мысли и литературы: В 6 т. / Под ред. М.О. Гершензона. Т. i. М., 1915-
1919- с 238-
Зб8
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
во все виды уничтожающей душу интроспекции, в то время как Россия
и ее проблемы оставались не удел. Вскоре Герцен изложил эти взгляды
на страницах «Отечественных записок». В 1843 году он написал:
«Любовь — один момент, а не вся жизнь человека; любовь венчает
личную жизнь в ее индивидуальном значении; но за исключительною
личностью есть великие области, также принадлежащие человеку
или, лучше, которым принадлежит человек и в которых его личность,
не переставая быть личностью, теряет свою исключительность»34.
Настоящий «зрелый» человек «призван» для «мира общих интере-
сов, общественной, художественной и научной жизни». «Буддизм» су-
ществовал в чистой любви не меньше, чем в чистом идеализме с при-
мерно одинаковой тратой энергии, таланта и образования на эти за-
блуждения. «Мечтательность, романтизм, платоническая любовь, — все
это в наше время очень хорошо при переходе из отрочества в юноше-
ство. Душа моется, расправляет крылья в этом фантастическом море
<...>. Но остаться на веке мечтательно вздыхающим, страдающим без-
надежно по ней <...>, не видя, что под ногами делается, что над головою
гремит [имеются в виду социальные вопросы. — М. М]!»35. Это было
максимум того, что Герцен мог изложить в печати из идей Жорж Санд.
Проблема отношений между общественной и частной жизнью оста-
валась одной из основных забот Герцена на протяжении 1840-х годов.
Основным выражением этой заботы стало его главное литературное
произведение — роман «Кто виноват?». Начатый в Новгороде в 1841 го-
ду, после перерыва он был закончен в 1846-м и частично опубликован
в «Отечественных записках» в 1845 и в 1846 годах. Как литературное
произведение оно имело лишь средний успех; Герцен был блестящим
репортером русской общественной жизни, но он не мог сочинить сю-
жет или создать героя. Тем не менее роман важен в контексте идеоло-
гического, если не эстетического развития русской литературы. Он
среди наиболее важных произведений «натуральной школы» 1840-х го-
дов, хотя и представляет собой лишь одну из самых непосредственных
иллюстраций социальной критики, опубликованной при Николае. Ро-
ман ознаменовал собой время: Белинский по поводу него ликовал, а за-
падники восприняли его как важный вклад в общее дело36.
34 Герцен А. И. Капризы и раздумье. По поводу одной драмы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 261-262. Драма, которая имеется в виду, — «Huit ans apres»
Арнольда и Фурнье. Об источнике герценовской статьи см.: Герцен А. И. Днев-
ник // Герцен А. И. ПССиП. Т.3. С.41-42.
35 Герцен А. И. Капризы и раздумье. По поводу одной драмы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 265.
36 Белинский В. Г. Письмо А. И. Герцену, s января 1846 г. // Белинский В. Г. Пись-
ма: В з т. СПб., 1914. Т. 3. С. 91; Белинский В. Г. Письмо А. И. Герцену. 6 апреля
1846 г. // БелинскийТГ Г. Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т.3. С. 108-109. Об публич-
369
МАРТИН МАЛИА
Главная оригинальность «Кто виноват?» в том, что роман соеди-
няет социалистическую тему «реабилитации плоти» с сугубо русской
темой «лишнего человека». Вскоре после того, как Герцен начал пи-
сать книгу, его захватил роман Жорж Санд «Орас», в котором он уви-
дел свое изображение и изображение своего поколения: потерянные
«в переходном периоде борьбы между двумя мирами», поддавшиеся
«эгоизму», анархичным и очень часто унизительным «страстям», без
цели и направления в жизни37. Имея в виду необходимые нюансы,
Гораций — Герцен во время своего «падения» или Огарев, бесцельно
слоняющийся по Европе, — лишний человек. К этой идее Герцен до-
бавил обстановку русской жизни того времени в своем стиле, (грубо)
повторяющем Гоголя. В остальном же роман, как и вся беллетристика
Герцена, в высшей степени автобиографичен; отчасти он демонстри-
рует все основные качества автора в главных персонажах, все же про-
чее позаимствовано у жены и друзей Герцена.
Предмет романа — трагедия трех жизней из-за «односторонности»
романтической любви и суеверной приверженности «формальному»
браку. Молодая пара Дмитрий и Любовь (имя само по себе символич-
ное) Круциферские живут в провинциальном городке в изоляции от
мира, как жили во Владимире Герцен и Natalie. Неадекватность такой
«субъективной» жизни вскоре становится очевидной после прибы-
тия привлекательного и неугомонного дворянина Бельтова, большая
и незадействованная энергия которого — качества, сильно напоми-
нающее Герцена, — приводят его к тому, что он влюбляется в Любовь.
Девушка отвечает взаимностью, таким образом, Герцен перевернул
ситуацию реальной жизни, придав собственную экстравертную при-
роду жене (возможно, его бессознательное желание), а слабый харак-
тер Natalie — супругу, Дмитрию. Любовь отвечает разностороннему
Бельтову, ибо, подобно всем другим полнокровным натурам, после
того как романтика начала замужества прошла, она более не способ-
на жить ради одной любви. Тем не менее она также знает, что неж-
ный Круциферский не может без нее жить, потому что ничего боль-
ше в жизни у него нет. Таким образом, после нескольких платониче-
ских встреч с Бельтовым она жертвует себя брачным обязанностям
и прогоняет возможного любовника. Происходит трагедия: Бельтов
одиноко и бесцельно слоняется по Европе; полуживая Любовь не пе-
рестает чахнуть по нему, а Круциферский, раздавленный тем фактом,
что его жена утратила к нему чувства, начинает пить38.
ном восхвалении Белинским этого романа см.: Белинский В. Г. Взгляд на рус-
скую литературу 1847 г. // Собрание сочинений В. Г. Белинского (юбилейное
издание): В 3 т. / под ред. П. В. Иванова-Разумника. СПб., ign. Т.3. С. 962-972.
37 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 37.
38 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т.4. С. 194-376.
370
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
Отвечая на вопрос «Кто виноват?», Герцен дает читателю понять,
что никто не виноват или что сам вопрос поставлен неверно, что он
является заботой устаревшей, абстрактной нравственности. Пускай
он не может сказать это открыто из-за цензуры, но для Герцена един-
ственным «нравственным» решением было позволить Любови под-
даться на свою любовь и оставить Круциферского искать утешения
в «общих интересах» до тех пор, пока ему не встретится кто-нибудь
еще. Однако ввиду того, что никто не мог решиться на такой посту-
пок, проблема «вины» становится проблемой объяснения их слабо-
сти — а также беспокойства Бельтова, — а здесь ответ лежит в дефек-
тах русского общества.
Прежде всего примечательно то, что все главные герои являются
жертвами бесчеловечности дворян. Любовь — незаконнорожденный
ребенок жестокого помещика и одна из его крепостных, ее воспита-
ли в доме, хотя и не в качестве его дочери, только благодаря сенти-
ментальному капризу его жены — как и Natalie в доме княгини Хо-
ванской39. Мать Бельтова была урожденной крепостной, но была
обучена своей хозяйкой, вот почему ей удалось стать гувернанткой.
Преследуемой сыном семьи, в которой она работала, ей удалось за-
ставить его жениться на себе в качестве платы за то, что она отдалась
ему, и тем самым получить свободу. Тем не менее ее ранние унижения
придали ей измученный и неуравновешенный характер, который, по
воли Герцена, передается ее сыну40. И в том, и в другом случае, кото-
рые, кстати, представляют самые убедительные моменты романа, те-
ма представляет собой сочетание рабской зависимости с гуманисти-
ческой возвышенностью, и Герцен, по существу, дает преувеличенную
картину своей юности.
Круциферский представляет собой парию дворянского мира дру-
гого рода. Сын армейского лекаря, обратившегося к гражданской
практике провинциального города — очень скромная позиция для то-
го времени, — он стал «интеллигентом», благодаря посещению мест-
ной гимназии, а затем Московского университета. В образе Круци-
ферского Герцен, без сомнения, хотел показать тяжкий путь Белин-
ского, хотя, конечно, не его пышущую энергию. Однако единственное
применение, которое Круциферский находит своему утонченному об-
разованию, это должность репетитора в доме жестокого отца Любы,
39 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 203-215. Интересно
заметить, что Герцен размышляет о том, что Любе {Natalie) было бы лучше
остаться простой крепостной вместо того, чтобы становиться «человеческим
существом», учитывая ее двусмысленное положение «подопечного» в дворян-
ском мире {Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Пг., 1919-1925.
Т. 4. С. 213-214).
40 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 260-267.
371
МАРТИН МАЛИА
а после — должность учителя в провинциальной гимназии41. Несмо-
тря на то что репетиторы по обыкновению кажутся смешными, если
не презренными для русского дворянства, Герцен дает весьма неари-
стократическое понимание унижения Круциферского, ибо ситуация
снова представляет собой подчинение достоинства личности дворян-
скому хамству.
Четвертый по счету из главных персонажей доктор Крупов, хотя
и не пострадал от рук дворянства, остается прохладным и сдержан-
ным в их окружении. Крупов был очень важным персонажем для Гер-
цена. Человек науки, он был и человеком опыта, символом эмпири-
ческого, скептического здравомыслия в мире сентименталистов. Его
прототипами были «Химик» и рассудительный доктор, которого Гер-
цен однажды повстречал в Вятке. Сразу после «Кто виноват?» Крупов
удостоился повести, названной его именем, в которой он отправился
в сельскую местность, чтобы поставить диагноз романтического, иде-
алистического и религиозного «безумия» своих пациентов. Он сно-
ва появляется после 1848 года, несмотря на то что имя его не про-
износится, в главном философском произведении Герцена «С того
берега», в котором снова представил голос разума, выведенного из за-
блуждения, на этот раз в споре с революционном романтизмом42. Та-
ким образом, в течение многих лет он был одним из любимых персо-
нажей, выражавшим авторскую позицию: по существу, это и был сам
Герцена в минуты своего вольтерианства. Крупов также посторонний
в мире дворян — профессионал, обязанный своим положением разу-
му, а не происхождению; он в отличие от других героев романа горд
и дерзок, а не труслив.
Следовательно, «Кто виноват?» — картина дворянского мира, уви-
денная с позиций полудворянина и, таким образом, осужденная очень
строго. Как таковая она резко отличается от картины того же мира,
изображенной примерно в то же время дворянскими писателями, та-
кими как Сергей Аксаков, молодой Толстой или даже Тургенев и Гон-
41 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 215-223.
42 Доктор впервые появляется в 1836 году в: Герцен А. И. Первая встреча // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 233, затем в 1841 году: Герцен А. И. Еще из записок одно-
го молодого человека // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2. С. 445-446. Рассказ «Доктор
Крупов», герой которого является гораздо более едкой и скептической вер-
сией доктора из романа «Кто виноват?», был написан в 1846 году и опублико-
ван в 1847-м в «Современнике» после того, как Герцен покинул Россию. См.:
Герцен А. И. Доктор Крупов // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 59-107. Следующие
важные появления доктора — это 184g год: Герцен А. И. С того берега // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 450-468; 1851 г.: Герцен А. И. Поврежденный // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 6; и 1868-1869 гг-: Герцен А. И. Скуки ради // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 21.
372
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
чаров. Когда этим писателям приходилось критиковать класс, из ко-
торого они происходили — а двое последних во многом были заняты
именно этим, — они делали это скорее нежно и большей частью изну-
три. Рудин, Кирсанов, Лаврецкий и даже главный символ всего того,
что с дворянством было не в порядке, Обломов, несмотря на все их
пороки, представлены достаточно сочувственно. Но землевладельцы
Герцена, например, такие как отец Любы, Негров, изображены враж-
дебно в тех случаях, когда они не представлены в виде чудовищ. Эта
характеристика более очевидна в других художественных произведе-
ниях Герцена. В 1846 году в рассказе под названием «Сорока-воровка»
он возвращается к теме образованного раба, уже выраженной в обра-
зе матери Бельтова, но на этот раз в лице талантливой крепостной ак-
трисы, владелец которой требует от своих марионеток большего, чем
просто выступление на сцене, чьи все более бесстыдные требования
заставляют девушку выбирать смерть вместо бесчестия43. В незакон-
ченном романе «Долг прежде всего» осуждение дворянства доходит
почти до карикатурного изображения44.
Несмотря на то что Герцен, конечно, нападал на дворян как на вла-
дельцев крепостных, весьма сомнительно, что он намеревался соз-
дать настолько развращенные существа, насколько это сделал. Это
проистекало из глубины возмущения, о котором он был осведомлен
лишь отчасти, но которая свидетельствует о стойкости его чувства от-
личия от полноценного дворянства. Сознательно он понимал толь-
ко тот динамизм, который ставил его вне их и из которого он сделал
культ, противопоставляя его их лени по каждому возможному случаю.
Не проходит незамеченным это глубоко укоренившееся возмущение
и для его феминизма, так как самым драматическим дворянским на-
рушением «человеческого достоинства» других было обращение с за-
висимыми женщинами, о чем не только Герцен, но и Natalie знали не
понаслышке.
Более сознательное суждение о своем классе и поколении Герцен
представил в образе Бельтова, который в равной степени является
смесью самого Герцена и без дела слоняющегося Огарева. По приро-
де Бельтов был умным, энергичным и благородным человеком, но его
обрекли на неудачу экстравагантные желания матери компенсировать
деградацию ее собственной юности посредством идеального образо-
вания. Он был воспитан в полной изоляции от общества женевским
репетитором, символом западного просвещения в его самой продви-
нутой форме. Тем не менее это образование, само по себе прекрас-
ное, было безнадежно абстрактным для русского помещика. «[Его ре-
петитор. — М. М.] сделал из него человека вообще, как Руссо из Эми-
43 Герцен А. И. Сорока-воровка // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 185-204.
44 См. выше: гл. 2, ч. i и ниже-: гл. 14, ч. 3.
373
МАРТИН МАЛИА
ля; университет продолжал это общее развитие; дружеский кружок
из пяти-шести юношей, полных мечтами, полных надеждами — на-
столько большими, насколько им еще была неизвестна жизнь за сте-
нами аудитории, — более и более поддерживал Бельтова к кругу идей
не свойственных, чуждых среде, в которой ему приходилось жить»45.
Это было герценовской критикой идеалистического образования, ко-
торое получил он вместе со всем поколением.
Чувство разочарования постигло Герцена сразу после того, как он
соприкоснулся с русской действительностью. Как любой полнокров-
ный индивид, он желал жизни, полной деятельности, и служения об-
ществу, и Герцен говорит об этом желании с тем чувством, которое
рождалось из его неуместности при Николае I.
«Ничто в мире не заманчиво так для пламенной натуры, как уча-
стие в текущих делах, в этой, воочию совершающейся, истории; кто
допустил в свою грудь мечты о такой деятельности, тот, чем бы ни за-
нимался, везде будет гостем, — его безусловная область не там: он вне-
сет гражданский спор в искусство, он мысль свою нарисует, если бу-
дет живописец, — пропоет, если будет музыкант. Переходя в другую
сферу, он будет себя обманывать так, как человек, оставляющий свою
родину, старается уверить себя, что все равно, что его родина везде,
где он полезен, <...> а внутри его неотвязный голос зовет в другое ме-
сто и напоминает иные песни, иную природу»46.
Герцен нигде не изобразил собственную дилемму более красноре-
чиво; лучше он нигде не изложил причины, которые, в конце концов,
привели его к эмиграции. Так как где в России можно было найти де-
ятельность такого рода? В бюрократии? Бельтов, равно как и Герцен,
попробовал ее и оставил, полный фрустрации и отвращения.
Характер Бельтова начал распадаться именно тогда.
«Побился он с медициной да с живописью, покутил, поиграл да
и уехал в чужие края. Дела, само собою разумеется, и там ему не на-
шлось; он занимался бессистемно, занимался всем на свете, удивлял
немецких специалистов многосторонностью русского ума; удивлял
французов глубокомыслием, и в то время, как немцы и французы де-
лали много, он — ничего».
Результатом всего этого стала огромная личностная незрелость
вкупе с чрезмерным интеллектуальным развитием. За тридцать лет
отроду Бельтов «как шестнадцатилетний мальчик, готовился начать
свою жизнь, не замечая, что дверь, ближе и ближе открывавшаяся,
45 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 297. Лучшее рассмотре-
ние Бельтова в качестве типа «интеллигента» см.: Овсянико-Куликовский Д. Н.
История русской интеллигенции // Овсянико-Куликовский Д. Н. Собр. соч.
СПб., 1910. Т.7. С. 117-124.
46 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 285.
374
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их
тела»47.
Наконец, скука привела Бельтова домой, где он намеревался со-
вершить последнюю попытку отыскать свою роль в жизни. Однако,
что и стало окончательным осмеянием его надежд, все, что он смог
отыскать, так это выдвижение кандидатом в дворянскую ассамблею
своей родной провинции — политически бессмысленный институт,
в который, более того, избраться он так и не сумел, ибо к тому време-
ни уже был настолько же чужим в России, насколько и в Европе.
«Бельтов, <...> любивший все то, что эти господа [провинциальные
дворяне. — М.М.\ терпеть не могут, читавший вредные книжонки все
то время, когда они занимались полезными картами, скиталец по Евро-
пе, чужой дома, чужой и на чужбине, аристократический по изяществу
манер и человек XIX века по убеждениям, — как его могло принять про-
винциальное общество? Он не мог войти в их интересы, ни они — в его,
и они его ненавидели, поняв чувством, что Бельтов — протест, какое-то
обвинение их жизни, какое-то возражение на весь порядок ее»48.
Бельтов, наконец, стал совершенно «лишним человеком»; ему оста-
валась лишь внутренняя жизнь либо сердца, либо разума, чтобы в ней
скрыться. Именно из-за глубокой праздности он не мог удержаться от
того, чтобы не преследовать Любовь, именно из-за такого же расхо-
ждения с реальным миром она и Круциферский стали теми бесполез-
ными существами, которыми и являлись. В конце концов, «винить»
за эту троякую неудачу человеческих упований нужно было отчужде-
ния, навязанные проклятой русской действительностью.
Несмотря на художественную ущербность, «Кто виноват?» пред-
ставляет собой во многом более аккуратное отражение отношения
Герцена к своему поколению, чем портрет героической, вызывающей
молодой России, набросанный в «Былом и думах». Но первоначаль-
ное отношение также было одной из причин того, почему ретроспек-
тивная картина является столь вызывающей. Герцен чувствовал себя
настолько близким Бельтову, что жил в постоянном страхе стать аб-
солютно таким же, как и он. На протяжении 1840-х ему со всей силой
приходилось бороться за то, чтобы не подчиниться давлению обще-
ства, его окружавшего, а решение эмигрировать, по большому счету,
было мотивировано желанием самосохранения. В этих условиях Nat-
alie и бесплодные Grubeleien, которые она представляла, были такой
же угрозой, как и Николай. В споре с женой, ставшем причиной появ-
ления «Кто виноват?», по поводу значения их брака, ставки на самом
деле были велики: выживание не только его самого как полноценно-
го «человеческого существа», но и той «будущей России», которую он
47 Там же. С. 298-299.
48 Там же. С. 299.
375
МАРТИН МАЛИА
в себе носил. Ввиду того что ставки были такими высокими, вполне
очевидно, что он должен был становиться все безжалостнее в устра-
нении всех тех, кто стоял на его пути: сначала жены, а позднее, как
мы увидим, большей части своего кружка.
5
Таким образом, вопрос любви в политической мысли Герцена ни в ко-
ем случае не был второстепенным. По существу, как о том свидетель-
ствует его «Дневник», он вел Герцена к проблеме социализма гораздо
более прямо, чем это когда-либо делал вопрос экономических потреб-
ностей. «Зачем женщина вообще не отдается столько живым общим
интересам, а ведет жизнь исключительно личную? Зачем они терзают-
ся личным и счастливы личным? Социализм какую перемену внесет
в этом отношении»49.
Следует заметить, что это первый практический вопрос, которым
задался Герцен относительно «нового мира», и единственный до 1848
года, в терминах которого он попытался конкретно представить со-
циалистическую общину. «Но в общинной жизни, развитой на широ-
ких основаниях, женщина будет более причастна общим интересам;
ее нравственно укрепит воспитание, она не будет так односторонне
прикреплена к семейству, и тогда удары [потеря детей или любви ее
мужа. — М. М.] будут выносимее. В прошлом быте также было утеше-
ние в отрывании себя от частного возношением к Богу, в молитве»50.
При социализме общинный интерес поглотит все сегодняшние по-
требности женщины в Боге, преданном муже и воспитании детей. Не-
смотря на весь феминизм, социализм Герцена был определенно муж-
ским взглядом на мир.
Новые взгляды Герцена на любовь еще более кардинально повли-
яли на его мысль. Можно вспомнить, что одной из излюбленных тем
идеализма, в частности шиллеровского, был контраст между «эго-
измом» и «любовью»; первый, обозначавший изоляцию и одиноче-
ство настолько же, насколько и самолюбие, был огромным пороком,
в то время как последняя, всегда подразумевавшая самотрансценден-
цию и жертву, являлась величайшей добродетелью. В 1840-х годах Гер-
цен пересмотрел эту догму, что привело к абсолютно новым взгля-
дам на личную нравственность. Этот процесс протекал постепенно,
на протяжении четырех лет, последовавший за его семейной драмой
и параллельный, как это станет очевидно в последующих трех главах,
общей радикализации его мысли, которая превратилась в яростное
крещендо накануне его отъезда из России.
49 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 112.
50 Там же. С. 321.
376
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
Несмотря на то что поначалу он выступал за право развода в случа-
ях несовместимости, Герцен ни в коем случае не отрицал идею пожиз-
ненной верности, основанной на любви. Однако со временем он при-
шел к ощущению, что верность в любых условиях существовала лишь
для эмоционально слабых людей и была отречением от себя и, следо-
вательно, безнравственной — тем не менее, следует заметить, что, как
и в большинстве случаев, на словах он был более радикален, нежели
на деле, ибо не выражал ни единого намерения оставить Natalie. Это
отношение быстро перемежалось с растущим отвращением к «будди-
стам» жизни — немцам.
«Глядя на его [Круциферского. — М. М.] кроткое лицо, можно было
подумать, что из него разовьется одно из милых германских существо-
ваний — существований тихих, благородных, счастливых в немножко
ограниченной, но чрезвычайно трудолюбивой учено-педагогической
деятельности, в немножко ограниченном семейном кругу, в котором
через двадцать лет муж еще влюблен в жену, а жена еще краснеет от
каждой двусмысленной шутки. Это — существования маленьких па-
триархальных городков в Германии, пасторских домиков, семинар-
ских учителей, чистые, нравственные и незаметные вне своего кру-
га... Но будто в нас [русских. — М. М.] возможна такая жизнь? Я реши-
тельно думаю, что нет, — нашей душе свойственна эта среда; она не
может утолять жажду таким жиденьким винцом; она или гораздо вы-
ше этой жизни, или гораздо ниже, но в обоих случаях шире»51.
Вскоре Герцен стал описывать всякий брак как безлюбовную тюрь-
му или буржуазную деловую сделку, едва ли лучшую, чем продажу жен-
щин для поправления семейного благосостояния. Брак для него стал
приобретать кошмарные свойства. «Когда я хожу по улицам, особен-
но поздно вечером, когда все тихо, мрачно, и только кое-где светится
ночник, тухнущая лампа, догорающая свеча, — на меня находит ужас:
за каждой стеной мерещится мне драма, за каждой стеной виднеются
горячие слезы, — слезы, о которых никто не сведает, слезы обману-
тых надежд, слезы, с которыми утекают не одни юношеские верова-
ния, но все верования человеческие, а иногда и самая жизнь»52.
В таких условиях старое противопоставление эгоизма и любви по-
теряло всякое значение; в действительности к 1846 году оно было пе-
ревернуто полностью. То, что традиционные моралисты называли
любовью, для Герцена стало обозначать самопожертвование вообра-
жаемым нравственным абсолютам, таким как верность или воздер-
жание, которые общество поставило над индивидом. Традиционная
мораль сделала любовь «абстрактным долгом», отрешенным от нужд
51 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 220.
52 Герцен А. И. Капризы и раздумье, II. По разным поводам // Герцен А. И.
ПССиП. Т.4. С. 402.
377
МАРТИН МАЛИА
настоящих человеческих существ, и тем самым превратила ее из на-
слаждения в бремя. Такая любовь была не более чем еще одной фор-
мой рабства перед мифом, предрассудком перед фальшивыми транс-
цендентными ценностями; это было пережитком «мертвого» миро-
воззрения, которое когда-то являлось прогрессивным, а теперь стало
препятствием к гуманизации жизни. Идея любви как «жертвы» кому-
нибудь или чему-нибудь внешнему по отношению к Я просто-напросто
было этикой тех сил религии и идеализма, против которых Герцен
яростно сражался еще со времен его новгородской ссылки.
Однако настоящая любовь была биологической функцией, эмоци-
ональной потребностью, которой следовало потакать сознательно
для того, чтобы дать человеку удовольствие здесь и сейчас. Следова-
тельно, высшей нравственностью явился эгоизм, потакание, а не от-
рицание своей природы и самореализация, а не жертвование чему-то
внешнему по отношению к Я. По существу, то, что люди называют лю-
бовью, — не более чем удовлетворение эго; сами по себе долг и жерт-
ва представляют собой высшие формы эгоизма.
«Что такое эгоизм? сознание моей личности, ее замкнутости, ее
прав? Или что-нибудь другое? Где оканчивается эгоизм и где начина-
ется любовь? Да и действительно ли эгоизм и любовь противополож-
ны, могут ли они быть друг без друга? Могу ли я любить кого-нибудь
не для себя, могу ли я любить, если это не доставляет мне, именно мне,
удовольствия? Не есть ли эгоизм одно и то же с индивидуализацией,
с этим сосредоточиванием и обособлением, к которому стремится все
сущее, как к последней цели? <...> Не сливается ли он с высшей гуман-
ностью у образованного?»53
Дихотомия эгоизма и любви отныне была ложной для Герцена, как
и все формы «дуализма». Человек является только самим собой, лич-
ностью и более ничем; его единственной обязанностью является пол-
ная реализация собственной природы, а не воображаемые приказы
некого Абсолюта или Бога; только таким образом он может любить
осмысленно и честно. «Странные люди! вместо того, чтоб именно
на эгоизме, на этом в глаза бросающемся грунте всего человеческого,
создать житейскую мудрость и разумные отношения людей, они стара-
ются всеми силами уничтожить, замарать эгоизм, т. е. скрыть die feste
Burg [укрепляющая цитадель (нем.). — Прим, пер.] человеческого досто-
инства и сделать из человека слезливого, сентиментального, пресно-
53 Герцен А. И. Капризы и раздумье, III. Новые вариации на старые темы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 22. Корни этого «эгоизма», однако, уходят гораздо
глубже 1846 года. Идея логически следует из «философии текущего момента»
Герцена, которая была сформулирована к 1842 году в Новгороде. См. выше:
гл. ю, ч. 1. Возможно, первое употребление термина «эгоизм» в новом смыс-
ле см.: Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. юб.
378
ГЛАВА 11. РЕАЛИЗМ В ЛЮБВИ: ЖОРЖ САНД
го добряка, напрашивающегося на добровольное рабство». Правиль-
но понятый эгоизм — источник всех добродетелей. «Эгоизм развитого,
мыслящего человека благороден: он-то и есть его любовь к науке, к ис-
кусству, к ближнему, к широкой жизни, к неприкосновенности <...>.
Вырвать у человека из груди его эгоизм, значит вырвать живое нача-
ло его, закваску, соль его личности». Герцен заключает восторженным
воспеванием таких качеств, как «своеволие», «самобытность» и чрез-
вычайная «приверженность» своим пристрастиям54.
Значение, которое Герцен приписывал этой новой нравственно-
сти, было чрезмерным; до конца своих дней он никогда не уставал
повторять призыв к рациональному эгоизму или к осуждению «аб-
страктного долга» и «дуалистической нравственности». Одной из
основных тем незаконченного романа «Долг прежде всего», как по-
казывает название, должна была стать именно эта проблема. После
того как он поселился в Европе и мог говорить в печати все, что ду-
мал, новая нравственность эгоизма продвигалась им как основная
цель социализма в гораздо большей степени, нежели экономическое
равенство.
На самом деле логическое и эмоциональное отношение новой
нравственности Герцена к социализму было связано самым тесным
образом: эгоизм был этическим аспектом абсолютной автономии
личности, на которой сходилась вся его мысль. Это стало самым экс-
тремальным выражением, которое он когда-либо давал этой идее. Се-
куляризация этики, конечно, не была чем-то новым, но Герцен про-
вел ее гораздо дальше большинства своих современников. Он обоб-
щил призывы Жорж Санд к свободе жизни сердца, которая в свою
очередь восходила к голосу «сознания» Руссо, в теорию абсолютно-
го самоволия во всех сферах жизни. В этом процессе любое поня-
тие естественного нравственного закона, категорического импера-
тива или этической пользы — каждое из которых, хотя и не являлось
религиозной позицией, подразумевало определенные стандарты по-
ведения и тем самым фиксированные принципы — было отброше-
но. Нравственность стала делом абсолютного самоопределения без
отсылки к чему-нибудь внешнему по отношению к личности. Конеч-
но, это не подразумевало идею сверхчеловечка Ницше или невнима-
ния не только к другим людям, но и к общему благу. Каким-то обра-
зом, о чем Герцен никогда не говорит явно — за исключением смут-
ного видения братской общины, — абсолютный эгоизм каждого был
полностью совместим с абсолютным эгоизмом всех. В современной
мысли не было такого экстремального индивидуализма за исключе-
нием очень похожего эгоизма Макса Штирнера.
54 Герцен А. И. Капризы_и раздумье, III. Новые вариации на старые темы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 23, 25.
379
МАРТИН МАЛИА
Во всем этом новая нравственность Герцена была приложением
к метафизическим заключениям, которые он уже позаимствовал у Ге-
геля. Если натуралистический и диалектический пантеизм Гегеля, ко-
торый выводил прогресс из разрушения и тем самым придавал абсо-
лютную свободу от прошлых идеологий, был метафизикой анархиз-
ма, то эгоизм был императивом анархистской этики. На базе именно
этого двойного основания медленно и постепенно Герцен будет дви-
гаться по направлению к анархии в политике на протяжении все бо-
лее жестких столкновений не только со славянофилами, но и с запад-
никами, более умеренными, чем он сам.
ГЛАВА 12
СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
1
К началу 1842 года Герцен уже не мог переносить притеснения государ-
ственной службы и провинциальность Новгорода; он решился на от-
чаянные меры, чтобы освободиться от того и от другого, и каким-то
образом, к его величайшему удивлению, он в этом преуспел. На осно-
вании плохого здоровья Natalie, возраста отца и беспорядка в финансо-
вом семейном положении он уволился с государственной службы в на-
дежде на то, что ему позволят жить если не в Москве, то в одном из
поместий отца в окрестности столицы. Эти шаги были предприняты
вопреки предупреждениям друзей и не без опасения реакции прави-
тельства, тем не менее он был готов принять еще год ссылки при усло-
вии того, что у него будет свобода в том, чтобы самостоятельно исполь-
зовать свое время. Однако отставку приняли без наказания, и Герцен
уволился в чине надворного советника — чин, который даровал ему на-
следственное дворянство, — старая мечта Ивана Алексеевича в отно-
шении сына. Тем не менее Герцену не позволили уехать из Новгорода,
следовательно, он еще раз попросил разрешения жить в Москве лишь
для того, чтобы получить отказ от Николая с комментарием «не заслу-
живает того»1.
Тем не менее Герцен настаивал, оказывая достаточно значительное
влияние на правительство. Огарев, чья жена была двоюродной сестрой
губернатора Пензы, консультировался с Третьим отделением; друзья
Герцена из «Отечественных записок», критик Панаев, поэт Некрасов
и романист граф Соллогуб, предложили использовать связи при дво-
ре. Наконец, было решено, что Natalie следует написать императрице,
которую было гораздо легче разжалобить, нежели ее супруга1 2. Герцен
чувствовал себя глубоко униженным такими предложениями — как «пу-
бличная женщина, первые раза продавая себя за деньги, хотя и защи-
щаясь нуждой». Тем не менее он смог только «склонить свою голову, —
там нет борьбы, где с одной стороны никаких прав, никакой силы»; по
1 Звенья. М.; Л., 1950. № 8. С. 78-81; Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 3. С. 21; Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 67.
2 Примечание редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 68-69.
381
МАРТИН МАЛИА
крайней мере, он спасет свою «личность», возможно, для того, чтобы
работать во благо России. В июле Николай наконец-таки смягчился:
Герцену разрешили поселиться в Москве, но он остался под надзором
полиции, и ему воспрещалось посещать Петербург. Герцен с горечью
отмечал, что, за исключением нескольких месяцев свободы в Петер-
бурге в 1840 году, он перенес восемь лет преследований, начиная с аре-
ста в 1834 году: «неудачное существование, переломленное при первом
шаге»3. Он останется под надзором полиции до своего отъезда в Евро-
пу в 1847 году — вся его сознательная жизнь в России прошла в зависи-
мости от милосердия абсурдной тирании.
Однако худшее закончилось, и у него больше не будет столкнове-
ний с патерналистским деспотизмом Николая. Наконец, он был свобо-
ден посвятить всю свою энергию тем «общим интересам», которые так
долго маячили как мираж. Герцену только-только исполнилось трид-
цать лет к тому времени, как он вернулся в Москву, и он был в самом
расцвете сил. Его отец, к тому времени пожилой человек не только по
возрасту, но и по духу, купил ему дом по соседству со своим, и с этой
комфортабельной базы Герцен отчалил завоевывать московские сало-
ны. Он прибыл в самый благоприятный момент. То, что наиболее спо-
собный летописец интеллектуальной жизни того времени Анненков
очень точно назвал «замечательным десятилетием», только началось.
1840-е годы были пиком кружково-салонной цивилизации дворянской
Москвы, доминировавшей в российской интеллектуальной жизни при
Николае: без сомнения, «это было самое блестящее литературное вре-
мя Москвы»4. По крайней мере, в самом начале Герцен зачастил с ви-
зитами ко всем: в понедельник вечером в дом Чаадаева, по четвергам
в дом своего старого учителя Павлова, по пятницам в салон Свербее-
вых и по воскресеньям к Елагиной — штаб-квартиру славянофилов5.
Одинаково часто более интимные встречи западников проходили
в доме у Герцена или у Грановского. Последний в тот момент был од-
ним из восходящих молодых лекторов и использовал свои лекционные
курсы, чтобы осторожно проповедовать Гегеля, прогресс и неизбеж-
ную европеизацию — и, следовательно, либерализацию — России. Че-
3 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 21, 33; Примечание редак-
тора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 70.
4 Русское общество 40-50-х годов XIX в. Ч. II. Воспоминания Б. Н. Чичерина. М.,
1991. С. и. После «Замечательного десятилетия» Анненкова это одно из лучших
свидетельств об интеллектуальной жизни 1840-х годов.
5 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 42. Чижевский умест-
но добавляет дом Павлова, память о котором Герцен в своих воспоминани-
ях бойкотирует, к списку мест, посещаемых не только славянофилами, но и
западниками, не исключая и самого Герцена. См.: Чижевский Д. И. Гегель в Рос-
сии. Париж, 1939. С. 60-61.
382
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
рез Грановского Герцен познакомился с другими либеральными геге-
льянцами из университета: Пётр Редкин, профессор юриспруденции,
его коллега Константин Кавелин и Дмитрий Крюков, профессор древ-
ней истории, который умер в середине десятилетия. Другими прибли-
женными членами кружка были редактор главной городской газеты
«Московские ведомости» Евгений Корш и актер Михаил Щепкин, вы-
шедший из крепостных, чтобы стать главным представителям нового
«реализма» на сцене. Затем присутствовали старые друзья из универси-
тета, такие как Кетчер, или из кружка Станкевича, такие как Боткин,
близкий друг Белинского. Последний также по случаю приезжал из Пе-
тербурга, как и Панаев; джентльмен-журналист и европейский путеше-
ственник Анненков и, конечно, Огарев тоже приезжали всякий раз,
когда бывали в России6. Стоит отметить, что западники происходили
из разных социальных слоев, и у всех были либеральные профессии —
главным образом университетская стезя и журналистика. Славянофи-
лы же в свою очередь были исключительно из поместного дворянства
и очень беспокоились вопросами управления своими поместьями. Как
это станет понятно ниже, разница в социальном происхождении бы-
ла, конечно, связана с политическими и идеологическими различия-
ми этих двух групп.
На собраниях западников интеллектуальные дебаты прерывались
обильными банкетами и возлияниями напитков разного сорта, среди
которых, кажется, любимым было шампанское, в особенности, когда
выбор делал Герцен. Жизнь этой группы была праздником дружбы не
меньше, чем праздником идей — более взрослой версией атмосферы
университетского кружка Герцена. Часто собрания не прекращались до
раннего утра. Летние месяцы в деревне, куда друзья отправлялись груп-
пой, проживая на соседних дачах, были такими же: дискуссии, брат-
ство, еда, напитки — все в неумеренных количествах. Действительно,
казалось, что алкоголь стал неотъемлемым горючим для кипучей ра-
боты Герцена, так как его деятельность выглядит почти неестественно
маниакальной. Современник изображает его спорящим глубоко за пол-
ночь, затем в возбуждении гуляющим по улицам до утра, когда он воз-
вращался полный энергии на следующий день, несмотря на то что всю
ночь не спал, — и кажется, что это было не таким уж редким событи-
ем. В своих салонных беседах он предпочитал говорить стоя или шагая,
как если бы хотел потребить свою физическую энергию наравне с ин-
теллектуальной7. Во всем этом была определенная лихорадочность,
как будто бы Герцен пытался наверстать годы, потерянные за время
своей ссылки, или как будто бы стремился выполнить нечто такое, че-
го никак не мог достичь. Тем не менее, несмотря на это внутреннее бес-
6 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 99-119.
7 Панаева А. П. Воспоминания. М.; Л., 1933. С. 130, 136, 16, 210, 212.
383
МАРТИН МАЛИА
покойство, пять следующих лет были для него гораздо более удовлет-
ворительными, чем любое другое время со времен университета.
В целом момент был благоприятным для упражнения в его новом
культе «действия». 1840-е годы были относительно либеральным време-
нем в правлении Николая; режим наконец-таки оправился от паники,
вызванной 1825 и 1830 годами, и пока не стал жертвой еще большей па-
ники 1848 года. Вопрос об открытых политических дебатах, конечно,
не стоял, но косвенные дискуссии посредством литературы и филосо-
фии были свободнее, чем когда бы то ни было, начиная с самого нача-
ла режима. Различные мнения, которые стали появляться к концу 1830
года, к моменту первого возвращения Герцена в Москву теперь выра-
жались открыто. Прежде более или менее объединенный фронт рус-
ского идеализма, наконец, начал дифференцироваться на противопо-
ложные политические тенденции: к 1842 году «гегельянцы-реалисты»
и «шеллингианцы-романтики» стали западниками и славянофилами.
Более того, каждая группа имела свое периодическое издание, чтобы
вести публичные дискуссии, пускай и в несколько приглушенной фор-
ме: «Отечественные записки» для первых и недавно основанный «Мо-
сквитянин» для вторых.
Истина в том, что ни один журнал не отражал эти дебаты настоль-
ко хорошо, насколько хотела каждая из соперничающих сторон. «За-
писки» были коммерческим изданием, которые печатали скрыто-
радикальную литературу только потому, что она хорошо продавалась.
Герцен, Грановский и Белинский делали безуспешные попытки, чтобы
получить разрешение на периодическое издание, которое будет при-
надлежать действительно им8. «Москвитянин» контролировался По-
годиным, профессором русской истории в Московском университете,
и его коллегой Шевыревым, историком литературы, которые, гово-
ря по правде, были ближе к правительству, чем славянофилы. Послед-
ние, как и западники, несколько разделали безуспешные попытки по-
лучить разрешение для своего собственного издания. Только после их
неудач в этом предприятии они оперлись на «Москвитянин», потому
что он свободно предоставил им колонки, так как полностью разделял
их отвращение к Западу.
Действительно, именно угроза западной либеральной мысли вызва-
ла к существованию «Москвитянин». Он был учрежден в 1837 году в ка-
8 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. СПб., 1888-1911. Т. 7. С. 43g-
442. Этот монументальный труд с консервативным и националистическим
уклоном является кладезем информации относительно повествовательных
аспектов общественной и интеллектуальной жизни при Николае I. Для пони-
мания этой и следующих глав особенно см. Т. 5-9. Реакцию Герцена на неудачу
Грановского получить разрешение на издание журнала см.: Герцен А. И. Днев-
ник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 368.
384
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
честве жеста доброй воли царя Николая I в сторону архилояльных По-
година и Шевырева, но им как редакторам удалось начать выпускать
журнал лишь в 1840 году, когда позиции, отстаиваемой историками-
охранителями, в 183g году был брошен вызов как преподавателями уни-
верситетов, европеизированными гегельянцами Грановским, Крюко-
вым и Редкиным, так и журналом «Отечественные записки»9. С осно-
ванием «Москвитянина» поляризация русского идеализма на два
враждующих лагеря завершилась. Ко времени возвращения Герцена
в Москву поляризация развилась до оживленной полемики, которая
проходила уже в печати, а не просто в салонах или в коридорах универ-
ситета. Все было готово к решающему поединку двух тенденций, кото-
рый и отразило вскоре десятилетие. По существу, это было первое раз-
деление общественного мнения в российской истории на нечто, что
могло быть названо партиями, конечно, не в организационном смыс-
ле, но в идеологическом.
2
К сожалению, понимание проблем, разделившее две группы, в опреде-
ленном смысле было завуалировано терминами «славянофилы» и «за-
падники». Основываясь на ярлыках, очень часто подразумевают, что
первые были настоящими националистами того времени, тогда как вто-
рые были интернационалистами, антинационалистами или в каком-
то смысле не подлинно русскими. Тем не менее национальный вопрос
был лишь одной из точек расхождения, пускай даже и главной. Более
того, как мы увидим, преданность России явилась одной из основных
черт, присущих обеим группам. И «западник» не было тем званием, вы-
бранным самой группой. После того как славянофилы нашли для себя
столь патриотичный эпитет с целью получить монополию на истинно
национальный дух, они повесили затем на своих противников ярлык
«западники», подчеркивая их иностранное и неестественное происхо-
ждение. Изначально слово «западник» несло отрицательные конно-
тации. Оно случайно было взято на вооружение теми, кого им име-
новали10. К сожалению, термин закрепился в исторической литера-
туре, так как он подразумевает конфликт между цивилизациями, как
и считали славянофилы, тогда как на самом деле имело место напряже-
ние между двумя группами, бывшими равно неотъемлемыми от России.
Концепции России и Запада в том виде, в каком они использовались
обеими сторонами, являются простой транспозицией на «историософ-
ский» язык того времени, общий для обеих групп, целого комплекса
9 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. СПб., 1888-1911. Т. 5. С. 107-
117, 486-492; Т. 6. С. 5-9.
10 Эльсберг Я. Герцен. Жизнь и творчество. М., 1956. С. 135.
3%
МАРТИН МАЛИА
вопросов — философских, социальных и политических, вдобавок к бо-
лее очевидному — национальному. Таким образом, учитывая, что этот
предмет является сложным и одновременно часто искажаемым, необ-
ходимо предварить повествование об отношении Герцена к этим де-
батам отклонением на связанные с этим проблемы славянофильства
и русского национализма.
Как уже было указано11, столкновение между западниками и славя-
нофилами впервые произошло в конце 1830-х годов не на почве наци-
онализма, а по поводу религии. Славянофилы верили в религию от-
кровения церкви (и вдобавок к этому в ее защиту Шеллингом), в то
время как западники, такие как Грановский на всем протяжении эво-
люции своих взглядов, Белинский во время своей гегельянской фа-
зы развития и Герцен во Владимире, верили в «рациональную» рели-
гию немецкой «науки». В то же время спровоцированные чаадаевским
восхвалением западного католицизма и очернением им византийско-
го православия славянофилы ассоциировали безверие и рационализм
с Западом, а истинную веру — с Россией. Эта дихотомия с самого начала
имплицитно предполагала, что западный рационализм означал рево-
люцию, в то время как святая Русь — сугубо органическое развитие.
К 1842 году различие между группами усугубилось. Сначала Герцен
в «Дилетантизме в науке», а затем Белинский со своим разрывом с Ге-
гелем перешли от «рациональной» религии к открытому атеизму; и что
еще важнее, оба становились все более красноречивы в восхвалени-
ях «социализма» и «социальности». Все это лишь увеличило озабочен-
ность славянофилов и привело их к еще более жестким нападкам на За-
пад и еще более экстравагантной идеализации России. В свою очередь,
такое прославление божественной России привело западников к то-
му, чтобы все более и более тесно ассоциировать прогресс, свободу
и жизнь разума с Европой и идентифицировать обскурантизм и реак-
цию с Россией. К 1842 году дебаты между двумя группами становились
все более и более политическими, что в условиях того времени обозна-
чалось как исторические.
Отрицание рационализма, ассоциировавшееся со славянофилами,
было их отвержением западного влияния, начиная с Петра, культур-
ного, социального и институционального; в свою очередь западники
чувствовали себя вынужденными защищать реформы Петра и все, что
с ними связано. Но за историческим вопросом о реформах Петра ле-
жали более современные политические темы. Славянофильское отвер-
жение Петра и рационализма обозначало также отрицание западного
«атомистического индивидуализма», под которым они подразумевали
политический либерализм, западного «легализма» и «абстрактной ло-
гики», под которыми они имели в виду писаную конституцию и юри- 11
11 См.: гл. 9, ч. 7.
386
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
дические гарантии для личности, и насильственных «неорганических»
разрывов с национальной традицией, совершенных Петром, под ко-
торыми они подразумевали радикальные реформы или, что еще хуже,
Революцию. Точно таким же образом обручение западников с разумом,
Петром, Западом и индивидуализмом обозначало либерализм, консти-
туцию, юридические гарантии гражданских свобод и, по крайней мере
при известных обстоятельствах, демократию. Как философское про-
тивостояние между рационализмом и религией, так и национальное
противостояние между Европой и Россией обозначало противостоя-
ние между либералами и консерваторами, переведенное на язык ме-
тафизики, и отчужденные «историософские» термины тех времен. По
мере того как недовольство реакцией Николая росло и необходимость
перемен становилась все более и более очевидной, две группы заняли
позиции по поводу того, насколько великими должны быть эти пере-
мены и какого они должны быть рода. В этой разнице отношений к по-
литике славянофилы были «правыми», они были таковыми и в мета-
физике, тогда как западники были «левыми»12.
Тем не менее «славяне» или славянофилы, как их по-разному назы-
вали в течение 1840-х годов, не составляли гомогенной группы. Совре-
менники были в курсе, что существовало различие, с одной стороны,
между Погодиным и Шевыревым, а с другой — между Хомяковым, бра-
тьями Киреевскими, Аксаковыми и Самариным — последними настоя-
щими славянофилами, если этот термин использовать последователь-
но. Однако литература того времени не передает более точного смысла
данного различия, чем впечатление того, что Погодин и Шевырев бы-
ли несколько более скверными людьми и более бедными стилистами,
чем другая группа, наряду с еще более важным фактом того, что прави-
тельство относилось к ним с большей благосклонностью13.
Однако в ретроспективе представляется возможным установить бо-
лее ясное идеологическое различие двух типов «славянства». Прежде
всего Погодин и Шевырев приняли знаменитую триаду «Официаль-
ной народности» Уварова — православие, самодержавие, народность —
такой, какой она была. Если говорить более точно, как и правитель-
ство, они делали основное ударение на второй термин — «самодер-
жавие». Идеологически это означало, что они делали колоссальный
12 В частности, см.: Gratiex A. A. S. Khomiakov et le movement Slavophile: in 2 vols.
Paris, 1939. Vol. 2; Riasanovsky N. V. Russia and the West in the Teaching of the
Slavophiles. Cambridge, 1952; Jakowenko B. Geschichte des Hegelianismus in Rus-
sland. Prague, 1938; Саккулин П. Русская литература во второй четверти века //
История России в XIX в. М., 1910. Т. 2. С. 443-508.
13 Например, см.: Герцен А. И. «Москвитянин» о Копернике// Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 269-272; Герцен А. И. Путевые записки г. Ведрина // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 273-274.
387
МАРТИН МАЛИА
реверанс Петру Великому и его реформам, которые, более того, они
рассматривали как исключительно народные — точка зрения, которая,
очевидно, била в самое сердце истинных славянофилов14. Так как для
«историософской» мысли того времени Петр был не только символом
европеизации и, следовательно, в конце концов, просвещения и ли-
берализации, но в то же время, как это ни парадоксально, символом
всеобъемлющего самодержавия. Если быть более точным, он симво-
лизировал Николая и его политику личной сильной монархии, правя-
щей посредством бюрократии, обладающей огромными полномочия-
ми. Император с подозрением относился к первому сословию, начиная
с «предательства» декабристов, и его политика была в не меньшей сте-
пени направлена на ограничение de facto независимости этого сосло-
вия, которую оно приобрело при Екатерине и на протяжении первых
лет правления Александра. Союз Петра и идеи народности, таким об-
разом, обозначал чисто бюрократическое самодержавие и полное ис-
ключение населения, даже его самых привилегированных классов, из
какого-либо участия в управлении. В теневой политике при Николае
такая позиция, ибо она подразумевала безусловную защиту существую-
щего status quo, представляла крайне правых, и интеллектуальная Мо-
сква была вполне права в своем ощущении того, что было нечто оттал-
кивающее во владельцах «Москвитянина», а еще больше в петербург-
ских журналистах Булгарине, Грече и Сенковском.
Однако настоящие славянофилы, хотя они в целом и находились
внутри консервативного лагеря, ни в коем случае не были безусловны-
ми сторонниками существующего положения вещей15. Как независимо
мыслящие представители дворянства, они были в определенной мере
недовольны бюрократическим самодержавием Николая. Вместо этого
они желали определенную степень «общества» в управлении, по край-
ней мере, общества их уровня, если не намного ниже. В понятиях той
терминологии, которую мы только что приняли, подходящим ярлыком
для них будет «правый центр»; в контексте же терминологии, задавав-
шейся Уваровым, славянофилам более подходило то, что они ставили
как православие, так и народность выше самодержавия и придавали
всем трем понятиям, но в особенности первым двум, иное и более бо-
гатое значение, нежели просто режим.
14 Riasanovsky N. V. Pogodin and Shevyrev in Russian Intellectual History // Russian
thought and politics / ed. by H. Mclean, M. Malia, G. Fischer. Cambridge, Mas-
sachusetts, 1957.
15 Трактовка феномена славянофильства, данная в этой главе, прямо не про-
истекает ни из одного из исследований, упомянутых в примечаниях. Ско-
рее она представляет собой попытку заново интерпретировать выводы этих
работ в понятиях подхода к русской политике, используемого на протяже-
нии всей книги.
388
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
Свободно консервативные импликации православия в качестве сло-
гана уже упоминались, и та манера, в которой истинные славянофилы
обозначали превосходство над самодержавием, подразумевала также
определенные радикальные возможности. Первенство религиозных
ценностей означало превосходство совести и, таким образом, челове-
ческого достоинства и личной честности над неограниченной властью
государства. Николай вполне правильно ощущал разницу между сла-
вянофилами и такими идолопоклонниками самодержавия, как Пого-
дин. У славянофилов имелся скрытый гуманизм, как есть он во всех се-
рьезных религиях, тогда как православие Погодина гораздо более явно
стояло на традиционных консервативных принципах, согласно кото-
рым алтарь должен поддерживать трон, чтобы гарантировать порядок
и осуществление власти.
Еще более разрушительным было славянофильское понимание «на-
циональности» или народности. На языке того времени это скользкое
понятие могло обозначать, по крайней мере, две противоположные
вещи. Само слово было недавней чеканки, абстракцией, основанной
на слове народ, люди или нация, — термин, который, грубо говоря, име-
ет такое же большое количество значений, что и немецкое folk. Для
правительства и его апологетов, которые изобрели термин, народность
обозначала прежде всего то, что является «национальным» в смысле
определенных исторических институтов русского государства, среди
которых наиболее священным было самодержавие, но крепостное пра-
во среди них ни в коем случае не было последним, даже если его и не
могли превозносить столь открыто, сколь и монархию. Вместе с тем
в славянофильском употреблении этого термина народность симво-
лизировала прежде всего «то, что принадлежит нации как целому» —
концепция, которая тяготеет к тому, чтобы помещать людей вне госу-
дарства. Оно также обозначало «то, что относится к массам», так как
крестьянство было единственным классом в России, который был су-
губо национальным в том смысле, что крестьяне остались незапачкан-
ными европеизацией, которая со времен Петра развратила их хозя-
ев: они были единственным классом, который до сих пор придержи-
вался чистого православия своих отцов и исконных традиций старой
Москвы. Следовательно, славянофилы в каком-то смысле были «на-
родниками» — термин, который в России еще не существовал, но ко-
торый, когда он появится где-то через тридцать лет, будет образован
от того же корня, что и консервативная народность. Как и Герцен, сла-
вянофилы, пусть и более косвенным образом, оказались в дворянской
оппозиции к самодержавию, которая проистекала из их в некотором
смысле демократического чувства собственного достоинства. Нападая
на европеизацию, свойственную их собственному классу, и идеализи-
руя «исконность» масс, они подрывали одной рукой то, что другой хо-
тели защитить. —
389
МАРТИН МАЛИА
Однако, несмотря на подобные идеологические парадоксы, в дейст-
вительности славянофилы оставались вполне интегрированными чле-
нами своего класса в отличие от таких лишенных корней профессо-
ров истории или юриспруденции, как Грановский или Кавелин, или
таких плебеев или непотомственных дворян и журналистов, как Бе-
линский и Герцен, составивших лагерь западников. Таким образом, их
чувства к народу не выходили за предел того, что лучше всего может
быть названо патерналистским народничеством. Именно это обозна-
чало то, что славянофилы хотели освобождения крестьян, отчасти от
того, что они рассматривали рабство как унижение православных лю-
дей, но также потому, что чувствовали, что в XIX столетии крепостное
право было не только политически опасным, но и экономически несе-
рьезным. В то же время они не забывали о том, что сами являлись вла-
дельцами прибыльных поместий и, таким образом, выступали лишь за
минимум земли, выделенный крестьянам, и компенсанцию дворянству
за потери, в то время как западники, такие как Герцен и Белинский,
смутно благоволили гораздо более либеральному урегулированию во-
проса для крестьян. Более того, славянофилы хотели сохранить патри-
архальные условия, существовавшие в деревне и символизировавшие
крестьянскую общину. Смешанные мотивы у них были и здесь. Брат-
ские и доброжелательные отношения внутри общины выражали не
только национальные, но и православные добродетели России и, та-
ким образом, показывали ее превосходство над эгоистическим разде-
ленным Западом. В то же время сохранение общины оставит крестьян
в фактической зависимости от помещиков даже после освобождения:
порядок и истинная иерархия были бы спасением на пути прогресса
по направлению к лучшей России16. Когда дым их «историософии» рас-
сеялся, оказалось, что славянофилы — нечто похожее на русскую вер-
сию просвещенных тори. И вовсе не случайно, что они точно так же
сильно ненавидели революционную Францию и «научную» Германию,
как и восхищались традиционалистской, «органической» Англией, не-
смотря на ее ложный протестантизм.
Социальная программа славянофилов, таким образом, представля-
ла собой умеренный поворот по направлению к либерализации рус-
ского общества; их политическая программа была еще более осторож-
ной. Короче говоря, они желали неопределенную форму правления,
находящуюся где-то между самодержавием и конституционной монар-
хией. Они с отвращением относились к настоящей конституции с за-
конодательным парламентом как к изобретению западного рациона-
лизма. Тем не менее славянофилы шли дальше и утверждали, что го-
сударственная власть сама по себе есть зло, необходимое только из-за
16 О взглядах славянофилов на освобождение особенно см.: Нолъде Б. Юрий
Самарин и его время. Париж, 1926.
39°
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
падшего состояния человека, и нечто такое, в чем богоизбранный рус-
ский народ не хотел принимать участие в отличие от развращенных
крестьян Запада с их языческими римскими понятиями контрактных
прав и обязанностей. Единственное истинно христианское общество
то, которое основывалось на единстве веры и любви, и Россия была
единственной нацией, которая удовлетворяла этим требованиям. Од-
нако если Россия была изолирована в этой развращенной Европе, то
сильная государственная власть была ей необходима для защиты. Та-
ким образом, если уж зло должно было существовать даже в Святой Ру-
си, Бог, по крайней мере, ограничил масштабы его распространения,
передав всю власть одному человеку — царю, которого укрепил специ-
альной благодатью, чтобы противостоять развращающим эффектам
власти17.
Однако, несмотря на болезненную необходимость такого устроения,
царь должен обладать христианским великодушием, чтобы прислуши-
ваться к своим подопечным; он должен править не принуждением, но в
гармоничной кооперации с людьми, которые, считалось, каким-то об-
разом были всегда единодушны в своих желаниях. Это знаменитое сла-
вянофильское понятие «соборности» православной России — слово,
обычно переводимое на английский язык как «conciliarity» [«прими-
рение». — Прим, пер.], и которое, грубо говоря, обозначало божествен-
но вдохновленное великодушное согласие православного сообщества,
что в то же время было естественным братским согласием русских лю-
дей18. Как показывает такой гетерогенный выбор терминов, это поня-
тие находится где-то между «общей волей» Руссо и романтизирован-
ной версией догмата Восточной церкви о святом духе, вдохновляющем
семь вселенских соборов к единодушному постановлению. На славяно-
филов оказали влияние обе традиции, и насколько бы ни была двус-
мысленна их терминология, значением их посыла стало проведение
одновременно националистическо-традиционалистической и псевдо-
демократической линий. Целью их было прийти — и прийти безопас-
ным путем — к чему-то, что находилось между ригидностью имперской
реакции и порывом западно ориентированных реформаторов.
«Соборность» именно обозначала, что «общество» должно обладать
свободой мнения, а для этого были необходимы свобода слова, прессы
и совести. Более того, должно было быть некое консультативное сове-
щательное собрание — но не законодательный парламент, — названное
старым московским именем Земский собор или «собрание всей земли»,
17 Обсуждение политической программы славянофилов главном образом осно-
вано на источнике: Аксаков К. С. Записка о внутреннем состоянии России //
Бродский Л. Ранние славянофилы. М., 1910.
18 Riasanovsky N. V. Khomiakov on sobornost // Continuity and Change in Russian
and Soviet Thought^ ed. by E.J. Simmons. Cambridge, 1955.
391
МАРТИН МАЛИА
чтобы выражать общественное мнение царю. По существу, правосла-
вие будет ограниченным не формальной конституцией, но собствен-
ной доброй волей и молитвами общественного мнения. Другими сло-
вами, политика будет эксклюзивной прерогативой правительства, ко-
торое в свою очередь воздержится от того, чтобы вмешиваться во
«внутреннюю жизнь» своих субъектов. Таким благоразумным разделе-
нием функций славянофилы надеялись не только уберечь Россию от
разделения на эгоистические партии, на Западе приведшие общество
к разногласию, но и одновременно гарантировать права личности. Бо-
лее того, они надеялись, что подобный режим уничтожит «немецкую»
бюрократию, со времен Петра, но в особенности при Николае, имев-
шую тенденцию вклинивать себя между царем и людьми19.
В целом, славянофилы занимали странную двусмысленную пози-
цию: они хотели определенным образом ограничить самодержавие
и получить признание общественных прав, тем не менее они отвер-
гали единственно эффективное воплощение этой программы — юри-
дические гарантии против абсолютной власти — из страха открыть
двери для людей более опрометчивых, чем они, и тем самым подо-
рвать свои собственные привилегированные позиции. Они хотели
быть оппозиционной партией и в то же время избежать либо второ-
го восстания декабристов, либо, что еще хуже, еще одного пугачевско-
го бунта: любой вариант, как они того боялись, может случиться, ес-
ли во Франции разразится новая революция, к которой, несомненно,
присоединятся поляки, и тем самым, вероятно, они приведут новую
франко-польскую якобинскую армию на русскую почву, как в 1812 году.
Славянофильское опасение Запада и западно настроенных радикалов
внутри России вовсе не было необоснованным, но опиралось на се-
рьезные исторические прецеденты 1812, 1825 и 1830 годов. Таким об-
разом, славянофилы представляли достаточно типичную аристокра-
тическую оппозицию абсолютной монархии, настороженной и даже
доведенной до паники недавним опытом революции. Они одновре-
менно были оппозицией и реакцией — действительно, сложная по-
зиция. Следовательно, чтобы разрешить свою дилемму, они нашли
опору в двойной фикции абсолютизма, ограниченного благими наме-
рениями и естественным единодушием всех «истинно» русских, или
«соборность» в качестве средства для достижения определенного уча-
стия общества в управлении без необходимости конституции. И в ка-
честве последнего парадокса эта политическая программа должна бы-
19 Интересную, хотя и очень упрощенную попытка интерпретировать славяно-
филов в понятиях классовых интересов дворян см.: Рубинштейн Н. Истори-
ческая теория славянофилов и ее классовые корни // Труды института крас-
ной профессуры, русская историческая литература в классовом освещении /
Под ред. М.Н. Покровского. М., 1927. Т. i. С. 53-117.
392
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
ла быть реализована отречением от политики, ибо миф о единодушии
и заклеймении государства как зла обозначал отказ встретиться с ре-
альностью власти. В этом отношении славянофилы имели сходство
с анархизмом, который также отрицал государство и политику. Еще
славянофильство имело сходство с более утопичными формами со-
циализма, так как утверждало, что важны не политические институ-
ты, но социальная реальность (община) и дух человека. Таким обра-
зом, славянофилы еще раз по невниманию наделили значением те ра-
дикальные силы, которые они стремились сдержать.
Из-за подобных противоречий во многом славянофилы выража-
ли свою программу не столько прямо, сколько посредством истори-
ческой мифологии о Москве XVII столетия — «настоящей» России, —
когда, как им казалось, все те патриархальные отношения, к которым
они стремились, существовали на самом деле. В то же время они вы-
ражали оппозицию как самодержавию, так и западному либерализму,
жестоко критикуя Петра, который, как они считали, уничтожил есте-
ственную русскую гармонию между царем и людьми и установил абсо-
лютизм, основанный на принуждении по европейскому типу. Действи-
тельно славянофилы старались даже достаточно неуместно объяснять
крепостное право гибельным влиянием Петра и Запада, вот почему
в их глазах путь к лучшему будущему для России лежал скорее в воз-
вращении к ее истинному прошлому, чем в дальнейшей «противоесте-
ственной» имитации чужеродных иностранных порядков.
Славянофилы не только декларировали, что это единственное ре-
шение для России, но и считали, что это — спасение для всего цивили-
зованного мира. Как показали ужасающие конвульсии, потрясавшие
Европу с 178g года, Запад «загнивал» или «умирал». Переворачивая Ча-
адаева с ног на голову, славянофилы утверждали, что зерна упадка бы-
ли посеяны, когда латинская церковь в своей имперской и римской
гордости, не проронив ни слова Востоку, в одностороннем порядке до-
бавила filioque [филиокве (лат.). — Прим, пер.] и тем самым нарушила
«примиряющее» воссоединение первоначального христианства. (Сла-
вянофилы были чрезвычайно уязвлены тем, что Европа не воспри-
нимала Россию достаточно серьезно, чтобы консультироваться с ней
по общим вопросам с тех пор и до сего дня.) Начиная с этого раско-
ла, оказалось, что схизма и насилие были основными принципами для
Запада, хотя кое-кто ошибочно и воспринял европейские конвульсии
за движение и прогресс. Противоположным образом единство и лю-
бовь были основными принципами Востока, который один сохранил
первоначальное христианское воссоединение, хотя многие и путают
это умиротворенное созерцание православия со стагнацией. Первона-
чальная схизма, вызванная католическим рационализмом и юриспру-
денцией, привела к дальнейшей схизме протестантского индивидуа-
лизма, в свою очередьттриведшего к еще более раскалывающей схиз-
393
МАРТИН МАЛИА
ме Просвещения и Революции. В настоящее время западный принцип
разобщенности, наконец, принес полный урожай вредных плодов в не-
мецкой «науке» и французском социализме, что означало, что цикл
европейского развития закончился и что следующее слово в истории
принадлежит доселе тихому Востоку, который был все еще «молодым»
со всей «девственной» силой православия, но которым пренебрегали.
Отдавая должное «науке», славянофилы разделяли мнение западни-
ков, будто Гегель представлял собой кульминацию чисто человеческой
мудрости, тем не менее, из этого они делали заключение, что это не
было тысячелетним расцветом «рационального» мира, но что запад-
ная философия достигла предела в цепочке своего развития. Ведь Ге-
гель не выполнил цели, которой являлось установление истины хри-
стианства «рациональным способом». Вместо этого он трансформиро-
вал религию в натуралистический пантеизм, логическим следствием
которого был атеизм, как это показал случай Герцена. В этой дилемме
единственным решением для цивилизации была чистая вера, которой
обладала только Россия. В то же время французский радикализм блуж-
дал в тех же самых потемках. Единственным результатом всех восста-
ний, начиная с 1789 года, было то, что Европе грозила анархия, тогда
как свобода, равенство и братство, к которым она стремилась, отдали-
лись от нее так далеко, как никогда до этого. Мерой неудачных попы-
ток Европы восстановить потерянную «соборную» гармонию было по-
явление отчаянных идеалов социализма, крайностей рационалисти-
ческого утопизма, и опять-таки Россия уже обладала тем, чего Европа
тщетно пыталась достичь, потому что у России существовал братский
принцип соборности, и особенно крестьянская община. Более того, со-
хранение Россией единственно истинной веры было причиной того,
что она сохранила единственную истинно христианскую социальную
систему. Таким образом, возвращаясь к своему первоначальному пра-
вославию и «народности», Россия в будущем сможет создать цивилиза-
цию гораздо более славную, чем любая другая цивилизация, когда-либо
существовавшая на Западе; в то же время она даст спасение «старой»,
«умирающей» Европе. Кульминацией славянофильства стал грандиоз-
ный религиозно-националистический мессианизм, в котором послед-
няя из цивилизованных наций стала первой, а самые униженные — лю-
ди наиболее великими.
3
Такой мессианизм, в конце концов, приводит нас к национальному во-
просу per se. До этого в книге много было сказано об отчуждении, от
которого страдали сентиментальные личности в обществе, не способ-
ном обеспечить им достаточную сферу употребить свою энергию; тем
не менее мало было сказано о той фрустрации, которую испытывали
394
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
те же личности в своих отношениях с другими культурными группа-
ми. Таким образом, если столь трудно было быть «человеком» в нико-
лаевской России, почти настолько же трудно было быть русским и при
этом высоко держать голову в сообществе цивилизованных наций Ев-
ропы. Рано или поздно все образованные русские пришли к агониям
интроспекции о своей «национальности», не менее чем по вопросу
о своей «индивидуальности». Кто они, не как манифестация универ-
сальной идеи Человека, но как русские? В чем заключается их коллек-
тивная национальная судьба в той варварской стране, куда история их
поместила?
Именно славянофилы первыми задались этим вопросом. Объясне-
ние этого вопроса уже было предложено: оно удовлетворяло их кон-
сервативной политике, направленной на проведение четкой дихото-
мии между Россией и Западом, и, таким образом, сделало националь-
ный вопрос проблемой первостепенной важности для русской мысли.
Более того, если их политика была скорее политикой правого центра,
чем крайне правой, они стремились развивать свой национализм с тем
интеллектуальным богатством и полународническими мотивами, ко-
торые могли найти отзывы у независимых умов за пределами их ла-
геря, — свойство, которого не хватало более грубому консерватизму
Официальной народности. Большая часть их учения уже излагалась
выше; задача этого раздела — исследовать психологию, находившую-
ся в его основе.
Однако прежде чем перейти к этому вопросу, необходимо сказать об
основных элементах национализма вообще20. Это вовсе не такое уж не-
20 Бесполезно пытаться привести хоть сколько-нибудь полный перечень работ
о национализме вообще и о русском национализме в частности. Заметки
в этой главе не претендуют на адекватное обсуждение ни того, ни другого
вопроса; они представляют собой не более чем попытку исследовать в кате-
гориях здравого смысла элементы проблем.
Несколько полезных или наводящих на мысль работ по национализму
вообще см.: Pisnson S.K. A Bibliographical Introdduction to Nationlism. N.Y.,
1935; Hayes C.J. H. Essays on Nationalism. N. Y., 1928; Hayes C.J. H. The Historical
Evolution of Modern Nationalism. N. Y, 1931; Kohn H. The Idea of Nationalism.
N. Y., 1944; Kohn H. Nationalism, Its Meaning and History. Princeton, 1955; Sulzbach
W. National Consciousness. Washington D.C., 1943; Shafer В. Nationalism, Myth
and Reality. N. Y., 1955; Johannet R. Le principe des nationalite. Paris, 1923; Weill G.
L’Europe du XIXe siecle et 1’idee de nationalite. Paris, 1938; Mitscherlich W. Nation-
alismus: Die Geschichte einer Idee. Leipzig, 1929; Michels R. Der Patriotismus: Pro-
legomena zu einer soziologishcen Analyse. Munich, 1929; FelsJ. Begriff und Wesen
der Nation: eine soziologische Untersuchung und Kritik. Munster, 1927; ZielgerH.
Die moderne Nation: ein Beitrag zur politischen Soziologie. Tubingen, 1931; Lem-
berg E. Geschichte-des Nationalismus in Europa. Stuttgart, 1950.
395
МАРТИН МАЛИА
значительное предприятие, так как в столь многих работах о русском
национализме самое элементарное — или то, что должно быть самым
элементарным — упускается из виду в пользу таких эффектных, но вво-
дящих в заблуждение метафизических понятий, как «врожденный» на-
циональный характер, неизменная «восточная» судьба или другие по-
добным образом замаскированные формы пресловутой «русской ду-
ши», — которые, между прочим, были оригинальными изобретениями
славянофилов. Предмет русского мессианизма от слогана «Москва —
третий Рим» до Третьего интернационала особенно истолковывался
недолжным образом. Его так часто представляли в качестве уникаль-
ного чудовищного заблуждения русского характера, что необходимо
сделать нечто, чтобы сократить его до человеческих пропорций, по-
местив в контекст сравнительной психологии европейского национа-
лизма. Более того, для понимания Герцена все это не является лишним,
ибо после славянофилов он стал самым плодовитым и изобретатель-
ным мессианским националистом из всех, кого породила Россия в пер-
вой половине XIX столетия.
Если говорить в общем, то все люди, обладающие гордостью и та-
лантом, хотели бы, чтобы то социальное, культурное или националь-
Библиография по русскому национализму, к несчастью, не только редка,
но и в целом очень плохого качества. Самым лучшим общим историческим
трактатом остается: Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры: В 3 т.
Париж, 1930-1937. См. также сочинения о русском национализме Владими-
ра Соловьева: Соловьев В. С. Собр. соч.: В ю т. СПб., 1911. Т. 5. Более специали-
зированные — а в нашем случае периферийные — исследования см.: Kohn Н.
Pan-Slavism, Its History and Ideology. Notre Dame, Indiana, 1953; Petrovich M. The
Emergence of Russian Panslaviam, 1856-1870. N. ¥., 1956. Однако большая часть
сочинений на тему русского национализма на западных языках испорчена
сомнительными метафизическими и полемическими наблюдениями. Самые
яркие примеры такого подхода см.: Kucharzewski I. The Origins of Modern Rus-
sia. N. Y., 1948; Schelling A. V. Russland und Europa im russischen Geshichtsdenken.
Bern, 1948. Обе работы подробно рассматривают Герцена в качестве одного
из самых ужасных примеров закоренелого русского империализма, вдохнов-
ленного ненавистью к Европе и ко всей цивилизации — феномен, который,
как считают авторы, является еще более коварным в случае с Герценом, так
как он маскировал его под социальный мессианизм и, следовательно, пред-
вещал большевизм. Замечание в этой главе отчасти сделаны для того, чтобы
заменить более аналитическим взглядом эмоциональность этих работ. (Два
важных исследования, уместных для этой дискуссии, появились сразу после
того, как эта книга была завершена и, следовательно, не могли быть использо-
ваны. См.: RoggerH. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cam-
bridge, i960; Riasanovsky N. Nicholas I and Official Nationality in Russia, 1825-1855.
Berkeley, Los Angeles, 1959).
396
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
ное сообщество, которому им выпал случай принадлежать, было бы
действительно достойно того, чтобы принадлежать к нему. Люди хо-
тят ощущать, что они выбрали бы именно свое сообщество, если бы не
случилось так, что они в нем родились. В свою очередь это обозначает,
что их группа должна в определенном смысле пониматься как та, кото-
рая превосходит все прочие сообщества, о которых они имеют пред-
ставление, и, как это часто бывает, с которыми они находятся в кон-
куренции. Это желание проистекает из того же желания самореали-
зации, которое приводит в движение людей как членов социальных
групп внутри их национального сообщества или как индивидов вну-
три их класса. Никто не представляет себя в вакууме; все люди осозна-
ют себя лишь через некоторую группу, а обычно одновременно через
несколько групп, в которых они нуждаются и как в качестве контекста
для их действий, так и в качестве поощряющей и прославляющей пу-
блики. Если группа, к которой они принадлежат, чем-то хуже или уни-
жена, то происходят серьезные конфликты, приводящие к драматиче-
ским душевным поискам глубинного назначения группы.
В современных секулярных обществах, по крайней мере начиная
с XVIII столетия, наиболее важными из этих групп являются нацио-
нальные сообщества. Нация обеспечивает самый всеобъемлющей кон-
текст институтов, посредством которых индивиды или подгруппы, та-
кие как социальные классы или политические партии, должны се-
бя реализовать. Более того, именно сила национального государства
определяет, сохранят ли эти индивиды и подгруппы, проживающие
под его протекцией, независимый контекст институтов, в которых они
действуют. Наконец, именно нация полирует язык и культурную тра-
дицию, которая является особенностью только ее членов и только для
них (как противопоставленная более старым и универсальным рамкам
сравнения — христианству или классическому гуманизму), а язык и тра-
диция являются незаменимыми средствами для выражения высших
устремлений данного сообщества, его внутреннего богатства и креа-
тивности — короче говоря, для артикуляции того, чем являются его
члены в своей глубинной сущности.
Среди наиболее важных наций Европы начала XIX столетия лишь
Англия и Франция представляли собой то, что может быть названо,
перефразируя гегелевскую терминологию, «счастливым» националь-
ным сознанием. Их внутренние институты обеспечивали адекватную
арену для действия амбициозных индивидов или, по крайней мере, для
тех, кто был достаточно талантлив, чтобы чинить неприятности в слу-
чае своей невключенности. Более того, в Англии, когда невключенных
становилось слишком много или они начинали угрожать безопасности,
проблема могла быть решена своевременной реформой, которая дела-
ла всех обеспокоенных еще более удовлетворенными от факта, что они
являются англичанами. Во Франции того же результата можно было до-
397
МАРТИН МАЛИА
стичь посредством такой оживляющей революции не только за la patrie
[родина (фр.). — Прим, пер.}, но и за все человечество, которая застав-
ляла всех, за исключением нескольких проигравших, чувствовать воз-
растающее удовольствие от того, что они являются французами. В то
же время в обеих странах каркас государства был таким древним и вы-
глядел столь солидным, что все рассматривали его постоянство как
нечто само собой разумеющееся. Более того, уровень национального
успеха в обеих странах был таким высоким, что любое поражение мог-
ло быть рассмотрено лишь как временное отступление; или, как в слу-
чае с Францией после 1815 года, блеск событий, предшествовавших по-
ражению, был столь замечательным, что национальная гордость ско-
рее возросла, чем ограничилась после всех событий. Наконец, в обеих
странах национальная секулярная культура, восходящая к XVI столе-
тию, была столь универсально признанного превосходства, что мог-
ла служить моделью для менее великих стран. Следовательно, люди
не тратили много энергии на решение вопроса о том, «кто же они та-
кие»; каждая нация очень хорошо понимала, что она первая в Европе
и что она — Маяк для человечества. Таким образом, хотя и там и тут бы-
ло очень много национализма, у этих стран не было разработанной на-
циональной идеологии — у них не было метафизического мессианизма.
Вместо этого присутствовало спокойное высокомерие, в своих осно-
вах бывшее достаточно цивилизованным и способным на незаинтере-
сованную помощь или, по крайней мере, на настоящую симпатию по
отношению к подавленным полякам, грекам или итальянцам.
Однако практически повсеместно в Европе национализм начала
XIX столетия тем или иным образом являлся «несчастливым» созна-
нием, и результатом развития этого сознания стал тот или иной вид
мессианизма. Итальянцам и полякам, несмотря на то, что они облада-
ли выдающейся культурой, не хватало государства, а стало быть, и кон-
текста тех институтов, которые были бы их собственными. Следова-
тельно, фрустрированное национальное сознание находило утешение
в том, что рассматривало собственное мученичество как источник выс-
шей добродетели: для Мадзини и Мицкевича потерянная родина стала
«Христом среди народов», которая своими страданиями искупит гре-
хи мира.
В Германии имелись независимые государства (а на самом деле
их было слишком много); таким образом, существовала постоянная
фрустрация национального разобщения, к которой прибавилось еще
и иностранное завоевание во время короткого, но решающего перио-
да при Наполеоне. В то же время все индивиды, кроме военных и бю-
рократов, были лишены возможности играть хоть какую-нибудь роль
в государствах на тот момент. Таким образом, как уже было подробно
разъяснено, высокая энергия профессиональных классов могла най-
ти выражение только в создании чрезмерно интроспективной куль-
398
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
туры, в особенности после 177° года. Национальная идея стала ас-
социироваться с интеллектуальным превосходством: Германия была
разумом или душой европейского тела, в котором другие субъекты,
в особенности успешные французы и британцы, явились более вуль-
гарными и материальными членами. Немецкий мессианизм был ил-
люзией профессуры, будто жизнь Абсолюта находила свою кульмина-
цию в национальном научном сознании, и тем самым отсутствие на-
ционального государства не шло в счет. Но в Германии дела обстояли
еще сложнее, чем где бы то ни было. Вдобавок к этому в культурной
Deutschtum [немецкая национальность (нем.). — Прим, пер.} также су-
ществовал центрировавшийся вокруг государства национализм, осо-
бенно в Пруссии, появившийся, когда мимолетное создание Фридри-
ха Великого практически было сметено французами после 1806 года.
Однако это новое ощущение вскоре смешалось со старым и даже по-
лучило в личное распоряжение таких звездных идеологов, как Фих-
те и Гегель.
Однако, несмотря на значительные различия в сделанных акцен-
тах, во всех случаях «несчастливого» национального сознания лежа-
щий в их основе психологический механизм был одним и тем же. В чем
бы ни состояла самая крайняя нужда национального существования,
оно рационализировалось как что-то неважное или даже понималось
как добродетель, тогда как позитивные достижения, уже существую-
щие, возводились в ранг первооснов жизни. Несмотря на то что ощу-
щение дефицита противостояло этим рационализациям, существу-
ющие национальные добродетели также рассматривались как некие
возможности, которые принесут плоды лишь в будущем, когда они до-
ставят неслыханные блага не только для той нации, которая находится
в фокусе, но и всему человечеству. Другими словами, националистиче-
ский мессианизм явился идеологией компенсации и как таковой пси-
хологически имел отношение к философскому идеализму, вот почему
в Германии, Польше и России национализм так часто ассоциировал-
ся с идеализмом.
Россия, так же как Франция и Англия (в отличие от остальных стран
Центральной Европы), обладала достойным национальным государ-
ством, то есть всеобъемлющим, могучим и древним. Но современная
секулярная культура была слабой, а те институты, которые обеспечи-
вали возможность для амбициозных индивидов участвовать в полити-
ческой жизни нации — военная или бюрократическая армия самодер-
жавия, — были рудиментарными. Как мы это видели, ситуация была
нормальной до тех пор, пока единственный класс, способный к амби-
циям — дворянство, — оставался относительно неискушенным, то есть,
грубо говоря, до 1812 года; следовательно, они могли найти полное удо-
влетворение для своей группы или для своей национальной гордо-
сти в ведении славных кампаний Петра, Екатерины и Александра, так
399
МАРТИН МАЛИА
как война и «служба» были практически единственным, в чем они зна-
ли толк. В то же время для ознакомления с той секулярной культурой,
в которой они нуждались, они посещали школы во Франции и Герма-
нии, не чувствуя какого-либо унижения, ибо культура не была для них
главной ценностью. Однако такое положение вещей было нарушено
при Александре I.
Прежде всего для нации, со времен Петра знавшей только победы,
глубочайшим шоком стали поражение в войне 1805-1807 годов и после-
довавший за ней унизительный союз с победителем. После этого была
смертельная борьба 1812 года, которая увенчалась самым экстраорди-
нарным триумфом в истории России — победой над величайшим евро-
пейским полководцем во главе величайшей армии и финальный по-
бедный марш в Париж через континент. Это головокружительное па-
дение в бездну и не менее головокружительный выход из нее с новой
остротой заставил осознать русских дворян, что они представляли в ка-
честве национальной группы.
Одновременно дворянство соприкоснулось с более высокоразви-
тым национальным сознанием Германии и Франции, и многое из то-
го, что они познали, тем самым были вынуждены принять, пусть и в ка-
честве самозащиты. Если говорить кратко, опыт русских того времени
был аналогичен опыту Пруссии в 1806-1814 годах, и итог этого опыта
также был схожим. После 1812 года имел место всплеск шовинизма сре-
ди до сих пор космополитичного русского дворянства, который за по-
следовавшими за ним красными «западными» угрозами 1825 и 1830 го-
дов нашел кульминацию в Официальной народности Николая. Одна-
ко этот национализм, что подразумевается в самом его названии, был
полностью совместим с амбициями, которые ограничивались службой
в существующих институтах государства — армии и бюрократии.
Более интересен, чем этот официальный национализм, национа-
лизм оппозиции. Как уже было указано выше, нерефлекторная чистая
совесть начала разлагаться при Александре I, уступая место чувству че-
ловечности и индивидуальности, по крайней мере среди молодежи, на-
ходившей, что становилось все невозможнее соглашаться на существо-
вание тех институтов, которые все более и более походили на варвар-
ское военное самодержавие. Но эти люди — декабристы, идеалисты
1830-х годов, западники и славянофилы 1840-х — были такими же члена-
ми дворянства. Как и консервативные националисты, они поддались
тогда или чуть позже на эмоциональную реакцию 1805-1814 годов (мы
видели, насколько это очевидно в случае с Герценом); они так же хоте-
ли превосходства для группы, к которой они сами принадлежали. Тем
не менее рационализация превосходства институтов государства вы-
глядела в их глазах, глазах свободных людей, апологией самодержав-
ного рабства и крепостного права. В то же время как образованные
джентльмены они с все возрастающим стремлением тяготели к возвы-
400
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
шению культуры над более вульгарными формами национальных до-
стижений.
Действительно, после 1825 года культура стала сутью проблемы на-
ционализма для оппозиционного дворянства. Так как они были от-
чуждены от государства, им оставался только удел культуры, чтобы не-
сти бремя как «национальности», так и «индивидуальности». Но ужас-
ным было то, что Россия не имела собственной современной культуры;
в плане «просвещения» она была абсолютно зависима от Франции
и Германии. Где-то к 1840 году Россия находилась примерно в тех же
отношениях с Европой, каким было отношение Германии к Франции
в 177° году, и психология русского культурного националиста чрезвы-
чайно схожа с психологией своего немецкого аналога. Однако ситуа-
ция в России была гораздо более отчаянной, нежели в Германии. По-
следней для того, чтобы стать «самой собой», было необходимо лишь
избавиться (или, на языке Гегеля, «снять») от культурной опеки Фран-
ции. Русским же нужно было «преодолеть» культурную опеку Евро-
пы; более того, им было потребно сделать это на позднейшей и слож-
нейшей стадии европейского развития. Наконец, русским было необ-
ходимо основать собственную идентичность после наполеоновского
нашествия, и в столетие повсеместно обостренного национального
сознания, тогда как немцы стали заявлять о своих национальных пре-
тензиях в космополитическом спокойствии XVIII столетия. Следова-
тельно, во время потрясения от поражения при Иене, у немецких ин-
теллектуалов, по крайней мере, было еще что-то помимо государства,
на что было можно опереться. Гегель, в 1806 году отдавая свою «Фено-
менологию» в печать в Иене, спокойно мог оценить мирового завое-
вателя как «weltgeist» [мировой дух (нем.). — Прим, пер.] на лошади, ибо
уже понял, тогда как Наполеон только сделал, и затем продолжил свои
размышления. Но русские интеллектуалы не могли себе позволить со
спокойствием воспринимать Наполеона, немецкую «науку» или еще
что-нибудь из того, что угрожало их национальной идентичности, так
как им было не на что опереться, они не имели ни сносного государ-
ства, ни выдающейся культуры.
Со временем ситуация только ухудшилась. Декабристы в энтузиазме
своей неопытности верили, что с помощью простого coup d’etat их «ро-
дина» за ночь реализует все обещания «народного» и национального
1812 года и станет еще более славной, чем те цивилизованные страны,
которые они наблюдали в Германии и Франции. Но когда варварство
было официально узаконено Николаем, на смену надежде пришло от-
чаяние. К 1836 году дальше некуда спровоцированный националисти-
ческим бахвальством государства Чаадаев провозгласил, что у России
нет прошлого, настоящего или будущего, что ее судьба — это неискупае-
мое варварство на веки вечные, так как Россия в самой сути своей куль-
туры, Византийском-православии, была отрезана от уникального ис-
401
МАРТИН МАЛИА
точника цивилизации, западного католицизма. Русским было гораздо
сложнее, чем всем народам Европы, даже униженным итальянцам и по-
лякам, быть не только «гуманистами», но и националистами. Поляки
и особенно итальянцы, по крайней мере, имели правильную культуру,
и, кроме того, те и другие могли винить в своих национальных неуда-
чах не только собственные недостатки, но и в равной степени объяс-
нить их тем, что соседи были просто безнравственны. Во всей Европе
не имелось такого пронзительного выражения национального отчая-
ния, какое озвучил Чаадаев.
Но может ли это быть окончательным ответом на вопрос о том, что
значит быть русским? Конечно, нет, ибо такое тотальное отчаяние бы-
ло невыносимым. Должно быть возможным одновременно являться «че-
ловеком» и русским; должно быть возможным, несмотря на прошлое
и настоящее, по крайней мере, верить в «будущее России», и именно
славянофилы были первыми, кто дал правдоподобный ответ на серию
этих вопросов. Герцен, когда пришла его очередь, попросту перетасо-
вал набор идей, которые первоначально развивали его оппоненты.
Во-первых, славянофилы ввели годное для всякого случая разделе-
ние между народом и государством и сопоставили два этих противопо-
ложных начала с «истинным» и «ложным» национальным прошлым.
Славянофилы отстаивали мысль, что допетровское государство объ-
единяло и защищало русский народ, тем самым охраняя националь-
ную идентичность от иностранного давления, — так как националист,
не важно, насколько он оппозиционен, должен способен принимать
какую-либо часть своей национальной истории. Более того, исконный
«народный» характер русского государства может быть возвращен че-
рез очищение от того, что позорило свободных людей при правлении
Николая — иностранных инноваций, введенных Петром, — военного
самодержавия, бюрократии и крепостного права. Во-вторых, славяно-
филы обнаружили также в «истинно» русском прошлом некоторое ко-
личество исконно народных институтов, которые позволили бы любо-
му русскому высоко держать голову перед свободным Западом. Не была
ли русская традиционная патриархальная монархия основана на брат-
ской общине? Такая патриархальная монархия не заинтересовала бы
никого кроме них, но институты братского сообщества — соборность,
Земский собор и прежде всего крестьянская община — были одинаково
привлекательными для любого свободного духа, к какому бы лагерю он
ни принадлежал: не были ли они залогом того прошлого, которое в бу-
дущем принесет России гуманистическое, демократическое прибежи-
ще внутри государства?
Наконец, опять-таки в прошлом славянофилы обнаружили нацио-
нальную культуру, которая превосходила любую другую какой бы то ни
было западной нации. Они соглашались, что Россия на самом деле не
имела гуманной рациональной культуры западного типа, но у нее бы-
402
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
ло что-то гораздо лучшее: истинная вера и все нравственные качества,
которые проистекали из того — братская любовь, смирение, щедрость,
храбрость и святая простота. Таким образом, несмотря на то что Рос-
сия и выглядела культурно бедной, с точки зрения развращенного за-
падного глаза, на самом деле она была чрезвычайно богатой. Первое
звено этой культуры, православие, конечно, не могло найти отклик
ни у кого за пределами славянофильского кружка, однако нравствен-
ные добродетели, проистекавшие из этого, в секулярном виде такие,
как чувство общности, вызывающая неустрашимость действия (удалъ),
широкая натура или недостаток западного буржуазного филистерства,
действительно предлагали интересные возможности для того, что-
бы верить во внутренние силы русского народа. Одинаково привле-
кательной может быть точка зрения, что именно из-за того, что рус-
ская культура столь мало достигла в прошлом, по этой причине у нее
не было никаких препятствий для грандиозного созидания в будущем,
на которую «пожилые» нации, «обремененные» долгой традицией, бо-
лее не способны.
Из этой путаной серии мыслительных изощрений становится яс-
ным, что в ней больше самоиллюзии, нежели реальности. В случае
с Англией и Францией их более или менее либеральные институты,
их реформы, их революции и их культура были чем-то вполне реаль-
ным, пусть одновременно и идеализируемым. Для немцев, итальян-
цев и поляков реальность постепенно уступала пространство для ми-
фа. Что касается славянофилов, их громоздкая идеологическая струк-
тура покоилась всего лишь на одном основании (если мы вынесем за
скобки вопрос о религии) — бедной крестьянской общине и опреде-
ленных аполитичных чертах национального характера, которые, од-
нако, проистекали скорее из того факта, что при самодержавии на-
роду по определению невозможно приобрести какой-либо опыт или
чувство политики, нежели из православия. Тем не менее в славяно-
фильской точке зрения было нечто более реальное, чем эти хитро-
сплетения мысли. Как это ни парадоксально, самым реальным в их
идеях стало то, что было самым абстрактным, но не в немецкой ин-
теллектуальной манере, а в русской этической и волюнтаристской.
Этой реальностью был акт веры в наличие внутри русских чего-то,
что делало ценным существование гигантской, но порабощенной
страны, — акт веры, который своей силой создавал это самое нечто,
которое они искали.
Сила русской интеллигенции будет питаться именно этим актом ве-
ры или воли, которая в гораздо большей степени была нравственной,
нежели материальной, на протяжении всего XIX столетия. Западники,
такие как Белинский и Герцен, впоследствии совершат такой же акт
веры и с не меньшей интенсивностью, чем славянофилы. Но послед-
ние первыми артикулировали его, в то время как западники либо бы-
403
МАРТИН МАЛИА
ли в отчаянии, либо не могли дать каких-либо конкретных объяснений
своих надежд, когда Чаадаев проклинал Россию, когда Белинский и Ба-
кунин «примирились с реальностью», а Герцен во Владимире и Новго-
роде думал, что возрождение может прийти только из Франции или
Германии. Таким образом, славянофилы были катализаторами — хо-
тя, конечно, и не причиной — цепной реакции актов веры о «будущем
России» среди московских интеллектуалов, которые за время «замеча-
тельного десятилетия», наконец, безошибочно указали вектор разви-
тия русской интеллигенции.
К этому следует добавить, что в это же десятилетие культура, ко-
торой до этого так сильно не хватало, наконец, появилась в фор-
ме литературы, бывшей одновременно великой и уникально русской.
По существу, это движение восходит к первому большому сочинению
Пушкина 1820 года и к его «Евгению Онегину», а также к «Горю от
ума» Грибоедова 1825 г°Да- Однако значение этого события не стало
очевидным сразу. Белинский начал строить карьеру в 1834 году в «Ли-
тературном обозрении» с того, что задал грандиозный вопрос, кото-
рый роднил как западников, так и славянофилов, — кто мы такие? —
и с грустью ответил, что русская цивилизация до сих пор остается
загадкой, несмотря на то, что Пушкин стал великим и вдохновляю-
щим явлением, он был всего лишь человеком, а не культурой. Даже
к 1840 году, когда движению литературного гуманизма было не более
двадцати лет, современники до сих пор не подозревали о его суще-
ствовании в качестве традиции. Поворотный момент в понимании
наступил в самом начале следующего десятилетия. К 1842 году суще-
ствовал уже не только Пушкин; помимо него был Лермонтов и, что
самое главное, «Мертвые души» Гоголя, которые несли отпечаток не-
сомненной народности. Для славянофилов Пушкин был чем-то напо-
добие испорченного западного плода, но они признали Гоголя тем
самым голосом русской души и доказательством всех их утверждений.
Белинский же провозгласил народность Гоголя, если не еще что-то
более вдохновляющее, и также утвердил, что национальная культур-
ная традиция, без сомнения, существует. К концу десятилетия появ-
ление Тургенева и Достоевского, которые сами вышли из западни-
ков и славянофилов, подтвердило этот факт. «Сознание», которое
породило Пушкина и Достоевского, продолжало, несмотря на поли-
тику Николая, приносить плоды истинного «гуманизма». Ко време-
ни смерти Белинского и эмиграции Герцена в 1847-1848 годах нрав-
ственная русскость, впервые провозглашенная славянофилами, без
сомнения, принимала современные секулярные формы. Нет, вовсе
не было глупо полагать вместе с этими слегка нелепыми пророками
в псевдо-московских платьях, славянофилами, что все-таки в русских
людях было что-то такое, что, в конце концов, приведет все к счаст-
ливому исходу.
404
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
4
Предшествующие замечания некоторым образом предсказали разви-
тие славянофильской доктрины наравне с психологией реакции Гер-
цена на нее. К 1842 году позиции правых и левых никоим образом не
были настолько ясны, насколько это было показано выше, и конкури-
рующие фракции все еще нащупывали решения, которые станут оче-
видными лишь спустя десятилетие споров. Общие черты столкнове-
ний здесь были показаны только для того, чтобы сделать более ясной
важность часто не замечаемого и фрагментарного доказательства, ко-
торое нам придется предоставить в этой и в последующих главах. Од-
нако в начале 1840-х годов западники и славянофилы все еще пола-
гали, что в определенной степени могут сотрудничать, ведь разве не
явились они продуктами одних и тех же идеалистических кружков и не
были ли они преданы той же самой идее о лучшей России? Более того,
каждая сторона считала, что сможет убедить другую принять ее точку
зрения, и десятилетие началось бесконечными дебатами двух групп
о Боге и Гегеле, о России и Западе, о старой Москве и Петре в сало-
нах с той открытостью, которую нельзя было проявить нигде в дру-
гом месте.
Однако вскоре отношения стали напряженными21. В1842 году Белин-
ский, всего лишь год назад отрекшийся от своего «примирения с дей-
ствительностью», был вынужден сделать яростную декларацию свое-
го поменявшегося отношения; в «Записках» на самом жестком языке,
который только допускала цензура, он обрушился на «Москвитянин»
и славянофилов как на высшее священство своих поздних консерва-
тивных идеалов. Однако «Москвитянин», благодаря близости идеоло-
гии Официальной народности, мог говорить гораздо более свободно,
чем его противник. В своих ответах Белинскому Погодин и Шевырев
сделали публичными некоторые замечания, которые западники посчи-
тали тонко замаскированным доносом николаевской полиции на их
либерализм — полиции, которая без предательской помощи интеллек-
туалов вряд ли могла понять радикальное значение «эзоповских» заяв-
лений «Записок».
21 Достаточно примиренческие версии споров между западниками и славяно-
филами представлены в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 13. С. 138-155. См. также: Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3.
С. 358-369; 440-449. О других причинах ссоры см.: Панаев И. И. Литературные
воспоминания. М.; Л., 1950. Ч. 2. Гл. 5; Анненков П. В. Замечательное десятиле-
тие // Анненков П. В. Воспоминания и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881.
Т. 3. Гл. 14,18-го. Также опубликовано в: Анненков П. В. Литературные воспоми-
нания. Л., 1928; Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина: В 22 т. СПб., 1888-
1911. Т. у. Гл. 14-20. —
405
МАРТИН МАЛИА
Затем после двух лет скрытых пререканий в 1844. году наступил кри-
зис. Грановский только закончил серию публичных лекций о средне-
вековой истории Запада, в которых ненавязчиво предложил свою ге-
гельянскую точку зрения на рациональный прогресс истории по на-
правлению к свободе; в заключение он говорил с нотками лиризма
о «будущем России», под которым он, естественно, понимал либера-
лизацию европейского типа. Лекции, которые посетила вся интел-
лектуальная Москва, произвели фурор; на самом деле это было одним
из величайших событий десятилетия и одним из наиболее заметных
свидетельств пробуждения общественного мнения, которое характе-
ризовало 1840-е годы22. Даже славянофилы были тронуты патриоти-
ческими выводами Грановского, которые они проинтерпретировали
в «националистическом» ключе. Среди всей этой эйфории был орга-
низован банкет, чтобы произвести примирение двух сторон. Хотя Бе-
линский жестоко бранил Петербург за подобную мягкость, Герцен мо-
билизовал всех своих сторонников на этот праздник, и примирение
было отмечено тостами и слезами.
Мир, однако, оказался недолговечным. Вскоре обнаружилось, что
«москвитяне» интриговали в университете, чтобы гарантировать про-
вал докторской диссертации Грановского, в которой доказывалось,
что легендарный средневековой славянский город Винета никогда не
существовал. Что еще важнее, к концу 1844 года политическое клевет-
ничество «Москвитянина» продолжилось. Более того, западники бы-
ли оскорблены некоторыми ходячими в определенных кругах стихами
Языкова, женатого на родной сестре Хомякова; стихи эти обвиняли
западников в «предательском» недостатке патриотизма. Напряже-
ние достигло такого предела, что Константин Аксаков, увидев Герце-
на на улице, остановил свои сани, чтобы обнять его и, рыдая, заявить,
что больше они не увидятся; еще более мелодраматично было то, что
Петр Киреевский и Грановский были на грани дуэли. Однако вскоре
события утратили стремительность, остановившись на кровавой край-
ности, а западники и славянофилы просто-напросто прекратили все
личные отношения.
На протяжении всех этих неурядиц именно Белинский выглядел
в глазах широкой публики самой значительной фигурой среди западни-
ков и главным врагом славянофилов, так как каждый месяц у него бы-
ла возможность продвигать идею гуманизма перед всей Россией в сво-
их «Записках». Его роль в более узком круге была не менее важной, так
как в своих частых и яростных письмах он побуждал московских дру-
зей к еще большей непреклонности по отношению к врагам. В самой
22 Герценовскую оценку значения Грановского см.: Герцен А. И. Публичные чте-
ния г. Грановского // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 279-282, 403-407; Герцен А. И.
Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т.3. С. 143-147, 315-316.
406
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
же Москве именно Грановский был наиболее подозрительной фигу-
рой из-за того, что являлся лектором не только в университете, но и
в обществе. Герцен не мог похвастаться такой же значимостью. Конеч-
но, его роль была общественно полезной, и она заключалась в его ста-
тьях, опубликованных в «Отечественных записках», большинство из
которых уже были обсуждаемы в предыдущих главах: его философские
статьи косвенно нападали на религию славянофилов, тогда как белле-
тристика более открыто критиковала российское дворянство. Но в це-
лом общественность находила его идиомы трудными для понимания,
а его беллетристика, мягко говоря, пользовалась не более чем скром-
ным успехом.
Основная роль Герцена во всех перипетиях дня была не обществен-
ной, но ограниченной личными отношениями. Он был самой сильной
личностью среди московских западников и лучшим бойцом в бесцен-
зурных салонных дебатах. Что еще важнее, несмотря на то что Белин-
ский по своим манерам и психологии был самым большим демократом
в группе, Герцен был самым радикальным интеллектуально и одновре-
менно самым сознательно ориентированным на политику. Следова-
тельно, он был чувствителен к потенциальным возможностям народа,
которые были представлены в позиции его оппонентов и которые его
соратники полностью упускали. Что касается других западников, их от-
ношение к противоположному лагерю было отношением монолитной
оппозиции, в то время как для Герцена то был настоящий диалог. К сча-
стью, большая часть их учения, воспринятая Герценом, сохранилась,
а иногда, благодаря его дневнику, можно проследить это восприятие
с точностью до дня.
Вплоть до возвращения в Москву Герцен не был близко знаком со
славянофилами. В основном он знал их как поборников обскурантист-
ского возвращения к религии и какой-то реакционной ерунды о ста-
рых добрых временах царя Алексея Михайловича, — все это он уже
успел разоблачить в своих недавних эссе о дилетантизме. Однако ког-
да он познакомился со своими врагами получше, то обнаружил, что их
позиция была гораздо сложнее, чем он предполагал. Конечно, его худ-
шие подозрения о Погодине и Шевыреве подтвердились: его к ним
враждебность была абсолютной с самого начала, и в «Отечественных
записках» он делал на них настолько язвительную сатиру, насколько
ему позволял цензор23. Тем не менее важно отметить, что в отличие
от Белинского это были единственные «славяне», против которых он
когда-либо использовал свое перо. Вместе с тем по отношению к насто-
ящим славянофилам после первоначального периода холодности он
23 Например, см.: Герцен А. И. Ум — хорошо, а два — лучше // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 3. С. 287-291; Герцен А. И. «Москвитянин» и вселенная // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 3. С. 465-470. —
407
МАРТИН МАЛИА
выражал амбивалентные чувства, которые зачастую стояли на грани
мягкости и которые вызывали опасения не только у «неистового Вис-
сариона», но и у более умеренного Грановского.
Эта симпатия Герцена, без сомнения, проистекала отчасти из их со-
циальной близости, так как, несмотря на весь свой радикализм, Гер-
цен по своим манерам и стилю был скорее аристократом и в этом от-
ношении ближе к таким убежденным дворянам, как славянофилы, чем
более демократично настроенные профессионалы его кружка, кото-
рые в лучшем случае происходили из низших слоев дворянства. Из его
комментариев в «Дневнике» и письмах становится ясно, что он нахо-
дил славянофилов в социальном смысле вполне конгениальными себе.
Например, он был настолько увлечен Самариным, что на достаточно
снобистском французском языке объявил: «c’est ип parfait honnete home
<...>, да сверх того tres distingue» [это вполне порядочный человек, из-
ысканный, с прекрасными манерами {фр.}. — Прим, пер.], — короче го-
воря, джентльмен, как инстинктивно чувствовал Герцен с самого на-
чала. Вместе с тем плебей Белинский о том же Самарине отзывался
также инстинктивно как о «бариче (маленьком господине), который су-
дил о людях по своим лакеям»24.
Но для такого увлечения Герцена были и более интеллектуальные
причины. Он глубоко впечатлился хомяковской удалью в его обраще-
нии с диалектикой «науки», чтобы продемонстрировать лучше, чем
кто-либо из западников, что Гегель вел прямо к атеизму, — результат,
который Хомяков подчеркивал только для того, чтобы еще больше по-
дорвать доктрину Гегеля, но что, очевидно, восхищало Герцена. Что
важнее, Герцен был в положительном смысле очарован неукротимо-
стью, если не чем-то еще более мистическим, веры Ивана Киреевско-
го в судьбу России, и он был не менее очарован глубокой, пускай и наи-
вной, верой Константина Аксакова в простых людей. Наконец, в мо-
лодом Самарине Герцен обнаружил комбинацию всех этих качеств.
Самарин не только понял Гегеля, как это сделал Хомяков, но также
и использовал его теории, чтобы доказать, что Россия может быть
кульминацией в жизни Абсолюта, тем самым дав «научную» основу ин-
туициям Киреевского и Аксакова; для Герцена не было более обеща-
ющей и привлекательной личности во всей Москве25. Короче говоря,
Герцен прямо-таки был прикован к славянофилам, так как ни от кого
24 Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 2-3 декабря 1843 г. // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 3. С. 286; Герцен А. И. Письмо Н.Х. Кетчеру. 27 апреля 1843 г- // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 394; Пыпин А. Белинский, его жизнь и переписка. СПб., 1876.
С.481. [Цитата приведена в обратном переводе. — Прим. пер.].
25 Благосклонные замечания Герцена о славянофилах относятся к самому началу
1842 года и продолжаются до середины 1844-го. Особенно см.: Герцен А. И. Днев-
ник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 57-58, 62-64, 88-90,104, 141-142, 302.
408
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
за все свои годы «надежд на будущее России» до сих пор не слышал та-
ких прямых утверждений добродетелей своей родной страны и ее по-
давляемых людей; и как дворянское чадо 1812 года, которым он и яв-
лялся, ему ничего не оставалось, кроме как откликнуться на это про-
славление России. Национализм, который он впитал еще ребенком из
рассказов о «Великой отечественной войне», который нашел свое вы-
ражение в его юношеском эссе о Петре Великом и который периоди-
чески всплывал во время ссылки, был неожиданно стимулирован вы-
зовом славянофилов.
Драма Герцена заключалась в том, что он, с одной стороны, был су-
щественно отчужден от своего класса, а с другой — во многом являл-
ся его частью. Вплоть до 1840-х годов репрессии Николая усиливали
его чувства отчуждения до почти полного исключения второй поло-
вины его природы. Тем не менее надежда, что его мир сможет опять
стать таким же славным, каким он был в 1812 году, никогда не терялась,
и достаточно было лихорадочного волнения общественного мнения
в 1840-х годах и дебатов о «народности», которое оно спровоцирова-
ло, чтобы пробудить его спящий национализм. Но национализм, до-
веденный до своего логического заключения, с неизбежностью ста-
новится демократическим понятием; ибо для того, чтобы нация бы-
ла полноценной, она неизбежно должна включать в себя всех людей
в качестве ее истинных сынов и полноправных наследников ее наци-
ональных добродетелей. Герцен воспринял эту парадоксальную демо-
кратическую логику дворянского национализма с исключительным
интересом и безжалостностью, так как самим своим происхождени-
ем и долгой ссылкой был всего лишь наполовину сыном дворянского
мира. Следовательно, несмотря на то что оппозиционная народность
славянофилов была основана на патриархальной идеализации наро-
да и всего лишь умеренной враждебности государству, он смог увидеть
в ней прообраз собственных более радикальных желаний. Тем не ме-
нее временами к своему собственному удивлению он чувствовал се-
бя приверженцем русской исконности славянофилов почти настоль-
ко, насколько и непреклонной преданности Западному просвещению,
провозглашенной Белинским.
На протяжении двух лет (с 1842 по 1844-й) он колебался, одинаково
привлеченный к славянофилам и в той же самой мере отчужденный
от них: привлеченный их верой в Россию и ее народ и отчужденный
их лояльностью по отношению к религии и идеализацией того, что
считал варварским, ретроградным и рабским в национальной тради-
ции. Тем не менее, пускай и глубоко очарованный этими славянофиль-
скими сиренами, в конце концов он отпрянул от них. Когда в 1844 году
произошел окончательный разрыв между двумя лагерями, его вердикт
был четким: в размышлениях «славян» было больше реакции, чем про-
гресса. Однако во время всех этих флиртов он впервые вошел в кон-
409
МАРТИН МАЛИА
такт с теми народными понятиями, которые позволят ему превратить
универсальные идеалы человека и разума, к которым он пришел к то-
му времени, в специфически национальную форму социализма, кото-
рой он станет придерживаться к концу десятилетия.
5
Из-за двусмысленности позиции комментарии Герцена относительно
двойной проблемы славянофилов и национальной судьбы неизбеж-
но запутаны и даже противоречивы. Тем не менее существует некая
закономерность в его замечаниях, и первым элементом этой законо-
мерности является его несомненное отвержение всех авторитарных
компонентов национальной традиции. Особенно неразборчивый па-
триотизм славянофилов и их шумные восклицания о существующем
культурном превосходстве России над Западом казались ему не только
необоснованными, но и опасными.
«“Зачем иностранцы [компания славянофилов. — М. М.] нас не по-
нимают? зачем смотрят враждебно? Зачем мало занимаются нами? etc.”
Да зачем мы сами не более 15 лет стали заниматься собою, как самобыт-
ными, да зачем, начавши собою заниматься, вывели одни нелепости;
заниматься кем-нибудь тогда только можно, когда он стоит этого. Евро-
па очень занимается нашей силой, потому что она в ней видит мощно-
го раба под влиянием розги и бича, который готов на время разрушить
великие плоды веков; Европа tacitement [безмолвно {фр.). — Прим, пер.]
стоит под одним знаменем от Кёнигсберга до Дублина; разногласия их —
частные вопросы, но есть лабарум [от фр. labarum — штандарт Констан-
тина Великого с монограммой Христа; здесь знамя. — Прим, пер.], око-
ло которого все народы готовы были бы соединиться. <...> [В России. —
М. М.] они видят знамя, прямо противоположное, написавшее яркими
буквами “самодержавие”. Они должны ненавидеть стан врагов и тот на-
род, который готов идти на гибель народам»26.
Реакция Герцена на сенсационную книгу маркиза де Кюстина «Рос-
сия в 183g году», которую славянофилы рассматривали как клеветниче-
скую, была в том же ключе. Без сомнения, это была «самая заниматель-
ная и умная книга, написанная о России иностранцем». Кюстин понял
«искусственность» русской жизни, «поражающую на всяком шагу, и хва-
стовство теми элементами европейской жизни, которые только и есть
у нас для показа. <...> “Un empire de facades... la Russie est police, non
civilisee...” [“Империя фасадов”, т. e. показного; “в России есть поли-
цейское благочиние, но нет цивилизации” {фр.). — Прим. пер.]». Тем не
менее Кюстин никогда не смог бы полностью оценить подавленность
жизни в России. «Горько улыбаешься, читая, как на француза действо-
26 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 363.
410
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
вала беспредельная власть и ничтожность личности перед нею <...>.
Он, проезжий, чужой, чуть не ускакал от удушья, — у нас грудь крепче
организована». В частности, иностранец никогда бы не смог узнать,
что такое жить год за годом в атмосфере «лжи, притворства, связан-
ности речи».
Приговор Кюстина носил еще большую силу, так как исходил от
архиконсерватора. «Он приехал в Россию с arriere-pensee [задняя
мысль (фр.}. — Прим, пер.], враждебной европейскому либерализму,
а уехал примирившись. Он советует недовольного француза прислать
посмотреть Россию — для излечения». Как же трудно было быть па-
триотом в такой стране! «Книга эта действует на меня, как пытка, как
камень, приваленный к груди; я не смотрю на его промахи, основа
воззрения верна. И это страшное общество, и эта страна — Россия...»
Кюстин понял даже горечь фрустрации русского интеллектуала. «Как
верно сказал он: “1а репзёе inutile s’envenime dans Гате qu’elle ет-
poisonne faute d’autre emploi” [“бесполезная мысль становится ядо-
витою в душе, которую она отравляет за отсутствием другого намере-
ния” (фр.} — Прим. пер.]. Славянофилы, веря в мечтаемую будущность,
хотя и понимают настоящее, но, радуясь будущему, мирятся с ним. Их
счастье!»27
Согласно Герцену, славянофилы сознательно обманывали себя от-
носительно реальности настоящего, обращаясь к вымышленному бу-
дущему, сконструированному из элементов еще более воображаемого
прошлого. Делая это, они становились слепыми к единственной на-
дежде России — западному просвещению.
«А суд парламента освободил О’Коннеля [О’Коннель (O’Connel) Да-
ниель (1775-1847), ирландский политический деятель, подвергся судеб-
ным преследованиям со стороны английского правительства за то, что
выдвинул лозунг об уничтожении католической унии, соединявшей Ан-
глию и Ирландию. Палата лордов освободила его от суда и ареста. —
Прим. пер.]. Великая страна, — благоговеть надобно перед этой высо-
кой, святой правомерностью. <...> Бедные, жалкие славянофилы! Ну,
что же Англия-то не проваливается? или в Европе, в запустевающем За-
паде остались две-три жилы, полные здоровой кровью? <...> Святая по-
чва Европы, благословенье ей, благословенье!»28
На самом деле нравственное превосходство России, провозглашае-
мое славянофилами, было выдуманным, в то время как контраст меж-
ду европейской свободой и москвитянским рабством был вполне на-
блюдаемым фактом.
«В Париже русский в юоо раз более откровенен с французом, неже-
ли с соотечественником, потому что из 8оо русских множество шпио-
27 Там же. С. 138-139, 142.
28 Тамже. С.352.
411
МАРТИН МАЛИА
нов, сообщающих всякое слово, и малейшая неосторожность, то есть
не рабская скрытность, может навлечь страшные и едва вообразимые
для чужих краев гонения. Итак, мы являемся позорнее и позорнее пе-
ред Европой; покров за покровом падает, и вместо сильного народа яв-
ляется коленопреклоненная толпа <...>. А славянофил за надежды, за
возможность смотрит с пренебрежением на европейцев, с гордостью.
Детское заблуждение. В этом, как и во многом, останутся резкие пре-
грады между нами»29.
Очень важно, что осуждение Герценом России центрировалось ско-
рее на теме отсутствия личной свободы и свободы слова, чем на со-
циальном или экономическом неравенстве. В отличие от европейцев
русские были вечно оскорблены и даже унижены невозможностью
свободно выражаться. Иногда Герцен в порыве отвращения от этого
рабства почти соглашался со славянофилами, что в национальном ха-
рактере русских и европейцев было существенное различие, но в от-
личие от славянофилов он имел в виду то, что русские были изначаль-
но не способны подняться до западного понятия личного достоинства.
Вот как он прокомментировал пьесу Кальдерона:
«Испанский плебей, если в нем есть такое понятие о законности;
вот он — элемент, вовсе не развитый у нас не токмо у мужика, но и
у всех. У нас оскорбленный или снесет, как раб, или отмстит, как
взбунтовавшийся холоп. <...> А видно, — как Чаадаев говорит о своей
статье — чего-то недостает в голове: мы не умеем сделать силлогизм
европейский»30.
Но такие моменты чаадаевского отчаяния были редки. Обычно Гер-
цен старался найти причину невозможности его соотечественников
совершить «силлогизм европейский» в тех услориях, в которых им
приходилось жить.
Многое из того, что Герцен думал о деформирующем влиянии рус-
ских условий на национальный характер, мы уже видели в его рома-
не «Кто виноват?». В своих дневниках он предавался еще большему
пессимизму в отличие от того, который он мог позволить себе выра-
жать в печати. Тем не менее важно то, что даже тогда, когда он мог
писать свободно, главным образом он был обеспокоен не деграда-
цией крепостного права, но бедственным положением таких людей,
как он, европеизированных интеллектуалов, сокрушенных «наказа-
нием людей, выходящих из современности своей страны». «За что
мы рано проснулись? — спать бы себе, как все около». Европеизиро-
ванные в стране, которая еще не была европейской, отрезанные от
собственного народа своей причастностью к гуманистической и ин-
дивидуалистической культуре, русские интеллектуалы были осужде-
29 Герцен Л. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 305.
30 Там же. С. 336.
412
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
ны на бессмысленность и пассивность. «Наше состояние безвыход-
но, <...> потому что историческая логика указывает, что мы вне на-
родных потребностей»31.
Этот культурный разрыв между элитой и массами и последовавшая
за ним пустота русской общественной жизни, как это ощущал Герцен,
также объясняли психологические недостатки интеллектуалов.
«Оттого, что мы глубоко, непримиримо распались с существу-
ющим, оттого ни у кого нет собственно практического дела, <...>
вовлекающе<го> в себя все силы души. Отсюда небрежность, noncha-
lance [безразличие (англ.). — Прим, пер.], долею эгоизм, лень и бездей-
ствие. Вот среда, благоприятная для развития! Чем больше, чем внима-
тельнее всматриваешься в лучших, благороднейших людей, тем яснее
видишь, что это неестественное распадение с жизнью ведет к идиосин-
кразиям, ко всяким субъективным блазням [т. е. религии и идеализ-
му. — М. А£]. <...> В юности все еще кажется, что будущее принесет удо-
влетворение всему, лишь бы добраться поскорее до него, но net mezzo
del cammin di nostra vita [“в средине нашей жизненной дороги” — первая
строка “Божественной комедии”. — Прим, пер.] нельзя себя тешить, —
будущее нам лично ничего не предвещает, разве — гонения усугублен-
ные и опять скуку бездействия»32.
Единственная надежда в этой ситуации была на то, что гуманизм
просвещенной элиты принесет свои плоды, пускай и не при их жизни,
но хотя бы при жизни людей в будущем.
«Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую
сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почка,
из которой разовьется их счастье. Поймут ли они, отчего мы лентяи,
отчего ищем всяких наслаждений, пьем вино... и пр.? Отчего руки не
поднимаются на большой труд? Отчего в минуту восторга не забываем
тоски?.. О, пусть они остановятся с мыслью и грустью перед камнями,
под которыми мы уснем, — мы заслужили их грусть. Была ли такая эпо-
ха для какой-либо другой страны?»33
Именно этим бедственным положением интеллектуалов Герцен объ-
яснял само существование славянофилов: они были всего лишь одним
из проявлений невозможности для цивилизованной личности найти
свою роль в жизни России. Их возвращение к религии было не более
чем бегством и знаком того, что их характеры не смогли вынести не-
стерпимое давление варварского общества.
«Мыслящие <...> начинают метаться во все стороны. Страшное со-
знание гнусной действительности, борьбы заставляет искать примире-
ния во что бы ни стало, примирения во всякой нелепости, себяоболь-
31 Там же. С.359, юб и 107-108.
32 Там же. С. 354.
33 Там же. С.41.
413
МАРТИН МАЛИА
щения, — лишь бы была деятельность мысли, лишь бы оторваться от
действительности и найти причину, почему она так гадка. Вот причина
этого множества партий, самых непонятных, в Москве»34.
Несмотря на то что во главе этих «непонятных» партий стояли сла-
вянофилы, другой их частью стала маленькая прослойка русских като-
ликов, появившихся при Николае. Герцен в особенности был шокиро-
ван действиями князя Гагарина, который, воплощая теорию Чаадаева
на практике, стал иезуитом, чтобы принести цивилизацию в Россию,
работая на ее обращение. Для Герцена это было крайней степенью за-
блуждения, рожденного русской интеллектуальной malaise [тошнота
{фр.). — Прим. пер.]35.
В глазах Герцена искусственность славянофильства в дальнейшем
была продемонстрирована иностранным, особенно немецким, вари-
антом этого учения.
«Славянофильство имеет подобное себе явление в новой истории
западной литературы. Появление национально-романтической тен-
денции в Германии после наполеоновских войн, — тенденции, кото-
рая находила слишком всеобщею и космополитическою науку и мысль,
шедшую от Лейбница, Лессинга до Гердера, Гёте, Шиллера [т. е. Про-
свещения. — М.М.]. Как ни естественно было появление неоромантиз-
ма, но оно было не более как литературное, научное явление, без сим-
патии масс, без истинной действительности»36.
Конечно, Герцен был прав, утверждая сходство между славянофиль-
ством и западным романтическим национализмом, как был прав, на-
стаивая на его искусственном характере. «Они никаких корней не
имеют в народе <...>. Они вспоминают то, что народ забывает, и да-
же о настоящем имеют вовсе несходное мнение с народным». Более
того, Герцен высмеивал восхваление славянофилами «нравственной
и кротко-семейной жизни сельского духовенства», и благотворное
«влияние этих добрых отцов семейства на крестьян», «идиллию», хи-
мерическая природа которой, как он достаточно обоснованно утверж-
дал, была известна: «кто когда-нибудь живал в деревнях или говорил
с крестьянами»37.
Более того, славянофилы были не только не правы в суждениях,
но и нелепы в уходе от реальных проблем нации; определенно они бы-
ли вредны, так как их доктрины затрудняли прогресс по направлению
к более гуманной России. Со всеми их попытками ускользнуть от не-
выносимой ситуации, проповедуя возврат к прошлому, они преуспели
лишь в том, что сделали настоящее еще невыносимее.
34 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 88.
35 Там же. С. 8g и 358.
36 Тамже. С.362.
37 Там же. С. 362-363.
414
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
«Отвратительная тяжесть нашей эпохи тем ужаснее, что людям мыс-
лящим приходится бороться не с одними людьми силы и власти. А еще
с долею литераторов. Славянофильство приносит ежедневно пышные
плоды; открытая ненависть к Западу есть открытая ненависть ко всему
процессу развития рода человеческого, ибо Запад как преемник Древ-
него мира, как результат всего движения и всех движений, — все про-
шлое и настоящее человечество <...>. Вместе с ненавистью и прене-
брежением к Западу — ненависть и пренебрежение к свободе мысли,
к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации. Таким образом, сла-
вянофилы само собою становятся со стороны правительства».
Не важно, насколько оппозиционными были славянофилы в сво-
ем субъективном ощущении, объективно их ратование за возвращение
к исторически более примитивным условиям только усиливало реак-
ционную политику Николая; более того, эта поддержка режима экспли-
цитно была продемонстрирована политическими доносами «Москви-
тянина». Действительно осознание того, что, в конце концов, славяно-
филы поддержат православие в его борьбе против либерализма, было
тем, что окончательно заставило Герцена порвать с ними. «Слава Пе-
тру, отрекшемуся от Москвы! Он видел в ней зимующие корни узкой
народности, которая будет противодействовать европеизму и старать-
ся снова отторгнуть Русь от человечества»38.
6
За этими этическими и политическими возражениями славянофиль-
ству неизбежно стояла философия истории. В отличие от славянофи-
лов для Герцена не существовало никакого непреодолимого различия
между цивилизациями. История была столь же едина, сколь и Абсо-
лют, для которого она являлась биографией; у человечества была од-
на линия развития, а не несколько. Более того, направление разви-
тия человечества определялось последовательностью все более разви-
вающихся концепций личности, каждая из которых была разработана
на «священной почве Запада». Те нации, которые оставались вне этого
движения, не имели собственной отдельной и настоящей истории; они
попросту были неисторическими, находящимися вне судьбы, напри-
мер, косные восточные деспотии. В этих взглядах Герцен подтверждал
основные историографические принципы, общие для всех западников.
Более того, он тяготел к тому, чтобы соглашаться, в частности, с Чаа-
даевым, что одна из основных причин европейского динамизма и рус-
ской стагнации лежит в различии религиозных традиций. Латинская
38 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 53-54. Подобные чувства
на момент разрыва см. в: Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3.
С. 360-361 и 367.
415
МАРТИН МАЛИА
церковь с самого начала находилась вне зависимости от светской вла-
сти, и борьба пап против императоров и королей установила на Запа-
де диалектику прогресса, в то время как греческая церковь со времен
Константина была в соподчинении императора, тем самым содействуя
самодержавной тирании сверху и народному подчинению снизу, — тра-
диция, к несчастью, унаследованная Россией39.
Таким образом, до соприкосновения с Западом у России не было
«настоящей» истории. В лучшем случае Герцен был готов признать ее
«полужизнь», потому что все-таки это была жизнь христианского обще-
ства; существование это было более жизненным, чем «дремота» Азии,
но не было историческим в полном смысле слова. «Разумеется, и Ви-
зантия, и Русь имели жизнь, — и жизнь, более близкую к Европе, неже-
ли Китай etc.; но для них их история не была полным осуществлением
всей скрытой в них мысли»40, так как идея христианства, в конечном
счете, обозначала святость личности. Впервые в историю Россию ввел
Петр, великий «революционер», «гений» «с наружностью и с духом по-
луварвара, но гениальный и незыблемый в великом намерении при-
общить [ее. — Прим, пер.} к человеческому развитию». Однако Герцен
никоим образом не выражал абсолютное восхищение Петром, и эта
его позиция отделяла его от среднего западника. «Странно видеть, как
<...> кнутом и топором в России вселяется гуманизм. Дурные средства
непременно должны были отразиться в результатах. <...> Европеизм
в наружности и совершенное отсутствие человечности внутри — та-
ков характер современный, идущий от Петра»41. Действительно у Гер-
цена всегда было много чрезвычайно грубых мест в характеристике
деятельности реформатора, ибо она представляла собой окончатель-
ное завершение эволюции самодержавия и крепостного права на Ру-
си. Тем не менее, несмотря на все это, в революции Петра было боль-
ше положительного, чем отрицательного: «Вся крутость и скорбность
ее [деятельности Петра. — Прим, пер.] была необходима: этими скорбя-
ми искупается десятивековое отчуждение от человечества». Более то-
го, эти скорби близки к тому, чтобы принести плоды в новой России.
«Нами заключается петровское время; мы, выходящие из национально-
сти в чисто европейскую форму и сущность, заканчиваем великое дело
очеловечения Руси, но после нашего времени начнется период органи-
ческого, субстанционального развития и притом чисто человеческого
для Руси. Тогда ее роль будет не отрицательная в судьбе Европы (пре-
града Наполеону, например), а положительная»42. Такая теория исто-
39 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 330-331 и 338-341.
40 Там же. С. 30g.
41 Тамже. С. 128.
42 Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 1-4 марта 1841 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т 2.
С.424.
416
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
рии в одно и то же время была и слишком западной, и слишком нацио-
нальной. Россия никогда не имела и никогда не могла иметь собствен-
ной судьбы; она могла стать «исторической» нацией, лишь отвергнув
«узкую национальность» в пользу европеизации. Однако как только она
европеизируется, то сможет стать действительно очень великой стра-
ной, наверное, самой великой.
Этот оптимизм относительно российского будущего оказался нача-
лом эволюции Герцена по направлению к романтическому национа-
лизму, очень схожему с тем, который он же осуждал в славянофилах.
Несмотря на то что на самом деле русский абсолютизм был гораздо бо-
лее ужасным и живучим, чем национализм любой другой европейской
нации, тем не менее Петр безжалостно, «отвергнув прошлое своей
страны целиком», продемонстрировал исключительную способность
русских «отказаться от своей национальности»; но, как мы уже увиде-
ли, такая готовность пожертвовать мертвым наследием прошлого бы-
ла первой революционной добродетелью, согласно Герцену. Также он
относился к Петру как к монарху, который в отличие от своих запад-
ных современников не имел «требований на феодальное поклонение»,
а к русскому государству — как к такому, которое не имело «в основе
своей феодальную мысль»43. Другими словами, современное русское
общество, сформированное просвещенным деспотизмом Петра, очи-
стилось от средневековых пережитков более тщательно, чем западные
общества, в которых перемены были не столь брутальными. Жонгли-
руй он категориями романтической «историософии» чуть больше, ста-
ло бы возможным интерпретировать отсутствие в России «реальной»
истории в качестве революционного преимущества в будущем. И это
как раз то, чем Герцен занимался после 1848 года, но этот процесс на-
чался в период его дебатов со славянофилами.
Временами Герцен говорил об исторической «молодости» России
вполне прямо, например, описывая учителя Бельтова из Женевы.
«Печальный бродил он по чудным берегам своего озера, негодую-
щий на свою судьбу, негодующий на Европу, и вдруг воображение указало
ему на север — на новую страну, которая, как Австралия в физическом
отношении, представляла в нравственном что-то слагающееся в огром-
ных размерах, что-то иное, новое, возникающее... Женевец купил историю
[России. — М.М.] Левека, прочел Вольтерова “Петра I” и через неделю
пошел пешком в Петербург [курсив добавлен. — М. М.] »44.
Для этого выдуманного Лагарпа Россия была своего рода моральная
tabula rasa [чистая доска {лат.). — Прим, пер.], на которой выводы Про-
свещения могут быть высечены с большей легкостью, чем на почве За-
пада, захламленной развалинами столетий. Преимущества националь-
43 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 128.
44 Герцен А. И. Кто виноват?/У Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 271.
417
МАРТИН МАЛИА
ного «юношества» — тема немецкого историцизма, начиная с Гердера,
и Герцен здесь лишь в явной форме применяет эти идеи для России.
Благодаря таким взглядам на будущее России Герцен нашел для се-
бя чрезвычайно привлекательными воззрения славянофилов на наци-
онализм. На пике этого увлечения — 1843-й и начало 1844 года — скандал
среди западников был таким сильным, что привел к жестокому проте-
сту Белинского против «мещан». Герцен возражал: «Я сам не согласен
с ними, но Белинский не хочет понять истину в fatras [ворох {фр.). —
Прим, пер.} их нелепостей. Он не понимает славянский мир; он смо-
трит на него с отчаянием и неправ; он не умеет чаять жизни будущего
века, а это чаяние есть начало возникновения будущего». Герцен был
откровенен настолько, что даже заявил, будто занимает срединную по-
зицию между двумя лагерями. «Странное положение мое, — какое-то
невольное juste milieu [золотая середина {фр.). — Прим, пер.] в славян-
ском вопросе: перед ними я человек запада, перед их врагами — чело-
век Востока. Из этого следует, что для нашего времени эти односторон-
ние определения не годятся»45.
Идеология этой срединной позиции с наибольшей ясностью выра-
жена в заметке, сделанной Герценом в «Дневнике» в начале 1844 г°Да-
«Беспрерывные споры и разговоры с славянами много способство-
вали с прошлого года к уяснению вопроса, и добросовестность с обе-
их сторон сделала большие уступки, образовавшие мнение более осно-
вательное, нежели чистая мечтательность славян и гордое презрение
ультра-оксидентных [т.е. крайних западников. — Прим. пер.}. “Gottesdst
der Orient, // Gottes ist der Occident” [“Богу подвластен Восток, Бо-
гу подвластен Запад” {нем.). — Прим. пер.}. Главная ошибка их, что ве-
ря (и не без оснований) в огромное будущее славян, как того племени, ко-
торое имеет призвание своею непосредственностью соответствовать высше-
му, логически-историческому вопросу, выработанному Европой [социализму;
курсив добавлен. — М.М.}, они хотят и в самом младенчестве его видеть
что-то высшее европейского развития, как будто возможность будуще-
го значит превосходство и над действительностью, развитою и осуще-
ствившею свое призвание»46.
Гегельянское многословие этой декларации означало, что сла-
вяне вполне могут стать первыми, кто воплотит в «действие» евро-
пейскую идею социализма, так как они все еще молоды («непосред-
ственны»), в то время как Европа уже достигла предела «развития» и,
таким образом, может быть вычеркнута. Однако до тех пор пока сла-
вяне не повзрослели, единственным возможным выходом для про-
свещенного русского было продолжать учиться у Запада, а не про-
славлять воображаемое превосходство культурного детства. По су-
45 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 328.
46 Там же. С. 303.
418
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
ществу, Герцен почти ничего не добавит к этой теме после 1848 года.
Ему останется лишь подкорректировать расписание схемы истории,
проработать тему декаданса Запада и прояснить вопрос с крестьян-
ской общиной, чтобы прийти к концепции русского социализма.
Россия станет Иисусом для европейского Моисея и введет человече-
ство в землю обетованную, которую пожилому пророку было позво-
лено видеть только издалека. Необходим лишь шок от контакта с Ев-
ропой, чтобы трансформировать эти идеи из робкой гипотезы в не-
истовую веру.
Другой вопрос, который прояснился для Герцена во время деба-
тов со славянофилами, — это осознание того, что великой нетрону-
той силой, гарантирующей «будущее России», был «простой народ»,
который еще не поднялся до уровня «сознания» и судьбы, имеющей
исторический смысл. Именно в это время и под влиянием славяно-
филов до этого смутные воспоминания Герцена о «широкой душе»
русских превратились в поклонение исключительной и «непосред-
ственной» гуманности крестьян. «Да и этот простой, добрый народ...
Я любил его... и славный народ, — сколько надежды на эти умные,
развязные, бойкие физиономии»47. В романе «Кто виноват?» просто-
душная шестнадцатилетняя девочка восклицает: «Какие славные ли-
ца у них [крестьян. — М. М.]: открытые, благородные! кажется, если б
их воспитать <...>, что за люди из них вышли бы! <...> Не могу никак
понять, отчего крестьяне нашей деревни лучше всех гостей, которые
ездят к нам из губернского города <...>, а ведь те учились и все — по-
мещики, чиновники»48. Эта идеализация масс — один из самых болез-
ненных пунктов расхождения между Герценом и прочими западника-
ми, особенно Белинским и Грановским, которые оба рассматривали
крестьян в качестве опоры невежества и суеверия в России и, следо-
вательно, как препятствие на пути к прогрессу. Согласно среднему за-
паднику, крестьян было необходимо просвещать сверху, а не идеали-
зировать, и отношение к ним Герцена было такой же опасной фор-
мой аристократического романтизма по поводу «хорошего народа»,
как и у славянофилов.
Возрастающий национализм Герцена нашел еще одно выражение
в понятиях его общей философии: особенно это очевидно в его «пе-
реходе от науки к действительности», который он провозгласил в сво-
ем эссе о дилетантизме следующим этапом в жизни Абсолюта. В завер-
шение статей он оценил способности разных наций Европы к «дейст-
вию» и отдал первый приз революционной Франции, которую ставил
выше Германии и Англии. Тем не менее он возлагал равные надежды
и на славян.
47 Там же. С. 133.
48 Герцен А. И. Кто виноват? // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 233.
419
МАРТИН МАЛИА
«С другой стороны, может, тут раскроется великое призвание бро-
сить нашу северную хранилищницу человеческого разумения; может,
мы, мало жившие в былом, явимся представителями действительного
единства науки и жизни, слова и дела. В истории поздно приходящим —
не кости, а сочные плоды. В самом деле, в нашем характере есть нечто,
соединяющее лучшую сторону французов с лучшей стороной герман-
цев. Мы несравненно способнее к наукообразному мышлению, неже-
ли французы, и нам решительно невозможна мещански-филистерская
жизнь немцев; в нас есть что-то gentlemanlike [от англ. — джентльме-
ноподобное. — Прим, пер.], чего именно нет у немцев, и на челе на-
шем проступает след величавой мысли, как-то не сосредотачивающей-
ся на челе француза»49.
Здесь Герцен впервые выразил — это был 1843 год — важную идею
о том, что жизнь Абсолюта вполне может достичь кульминации в Рос-
сии и что соотечественники, сочетающие добродетели деятельных
французов и мыслящих немцев, смогут стать первыми, кому удастся
перевести абстрактную свободу «сознания» в живую свободу социа-
лизма.
По существу, «срединная позиция» Герцена свелась к следующему.
Он отверг точку зрения славянофилов, будто Россия сможет стать спа-
сителем Европы благодаря ее уникальной и специфически религиоз-
ной национальной судьбе. Вместе с тем он надеялся или, по крайней
мере, разделял идею, будто жребий России — быть короной той еди-
ной человеческой судьбы, которую она делила с Европой. Тем не ме4
нее, согласно любой из этих точек зрения, будущее России более бле-
стяще, чем у любой другой нации в Европе. Таким образом, для Герце-
на было возможным, зачиная левый националистический мессианизм,
искать вдохновения в уже созревшем славянофильском правом нацио-
налистическом мессианизме.
7
Важнейшим пунктом взаимодействия между Герценом и славяно-
филами была крестьянская община (мир), в которой идея национализ-
ма наиболее явно переплеталась с идеей демократии. Первое упоми-
нание Герценом общины относится к эссе, написанному в 1836 году
в Вятке, имевшим название «Отдельные замечания о русском зако-
нодательстве». В нем Герцен упоминает общину, но мимоходом, что-
бы показать, что чувство собственности, присущее Западу, в России
отсутствует. «Наше законодательство принимает владение за факт
и только в этом смысле охраняет его; лучшее доказательство — это де-
сятилетняя давность, бесспорное межевание». Еще более важное за-
49 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 220.
420
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
мечание он приписал в сноске: «Главнейшее — это разделение полей
по тяглам»50. Следовательно, не позже 1836 года Герцен осознал, что
отсутствие частной собственности в общине отличает ее от Запада.
Но он не связывал периодический передел земли среди крестьян с со-
циализмом. Делать это он стал только в 1840-х годах под влиянием дис-
куссий со славянофилами.
Первое упоминание Герцена о социалистических возможностях об-
щины относится к его дневнику 1843 года по поводу визита в Россию
прусского этнолога, барона Гакстгаузена, с которым Герцен имел длин-
ные беседы.
«Он [Гакстгаузен. — М. М.] находит важным элементом сохранившу-
юся из глубокой древности общинность, ее-то надобно развивать, со-
образно требованиям времени. Индивидуальное освобождение с зем-
лею и без земли он не считает полезным: оно противопоставляет
единичную, слабую семью всем страшным притеснениям земской по-
лиции, das Beamtenwesen ist grasslich in Russland [Чиновничество ужас-
но в России (нем.). — Прим. пер.}».
Теперь же Гакстгаузен стал консерватором, энтузиазм которого
по поводу общины полностью проистекал из ее традиционалистских
свойств; как и славянофилы, он желал сохранить ее после неизбеж-
ного освобождения крестьян, чтобы гарантировать в России стабиль-
ность. Тем не менее в целях пропаганды он предположил, что эта об-
щина уже обеспечивала ту безопасность и чувство братства, которые
стали идеалами европейского социализма. Герцен холодно принял эту
идею. «Состояние общины NN зависит от того, что помещик ее богат
или беден, служит или не служит, живет в Петербурге или в деревне,
управляет ли сам или приказчиком. Вот это-то и есть жалкая и беспо-
рядочная случайность, подавляющая собой развитие»51.
Однако практически достоверно можно утверждать, что идею о «со-
циалистическом» характере общины Герцен услышал не от Гакстгаузе-
на, а от славянофилов. Более того, очень вероятно, что последние раз-
вили это понятие где-то около 1840 года в ответ на проповедь Герценом
европейского социализма: они хотели доказать, что Россия не нужда-
лась в революционных инновациях, ибо община уже обладала теми до-
бродетелями, которые ложно обещал социализм. Например, в 1842 го-
ду, за год до приезда Гакстгаузена, Хомяков написал в «Москвитянине»:
«Поселянин в России никогда не был в совершенном одиночестве по-
среди общества: он связан был с государством силою жизни семейной,
и малым, но живым кругом мирской общины <...>. Очевидно, русский
поселянин не был, не должен и не может быть Западным пролетарием,
50 Герцен А. И. Отдельные замечания о русском законодательстве // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 1. С. 370.
51 Герцен А. И. Дневник '// Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. ш.
421
МАРТИН МАЛИА
переносящим из края в край свои руки и труд свой, — дорогой работ-
ник, когда он нужен землевладельцу, — забытый всеми, когда он не ну-
жен — голодный страдалец, когда он болен и бессилен»52 53. Поначалу от-
вет Герцена на подобные утверждения был сугубо отрицательным.
«Наши славянофилы толкуют об общинном начале, о том, что у нас
нет пролетариев, о разделе полей; все это — хорошие зародыши, и до-
лею они основаны на неразвитости; так, у бедуинов право собственно-
сти не имеет эгоистичного характера европейского; но они забывают,
с другой стороны, отсутствие всякого уважения к себе, глупую вынос-
ливость всяких притеснений, — словом, возможность жить при таком
порядке дел. Мудрено ли, что у нашего крестьянина не развилось пра-
во собственности в смысле личного владения, когда его полоса — не его
полоса, когда даже его жена, дочь и сын — не его. Какая собственность
у раба? Он хуже пролетария — он res [вещь (лат.). — Прим, пер.], орудие
для обрабатывания полей. Барин не может убить его, так же, как не
мог при Петре, в известных местах, срубить дуб; дайте ему право суца,
тогда только он будет человеком. 12 миллионов людей hors la hoi... Car-
men horrendum [вне закона... ужасный закон (лат.). — Прим. пер.]»33.
Сначала Герцен отверг общину, так как, несмотря на свои эгалитар-
ные и демократические свойства, она не обеспечивала того, что было
для него самой священной ценностью, — индивидуальную свободу.
Тем не менее кампания за общину продолжилась. В очередной раз
убежденные тем освящением, которое их теории получили от ученых
немцев в лице Гакстгаузена, славянофилы продолжили аргументиро-
вать свою точку зрения с еще большим красноречием. К 1844 году Гер-
цен сильно смягчил свою позицию и написал: «Образец высшего раз-
вития славянской общины — черногорцы. <...> У них полнейшая де-
мократия, патриархально-дикая, но энергическая и сильная. Европа
более и более обращает внимание свое на этот немой мир, который
называет себя словенами»54. И если это было истиной в отношении
к балканским славянам, не могло ли это быть истиной и касательно
России? Несколько дней спустя Герцен размышлял о той «идее», кото-
рую славяне были бы призваны выразить в истории. Он искал чего-то,
что можно было сравнить с немцами: личность — «вот идея, которую
он [немец. — Прим, пер.] вносит в мир, и исчерпав все необъятное со-
держание своей мысли, он, будто, оканчивая свое призвание, как заве-
52 Малиа цитирует «О сельских условиях» Хомякова по: Labry R. Alexandre
Ivanovic Herzen. Paris, 1928. P. 274-275. Цитата приведена по оригиналу: Хомя-
ков А. С. О сельских условиях // Хомяков А. С. Поли. собр. соч.: В 4 т. / Под
ред. И. С. Аксакова. М., 1861. Т. 1. С. 385. [Процитировать пришлось немного
больше, иначе текст был бы не просто не читаем, но и не ясен. — Прим, пер.]
53 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 117.
54 Там же. С.310.
422
ГЛАВА 12. СЛАВЯНОФИЛЫ И НАЦИОНАЛИЗМ
щание будущему, оставляет Declaration des droits de Phomme [Декларация
прав человека {фр.}. — Прим, пер.}», — уже ясная судьба Тацита в «Герма-
нии». Пускай Герцен не обнаружил у славян ничего столь утешительно-
го, как Тацит, все-таки он обрел весомую надежду в общине.
«Но имели ли мы право сказать, что грядущая эпоха, которая на зна-
мени своем поставит не личность, а общину, не свободу, а братство,
не абстрактное равенство, а органическое распределение труда [если
суммировать, то не либерализм, а социализм. — М. М.], — не принад-
лежит Европе? В этом весь вопрос. Славяне ли, оплодотворяясь Евро-
пой, одействотворят идеал ее и приобщат к своей жизни дряхлую Ев-
ропу, или она нас приобщит к поюневшей жизни своей? Славянофилы
разрешают этого рода вопросы скоро, как будто дело, давно решенное.
Есть указания [имеются в виду поселения. — М. М.], но далеко нет пол-
ного решения»55.
Таким образом, на данный момент вывод Герцена о национальной
судьбе был следующим: нужно немного подождать и посмотреть, при-
дет ли социализм через европейское восстание, которое с неизбежно-
стью изменит Россию, или он может появиться из славянской общины.
Тем не менее в целом к 1844 Г°ДУ с Николаем на троне последняя альтер-
натива выглядела сомнительной, и казалось более благоразумным ста-
вить на Запад, который был открыт для агитации за перемены и имел
великую революционную традицию. Буквально на мгновение Герцен
остановился на этой промежуточной позиции, потому что едва он при-
шел к ней, как последовал разрыв между западниками и славянофила-
ми; в отсутствии стимулов эволюция его взглядов в новом направлении
прервалась и не возобновлялась вплоть до его первого соприкоснове-
ния с Западом в 1847 Г°ДУ-
Тем не менее заигрывания Герцена со славянофилами зашли доста-
точно далеко, чтобы оставить нестираемый след, ибо их прославление
нации соотносилось с его собственной патриотической заботой. Па-
триотизм этот явился логическим продолжением его беспокойного по-
иска «личности», так как нация была необходимым пространством для
его собственной самореализации. Личности, для того чтобы стать пол-
ноценной, необходимо быть национальной не меньше, чем индивиду-
альной, а нации, для того чтобы стать совершенной, необходимо быть
демократической, чтобы включать в себя всех членов в качестве насто-
ящих «личностей». Так как Герцен был гораздо более нетерпеливым
и безжалостно логичным в преследовании связки этих ценностей, чем
большинство западников, его одного искушали слоганы славянофилов
о «дряхлости» Европы, социалистической общине и «простом народе»
как великом хранителе «надежды на будущее России». Следовательно,
его до тех пор абстрактный патриотизм и демократия начали приоб-
55 Там же. С. 311-312. ~
423
МАРТИН МАЛИА
ретать ярко выраженное народническое содержание. Вместе со славя-
нофилами Герцен повлиял на еще один переход ценностей справа на-
лево, который мы уже видели в его отношениях с идеализмом и роман-
тизмом и который составляет одну из наиболее поразительных черт
интеллектуальной истории того времени56. Таким образом, годы спу-
стя в «Былом и думах», отдавая должное своему двусмысленному род-
ству с «ennemis les amis», Герцен вспоминал ссоры 1840-х годов не с горе-
чью, но с сентиментальной нежностью: «У нас была одна любовь, но не
одинакая... И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные
стороны в то время, как сердце билось одно»57.
56 Идеологическое заимствование Герцена у славянофилов, вероятно, лучше
всего было исследовано Овсянико-Куликовским. См.: Овсянико-КуликовскийД.
Западничество и славянофильство Герцена // Наша жизнь. 1905. № 129;
Овсянико-Куликовский Д. Национализм и социализм Герцена // Наша жизнь.
1905. № 146; Овсянико-Куликовский Д. Русский мессианизм Гердена // Наша
жизнь. 1905. № 168; Овсянико-Куликовский Д. Герцен. СПб., 1908. «Русский со-
циализм» Герцена рассматривается почти как прямое заимствование у славя-
нофильства в работе Богучарского. См.: Богучарский В.Я. Александр Ивано-
вич Герцен. М., 1920. Советские историки всегда жестко возражали против
выведения революционного народничества из «реакционного славянофиль-
ства». Тем не менее «Дневник» Герцена за 1843-1844-е годы делает неизбеж-
ным заключение о том, что впервые он услышал об идеях «социалистиче-
ской» общины и о русском мессианстве от славянофилов. Несмотря на то
что Герцен позднее развил данные идеи с радикальным духом, чуждым авто-
рам этих идей, формальное учение народничества действительно во многом
происходит из славянофильства. Однако заимствование это не более оспа-
ривает титул «революционного демократа» Герцена, чем похожее заимство-
вание Маркса у консервативного Гегеля уменьшает революционные каче-
ства марксизма, и трудно понять, почему советские историки так беспокоят-
ся на сей счет.
57 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 120.
ГЛАВА 13
ЗАПАДНИКИ: ЛИБЕРАЛЫ
И СОЦИАЛИСТЫ
1
После разочарования в славянофилах нетерпение Герцена по поводу
стесняющих условий русской жизни и его беспокойное желание пере-
мен усилилось, а его мысль соответственно стала значительно ради-
кальнее. Таким образом, промежуток между 1844-1846 годами символи-
зирует кульминацию его борьбы против «идолов» идеализма, начатую
в Новгороде с помощью Гегеля; в то же время эти лета являются года-
ми окончательного приготовления к анархистскому всплеску, вызван-
ному его эмиграцией в 1847 году. Один из аспектов этого все углубляв-
шегося радикализма мы уже увидели в его «реалистических» взглядах
на любовь и брак, а также в его новой этике «эгоизма». Точно так же
его рационализм, формальные доктрины которого существенно не из-
менились, приобрел более злой и беспрекословный тон. Наконец, что
очень важно, его социализм стал спускаться — по крайней мере, отча-
сти — от эмпирий «палингенетических» видений к большей озабочен-
ности актуальным состоянием Европы.
Тем не менее в основе социализма зрелого Герцена, как и социализ-
ма его юности, все еще лежала история и этика. Если социализм — итог
рационального исторического процесса, то он неизбежен; если же он
был реализацией самой достойной из возможных концепций челове-
ка, то он был и справедливым. Герцен никоим образом не отверг «исто-
риософские» схемы, которые он рассматривал с помощью Чешковско-
го и Леру в «Лициние» и «Вильяме Пене» и которые в свою очередь от-
сылают к новому христианству его университетских дней1. Но теперь
этос прогресса усилился всей диалектической суровостью и четкостью
Гегеля, и в то же время ему была придана более явная секулярная ор-
ганизация.
Теория истории Герцена в самом полном виде изложена в его «Пись-
мах об изучении природы», написанных в 1844 и 1845 годах. Как и его
старый учитель Павлов, здесь Герцен использует естественные нау-
1 См. выше: гл. 9, ч. 4.
425
МАРТИН МАЛИА
ки в качестве предисловия к комментариям о «науке» tout court [толь-
ко (ит.). — Прим, пер.], а его эссе представлены в форме истории фило-
софии, начиная с греков и заканчивая посткантианцами. По существу,
они представляют собой чрезвычайно простое изложение «Истории
философии» Гегеля и его «Энциклопедии» — конечно, в «левой» интер-
претации, — философию, нами уже рассмотренную2. Вдобавок к это-
му «Письма» Герцена включают в себя самую полную систему мировой
истории из созданных всеми западниками 1840-х годов. Их следует до-
полнить лишь эссе «Несколько замечаний об историческом развитии
чести», законченным в 1846 году3, и, конечно, «Дневником».
Для Герцена, как и для Гегеля, предыстория человечества явилась
статичным миром «восточного деспотизма», в котором никто кроме
тирана не обладал индивидуальностью или свободой. Истинная исто-
рия, которая была историей развития свободы, начиналась только
с греков, открывших разум и тем самым приведших в движение диа-
лектический марш «сознания». Если говорить вообще, марш этот со-
стоял из великой диалектической триады. Тезисом была классическая
античность; антитезисом — «христианско-феодальный» мир, рожден-
ный варварскими вторжениями; а синтезом стал «новый мир» всеоб-
щей свободы и разума, который был затемненным во время Ренессанса
и Реформации и открыто провозглашался Французской революцией,
но который будет полностью реализован лишь благодаря социализму.
В качестве антитезы монолитному восточному деспотизму классиче-
ский мир прежде всего развил учение о достоинстве человека. Вопло-
щением этой идеи был гражданин города-государства. Однако его сво-
бода и достоинство были ограничены, ведь гражданин обладал лично-
стью не сам по себе, но только как член polis [полис, город-государство
(аигл.). — Прим. пер.]‘, он имел права исключительно в понятиях своей
роли в коллективной жизни. Более того, большинство людей вообще
не были гражданами, но — рабами, которым чрезвычайно не хватало
статуса человека. Таким образом, классический человек не был совер-
шенной личностью, а только первой ступенью по направлению к идее
личности. Несовершенство классического тезиса требовало прогрес-
сивного снятия, которое привело бы к универсальной концепции че-
ловека.
2 См. выше: гл. ю, ч. 1.
3 Герцен А. И. Несколько замечаний об историческом развитии чести // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 210-232. Написанная в 1843 году, пересмотренная
в 1846 году и опубликованная в 1848 году. Предметом этого эссе является исто-
рическое развитие дуэли как выражения «феодальной» идеи личности. По
этой причине в определенных моментах она дает более конкретное выраже-
ние теории истории Герцена, чем то делает философская дискуссия «Писем
об изучении природы».
426
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
Антитезис был сопровожден новой религией рабов и «девствен-
ной» силой германских варваров, которым предстояло распространить
Евангелие по всей Европе. Тем не менее новым силам не удалось вос-
торжествовать, избежав жестокой борьбы против стойких историче-
ских пережитков прошлого, которые неизменно воздействуют на про-
гресс. «Всемирная экономия не позволяет ничему сущему сойти в мо-
гилу прежде истощения всех сил. Консервативность в историческом
мире так же верна жизни, как вечное движение и обновление»4. Дей-
ствительно сила полностью реализовавшегося старого порядка была
так велика, а его корни в сердцах людей так сильны, что «новый мир»
появился лишь после страданий нескольких поколений — драма, кото-
рая как всегда вдохновляла Герцена на риторику по причине сходства
пережитых ноголетних мучений с исключительной «затруднительно-
стью жизни мыслящих людей» в его время5.
«Бедные промежуточные поколения, — они погибают на полдоро-
ге обыкновенно, изнуряясь лихорадочным состоянием; поколения
выморочные, не принадлежащие ни к тому, ни к другому миру, они
несут всю тягость зла прошедшего и отлучены от всех благ будуще-
го. <...> Счастливы те, которые закрыли глаза, видя, хоть издали, де-
ревья обетованного края; большая часть умирает или в безумном бре-
ду, или устремляя глаза на давящее небо и лежа на жестком, каленом
песке... Древний мир, в последние века своей жизни, испытал всю го-
речь этой чаши»6.
Мысль, провозглашенная христианством, явилась идеей о личном
бессмертии души; таким образом, все люди, как рабы, так и свобод-
ные, становятся равными и сонаследниками — по крайней мере, в обе-
щании — той полноты жизни, которую религиозные люди называют
Богом. В качестве антитезы классическому миру христианство утверж-
дало идентичность индивида как личности, отделенной от общества,
в котором он жил. «Личность христианина стала выше сборной лично-
сти города; ей раскрылось все бесконечное достоинство ее, — Еванге-
лие торжественно огласило права человека, и люди впервые услышали,
что они такое»7. В то же время германские варвары, организованные
по принципу равенства в comitatus [сообщество мужчин, способных но-
сить оружие (лат.). — Прим, пер.}, превзошли древний мир и, нако-
нец, установили правление индивидуалистичных феодальных рыца-
рей. Таким образом, духовный индивидуализм христианства смешался
с аристократическим индивидуализмом феодализма, чтобы произве-
4 Герцен А. И. Письма об изучении природы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 101.
5 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 163.
6 Герцен А. И. Письма об изучении природы // Герцен А. И. ПССиП. Т.4. С.104-
105.
7 Там же. С. 114. —-
427
МАРТИН МАЛИА
сти единую «романо-германскую» «христианско-феодальную» цивили-
зацию Запада.
Тем не менее преимущество это было достигнуто за большую пла-
ту: потеря античного рационализма и натурализма, а также их замеще-
ние «романтическим» и «дуалистическим» мировоззрением не от мира
сего. «Христианско-феодальная» прокламация индивидуальности яви-
лась отчужденным утверждением, потому что обещание Христом ра-
венства проектировалось на воображаемый мир после смерти, тогда
как на земле царствовали оттенки варварского рабства и суеверия. Та-
кая ситуация неизбежно вызвала второе диалектическое снятие и тре-
тью фазу истории. Общее движение нового периода было направле-
но на синтез между естественным разумом греков и индивидуальной
свободой христианства, которое окончательно сделает всех людей сво-
бодными и равными гражданами в неотчужденном обладании жизнью
в этом мире.
Однако этот процесс, проходя сквозь бесконечные диалектические
конвульсии, начиная с XVI столетия был таким же медленным и болез-
ненным, как и рождение христианства. Ренессанс запустил пробную
форму гуманизма, а Реформация выступала за более индивидуалисти-
ческую форму христианства, нежели католики, но религия оставалась
идеологией масс. Рационалистический абсолютизм подавлял анархию
аристократии и феодализма и тем самым впервые создавал унифици-
рованное общество, но в процессе этого индивидуальная свобода лишь
уменьшилась. Современная наука и философия, начиная с Декарта
и Бэкона, совершили покушение на схоластику и мистицизм — движе-
ние, которое нашло кульминацию в «реализме» Просвещения; тем не
менее старый дуализм и «абстрактный долг» христианства существо-
вали в замаскированном виде как деизм или чистый идеализм. В поли-
тической сфере все это развитие нашло выражение в секулярном ин-
дивидуализме либерализма, который сначала вызвал локальную рево-
люцию в Англии XVII столетия, а затем универсальную революцию во
Франции XVIII века, хотя повсюду лишь меньшинство, даже в самых
развитых странах Запада, по существу, согласилось на право индивиду-
альности, а общество осталось практически таким же недемократиче-
ским, как и прежде8.
Таким образом, — и это было ключевым пунктом для Герцена, —
«новый мир», действительно целиком антитетичный «христианско-
феодальной» цивилизации, еще не был рожден.
«Многие воображают, что последние три столетия так же отделе-
ны от Средних веков, как Средние века от Древнего мира; это неспра-
ведливо: века реформации и образованности представляют послед-
нюю фазу развития католицизма и феодальности; может быть, они во
8 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 120-131.
428
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
многом перешли круг, которого очертание сделано было из Ватикана,
но тем не менее они представляют органическое продолжение преды-
дущего; все основы социализма западно-европейского остались непри-
косновенными, христианство осталось нравственной основой жизни;
новое понятие о праве выросло на той же почве римского, канониче-
ского и варварского права <...>. Ни Лютер, ни Вольтер не провели ог-
ненной черты между былым и новым, как Августин»9.
Третий элемент великой триады универсальной истории пока что
был только наброском; он не получил полного развития в абсолютно
свободном рациональном мире социализма.
Чем больше Герцен размышлял о проблеме прогресса в ситуации
стагнации николаевской России, тем меньше прогресс этот казался ему
совершенным на тот момент и тем более цепкими оказывались мерт-
вые тиски прошлого. «Феодализм пережил реформацию; он проник во
все явления новой жизни европейской; дух его внедрился в ополчав-
шихся против него; правда, он изменился; еще более правда, что рядом
возрастает нечто, действительно новое и мощное; но это новое, в ожи-
дании совершеннолетия, находится под опекой феодализма». Христи-
анство и «феодализм» даже явились базисом современного буржуазно-
го порядка и современной либеральной мысли.
«Феодализм грубый, прямой заменился феодализмом рациональ-
ным, смягченным; феодализм, веровавший в себя, — феодализмом, за-
щищающим себя, феодализм крови — феодализмом денег. Схоласти-
ка занимает место феодализма науки <...>. Дуализм схоластический
не погиб, а только оставил обветшалый мистико-каббалистический
наряд и явился чистым мышлением, идеализмом, логическими
абстракциями»10 11.
До этого момента «феодализм» для Герцена обозначал все, что за-
медляло наступление эпохи всеобщего разума (в его понимании это-
го термина) и полной социальной демократии; все промежуточные
звенья, стадии свободы между двумя крайностями он отвергал как
бессмысленные. Таким образом, Соединенные Штаты стали для не-
го высшей ступенью «феодального развития, так, как оно должно бы-
ло явиться в мире реформационном»11. Несколько лет спустя именно
упорством этого «буржуазного феодализма» он объяснит неудачу рево-
люции 1848 года.
В своем «Дневнике» Герцен мог позволить себе быть более пря-
мым, нежели в печати, касательно политической борьбы против фе-
одализма.
9 Герцен А. И. Письма об изучении природы // Герцен А. И. ПССиП. Т.4. С.113-
114.
10 Тамже. С. 134.
11 Герцен А. И. Дневник //-Герцен А. И. ПССиП. Т.3. С.нб.
429
МАРТИН МАЛИА
«Реформация подталкивала детские верования; уму, мысли дано
было уважение. Французская революция является совершенно после-
довательным вторым отрицанием феодализма. [При абсолютизме. —
М.М.] центральная власть отреклась от народа и аристократов, оста-
вя божественность короля в пользу его. Французская революция была
тем же действием со стороны масс [против феодализма. — М. М.] : она
доказала небожественность власти и замкнула приготовительную [кур-
сив добавлен. — М.М.] эру перехода в новый мир. В наше время фак-
тически, по старой памяти, многое стоит, но дряхлое, оглупевшее»12.
Даже могучее покушение Французской революции не уничтожи-
ло «христианско-феодального» мира. Старая, ветхая структура бы-
ла восстановлена во время Реставрации и, более того, пережила 1830
год. Тем не менее еще один толчок, и старый мир рухнет окончатель-
но. Тогда христианское феодальное рыцарское понятие личности, на-
конец лишенное своих мистических атрибутов, объемлет всех людей.
Более того, индивидуальность примирится с государством или с об-
ществом, которое постоянно подавляло его со времен установления
«антифеодального» абсолютизма в XVII столетии такими монархами,
как Людовик XIV и Петр Великий. Индивидуальность и община ста-
нут гармоничными, а не антитетичными принципами, так как в со-
временном мире «достоинство человека измеряется его участием в об-
щем деле». Таким образом, посредством самоуправления личное до-
стоинство станет достоянием всех людей и будет трансформировано
из индивидуального аристократического права в социальное демокра-
тическое13.
Более того, социалистический исход истории был связан с идеей
национальной самореализации: на самом деле в то время связь эта бы-
ла гораздо сильнее в мысли Герцена, нежели связь между социализ-
мом и действиями людей. Таким образом, целью его постоянных по-
исков стало обнаружение нации, которая наиболее явным образом
была призвана идеей к тому, чтобы привести историю к кульмина-
ции. Существовало два признака этой избранности: глубокое осмыс-
ление идеи личности и бесконечная энергия для того, чтобы пере-
вести «науку» в «действие». Здесь Герцен колебался между Францией
и Германией. (Англия была попросту слишком эгоистической и «узко
националистической», чтобы удостоиться серьезного рассмотрения;
избранная нация должна иметь вселенское призвание). Германия ка-
залась землей тех доблестных варваров, которых Герцен вслед за Геге-
лем считал первыми носителями христианской идеи личности; также
то была страна, в которой «наука» достигла своих величайших триум-
12 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. T.g. С. 124.
13 Герцен А. И. Несколько замечаний об историческом развитии чести // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 217, 220-221, 231.
430
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
фов. Но Франция стала страной Великой революции, и совсем недав-
но — родиной социализма, который представлял собой высшее уче-
ние о личности и воплощении «науки» в жизнь. Таким образом, выбор
был сложным, и Герцен долгое время колебался между раздражени-
ем по поводу философской пустоты французов и отчаянием по пово-
ду аполитичного созерцания немцев14. Однако так как «действие» сто-
яло выше «науки», то к 1840-м годам он выбрал Францию, пусть это
и не явилось полностью удовлетворительным решением15. Тем не ме-
нее, как мы уже увидели, по крайней мере, он рассматривал возмож-
ность того, что выбор может пасть и на Россию, которой предстоит
соединить «односторонние» качества Германии в идеальный револю-
ционный синтез, одновременно бывший синтезом предшествующей
истории16.
2
Но что можно предсказать относительно социалистических форм бу-
дущего? Как и прежде, за ответом на этот вопрос Герцен обратился
не к философской Германии, но к политической Франции. Однако
то, что он обнаружил в сочинениях французов середины 1840-х го-
дов, сильно отличалось от того, что он находил в них на протяже-
нии 1830-х.
Грубо говоря, в 1830-х в идеологии социализма во Франции (в от-
личие от движения рабочего класса) доминировали схемы «палинге-
нетической» судьбы, а также этических и гуманистических интерпре-
таций христианства. Основной школой был сенсимонизм, ответвле-
ниями от которой стали направления Леру и Жорж Санд. Более того,
это движение было нереволюционным и поистине аполитичным, на-
деющимся восторжествовать посредством просвещения и убеждения.
Но к 1840 году, когда режим Луи-Филиппа упрямо продолжал опирать-
ся на двести пятьдесят тысяч богатых граждан с правом голоса и про-
тивостоял всем реформам, социализм стал более деятельной оппози-
ционной силой. Его представители были меньше озабочены общей
теорией, чем конкретными недугами общества; в то же время они все
сильнее сближались с рабочим классом, с его республиканскими и ре-
волюционными традициями. И примерно около 1840 года как сим-
птом этих перемен слово «социализм» вошло в широкий оборот вме-
сте с такими терминами, как «коммунизм», «пролетариат», «эксплуа-
тация» и даже «буржуазия», именно в качестве точной экономической,
а не размытой социальной категории.
14 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 38.
15 Герцен А. И. Дилетантизм в науке // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 219.
16 См. выше: гл. 12, ч. 6.
431
МАРТИН МАЛИА
Идеологически смена десятилетий отметилась тремя инновация-
ми, которые нас сейчас интересуют. Во-первых, фурьеризм, на протя-
жении большей части 1830-х годов игравший лишь вторичную роль по
сравнению с сенсимонизмом, после смерти своего основателя в 1837
году переживал новый успех под руководством Виктора Конседера-
на, который упростил и одновременно популяризовал оригинальную
достаточно фантастическую систему, придав ей большую согласован-
ность и актуальность, а также связав ее с насущными экономическими
проблемами. Таким образом, понятия «ассоциация», «право на труд»,
а также братская надежность «общинного существования» стали об-
щераспространенными. Во-вторых, Луи Блан в 183g году в своей книге
«Организация труда» впервые сделал социализм интегральной частью
рабочего класса, тем самым явно связав его с политической оппозици-
ей буржуазии, которую защищал Гизо. Наконец, в третьих, после того
как Прудон в 1840 году не только возвеличил народный дух социализма,
но и прибавил к нему элементы насилия, которые придали ему рево-
люционный импульс наподобие, по крайней мере в духовном смысле,
традиции мятежа Барбеса и Бланки; хотя, надо сказать, в буквальном
смысле «революция», которую он пробуждал, должна была произой-
ти революцией в умах людей. Более того, Прудон явился лютым за-
щитником индивидуальной свободы, во имя которой отрицал любые
формы социальной организации, не основанные на полнейшем обо-
юдном согласии. Следовательно, он обличал государство во всякой его
форме, включая парламентскую демократию в пользу максимизации
децентрализации власти и прямой демократии на местном уровне —
принципы, ради которых он выработал термин «анархизм». Именно
Прудон стал тем, кто впервые полностью секуляризовал идею социа-
лизма во Франции, громко защищая атеизм и атакуя принципы боже-
ственной власти как первый шаг по направлению к уничтожению со-
циальной тирании.
Более того, в 1840-х годах социалистические идеи впервые стали
проникать в Россию в значительных масштабах. Как мы уже видели,
славянофилы были хорошо с ними знакомы. Действительно, как это
позже открыла полиция, радикальная литература из-за рубежа, хо-
тя ее распространение и запрещалось, проникала в страну стабиль-
ным потоком на протяжении десятилетия и даже открыто продавалась
в книжных магазинах; было можно достать самую последнюю ниспро-
вергающую работу спустя всего лишь несколько месяцев после того,
как ее публиковали на Западе17. В 1845 Г°ДУ появилась первая относи-
тельно большая социалистическая группа — фурьеристский кружок пе-
трашевцев. Следовательно, социализм Герцена более не являлся ис-
ключительным феноменом, каковым был в 1830-х годах. Однако он со-
17 Воспоминания Липранди // русская старина. 1872. Июнь. С. 66-68.
432
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
хранил свою эксклюзивность благодаря тому экстремизму, с которым
Герцен строил свои новые идеи.
В начале 1840-х Герцен все еще был погружен в религиозно окрашен-
ный социализм Леру, разные журналы которого стали главным источ-
ником информированности Герцена о французской мысли. В 1841 году
он все еще мог восхищаться «множеством истинных и основательных
идей» католического реформатора Буше. В 1844 году он, наконец, про-
читал «Palingenesie sociale» мистика Баланша — это название пленило
его в молодости, — в котором он до сих пор находил «множество пред-
чувстемй истинных», пускай и затуманенных «мифом» и «фантазией»18.
Но то был последний флирт Герцена с литературой подобного рода.
Начиная с 1843 года он вступил на путь гораздо более основательного
исследования новейших течений французской мысли.
До сих пор настолько, насколько он мог, Герцен следовал за фран-
цузами в их тяготении к большему социальному реализму, но он неиз-
бежно адаптировал то, о чем они говорили, к своей более отчаянной и,
следовательно, более идеологической борьбе в России, зачастую полу-
чая весьма гибридные результаты. Он заучивал все новые слова: «про-
летариат», «эксплуатация», «буржуазия» и т. д.; тем не менее, что харак-
терно, он лишал их экономического содержания, трансформировав
в преимущественно этические понятия. На самом деле очевидно, что
он лишь наполовину понимал то, что читал, что и не удивительно, так
как социальные проблемы, рассматриваемые французами, сильно от-
личались от тех, которые он наблюдал в России. Например: «Собствен-
ность — гнусная вещь; сверх всего несправедливого, она безнравствен-
на и, как тяжелая гиря, гнет человека вниз; она развращает человека,
и он становится на одной доске с диким зверем, когда корысть сбра-
сывает его с пьедестала исторического Standpunkt [позиция, мнение
{нем.}. — Прим. пер.}»19. Но скорее это — чувство аристократической,
яростной нравственности относительно жажды денег буржуазии, не-
жели социалистическое осуждение частной собственности в качестве
источника неравенства и эксплуатации. Это — критика буржуазии ско-
рее сверху, а не снизу.
Таким же образом в своем «Дневнике» Герцен отмечал ужасные при-
меры подавления пролетариата, о которых он вычитывал в европей-
ской прессе. Один из них касался оставшегося без работы тружени-
ка в Леоне, которому пришлось украсть, чтобы купить еду и лекарства
для больной жены. Когда личность мужчины установили, пара в отча-
янии попыталась повеситься, но прибывшим жандармам удалось пре-
дотвратить самоубийство. «Теперь будет судопроизводство. <...> На-
18 Герцен А. И. Рассказы о временах меровингских // Герцен А. И. ПССиП. Т. 2.
С. 411; Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 316-317.
19 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 347.
433
МАРТИН МАЛИА
добно заметить, что французский jury [суд присяжных (фр.). — Прим,
пер.] смертоубийство легче и снисходительнее обсуживает, чем воров-
ство^. Подобные случаи выставляют разом во всей гнусности современ-
ное общественное состояние»20. В интерпретации Герцена француз-
ская социалистическая критика экономики laissez-faire стала главным
образом критикой недостатка человеческих чувств в буржуазном об-
ществе. Однако Герцену удалось преодолеть этот элементарный мора-
лизм и принять некоторые важные догмы своих учителей.
«Но как выйти? Тут-то весь вопрос, но на него не может быть пол-
ного теоретического ответа. События покажут форму, плоть и си-
лу реформации. Но общий смысл понятен: общественное управле-
ние собственностями и капиталами, артельное житье, организация
работ и возмездий и право собственности, поставленное на иных на-
чалах; не совершенное уничтожение личной собственности, а такая
инвеститура обществом, которая государству дает право общих мер,
направлений»21.
К 1843 году перечень новых источников Герцена заканчивается: Фу-
рье для «общинного существования»; Луи Блан для «организации труда
и заработной платы» и «общественного контроля за собственностью
и капиталом»; Прудон для «различных оснований права частной соб-
ственности». Тем не менее он отказывался догматически примкнуть
к какой-либо школе, так как это бы отрицало созидательную спонтан-
ность человека в конструировании нового мира.
Из всех этих мыслителей Герцен уже имел некоторое представле-
ние о Фурье, которого подробно изучал по книге Конседерана «La Des-
tinee sociale», представлявшей собой популярное переложение идей
французского социалиста-утописта. «Фурьеризм, конечно, всех глубже
раскрыл вопрос о социализме; он дал такие основания, такие нача-
ла, на которых можно построить более фаланги и фаланстера»22. Пер-
вым из этих принципов для Герцена стала знаменитая теория Фурье
о «страстях». Рациональный гармоничный мир может быть достигнут
только через построение таких социальных институтов, которые ско-
рее будут сочетаться с естественными человеческими инстинктами
и желаниями, нежели подавлять их, — теория определенно созвучная
нравственности «самоволия» и «эгоизма» самого Герцена. «Мораль —
наука лживая и педантичная: вот уже 3000 лет она выражает претензию
вести людей к добродетели и добрым нравам своими нелепыми догма-
ми воздержания и подавления страстей, надо же стремиться не пода-
влять их, а находить средства их использовать и их удовлетворять»23.
20 Гер-цен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 96-97.
21 Там же. С. 97.
22 Там же. С. 97.
23 Там же. С. 332.
434
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
Еще более важным стал второй принцип. «Организация Коммуны
есть краеугольный камень общественного здания, как бы оно ни было
обширно и совершенно»24. Мы уже видели, что Герцен надеялся, буд-
то «общинное существование» освободит женщину от ее настоящего
рабства, дав ей другие средства поддержки, а не только мужа, и обе-
спечив общественную заботу и образование детям. По существу, то бы-
ла единственная специфическая функция общины, которую он пред-
видел. Но он также придерживался более аморфного, хотя и не ме-
нее обязательного понятия о том, что община обозначает взаимное
уважение среди людей, братскую любовь и гармонию; более того, она
обозначает полное социальное равенство и отсутствие материальных
нужд. Действительно это было ближайшее из того, что воображение
могло родить при попытке представить институциональное воплоще-
ние социалистических добродетелей. Это был великий дар фурьериз-
ма Герцену и всему русскому социализму (а в несколько ином смысле
и славянофилам). С тех пор социализм в России неизбежно ассоцииро-
вался с тем или иным видом «общины» или «коллектива». Все же Гер-
цен полностью не разделял точную фурьеристскую формулу общины.
Закончив читать «La Destinee sociale», он написал: «Хорошо, чрезвы-
чайно хорошо, но не полное решение задачи. В широком, светлом фа-
ланстере их тесновато; это — устройство одной стороны жизни, другим
неловко»25. Другими словами, дотошный коллективизм фаланстера не
оставлял места для спонтанности индивидуальной свободы.
Из своего второго учителя — Луи Блана — Герцен впервые вывел
определенный экономический аспект социализма. Его проводником
была «Histoire de dix ans» — один из основных источников информа-
ции московских интеллектуалов 1840-х годов о западной жизни. Отсю-
да Герцен заключил: «Между тем необходимость социального перево-
рота теперь стала очевидна; враги развития, как Гизо, понимают и тре-
пещут. <...> Нелепость случайного и нелепого распределения такого
важного орудия, как богатство, нелепость гражданского порядка, при-
носящего на жертву огромное большинство, невозможность равенства
при таком устройстве, — все это стало очевидно»26. Такая приземлен-
ная и экономическая концепция социалистической революции для
Герцена была в новинку, и он никогда не перестанет прославлять ее
в будущем, но то был не самый важный урок, которому Герцен научил-
ся у Блана.
«Histoire de dix ans» была атакой на июльскую монархию в фор-
ме истории ее первого десятилетия. Она демонстрировала, как рево-
люция 1830 года, которую совершили рабочие люди, была извращена
24 Там же. С. 331.
25 Тамже. С.334.
26 Там же. С. п8.-
435
МАРТИН МАЛИА
«трусливой, корыстолюбивой и переменчивой» буржуазией, которая
обманным путем лишила массы их победы и «сделала короля» из страха
перед демократией. Герцен нашел такой подход «откровением». Конеч-
но, еще со времен своей юношеской преданности Сен-Симону он смут-
но подозревал, что либеральных реформ было недостаточно и что тре-
бовались определенные социальные трансформации. Но он так же не-
осознанно восхищался западным парламентаризмом и теми свободами,
которые сопутствовали ему, ибо были гораздо лучше русского самодер-
жавия. Однако Блан нарисовал ему действительно ужасающую карти-
ну западного либерализма. Теперь французская палата казалась «гряз-
ным болотом, в котором исчезает великий поток революции», тогда
как Луи-Филипп оказался кошмаром, «какой-то цинической фигурой,
поселяющей отвращение». Отсюда Герцен еще более явно, чем когда-
либо до этого, заключил, что «политические перевороты без социаль-
ного сделались невозможны»27. В первый раз он начал рассматривать
либерализм и социализм не только как обособленные, но и неизмен-
но враждебные силы.
Более того, у Блана он обнаружил причину провала либерализма —
«буржуазию». Не то чтобы Герцен развил хоть сколько-нибудь ясную
идею, что же эта буржуазия представляла собой в качестве класса: идея
эта была слишком далека от того, чтобы он сам смог понять, что это та-
кое. Скорее из своего полупонимания Блана он получил впечатление
о некоей чудовищной силе денег, пошлости, нравственной ничтожно-
сти (мещанстве), сильно уступающей элегантным и «рыцарским» ари-
стократам старого режима и даже реставрации, которых она прогнала.
Если такая группа вырожденцев контролирует Францию, как же мало,
по существу, она изменилась к лучшему с 1789 года! Действительно об-
щество, наверно, деградировало еще больше, чем до 178g года, и подъ-
ем буржуазии может быть знаком европейской «дряхлости», как это
провозглашали славянофилы. Хотя в то время — 1843 ГОД ~ Герцен вос-
принимал такие заключения не более чем на половину, у него уже при-
сутствовали негативные суждения относительно Европы, которые он
произнесет в 1847 году. После прочтения Блана в глазах Герцена упал
не только либерализм, но и Запад как таковой. Социализм в России са-
мим фактом своего очернения европейского общества мог бы стать не
только стимулом радикализма, но и национализма.
К третьему из новых пророков — Прудону — Герцен относился с наи-
большей теплотой. Его заимствования из Луи Блана и особенно из фу-
рьеризма роднили его с другими русскими радикалами того времени,
в основном с кружком Петрашевского, а также с некоторыми запад-
никами; однако его большой энтузиазм касательно Прудона помещал
Герцена отдельно и ставил определенно левее многих современни-
27 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 113-114, нб, 117-118.
436
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
ков. Более того, этот энтузиазм был исключительно продолжитель-
ным. К концу десятилетия Герцен считал Прудона величайшим евро-
пейским социалистом, а позднее ставил его на один уровень с Гегелем,
считая одним из двух величайших светил столетия. Тем не менее Гер-
цен заимствовал лишь несколько доктрин Прудона. Скорее в Прудоне
он обнаружил дух, elan [порыв (фр.). — Прим, пер.], к которому он испы-
тывал чувство необыкновенного братства и который служил как рас-
сеянный, но могущественный стимул радикализации его собственной
социальной мысли. «Чтение Прудона, как чтение Гегеля, дает особый
прием, оттачивает оружие, дает не результаты, а средства»28.
Первым аспектом метода Прудона, впечатлившим Герцена, были
те резкость, непреклонность и поистине неистовство, с которыми он
атаковал социальные проблемы. Впервые с этими качествами Герцен
столкнулся в декабре 1844 года, обнаружив их в знаменитом памфлете
«Qu’est-се que la propriete?» (хлестким ответом было: la propriete, c’est le
vol) [Что такое собственность? — Это кража (фр.). — Прим. пер.]. Герцен
прокомментировал в своем «Дневнике»:
«Прекрасное произведение, не токмо не ниже, но выше того, что
говорили и писали о ней. Разумеется, для <...> страдавших над подоб-
ными социальными вопросами, главный тезис его не нов, но разви-
тие превосходно, метко, сильно, остро и проникнуто огнем. Он совер-
шенно отрицает собственность и признает владение индивидуальное,
и это не личный взгляд, а вывод логический и строгий, которым он
развивает невозможность, преступность, нелепость права собственно-
сти и необходимость владения»29.
Герцен был поражен такой срединной позицией по вопросу соб-
ственности еще более, чем резким стилем Прудона. Принимая ее как
свою собственную, он всегда будет противостоять большому накопле-
нию богатства («собственности»), которое позволяет меньшинству
подавлять большинство. Однако он всегда будет верить, что минимум
личного богатства («обладания») необходим для гарантии независимо-
сти и достоинства индивида. Следовательно, он будет последователь-
но враждебен не только к частной собственности, но и к контролю за
этой собственностью общиной или нацией — той, которая защищалась
в «коммунизме» Кабе или в традиции Бабёфа. Позднее подобный «ком-
мунизм» казался Герцену экстремальной и озлобленной формой соци-
ализма, которая была понятна, учитывая существующие условия нера-
венства, но которая угрожала индивидуальной свободе почти так же,
как и монархическое или буржуазное государство.
Однако более всего Герцен был впечатлен безжалостностью логи-
ки, которая опять-таки символизировала непреклонность и смелость
28 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 447.
29 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 361-362.
437
МАРТИН МАЛИА
мысли. В особенности он был потрясен этим качеством в 1845 Г°ДУ> чи’
тая «De la creation de 1’ordre dans I’humanite».
«Прудон решительно поднимается в спекулятивное мышление; он
резко и смело отделался от рассудочных категорий, прекрасно выво-
дит недостаток казуальности, субстанциальности и снимает их своими
сериями, т. е. понятием [гегелевское Begriff. — М.М.], расчленяющимся
на все свои моменты и снятого разумением, как тотальность»30.
Этот невразумительный язык просто-напросто означал, что Герцен
нашел в Прудоне товарища по революционному гегельянству и не где-
нибудь, а во Франции. Теперь, хотя гегельянство Прудона (результат
его обучения у Маркса и Бакунина), несомненно, было поверхностным,
а его употребление диалектики не более чем формальным, как позд-
нее на это язвительно указывал Маркс в «Нищете философии», Пру-
дон все же был первым мыслителем 1840-х годов, который попытался
применить диалектику в качестве «алгебры» социальной революции.
Немецкие левые гегельянцы, которых Герцен читал до того, посвяща-
ли себя либо вопросам чистой философии, как это делал Фейербах,
либо были слишком уж абстрактны в своем политическом радикализ-
ме, как это было у Руге (или в произведениях Бакунина, подписанных
псевдонимом Жюль Элизар), в то время как Герцен не имел никаких
интеллектуальных контактов с Марксом. Следовательно, среди евро-
пейских левых Прудон был уникальным и ценным союзником и един-
ственным, кто стоял на вершине как современной «науки», так и соци-
альной мысли.
Более того, эти качества Прудона делали его атаки на те мертвые
абсолюты прошлого, против которых воевал и сам Герцен, чрезвычай-
но безжалостными. Таким образом, «самой лучшей частью» «De la cre-
ation de I’ordre dans ГЬитапйё» было для Герцена прудоновское «до-
казательство невозможности религии в будущем» — опять-таки очень
редкая добродетель среди богобоязненных французских социалистов.
«Вывод его силен, энергичен и смел, он заключает словами, прекрасно
благородными: “вспомним, как религия благословеньем своим встре-
чала нас при рождении и как молитвами провожала тела наши; сде-
лаем для нее то же — похороним ее с честью, вспоминая ее благодея-
ния человечеству”»31. Кроме того, Прудон прибавлял к религии «фи-
лософию» как еще одну жертву будущей революции. Однако его атака
на устаревшие идеальные авторитеты всего лишь явилась метафизиче-
ским выражением его индивидуализма и культа Свободы и Справедли-
вости. И эти принципы сближали Герцена с анархизмом, который был
30 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 448.
31 Там же. С. 448. Более полное обсуждение прочтения Прудона Герценом в то
время см.: Labry R. Herzen et Proudhon. Paris, 1928. Особенно см. первую
главу.
438
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
политической программой Прудона и который повлияет на него, когда
два этих человека встретятся во время революции 1848 года.
На самом деле тотальное отрицание существующих ценностей и ин-
ститутов было тем конечным впечатлением, которое сохранилось
о Прудоне у Герцена. Как позднее он написал в «Былом и думах»:
«Прудон, конечно, виноват, поставив в своих “Противоречиях”
[“Философия нищеты”. — М.М.] эпиграфом “destruam et aedificabo”
[“разрушу и воздвигну” {лат.). — Прим, пер.]; сила его не в создании, а в
критике существующего. <...> В этом отрицании, в этом улетучивании
старого общественного быта — страшная сила Прудона; он — такой же
поэт диалектики, как Гегель, с той разницей, что один держится на по-
койной выси научного движения, а другой втолкнут в сумятицу народ-
ных волнений, в рукопашный бой партий»32.
Однако о бесчисленных экономических идеях Прудона, в особен-
ности изложенных в той работе, которая превозносится здесь, Гер-
цен вряд ли сказал хотя бы слово — не сейчас, не позже. Тем не ме-
нее прямое применение прудоновской «поэзии отрицания» к критике
общества помогло Герцену придать его до тех пор абстрактным иде-
ям восстания более социальную ориентированность и тем самым сти-
мулировало его эволюцию по направлению к анархизму. Этот стимул
в сочетании с фурьеристской идеей общины, критикой буржуазии Луи
Бланом составит после 1848 года основной вклад Запада в «русский со-
циализм» Герцена наряду с националистическим народничеством сла-
вянофилов.
Таким образом, в 1840-х годах, как и в 1830-х, Герцен заимствовал
у западных социалистов только то, что было созвучно его собствен-
32 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С.47-448. Работы
Прудона, упомянутые здесь и наиболее важные для понимания его влияния
на Герцена, вместе с чудесными аннотациями см. в: Proudhon Р.J. Qu’est-ce
que la propriete? (1840) // Proudhon P.J. Oeuvres / Ed. by C. Bougie, H. Moys-
set. Paris, 1923 -... ; Proudhon P.J. De la creation de 1’orde dans 1’humanite (1843) //
Proudhon P.J. Oeuvres / ed. by C. Bougie, H. Moysset. Paris, 1923 -... ; Proudhon P.J.
Systeme de contradictions economiques, ou philosophic de la misere (1846). Эти
работы традиционно изучаются по следующему изданию, снабжённому заме-
чательными примечаниями: Proudhon Р.J. Oeuvres / Ed. by С. Bougie, Н. Moys-
set. Paris, 1923 -... . О жизни и мысли Прудона см. старые, но очень ценные
книги: Saint-Beuve. P.-J. Proudhon, sa vie et sa correspondence. Paris, 1875; Deihl
K. P.-J. Proudhon, seine Lehre und sein Leben: In 3 vols. Jena, 1888-1896. Более
свежие исследования см.: Droz E.J. Proudhon. Paris, 1909; Bougie C. La Sociologie
de Proudhon. Paris, 1911; Dolleans E. Proudhon. Paris, 1948; Dolleans E., Puech J.L.
Proudhon et la Revolution de 1848. Paris, 1948; Lu S.Y. The Political Theories of
P.-J. Proudhon. N. Y., 1922; Lubac de H. The Un-Marxian Socialist: a Study of Proud-
hon. N. Y, 1948.
439
МАРТИН МАЛИА
ным мыслям, а ими стало то, что было наиболее общим у западных
социалистов. Важно отметить, что социализм его средних лет сво-
дился к абстрактному понятию о том, что новый мир означает ком-
бинацию «личности» с общиной, индивидуальной свободы с демокра-
тическим равенством. Тем не менее существуют степени абстракции.
Его «новое христианство» 1830-х просто-напросто было чистой аллего-
рией. «Принципы» «индивидуальности» и «общинности», на которые
он теперь делал упор, хотя и оставались по-прежнему абстрактными,
но продолжали быть более ясно связанными с социальными проблема-
ми. Более того, использование им этих новых принципов подразуме-
вало определенный политический выбор: свобода была целью; общи-
на только средством — суждение, которое, пускай и не выражено крас-
норечиво, абсолютно ясно имплицитно содержится в контрасте между
его оговорками относительно гиперколлективизма фурьеристов и эн-
тузиазма по поводу прудоновского права «индивидуального владения».
В то же время он не более чем на словах выступал за выработанные
экономические теории французов и делал это во многом потому, что
те мыслители, которыми он восхищался, настаивали на ключевой ро-
ли экономики.
И мы вправе ожидать такого отношения от человека в его положе-
нии, так как общие принципы были единственным аспектом социа-
лизма, актуального для России. Это истинно по отношению не толь-
ко к элите, главной проблемой которой была, конечно, не бедность,
но гражданская свобода, но и по отношению к крестьянам, требова-
нием которых было не столько требование экономического равенства
(его у них было навалом, пускай даже и рабского), сколько опять же
личной свободы. Следовательно, Герцен, говоря не только от своего
лица, но и от лица крепостных, положение которых мог себе предста-
вить, поместив себя на их место, с неизбежностью сделал индивидуаль-
ную свободу первым принципом своей философии. В то же время про-
блема достижения свободы в России казалась чувствительным и нетер-
пеливым сердцам столь существенной, что могла быть решена только
через коренную социальную трансформацию, а не через скромные по-
литические реформы. Отсюда следует, что требование Герценом ин-
дивидуальной свободы вполне логично нашло выражение в требова-
нии социализма.
Конечно, западные социалисты так же сильно тяготели к абстрак-
ции, но их утопии были построены из элементов, взятых из реально-
го мира, а их фантазии предполагали некоторую видимость схем, зача-
стую выработанных с изобилием псевдореалистических деталей для
реорганизации сельского хозяйства, индустрии, финансов или поли-
тики. Но схемы эти относились к тем условиям, в которых жили они.
На Западе, или по крайней мере во Франции и Англии, даже если чело-
век и был лишен привилегии избирательного права, то у него все еще
440
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
оставалась свобода вести общественную пропаганду, организовывать
ассоциации рабочих или общества взаимного доверия либо устраивать
пробные фаланстеры; более того, эти схемы вполне вероятно могли
быть рассмотрены как негативы или пилотные проекты реформ не-
далекого будущего. Однако Россия, в которой общественная деятель-
ность была просто невообразима и в которой даже нельзя было свобод-
но говорить, подобная деятельность была невозможна, тогда как веро-
ятность реформ казалась столь отдаленной, что было бессмысленным
даже воображать модели будущего устройства. Следовательно, утопии
русских строились не из элементов, позаимствованных в реальном ми-
ре, но из абстрактных ценностей. Таким образом, Герцен откликнул-
ся только на наиболее универсальное в мысли французов, и социализм
для него стал «принципом», согласно которому ни один человек не мо-
жет быть свободным до тех пор, пока все люди не будут свободными, а,
следовательно, и равными.
Тем не менее, несмотря на абстрактность, это не было бессмыслен-
ным. На более конкретном языке идея о том, что социализм подразу-
мевает «примирение» «индивидуальности» с «общинностью», обозна-
чает реформирование отношения индивида с автократическим госу-
дарством и с патриархальной властью, то есть трансформирование
субъектов, на которых распространялась эта власть, и крепостных
в граждан. И, по существу, это было основной проблемой реформы
и модернизации в России. Следовательно, дух социального радикализ-
ма — хотя и не конкретные экономические схемы, — который поднял-
ся во Франции после разочарований 1789 и 1830 годов, смог вызвать
глубокий резонанс в России, специфические проблемы которой столь
сильно отличались от западных. На самом деле та самая отсталость рус-
ского старого режима и те исключительные препятствия, которые ре-
жим ставил для признания индивидуального достоинства и создания
гуманных условий для общества, лишь делали радикальные принципы
и взрывной elan западного социализма более привлекательными для
всех неугомонных, живших во времена Николая.
Необходимо упомянуть о еще одной характеристике социализма
Герцена. Заимствования, которые он произвел в учениях французских
социалистов, имеют определенную закономерность: он был не просто
равнодушен к их экономическим идеям, но приветствовал их идеи, но-
сящие доиндустриальный и даже антииндустриальный характер. Мы
уже увидели, что он полностью отрицал технократические аспекты
сенсимонизма, но вместо этого ухватился за его секуляризированную
версию христианской этики, философию истории: и то и другое пред-
ставляло собой обновленные формы доиндустриальных идей XVIII
столетия о естественной нравственности и прогрессе. Что еще силь-
нее доказывает наш тезис, основные заимствования 1840-х годов Герце-
на-фаланстер Фурье'и прудоновская «взаимная» утопия независимой
441
МАРТИН МАЛИА
крестьянской собственности и ремесленных мастерских — являются
существенно идеализированными взглядами на старую деревню. Они
представляют то, что иногда называется «примитивным социализ-
мом», или реакцией против индустриализации, которая ратует скорее
за возвращение к сельскохозяйственному прошлому, нежели за приня-
тие и гуманизацию новых общественных условий, созданных маши-
ной. В противоположность этому Луи Блан олицетворяет признание
новой ситуации и попытку управлять ею через «организацию труда».
Тем не менее Герцен даже Блана воспроизвел в антииндустриальном
смысле, игнорируя его позитивные схемы реорганизации индустрии
и реагируя только на его негативную критику буржуазии. Более того,
из редких комментариев Герцена относительно индустриализации ста-
новится очевидным, что он считал ее шагом назад, новой формой че-
ловеческой деградации, а не импульсом к прогрессу, который необхо-
димо лишь социализировать, чтобы произвести лучший мир.
Однако это не означает, что антииндустриализм был подлежащим
или скрытым мотивом Герцена; мы уже достаточно сказали, чтобы по-
казать, что он пришел к социализму, универсализировав собственное
аристократическое чувство индивидуального достоинства. Более того,
индустриализм и капитализм были феноменами, которые никогда осо-
бенно его и не занимали, даже в его последующей жизни, после того
как он обосновался в Англии — в сердце нового общества; буржуазия
всегда оставалась для него нравственной, эстетической или юридиче-
ской категорией, а не экономическим классом. Действительно спра-
ведливо сказать, что он не имел ни малейшего понятия об индустри-
альном обществе, так как оно было столь далеким от тех условий, ко-
торые он знал в России. Таким образом, Герцен был привлечен Фурье
и Прудоном (вдобавок к тем причинам, которые уже излагались), так
как их идеи имели определенную актуальность для проблем русской де-
ревни, а не потому, что он был ошеломлен их обеспокоенностью, ко-
торая была сродни его собственной, в их критике капиталистической
индустрии. И его привлекла суровая критика буржуазии Бланом столь-
ко же по националистическим причинам, чтобы унизить Запад, сколь-
ко и по социалистическим.
Тем не менее выбор Герценом именно этих проводников не был
полностью случайным. Как земельный аристократ он смутно ощущал,
что индустриализация была чем-то чужим и угрожающим его жизнен-
ному идеалу. Это чувство выражалось скорее как безразличие и непо-
нимание, нежели как враждебность. Как показывает переосмысление
им идей Блана, до враждебности было далеко. Ей не удалось стать зна-
чимой только потому, что индустриализация в период жизни Герце-
на России не угрожала. Лишь позднейшим поколениям народников
пришлось развивать то, что Герцен оставил только как намек. К 1870
году в России явно начался процесс индустриализации, и народниче-
442
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
ство с культом деревни начало приобретать не просто антикапита-
листические, но и антииндустриальные оттенки; к 18до-м годам, ког-
да индустриализм вырос до того, что превратился в основной фено-
мен, акценты стали достаточно выраженными. Тому, что Герцен почти
инстинктивно чувствовал в своих заимствованиях у западных социали-
стов уже в 1840-х годах, было суждено стать одним из основных положе-
ний народнической веры. Народничество явилось примитивным со-
циализмом в России в той же самой традиции, что и его более ранние
западные модели, фурьеризм и «взаимный» анархизм Прудона.
3
Растущие внимание и любовь Герцена к социализму быстро привели
к разногласиям среди западников; и действительно, новый кризис раз-
разился всего спустя два года после разрыва со славянофилами. Ле-
том 1846 года почти весь кружок собрался в деревне Соколово, где дру-
зья поселились в соседних дачах для более тесного праздника дружбы
и идей, чем тот, который был возможен зимой в Москве. Однако, к их
удивлению, эта атмосфера почти семейной близости привела опреде-
ленные латентные различия к открытой ссоре. Герцен и Грановский
были основными протагонистами, и первый получил негласную под-
держку Огарева и Белинского, который находился далеко, тогда как
последний смог мобилизовать более солидную фалангу, состоящую из
Корша, Боткина, Кетчера и других. К сожалению, то, что последовало
затем, не совсем ясно, но события можно реконструировать пример-
но следующим образом.
В «Былом и думах» Герцен представляет ссору как философское
и религиозное расхождение, вырастающее из его «Писем об изучении
природы», последнее из которых только-только появилось. Эти «Пись-
ма» обозначили более радикальное развитие его рационализма33. Ес-
ли вернуться к его эссе 1842-1843 годов о дилетантизме, там он лишь
утверждает общие принципы о том, что «бытие» и «сознание» суть од-
но и то же и что идеи полностью имманентны естественному миру. Од-
нако убеждения эти вскоре привели его к тому, чтобы исследовать ма-
териальную основу мысли и, таким образом, вернуться к более пря-
молинейной версии юношеской веры о том, что естественные науки,
а не только чистая логика являются ключом к пониманию человека
и единственным основанием для философии. В 1844-1845 годах он даже
посещал курсы анатомии в университете и вдобавок к этому с жадно-
стью поглощал книги по физиологии и химии; прочитав их, он сделал
вывод, что все идеи, включая религию, — просто-напросто эманация
нервной системы человека. Для Герцена это было истинным научным
33 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 184-193.
443
МАРТИН МАЛИА
базисом имманентности мысли, которую Гегель доказывал логически-
ми принципами34. Этот достаточно грубый — и очень недиалектич-
ный — материализм в разбавленном виде был отражен в «Письмах об
изучении природы», которые получили название благодаря растуще-
му почитанию Герценом естественной науки. При этом здесь подразу-
мевается, что касательно своих новых взглядов в разговорах он был го-
раздо откровеннее, нежели в печати.
Именно этот материализм насторожил Грановского, который, не-
смотря на то что рассматривал гегельянство как философию разума
и прогресса, также считал, что она доказывает истину религии. В осо-
бенности он защищал веру в личное бессмертие души, частично из-за
того, что считал ее необходимой для идеи человеческого достоинства,
но и потому, что не мог смириться с мыслью, что таким экстраординар-
ным способом такой человек, как его старый и дорогой ему друг Стан-
кевич, исчез окончательно и безвозвратно — чувство, усилившееся тог-
да, когда он потерял двух любимых сестер. Герцен лишь фыркал на эти
«частные» и «личные» причины, улетучивавшиеся перед лицом «объек-
тивной» истины науки. И учитывая его порывистый характер, он, без
сомнения, был крайне нетактичен в стараниях излечить Грановского
от его «романтизма»35. В свою очередь Грановский в Соколово выска-
зывал свое откровенное мнение по поводу неприятных «писем» о при-
роде своего друга.
К несчастью, «Былое и думы» — единственное свидетельство о ссо-
ре из первых рук. Конечно, оно неполное, ибо, когда сочинение пи-
салось, у Герцена были все основания для того, чтобы минимизиро-
вать первоначальные трения, особенно в отношении того, что каса-
лось политики, чтобы использовать память о друзьях в целях своего
революционного дела. Кроме того, так как было невозможным отра-
жать вопрос об атеизме в печати, спор не оставил никаких публич-
ных следов (за исключением одной в высшей мере «эзоповой» статьи
Герцена, к которой мы обратимся позднее)36. Более того, отсутствуют
34 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 356; Герцен А. И. Пись-
мо Н.П. Огареву. 1/13 января 1845 г. // Герцен А.И. ПССиП. Т.3. С.433-437;
Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. 3 марта 1845 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3.
С. 437; Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 444.
35 Очевидно, напряжение по этим вопросам стало возникать в 1844-1845 годах,
более чем за год до ссоры в Соколово. См.: Герцен А. И. Письмо Т. Н. Гранов-
скому. g июня 1844 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 410-411; Герцен А. И. Пись-
мо Н.П. Огареву. 1/13 января 1845 г. // Герцен А.И. ПССиП. Т.3. С.437; ком-
ментарии Грановского в: Гершензон М. О. Молодая Россия // Гершензон М. О.
Собр. соч.: В4Т. М., Иерусалим, 2000. Т. 2; Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 3. С. 450.
36 См. ниже: гл. 14, ч. 2.
444
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
обычные нецензурируемые источники: даже в личной переписке бы-
ло не слишком благоразумным обсуждать данные вопросы каким-либо
иным образом, кроме намеков, а «Дневник» Герцена кончается нача-
лом 1845 года.
Однако эти недостатки отчасти восстанавливаются благодаря вос-
поминаниям периферийного члена группы, Анненкова. Хотя сам он не
был в Соколово, кажется, Анненков озаботился тем, чтобы собрать ин-
формацию у участников о том, что же там произошло, потому что он
очень интересовался личными делами общественных и интеллектуаль-
ных фигур. Согласно его версии, «Сущности христианства» Фейерба-
ха отводится основная роль в поляризации двух партий37. Так как это
выглядит вполне убедительным на фоне невнятных описаний Герце-
на, нет оснований сомневаться в более интересном утверждении Ан-
ненкова о том, что Грановский возражал против социализма Герцена
не меньше, чем против его атеизма; более того, это утверждение со-
гласуется с тем, что мы знаем о продолжении ссоры в 1847 Г°ДУ- Скла-
дывается впечатление, будто Грановский утверждал, что социализм
является безответственным утопизмом, распространение в России ко-
торого лишь осложнит практическую задачу проведения реформ. Сле-
довательно, он и его сторонники против всех новых авторитетов Гер-
цена — Фурье, Прудона и в особенности Луи Блана — придерживались
идеала осторожного конституционализма Луи-Филиппа и Гизо. Таким
же образом Герцена критиковали за идеализацию отсталых и невеже-
ственных масс — склонность, которая, как его в этом не безоснователь-
но обвиняли, проистекала из славянофильского учения, в то время как
Грановский и его сторонники возлагали надежды на просвещенную
элиту38. Из аллюзий в письмах, написанных противниками после про-
изошедших событий, можно вывести и другие различия. Герцен был
обвинен в «пристрастии», «нетерпимости» и «горячности», короче го-
воря, в экстремизме — в то время как Грановский и его сторонники не-
правомерно приписывали себе добродетели «толерантности», «терпе-
ния» и «скептицизма», — другими словами, умеренность и непредубеж-
денность39.
37 Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Воспоминания
и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т. 3. С. 130-131.
38 Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Воспоминания
и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т. 3. Гл. 25-27; Панаев И. И. Литератур-
ные воспоминания. М.; Л., 1950. Ч. 2. Гл. 5. Об истоках несогласия по вопро-
су о «простом народе» см.: Герцен А. И. Письмо Н. X. Кетчеру. ig июня 1844 г. //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 397.
39 Эхо этих обвинений доносится из писем Герцена 1847 года, обсуждаемых в сле-
дующей главе, а также в его статье 1846 года «Капризы и раздумье». См.: Герцен
А. И. Капризы и раздумье, III. Новые вариации на старые темы // Герцен А. И.
445
МАРТИН МАЛИА
Дебаты проходили в достаточно цивилизованных тонах — гораздо
вежливее, чем во время споров со славянофилами. Тем не менее стра-
сти, лежавшие в основе дискуссии, были нешуточными, так как под
угрозой оказались наиболее фундаментальные принципы. По суще-
ству, возражения Грановского на точку зрения Герцена были возраже-
ниями либерала-реформатора революционеру-радикалу, а его умерен-
ность в делах религии соответствовала его умеренности в политике.
Таким же образом взгляды Герцена демонстрируют ту же связку соци-
ального радикализма и экстремального рационализма, который в еще
более жестком виде был выражен в знаменитом «Письме Гоголю» Бе-
линского. Следовательно, для Герцена сутью спора было признание
необходимой связи между революционной политикой и атеистиче-
ской «наукой», которую он впервые провозгласил в своем эссе о диле-
тантизме. Партия западников, сформированная в начале десятилетия
в ответ на консервативный национализм славянофилов, по существу,
в результате своих же споров распалась благодаря полемике с послед-
ними, ибо, проясняя разницу с противниками, они параллельно вы-
разили латентные различия, существовавшие между ними. Как были
правыми приверженцы «Официальной народности», а славянофилы —
правым центром интеллектуальной политики 1840-х годов, к 1846 году
западники раскололись на левый центр в лице Грановского и на край-
не левых, представленных Герценом. Таким образом, впервые идеоло-
гический спектр современной политики в России полностью сформи-
ровался.
Тем не менее нужно подчеркнуть, что оба крыла левых расходились
не в целях, а в средствах. Контраст между партиями Грановского и Гер-
цена не был трением между «индивидуалистами» и «коллективистами»,
или между «свободой» и «равенством», или между «политикой» и «эко-
номикой», или между любой другой дихотомией, которую обычно ис-
пользуют, чтобы развести либералов и социалистов. Уже достаточно
говорилось о том, что Герцен был настолько экстремальным индиви-
дуалистом и либертарианцем, насколько это возможно, и что у него не
было никакого понятия об экономике. Разница между двумя группами
заключалась в мере непреклонности, нетерпения и даже насилия, с ко-
торой каждая сторона подходила к одной и той же проблеме либерали-
зации и модернизации России.
Требованием Герцена (и Белинского) была полная реализация
обещаний «просвещения» и «гуманизма», уничтожение «старого ми-
ра» и инаугурация «нового», без каких-либо переходов, компромис-
сов или полумер. Если доводить ее до логического завершения, такая
ПССиП. Т. 5. С. 22-28; Письма Огарева к Герцену. Акшенский период // Лите-
ратурное наследство. М., 1953. Т. 61. С. 746-762; Станкевич А. Т.Н. Грановский
и его переписка: в 2 т. М., 1897. Т. 2. С. 330-332.
446
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
позиция означала либерализацию России в противовес самодержа-
вию, через насилие и революцию, если это потребуется. Требовани-
ем Грановского и его группы был «гуманизм», достигнутый мирными
и постепенными средствами, через медленное проникновение про-
свещения сверху. Следовательно, на практике это означало сотрудни-
чество с самодержавием, попытки убедить его гарантировать осво-
бождение крестьян, гражданские свободы и по случаю определенную
долю участия народа в управлении. Это различие между реформами,
осуществляемыми существующей властью и реформами вопреки ей, ста-
ло основной границей между русскими либералами и русскими соци-
алистами XIX столетия, а ссора между Герценом и Грановским была
первым ясным идеологическим проявлением в русской истории дан-
ной дихотомии.
Действительно, такой непреклонный максимализм, наверное, при-
сущь социализму Герцена. И именно он есть главная характеристика,
которая роднит его учение с учениями европейских левых, ведь по-
добная непреклонность является первоначальным состоянием соци-
ализма до того, как он получит какую-либо программную разработку.
Таким он представляется изначально, до того, как на него наложат от-
печаток местные условия или тактические размышления его создате-
лей, которые придадут ему его пролетарскую или крестьянскую, на-
родническую или путчистскую форму. Конечно, максимализм всегда
был позицией Герцена, но до сих пор, по большому счету, он оставался
на уровне абстракции. Во времена увлечения Сен-Симоном и Шеллин-
гом он сублимировал ее в чистую поэзию прогресса, а его мечта о ре-
волюции была столь не субстанциональна, что ее можно было перепу-
тать с религиозным «возрождением». После обращения в «реализм»
левого гегельянства эта непреклонность впервые стала оружием борь-
бы в реальном мире, тем не менее она все еще оставалась чисто идео-
логическим инструментом. Только через его контакты с французским
радикализмом 1840-х годов и прежде всего посредством его конфлик-
та с друзьями этот максимализм, наконец, стал всеобъемлющим и явно
социальным не меньше, чем церебральным. Но даже эта окончатель-
ная непреклонность не была целиком свободна от абстракции. К кон-
цу 1840-х мы должны рассматривать Герцена в качестве преданного ре-
волюционера, так как сам он рассматривал себя в качестве такового;
тем не менее по самой природе вещей его преданность революции не
могла идти дальше слов, идей или чувств. На практике он мог сделать
против самодержавия не больше, чем Грановский вместе с этим само-
державием; социализм одного был столь же бестелесен, сколь и либе-
рализм другого. Тем не менее Герцен сделал последний шаг в направ-
лении абсолютной непреклонности, и не его вина, а Николая, в том,
что в тот момент он не мог идти дальше и сделать первый революци-
онный шаг в «жизнь».
447
МАРТИН МАЛИА
4
Интеллектуальные расхождения западников быстро привели и к лич-
ному расхождению. Хотя социальные отношения между двумя фрак-
циями и не прекратились, как это случилось со славянофилами, они
стали заметно прохладнее, особенно между Герценом и Грановским.
Также складывается впечатление, что усилились общее разногласие
и личные трения между их женами. Только Огарев, как обычно менее
страстный в своих убеждениях, чем его друг, сохранил прежнюю связь
почти нетронутой, хотя для Герцена это стало концом кружка — той
жизни близкого сообщества, которое заменило для него участие в со-
циальном теле40.
По существу, Герцен проиграл битву за группу и обнаружил себя
в изоляции, лишь Огарев остался его союзником. Белинский был да-
леко в Петербурге, да и вообще он был лишь отчасти согласен с Гер-
ценом и даже начинал выражать определенный скептицизм по отно-
шению к социализму, разделяя герценовский атеизм и общий экстре-
мизм, но осуждая его почитание народа41. Герцен испытал подобную
изоляцию в 1839-1840 годах сразу же после своего возвращения из Вла-
димира, когда он был единственным радикалом, сражавшимся про-
тив консерватизма ортодоксального гегельянства, имея на своей сто-
роне только колебавшегося Огарева. В той ситуации реакцией Герце-
на была попытка завоевать кружок, в частности помогая обратиться
Белинскому в социализм. Однако тогда ситуация представляла собой
атмосферу общей реакции против аполитичного идеализма, и восста-
новление Герцена в кружке не было слишком сложным. Но теперь он
вышел за грань того, на что соглашались его друзья, и обнаружил себя
исключенным из кружка нравственно, если не социально. Он лишил-
ся единственного сочувственного понимания и единственного форума,
доступного ему в России. Он потерял роль нравственного авторитета,
которым кружок наделял его на протяжении всей жизни. И обратить-
ся было больше некуда.
На эту ситуацию Герцен отреагировал со всей силой своей чувстви-
тельной гордости. Как и в 1839-1840 годах, он отказался ото всех ком-
промиссов с ошибками оппонентов и ушел в негодующее самодоволь-
40 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 193. Полная картина
чувства изоляции и неудовольствия Герцена в 1846 году не может быть непо-
средственно задокументирована его сочинениями того времени. Но с боль-
шой долей уверенности это можно заключить из его действий и писем 1847
года, обсуждаемых в следующей главе. В частности см.: Анненков П. В. Замеча-
тельное десятилетие // Анненков П. В. Воспоминания и критические очер-
ки: В з т. СПб., 1881. Т. 3. Гл. 21, 23.
41 См. ниже: гл. 14, ч. 1.
448
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
ство; еще более сильными словами он осудил Бога, либерализм и уве-
ренность своих друзей. Более того, противоречия следующего года
позволяют предположить, что социализм быстро заменил религию
в качестве главного пункта спора42. Чем больше Герцен проповедовал
Луи Блана и Прудона, тем больше Грановский и особенно Боткин де-
лали культ из буржуазии и июльской монархии. Конечно, ни одна из
сторон ясно не понимала французских проблем, равно как ни одна из
сторон не была осведомлена о Луи Блане и Луи-Филиппе per se, но по
ходу ссоры первый для Герцена, а последний для Грановского стали
эмоционально окрашенными символами различного отношения к ре-
формам в России. Для Грановского и умеренных западников заветной
мечтой свободы была европеизация, в буквальном смысле имитация, —
но только на несколько десятилетий — существующих и, как признава-
лось, несовершенных институтов Европы. Герцен презирал подобную
предосторожность и понимал европеизацию только в фигуральном
смысле поиска вдохновения в совершенных социалистических инсти-
тутах Европы будущего.
Однако формулирование проблемы подобным образом делало Гер-
цена все более подозрительным по отношению к несовершенному За-
паду настоящего. После первых флиртов с национализмом в 1843-1844
годах обскурантизм славянофилов и их враждебность к европейской
свободе толкнули Герцена влево и по направлению к Западу. Тем не
менее, как только ему удалось отделаться от вопиющих ошибок «сла-
вян», он впервые почувствовал более тонкую суеверность «и политиче-
скую робость большинства западников». Однако враждебность по от-
ношению к западникам с неизбежностью тяготела к тому, чтобы стать
враждебностью по отношению к Западу, который они прославляли.
Таким образом, этот новый конфликт не только подтолкнул Герцена
в левую часть политического спектра, но и впервые заставил его ата-
ковать существующую цивилизацию, включая ее наиболее развитые
либеральные европейские формы43. А от этой позиции и до национа-
лизма всего-то шаг.
После того как данные вопросы разделили кружок, Герцен к концу
1846 года почувствовал, что жизнь в Москве и в России стала невыноси-
мой. В 1844 году, не позднее, во время разрыва со славянофилами и по-
сле лета, проведенного в деревне, он сделал запись в «Дневнике»:
«Пора ехать в Москву, а смерть не хочется. Здесь жизнь как-то чище
и благороднее. Действительно деяния, на которое мы бы были призва-
ны, нет; выдыхаться в вечном плаче, в сосредоточенной скорби не есть
42 Особенно см. письма В. П. Боткина к Анненкову в: П. В. Анненков и его друзья.
Литературные воспоминания и переписка 1835-1885.годов: В 2 т. СПб., 1892.
43 Герцен А. И. Капризы и раздумье, III. Новые вариации на старые темы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 13-28. Также см. ниже: гл. 14, ч. 2.
449
МАРТИН МАЛИА
дело. Что же мне делать в Москве? Быть тут — зачем? Два-три близких
человека и толпа, глупая, гадкая. Когда я смотрю на бедных крестьян,
у меня сердце обливается кровью; я стыжусь своих прав, стыжусь, что
я долею способствую заедать их жизнь»44.
К1846 году он лишился даже этих близких друзей. Его ощущение раз-
рыва с обществом было тотальным, и его желание бежать из России
стало подавляющим45.
Волею судьбы именно в тот момент представилась возможность
уехать. В 1846 году умер его отец, сделав сына наследником весомого
богатства. После перемены в судьбе Герцен еще раз подал заявление
на иностранный паспорт, чтобы реализовать мечту — посетить Евро-
пу, — которую он лелеял, начиная еще с университетских лет. Благода-
ря вмешательству друзей, наблюдение полиции сняли, и ценный па-
спорт был обеспечен46. В январе 1847 года Герцен в сопровождении
Natalie, трех детей и своей матери, наконец, оставил Россию и напра-
вился в сказочный и противоречивый Запад.
Маленькая группа друзей, которая этим отъездом вспомнила о сво-
ей малости и изолированности от общества, собралась вместе в по-
следний раз. Обе стороны забыли идеологические разногласия, или по
крайней мере тактично согласились не говорить о них. Члены круж-
ка сопроводили Герцена до первой почтовой станции за Москвой, где
состоялось прощание с излияниями слез, чувств и шампанского47 48. Гра-
новский и Корш были тронуты в особенности. Герцен прощал и при-
мирился, но был скорее взбудоражен мыслью о тех приключениях, ко-
торые, надеялся он в глубине души, ожидали его, чем тронут прощани-
ем с друзьями: всеми фибрами своей души он восклицал «Dahin! Dahin!»
[ “Туда! Туда!” — цитата из стихотворения Гёте “Mignon”, из романа “Го-
ды учения Вильгельма Мейстера”, кн. 3, гл. 1. (нем.). — Прим. пер.]^ъ.
Несколько дней спустя его карета пронеслась мимо последнего
двуглавого орла, символизировавшего границы империи Романовых.
44 Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 350-351.
45 Герцен Н. А. Дневник // Русские пропилеи. Материалы по истории русской
мысли и литературы: В 6 т. / под ред. М.О. Гершензона. Т. 1. М., 1915-1919.
С. 233-238; Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Вос-
поминания и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т.3. Гл. 33; Примечания
редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 4. С. 428-429, 441-442.
46 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 194-203; Примеча-
ния редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 275.
47 Примечания редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 275; Герцен А. И. Пись-
мо Т. Н. Грановскому. 20 января 1847 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 5-6; Гра-
новский Т. Н. Письмо А. И. Герцену. 1847 г. // Станкевич А. Т. Н. Грановский
и его переписка: В 2 т. М., 1897. Т. 2. С. 445-446.
48 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 184, 193.
450
ГЛАВА 13. западники: либералы и социалисты
Вступив на дорогу в Кёнигсберг, он был поражен новым знаком: «Вот
столб и на нем обсыпанный снегом одноглавый [прусский. — М. М.] и ху-
дой орел с растопыренными крыльями... и то хорошо — одной головой
меньше»49. Хотя он и не знал этого, но больше Герцен никогда не уви-
дит ни России, ни большинства своих друзей.
49 Там же. С. 203.
ГЛАВА 14
КРИТИЧЕСКИЙ ГОД - 1847-й
1
С отъездом Герцена на Запад началась величайшая авантюра в его жиз-
ни: эмиграция превратила его из мелкого журналиста, пишущего ко-
рявые гегельянские трактаты и второсортную социальную беллетри-
стику для московских интеллектуалов, в крупную революционную фи-
гуру. Если бы он не сумел уехать из России именно в тот момент, его
место в истории было бы действительно скромным — он был бы ради-
кальным Грановским или двойником Белинского. Еще год, и было бы
слишком поздно, ведь, начиная с 1848 года и до смерти Николая I, бы-
ло чрезвычайно сложно покинуть Россию и практически невозможно
для человека с таким прошлым, как у Герцена. И если бы Герцен поки-
нул страну после 1855 года, он бы пропустил важнейшую революцию ве-
ка и, следовательно, не приобрел бы авторитета, обретенного благо-
даря участию, правда скромному, в этом событии. На самом деле, что
осталось бы от его революционного энтузиазма после девяти лет фру-
страции в России? Среди друзей Герцена только Огарев сохранил свои
радикальные убеждения, уцелевшие под натиском новой реакции, на-
чавшейся в 1848 году — худшее время в правлении Николая; все же про-
чие эволюционировали в сторону умеренных воззрений и даже откро-
венного консерватизма1.
Побег на Запад в канун величайшего переворота дал Герцену шанс
стать первой наиболее значительной русской фигурой после Бакунина,
которой удалось перейти от радикальных мечтаний к реальной рево-
люционной борьбе. Опять-таки наряду с Бакуниным это дало ему шанс
стать первым русским трибуном и занять место среди представителей
1 Грановский становился все умереннее вплоть до своей смерти в 1855 году. Его
основной духовный наследник Кавелин при Александре II был одним из глав-
ных защитников постепенной и либеральной реформы посредством сотруд-
ничества с самодержавием. Кетчер и Боткин после 1855 года превратились
в совершенных консерваторов, боящихся даже освобождения крестьян. Сле-
довательно, критика Герцена, что логическим следствием умеренности его
друзей была de facto поддержка самодержавия, действительно имела некото-
рое основание.
452
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
европейской «демократии» — так назывались в то время все движения
левого крыла либерального конституционализма, основанного на из-
бирательном праве классов. В этом Герцен действительно затмил сво-
его друга. Бакунин был мелкой фигурой, представлявшей только себя
и имевшей невысокий престиж в европейской «демократии», начиная
с его обращения к революции в 1842 году и вплоть до 1848-го. Более то-
го, в России он не имел никакого влияния; даже пример его восстания
никому не был известен, за исключением нескольких прежних друзей.
Без сомнения, в 1848 и 1849 годах на недолгий срок он обрел славу вы-
дающегося революционера в Богемии и Саксонии, но в России это не
имело для него никаких следствий. Затем, начиная с 1849 и кончая 1861
годом, он был совершенно вне картины действия, в тюрьмах или в Си-
бири. Герцен остался единственным действующим представителем рус-
ской «революции» не только в глазах Европы, но и своего отечества.
Как продолжительная традиция русская революционная эмиграция бе-
рет начало с дезертирства Герцена, а не с более импозантных подвигов
Бакунина. Наконец, благодаря свободе выражения, доступной на Запа-
де, среди своих соотечественников Герцен стал первым разрабатывать
и распространять свою особенную национальную теорию революции.
Вместе с эмиграцией Герцена русская революция трансформирова-
лась из интеллектуального протеста в живую действительность, одна-
ко хилую в тот момент, и вскоре превратившуюся в традицию и mystique
[загадка {фр.). — Прим. пер.].
Практически все исследователи начинают повествование о евро-
пейских приключениях Герцена с цитирования нескольких лирических
фрагментов из «Былого и дум» или из других его сочинений, написан-
ных после 1848 года, в которых он рассказывает о том, что он, небреж-
ный ко всему, увидел, в своем рвении прибыть в Париж, проезжая Гер-
манию. «Итак, я, действительно, в Париже, не во сне, а наяву <...>. Об
этой минуте я мечтал с детства!» Он побежал взглянуть на Hotel de Ville,
нравственный центр радикального Парижа, и на cafe de Foy в Palais Roy-
al, откуда Камиль Демулен повел толпу на взятие Бастилии, — «все эти
имена, сроднившиеся с дальних лет»2. «Имя Парижа тесно соединено
со всеми лучшими упованиями современного человека; я в него въехал
с трепетом сердца, с робостью, как некогда въезжал в Иерусалим, Рим»3.
Впечатление, которое получает читатель, такое: Герцен прибыл в Па-
риж убежденным западником, ожидая немедленного свержения суще-
ствующего порядка и учреждения социализма. Затем начинается груст-
ная история его разочарования. Выяснилось, что парижская Беатри-
че — не более чем lorette [содержанка {фр.) — Прим, пер.] на содержании
отвратительной буржуазии Луи-Филиппа и Гизо. За этим открытием
2 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 289.
3 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 65.
453
МАРТИН МАЛИА
последовало еще более разрушительное разочарование Революцией
1848 года, которая не создала не только социализм, но и даже либераль-
ную демократию. Поэтому с простительной ему яростью Герцен вне-
запно изменил отношение к старому идеалу, Западу, декларируя, что по-
следний был безнадежно реакционным и «дряхлым»; затем он вернулся
к своим природным истокам и возложил все свои революционные на-
дежды на Россию и ее «социалистическую» крестьянскую общину.
Хотя картина и содержит долю истины, большей частью она все
же — миф. Прежде всего приводит в замешательство время разочаро-
вания Герцена в Западе, которое, как мы увидим, очевидно, предше-
ствовало 1848 году. Тем не менее проблема датирования сама по себе
незначительна, и преждевременная потеря Герценом веры в Запад бы-
ла обнаружена всеми, кто внимательно читал его сочинения4. Однако
дата эта — весьма важное следствие для того света, который она проли-
вает на более значительный вопрос его мотивации отвержения Запа-
да, а вопросу этому уделено не много внимания. Традиционная карти-
на обладает смертельным изъяном реконструкции эволюции Герцена
и выглядит слишком рациональной: хорошо обдуманная политическая
дедукция основана на наблюдении внешних условий. На самом деле его
анализ Революции 1848 года был субъективной и неоднозначной реак-
цией, вылившейся в потоках риторики, которая, как это часто бывает
с Герценом, создает трудность в понимании политического смысла то-
го, что он пытался сказать.
На самом деле в течение всех первых лет на Западе Герцен говорил
о конструктах своего собственного разума гораздо больше, чем о ев-
ропейских событиях; конструкты эти он развил, чтобы сделать снос-
ной жизнь в России, и принес их с собой на Запад, когда пересек гра-
ницу: «старый мир», социальное воплощение христианства, всеобщая
революция и абсолютная свобода человека. Никакая мыслимая Европа
не смогла бы удовлетворить подобным идеалам. Герцен отреагировал
бы гораздо сильнее, чем он сделал это, если бы революция увенчалась
успехом и установила бы благие либеральные республики везде запад-
нее России, или если бы революции не случилось вообще. Без сомне-
ния, конструкты его разума всегда соотносились с событиями, проис-
ходящими вокруг него, но эти события ни в коем случае не определили
его эволюцию; они были просто одним из нескольких катаклизмов — и,
вероятно, не самым значительным, — который ускорил развитие его
новой социальной теории.
4 Это впервые было выявлено Н.Н. Страховым. Страхов Н. Н. Борьба с Запа-
дом в нашей литературе. СПб., 1882. С. 31. На этом же, конечно, настаивают
и советские авторы, спешащие продемонстрировать, как быстро Герцен рас-
кусил западный капитализм. Эльсберг Я. Е. Герцен: жизнь и творчество. М.,
1953. Часть 4. Гл. 1-3.
454
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
2
В предыдущих главах уже было много сказано об отдельных элементах
мысли Герцена, которые при соответствующих условиях могли быть
использованы для проклятия Европы и идеализации России. Менее
значимой темой его размышлений со времени университетских лет
была историческая «молодость» или «девственность»: германские
варвары, «нетронутые народы, чистые и добродетельные» замени-
ли «гниющий» Рим5. В Вятке он был поражен «новизной» Сибири,
которая сообщила «импульс прогрессу», недостающему в землях, об-
ремененных «аристократическим прошлым»6. Та же идея возника-
ет в течение всех 1840-х годов. Часто она сопровождена замечанием
о возможной «дряхлости» Европы. Герой «Германского путешествен-
ника» университетских дней Герцена, «утомленный» Европой времен
Французской революции, отправляется отдохнуть от нее на Восток,
как и женевский репетитор Бельтова, «негодующий в Европе»7. Не-
сомненно, источник происхождения этих рассуждений — идея «бла-
городного дикаря» XVIII столетия и превосходства «естественного
государства» над «испорченной» цивилизацией. Эта идея досталась
Герцену в националистической метатезе, данной ей немецким исто-
рицизмом, который подчеркнул превосходство бедных, но новых
форм Идеи над богатыми, но старыми, полностью использованны-
ми, так как они уже сделали свой вклад в развитие человечества. Хо-
тя до того как Герцен покинул Россию, его дискурс об исторической
«непорочности» был скорее абстрактным и литературным, тем не ме-
нее его озабоченность темой обнажает аморфный, но уже глубокий
национализм, всю силу которого он сам едва ли подозревал. Потре-
буется только шок от столкновения с чем-то чужим, чтобы национа-
лизм стал средоточием мысли Герцена.
Подобный намек латентного национализма имплицитно содер-
жится в более важной теме размышлений Герцена еще до того, как он
оставил Россию: непрестанно проводимые параллели между концом
античного мира и разочарованием в «старом мире» его времени. Из
трех сил античной цивилизации — «умирающего» Рима, варварства
и христианства — только последняя имела точный современный эк-
вивалент: социализм. Рим нашел бесформенного двойника в старом
мире, который социализм смел бы прочь, в то время как варвары бы-
ли более или менее подвешены в воздухе без какого-либо эквивален-
та — в общем это скорее неаккуратная историческая параллель, тог-
да как идеализм любил аккуратные параллели в истории. Очевидно,
5 См. выше: гл. 6, ч. 4.
6 См. выше: гл. 7, ч. 2.
7 См. выше: гл. 8, ч. 2; гл. 12, ч. 6.
455
МАРТИН МАЛИА
аналогия могла быть чрезвычайно улучшена сравнением Рима с За-
падом и искомых варваров с «девственными» славянами. Хотя, ко-
нечно, эволюция Герцена не была главным образом направлена со-
ображениями симметрии, они могли помочь убедить его, если уж он
пришел к определенной точке зрения по другим причинам, так как
благодаря долгой привычке он принимал псевдологику аналогий иде-
ализма всерьез.
Однако кроме национализма в герценовское отторжение Запада
вошли и другие элементы. Самым значительным из них было его от-
вращение от скопления «римских», «феодальных» и «христианских»
ценностей, чья продолжительная жизнь, по его мнению, в новом об-
личии чинила основную преграду для создания «нового мира». Хотя
главным образом они были ценностями современной цивилизации и,
следовательно, общими и для Европы, и для России, местом их проис-
хождения был Запад, как, между прочим, говорят их названия. Следо-
вательно, так как критика Герценом современной цивилизации стано-
вилась все более жестокой на всем протяжении 1840-х годов, его мысль
неизбежно приобрела антизападный оттенок. Этот процесс был дове-
ден до кульминации ссорой с умеренными западниками в 1846 году. Как
далеко зашло это к тому времени, может быть оценено по двум статьям,
написанным незадолго до того, как он покинул Россию, которые, хотя
их значение было больше, чем обычно могла пропустить цензура, все
же много обнаруживают в настроении Герцена в преддверии его стол-
кновения с Европой.
Первая статья, загадочно озаглавленная «По разным поводам», бы-
ла написана в конце 1845 года в то время, когда конфликт внутри круж-
ка, хотя еще и латентный, стал нарастать. Это началось с замечания,
которое прослеживалось уже со времен «Дилетантизма в науке» Гер-
цена. «Не истины науки трудны, а расчистка человеческого сознания
от всего наследственного хлама, от всего осевшего ила, от принима-
ния неестественного за естественное, непонятного за понятное». Од-
нако тогда этот процесс казался Герцену более сложным, чем за не-
сколько лет до этого; разум был отягощен необъятной силой иррацио-
нальной «привычки» — «это самая толстая цепь на людских ногах <...>,
она сильнее убеждений, таланта, характера, страстей, ума»8. Из-за со-
противления друзей полному разрыву с прошлым, которого требова-
ла «наука», его позиция укрепилась с того времени, когда он написал
свои эссе о дилетантизме. Тогда он сочувственно отзывался о «страда-
ниях», связанных с расставанием «дорогих» иллюзий прошлого; те-
перь же он продемонстрировал только их нетерпение по поводу их
8 Герцен А. И. Капризы и раздумье. II. По разным поводам // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 4. С. 396-397. Сочинение было написано в конце 1845 года и опубликовано
в 1846-м.
456
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
упрямой стойкости, несмотря на все доводы разума. Скорее это бы-
ла смена тона, чем позиции, но тон этот приближался к стилю 1848 го-
да. Более того, стойкий «романтизм» друзей привел его к сомнению
в «освобождении» даже наиболее продвинутых личностей, которые
при всей их мнимой просвещенности продолжали жить иррациональ-
ной смесью старомодных этических систем. «Прислушиваясь к сужде-
ниям мудрых мира сего, дивишься, как может ум дойти до того, чтоб
в одно и то же время совместить в свой нравственный кодекс стоиче-
ские сентенции Сенеки и Катона, романтически-восторженные выход-
ки рыцаря Средних веков, самоотверженные нравоучения благочести-
вых отшельников степей фивандских и своекорыстные правила поли-
тической экономии»9.
На самом деле современный мир потерпел неудачу в попытке до-
стичь любого значительного освобождения от оков прошлого.
«И критический, аналитический век наш, критикуя и разбирая важ-
ные исторические и всяческие вопросы, спокойно, у ног своих дозво-
ляет расти самой грубой, самой нелепой непосредственности, которая
мешает ходить и предательски прикрывает болота и ямы; ядра, летя-
щие на разрушение падающего здания готических предрассудков, про-
летают над головою преготических затей оттого, что они под самым
жерлом»10 11.
Амальгама подогретых трансцендентных ценностей сверху, среди
элиты, и полный расцвет суеверия снизу, среди масс, — вот что после
1848 года стало причиной ветхости Европы для Герцена. Такой песси-
мизм относительно прогресса просвещения остро контрастировал
с оптимизмом его «Дилетантизма» за несколько лет до того.
Тон стал еще сильнее во второй статье с подходящим заглавием «Но-
вые вариации на старые темы». Написанная большей частью, если не
целиком, в Соколово в 1846 году, она является единственным очевид-
ным документом ссоры Герцена с умеренными западниками — ориги-
нальность которой, что поразительно, не уберегла ее от пренебреже-
ния историков11. Думая о Грановском и его союзниках, Герцен писал:
«Обернитесь куда хотите, в психическом быту нашем — вы везде найде-
те эту борьбу сознания с привычкой, мысли с рассказом, логики с пре-
9 Герцен А. И. Капризы и раздумье. И. По разным поводам // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 4. С. 398.
10 Тамже. С.397.
11 Герцен А. И. Капризы и раздумье. III. Новые вариации на старые темы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 12-13. Эссе поделены на четыре части. Последние два
конкретно датированы «Соколово, июль, 1846 года»; первые два предположи-
тельно были написаны в том же году, но только ранее, до споров в Соколово.
Целиком произведение было опубликовано в цензурируемом виде весной 1847
года в «Современнике», то есть после того как Герцен оставил Россию.
457
МАРТИН МАЛИА
данием, ума с делом, философии и историей». Даже язык современ-
ного человека препятствует освобождению: «Мы нехотя беспрестанно
лжем, мы говорим готовыми типами, и типы эти берем из двух совер-
шенно прошедших миросозерцаний — римского и феодального». Более
того, отказ современного человека от выбора между разумом и религи-
ей привел к самым ужасающим политическим последствиям: «Отсюда
желание воспользоваться всеми благами современного и будущего, не
утрачивая ни одного блага прошедшего, несмотря на то, что сознание
несправедливости последнего — единственное условие водворения пер-
вого». Выражаясь более ясно, сохранение чего-либо из прошлого, не-
важно насколько хорошо оно само по себе, было несовместимо с творе-
нием истинно нового мира. Такие «трусливые, ложные, устаревшие тен-
денции» должны быть атакованы со всей силой человеческого бытия.
И что было причиной этого нравственного замешательства? — «Лень
и привычка — два несокрушимых столпа, на которых покоится автори-
тет». Плохое образование должно быть также порицаемо, но наиболь-
шая вина лежит на недостатке «храбрости», «честности» в «науке» и в
страхе занять независимую позицию12. Никогда прежде Герцен не был
так жесток в разоблачении рабства верований прошлого.
Все же он мог быть еще радикальнее в критике своих друзей: «Кто
не все исторгнул из груди неоправданное разумом, тот не свободен
и может дойти до того, что отвергнет весь разум». Герцен принял не-
преклонную установку «все или ничего». Какой-нибудь недостаток все-
общего разума был вульгарным суеверием; какой-либо дефицит абсо-
лютной свободы был жалким рабством. Все промежуточные — или
либеральные — установки он отверг как ничего не стоящие. Чтобы сде-
лать политические импликации своей позиции настолько ясными, на-
сколько бы позволила цензура, он добавил: «Кто не все исторгнул из
груди не оправданное разумом, тот не свободен и может дойти до того,
что отвергнет весь разум». Люди также боялись всеобщей свободы.
«Люди испокон века толкуют <...> о нравственной независимости
<...>, о ее достоинстве и прелестях, однако не вкушают этих прелестей,
потому что они несравненно более привязаны <...> к авторитетам,
к внешним волнениям, указаниям, нежели к нравственной свободе.
<...> Людям страшна ответственность самобытности; любовь к нравст-
венной независимости удовлетворяется вечным ожиданием, вечным
стремлением; они скромно рвутся, воздержанно стремятся к предме-
ту желаний и чувствительно верят, что их желания осуществятся, если
не в настоящем, то в будущем; такая вера утешает и мирит их с настоя-
щим, чего же лучше?»13
12 Герцен А. И. Капризы и раздумье. III. Новые вариации на старые темы // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 15-21.
13 Там же. С. 16-17.
458
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
Это было герценовское определение либерала — человека, который
говорит о свободе только для того, чтобы прожить свое рабство как
можно легче, и который, когда линия битвы прочерчивается между
«старым миром» и «новым», боится пойти на риск «быть собой» и по-
добно «несовершеннолетнему» умоляет об «опеке» авторитета.
Это определение было спроектировано специально для того, что-
бы оно подходило для Грановского и его сторонников, но оно также
применялось, чтобы обозначать большинство мнимых бунтовщиков
современного просвещения. «Первое дело, за которое принимаются
люди, отбросив один умственный авторитет, — принятие другого, по-
ложим лучшего, но столько же притеснительного, а если забыть его
содержания, но и не лучшего, по очень простой причине: потому что
и люди сделались лучше; и следовательно, отношение осталось тоже.
<...> Даже такие привилегированные эмансипаторы, как Вольтер, умея
кощунствовать над религией, оставались просто идолопоклонниками
своих вымыслов и призраков».
Все западное просвещение вплоть до его последнего слова — немец-
кой «науки» — не принесло освобождения от предрассудков и благого-
вения перед авторитетом. «Вотяки трепещут перед палкой, к которой
привязана козлиная борода, это их шайтан. Немцы трепещут перед
страшными призраками своей науки. Конечно, от грубого вотятского
шайтана до шайтана немецкой философии большой шаг, но родствен-
ные черты не мудрено раскрыть между ними»14.
Ни одна революция, начиная с 1789 года, не освободила человека
от власти авторитета вне его, и кажется парадоксальным, что на са-
мом деле они ухудшили ситуацию; «Любовь к воле послужила неисся-
каемым источником нравственных притеснений и неволи». Другими
словами, все конституционные монархии (такие как, например, мо-
нархия Луи-Филиппа) и даже демократические республики (такие как
республика Конвента или республика, о которой мечтал радикаль-
ный кружок Ледрю-Роллена и «La Re’form») были нравственно не луч-
ше самодержавия. Таким же парадоксальным образом даже наиболее
эмансипированная личность обладала настоящей истинной «любо-
вью к притеснению, к авторитету, основанной на самоуничижении,
на уничтожении собственной ценности». Поэтому в заключение сво-
ей статьи Герцен обратился к своим малодушным друзьям, перефра-
зируя высокопарные слова Кента, обращенные к безумному Лиру:
«Мы можем сказать, кичащимся своею умственной независимостью:
“Я вижу на твоем челе нечто такое, что меня заставляет назвать тебя
рабом!”».
Взятые сами по себе эти замечания могут не показаться порази-
тельными или очень дерзкими. Но, когда они приводятся со всей си-
14 Там же. С. 18-19. ”
459
МАРТИН МАЛИА
лой и в политических импликациях, которых лишила их цензура, они
становятся решающим для понимания реакции Герцена в отноше-
нии Запада, так как в них точно воспроизводятся те обвинения, с по-
мощью которых он сровняет с землей Европу после 1848 года. Кроме
того, они были первыми штрихами в его изображении Грановского
и умеренных западников, и Европа, и его московские друзья останут-
ся равноценными в его сознании на всем протяжении опыта 1848 года.
Действительно, «Новые вариации на старые темы» отчасти уже яви-
лись нападением на Запад, а не только на его друзей. В 1858 году в об-
новленном введении ко второй редакции «Писем из Франции и Ита-
лии», одной из его главных книг, проклинающих Запад, он искал от-
вет русским либералам, которые критиковали его: Зачем «я, смеюсь,
говорю об Европе; зачем я разрушаю веру в нее <...>. На первые два за-
мечания я уже отвечал, и не один раз», — и «Новые вариации на ста-
рые темы» были процитированы как один из подобных случаев15.
Кроме того, прежде чем покинуть Россию, Герцен принял решение,
что найдет Европу Грановского для себя неподходящей. Задолго до то-
го, как прибыть в Париж с чувством «благоговения», он подготовился
к разочарованию, и в поиске средств защиты обрушился на своих сво-
енравных друзей.
3
Как и критическое лето в Соколово, еще более критический 1847 год,
когда Герцен фактически решил, что Запад «прогнил» и что будущее
принадлежит России, к сожалению, не освещен множеством докумен-
тов, которыми представлена большая часть его жизни. «Былое и думы»
предлагают только несколько страниц, да и те посвящены его путеше-
ствию по Германии, тогда как решающим месяцам в Париже отведено
лишь несколько параграфов, как будто бы Герцена вовсе не заботило
их описание. Вместо этого читателя отсылают к «Письмам из Фран-
ции и Италии», но это просто показывает реакцию Герцена на Запад
без объяснения того, как он к ней пришел16. Его уцелевшая корреспон-
денция того времени столь же скудна. Однако существует один значи-
тельный источник пребывания Герцена в Париже — мемуары Аннен-
кова. К счастью, в отличие от Герцена Анненков был более объектив-
ным, пускай и менее блестящим обозревателем людей и событий17.
15 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии. Предисловие 1858. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 5. С. по.
16 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. Часть 5, глава 34. Осо-
бенно см.: С. 283.
17 Несмотря на тот факт, что он был знаком с такими фигурами, как Маркс,
Бакунин и Герцен, Анненков являлся самым умеренным из либералов; сле-
460
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
Более того, он был единственным человеком, который лицезрел Гер-
цена не только в его московском кружке, когда в нем еще царила гар-
мония, но и непосредственно после его прибытия в Париж. Следова-
тельно, он — единственный, кто непосредственно наблюдал те измене-
ния, произведенные эмиграцией.
Анненков, который не видел Герцена с 1845 года, сразу же пораз-
ился переменой, с ним случившейся. После первоначального пери-
ода сдержанности Герцен выплеснул вовне свою обиду на друзей.
Анненков удивился горечью тона Герцена и его решением порвать
с прошлым. «После нескольких искренних и доверчивых бесед <...>
я не мог сомневаться более, к великому моему изумлению, что в гла-
зах Герцена и его семьи Москва совершенно поблекла, лишилась сво-
их красок, утеряла магическое слово, отворяющее сердца. Вся ста-
рая жизнь в ней казалась уже Герцену и его жене сухой степью»18.
Герцен провозгласил свое решение отряхнуть прах непонятной Мо-
сквы и начать новую жизнь. В то время ему было тридцать пять — он
был еще молод и полон «сильных страстей», которыми всегда гор-
дился; но лучшая часть жизни была впереди, и он желал сделать что-
то благородное и славное. Едва ли начало нового существования со-
провождалось спокойствием духа; более того, его настроение пред-
ставляло собой едва сдерживаемое напряжение, неугомонно ищущее
какого-либо выхода. Для Анненкова ссора Герцена с друзьями «про-
лила большой свет на все приемы Герцена в Париже, на всю его судо-
рожную торопливость поставить себя в центре новой жизни»19. Эта
чрезмерная раздражительность, как и лихорадочность поиска новой
жизни, вытеснила глубину потрясения, повод которому дал развал
кружка. Парадоксально, что в течение всего 1847 г°Да в своих попыт-
ках вырваться из прошлого он оставался под его очень сильным вли-
янием.
довательно, он описывает своих радикальных друзей несколько со стороны.
По этой причине его свидетельства о Герцене 1847 г°Да были поставлены под
сомнение, в особенности Лемке: Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 12; точно такое же
предубеждение относительно него вообще наблюдается у советских исследо-
вателей, см.: Эйхенбаум Б. М. Введение // Анненков П. В. Литературные вос-
поминания. Ленинград, 1928. Тем не менее тот факт, что Анненков скорее был
наблюдателем, а не участником без какой-либо эмоциональной вовлеченно-
сти в то, что видел, делает его восприимчивым — и честным — касательно мно-
гих вещей, которые Герцен в полемическом запале либо скрыл, либо иска-
зил, чтобы создать требуемый революционный образ своих мотивов и сво-
его поведения.
18 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Литературные
воспоминания. М., 1983. С. 312.
19 Там же. С. 313. ~
461
МАРТИН МАЛИА
Как рассматривал Герцен свою новую жизнь в то время? Его паспорт
был выдан для путешествия «в Германию и Италию для излечения бо-
лезни жены своей», и только на период шести месяцев20. Даже несмо-
тря на это, он поехал в Париж. Для простого русского туриста это не
могло не быть большим неблагоразумием. В то время русские паспор-
та не имели официального статуса во Франции, потому что Николай
все еще не признавал узурпатора Луи-Филиппа; тем не менее все езди-
ли туда, как и прежде, «тайно, подобно вору», по словам Анненкова,
и российское правительство старательно закрывало на это глаза21. Хо-
тя для Герцена, лишь несколько месяцев назад освобожденного из-под
тринадцатилетнего надзора полиции, такой шаг был немного безрас-
судным22. Что касается ограничения шести месяцев пребывания в Ев-
ропе, он, кажется, никогда не намеревался подчиняться ему, хотя и не
ясно, нарушало ли закон его действие23. В течение всех событий между
его прибытием и окончательным разрывом с русским правительством
он ни разу не обнаруживал какого-либо намерения вернуться домой.
Когда Анненков впервые увидел его в Париже, то ощутил, что, в отли-
чие от других русских, приехавших увидеть Вавилон радикализма в ка-
честве ленивых туристов, Герцен приехал, чтобы остаться. Хотя, ко-
нечно, в данное время он решил эмигрировать неосознанно. Он начал
искать свою новую жизнь в направлениях, не совместимых с его воз-
вращением в Россию24.
Даже внешний вид Герцена и его жены изменился, что можно оце-
нить как символ начала новой жизни. Анненков изображает Герцена
в тот момент, когда увидел его впервые «носившим все еще на своей
внешности резкий отпечаток московского жителя», одетого в долгопо-
лый сюртук, который мешал его порывистым движениям, носившего
20 Комментарий редактора № 1 в: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 14. С. 1.
21 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Литературные
воспоминания. М., 1983. С. 290-291.
22 Там же. С. 291.
23 Это лишь предположение, основанное на действиях Герцена во время 1847-
1848 годов. Наш источник по этим вопросам — Лемке — не дает документов,
относящихся к промежутку между получением паспорта в конце 1846 года
и первыми мерами, предпринятыми против Герцена в сентябре 1849 года.
См.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 14. С. 9-15; Т. 6. С. 146-148. Из нашего допущения,
согласно которому на реакцию русского правительства после того, как Гер-
цен прекратил контакт с консульскими властями, ушло несколько месяцев,
следует, что разрыв этот произошел где-то во второй половине 1848 года или
самое позднее в первые месяцы 1849-го.
24 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Воспоминания
и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т.3. С. 174-175.
462
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
длинные волосы, — короче, выглядевшего слегка смехотворно и про-
винциально. Однако вскоре он превратился «в полного джентльмена за-
падной расы — с подстриженной головой, щегольской бородкой, очень
быстро принявшей все необходимые очертания, и пиджаком, ловко
и свободно держащемся на плечах», тогда как Natalie тоже изменилась
«из тихой, задумчивой, романтической дамы дружеского [московско-
го. — М. М.] кружка <...> она вдруг превратилась в блестящую туристку,
совершенно достойную занимать почетное место в большом, всесвет-
лом городе»25. Ни Герцен, ни его жена не были намерены отставать от
чересчур восхваляемого Запада ни в чем, даже в самых тривиальных ве-
щах. Они стали знакомиться с театрами, ресторанами и достопримеча-
тельностями Парижа с жадностью, питаемой годами ожидания.
Но Герцен прибыл в Париж также и для более серьезных вещей.
Одной из его наиболее устойчивых фантазий оставалась мысль о том,
как русский путешественник попадет в Париж во время Великий ре-
волюции. Впервые он уже сделал эскиз этого в рассказе, относящемся
к раннему периоду своего творчества, «Германский путешественник».
Эта тема снова появляется в том, что он интересуется Анахарсисом
Клоотсом — героем, среди революционеров. На самом деле Клоотс не был
русским, но, как и Герцен, был человеком извне и вдобавок аристокра-
том, приехавшим для того, чтобы сыграть роль в великом событии26.
Во время своей остановки в Париже Герцен работал над уже упомяну-
тым романом «Долг прежде всего», из которого были закончены только
первые части. Герой, незаконнорожденный сын знатного аристократа
времен Екатерины II, имеет черты удивительно схожие с чертами само-
го Герцена, и кульминационный пункт его приключений заключается
в том, что он посещает Париж в 1789 году, где играет славную роль при
штурме Бастилии27. В качестве иллюстрации беспечности настроения
Герцена с самого начала его пребывания за границей служит то, что он
послал эти части Панаеву в Петербург, чтобы опубликовать их. В отно-
шении последнего кажется, что Герцен сошел с ума, если осмелился по-
слать подобный материал царским цензорам, и рукопись тотчас была
возвращена28. Означает ли это, как обычно считается, что Герцен при-
был в Париж, ожидая революции, в которой он, вероятно, сыграл бы
какую-нибудь роль? Конечно, нет. Ни разу до февраля 1848 года он не
25 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Литературные
воспоминания. М., 1983. С. 288-289.
26 См.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 1. С. 228; Т. 3. С. 13; Т. 5. С. 415, 464.
27 Герцен А. И. Долг прежде всего // Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 409-464. Пер-
воначальный текст дается с полезными комментариями по поводу обстоя-
тельств сочинения в: Литературное наследство. Т. 61. М., 1953. С. 27-88.
28 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Воспоминания
и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т. 3. С. 164-165.
4бЗ
МАРТИН МАЛИА
показал, что думал о близости революции, на самом деле, как будет по-
казано позднее, он думал с точностью наоборот.
Вместо этого он надеялся на что-то более скромное и личное: по-
зицию русского представителя в международном движении протеста,
центром которого являлся Париж и в котором в предшествующее де-
сятилетие буквально тысячами собирались недовольные со всех углов
континента. Революционные грезы были только преувеличенной про-
екцией этой надежды. Реальные чувства Герцена ясно раскрываются
в кратком параграфе «Былого и дум», датируемом 1853 годом и адресо-
ванном его московским друзьям, цель которого состояла в том, чтобы
оправдать эмиграцию. «Я смело шел от вас с опрометчивой самонад-
еянностью, с надменным доверием к жизни. Я торопился оторвать-
ся от маленькой кучки людей, тесно сжившихся, близко подошед-
ших друг к другу, связанных глубокой любовью и общим горем [за Рос-
сию. — М. Af.]. Меня манила даль, ширь, открытая борьба и вольная
речь, я искал независимой арены, мне хотелось попробовать свои си-
лы на воле...»29
Раздражение Герцена друзьями было вызвано не только его идео-
логическими разногласиями с ними, но также тем фактом, что, хотя
и не по их вине, но они символизировали узкие ограничения амбиций
и деятельности, налагаемые существованием в России. Жизнь с ними
предлагала лишь крошечную арену кружка или цензурируемых стра-
ниц «Отечественных записок», тогда как Герцен желал истинно пол-
ной и свободной жизни. Как и все энергичные люди поколения, такие
как Белинский или Бакунин, Герцен, наконец, пришел к тому, что стал
испытывать отвращение к «кружку» как к институту.
Одна из его наполовину формулируемых целей поездки в Париж со-
стояла в том, чтобы поменять незначительный кружок московских дру-
зей на великую семью европейской «демократии». Это желание было
таким же важным, как и желание свободы слова. Последний цитиру-
емый отрывок продолжается следующими словами: «А, ведь, я нашел
все, чего искал, даже признания со стороны старого, себядовольного
мира [Европы. — М. М.]». Первый триумф пришел к нему в Риме в мар-
те 1848 года. «Чичероваккио был на балконе, сильно освященный фа-
келами и канделябрами, а возле него осененные знаменем Италии че-
тыре молодые женщины, все четыре русские [жена Герцена и три ее
компаньонки. — М. М.]... Я, как теперь, их вижу на этой каменной три-
буне и внизу колыхающийся бесчисленный народ, мешавший с крика-
ми войны [против Австрии. — М. М.\ и проклятиями иезуитам громкое
“Ewiva le donne forestiere” [“Да здравствуют иностранные дамы” (ит.). —
Прим, пер.] <...>. Мы были приняты в европейскую борьбу»30.
29 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А, И. ПССиП. Т. 13. С. 297-298.
30 Там же. С. 299-300.
4б4
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
Снова это желание сокрушить европейскую демократию было смут-
но сформулировано лишь в 1847 году. Герцен осознавал, что хотел за-
нять какую-нибудь позицию в радикальном сообществе. Он не был че-
ловеком баррикад, как Бакунин; поэтому единственной возможностью
оставалась радикальная журналистика. Но путь к этому он должен был
найти только постепенно.
Желание занять место среди радикалов вскоре добавило новое раз-
дражение к тому, которое он привез с собой из Москвы. Конечно, звез-
дами европейской демократии были французы, единственные, кто со-
вершили значительную революцию и произвели большую часть литера-
туры, которой кормились радикалы других наций. Кажется, что сперва
Герцен пытался отплатить им той же монетой, но встретил резкий от-
пор. «Каюсь, что и я сначала был уверен и думал, что поговорить в кафе
с историком “Десяти лет” [Луи Бланом. - М.М.] или у Бакунина с Пру-
доном, — некоторым образом чин, или повышение; но у меня все опыты
идолопоклонства и кумиров не держатся и очень скоро уступают место
полнейшему отрицанию»31. Поэтому его раздражение не только буржу-
азным Западом, но и Западом социалистическим быстро стало очевид-
ным для всех. Аристократ, демократ и иконоборец, он не преклонил бы
колен ни перед кем, даже перед наиболее радикальными социалистами.
Советские историки, восхваляющие Герцена за его лояльную защиту до-
стоинства российского радикализма против «буржуазного космополи-
тизма», несмотря на их странный метод исследования, в чем-то правы.
Французы особенно ранили его гордость. «Ходить только, чтобы смо-
треть знаменитости, я считал неприличным. К тому же мне очень мало
нравился тон снисходительного превосходства французов с русскими:
они одобряют, поощряют нас, хвалят наше произношение и наше брат-
ство; мы выносим все это и являемся к ним, как просители, даже отчасти,
как виноватые, радуясь, когда они из учтивости принимают нас за фран-
цузов. <...> Чтобы стать с ними на другую ногу, надобно импонировать',
на это необходимы разные права, которых у меня тогда не было, и кото-
рыми я тотчас воспользовался, когда они случились под рукой»32.
Правами в этом вопросе были имя среди радикалов и репутация
серьезного революционера; Герцен не приобрел этих прав до тех пор,
пока не стал emigrt [политический эмигрант (фр.). — Прим, пер.]33 и по-
ка не провалилась Европейская революция, таким образом, дав ему
возможность превозносить добродетели его собственной, грядущей
русской революции. И даже тогда, когда он достиг этого статуса, он
никогда не относился тепло к французам и, по большому счету, ко
31 Там же. С. 582.
32 Например, см.: Эльсберг Я. Сатира-памфлет против космополитизма // Лите-
ратурное наследство. Т. 61. М., 1953. С. 89-94.
33 Герцен А. 1Т. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 307.
465
МАРТИН МАЛИА
всем великим европейским народам; единственными нациями, кото-
рых он любил, оставались такие же угнетенные поляки и в особенно-
сти итальянцы. Причиной этого стало то, что французы и немцы, ес-
ли не всегда как личности, то как национальные группы оказывали ве-
личайшее сопротивление его крушению революционного общества.
Во время его пребывания в Париже все либералы и радикалы рассма-
тривали Россию как безнадежно реакционную и единственную безвоз-
вратно потерянную душу среди европейских наций. Никто бы не вос-
принял русского радикала всерьез, так как каждый знал, что такого
создания не существует. Несомненно, Бакунин был хорошим парнем,
но тогда никто не предполагал, что он представляет собой нечто боль-
шее, чем эксцентричность студента, так никогда и не повзрослевшего.
Новой миссией в жизни Герцена было приучить надменных европей-
цев к идее признания существования России радикалов и его самого.
Больше всего проблем было с французами. Еще со времен револю-
ции и Наполеоновских войн они смотрели на себя как на предопреде-
ленных судьбой освободителей человечества — или, по крайней мере,
всех притесняемых — поляков, итальянцев и немцев (кажется, никто
никогда не говорил об освобождении русских). Герцен быстро при-
шел к тому, что признал этот «революционный патернализм» нетер-
пимым, и справедливо будет предположить, что он остался лишь от-
части недовольным фиаско попыток Франции освободить себя в сле-
дующем году.
Неспособный отплатить французам той же монетой, Герцен был
отброшен назад в компанию иностранных иммигрантов, как и он сам,
провинциалов в столице революции. Примечательно, что он чувство-
вал себя как дома скорее с немцами: несмотря на его презрение к их
«педантизму» и «буддизму», он был ближе к ним по образованию и мен-
талитету, чем к представителям других европейских наций. На самом
деле так полно никто другой не мог понять те идеалистические кате-
гории, в которых он продолжал самовыражаться, несмотря на отказ
от всякого «романтизма». Не случайно и то, что, хотя единственны-
ми европейцами, которыми когда-либо восхищался Герцен, были ита-
льянцы с их широкой натурой, его ближайшими личными друзьями
оставались немцы. В 1847 Г°ДУ в Париже он завел дружбу с двумя близ-
кими знакомыми Бакунина музыкантом Адольфом Рейхелем и натура-
листом Карлом Фогтом, который был последним радикальным членом
Франкфуртского парламента, врагом Карла Маркса и замечательным
популяризатором материализма, в то время основанного на относи-
тельно новых науках, физиологии и химии, — позиция, которой сам
Герцен придерживался в течение 1840-х годов; дружбе этой суждено
было продлиться в течение всей жизни.
Однако ближайшим европейским другом Герцена вскоре стал Ге-
орг Гервег, передавший Герцену письмо от Огарева и, как это ни стран-
466
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
но, представленный Бакуниным34. Гервег был ведущим поэтом моло-
дой Германии, а в период, о котором идет речь, наиболее влиятельной
фигурой в колонии немецких изгнанников в Париже. Он был единст-
венной знаменитостью международной демократии, с которым Герцен
стал близок в течение первых двух лет за границей, так как он уже был
благосклонно расположен к русскому радикализму, благодаря дружбе
с Бакуниным и Огаревым, и относился к Герцену как к равному с само-
го начала35. Позднее эти отношения имели гибельные последствия для
личной жизни Герцена (больше об этом будет сказано ниже), но снача-
ла они помогли заполнить эмоциональную пустоту, образованную холо-
дом по отношению к его московским друзьям. Однако ни одна из этих
связей не отразила больших изменений в его интеллектуальном мире,
сформировавшимся в Москве.
Это даже более истинно в отношении Герцена с соотечественника-
ми за рубежом, которые были его основными единомышленниками до
конца 1848 года. Кроме Анненкова Герцен виделся с большинством из
некоторых друзей Огарева, дворянской семьей Тучковых, совершав-
шей тогда большое путешествие по Европе; отец семейства был связан
с декабристами, и политические воззрения Тучковых были исключи-
тельно либеральными. Менее либеральным был другой близкий компа-
ньон Герцена, романист Тургенев36. Эти контакты не важны в полити-
ческом развитии Герцена, ибо были слишком умеренными, но подоб-
но его немецкой дружбе выполняли негативную функцию сохранения
изоляции от французского общества. Несмотря на все усилия, вплоть
до событий 1848 года Герцен оставался аутсайдером в Париже — факт,
который не лишен значения в его понимании революции.
4
Наиболее важным в течение всех первых лет Герцена за границей бы-
ла его связь с бывшим противником Бакуниным и старым университет-
ским товарищем Сазоновым. В тот момент Бакунин был самым крас-
ным из всех красных и полноценным политическим изгнанником,
34 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 500; Огарев Н.П.
Письмо А. И. Герцену. 3 января 1847 г. // Литературное наследство. Т. 61. М.,
1953‘ С. 748.
35 Оригинальный, главным образом французский, текст всех писем Герцена
к Гервегу (с обильной выборкой в русском переводе писем Natalie) см.: Литера-
турное наследство. Т. 64. М., 1958. С. 9-318. Рукописи полной переписки нахо-
дятся в Британском музее.
36 Тучков с дочерьми сопровождал Герцена по Италии в 1848-1850 годах; см.:
Carr Е. Н. The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. N. Y., 1933.
Герцен часто“йавещал Тургенева в Париже в 1848-1850 годах.
467
МАРТИН МАЛИА
а Сазонов, хотя и менее радикальный и менее склонный к компромис-
сам с российскими властями, пока что был вовлечен в политику демо-
кратов. До тех пор Герцен едва знал Бакунина и не особенно любил
его со времен нашумевшей статьи, вышедшей под псевдонимом Жюль
Елизар в «Deutsche Jahrbiicher», однако он простил прошлое Бакуни-
на и последовал его примеру настолько, насколько то было возмож-
ным, со все возрастающим восхищением37. Несмотря на их близость
в университете, к Сазонову Герцен долгое время не испытывал боль-
шого восхищения38, но в то время ему также многое простилось из-за
его радикальных интересов. Сазонов был в Париже с 1840 года, а Ба-
кунин с 1844-го; оба были задействованы в радикальных кружках, глав-
ным образом среди поляков и немцев. Вместе они составили всю рус-
скую политическую эмиграцию того времени, если такой скромный
контингент может быть назван столь громким титулом, который впо-
следствии стал таким величественным. Важно, что эти двое были пер-
выми людьми, которых Герцен нашел в Париже39, и пример, который
они олицетворяли, несомненно, заставлял его задуматься над собст-
венной судьбой. Увидев их, сначала он был «вне себя от радости». Од-
нако отношения быстро ухудшились, и это составило новый источник
раздражения, который совместно с уже упомянутым, в конце концов,
определил его реакцию относительно Запада.
Источник разочарования наиболее полно описан в знаменитом от-
рывке из «Былого и дум», повествующем о первой встрече Герцена
с любимым французским социалистом — Прудоном. «...Я встречал его
раза два у Бакунина, с которым он был очень близок. Бакунин жил тог-
да с А. Рейхелем в чрезвычайно скромной квартире за Сеной, в Rue
de Bourgogue. Прудон часто приходил туда слушать рейхелева Бетхове-
на и бакунинского Гегеля, — философские споры длились дольше сим-
фоний. Они напоминали знаменитые бдения Бакунина с Хомяковым
у Чаадаева, у Елагиной о том же Гегеле. В 1847 году Карл Фогт, живший
тоже в Rue de Bourgogue и тоже часто посещавший Рейхеля и Бакунина,
наскучив как-то вечером слушать бесконечные толки о Феноменологии,
отправился спать. На другой день утром он зашел за Рейхелем: им обо-
им нужно было идти к Jardin des Plantes', его удивил, несмотря на ранний
час, разговор в кабинете Бакунина; он притворил дверь — Прудон и Ба-
37 См. выше: гл. д, ч. 6; гл. го, ч. 7.
38 Очень негативное описание Сазонова дается Герценом в: Герцен А. И. Былое
и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 572-589. Лемке поддерживает отноше-
ние Герцена к Сазонову; см.: Комментарий редактора № 41-51 в: Герцен А. И.
Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 14. С. 128-149. Более уравновешенный
подход у Каменева, см.: Герцен А. И. Былое и думы: В 3 т. / Под ред. Л. Б. Каме-
нева. М.; Л., 1933. Т. 3. С. 255-262.
39 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 289.
468
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
кунин сидели на тех же местах, перед потухшим камином, и оканчива-
ли в кратких словах начатый вчера спор»40.
Хотя Герцен и был тронут живописностью сцены, ему надоело то,
что он расценивал как придворное шутовство Бакунина перед знаме-
нитостью французов. Это оскорбляло чувство того достоинства, кото-
рое, как считал он, должно было окружать наследников декабристов
при встрече с наследниками Горы. «Боясь сначала смиренной роли на-
ших соотечественников и патронажа великих людей, я не старался да-
же сближаться с самим Прудоном».
Отношения испортились еще больше, когда Сазонов и Бакунин
справлялись о прогрессе демократии на родине. Герцен был раздра-
жен нереалистичными ожиданиями парочки относительно грядущей
революции в России, и его особенно досаждали мечтания Сазонова,
будто последнего «пригласят» занять министерский пост при новом ре-
жиме. Подобные иллюзии для Герцена были оскорблением реального
прогресса, который сделало реальное просвещение в России с тех пор,
как эти двое ее покинули. Он пытался объяснить им громадное исто-
рическое значение публичных лекций Грановского, статей Белинско-
го, споров между западниками и славянофилами и пробуждение нацио-
нального сознания, которое произвели «Мертвые души» Гоголя. Сазо-
нов и Бакунин не впечатлились подобной буквальной тривиальностью,
так как уже вошли во вкус «деятельности» западного радикализма. Гер-
цена несоизмеримо раздражало такое презрение к прогрессу русского
гуманизма. Напряжение стало острее, когда парочка, особенно Сазо-
нов, стала критиковать Белинского за то, что тот писал незначитель-
ные статьи в цензурируемой прессе. Почему, спрашивали они, он не
следовал их примеру и не искал свободы Запада, где его таланты могли
бы принести некоторую пользу? Герцен парировал, ядовито справля-
ясь, что они сделали со своей драгоценной свободой во время семи лет
пребывания на Западе. «Одна критическая статья Белинского полез-
нее для нового поколения, чем игра в конспирации и в государствен-
ных людей»41. Конечно, Герцен был прав: деятельность Белинского
имела большее историческое значение, чем все то, что сделали Баку-
нин и Сазонов до тех пор (или чем все, что когда-либо сделал Сазонов).
Но отчасти раздражение Герцена, без сомнения, было вызвано тем,
что умаление достижений Белинского равным образом обращалось
против его собственных усилий на ниве журналистики, а ему льстило
верить, что и он оставил свой след в истории. Осуждение этой пароч-
кой русского радикального движения имело дополнительный эффект
дальнейшего озлобления Герцена на Запад. «Меня особенно сердили
тогда две меры, которые прилагали не только Сазонов, но и вообще
40 Там же. С. 453.
41 Там же. С.
4б9
МАРТИН МАЛИА
русские к оценке людей. Строгость, обращенная на своих, превраща-
лась в культ и поклонение перед французскими знаменитостями. До-
садно было видеть, как наши пасовали перед этими матадорами крас-
нобайства, забрасывавшими их словами, фразами и общими местами.
<...> И чем смиреннее держали себя русские, чем больше они красне-
ли и старались скрывать их невежество <...>, тем больше те ломались
и важничали перед гиперборейскими Анахарсисами»42.
Особенно Герцена оттолкнуло раболепие Сазонова по отношению
к шайке ничтожных поляков, немцев и французов, и он был раздражен
покровительственными попытками Сазонова принять его в эту груп-
пу как какого-то пришельца-провинциала, неспособного найти своего
собственного пути в великом городе интернациональной демократии.
Это снова привело Герцена к жалобам на своих московских друзей и к
истинным принципам его социальной философии. «Клиентизм» Сазо-
нова, походящий на рационального Бога Грановского, был псевдоре-
волюционной формой иррационального презрения к себе современ-
ного человека, его отсутствием чувства «человеческого достоинства»,
его необходимостью в покровительственном «авторитете» и его стра-
хом остаться в одиночестве. Немецким эмигрантам должно было быть
прощено преклонение перед такими «действительно великими» фран-
цузами, как Пьер Леру и Жорж Санд, но восхищение русских этими пя-
тисортными журналистами было достойно более чем презрения; их
отношение явилось атавистическим пережитком «нравственной табе-
ли о рангах», который национальное прошлое навязало сознанию43.
На все это возможно найти несколько ответных откликов. Герцен был
оскорблен не только в своих глубочайших философских убеждениях —
абсолютная независимость личности от всех внешних авторитетов
и скептицизм по отношению ко всем «идолам», — также он был оскор-
блен в личной амбиции играть великую роль в истории радикализма,
в своей национальной гордости как русского, в своих принципах как
эгалитарного демократа и, наконец, в своем самоуважении как аристо-
крата — тот вопрос, в отношении которого он стал более чувствитель-
ным, до тех пор пока не приобрел серьезного статуса.
Накопленное раздражение, вызванное событиями в Соколово
в 1846 году, годами тюремного заключения в России и непреклонной
философией свободы, определявшей реации Герцена на Запад, намно-
го более, чем внмательное наблюдение за европейской жизнью или со-
бытия 1848, выразилось в Париже в 1847-м. С самого начала Европа бы-
42 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 580-581. «Анахар-
сисы», которые имеются в виду, были названы по имени скифского (то есть,
если брать широко, русского) философа в Древней Греции; Герцен, без сомне-
ния, также думал об Анахарсисе Клоотсе.
43 Там же. С. 582.
470
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
ла для Герцена скорее слоганом в битве российских политических иде-
ологий, нежели обществом, которое должно было быть осмыслено как
таковое. Буржуазная Франция Луи-Филиппа как «идол» умеренных за-
падников должна была быть разрушена. Это было необходимо сделать,
чтобы возвеличить простых рабочих людей и пророков социалистиче-
ского возрождения. Однако те же пророки, как показал пример Баку-
нина и Сазонова, представляли опасность для независимого русского
радикализма, поэтому революционную оппозицию Запада также долж-
но было атаковать. В конце концов, Запад должен был быть отвергнут
en blok [в целом, целиком {фр.}. — Прим. пер.]. Несмотря на это, Герцен
инстинктивно понимал, что только на Западе он может найти новую
жизнь, свободу для пропаганды и шанс обрести славу, которую так же-
лал. Поэтому он был обязан искать духовного дома в той европейской
демократии, которую по другим причинам проклинал. Вплоть до сво-
ей кончины он будет томиться под грузом этих парадоксов. Как и герой
«Кто виноват?», Бельтов, «он был иностранцем дома, иностранцем за
границей», неудовлетворенным не только Россией, но и Европой, не
только своими старыми друзьями, но и новыми, однако нуждавшимся
в них, любившим и ненавидевшим их в одно и то же время.
Анненков тонко подметил эти противоречия: «Герцен... по скла-
ду своего ума и наклонности к энергетическому вчинанию при вся-
кой данной задаче, очутился как бы в своем родном элементе [в Пари-
же. — М.М.], он бросился тотчас же в это сверкающее море отважных
предположений, беспощадной полемики, возможных страстей и вы-
шел оттуда новым и крайне нервным человеком. Мысль, чувство, во-
ображение приобрели у него болезненную раздражительность, кото-
рая сказывалась прежде всего в негодовании на господствующий по-
литический режим <...>. Затем не менее гнева и злобы возбуждала
в нем и ясность реформаторских проектов, фальшиво обещающих по-
ложить конец всем прениям и уже торжествующих победу прежде са-
мого сражения. То и другое явление одинаково казались ему призна-
ками несостоятельности общества <...>. Несмотря на [это. — М.М.],
Герцен подчинился почти безусловно тому самому движению [проте-
ста. — М.М.], которое считал безысходным. <...> Не было человека,
который бы беспощаднее отзывался о несостоятельности европей-
ского строя жизни и который бы вместе с тем столь решительно при-
страивался к нему, поверяя им свою деятельность, материальные и ум-
ственные привычки»44.
Многословность достаточно тяжела (как обычный недостаток цен-
зуры), но портрет убедительный, и намного более, чем поза оскорблен-
ного революционного доверия, прописанного в «Былом и думах».
44 Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Анненков П. В. Литературные
воспоминания. М., 1983. С. 298-299.
471
МАРТИН МАЛИА
5
Герцен прибыл в Париж двадцатого марта и, без сомнения, совершил
паломничества в часовню революции, описанные в «Былом и думах».
Однако, что еще важнее, менее чем через месяц, одиннадцатого апре-
ля, он сменил первоначальную критику Запада на критику московских
друзей45. Атака была скорее застенчивой и направленной не напрямую,
так как после слезного январского прощания трещина в кружке рас-
сматривалась умеренными западниками как запаянная. По этой причи-
не Герцен выбрал довольно необычного корреспондента, актера Щеп-
кина, который не был его близким другом, и взял в качестве предмета
специальность Щепкина, казалось бы, невинную тему театра. Однако
тема оказалась не более чем открытым клином в политику. Театр при-
надлежал буржуазии (мещанству), так как именно этот класс за него
платил. Вследствие того он представлял «апофеоз пошлой, спланиро-
ванной жизни» «владельца собственности». Пьесы были хорошо по-
строены, но не изображали «истинных страстей» и, кроме того, были
крайне чужды «мощному движению волн повсюду», то есть социализ-
му. Более того, буржуа был лицемером; он претендовал на то, чтобы
быть нравственным, но в то же время любил водевили, которые при-
ятно возбуждали его «похотливыми движениями, похотливыми купле-
тами», — комментарий этот забавный, потому что представляет собой
достаточное свидетельство того, что Герцен наслаждался хорошим
grivoiserie [вольность, непристойность (фр.). — Прим, пер.}, в лучших
традициях Boulevards настолько же, насколько и любой буржуа46. Он за-
45 Письма Герцена друзьям, когда он пересекал Германию, были шуточными
и носили описательный характер без непосредственных атак на Запад, так как
он еще не успел увидеть идол умеренных западников — либеральную Францию.
Тем не менее он умудряется делать развязные замечания типа: «Что за ограни-
ченность, что за филистерство, что за низкая узкость взглядов и требований!»,
о немецких купцах и о весе западного прошлого, наблюдаемого в памятниках
Кельна. Он даже заявляет: «я во всех встречах такой гордый русс» и что «ведь
немцы понимают ширь нашей натуры». Это стало сутью герценовской кри-
тики Запада на оставшуюся жизнь, она была сформулирована до того, как он
увидел Париж, и менее чем через месяц после того, как он пересек русскую
границу. См.: Герцен А. И. Письмо московским друзьям 20-21 (8-9) февраля
1847 г. // Герцен А. И. СС. Т. 23. С. 8; Герцен А. И. Письмо московским друзьям
12-19 марта (28 февраля-7 марта) 1847 г- // Герцен А. И. СС. Т. 23. С. 14. (Отны-
не, всякий раз, где только это уместно, «Письма» будут даваться и по русскому
и по западному календарям, как в только что указанном примере.)
46 Например, достаточно скабрезные каламбуры по поводу любовных похожде-
ний Тургенева в Париже см.: Герцен А. И. Письмо Г Гервегу. 16 апреля 1850 г. //
Литературное наследство. Т. 64. М., 1958. С. 165.
472
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
ключил рассуждением, что часто ходил в театр с Анненковым, «раздав-
ленный грустью», и чтобы воскресить души, оба «печально», «в огор-
чении» осушали до дна бутылку вина47.
Это глупое письмо спровоцировало реакцию, которую Герцен и хо-
тел: ссора с друзьями началась заново. Почему он выбрал для атаки
именно этот момент? До того как он прибыл во Францию, его позиция
была чересчур слаба, чтобы возобновить критику буржуазии, ведь у не-
го не было свидетельства из первых рук; прибытие в Париж устрани-
ло эту проблему, и он воспользовался первой возможностью показать,
что он отбросил оружие социализма. Анненков предлагает другой мо-
тив, который распространяет на все официальные заявления Герцена
в течение 1847 года; они были «отчасти произведением обычного фрон-
дерства [курсив добавлен. — М.М.], свойственного всем путешествен-
никам, которым стыдно с первого раза покориться чужой стране и не
сделать оговорок, вступая в близкие с ней связи»48. Боткин немедлен-
но принял вызов Герцена, так как был пылким франкофилом. Четыр-
надцатого мая он написал Анненкову, который, без сомнения, показал
письмо Герцену: «Я читал его письмо к Щепкину с большим огорчени-
ем, он такого вздору наговорил! Bourgeois видите ли виноват в том, что
на театрах играются грязные vaudevilles. Не шутя! Не даром вы писали,
что Герцен старается каждый предмет понять на выворот, чтоб потом
иметь удовольствие поставить его на прежнее место <...>. Ну, да что ж
делать! Кто же, выехав в первый раз в Европу, не начинал свои о ней
суждения глупостями?»49.
Следует помнить, что Герцен, почти единственный из членов круж-
ка, никогда не посещал Европу до того, тогда как большинство его дру-
зей, как славянофилы, так и западники, провели там несколько лет.
Для образованных русских того времени было обыкновением получать
знание о Европе из первых рук, и в отношении кружков, в которых Гер-
цен вращался и которые в течение двадцати лет жили чуждой жизнью
Германии или Франции, потому что не имели собственной «реальной»
жизни, прямое знакомство с Европой было совершенно необходимым.
Неполноценность Герцена в этом отношении, несомненно, была чем-
то болезненным, и напоминание Боткина о его младшем статусе в от-
ношении европейцев стало в той же мере застенчиво провокацион-
ным, как и первоначальная атака Герцена.
47 Герцен А. И. Письмо М. С. Щепкину, и/23 апреля 1847 г. // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 208.
48 Анненков П.В. Замечательное десятилетие // Анненков П.В. Литературные
воспоминания. М., 1983. С. 299.
49 Боткин В. П. Письмо П. В. Анненкову. 14/26 мая 1847 г- // П. В. Анненков и его
друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835-1885 годов: В 2 т. СПб.,
1892. Т.1. С. 549.
473
МАРТИН МАЛИА
С этого времени и возобновилась их приправленная благовоспитан-
ным сарказмом ссора, в которой Герцен, кажется, играл роль агрессора.
Большинство писем Герцена не сохранилось, но из ответа Грановско-
го, написанного в течение весны 1847 года, можно предположить их со-
держание. Грановский начинает: «Опять романтизм, — вероятно, ска-
жешь ты, читая это письмо» («романтизм», синоним религиозной и по-
литической пассивности, был одним из обвинений против Грановского
в Соколово). Кроме того, в отличие от Боткина Грановский пытается
выступить примирителем. Он продолжает называть «Доктора Крупова»
Герцена, который только появился, «работой гения» (хотя, когда Гер-
цен читал книгу ему до публикации, тот не слишком впечатлился). Од-
нако все это было только дипломатической прелюдией к актуальному
предмету разногласий: «Я не отвечал на большую часть твоих писем, по-
тому что они произвели на меня неприятное действие. В них какой-то
затаенный упрек, неприязненное arriere-pensee, которое поминутно про-
бивается наружу. Тоже чувствовал, кажется, и Корш хотя мы не говори-
ли с ним об этом. Твои прежние насмешки над близкими тебе не были
обидны, потому что в них была добродушная острота; но ирония твоих
писем оскорбляет самолюбие и более благородное чувство. Не лучше
ли было прямо написать к нам, пожалуй, жесткое письмо, если, ты не
был нами доволен, но рассыпал свои намеки в письме к ТА. [Астрако-
ва — подруга кружка. — М.М.] и т. д. Это было нехорошо».
Для мягкого Грановского это были действительно резкие слова.
Но для того чтобы подчеркнуть желание помириться, он добавил: «По-
следние дни твои [в России. — М.М.] во многом могли показать тебе,
что Соколовские споры не оставили следов, и сколько любви и предан-
ности оставил ты за собой. Корш умеет шутить и острить, когда его де-
ти больны, но он плакал, провожая тебя. Неужели ты не оценил этих
недешевых слез?». Затем Грановский призывает к политической уме-
ренности: «Мы не писали к тебе, но разве твои письма вызывали к от-
вету? Что мне за охота спорить с тобой о настоящем значении bourgeoi-
sie, я говорю об этом довольно с кафедры. Я человек до крайности лич-
ный, то есть дорожу своими личными отношениями, а эти отношения
к тебе были нелегки в последнее время. Дай же руку, carissme\»3Q.
Главное желание Грановского состояло в том, чтобы удержать ма-
ленькую группу вместе. Ее членов было так мало и они так нуждались
друг в друге, что разрыв был бы бессмысленным, особенно из-за бур-
жуазии, которой в России даже не существовало и поэтому та никого
не притесняла. Существовало достаточно реальных сил тьмы в России,
50 Грановский Т. Н. Письмо А. И. Герцену. Вторая половина 1847 г. // Станкевич А.
Т. Н. Грановский и его переписка: В 2 т. М., 1897. Т. 2. С. 445-446. Письмо Герце-
на к Астраковой, на которое указывает Грановский, это: Герцен А. И. Письмо
Т. А. Астраковой. 29 мая — ю июня 1847 г. // Герцен А. И. СС. Т. 23.
474
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
в отношении которых друзья могли согласиться. Поэтому позволим им
забыть их несущественные разногласия и говорить только о том, что
они имели общего, так как, лишь объединившись, они могли работать
для просвещения эффективно. В этом вопросе для Грановского лич-
ности были важнее, нежели принципы. Это — благоразумная, умерен-
ная позиция, о которой могло быть сказано гораздо больше, если бы
на троне был Александр II, а не Николай. Но она открыла фундамен-
тальное непонимание позиции Герцена, также имевшей свою логи-
ку. Грановский и друзья восприняли напыщенные речи Герцена про-
тив буржуазии — которые действительно были довольно ребяческими
и не имели смысла в терминах российских проблем — слишком близ-
ко к сердцу. Они поняли их как прямой вызов социальному классу во
Франции и пытались ответить Герцену рассуждением в умеренных то-
нах об исторической позиции этого класса. Действительно буржуазия
явилась просто позднейшим символом Герцена для обозначения об-
щего status quo, и его речи имели только случайные отношения к Фран-
ции. Они были направлены гораздо против принятия, не важно, на-
сколько предварительного и определенного, думающими и гуманными
людьми варварского status quo при Николае, и Герцен скорее был готов
расколоть группу, чем отказаться от своей непреклонности, не имеет
назначения, насколько болезненным это могло быть для него самого.
В неразумной ярости отказа Герцен в своем стиле продемонстриро-
вал столько же разума, как и его благоразумный друг, ведь Николай не
являлся разумным сувереном, о чем у Герцена в отличие от Грановского
было знать множество личных причин. Потому апелляция последнего
к здравому смыслу имела противоположный эффект тому, которого тот
намеревался достичь. Это показалось Герцену еще одной капитуляцией
перед варварством, и поэтому только ужесточила его собственную пози-
цию и спровоцировала его на еще более жесткие высказывания против
буржуазии. Тот факт, что Герцен был практически изолирован в своей
непреклонности, сделал его более непререкаемым. Вскоре после пись-
ма Грановского он получил еще одно напоминание о своей изоляции,
его единственный реальный союзник — Огарев — писал на универсаль-
ном языке «науки», также советуя быть разумным: «Мне кажется, что,
несмотря на многое скорбное и удушливое [в Европе. — М. М.] <...> ты
слишком немного обратил внимания на Staat in seiner politiko-dekonomish-
en Entwickelung [государство в его политико-экономическом развитии
(нем.). — Прим, пер.]. Боюсь, что Gesamtheit [совокупность (нем.). — Прим,
пер.] фактов и целость развития не скрылись перед тобою за теоретиче-
скими неудовольствиями»51. И Огарев также был совершенно прав; од-
нако, как и Грановский, он потерпел неудачу в понимании того, что Гер-
51 Огарев Н. П. Письмо А. И. Герцену. 7/19 апреля 1847 г- // Литературное наслед-
ство. Т. 61. М., 1953. С. 764.
475
МАРТИН МАЛИА
цен был заинтересован не в politiko-oekonomishen анализе Европы, но в
смелом отрицании Николая и власти в целом.
В конце июля Герцен подвергся окончательной провокации кружка.
Как и Герцен, Белинский прибыл в Париж во время своего первого путе-
шествия на Запад. Однако то был другой Белинский, отличный от того,
который помог Герцену обратиться к «социальности» в 1841 году. В 1846
году как результат путешествия по российским провинциям Белинский
прошел последнюю из своих многочисленных интеллектуальных рево-
люций и решил в обыкновенном категоричном стиле, что сочинения
французских социалистов не имеют отношения к России, что их тео-
рии — абстрактный абсурд и что путь прогресса для России состоял в раз-
витии буржуазии. В июле 1847 года Белинский написал из Германии сво-
ему ближайшему другу Боткину, что такие боевые кличи социализма как
«пауперизм» и «пролетариат» не имеют смысла в России. Он также вы-
сказал следующее преувеличенное замечание по существу об «Истории
французской революции» Луи Блана, которая появилась в том же году:
«О лошадь! Буржуазии еще до сотворения мира является врагом чело-
вечества и конспирирет против его благосостояния, тогда как по его же
книге выходит, что без нее не было бы той революции, которою он так
восхищается, и что ее успехи — ее законные приобретения»52.
Боткин, конечно, был восхищен подобными чувствами и немедленно
написал льстивое письмо в Париж, адресованное Белинскому и Аннен-
кову. Он мягко упрекал обоих за веру даже в часть «тепличного доктри-
нализма», который заставлял людей говорить абсурд о буржуазном раз-
вращении во Франции и поздравлял их за то, что те заняли умеренную
сторону против Герцена. «Вы меня браните, милый мой Анненков, вы,
которого тонкий ум всегда оставался чуждым всякого рода доктринам (и
за это-то я вас люблю особенно), вы меня браните за то, что я защищаю
bourgeoisie, но ради Бога, как же не защищать ее, когда наши друзья со слов
социалистов представляют эту bourgeoisie чем-то вроде гнусного, отврати-
тельного, губительного чудовища, попирающего все прекрасное и бла-
городное в человечестве? Я пониманию такие гиперболы в устах фран-
цузского работника; но когда их говорит наш умный Герцен, то они ка-
жутся мне не более как забавными. Там [на Западе. — М.М.] борьба, дух
партий заставляет прибегать к преувеличениям, — это понятно, а здесь
[в России. — М.М.] место самобытного взгляда вместо живой, индивиду-
альной мысли вдруг встречает общие места, ей Богу досадно. И вот по-
чему не понравилось мне так его письмо к Щепкину»53.
52 Белинский В. Г. Письмо В.П. Боткину. 7/19 апреля 1847 г. // Белинский В. Г.
Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 12. С. 385.
53 Боткин В.П. Письмо П.В. Анненкову и В.Г. Белинскому. 7/9 июля 1847 г. //
П. В. Анненков и его друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835-
1885 годов: В 2 т. СПб., 1892. Т. i. С. 542.
476
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
Атака продолжилась, все содержание которой, конечно, доводилось
до реальных адресатов. Несмотря на то что кружок был рассеян гео-
графически и расколот разногласиями, нравственно пока что он был
един; от Москвы до Парижа организм застыл в великих дебатах о бур-
жуазии. Как однажды сказал Тургенев, никто, не переживший того
опыта, не мог понять острой необходимости, принадлежности к «ein
kruzhok in derStadtMoskau» [кружок в городе Москве {нем.}. — Прим. пер.].
Несмотря на все старания, Герцен все же не смог избежать хватки или
ментальности кружка в течение всего кризиса 1848 года.
После прибытия Белинского в парижскую секцию кружка последо-
вала долгая дискуссия между ним, Герценом, Бакуниным, Сазоновым
и Анненковым о значении новонайденного чудовища — буржуазии, —
спор не без комических аспектов, поскольку среди предметов обсуж-
дения был монарх, который давал им больше оснований для беспо-
койства, нежели «нравственная» деградация Франции. Можно только
пожалеть, что наш единственный источник споров — которые из-за со-
става участников, должно быть были красочными — является длинное,
но достаточно хаотичное письмо Белинского к Боткину в декабре. На-
писанное после его возвращения в Россию, оно направлено больше
против статей Герцена о Франции, опубликованных осенью, нежели
отражает парижские дебаты лета, о которых едва ли даются все жела-
емые детали54. Тем не менее можно предположить, что Герцен был
шокирован новыми взглядами Белинского на предмет, который к то-
му времени стал таким взрывоопасным, и это должно было послужить
в качестве дальнейшего стимула для поношения буржуазии и Запада.
Пока оба сохраняли много общих интересов, а именно их непреклон-
ную ненависть к старому миру и атеизм, и тот, и другой предмет обна-
ружил свое вулканическое выражение весной 1847 года в знаменитом
«Письме Гоголю» Белинского.
Линия размежевания состояла в следующем. Бакунин, как можно
было ожидать, защищал крайне радикальные позиции, придержива-
ясь мнения, будто буржуазия должна была быть уничтожена и в кор-
не, и в ветвях. Сазонов и Анненков возражали, что подобный взгляд
был слишком деструктивным, и утверждали, что существуют раз-
личные типы буржуазии, крупные капиталисты были отрицатель-
ным фактором для прогресса, а остальная буржуазия — положитель-
ным. Белинский, имевший острую неприязнь к Бакунину со времен
их знаменитой ссоры в конце 1830-х годов, характерно обнаружил
в этой личной вражде еще одну причину для отрицания социализма;
действительно, позднее он объявил, что именно «фанатизм» Баку-
нина в Париже стал причиной окончательного отвращения от «идеа-
54 Белинский В. Г. Письмо В. П. Боткину. Декабря 1847 г. // Белинский В. Г. Пись-
ма: В з т. СПб., 1914. Т.3. С.321-333; особенно: 325-332.
477
МАРТИН МАЛИА
лизации масс»55. Поэтому Белинский первоначально занял позицию
Сазонова и Анненкова, провозгласив, будто средняя буржуазия была
силой прогресса. Изначально Герцен выступил на стороне Бакуни-
на, хотя и не так категорично, но, имея в оппозиции Белинского, он
должен был сделать уступку и, в конечном счете, согласиться, что су-
ществует более чем один вид буржуазии. По факту то была лишь ди-
пломатия с его стороны: в своих статьях, опубликованных позднее
в том же году, он забыл эти различия и осудил буржуазии еп Ыос [в це-
лом, (фр.). — Прим. пер.]. Белинский в свою очередь сделал уступку,
подавив неприязнь к Бакунину до такой степени, что отдал крупных
капиталистов радикальной стороне на истребление, но крепко дер-
жался за «среднюю буржуазию»56.
Когда Белинский вернулся в Россию, он написал, что «владычество
капиталистов покрыло современную Францию вечным позором, на-
помнило времена регенства <...>, породило оргию промышленно-
сти», — наивно-моралистический взгляд на индустриализацию, кото-
рый показывает, как мало спорящие понимали обсуждаемый феномен.
Он даже повторил в деталях все пункты своей строгой критики Гер-
цена против «нравственного гниения» буржуазии, предположительно
ставшего причиной того же в искусстве, литературе, театре, прессе
и судах. Тем не менее на самом деле Герцен не убедил его. Белинский
продолжал придерживаться точки зрения, что буржуазия должна быть
понята как «исторический феномен», и желал ее развития в России,
ибо опыт демонстрировал, что только там, где имеется сильный сред-
ний класс, существует свобода57. Это была парадоксальная позиция,
хотя она может быть объяснена тем фактом, что Белинский защищал
личность Герцена, его общую непреклонность, но не его социализм.
Это был способ Белинского сохранить союзника против московской
умеренности, в то же время продолжая не соглашаться с теорией дан-
ного союзника. По-видимому, существенной в этой уступке была — и то
было единственным одобрительным словом Герцену, услышанным от
55 Белинский В. Г. Письмо П. В. Анненкову. 15/27 февраля 1847 г. // Белинский В. Г.
Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т.3. С.338. Это последнее суждение Белинского о бур-
жуазии является также самым сильным. Он «плюет» на Луи Блана и на социа-
листов, декларируя, что простые люди всегда и везде не были способны осво-
бодить себя: «Внутренний процесс гражданского развития в России начнется
не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуази».
См.: Белинский В. Г. П.В. Анненкову. 15/27 февраля 1847 г- // Белинский В. Г.
Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т.3. С.339.
56 По крайней мере, подобная точка зрения может быть выведены из писем,
процитированных в двух последних примечаниях.
57 Белинский В. Г. Письмо А. И. Герцену. 6 апреля 1846 г. // Белинский В. Г. Поли,
собр. соч.: В 13 т. М., 1956. Т. 12. С.447.
478
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
кого-либо из друзей в течение его первых лет в Европе — неудача совер-
шенно склонить Белинского на свою сторону, что стало новым ударом
и, следовательно, новым стимулом атаковать буржуазный Запад58.
6
Мы столь подробно остановились на изложении содержания этих де-
батов, поскольку именно они, а не неудача революции являются источ-
ником мнений Герцена о Западе. Герцен никогда не написал и строчки,
которая не была бы полемично направлена против кого-то, и его пер-
вые произведения, разоблачающие Европу, были просто-напросто дис-
куссией с умеренными западниками, вынесенной в печать. Названные
«Письма из Avenue Marigny» появились в конце 1847 года в «Современ-
нике», который за несколько месяцев до того заменил «Отечественные
записки» в качестве основного органа западников. «Письма» были на-
писаны в Париже между июлем и сентябрем, то есть во время дискус-
сии, о которой уже упоминалось59. Теперь Герцен мог говорить исходя
из знаний, которые получил из первых рук, а не просто из социалисти-
ческих памфлетов: он говорил своим друзьям именно то, что думал об
их удивительном умеренном Западе среднего класса. Более того, он же-
лал включить свои «Письма» в отличительную традициию патриоти-
ческих заявлений о русском достоинстве vis-a-vis Европы. С самого на-
чала он нашел способ упомянуть «Письма путешественника» Фонвизи-
на и Карамзина, первые важные книги (конца правления Екатерины),
которые объявляли, что России, обладающей собственными доброде-
телями, нет нужды во всем имитировать Европу60. «Письма» Герцена
написаны в легком тоне, так как не несли чрезмерного оскорбления
московским друзьям, но в то же время выражали с ними несогласие.
Этот стиль также предполагал, что враждебные суждения, выражен-
58 Тот факт, что Герцен ничего не говорит о негативных откликах на свои пись-
ма в «Былом и думах», ни в коем случае не означает, будто он не воспринимал
их настолько болезненно, насколько это здесь утверждается. Его цензура ссор
со славянофилами, а также с умеренными западниками показывает, что он
имел склонность замалчивать свои не увенчавшиеся успехом дискуссии с вид-
ными русскими политическими деятелями. Несомненно, что именно поэтому
разочаровывающий 1847 Г°Д еДва упоминается в его мемуарах.
59 В 1854 году «Письма из Avenue Marigny» в слегка пересмотренном виде были
включены в качестве первых четырех глав в работу «Письма из Франции
и Италии», под этим названием они и получили общую известность. Здесь
они цитируются под вторым названием, однако из текста 1847 года, данно-
го Лемке. О датировке этих сочинений см.: Примечания редактора // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 507.
60 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 115.
479
МАРТИН МАЛИА
ные в отношении Запада, были не чем-то, что открыто демонстриро-
валось, но предметом общего знания, который обсуждался без подго-
товки — позиция ложной беспристрастности; в его намерение в то же
время входило не только раздразнить друзей, но и сокрыть собствен-
ную вовлеченность. Это был тон искусственного bonhomie [простоду-
шие, честность {фр.). — Прим, пер.], которая отмечает горькие, но на-
половину замятые ссоры между близкими друзьями, уже отмеченные
Грановским в личных письмах Герцену.
Первое «письмо» описывало путешествие Герцена через Герма-
нию и, по-видимому, было полно легкомысленных подшучиваний от-
носительно дурной немецкой кухни, туманной немецкой метафизики
и немецкой педантичности. «В Германии нечего смотреть. Германию
надобно читать, обдумывать, играть на фортепианах, — и проезжать
в вагонах одним днем с конца в конец»61. Одна европейская нация уже
пала, и Герцен, проворный и проницательный, как и все истинные
русские, отметил, что он ничем не впечатлился, что могла бы предло-
жить Германия. В то же время он начал разрабатывать «историософ-
ские» причины, чтобы поддержать подобное отношение. К тому вре-
мени, как он достиг Кельна, Герцен понял, что Европа была сокруше-
на весом своего «феодального» прошлого.
«Представители всех эпох европейской жизни приходили на рейн-
ские берега и оседали на них; следы этих людей, этих эпох так и носи-
лись по течению реки. <...> Несокрушимые стены, тяжелые романские
церкви, колоссальный образчик готического собора, дом тамплиеров,
мрачных воинов-монахов, угрюмо стоящих на пределах феодализма
и централизации; коллегиум иезуитов, мрачных монахов-воинов, угрю-
мо стоящих на пределах папизма и реформации; церкви времен Воз-
рождения; присутственные места, устроенные во время владычества
единой и нераздельной республики; новые фортификации, напомина-
ющие наполеоновскую эру, и, наконец, леса около собора, свидетель-
ствующие о теперешней Германии медленным производством средне-
вековой работы современными руками. Везде воспоминания, везде ле-
генды».
Герцен обобщил все эти впечатления: «Много жил этот край! Мно-
го жила вообще Европа. Десятки столетий выглядывают из-за каждо-
го обтесанного камня, из-за каждого суждения; за плечами европейца
виден длинный преемственный ряд величавых лиц, в роде процессии
царственных теней в “Макбете”»62.
Затем Герцен сделал очевидное сравнение с «девственной» Росси-
ей. «Подчас тяготят в Европе седые, почернелые памятники; они да-
ют ей слишком аристократическую физиономию, оскорбительную для
61 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. иб.
62 Тамже. С.пд.
480
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
того, кто не имеет столько блестящих предков и столько великих пре-
даний. Иногда как-то не по себе нашему брату, скифу, среди этих на-
следственных богатств и завещанных развалин». Все же этот факт не
должен был заставить русских чувствовать себя подчиненными. «Раз-
ве родина нашей мысли, нашего образования не здесь? разве, привен-
чивая нас к Европе, Петр I не упрочил нам права наследия? разве мы
не взяли их сами, усваивая ее вопросы, ее скорби, ее страдания вме-
сте с ее нажитым опытом и с нажитой мудростью?» Но Герцен здесь не
остановился; с самого начала он продолжил эту линию рассуждений до
конца — до заключения, которое его историческое мышление так мно-
го раз предугадывало в прошлом.
«Былое наше бедно; мы не хотим выдумывать геральдических ска-
зок, у нас меньше воспоминаний, — что за беда, когда воспоминания
Европы, ее былое сделались нашим былым и нашим прошедшим. Да,
сверх того, европеец под влиянием своего прошедшего не может от не-
го отделаться. Для него современность — крыша многоэтажного дома,
для нас да для Северной Америки — высокая терраса, фундамент; его
чердак — наш rez-de-chussee [нижний этаж (фр.). — Прим. пер.]. Мы с это-
го конца начинаем».
Он заканчивает цитированием строчек Гете об Америке, которые
звенели в его памяти, по крайней мере, с конца 1844 года:
Dich stort nicht im Innern,
Zu lebendiger Zeit,
Unnutzes Errinern
Und vergeblicher Streit63.
Русский обладал лучшим из двух миров: он наслаждался в одно и то же
время преимуществами отсталости и цивилизации. После июльских
дней 1848 года Герцену оставалось сказать немного больше.
Во втором «письме», описывающем Париж, Герцен был даже более
строгим в суждениях о Западе. Здесь он говорил прежде всего о наибо-
лее больном предмете споров с друзьями — буржуазии. Хотя он хвалил
честность, ум, просто человеческое достоинство парижских слуг и в об-
щем пролетариата, он не мог найти достаточно грубых слов для опи-
сания разложения средних классов. Он обнаружил доказательство раз-
ложения везде: в простом появлении процветающих толп на Елисей-
ских полях, в прессе и особенно в театре. Герцен углубился в детали
относительно этого последнего предмета, развивая идеи своего пись-
63 «Тебе, в живое время не тревожат душу ни бесполезные воспоминания, ни
напрасные споры» {нем.). Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 120; Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3.
С. 302.
481
МАРТИН МАЛИА
ма к Щепкину, и в частности нападая на пьесы Скриба, которые на тот
день пользовались величайшим успехом. Его критика помещалась
в этические и эстетические термины: что было неправильно в буржу-
азии, так это не то, что она имела экономические привилегии, но ее
жадность, лицемерие, фальшивая скромность, вожделение прибыли,
вульгарность и развращенный эгоизм.
«Богатая буржуазия платит за все, и театр всего более выражает по-
требности, интересы мещанства. <...> Некогда театр был аристокра-
тичен, потом бесцветен и официален, как все литературное, до чего
касался Наполеон. Во время реставрации он стал склоняться к буржу-
азии, но буржуазия была тогда национальнее, — она была зла, остра,
умна, считала себя обиженною и не выступала так толсто и тупо-
горельефно на первый план, как теперь. Буржуазия явилась на сцене
самым блестящим образом в лице хитроумного, увертливого, шипуче-
го, как шампанское, цирюльника и дворецкого, словом, в лице Фига-
ро; а теперь она на сцене в виде чувствительного фабриканта, покро-
вителя бедных и защитника притесненных»64.
Намерение этих описаний — защита социализма против москов-
ских очернителей, но на самом деле это — скорее реакция аристокра-
та на мир лавочников.
«Буржуазия не имеет великого прошедшего и никакой будущности.
<...> Дворянство имело свою общественную религию; правилами по-
литической экономии нельзя заменить догматы патриотизма, преда-
ния мужества, святыню чести; есть, правда, религия, противополож-
ная феодализму, но буржуа поставлен между этими двумя религиями.
Наследник блестящего дворянства и грубого плебеизма, буржуа соеди-
нил в себе самые резкие недостатки обоих, утратив достоинства их. Он
богат, как вельможа, но скуп, как лавочник. Французское дворянство
погибло величественно и прекрасно; оно, как могучий гладиатор, видя
неминуемую смерть, хотело пасть славою; памятник этого героизма —
4 августа 1789 года [широко известное ночное заседание национально-
го собрания, во время которого депутаты высших сословий отказались
от своих привилегий, и собрание отменило все сословные преимуще-
ства. — Прим. пер.]; что ни толкуй, а в добровольном отречении от фе-
одальных прав есть много величественного»65.
Герцен настолько же нежен к старой аристократии, насколько же-
сток к буржуазии. Строго говоря, если бы он должен был принять свою
схему истории всерьез, то буржуазия не могла быть более ошибочной,
то есть большим анахронизмом, нежели аристократия. Однако буржу-
азия Герцена была не столько социальным классом, сколько эстетиче-
ским и этическим типом. Он всегда испытывал огромное восхищение
64 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 131-132.
65 Там же. С. 133.
482
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
перед надменными и независимыми seigneurs {вельможами) времен Ека-
терины и Александра — до того, как дворянство было усмирено Нико-
лаем, — расой, из которой он сам происходил. Чтобы придать этому
идеалу контраст, читая французскую социалистическую литературу, он
создал «буржуазно-мещанский» антитезис собственному видению пол-
ной личности. Затем он отправился в парижские театры в поиске при-
меров, которые поддержат его негодование в отношении людей, не
удовлетворяющих идеалу. Это любопытный, но очень русским пример
аристократического чувства независимости, обобщенный как резуль-
тат фрустрации до демократического концепта универсального лич-
ного достоинства.
В своем третьем «письме» все эстетические добродетели аристокра-
тии были перенесены на пролетариат. Однако Герцен не видел много
французских пролетариев — он слишком часто бывал в театре, или «гу-
манно» обедал в «Maison d’or», или спорил о социализме со своими рус-
скими друзьями. Кроме того, пролетариат для Герцена скорее обозна-
чал массы вообще, нежели работников индустрии, и их защита была
вызовом сопротивлению умеренных западников и славянофильской
идеализации народа. Его текст был драмой Феликса Пята «Le Chiffo-
nier de Paris», который прославлял врожденные добродетели простых
людей. Для Герцена, так как аристократия больше не существовала, все
благородство и красота в западной цивилизации утекли к пролетари-
ату. «Опускайтесь по лестнице общественных положений, — вы буде-
те с каждым шагом находить более и более пороков и гадостей, но опу-
ститесь на самое дно, вы найдете столько же добра и нравственности,
сколько падения и преступного; разврат самый гнусный — принадлеж-
ность низшего слоя буржуазии, а не народа, не работника»66.
Последнее «письмо», написанное в сентябре, среди споров, опи-
санных Белинским, стало самым жестким. Герцен оставил свой шут-
ливый тон и пустился в социалистический памфлет в духе Луи Блана
с несколькими характерными частями, позаимствованными из «La Re-
form». Он детально описывал «разложение» парламентской жизни, су-
дов, прессы, правительства и оппозиции. Он цитировал все скандалы
дня, в особенности касающиеся министра Тесте, в то время находя-
щегося под судом за взяточничество. Закончил он длинным заявлени-
ем о непримиримой оппозиции между пролетариатом и буржуазией
и пессимистичным диагнозом, будто власть последней над Францией
сложно будет свергнуть, если не невозможно. Драматизируя разоча-
рование, он сравнил Париж с «прекрасной женщиной», которую од-
нажды любили, но которая «подло вышла замуж» и к которой впослед-
ствии «было потеряно все уважение и привязанность». Франция была
смертельно «больна», а перспективы ее лечения были скудными и да-
66 Там же. С. 145. ~
483
МАРТИН МАЛИА
лекими67. Необходимо сказать, что такие сильные утверждения мог-
ли пройти цензуру только потому, что показались чиновникам Нико-
лая приговором конституционной Европе — которыми они были на са-
мом деле.
7
В России «Письма из Avenue Marigny» спровоцировали ту реакцию,
на которую Герцен и рассчитывал. Как обычно, самым мягким оказал-
ся Грановский; он написал другу о том, что «Письма» «мне не нравят-
ся», хотя и нашел их «умными местами»: «В них слишком много фриволь-
ного русского верхоглядства. Так пишут французы об России»68. Боткин
был гораздо категоричнее. 12 октября он написал письмо Анненкову,
который, будучи сплетником, без всякого сомнения, передал содержа-
ние письма Герцену. Боткин начал в косвенном оскорбительном стиле,
не чуждом и самому Герцену: «Кстати: я прочел в ю-м томе № “Совре-
менника” три письма Герцена “Из Avenue-Marigny”, и прочел их с са-
мым живым удовольствием. Первое письмо хуже прочих...». Боткин
продолжает, сочетая восхваление ума Герцена с осуждением его взгля-
дов, в то же время отрицая какое-либо излишнее восхищение буржуа-
зией, чтобы избежать обвинения в «пристрастии». «Герцен не дал себе
ясного отчета ни в значении старого дворянства, которым он так вос-
хищается, ни в значении bourgeoisie, которую он так презирает. <...> Дай
Бог, чтоб у нас была буржуазия! Cet air de matador [оно только скольз-
ит по вещам {фр.}. — Прим, пер.}, с которым Герцен все решает во Фран-
ции, очень мил, увлекателен, — я его мочи нет как люблю именно по-
тому, что знаю мягкое, голубиное сердце этого матадора; но ведь реше-
ние Герцена ничего не уясняет»69.
Двадцать пятого ноября после прочтения последнего и самого жест-
кого из «Писем» Боткин писал Герцену прямо, все еще пытаясь быть
посредником, много рассуждая об общей вражде к славянофилам, но в
конце резко заявляя: «22 ноября собрались мы праздновать твои име-
нины. <...> И мы выпили за <...> здоровье автора “Кто виноват?”, и Кру-
67 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 155-161.
68 Цит. по'. Т.Н. Грановский — Герцену. Публикация Я.З. Черняка // Литератур-
ное наследство. М., 1955. Т. 62. С. 90.
69 Боткин В.П. Письмо П.В. Анненкову. 12/24 октября 1847 г. // П.В. Аннен-
ков и его друзья. Литературные воспоминания и переписка 1835-1885 годов:
В 2 т. СПб., 1892. Т. 1. С. 550-551. В это время Герцен был в Италии, а Анненков
в Париже, но они переписывались. К несчастью, письма последнего не сохра-
нились, чтобы показать, какие новости он передавал Герцену. См.: Герцен А. И.
Письмо П. В. Анненкову. 5/17 марта. 1848 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 205,
в котором он говорит о письмах, полученных от своего друга.
484
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
пова, а об авторе писем из “Avenue Marigny” было умолчано». Услышав,
что Герцен написал еще одну статью (первая глава которой должна бы-
ла войти в сочинение «С того берега»), которой он не был удовлетво-
рен, Боткин добавил: «А я уверен, что она очень хороша, уверен пото-
му, что ты очень доволен своими письмами из Парижа»70. Белинский
сделал все, что только мог, чтобы заступиться за Герцена не только
в печати, но и в длинном письме к московским друзьям, уже упоминав-
шемся на страницах этой книги, но в конце он также заявил о том, что
буржуазия, несмотря на ее «вульгарность» и «безнравственность», яв-
лялась силой прогресса.
Эти выражения обеспокоенности были сделаны не ради чистого от-
рицания. Друзья Герцена чувствовали, что в России было достаточно
ненависти к Европе, свободе и просвещению как таковому; они опа-
сались, что герценовские поношения Запада — слово, бывшее для них
столько же символом прогресса, сколько и обозначением географиче-
ского положения — сделают состояние дел еще хуже. Они поняли демо-
кратические чаяния работ Герцена, но опасались, что общественность
не поймет их. Не зная того, он действовал на руку славянофилам и пра-
вительству, тем самым предавая общее «дело»71.
Тем не менее Герцен был вне этих возражений; его девизом теперь
было «все или ничего» не только для него самого как «страстной на-
туры», жаждущей «действия», но и для России. Следовательно, он не
согласится ни на что меньшее, чем все то, что только можно взять из
Европы. В декабре он ответил Боткину, изобразив удивление, что его
друзья нашли спорными «Письма из Avenue Marigny», сделав такое же
бесплодное заявление, будто все это должно было быть шуткой. Затем
он контратаковал. Его друзья не могли говорить, потому что они не бы-
ли в курсе событий: «Вы [группа. — М.М.] ужасно многого не знаете, 47
год <...> чрезвычайно важен в резком обнаружении, например, нравст-
венного состояния Франции. Живши в Европе, вы могли бы, разуме-
ется, его предвидеть, но у пристрастия глаза завешаны, — пристрастия,
прекрасного по источнику, но все же пристрастия». Обвинение в «при-
страстии», которое выдвигали против Герцена в Соколово, здесь доста-
точно неубедительно обращается против его авторов. Как и «молодая»
Россия по отношению к «старой» Европе, самый младший член груп-
пы стоит на плечах предшественников и видит далее их. Кроме того,
почему это они его обвиняют, в то время как он говорит только то, что
всем очевидно? «Я не виноват, что попал в такую минуту, когда уж и до-
стоинства нет догадываться [об упадке Франции. — М.М.]». Даже уме-
70 Боткин В. П. Письмо А. И. Герцену. 25 ноября — 7 декабря 1847 г. // Литератур-
ное наследство. М., 1955. Т. 62. С. 40.
71 Анненков П. В. Замечательное десятилетие // Анненков П. В. Воспоминания
и критические очерки: В 3 т. СПб., 1881. Т.3. С. 164.
485
МАРТИН МАЛИА
ренный Анненков должен был признать это; Белинский «с тем удиви-
тельным тактом» это предвидел (ни одно из этих утверждений не бы-
ло точным). «В защиту внутреннего смысла писем я ставлю целый ряд
убеждений и фактов, это перчатка, которую я бросаю, это тема, кото-
рую я берусь защищать». Тон был вежливым, но категоричным72.
Затем Герцен сделал прощальный выстрел, который ввел новую те-
му в дискуссию. Его друзья в Европе видели только Францию; они во-
обще не заметили Италии, которую он, Герцен, только что обнаружил.
Он прибыл в Италию в октябре 1847 г°Да и проехал в Рим через Геную
и Ливорно. Сначала он стал свидетелем возбуждения, вызванного либе-
ральными реформами (очень умеренными), только проведенными Кар-
лом Альбертом Пьемонтским, затем еще более кипучее настроение То-
скании и, наконец, Рима, в котором политическая эйфория восходила
ко времени избрания Пия IX в 1846 году. Из этих событий Герцен бы-
стро сделал собственные выводы, и на протяжении следующих меся-
цев Италии предстояло стать козырем, которым он будет наголову раз-
бивать своих друзей, буржуазию, Францию и всякую умеренность. Он
провозгласил, что начинает новую серию «Писем», на этот раз с «Via
del Corso» — адрес, где Герцен жил в Риме. С полным правом он ожидал,
что этим он также огорчит друзей73. Но друзьям не было суждено уви-
деть «Письма» напечатанными, ибо возбуждение от пробуждения Ита-
лии привело Герцена к написанию того, что в России публиковать было
уже нельзя. Он уже написал свое последнее слово для цензора. Испыта-
ние свободой слова в первый раз в жизни еще на один шаг приблизило
его к прояснению той цели, которую он преследовал на Западе; станови-
лось все более сложным в очередной раз принимать жизненные ограни-
чения России. Тем не менее «Письма с Via del Corso» духовно все еще бы-
ли адресованы его друзьям и его прежним спорам с ними, как таковым
было все остальное, что он писал о восстании, тогда начинавшемся.
Цель новых эссе Герцена лучше всего раскрыта в письме Коршу,
Грановскому и Кавелину от января 1848 года — все они являлись более
умеренными защитниками буржуазии, нежели Боткин, и тем самым
доступными для переубеждения, если представить им, как подобает,
новые обстоятельства в жизни Италии. Италия, «одна есть в Европе
страна, которая может освежить, успокоить, заставить пролить слезу
наслаждения, а не негодования и грусти. <...> Ведь, мы, брат, не знали
Италии, мы в ней столько же ошибались по минусу, сколько во Фран-
ции по плюсу. Мы, все-таки, судили всегда по форме, а не по содержа-
нию. <...> Формы Италии были против нее, по крайней мере, были до
47 года». Конечно, Италии не хватало Конституции и единой нации-
72 Герцен А. И. Письмо В.П. Боткину. 31 (19) декабря 1847 г. // Герцен А. И. СС.
Т. 23. с-52-
73 Тамже. С.52.
486
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
государства. Но Италия обладала чем-то, что для Герцена было гораз-
до ценнее, чем внешние украшения прогресса: в ее «муниципалитетах»
он увидел ростки истинной народной демократии. «Город — личность,
город распоряжается своим добром, его теснят, с ним ссорятся (как,
например, с Генуей Пьемонт до реформы), но его так и принимают за
persona moralis [нравственную личность (лат.). — Прим. пер.}». Это бы-
ли первые раскаты политического анархизма Герцена. Его идеал авто-
номной личности впервые трансформировался в социальную единицу,
и все, что он сказал здесь об угнетенном, но внутренне свободном ита-
льянском городе, позднее он скажет о русской крестьянской общине.
«Франция, во всем любящая централизацию, Франция — Париж; Ита-
лию не уловишь такими простыми определениями»74. Герцен впервые
обозначил централизованное государство, даже наделенное конститу-
цией, в качестве главного врага индивидуальной свободы.
Таким образом, задолго до неудачи революции 1848 года Герцен
уже набросал свой идеал анархической федерации общин, названных
здесь «муниципалитетами». Однако его источники этих идей представ-
ляют собой загадку. Предполагалось, что он вывел ее летом 1847 года
во время беседы с Бакуниным, который в свою очередь позаимство-
вал ее у поляков, в частности у Лелевеля. Хотя в сущности это и прав-
доподобное объяснение, не существует никаких прямых доказательств
в его поддержку. Таким же правдоподобным и таким же лишенным до-
казательств является приписывание рождающегося анархизма Герцена
прилежному чтению Прудона во время 1847 года опять-таки под влия-
нием Бакунина, который был очень близок с последним. Тем не менее
даже этого объяснения недостаточно, так как во время своих первых
недель, проведенных в Европе, проезжая Бельгию на пути в Париж,
Герцен, похоже, вдохновился на анархистские мысли архитектурными
памятниками, оставленными богатой «муниципальной жизнью» сред-
невековых фламандских городов. Однако еще раньше того Герцен вы-
ражал симпатию к анархистским чувствам. Ни раньше, ни позже 1843
года его приверженность фурьеризму, очевидно, подразумевала анар-
хизм, ибо в обществе, состоявшем из «общин», созданном на основе
добровольных «ассоциаций», не оставалось места для централизован-
ной власти. Что еще более явно, в том же самом году он был потря-
сен арестом немецких «коммунистов» в Цюрихе и знаменитым докла-
дом «Die Kommunisten in der Schweiz» [«Коммунисты в Швейцарии»
(нем.). — Прим, пер.}, опубликованным правительством кантона. Там
он с одобрением прочел о Вейтлинге (который в то время был близок
Бакунину) и о его принципе: «Eine vollkommene Gesellschaft hat keine
Regierung, sondern eine Verwaltung» — другими словами, в будущем об-
74 Герцен А. И. Письмо Е. Ф. Коршу, Т.Н. Грановскому и К.Д. Кавелину. 30 янва-
ря/п февраля 1848 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 178.
487
МАРТИН МАЛИА
ществе не будет государства принуждения, но только администрация.
Хотя это невозможно доказать прямо, очень вероятно, что совместное
влияние Фурье, Вейтлинга, Прудона и Бакунина много сделало, чтобы
внушить Герцену идею анархической федерации общин75.
Однако еще более, чем из этих влияний, анархизм Герцена происхо-
дил из факта, что для либертарианца, живущего при Николае I, отри-
цание государства естественно было первым политическим вопросом,
а идея анархизма была необходимой антитезой самодержавию. Более
того, анархизм был логическим продолжением в области политики то-
тального восстания против идеальных абсолютов и культа «эгоизма»,
который был основным увлечением Герцена на протяжении 1840-х го-
дов и который достиг своего апогея после ссоры с умеренными запад-
никами; теперь, когда он обнаружил себя в мире, в котором существо-
вала политика, он естественным образом стал переводить свое восста-
ние идей в политические понятия. Наконец, не стоит недооценивать
пример Италии, ведь именно там в конце 1847 года репрессивный ев-
ропейский порядок, установленный Венским конгрессом, самым край-
ним выражением которого стал режим Николая, впервые начал рас-
падаться. В Италии Герцен явно был очарован зрелищем растущего
растворения государственной власти, разделением страны на большие
автономные единицы и видимыми остатками прошлой муниципаль-
ной независимости, — все это тревожная новизна для того, кто жил
в условиях централизованной бюрократии Николая. Более того, ка-
жется, что итальянцы имели много общего с русскими, так как были
бедными, отсталыми и подавленными. Таким же образом они не при-
чиняли Герцену обид в отличие от заносчивых французов. Следова-
тельно, если самые подавленные люди Запада демонстрировали вели-
чайшие революционные virtu [добродетель (wwi.). — Прим, пер.], какие
надежды можно было возлагать на самую лишенную из всех наций -
собственную нацию Герцена? Принцип, согласно которому последние
станут первыми, уже доминировал в мысли Герцена. Несмотря на то
что он никогда не делал этого явно, тот образ Италии, который нари-
совал Герцен, был грубым наброском его видения революционной Рос-
сии после 1848 года.
75 «В благоустроенном обществе не должно быть правительства (принудитель-
ного), но только управление (администрация)» (нем.). О возможном влиянии
Бакунина и поляков см.: Николаевский Б. За нашу и вашу вольность — страни-
цы из истории русско-польских отношений // Новый журнал. 1944. № 7. N. Y.
О Прудоне см.: Labry R. Herzen et Proudhon. Paris, 1928, в которой автор при-
ходит к выводу, будто анархизм Герцена развивался независимо. О намеках
на Фламандские города см.: Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 121. О Фурье см. выше: Гл. 13. Ч. 2. О Вейтлинге см.:
Герцен А. И. Дневник // Герцен А. И. ПССиП. Т. 3. С. 140-141.
488
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
Этот итальянский энтузиазм сделал его позицию относитель-
но Франции еще более сложной. В очередной раз он защитил свои
«Письма из Avenue Marigny» от нападок друзей. Для «такого легкого
произведения» то, что он говорил о добродетелях простых людей, об
«общих местах о России в первом и о Франции в четвертом» письмах,
было достаточным, чтобы простить любые недостатки. Боткин был
обвинен в необоснованном «пристрастии» к Франции. Даже Аннен-
ков был выруган за то, что отзывался о французах как о «дорогих де-
тях» в своих «Парижских письмах», которые также были опубликова-
ны в «Современнике» и которые в отличие от «Писем» Герцена вы-
звали одобрение западников. Что касается его самого, «потому-то, что
это [парижане. — М. М.] — бессмысленные дети великих отцов, я хо-
жу с непокрытой головой по кладбищу Pere Lachaise и не хочу кланять-
ся с шевалью без таланта, без энергии, без правил, называемою фран-
цузами». Даже простые люди — а они-то в первый раз — попали под
это осуждение. Во Франции существует только «сострадания baspeuple
[чернь {фр.}. — Прим, пер.], но он по образованию не ушел еще за пре-
делы XVI столетия». В следующем году рабство масс перед устаревши-
ми идеологиями станет для Герцена одной из основных причин неу-
дачи Революции. На самом деле он уже провозглашает, что Франция
настолько порабощена нравственными ценностями прошлого, прин-
ципом централизации и самодержавия, что ее положение является
практически безнадежным.
«Живут себе на двух-трех нравственных сентенциях и на profession
de foi Vicaire Savoyard [Произведение Руссо «Вероисповедание савойско-
го священника» {фр.). — Прим, пер.], не замечая, что после Руссо прош-
ли столетия. <...> О, как Францию понимал Наполеон и как ее понял
на сию минуту Гизо, — сей сенский Меттерних! Напрасно Боткин ду-
мает, что трудность понимать европейскую жизнь происходит от кон-
кретной сложности и полноты, — нет, при простом отношении к пред-
мету можно-таки понять, в чем дело. Так как вообще Европа не может
подняться на высоту своей цивилизации и последняя остается отвле-
ченной идеей и идеалом, вряд ли исполнимым (история вместо испол-
нения римского идеала исполнила лангобардское королевство и хри-
стианство), так и Франция ниже своего прошедшего»76.
76 Герцен А. И. Письмо Е. Ф. Коршу, Т. Н. Грановскому и К. Д. Кавелину. 30 янва-
ря/п февраля 1848 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 178-180. Похожая защита
«Писем из Франции и Италии» Герцена завершает первое из «Писем с Via del
Corso». См.: Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП.
Т.5. С. ig-2o. [«Исповедь савойского священника» — одна из самых характер-
ных глав известного педагогического сочинения Руссо «Эмиль». В тексте этой
главы он пытается доказать невозможность и необходимость естественной
религии. — Прим. пер.].
489
МАРТИН МАЛИА
Осуждение полуосвобождения друзей, выраженное в «Новых вариа-
циях на старые темы», здесь впервые целиком применяется к европей-
скому обществу. Результатом стала поистине парадоксальная позиция.
Социализм «едва ли реализуем», тем не менее Герцен злится на Фран-
цию за то, что та его не реализовала. На практике социализм может
привести лишь к дурному компромиссу, как идеал христианства при-
вел только к средневековой церкви, тем не менее Герцен продолжает
в него верить. Он злится на реформаторов за то, что те остаются аб-
страктными идеалистами, но при этом отрицает то, что получается,
когда они пытаются применить свои идеалы на практике. Он поносит
европейских левых, тем не менее хочет найти среди них место для се-
бя. Европа была прогнившей и конченной, и хотя Италия вдохновляла
Герцена больше, чем Франция, все же Европа не была хороша. Во всей
этой путанице ясно только одно: риторическое негодование, излива-
емое Герценом на мир, было вызвано теми фрустрациями, что он пе-
режил в прошлом, фрустрациями, в которых были виновны все кроме
него самого. Тем не менее в то же время он отчаянно хотел принадле-
жать чему-нибудь более широкому, чем он сам, чему-нибудь возвышен-
ному, благородному, чистому, — и все это в рамках одного мира.
Последним противоречием явилось его двойственное отношение
к кружку. Тридцать первого января 1848 года в первую годовщину от-
ъезда из Москвы он дописал postscriptum к только что процитирован-
ному письму, описывая расставание в тоскливых тонах и снова дер-
жа в руках оливковую ветвь. Недавно он получил номер «Современ-
ника», содержавший самое жестокое письмо из «Писем из Avenue
Marigny»: «Конечно, это не Бог знает что, однако, не понимаю, чем
вас возмутило?»77 — и все это, когда он явно писал данные строки с це-
лью подзадорить друзей! Как и в случае с Европой, это было отноше-
нием любви-ненависти: он оторвал себя от друзей, чтобы искать новую
жизнь, при этом он не мог вынести потери; он боялся отчуждения от
них, тем не менее ему не было покоя, пока он не уничтожил их самую
искреннюю привязанность.
8
Четыре «Письма с Via del Corso», написанные в Италии между кон-
цом декабря 1847 года и началом марта 1848-го78, выражают все эти про-
тиворечия и доводят до логического заключения смесь антизападно-
го национализма, социального экстремизма и идеализации простого
77 Герцен А. И. Письмо Е. Ф. Коршу, Т.Н. Грановскому и К.Д. Кавелину. 31 янва-
ря/12 февраля 1848 г. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 181-182.
78 «Письма с Via del Corso» были начаты с целью публикации в «Современни-
ке». В процессе написания Герцен осознал, что они никогда не смогут преодо-
49°
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
народа, которую друзья Герцена считали столь опасной для прогресса
в России. «Письма» открываются мелодраматической сводкой его па-
рижских страданий.
«К осени сделалось невыносимо тяжело в Париже; я не мог сла-
дить с безобразным нравственным падением, которое меня окружало;
я чувствовал, что в мою душу забирается то самоотвержение, тот холод
и то “все равно”, которое вносится утраченными надеждами, разры-
вом с действительностью, презрением к настоящему; я черствел и толь-
ко иногда по негодованию чувствовал молодость сил и прежнее оду-
шевление. Смерть в литературе, смерть в театре, смерть в политике,
смерть на трибуне, ходячий мертвец Гизо, с одной стороны, и детский
лепет седой оппозиции — с другой, это ужасно! Там, где-то внизу, вда-
ли раздавались сильные стенания; казалось, они выходили из могучей
и здоровой груди, но снаружи Париж представлял остынувший кратер,
превратившийся в грязь и слякоть. <...> “В Италию, в Италию!” Мне
хотелось отдохнуть, хотелось моря, теплого воздуха, пышной зелени
и людей, не так истасканных, не так выживших из сердца»79.
Самыми добрым словами, которые Герцен мог сказать о Париже,
были: «Париж, что там ни толкуй — единственное место в гибнущем За-
паде, где широко и удобно гибнуть». Под этим он имел в виду, что сво-
бода протестовать против ужасного состояния цивилизации существо-
вала, это-ту свободу и отстаивали социалисты.
В остальном Герцен предался самому черному пессимизму. Проез-
жая через Лион, он был исполнен ужаса городских сооружений, воз-
веденных не для защиты от внешнего врага, но для защиты от беспо-
койного пролетариата croix rousse [полицейский крест {фр.}. — Прим,
пер.}. Это был подходящий пример неизменной природы европейско-
го, в частности французского, общества. Со всей своей мощью Европа
стремилась сокрушить любую возможность перемены. «Середь города
тоже разбросаны пушки; вовсе неожиданно идешь каким-нибудь пере-
улком и вдруг натолкнешься на два, на три жерла, обращенные на два,
леть цензуру, однако писать их продолжил, но лишь для их распространения
в рукописном виде среди друзей. Никогда не опубликованные под своим пер-
воначальном названием, впервые они появились на немецком языке, слегка
в измененном виде в качестве открывающих глав «Brief aus Italien und Frank-
reich (1848-1849), von einem Russen». Hamburg, 1850. Они были опубликованы
в России в 1854 году как 4-8 «Письма из Франции и Италии», под этим названи-
ем они и стали общеизвестны. Так как первоначальная версия полностью не
сохранилась, цитаты даются из текста 1854 года, использованного Лемке; одна-
ко цитируются только те параграфы, которые точно датированы 1848 годом.
См.: Примечания редактора // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 540-542. То, что
осталось от оригинального текста, см.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 564-613.
79 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 1.
491
МАРТИН МАЛИА
на три переулка и осененные трехцветным знаменем с иронической
надписью: “ЫЬепё et ordre public!” [“Свобода и общественный поря-
док” (фр.) — Прим. nep.}»3Q.
В Провансе, во время «восторга» от первого открытия юга, Герцен
не упустил возможности заметить знаки укорененного чувства собст-
венности, чуждого славянам.
«Одно оскорбляет глаз и щемит славянскую душу: высокие камен-
ные ограды, посыпанные битым стеклом, отделяют сады, огороды,
иногда даже поля; они представляют какое-то увековечивание исклю-
чительного владения, какую-то нахальную дерзость права собственно-
сти; для бедняка дорога пыльная, жестокая и оскорбительная стена, на-
поминающая ему беспрерывно, что он нищий, что для него нет даже
вида вдаль. Нельзя себе представить, какой угрюмый характер прида-
ют полям и земле эти стены; деревья, как узники, посматривают через
них, прелестнейшие ландшафты испорчены».
Еще важнее то, что Герцен сравнил этот замкнутый пейзаж с откры-
тыми просторами России.
«Русского села в Европе нет. Смысл деревенской коммуны в Евро-
пе только полицейский. Что общего между этими разбросанными до-
мами, огораживающимися друг от друга? У них все особое, они связа-
ны только общей межой. Что может быть общего между голодными
работниками, которым коммуна предоставляет le droit de glaner [право
собирать колосья и зерна, оставшиеся после жатвы (фр.). — Прим, пер.},
и богатыми домохозяевами? Да здравствует, господа, русское село! Бу-
дущность его велика»80 81.
Это замечание важно для понимания развития Герцена. Здесь впер-
вые он принимает идею о том, что русская крестьянская община мо-
жет служить в качестве основания для социализма. Это был декабрь
1847 года: полные шесть месяцев после июньских дней и только семь
месяцев после его прибытия в Европу. Как не было это и изолирован-
ной мыслью. В следующем «письме» из Via del Corso, датированным
четвертого февраля 1848 года, он выработал идею при обсуждении ита-
льянского крестьянина.
«Несмотря на все действия, на чужеземный гнет, на нравственную
неволю, итальянец никогда не был до того задавлен, как французы
и немцы. Не надобно забывать, что правительства итальянские пре-
скверно организованы, что их государственные люди так же беспеч-
ны, как земледельцы. Но главная причина в том, что итальянец не всю
80 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 2,
С.3.
81 Там же. С. 6-7. Выражение «rural commune» является переводом термина «дере-
венская коммуна» — русифицированной формой французского слова «com-
mune» — и только приблизительным эквивалентом «общины».
492
ГЛАВА 14. КРИТИЧЕСКИЙ ГОД — 1847-Й
свою жизнь связывал с государством; для него государство всегда было
формой, условием, а не целью, как для француза; оттого падение госу-
дарства не могло совсем раздавить человека. Крестьянин средней Ита-
лии так же мало похож на задавленную чернь, как русский мужик - на соб-
ственность. Нигде не видал я, кроме Италии и России, чтоб бедность
и тяжелая работа так безнаказанно проходили по лицу человека, не ис-
казив ничего в благородных и мужественных чертах. У таких народов
есть затаенная мысль или, лучше сказать, не мысль, а потаенная сила, непо-
нятная им самим до поры, до времени, которая дает возможность перено-
сить самые подавляющие несчастия, даже крепостное состояние [кур-
сив добавлен. — М. М.]»82.
Штрих за штрихом рисовался портрет скрытых добродетелей кре-
стьянской России, который Герцен изобразит после 1848 года.
Более того, итальянцы, как и русские, были «настоящими личностя-
ми», а не «субъектами», хотя юридически они могли и не быть «гражда-
нами». «В итальянцах особенно развито уважение к себе, к личности;
они не представляют, как французы, демократию, — она у них в нравах,
и под равенством они не разумеют равномерное рабство». В то же вре-
мя анархистская нотка усилилась.
«В Ливорно я увидел первую “чивику”, ilpopolo armato [вооруженный
народ (мт.). — Прим. пер.]. Я вообще не люблю ни орудий, ни солдат,
но если уж есть необходимость в вооруженной силе, то внутренняя
стража, составленная из граждан и не одетая в шутовской мундир, все-
го менее оскорбляет. По счастию, тосканская чивика еще не успела
нашить себе мундиры <...>. Вы не можете представить себе, до какой
степени это отсутствие мундира облагораживает часового. Мундир от-
резывает человека от людей — для солдат существует полк, знамя, воен-
ная честь, а не честь гражданина, не гордость, не семья [курсив добав-
лен.-ММ]»83.
Итальянцам не хватало внутреннего уважения к властям, основан-
ного на божественных и идеальных санкциях, которые для Герцена бы-
ли источниками всякого рабства.
Италия, каким бы удивительным это ни казалось, была даже отно-
сительно «молодой» и «девственной». Конечно, у нее было что-то от
«прошлого», как об этом свидетельствовали такие памятники, как Ко-
лизей и ряд прочих руин, но у нее не было «готического» (религиоз-
ного) прошлого, именно это явилось причиной всех злоключений во
Франции и Германии. Прошлое Италии было языческим, гуманистиче-
ским и земным. Даже папство, несмотря на мистическую реакцию по-
82 Там же. С. 32.
83 Там же. С. 9-11. В оригинальной версии эти отрывки формулируются в чуть
более умеренном виде, но смысл от этого не меняется. См.: Герцен А. И.
ПССиП. Т. 6. С. 570, 574.
493
МАРТИН МАЛИА
еле Тридентского собора, (главным образом, вдохновленной Испани-
ей и Австрией и тем самым не являвшейся виной итальянцев) в сущно-
сти, было древним, языческим и гуманистическим институтом, о чем
можно узнать, просто взглянув на фрески Микеланджело84. Самое глав-
ное, Италия была свободна от прошлого, так как начиная с XVI столе-
тия жила под владычеством иностранцев и тем самым не знала пери-
ода строительства централизованного государства и роста пагубной
буржуазии, испытанного другими нациями Европы. В каком-то смысле
это оставило историческую доску чистой и дало Италии неоценимое
преимущество перед ее более продвинутыми соседями85. «Историосо-
фия» здесь была запутана более чем обыкновенно, но это было грубой
натяжкой, чтобы заставить условия Италии соответствовать будущим
формам «юности» России. Тем не менее Герцену удалось выполнить
свою главную задачу: он выставил анархическую Италию в качестве ан-
титезы деспотической Франции, что после 1848 года станет противо-
стоянием революционной России и консервативной Европы.
84 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 14-15,
18-19.
85 Там же. С. 28-30.
ГЛАВА 15
РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА1
1
Всего лишь шаг отделял Герцена от победы в итальянской кампании, ког-
да новость о февральской революции в Париже достигла Рима. С этого
момента он скорее начинает реагировать на события, а не на друзей. Точ-
нее говоря, теперь в своих манипуляциях с символами он гораздо чаще
апеллирует к новейшим событиям, чем к старинным спорам в Соколово.
Однако по существу его задача не изменилась. Он все также стремится от-
воевать идеологическое преимущество не только у своего московского
кружка, но и у более обширного мира европейской демократии.
Первоначально реакция Герцена на февральскую революцию бы-
ла неоднозначной. С одной стороны, она опровергала все то, что он
утверждал в течение 1847 г°Да> а емУ было нелегко переступить через
собственное самолюбие. С другой стороны, он ждал «второго прише-
ствия» революции почти всю жизнь, и если бы она действительно про-
изошла, ему не хотелось остаться в стороне. Сначала он позволил себе
надеяться. 3 марта он записал: «Сегодня заходил ко мне редактор “Эпо-
хи” с вестью, что Париж вспомнил, что он Париж, что строят барри-
кады и дерутся»1 2. Герцен был еще очень осторожен и неуверен в своих
оценках. На следующий день он узнал, что во Франции провозглаше-
на республика. «Во сне это или наяву? События с каждым днем густе-
ют, становятся энергичнее и важнее, усиленный пульс истории посту-
кивает лихорадочно, личные взгляды и ощущения теряются в величи-
не совершающегося». Он был практически готов отречься от своих
«личных взглядов» и признать, что его первоначальное суждение о Ев-
ропе было поспешным. «У меня дрожит рука, когда я принимаюсь за
газеты: всякий день какая-нибудь неожиданность, какой-нибудь громо-
вой раскат: или светлое воскресенье, или страшный суд возле. Новые
силы пробудились в душе, старые надежды воскресли, и какая-то муже-
ственная готовность на все снова взяла верх»3. Очевидно, что потре-
1 В процессе перевода настоящего текста была использована публикация этой
главы в: Новое литературное обозрение. 2001. №49.
2 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 49.
3 Тамже. С.50. ~
495
МАРТИН МАЛИА
бовалось некоторое усилие, чтобы обрести даже это граничащее с от-
чаянием «мужество». Это была высшая точка энтузиазма Герцена отно-
сительно революции 1848 года.
Затем сомнения стали брать верх. Мартовские восстания в Австрии
и Пруссии, где раньше не было и намеков на революцию или демокра-
тию, по-видимому не произвели на Герцена ни малейшего впечатления.
Более того, он не поспешил вернуться в Париж, что было парадоксаль-
ным, если учитывать его убеждения. Ведь во Франции была хотя бы ре-
спублика, признающая всеобщее избирательное право, и в правитель-
ство допускали даже социалистов — беспрецедентная ситуация для того
времени. В Италии же все еще процветали такие «прогрессивные» фор-
мы верховной власти, как короли, Неаполитанский и Пьемонтский, ве-
ликий князь Тосканский и Папа Римский, и нигде не было конституции
более радикальной, чем Хартия Луи-Филиппа. И все же Герцен задержал-
ся в Риме до 13 апреля. В письме к Анненкову, написанном в начале марта
сразу после того, как стало известно о февральской революции, он уже
высокомерно отозвался о невероятной Французской республике и по-
хвалился, еще более, чем когда-либо, своими «русскими-итальянцами».
«Итальянцы ужасно близки к республике, и тосканцы с римлянами впе-
реди. Здесь республика будет иная [чем во Франции. — М. М.] — никакой
централизации федералистско-муниципальной и демократической».
Герценовский анархический идеал свободной федерации самоуправля-
емых коммун или муниципалитетов приближался к своему окончатель-
ному виду. Далее он утверждал, что Рим — не столица в том понимании,
в каком столицей является Париж, но «нравственный узел», который
может объединять вокруг себя суверенные города Италии, не подавляя
их централизованной силой4. Целью Герцена уже тогда было не рефор-
мирование, но упразднение государства. Опыт Французской республи-
ки лишь укрепил это убеждение, но не создал его.
Находясь в Риме, Герцен фактически настроил себя на то, что он
не одобрит Вторую республику, когда ее увидит. «Когда я в Риме чи-
тал список членов временного правления, меня разбирал страх: имя
Ламартина не предвещало ничего доброго; Марраст был прежде изве-
стен за большого интригана; потом эти адвокаты, эти неизвестности...
Один Ледрю-Роллен будто что-то представлял; Луи Блан и Альбер стоя-
ли особо, — что было общего между этими людьми?»5 С самого начала
Герцен осознавал, что это не его республика. Уезжая из Рима, он пред-
чувствовал грядущую реакцию.
«Что-то будет из всего? <...> Небо не без туч, временами веет холод-
ный ветер из могильных склепов, нанося запах трупа, запах прошедше-
4 Герцен А. И. Письмо Анненкову от 5-6 марта 1848 года // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 5. С. 208.
5 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 58.
496
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
го; историческая Tramontana сильна, но что бы ни было, — благодар-
ность Риму за пять месяцев, которые я в нем провел. Что прочувствова-
но, то останется в душе, и всего совершенного не сдует же реакция»6!
Пессимизм Герцена усугублялся по мере продвижения на север к Па-
рижу. Едва ступив на землю Франции, он «прочел о страшном усми-
рении руанского [пролетарского. — М. М.] восстания; это была пер-
вая кровь после 24 февраля»7. Он прибыл во французскую столицу 5
мая и немедленно принялся за новую серию «писем» под названием
«Опять в Париже», в которых практически ежедневно излагал впечат-
ления для отсутствующих друзей8. Только что открылась новоизбран-
ная национальная ассамблея. Стоит отметить, что это был первый ев-
ропейский парламент со времен Конвента, избранный всеобщим голо-
сованием, и именно поэтому (в большинстве своем избиратели были
мелкими земельными собственниками) ассамблея по составу оказалась
умеренно-республиканской, но никоим образом не социалистической.
Лишь парижские радикалы и их последователи из числа пролетари-
ата были социалистами, но они составляли совсем незначительный
процент населения страны. Герцен категорически возражал против
умеренно-республиканских результатов выборов, несмотря на их де-
мократический характер. Ассамблея, по его мнению, только трусли-
во отражала взгляды перепуганной буржуазии, вместо того чтобы вы-
ражать «истинные потребности масс». Подобно многим радикалам,
в 1848 году он совершил великое открытие: «формальная» демократия
всеобщего избирательного права, будучи примененной к старому госу-
дарству и старому общественному порядку, при неграмотности боль-
шей части населения просто-напросто вновь привела к власти приви-
легированные слои общества и тем самым упрочила их позиции еще
успешнее, чем ограниченное избирательное право, которое предлага-
ли либералы.
6 Там же. С. 57.
7 Тамже. С. 58.
8 Подобно «Письмам с Via del Corso», статьи «Опять в Париже» не могли быть
опубликованы в России в то время, когда они писались (1848 год). Поэтому
впервые они были опубликованы по-немецки в переработанном виде в 1850
году. Только в 1854-м вышел в свет русский, еще более сжатый вариант этих
статей, составивших часть заключительных глав «Писем из Франции и Ита-
лии» и именно в таком качестве известных широкому читателю. Сохранивши-
еся фрагменты первоначального, наиболее развернутого варианта текста 1848
года приведены в: Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 6. С. 613-668; Герцен А. И. Новые материалы / Под ред. Н. М. Мен-
дельсона. М., 1927. С. 112-129. Поскольку текст 1854 года лучше известен и более
доступен, мы будем цитировать по нему, но только в тех случаях, когда цита-
ты соответствуют духу, если не букве первой редакции.
497
МАРТИН МАЛИА
Доверие Герцена к революции было полностью подорвано уже 15
мая, через ю дней после прибытия в Париж, когда попытка восстания
и свержения ассамблеи провалилась.
«Пятнадцатое мая сняло с моих глаз повязку, — даже места сомнению
не осталось: революция побеждена; вслед за нею будет побеждена и ре-
спублика. Трех полных месяцев не прошло после 24 февраля, «башма-
ков еще не успели износить» сГамлет о своей матери. — А. И. Г.>, в ко-
торых строили баррикады, а уж Франция напрашивается на рабство,
свобода ей тягостна. Она опять совершила шаг для себя, для Европы
и опять испугалась, увидевши наделе то, что знала на словах, за что го-
това была проливать кровь»9.
Восстание 15 мая, согласно Герцену, было восстанием народа про-
тив государства в любой его форме, как республиканской, так и мо-
нархической, «великим протестом Парижа против устарелого притя-
зания законодательных собраний на самодержавие, за которым всегда
и везде пряталась монархия, реакция и весь дряхлый общественный
порядок»10 11. Поражение народа означало поражение «истинной демо-
кратии», то есть анархии.
События 15 мая стали для Герцена свидетельством того, что предста-
вители «феодального» прошлого Европы, испуганные в конце февра-
ля неожиданным вторжением сил «нового мира», начали заново отво-
евывать ненадолго утраченные территории.
«Роялисты схватились за оружие для того, чтоб спасти республику
и национальное собрание. Спасая собрание, они спасали монархиче-
ское начало, спасали безответную власть, спасали конституционный
порядок дел, злоупотребление капитала, а наконец, и претендентов.
По ту сторону виднелась не ламартиновская республика, а республи-
ка Бланки, т. е. Республика не на словах, а на самом деле; по ту сторону
представлялась революционная диктатура, как переходное состояние
от монархии к [истинной. — М. М.] республике: suffrage universal, не не-
лепо и бедно приложенный к одному избранию деспотического собра-
ния, а ко всей администрации; освобождение человека, коммуны, де-
партамента от подчинения сильному правительству, убеждающему пуля-
ми и цепями. Собрание, опертое на национальную гвардию, победило,
но нравственно оно было побеждено 15 мая; оно держится, как все от-
жившие учреждения, единственно силою штыков»11.
В своем преждевременном пессимизме Герцен оказался в меньшин-
стве наряду с такими фигурами, как Прудон, Бланки, Барбес и Ламен-
не, статьи в газетах и парламентские речи которых он с жадностью чи-
тал на протяжении всего 1848 года. Большинство социалистов во Фран-
9 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 57.
10 Тамже. С.62.
11 Там же. С. 62-63.
498
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
ции во главе с Луи Бланом все еще продолжало надеяться, что их идеи
восторжествуют. Масса республиканцев и радикалов по всей Европе
продолжала верить, что вскоре наступит демократия; мало того, что
Франция стала республикой. Италия, Пруссия и Австрия также нахо-
дились на пике революционного подъема. При этих обстоятельствах
реакция Герцена на события 15 мая, не приведших к решающим ре-
зультатам, представляется преждевременной и преувеличенной. Хотя
в иных ситуациях он демонстрировал замечательную способность на-
деяться вопреки здравому смыслу (взять, например, его веру в «соци-
алистическую» крестьянскую общину), с надеждами на европейскую
революцию он расстался без малейшей борьбы. Разумеется, в герце-
новском скепсисе по отношению к революции был элемент предвиде-
ния, но он выдвигал для своих предсказаний настолько примитивные
обоснования, что они не представляют никакого интереса для иссле-
дователя.
Одна из причин этой легкой капитуляции заключалась в его отныне
безудержном национализме: казалось, что он не желал успеха револю-
ции, чтобы избежать покровительственного отношения к русской де-
мократии со стороны европейцев. Еще более веским основанием для
пессимизма служили его анархические убеждения, вызревшие в хо-
де продолжительных споров с друзьями и впервые детально сформу-
лированные в выше процитированном пассаже. Отныне демократия
для Герцена — уже не просто централизованная республика, основан-
ная на всеобщем голосовании: такая республика ничем не лучше са-
мой абсолютной монархии. В подобном государстве народ, погрязший
в невежестве и предрассудках, передавал власть — то есть отдавал соб-
ственную свободу — самодержавной ассамблее, затем получившей всю
полноту власти старой монархии. Новая республика, как и монархия,
представляла собой свод законов, систему прав собственников и си-
лу принуждения, стоящую над и вне индивида. На самом деле полити-
ческая республика должна была рассматриваться как зло, еще худшее,
чем монархия, поскольку она прикрывает свою авторитарную сущ-
ность лозунгами всеобщего голосования, свободы, равенства и брат-
ства. Монархическая власть честно провозглашает себя выше и пре-
выше личности, тогда как централизованная республика своими псев-
додемократическими атрибутами вводит людей в заблуждение и тем
самым отдаляет их настоящее освобождение.
Истинная же республика, напротив, применяла бы принцип все-
общего голосования на всех уровнях, а не только для создания деспо-
тической ассамблеи. Каждая деревня и коммуна избирала бы себе чи-
новников, суды, милицию и полицию — все они могли бы быть ото-
званы со своих постов по воле народа. Центральное правительство,
если бы таковое возникло, являлось бы орудием в руках создавших его
коммун, а не наоборот. Оно играло бы роль морального центра сво-
499
МАРТИН МАЛИА
бодной федерации, но не было бы суверенной законодательной и ис-
полнительной верхушкой государства. Истинная республика была бы
максимально приближена к каждому конкретному гражданину. Только
таким образом индивиду могла быть гарантирована всеобщая свобода,
о которой мечтал Герцен. Меньшее означало рабство. Как в «науке» и в
этике, его позиция была «всё или ничего». В политике не могло быть
промежуточного состояния между николаевским режимом и анархиче-
ской федерацией общин.
После 15 мая Вторая республика представлялась Герцену безнадеж-
ным делом. Поэтому когда в июне ценой великого кровопролития было
подавлено второе и куда более серьезное восстание пролетариата, он
почувствовал, что сбываются худшие из его прогнозов, и писал об этом
со все возрастающей яростью. Еще сильнее, чем в «письмах» «Опять
в Париже», это заметно во второй серии очерков, начатой в Италии,
но в основном написанной во Франции после июньских дней и пото-
му озаглавленной «С того берега». Наиболее красноречиво реакция
Герцена на кровавое усмирение парижских рабочих выражена в очер-
ке «После грозы»:
«Париж! Как долго это имя горело путеводной звездой народов; кто
не любил, кто не поклонялся ему? Но его время миновало, пускай он
идет со сцены. В июньские дни он завязал великую борьбу, которую ему
не развязать. Париж состарился, и юношеские мечты ему больше не
идут; для того, чтоб оживиться, ему нужны сильные потрясения, Вар-
фоломеевские ночи, сентябрьские дни. Но июньские ужасы не оживи-
ли его; откуда же возьмет дряхлый вампир еще крови, крови праведни-
ков, той крови, которая 27 июня отражала огонь плошек, зажженных
ликующими мещанами <...>. Что выйдет из этой крови? — кто знает,
но что бы ни вышло, довольно, что в этом разгаре бешенства, мести,
раздора, возмездия погибнет мир, теснящий нового человека, меша-
ющий ему жить, мешающий водвориться будущему — и это прекрасно,
а потому: да здравствует хаос и истребление!
Viva la mort!
И да водрузится будущее!»12
Здесь герценовская теория революции предстает в своем закончен-
ном виде. Централизованная буржуазная республика, сменившая мо-
нархию, не могла быть долговечной. Согласно Герцену, существовало
два варианта развития событий. «Силы порядка» могли восторжество-
вать, открыто провозгласив новую монархию или выдвинув сильную
фигуру «псевдореволюционного» лидера типа Кавеньяка или Луи На-
полеона при поддержке «деспотической ассамблеи» или же без нее.
В этом случае «старый мир» социального неравенства и абсурда был
бы ненадолго спасен, но, в конце концов, массы должны были под-
12 Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 417-418.
500
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
няться и уничтожить цивилизацию до основания, тем самым возве-
щая о кончине Европы. Единственным шансом избежать катастро-
фы и спасти революцию могло бы стать второе народное восстание,
еще более жестокое, чем июньское, которое расправилось бы с суще-
ствующим строем и установило диктатуру народа. Из всеобщей рез-
ни и разрухи, бесконечные риторические описания которой занима-
ют у Герцена многие и многие страницы, мог бы родиться «новый мир»
свободных демократических коммун. По крайней мере, для Европы это
был единственный шанс, и Герцен призывал к повсеместному разруше-
нию, временами допуская даже, что и Николаю с его казаками стоило
бы вмешаться, чтобы довести до конца холокост цивилизации13. Если
в герценовской демагогии и содержался политический смысл, это бы-
ла проповедь политики «чем хуже, тем лучше»: разгул реакции толь-
ко приблизил бы Европу к вулканическому извержению демократиче-
ских масс. Но Герцен не испытывал особого оптимизма в отношении
триумфа демократической анархии даже при помощи таких крайних
мер. Либо грядущая реакция будет слишком сильной, либо противо-
действие ей — уничтожение цивилизации, которое окажется чересчур
варварским в своем воздействии на «гуманизм», если ему вообще было
суждено возродиться в Европе. Западное общество, вероятно, «погиб-
нет» в реакционном шабаше, безнадежном пролетарском бунте и ка-
зацких погромах. При любом раскладе Европа зашла слишком далеко,
и ей остается лишь умереть.
После Июньских дней Герцен, в сущности, не мог сказать ничего
нового о революции. Он со стороны наблюдал «предсмертные корчи»
республики — сперва абсурдные результаты всеобщего голосования,
когда в декабре 1848 года принц Луи Наполеон был избран президентом,
затем так называемое восстание «Горы» в июне 1849 года и, наконец,
государственный переворот 2 декабря 1851 года. При каждом «шаге Ев-
ропы к могиле» Герцен повторял июньские проклятия в многочислен-
ных «письмах» из тех или иных мест (в общей сложности 14 писем) и в
очерках «С того берега». Сбылись его худшие опасения: реакция вос-
торжествовала по всей Европе. Герцен, в конце концов, убедился, что
рабочие не поднимутся на универсальный холокост, на который он так
надеялся. Даже вера в народные массы — по крайней мере, европей-
ские — оставила его. Пролетариат не меньше буржуазии любит свои
узы, он так же боится ответственности, без которой немыслима свобо-
13 В 1849 году в «Lettre d’un Russe a Mazzini» (см.: Герцен А. И. Письмо русско-
го к Мадзини // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 366-378), в 1850 году в восьмой
части «С того берега» (см.: Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 5. С. 491-501.) и особенно в 1854 году в письмах редактору «The English Repub-
lic» Линтону (см.: Герцен А. И. Старый мир и Россия // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 8. С. 27-57)."
5°1
МАРТИН МАЛИА
да и индивидуальность, он так же закрепощен принципом беспрекос-
ловного подчинения власти. Европа никогда не породит «нового мира»
демократического социализма; груз прошлого не оставляет ей шансов
на развитие в будущем. Она протянет еще некоторое время, поддержи-
ваемая реакцией, а затем скатится в «варварство»14.
2
Как и следовало ожидать, Герцен объяснил провал революции не эко-
номическими и не политическими, но идеологическими причинами.
Отправным пунктом его анализа были сформулированные еще в 1846-
1847 годах нападки на «феодальные» ценности, в соответствии с кото-
рыми до сих пор живет современное общество, — он повторяет их сно-
ва и снова. Революция провалилась, так как европейцы были рабами
принципа власти, пережившего саму власть. «Кто желает сохранить
что бы то ни было из оснований христианских, феодальных, римских,
у того в душе дремлет консерватизм и реакция»15. Однако эти положе-
ния высказаны теперь значительно четче и категоричнее, чем до 1848
года. Более того, обвинение в «феодализме» теперь адресуется не толь-
ко и не столько буржуазии, сколько народным массам, а прежде все-
го — европейским левым. В самом деле, по мнению Герцена, социали-
сты были ничуть не менее виновны в революционном поражении, чем
силы порядка.
Всю критику, первоначально предназначавшуюся московским уме-
ренным друзьям, теперь он обрушил на якобы просвещенную европей-
скую элиту. «Французы нисколько не освободились от религии: читай-
те Ж. Санд и Пьера Леру, Луи Блана и Мишле, — вы везде встретите
христианство и романтизм, переложенные на наши нравы; везде дуа-
лизм, абстракция, отвлеченный долг, обязательные добродетели, офи-
циальная, риторическая нравственность без соотношения к практиче-
ской жизни»16. Временами в своей ставшей уже привычной парадок-
сальной манере Герцен замечал, что и сам был не свободен от этих
ошибок.
«Как ни восставай, как ни досадуй, но мы сами принадлежим по жиз-
ни, по привычкам, по языку к той же литературно-ученой и полити-
ческой среде, от которой мы отрекаемся. Теоретический разрыв наш
с нею сделать практическим не в нашей воле <...>. Наше деяние, это —
именно этот разрыв, и мы остановились на нем, он нам стоил много
труда и усилий. <...> Мы и теперь можем быть сильны только в борь-
14 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 128-
131.
15 Там же. С. д8.
16 Там же. С. 96-97.
502
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
бе с книжниками и фарисеями консервативного и революционного
мира»17.
Снова Герцен проводил параллель между кризисом XIX столетия
и концом античной цивилизации. Поскольку он и ему подобные вери-
ли недостаточно сильно, чтобы стать «новыми христианами» (насто-
ящими социалистами), и поскольку по своему образованию и классо-
вым привилегиям они слишком тесно были связаны со «старым ми-
ром», чтобы стать «варварами» (массами), они могли претендовать
лишь на роль бесполезных, хотя и просвещенных стоиков. Члены эман-
сипированной элиты приветствовали новую мораль и демократию из-
дали, но никак не могли содействовать ее воплощению; им оставалось
только уйти в свою личную честность и со стоическим достоинством
ожидать конца существующей цивилизации и торжества социализма
с «варварским» лицом18. Таким Герцен представлялся самому себе во
время катастрофы 1848 года.
Несоответствие радикальной элиты и ее абстрактных идеалов тре-
бованиям жизни стало основной темой «С того берега», философского
комментария Герцена к революции, тогда как «Письма из Франции
и Италии» — политический комментарий к ней. Из всех работ Герце-
на (за исключением «Былого и дум») эта, пожалуй, самая яркая с ли-
тературной точки зрения и, несомненно, наиболее философски ори-
гинальная. Однако одновременно она и самая запутанная и даже па-
радоксальная. Это отразилось и в форме книги, значительная часть
которой построена как диалог гуманиста и прогрессиста со скептиком
и иконоборцем, — сам Герцен разрывается между двумя этими ипоста-
сями. С одной стороны, он развенчал весь революционный утопизм,
всю «сентиментальную» веру в гуманизм и необходимость прогресса,
весь оптимистический рационализм как «романтические» заблужде-
ния, поскольку они с 178g по 1848 год не получили никакого эмпири-
ческого, «научного» подтверждения; и именно потому, что вождям ре-
волюции не хватило трезвого мужества осознать это, они оказались
столь бессильны перед лицом событий. С другой стороны, он был яв-
но привязан к тем ценностям, на которые нападал, и продолжал ве-
рить в грядущий «новый мир», хотя сам подрывал все разумные осно-
вания этой веры. В результате Герцен при всем своем пессимизме еще
сильнее, чем когда бы то ни было, укрепил свою веру в человека, сво-
боду и социализм в качестве экзистенциальных, если не рациональ-
ных ценностей.
По существу, «С того берега» развивало выводы, к которым Герцен
пришел в «Дилетантизме в науке» и в «Письмах об изучении природы»,
17 Там же. С. 124.
18 Там же. С. 125-127; Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 46g-
484.
5°3
МАРТИН МАЛИА
и доводит их до nec-plus-ultra [верх чего-либо (фр-Y — Прим, пер.] фило-
софского анархизма, в первый раз открыто применив его к политике.
Отправной точкой служит его всегдашняя война против «дуализма».
«Общая основа воззрения, на котором так прочно держится нрав-
ственная неволя человека и «принижение» его личности, почти вся
в дуализме, которым проникнуты все наши суждения. <...> Главный
прием его состоит в том, чтоб разделять на мнимые противополож-
ности то, что действительно нераздельно, — напр., тело и дух, — враж-
дебно противопоставлять эти отвлечения и неестественно мирить то,
что соединено неразрывным единством. Это евангельский миф о Бо-
ге и человеке, примиряемых Христом, переведенный на философский
язык»19.
На самом деле весьма проблематично сделать более странный вы-
вод из поражения революции! Но на каждую страницу герценовских
писаний 1848 года, критикующую Запад с точки зрения политического
анархизма, приходится десять описывающих его ужас перед европей-
ским дуализмом, христианством и «феодализмом». Несмотря на то что
теперь он стал свободным человеком, находящимся в эпицентре реаль-
ной политики, а не просто мечтающим о «действии», его прежнее вни-
мание к абстрактным проблемам сохранилось.
Однако критика дуализма имела и конкретное политическое содер-
жание: «Так, как Христос, искупая род человеческий, попирает плоть,
так в дуализме идеализм берет сторону одной тени против другой, от-
давая монополию духу над веществом, роду над неделимым, жертвуя,
таким образом, человека государству, государство человечеству».
Другими словами, дуализм духа и материи означал существование
абстрактных принципов — будь они левые или правые, — независи-
мых от конкретных личностей. Эти принципы лежали в основе ор-
ганизации власти, а для Герцена любая власть была идентична тира-
нии. Именно по этой причине дуализм, привнесенный в мир христи-
анством, был главной причиной революционной неудачи, так как даже
эти революционные идеалы им были испорчены. «Наш язык — язык
дуализма, наше воображение не имеет других образов, других мета-
фор. Полторы тысячи лет все учившее, проповедовавшее, писавшее,
действовавшее было пропитано дуализмом, и едва несколько человек
в конце XVHI века стали в нем сомневаться, но и сомневаясь, продол-
жали из приличия, а долею и от страха, говорить его языком»20.
В своих нападках на дуализм Герцен прежде всего имел в виду го-
сударство и принципы верховной власти, гражданского «долга», под-
чинения «абстрактному» закону и принудительному праву, на которых
оно основано.
19 Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 478-479.
20 Там же. С. 47g.
504
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
«Монархия основана на дуализме. Правительство никогда не долж-
но, не может совпасть с народом. Правительство — провидение, свя-
щенный чин, творящий дух; народ — страдательная масса, послушное
стадо доброго пастыря. Монархия — по преимуществу теократия: она
держится на божественном праве, она всегда поддерживала религию,
и религия всегда поддерживала монархию»21.
Эти замечания равным образом относились и к демократической
республике. Здесь полномочия религии были секуляризованы и за-
менены «волей народа», «верховной властью народа» или «верховен-
ством парламента», тем не менее это по-прежнему была санкциониро-
ванная тирания государства и общества над индивидом, в практиче-
ском плане ничем не отличавшаяся от тирании церкви. Живя в России,
Герцен нападал на религиозный и идеалистический дуализм как оправ-
дание моральных и интеллектуальных абсолютов, поработивших част-
ную жизнь человека; теперь же его критика распространялась на лю-
бые проявления власти.
Хотя Европа была повинна в грехах дуализма и преклонения перед
властью, Франция, согласно Герцену, пала ниже всех, и здесь стоит
процитировать еще одну последнюю его обличительную речь против
этой страны, поскольку в ней заметна новая анархическая нота.
«Монархическое устройство у французов не выбьешь из головы,
у них страсть к полиции и к власти; каждый француз в душе полицей-
ский комиссар, он любит фронт и дисциплину; все независимое, ин-
дивидуальное его бесит, он равенство понимает только нивелиров-
кой и покоряется произволу полиции, лишь бы только и другие поко-
рялись. Дайте французу галун на шляпу, и он сделается притеснитель,
и он начинает теснить простого человека, т. е. человека без галуна; он
потребует уважения перед властью»22.
И этот порок был национальным феноменом, а не классовым, при-
сущим народным массам не в меньшей степени, чем буржуазии.
Под проклятие всего, что связано с Францией, подпали все фазы
социалистической мысли, от Сен-Симона до Луи Блана. Единственное
исключение было сделано для Прудона, пророка анархизма и автора
формулы «Dieu, c’est le mal» [«Бог — это зло» (фр.). — Прим. пер.}. Вся
социалистическая мысль до него была чистой воды утопией, и по этой
самой причине не могла безжалостно обличать существующие поряд-
ки; подобно идеализму это было бегство от действительности, а не ору-
жие в борьбе против нее. Более того, все социалисты до Прудона вы-
страивали системы, но «социалистическая система» есть логическая
несообразность, поскольку сам по себе структурный характер увекове-
чивает религиозные и авторитарные принципы «старого мира», ме-
21 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 101.
22 Там же. С. 94-95.
505
МАРТИН МАЛИА
сто которого должен занять социализм. «Как скоро он [социализм. —
Прим. пер.] стал осуществляться, сенсимонизм и фурьеризм исчезли,
и явился социализм коммунизма [герценовская диктатура масс, уни-
чтожавшая цивилизацию. — М.М.}, т. е. борьбы насмерть, социализм
Прудона, который сам недавно сказал, что у него не система, а критика
и негация»23. После 1848 года лишь Прудон продолжает сохранять вли-
яние на мысль Герцена, хотя, разумеется, не оно было источником его
независимого анархизма24. Среди политических деятелей один Блан-
ки продолжал вызывать уважение Герцена. «Бланки — революционер
нашего века; он понял, что поправлять нечего, он понял, что первая за-
дача теперь - разрушать существующее [курсив добавлен. — М. М.] »25. Без
этого тотального уничтожения дуализм, власть и государство неизбеж-
но возродились бы под какой-нибудь новой личиной.
Последней жертвой сожжения идолов пала немецкая «наука», в осо-
бенности ее гегелевская традиция. Конечно, эти темные материи не
слишком занимали Герцена в разгар революции, в каком-то смысле он
освободился от гегельянства, просто забыв о нем в тот момент, когда
пересек границу России. Положение обязывало его выразить свое от-
ношение к мировоззрению Гегеля более прямо, и «С того берега» (са-
мо название уже отсылает к открытию им гегелевской философии)
во многом представляет собой антигегельянский трактат. Сам настав-
ник упоминается здесь лишь эпизодически как еще один скрытый хри-
стианин и дуалист, и в потоке риторики Герцен не останавливается
на этом подробнее. Однако по существу он отрекается от своего про-
шлого гегельянства, поскольку отрицает само рационалистическое си-
стемопостроение. С этой точки зрения гегельянство, несмотря на то
что оно маскируется под монистический натурализм, представляет со-
бой не что иное, как чудовищную светскую космологию, управляемую
жесткими логическими законами и, следовательно, такую же фикцию
как и христианство. Следовательно, оно также оправдывает «объек-
тивный» законопорядок и власть, существующую независимо от ин-
дивида.
Эта критика, и снова лишь косвенно, относится и к «полуэмансипи-
рованным» левым гегельянцам, «религию гуманизма» и «абстрактно-
го человека» которых Герцен разнес в пух и прах как очередные маски
принципа идеальной власти, внешней по отношению к индивиду; под-
чинение человека «человечности» есть такое же рабство, как подчине-
ние человека надприродному божеству. Бог, Идея, Гуманизм — все это
нереалистические абстракции; единственной реальностью был только
конкретный человек — в смысле личности. Таким образом, истинный
23 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. юб.
24 Подробнее об этом см.: Labry R. Herzen et Proudhon. Paris, 1928.
25 Герцен А. И. Письма из Франции и Италии // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 90.
506
ГЛАВА 15- РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
«гуманизм» заключался в признании индивида самоцелью с абсолют-
но самодостаточной личностью, не признающей никакой власти, кро-
ме своих насущных нужд и желаний. В новой и еще более радикальной
манере Герцен провозгласил анархический «эгоизм» в качестве выс-
шей ценности и единственной истинной свободы26. В своих философ-
ских убеждениях он отошел от левого гегельянства не к Марксу, как
утверждают советские историки, а к Максу Штирнеру. Несмотря на то,
что, вероятно, он прочел его значительно позднее, сходство его тепе-
решних суждений со штирнеровским «Единственным и его собствен-
ностью» поразительно27.
Таким же образом пришлось пожертвовать триумфальным шестви-
ем истории, ибо вера в неотвратимый прогресс, в органическую ло-
гику исторического развития также означала подчинение индивида
«объективным» законам. Это символизировало «абстрактную» жертву
настоящей жизни идеальному будущему — будущему, по существу, несу-
ществовавшему. Неприятие такого «рабства перед будущим» привело
к тому, что Герцен стал с удвоенной силой делать упор на «философию
настоящего момента», со времен Новгорода мирно сосуществовавшую
в его душе с гегелевским детерминизмом. Но теперь она окончательно
освободилась от оков гегельянства.
«Если прогресс цель, то для кого мы работаем? Кто этот Молох, ко-
торый, по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пя-
тится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, кото-
рые ему кричат “morituri te salutant”, только и умеет ответить горькой
насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле. Неужели
и вы обрекаете современных людей на жалкую участь кариатид, под-
держивающих террасу, на которой когда-нибудь другие будут танце-
вать... или на то, чтобы быть несчастными работниками, которые по
колено в грязи тащат барку с таинственным руном и с смиренной над-
писью «прогресс в будущем» на флаге? <...> цель, бесконечно далекая, —
не цель, а, если хотите, уловка <...>. Каждая эпоха, каждое поколение,
каждая жизнь имели, имеют свою полноту...»28.
26 Это сквозная тема «С того берега». Особенно см.: «Consolatio» и «Эпилог 1849
года». Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 367, 488.
27 Впервые Герцен прямо ссылается на Штирнера в 1858 году, но и тогда не ясно,
насколько много он прочел. См.: Герцен А. И. ПССиП. Т. 18. С. 367. Так или
иначе Штирнер не оказал существенного влияния на Герцена ни на одной из
стадий эволюции взглядов последнего.
28 Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 405. Этот пассаж, как
и название главы «Перед грозой», из которой он взят, указывает на то, что
он написан до революции, в 1847 году. Таким образом, окончательное форми-
рование философских аспектов герценовского анархизма произошло еще
до Июньских дней, и к тому же времени относятся первые всплески поли-
507
МАРТИН МАЛИА
Позиция, занятая Герценом, парадоксальна, ведь сам он едва ли об-
ладал той «полнотой жизни в настоящем», которую теперь провозгла-
шал единственно приемлемой целью для человека, но в то же время от-
рекался от былых «надежд на будущее» и поисков рациональных осно-
ваний для таких надежд. Однако он смирился с этим противоречием,
потому что больше всего на свете боялся попасть во власть самообма-
на, который умаляет достоинство личности, подрывая ее внутреннюю
цельность. Хотя Герцен не мог ничего поделать с зависимостью от об-
щества, в его власти было разорвать путы иллюзии; таким образом,
ему пришлось проститься с милой сердцу верой в неизбежность про-
гресса, поскольку 1848 год убедил его, что это всего лишь очередной
суррогат свободы. В очерках «С того берега» Герцен отвергает идеаль-
ные субституты свободы, предложенные французским социализмом,
и гегелевское представление об истории, как в Новгороде он отвергал
абстрактное «примирение» религии и «буддистских» форм науки. Не-
смотря на всю мучительность этого, он предпочел видеть мир таким,
каков он есть на самом деле, ибо только это позволяло ему быть самим
собой, эмансипированной и автономной личностью, — хотя бы в такой
мере «полнота жизни в настоящем» была для него досягаема.
Более того, природа, как и история, теперь стала для Герцена сле-
пой хаотичной силой. Разумеется, в природе существовали шаблоны
развития, которые контролировали эволюцию видов, и мышление,
как и прежде, оставалось производной от физического строения чело-
века, но во всем живом мире не было всеохватывающего образца, гар-
монически приводящего от неодушевленной материи к «сознанию» че-
ловечества. В глазах Герцена человек перестал покачиваться, подобно
буйку, на волнах гегельянского целенаправленного мирового процес-
са, он больше не являлся смыслом и венцом природы, который управ-
лял вселенной по своему разумению. Вместо этого вселенная оказалась
бессмысленной анархией, где человек и его сознание обязаны своим
существованием лишь счастливому стечению биологических обстоя-
тельств; природа же — враждебной силой, произвольно дарующей ин-
дивиду жизнь или смерть, способствующей или препятствующей раз-
витию личности. Точно так же были беспорядочны и случайны истори-
ческое развитие гуманизма и возникновение свободы. Именно потому,
что люди 1848 года не смогли этого осознать, а доверились своим нере-
тического анархизма и веры в «социалистическую» русскую крестьянскую
общину. Это еще одно указание на то, что причиной идеологического слома,
ознаменованного эмиграцией Герцена, было не столько объективное разо-
чарование в Европе, сколько субъективные последствия спора с умеренны-
ми западниками. В самом деле, процитированный пассаж есть не что иное,
как реплика в воображаемом диалоге с Галаховым, одной из незначительных
фигур этого движения.
508
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
альным представлениям о «прогрессе» и «разуме», стихийной силе ре-
акции удалось их сокрушить. Такими решительными ударами Герцен
свергнул последних идолов дуализма и идеализма — такую вот горькую
мудрость он отыскал на «том берегу» после революционной «грозы».
Несмотря на это, новая философия не привела его к отчаянию, по-
скольку разодрала завесу иллюзии, затемнявшую сознание, и впервые
сообщила ему абсолютную внутреннюю свободу — залог всех прочих
свобод. Более того, если законом вселенной была анархия, то челове-
ческая свобода также не имела границ. Поскольку миром правил слу-
чай, то фундаментальным законом жизни была «вероятность», а не
«необходимость»29. Хотя необходимость больше и не гарантировала
торжества свободы, но и не стояла у нее на пути. Люди, действуя в со-
ответствии со своими конкретными личными желаниями и разноо-
бразными «вероятностями», предоставляемыми историей, создадут
свое собственное будущее, плохое или хорошее, в зависимости от то-
го, плохи или хороши будут их поступки. Ключом к будущему, таким
образом, становилась «активная воля» личностей. Свобода все еще
могла возникнуть, благодаря разумному вмешательству этой воли во
взаимодействие исторических обстоятельств, и будущее все еще мог-
ло стать социалистическим, если индивиды оказались бы достаточно
просвещенными и энергичными. Герцен отказался от утешительных
представлений о неизбежности, но восполнил потерю таковых еще бо-
лее радикальным утверждением человеческого достоинства и свободы
и новой, хотя и более осторожной «верой в будущее».
«Нравственная независимость человека — такая же непреложная ис-
тина и действительность, как его зависимость от среды. <...> Вокруг
нас все изменяется, все зыблется, мы стоим на краю пропасти и ви-
дим, как она осыпается [как в случае с провалом революции. — М. М.]
<...> Мы не сыщем гавани иначе, как в нас самих, в сознании нашей бес-
предельной свободы, нашей самодержавной независимости [курсив до-
бавлен. — М. М.]»30.
29 Эта тема особенно наглядна в: Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 5. С. 406-407. Она возникает и в последующих главах «С того берега», особен-
но во втором воображаемом диалоге с Галаховым, «Vixerunt!» (см.: Герцен А. И.
С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С.429-450), «Consolatio» (Герцен А. И.
С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С.450-469) и «Omnia mea mecum
porto» (Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 469-484).
30 Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 473; Герцен А. И.
С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 472. Философские взгляды, изло-
женные в этом и подобных пассажах «С того берега», лучше всего проанали-
зированы Зеньковским (см.: Зеньковский В. В. История русской философии:
В 2 т. Ростов-на-Дону, 1999. Т. 1. С. 291-304). Зеньковский полагает, что после
1847 года Герцен вернулся от логического детерминизма к более анархиче-
509
МАРТИН МАЛИА
Произнося такое смелое утверждение, Герцен, несомненно, был не
вполне логичен, поскольку трудно представить себе человека «само-
державно свободного» и в то же время «зависимого» от слепых сил
природного и исторического окружения. Герцен, однако, помещал
себя вне рамок привычной логики и основывал свою веру на совер-
шенно новых принципах. С одной стороны, «С того берега» отрица-
ло все рациональные ценности и схемы как «науки», так и социализ-
ма, поскольку все это представлялось теперь Герцену «дуалистическим»
и «абстрактным» отчуждением человека от его желаний; таким обра-
зом, его философия свелась ко всеотрицанию, и мир в каком-то смыс-
ле стал абсурдом. Тем не менее одну ценность он все-таки сохранил —
веру в человеческую свободу, основанную на том, что теперь назвали
бы разновидностью экзистенциализма. Хотя, с точки зрения разума,
мир мог быть бессмысленным, личность была экзистенциально осве-
домлена о силе своей воли, о реальности своего выбора и способности
действовать и, следовательно, была свободной.
Если в своем этическом анархизме Герцен сходен с Максом Штир-
нером, то эта экзистенциальная нота напоминает еще об одном бун-
товщике против гегельянства — Кьеркегоре31. Разумеется, Герцен не
разрабатывал свои положения с философской изощренностью и про-
зорливостью Кьеркегора. Но замечательно уже то, что он вообще при-
держивался подобных взглядов, поскольку лишь считаные единицы
из современных ему мыслителей смогли, как он, выйти за рамки тра-
диционной религиозной и метафизической системы ценностей и не
подпасть под влияние новых — утилитаризма, позитивизма и материа-
лизма, овладевших умами авангарда к 1850-му году. Герцен фактически
ской поэзии Шеллинга, или от представления о вселенной, управляемой разу-
мным прогрессом, к представлению о вселенной, движимой слепыми импуль-
сами Naturgewalten [стихий (нем.). — Прим. пер.}. Хотя в этом есть доля правды,
здесь недостаточно учитываются те элементы структуры и логики, которы-
ми Шеллинг наделял природу, или, по крайней мере, которые Герцен в юно-
сти вслед за Павловым находил в Naturphilosophie. Что еще более существен-
но, при таком философском подходе к «С того берега» в тени остается тот
факт, что по политическим и психологическим причинам, не имевшим ника-
кого отношения ни к Шеллингу, ни к Гегелю, к 1847-1848 годам Герцену было
необходимо верить в анархическое мироустройство, которое бы объяснило
абсурдные исторические события (как, например, реакция после 1848 года)
и в то же время освободило бы человека от всякой внешней необходимости.
Человек мог быть раздавлен внешними обстоятельствами и все же внутренне
оставаться свободным — таким Герцену виделось его собственное положение
и положение всех прогрессивно мыслящих людей после 1848 года.
31 Предвосхищение Герценом экзистенциализма впервые было отмечено Шпе-
том. См.: Шпет Г. Г. Философское мировоззрение Герцена. Пг., 1920.
510
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
предвосхитил мировоззрение, которое распространится лишь в конце
века, и это придает ему ту оригинальность, которой не было ни у кого
из его современников и которой обладали лишь очень немногие на За-
паде. За краткий промежуток между 1841 и 1848 годами Герцен проделал
огромный путь от типичного для его поколения религиозного и соци-
ального идеализма до уникального экзистенциального эгоизма и, та-
ким образом, выработал в философии совершенный аналог своего по-
литического анархизма.
3
К1849 году кризис отрицания, начавшийся в 1846-м во время спора Гер-
цена с умеренными западниками, был преодолен. Закономерно вста-
ет вопрос, насколько серьезно следует воспринимать его заявления
о Европе? Преувеличения были для Герцена привычным делом, и не-
который скепсис в отношении самых резких его высказываний впол-
не уместен. Часть этих утверждений — не более чем риторика, утратив-
шая значение вместе с кризисом, другая же, более существенная часть
стала основанием его политической философии. Задача состоит в том,
чтобы их разграничить.
Более апокалиптические аспекты герценовских деклараций, по
большому счету, были вербальными и, следовательно, временными;
устремление к абсолютной свободе личности и его политическое вы-
ражение — анархизм — были более реальны и, следовательно, жизне-
способны. Упования на холокост продолжились не слишком долго.
Лояльность французского пролетариата режиму Наполеона III вкупе
с неудачным выступлением Николая и его казаков в Крымской войне
эффектно положили конец мечтам Герцена о социалистическом «вар-
варстве». Но он продолжал судить Европу по анархическим меркам, и,
следовательно, все европейские правительства казались ему несовер-
шенными, включая даже такие либеральные, как английское и швей-
царское32. Определенно, ни одно из них не могло даже отчасти по-
служить образцом «нового мира». Со временем, однако, хотя в теории
Герцен оставался непреклонен, его практическое суждение о Европе
смягчилось: он все-таки признавал «некоторое уважение к личности»
и свободе слова, в особенности в Англии и Швейцарии33.
В конечном счете, даже громогласные заявления о том, что Европа
«умирает», не стоит понимать буквально. Для Герцена после 1848 года
эти утверждения, как и многое другое, подпадали скорее под катего-
рию «вероятности», чем «необходимости». В целом, полагал он, — и да-
же надеялся, — они были верны, но, как и все прочие, эта идея была
32 См.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 362.
33 Герцен А. И. С того берега // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 386-388.
би
МАРТИН МАЛИА
раздута идеалистической привычкой к метафорам. Как бы то ни бы-
ло, суть его убеждений оставалась неизменной. Под грудой пустосло-
вия о «римских», «христианских» и «феодальных» пережитках, о «ду-
ализме» и «монархической» республике скрывалась верная интуиция.
В переводе с герценовского идеалистического языка все его заявления
сводились к тому, что в Европе слишком широкие социальные слои бы-
ли кровно заинтересованы в сохранении основ существующего обще-
ства в неизменном виде: позиции этих групп в обществе были слишком
сильны, чтобы их можно было уничтожить целиком. Революция 1848
года провалилась, поскольку Европа в основе своей была консерватив-
ной, поскольку большинство европейцев чувствовало, что у них есть
нечто, достойное сохранения. Они могли стремиться к умеренной ре-
форме или, на худой конец, смириться с ней, но тотальная революция
была для них неприемлема. Только неорганизованное меньшинство —
пролетариат, — движимое скорее безысходностью, чем ясным осозна-
нием цели, было реально заинтересовано в радикальных переменах.
Это меньшинство было достаточно сильно, чтобы напугать остальное
общество и спровоцировать его на весьма неприятную, хотя далеко не
«смертельную» реакцию, но на уничтожение «старого мира» его сил
не хватило бы.
Если Герцен осознавал консервативную сущность европейского об-
щества — а она раздражала его с самого начала, — почему «провал» Рево-
люции вызвал у него такую ярость? Мы уже говорили раньше о его про-
шлых жизненных неудачах и напряженных спорах с друзьями. Но на
то были и другие причины. Первые годы Герцена в Европе прошли
в полном одиночестве и изоляции, он был отрезан от любого обще-
ства, в котором мог бы занимать сколько-нибудь значительное положе-
ние. Это началось с добровольного отказа от его родного окружения,
московского кружка. После июня 1848 года контакт с ним был практи-
чески полностью потерян. Анненков и Тучковы вернулись домой, опа-
саясь, что даже позиция наблюдателя разворачивавшихся перед ними
кровавых сцен может скомпрометировать их в глазах русского прави-
тельства; чуть позже их примеру последовал Тургенев. До самого конца
Крымской войны 1856 года, если не считать писем, доходивших с ока-
зиями, Герцен был практически оторван от России — единственного
мира, где его имя кому-то что-то говорило.
К тому же с осени 1847-го до осени 1849-го ни в России, ни в Европе
у него не было возможности опубликовать рукописи, которыми были
набиты его чемоданы. Впервые за десятилетие ему не хватало слушате-
лей, публичного внимания, однако никогда еще он так не жаждал вы-
плеснуть свою злость в мир. В то же время в Европе он был совершен-
но чужим, никому не нужным и никак не задействованным в событи-
ях, происходящих вокруг него. До 1849 года лишь его друг Георг Гервег
(революционер-неудачник, авторитет которого заметно снизился по-
512
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
еле фиаско его баденской экспедиции) воспринимал Герцена всерьез
как глашатая русского радикализма. Из всех революционеров, скитав-
шихся по Европе, Герцен был чуть ли не единственным, у кого не бы-
ло ни своего движения, ни даже одного славного поражения на счету.
Бакунину удалось хотя бы примкнуть к младшим славянским братьям
на панславистском конгрессе в Праге в июне 1848 года.
Герцен остался праздным зрителем революции, от него не потребо-
валось никаких жертв, ему не полагалось ни наград, ни наказаний. Эта
позиция, поскольку он не был связан никакой ответственностью, по-
зволяла ему предъявлять сколь угодно высокие запросы. Он мог требо-
вать от французского пролетариата чего угодно: разгула анархии, «пе-
рерождения» и «возрождения», разрушительных катаклизмов и воскре-
сения из мертвых, поскольку сам за все это не отвечал; Ледрю-Роллену,
Луи Блану, даже Прудону приходилось быть более осмотрительными,
так как они были участниками событий. Они пытались в той или иной
мере, тем или иным способом осуществить что-то в реальности, Герцен
делал в революции ставку лишь на то, чтобы подчеркнуть принципы
благородства и непреклонности. Тем самым он оказывался в одном ла-
гере с людьми, значительно более отчаянными, чем он сам, как, на-
пример, Бакунин и Бланки, готовых взять на себя ответственность за
реализацию той программы, которой Герцен придерживался только
на словах. Прудон, хотя и был анархистом, не одобрял той тотальной
жестокости, под которой Герцен расписывался чернилами и которую
Бакунину и Бланки не терпелось скрепить кровью34. Жизнь в России,
где Герцен никоим обазом не мог претендовать на высшую власть, по-
служила первым долгим уроком политической безответственности; его
роль в качестве наблюдателя во время революции стала лишь вторым
уроком. Анархизм оказался ему по душе именно потому, что категори-
чески отвергал существующий порядок вещей. По существу, это был от-
каз от всякой ответственности в рамках реальной политической ситуа-
ции; вместо этого он ставил себя вне возможностей, предлагаемых ре-
альным миром, и требовал нового неба и новой земли.
Поэтому герценовские комментарии к революции звучат так отвле-
ченно. Не неся никакой ответственности, он превратил революцию
в гигантскую мелодраму, на которую с привычным идеалистическим
эгоизмом спроецировал свои собственные несбывшиеся надежды. Од-
нако у Герцена (в отличие от Бакунина, движимого аналогичными мо-
тивами) жестокость была по преимуществу вербальной, а’1а Карл Мур,
и чувствуется, что за всей этой кровожадной риторикой стоял чело-
век, слишком гуманный, чтобы воплотить в жизнь хотя бы четверть
из того, к чему он призывал. Это подтвердится после смерти Николая,
когда Герцен, наконец, получит возможность принять реальное уча-
34 Labry R. Herzenet Proudhon. Paris, 1928. Особенно см. 3 главу.
513
МАРТИН МАЛИА
стие в российской политике. Его позиция по отношению к Алексан-
дру II будет значительно более умеренной, чем былое «все или ничего»,
он пойдет на сотрудничество с самодержцем ради отмены крепостно-
го права на приемлемых условиях, станет ратовать за такую полумеру,
как конституционная монархия, и продемонстрирует крайнее неже-
лание поддержать польское восстание 1863 года, поскольку в отличие
от ситуации 1848 года уже будет понимать, что преждевременная рево-
люция порождает реакцию. Но до тех пор, пока Николай был на тро-
не, Герцен знал, что ничего не добьется; ему нечего было терять, когда
он требовал «всего». Тем более что адресат этих требований находил-
ся в стороне от его спора с Николаем и все равно его не слушал. Таким
образом, негодование Герцена по поводу Николая и собственной не-
свободы обрушилось на головы ничего не подозревающего француз-
ского пролетариата, «трусливых» западных социалистов в частности
и Европы в целом; тогда все, что он говорил, может быть описано как
идеологическое раздражение от того, что он не получал того, чего хо-
тел, и чего, как он знал, он никогда не получит, — все это позволяло ему
заполнять «пустоту жизни» и убеждать себя в своей безукоризненной
красноте перед лицом Николая, «раболепных» московских друзей и не-
решительной европейской демократии.
4
Последняя причина исключительной ожесточенности герценовско-
го протеста после 1848 года была связана с личными обстоятельства-
ми, поскольку за революцией последовала серия страшных семейных
трагедий. В 1851 году его мать и второй сын, глухонемой от рождения,
погибли в кораблекрушении на Средиземном море. Однако эта поте-
ря отошла на второй план после еще более сокрушительного удара:
измены и смерти Natalie. История этих событий изложена в «Былом
и думах» чрезвычайно подробно и откровенно с привычной для Гер-
цена драматизацией собственной жизни35. Еще более полный и бес-
пристрастный отчет о событиях можно найти в книге Карра «Роман-
тические изгнанники»36. Поэтому, хотя начальные фазы герценовско-
го брака были рассмотрены в предыдущих главах достаточно подроб-
но, развязки мы коснемся лишь вкратце.
Основной причиной трагедии стало то, что Natalie так и не смог-
ла смириться с переменами в жизни, которые повлекла за собой изме-
на мужа и его последующее убеждение, что любовь есть не вся жизнь,
35 См.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. Особенно см.
главы: 44-50. С. 500-561.
36 Carr Е. Н. The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait Gallery. N. Y., 1933.
Cm.: 3 и 4 главы.
54
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
но лишь часть ее, подчиненная «общим интересам»37. Она не переста-
вала надеяться, что ей суждено вновь пережить ту всепоглощающую
любовь, в которой «Данте» некогда клялся «Беатриче»: чем последова-
тельнее Герцен отворачивался от нее из-за политики и революции, тем
сильнее становилась эта надежда. Однако в зрелости ее представление
об этой любви определялось уже идеями Жорж Санд о естественных
правах страсти, а не религиозным идеализмом, как в юности: хотя бы
эту часть идеологии мужа она усвоила.
Бегство на Запад означало для Natalie второй шанс обрести долго-
жданную любовь. И в 184g году она решила, что нашла ее в объятиях
ближайшего европейского друга семьи — Гервега. Хотя она держала
эту связь в секрете от мужа, ей не казалось, что это пошлая супруже-
ская измена. Напротив, она убеждала себя, что, когда наступит под-
ходящий момент, чтобы уведомить Александра об этой любви, он от-
несется к этому с пониманием и уважением, поскольку искренность
ее страсти была явно превыше условностей брака. К этому принци-
пу, заимствованному у Санд, примешивалось ее старинное представле-
ние о единстве «дружбы» и «любви»: Герцен и Гервег были «друзьями»,
а она была «сестрой» и женой им обоим, но, поскольку Гервег был сла-
бейшим, он сильнее нуждался в ее «любви». Разумеется, Александр по-
нял бы, что такое хитросплетение уз вполне жизнеспособно и все трое
могут гармонично сосуществовать!
Однако когда Герцен случайно узнал правду, он не выказал понима-
ния. На словах он никогда особо не распространялся о своих «правах»
мужа, наделе же повел себя по отношению к любовникам совершенно
«буржуазным» образом. Конечно, он не оспаривал их прав на свобод-
ную любовь, но дал волю негодованию по поводу обмана, что совсем
не соответствовало канонам Жорж Санд. Более того, чтобы успоко-
ить свою гордость, он заявил, что Natalie на самом деле никогда не лю-
била Гервега (хотя по ее письмам было очевидно, что любила); что по-
следний просто беззастенчиво воспользовался ее исключительной от-
зывчивостью и соблазнил ее, так что вся вина за обман лежала на нем.
Оказалось, что случившееся не есть «истинная» страсть по канонам но-
вой нравственности, но «вероломное» злоупотребление Гервегом ока-
занным ему доверием и дружбой Герцена. Эти обвинения получили не-
ожиданное подтверждение со стороны самого Гервега, пыл которого
моментально угас после того, как тайное стало явным. Что же касается
Natalie, разлученной со своим любовником и разочарованной его пове-
дением, то у нее не оставалось выбора, кроме как принять уверения му-
жа в возобновленной привязанности (о буржуазном «прощении» речь
даже не шла) и вернуться к прежнему образу жизни. Однако новая неу-
дача в любви оказалась слишком тяжелым испытанием для ее слабого
37 См. выше: гл. пГч. 2.
515
МАРТИН МАЛИА
здоровья. В начале 1851 года, изможденная двумя беременностями, вы-
павшими на время кризиса, и нервной перегрузкой, она слегла и вско-
ре скончалась.
После этого Герцен оказался окончательно изолирован от мира.
Он давно уже потерял свой московский круг общения, а теперь един-
ственный его близкий европейский друг Гервег, с семьей которого
они с 1848 года жили чуть ли не под одной крышей, предал его самым
гнусным образом. У него не осталось даже Natalie, а вместе с ней ис-
чезла вся семейная жизнь и последняя устойчивая точка в его карти-
не мира. Несмотря на все это, воля Герцена не оставила его, чтобы он
мог продолжать сражаться. Он, конечно, и мысли не допускал о том,
что измена Natalie связана с ее неудовлетворенностью браком или что
им не удалось достичь личностной полноты и реализовать этику «эго-
изма» в совместной жизни. Личная драма не заставила его усомнить-
ся в своих принципах, но, напротив, лишь утвердила их. Natalie ста-
ла в его глазах «дорогой мученицей», «жертвой» злодейства Гервега,
и ее память была окружена любовью и почтением, напоминавшими
дни «Данте» и «Беатриче». Но, кроме того, она пала жертвой женской
эмансипации, «нового брака» и новой морали. Гервег был лишь оруди-
ем ее гибели; причиной же ее стал «развратный», «испорченный» За-
пад, породивший ее соблазнителя и уничтоживший революцию. Она
погибла в суровой борьбе со «старым миром» — как социальной, так
и национальной.
Однако мы не разделяем мнение, будто именно семейная драма Гер-
цена стала скрытой причиной его желчных высказываний 1848 года,
как это иногда утверждается38. Уже достаточно было сказано о корнях
его анархизма, чтобы убедиться в обратном. Более того, простое сопо-
ставление дат развеивает всякие сомнения: Герцен узнал о неверности
Natalie лишь в 1850-м, а его обвинительные речи против существующе-
го порядка набрали полную силу уже к лету 1848 года. И все же ошиб-
кой было бы совершенно упускать личную трагедию из поля зрения
при рассмотрении его анархизма. Для людей, воспитанных в духе рус-
ского идеализма, личная самореализация была тождественна социаль-
ной, и представление об обществе составлялось в первую очередь по
тому, какие возможности для личного развития оно давало. Если Герце-
ну и Natalie пе удалось своей личной жизнью продемонстрировать иде-
ал «нового брака», то лишь потому, что западное общество оказалось
недостаточно эмансипированным. Таким образом, выводы, к которым
Герцен пришел после семейной драмы, упрочили его убеждения, выне-
сенные из провала революции.
38 См. например: Carr Е.Н. The Romantic Exiles: A Nineteenth-Century Portrait
Gallery. N. Y., 1933. P. 210-211; Губер П. Крушение сердца: семейная драма Герце-
на. Л., 1924.
516
ГЛАВА 15. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА
Эта ситуация, по крайней мере отчасти, объясняет накал герценов-
ского анархизма 1848 года и нескольких последующих лет на фоне зна-
чительно более мягких его проявлений как до, так и после этого пе-
риода. Раздавленный обстоятельствами, в те годы он был практиче-
ски беззащитен перед более чем когда-либо враждебным миром. Как
еще ему было реагировать и как вообще жить дальше, если не беском-
промиссно отрицая то общество, которое отрицало его собственные
ценности? Как еще он мог продолжать «надеяться на будущее», если
не прибегая к политическому, философскому и этическому анархизму,
еще более жестокому, чем те силы, которые угрожали его убеждениям?
Герценовская система ценностей в отношении не только частной жиз-
ни, но и общества была такова, что тотальное отрицание существую-
щего мира и в то же время утверждение безграничной автономии лич-
ности вопреки тому, что эту личность подавляло, было единственным
выходом из кризиса как политического, так и личного, к которому при-
вела его жизнь в Европе.
ГЛАВА 16
РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
1
К 184g году, когда вспышки революции угасли уже во всех уголках Ев-
ропы, Герцен, наконец, начал играть в европейском демократическом
движении ту роль русского представителя, которой он так тщетно пы-
тался добиться уже с 1847 года. Оба события имели достаточно устойчи-
вую связь. Когда революционные восстания были подавлены, их вожаки
приобрели статус политических эмигрантов в государствах, все еще оста-
вавшихся, что называется, «либеральными», которых на то время бы-
ло не так уж и много: в Англии, Швейцарии или Ницце, Пьемонте. Этот
факт полностью изменил отношение Герцена к его друзьям-радикалам.
Теперь они не являлись высокомерными лидерами происходящей рево-
люции, не имеющими ни времени, ни необходимости общаться с ним;
теперь они были такими же изгнанниками, как и он, — людьми, живу-
щими воспоминаниями о прошлом и надеждами на будущее. Сначала он
держался с ними на равных. Более того, они были неудачниками, потер-
певшими поражение, больше не имеющими права вести переговоры по
социалистическим вопросам с прежней желчностью. Поэтому Герцену
было хорошо ясно, что он имеет полное право быть с ними на равных.
Все это происходило в том оппозиционно настроенном обществе,
которое Герцен на некоторое время сделал своим родным домом. По-
сле смерти Николая I, когда у Герцена вдруг снова появилась возмож-
ность обратиться к России, и не просто так, а с шумом и громом, это-
му обществу эмигрантов было суждено стать для него всем. Кроме не-
скольких людей, а именно Прудона и итальянских революционеров,
он полупрезирал этих политических изгнанников 1848 года как пустых
болтунов, все мужество которых было потрачено на неистовую рито-
рику; большинство из них иронично и даже в какой-то степени уничи-
жительно изображено в «Былом и думах». В то же время он восхищал-
ся бесстрашием их решительных действий и очень хотел вызвать у них
к себе самому и вообще к русскому революционному движению теплые
чувства. Они были необходимы ему как слушатели и даже как покрови-
тели и ценители его теоретических достижений; возможно, что иро-
ния была не чем иным, как противоядием против их пренебрежитель-
ного отношения к нему.
518
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
Первое, что предстояло сделать Герцену, чтобы включиться в мир
европейской демократии, — самому превратиться в политического эми-
гранта. Не совсем понятно, когда именно он решился на такой отчаян-
ный поступок, но, скорее всего, это решение было принято им в тече-
ние 1849 года, ибо именно тогда русская дипломатическая служба нача-
ла «охотиться» за ним1, и цель ее, наконец, была достигнута в 1850 году,
в Ницце; в ультимативной форме Герцену приказали вернуться на ро-
дину, что он решительно отказался выполнить, тем самым создав се-
бе определенную невозможность вернуться в Россию, по крайней ме-
ре, при жизни Николая1 2. Может показаться, что при принятии такого
категорического решения Герцен не колебался ни секунды, на самом
же деле он долго раздумывал над этим вопросом, и к такому, совсем не
простому, выбору он пришел под давлением обстоятельств.
Однако поступок Герцена не мог сплотить находившихся за рубе-
жом русских демократов в мощное монолитное движение. Бакунин
к тому времени вернулся в Россию и уже находился в заключении; Гер-
цена могли поддержать только Сазонов и помещик Головин, который
в 1844 году вместе с Николаем Сазоновым был впутан в какое-то дело,
конечно по большей части случайно, но тем не менее он твердо решил
не рисковать и остаться за границей. После 1850 года к этим людям
присоединился колоритный, но очень вспыльчивый человек по фами-
лии Энгельсон, которого впутали в «общее дело» после прочтения ста-
рой статьи Герцена в «Annals» и который впоследствии оказался заме-
шанным в деле Петрашевского3. Таким образом, до прибытия Огарева
Герцен оставался лишь единственной важной фигурой среди ссыльных
русских демократов, живших в эмиграции.
Решив остаться за границей, Герцен также принял меры, чтобы
вернуть из России свое значительное состояние. В 184g году его собст-
венность была конфискована по личному указу Николая, но уже в 1850
году Герцен нашел способ вернуть деньги с помощью барона Джеймса
Ротшильда, находящегося в Париже, — пока еще «старый мир» не рух-
нул, Герцен не видел смысла в том, чтобы отказываться от его услуг
в столь критический момент. Он совершил фиктивную продажу иму-
щества Ротшильду, от которого Николай I вскоре получил угрожаю-
щее письмо, дающее понять, что императору не дождаться займа де-
нежных средств, пока с состояния, принадлежащего ранее Герцену,
1 См.: гл. 14. Примечание 23.
2 Герцен А. И. Былое и думы // А. И. Герцен. ПССиП. Т. 13. С. 413-423; Герцен А. И. Пись-
мо графу Орлову. 23 сентября 1850 г. // А. И. Герцен. ПССиП. Т. 6. С. 145-148.
3 Об Энгельсоне см.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т.13. С. 590-
623; комментарии редактора к тому же изданию: Т. 14. С. 91-161; о Головине см.:
Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 14. С. 347-368; Лемке М. К.
Эмигрант ИванЦ-оловин // Былое. Пг., 1907. № 6, 7.
519
МАРТИН МАЛИА
не будет снят секвестр и пока денежный эквивалент имущества не бу-
дет отослан в Париж4. Это был великолепный ход, которым Герцен,
впрочем как и Ротшильд, был чрезвычайно доволен, — что вполне по-
нятно!
С помощью Ротшильда Герцен даже увеличил на Западе свое состо-
яние. Часть денег он вложил в парижскую недвижимость, которая бла-
годаря строительному буму времен Второй империи очень сильно воз-
росла в цене. Другую часть он вложил в разные американские обли-
гации, которые также оказались устойчивыми и очень прибыльными.
Наконец, напряженная ситуация, царившая в послереволюционной
Европе, создавала отличные возможности для спекуляции, которой
Герцен, опять же не без помощи Ротшильда, не пренебрегал занимать-
ся5. При всем его экстремизме, Герцен все-таки был весьма прагматич-
ным человеком. Он заботился не только о личной безопасности и бла-
госостоянии детей; отлично понимал он и то, что ссыльным русским
демократам, коль скоро они хотят чего-нибудь добиться, понадобят-
ся деньги — чего никогда не мог вместить в своей голове Бакунин. Эта
основательная капитализация русского революционного движения на-
чала немедленно приносить политические дивиденды. Чтобы обезопа-
сить себя от риска быть выданным русскому правительству, в 1851 году
Герцен стал гражданином Швейцарского кантона — Фрибурга. Швей-
царцы, несмотря на их либерализм по отношению к политическим
эмигрантам, были не слишком расположены давать гражданство каж-
дому встречному и поперечному из числа революционных скитальцев;
это было дорогостоящее дело, и Герцен оказался одним из немногих
эмигрантов, получивших желанную защиту6.
4 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. 398-411.
5 Отличное чутье Герцена в вопросах практики, даже во время его неудач в 1848
году, можно увидеть в регулярных и крупных письмах к управляющему его
финансовыми делами в России с 1847 по ^б0 год, пока, наконец, правитель-
ство императора не конфисковало его собственность. См.: Письма Герцена
к ГН. Ключареву // Литературное наследство. Т.39-40. М., 1941. 0.195-243.
О том, как Герцен получал выгоду, извлеченную из спекуляции с помощью
Ротшильда, пользуясь нехваткой капитала после 1848 года, особенно см.: Гер-
цен А. И. Письмо 15 февраля 1849 г- // Литературное наследство. Т.39-40. М.,
1941. С. 230. Конечно, то был здравый смысл, даже революционный здравый
смысл, за который Герцена трудно упрекать. Тем не менее его действия кон-
трастируют по своей демократической непорочности с действиями Огарева,
который после смерти отца в ближайшие десять лет освободил своих крепост-
ных с землей, естественно, с выкупом, но незначительным, что сделало его
довольно бедным человеком; он беднел там, где Герцен богател.
6 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 437-445; коммен-
тарии редактора №13, 14: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП.
52°
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
В то время когда Герцен занимался устройством жизни на Запа-
де, он приступил к созданию своего позитивного имиджа в среде ев-
ропейской демократии. В период до выборов Луи Наполеона прези-
дентом Республики в 1848 году Герцен оставался во Франции автором
неизвестным и не издававшимся. Лишь в начале 1849 года, когда де-
ла левых политических сил стали уже совсем никудышными, Герцен
предпринял первые попытки привлечь внимание к собственной пер-
соне. В течение непродолжительного времени он сотрудничал с Миц-
кевичем и другими поляками в издании газеты, посвященной либе-
ральному движению вне Франции (о котором во французской прессе
упоминали лишь вскользь); газета называлась «La Tribune des Peuples».
Герцена, который вел русскую рубрику газеты, оттолкнул ярый бона-
партизм Мицкевича, его мессианские наклонности, и вскоре он отка-
зался от участия в проекте7. После этого он был вовлечен в единствен-
ное в его жизни революционное «действие»: 13 июня 184g года Герцен
принял участие в неудавшемся уличном восстании радикалов под ру-
ководством Ледрю-Роллена. Герцен присоединился к окружающим без
веры в успех предприятия; в тот день он вернулся домой довольно ра-
но, повернув назад, как только появились войска, с желанием написать
большое количество писем о «фальшивом красноречии» и «трусости»
левого движения в Европе8. В отличие от Бакунина, оружием Герцена
было перо, а не меч, и с этих пор Герцен пользовался исключительно
первым, а не вторым.
В июле он бежал в Женеву, чтобы скрыться от возможных репрес-
сий Французского правительства из-за участия в манифестации 13 ию-
ня. Однако, как оказалось, его тревога не имела оснований, и он, ни-
кем не тронутый, уже в 1850 году вернулся в Париж, чтобы уладить свои
финансовые дела, о которых говорилось выше. Затем, по требованию
русского правительства, он был выслан из Франции, что подтверди-
ло его идею о том, что существенных различий между буржуазной ре-
спубликой и самодержавным строем нет и никогда не было9. Но на са-
мом деле опасности ареста или выдачи Герцена (а такова была судьба
Бакунина, когда он оказался в руках саксонских властей после его уча-
стия в восстании в Дрездене 184g года) никогда не существовало: за-
прет на пребывание Герцена во Франции был отменен еще до полу-
Т.14. С. 20-25. Герцен имел депозиты на сумму 25.000 франков в Банке Фри-
бурга, которые были оставлены им там до тех пор, пока его дети не достиг-
нут совершеннолетия. См.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 14. С. 20-25.
7 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 306-313.
8 Там же. С. 314-323.
9 Там же. С. 323-326; 405-411; Комментарии № 16 Л. Б. Каменева: Герцен А. И. Былое
и думы: В з т.'/ Под ред. Л. Б. Каменева. М.; Л., 1933. Т. 2. С.522-523.
521
МАРТИН МАЛИА
чения им швейцарского гражданства. Однако прецедент с Бакуниным
все еще беспокоил Герцена; вполне естественно, он совсем не хотел ме-
нять новую свободу на произвол префекта полиции в государстве Луи
Наполеона. Вот почему он оставался вне Франции во второй полови-
не 1849 года в Женеве, а затем в Ницце, которая была тогда все еще ча-
стью Пьемонта (с 1850 по 1852 год).
Существовали и другие причины подобного поведения, не менее
важные, чем соображения безопасности. В Женеве и Ницце было не-
сколько областей, которые контролировали политические изгнанни-
ки революции, в особенности немцы, французы и итальянцы; в компа-
нии этих людей Герцен наконец-таки нашел свое место. В Женеве он
был принят Джемсом Фази, руководителем кантона, существовавше-
го еще с освободительного восстания 1847 г°Да» — впервые важный ра-
дикал отнесся к нему как к равному без какого-либо покровительства.
Также он был благожелательно принят в Германском кантоне, на то
время им руководил Гервег (это было до того, как Герцен узнал, что
Natalie изменила ему именно с ним); хотя для Герцена все это не име-
ло большого значения, ибо, по его мнению, немцы были самыми боль-
шими болтунами и самыми негодными участниками революционного
движения в Европе10 11. Важнее всего для него стало то, что его воспри-
нял сам великий Мадзини и его лейтенанты, Орсини (возможно, буду-
щий убийца Наполеона III) и Саффи, которые только что вернулись
из разгромленной итальянской республики. Хотя Герцен не мог со-
гласиться с их политикой, особенно с «суеверной» идеей Мадзини об
общей всечеловеческой религии, он чрезвычайно ценил силу их «ду-
ха» и «отважность», уважал их почти так же, как русских. Культ ита-
льянской республики сохранялся, несмотря даже на неудачное рево-
люционное восстание в Италии, как и в других областях. В 1850 году
Мадзини оказал Герцену великую честь: во время их секретного свида-
ния в Париже патриарх европейской конспирации предложил Герце-
ну пост русского представителя в последней международной органи-
зации, называемой Центральным европейским комитетом. Но Герцен
был вынужден отказаться от предложения потому, что хотя организа-
ция и боролась за независимость оппозиционно настроенных людей
и за социальную республику, она не была социалистической и не впол-
не отвечала его представлениям о «новом мире»11. Тем не менее Гер-
цен был чрезвычайно польщен честью, которую оказали как ему, так
и России; это означало, что, наконец, он был признан силой европей-
ской демократии.
Чуть раньше этого, в августе, он получил подобное же посвящение,
хотя и в менее лестных выражениях. В 1849 году Герйен сошелся с Пру-
10 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 361-381.
11 Там же. С. 326-360.
522
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
доном, но отношения их имели столь же деловой, сколь и политиче-
ский характер. Благодаря усилиям Сазонова Герцен предоставил об-
лигацию (в 24 тысячи франков), чтобы Прудон в последний раз по-
пытался наладить издание во Франции анархистской прессы; газета
называлась «La Voix du Peuple» [Глас народа {фр.}. — Прим, пер.}, ее
Прудон редактировал из тюремной камеры в «Saint Pelagie». За свою
помощь Герцен требовал, и, надо сказать, с полным правом, если при-
нимать во внимание его все возрастающую важность в европейском
демократическом движении, выполнения определенных условий: что-
бы он был иностранным соредактором газеты и имел полную свободу
выражать любые мнения относительно России и Европы. Однако этот
опыт редакторской работы не продлился долго. Газета несла убытки
с самого начала; в 1850 году она была закрыта полицией, и Герцен ли-
шился всех вложенных в нее средств12. Но дело того стоило: во-первых,
совместное редактирование Прудона с одним из русских очень много
значило для престижа всех русских левых, а во-вторых, первый опыт
такого сотрудничества, каким бы кратким он ни был, дал почувство-
вать вкус свободного обсуждения политических идей, которого Герцен
желал всю свою жизнь.
Случай почувствовать аналогичное удовлетворение вскоре предста-
вился ему вновь. В 1850 году благодаря своим связям в Германии Гер-
цену удалось опубликовать в Гамбурге сокращенный перевод «Писем
из Франции и Италии» и «С того берега», оба произведения имели
успех у разочарованных немецких демократов. Можно и не говорить,
что эти книги вызвали возражения. В частности, Маркс терпеть не мог
Герцена из-за его глупых пророчеств об «умирающей» Европе, будто
она будет спасена «юной» Россией13. Как бы то ни было, своими иде-
ями Герцен разжег дискуссию; Европа обратила внимание на мнения
Герцена. К 1850 году он занял более важную позицию в среде европей-
ской демократии, чем ту, которую успешно недолгое время занимал
Бакунин до своей мимолетной славы в 1848-1849 годах. На самом деле
Герцен использовал подвиги, совершенные Бакуниным, в целях соб-
ственной пропаганды. Ему очень хотелось напечатать статью о Баку-
нине в каком-нибудь радикальном журнале, готовом возродить память
12 Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 446-463; Labri R. Her-
zen et Proudon. Paris, 1928. См. особенно: гл. 14; Письма Сазонова к Герцену за
июнь-июль 1849 гг. //Литературное наследство. Т.41-42, М., 1941. С. 532-539.
13 Многочисленные столкновения в печати Герцена с Марксом (которые друг
с другом никогда не встречались) в основном суммированы Каменевым в ком-
ментариях к «Былому и думам». См.: Герцен А. И. Былое и думы: В 3 т. / Под
ред. Л. Б. Каменева. М.; Л., 1933. Т. 2. С. 584-613. Ядовитые комментарии Герце-
на о Марксе, последователей которого он называл «марксидами», даны в: Гер-
цен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 303-307.
523
МАРТИН МАЛИА
о друге, о котором писали столько дурного14. Постепенно Герцен все
больше утверждался в мысли, что он приручил надменных европей-
ских «матадоров риторики» к идее о потенциальных революционных
возможностях России. Переводы его статей появились не только во
французских, немецких, ирландских эмигрантских издательствах, но и
в далеком-далеком Нью-Йорке15.
Но этого было мало. Герцен хотел убедить русских, в особенности
московских друзей, в их собственных потенциальных революционных
возможностях, а от них он был полностью отрезан. Его две принци-
пиально важные книги, вышедшие на Западе, «Письма из Франции
и Италии» и «С того берега» были написаны именно для них; эти ра-
боты содержат обращение, довольно часто встречаемое «Вы, мои дру-
зья», тем самым Герцен давал понять, что книги предназначены не
столько для массового читателя, сколько для его московского кружка.
До этого времени, за исключением глав, написанных в Париже в 1847
году, эти произведения не публиковались в России или даже на русском
языке. В июле 1848 года, когда Анненков и Тучковы вернулись на роди-
ну, Герцен послал с ними рукописные копии работ, написанных к тому
времени; в последующие годы целый ряд писем пересылался контра-
бандой туда-сюда. Но до 1856 года Герцен принял только одного гостя,
приехавшего из России: Щепкин навестил Герцена в 1853 году главным
образом, чтобы упрекнуть его в том, что его безрассудная пропаганда
поставила под угрозу свободу в России, так как тот часто упоминал име-
на людей, входивших когда-то в Московский кружок, что для них был
довольно опасно16.
Действительно, Герцен вскоре стал ощущать свою вину за те послед-
ствия, которые имели для друзей его поступки. 1848 год стал новым пе-
риодом реакции в России за весь период правления Николая. В 1849
году новая «революционная конспиративная группа» была арестована
в Петербурге: это был кружок Петрашевского, наказание членов кото-
рого по своей строгости едва ли не равнялось наказанию декабристов.
14 Герцен А. И. Michel Bakcunin // Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 466-467; эта работа
написана в 1851 году по просьбе Мишле; Герцен А. И. Русский агент Бакунин //
Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 303-304; эта работа написана в 1853 году для лон-
донского издания «Mariniy Advertiser». Также о Бакунине говорится во многих
крупных работах, опубликованных в Европе, которые обсуждаются ниже.
15 «Le republican de New York», декабрь, 1854; «New-Yorker Abend-Zeitung», сен-
тябрь, 1850; «The Citizen», декабрь, 1854.
16 Письма Герцена к друзьям: Герцен А. И. ПССиП. Т. 6-7; А. И. Герцен. Новые
материалы / Под ред. Н.М. Мендельсона. М., 1927. С. 45-80; Письма Гранов-
ского к Герцену с июля 1849 г. по июнь 1855 г. См.: Литературное наследство.
Т.41-42, М., 1941. С.94-104; Архив Н.П. Огарева // Русские Пропилеи. Т.4;
о М. С. Щепкине см.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 14.
524
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
В этих обстоятельствах эмиграция Герцена автоматически компроме-
тировала всех его друзей, которые и без того находились под подозре-
нием. Белинскому посчастливилось умереть до этого, в 1848 году, иначе
он, конечно, стал бы одной из первых жертв новой реакции. Осталь-
ные друзья Герцена, Кавелин и особенно Грановский, были под наблю-
дением, по поводу чего они сильно беспокоились.
Огарев, старый друг Герцена Сатин, Тучковы и Тургенев на неко-
торое время были помещены под домашний арест в своих имениях.
Герцену стало об этом известно. Конечно, он не был прямым вино-
вником того, что случилось; вряд ли Николай нуждался в том, чтобы
ему давали поводы для репрессий! Но все же Герцен чувствовал не-
которую вину за страдания друзей — вину, которой он не испытывал
в случаях страдания европейского пролетариата. По мере того как
условия в России усугублялись, Герцен ощущал все более острую не-
обходимость в оправдании собственной линии поведения, собствен-
ных теоретических воззрений17. Это оправдание превратилось в еще
более категоричное утверждение о революционном потенциале Рос-
сии, сражаться за которую можно только в условиях свободы. Образ
повстанческой родины нужен был ему не только для того, чтобы по-
высить престиж его и России в европейском демократическом движе-
нии, но также и для того, чтобы защитить себя и друзей и очистить
собственную совесть.
Наконец, в 1852 году у Герцена появились средства на проведение
половины кампании — той части, что касалось России. После семей-
ной драмы и смерти Natalie в 1851 году Герцен покинул Ниццу — сце-
ну этих грустных событий, где ему было нелегко находиться. Кроме
того, реакция во Франции продолжала расти, и он не мог рассчиты-
вать на то, что благосклонность пьемонтских властей будет бесконеч-
на. Ввиду этих причин он перебрался в другое государство. Время от
времени он даже подумывал об эмиграции в США — как в самое похо-
жее на «новый мир» место на земле. Но на самом деле Америка была
слишком далека от центра революционной деятельности, столь сильно
интересовавшей Герцена; кроме того, несмотря на свежесть и новиз-
ну этой страны, сам по себе успех Американской республики превра-
тил ее в воплощение «буржуазной» цивилизации18. Вот почему Герцен
решил поехать именно в Англию. Летом 1852 года он поселился в Лон-
доне, который помимо свободы слова был хорош еще и тем, что пред-
ставлял собой штаб-квартиру его новой семьи — революционных евро-
17 Например, вступление «Прощайте!» в марте 1849 г°Да: Герцен А. И. С того бере-
га // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С.386-391; сообщение об открытии «Вольной
русской типографии» в 1853 году: Герцен А. И. Братьям на Руси // Герцен А. И.
ПССиП. Т. у. С. 186-187.
18 Например, см.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А И. ПССиП. Т. 13. С. 426-427.
525
МАРТИН МАЛИА
пейских эмигрантов. Герцен тогда даже и не догадывался, что проведет
там почти все оставшиеся годы жизни.
В жизни Англии Герцен участвовал менее, чем в жизни Франции,
но по иным причинам. Он весьма жаловал англичан, в частности за
их гордую независимость как в индивидуальном плане, так и в наци-
ональном; в «Былом и думах» их прагматическое чувство человече-
ского достоинства всегда выгодно контрастирует с французской рево-
люционной риторикой и немецким гуманистическим педантизмом19.
Но лично для Герцена в этих английских добродетелях не нашлось ни-
чего кроме права политического убежища. Но, надо сказать, он ни-
когда не отождествлял английскую свободу и английский либерализм,
в то время как английский радикализм казался ему невпечатляющим
движением, непривлекательным и лишенным всякой энергии. Поэто-
му Герцен по большей части игнорировал англичан, как и они игно-
рировали его. Он удовольствовался общением с революционными эми-
грантами разных наций — с людьми, чьи интересы и переживания он
разделял; равный им, он играл в их среде определяющую роль. Не уди-
вительно, что ближе всех ему были итальянцы и поляки. Именно они
наконец-таки сделали возможным то, что Герцена неоднократно ста-
ли слышать в России.
Поляки, умудренные опытом подпольной деятельности против Ни-
колая I, еще с 1831 года делали акцент в борьбе на нелегальные типо-
графии, находившиеся в Западной Европе, а на тот период главным об-
разцом в Лондоне. Пример поляков возродил в уме Герцена одну идею,
которую он вынашивал уже довольно давно20. Чтобы заместить канув-
шую в лета «Voix du Peuple», которая не была печатным органом, при-
надлежащим лично ему и которая к тому же не была рассчитана на рус-
скую публику, Герцен решил основать свой собственный печатный ор-
ган. В 1852-1853 годах с польской технической поддержкой и помощью
слабого, но все еще существовавшего польского подполья в деле рас-
пространения своего издания внутри империи Герцен основал Воль-
ную русскую типографию21. Событие это было очень важным и вот
19 В сравнениях, которые постоянно делал Герцен с немцами или француза-
ми, в английском национальном характере открывались не лучшие качества.
Например: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т.14. С. 263-
271; Герцен А. И. Письмо М.К. Рейхель от 26 августа 1852 года // Герцен А. И.
ПССиП. Т.7. С.126.
20 По крайней мере, в зачаточном состоянии она появилась уже в 1839 году, об
этом см.: гл. 9. Примечание 56. Герцен одним из первых отстаивал точку зре-
ния, что необходимо публиковать русские произведения за границей — есте-
ственно, он имел в виду собственные работы — в Париже в 1849 году. См.; Лите-
ратурное наследство. Т.39-40. М., 1941. С. 165-171.
21 Подробнее см.: Базилева 3. П. «Колокол» Герцена. М., 1959. Гл. 1.
526
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
почему: появилось первое бесцензурное, печатное «слово» в русской
истории22, явившееся предком длинной череды издававшихся за гра-
ницей выдающихся русских свободолюбивых журналов. Продукция но-
вой типографии сначала была очень даже скромной. В ней практиче-
ски нечего было печатать, кроме произведений самого Герцена и не-
многих материалов, поступавших из России, так обстояло положение
дел до 1856 года. И все же главная цель была достигнута: наконец, был
создан форум для свободного обсуждения вопросов, актуальных в Рос-
сии, и в более либеральных условиях следующего царствования [прав-
ление Александра И. — Прим, пер.] этот форум превратился в огромную
политическую силу. Все это, конечно, было возможно не только благо-
даря «буржуазной» английской свободе; не обошлось здесь и без лич-
ного везения Герцена. Русское дворянство создавало не только идеи
и таланты лишь нарождающегося революционного движения России,
но создавало капитал, как бы отдавая долги своим крепостным. На са-
мом деле, под руководством Герцена русская демократия, пусть даже
и в небольшом количестве, была также лучшей частью эмиграции во
всем Лондоне.
Первым значительным предприятием новой типографии была ча-
стичная публикация «Былого и дум» — произведения, которое уже неод-
нократно упоминалось на этих страницах. Со времени прибытия Герце-
на в Лондон и до конца Крымской войны управление делами русского
радикального движения за границей едва ли занимало его полностью.
Чтобы пристроить свою неутомимую энергию, чтобы также заполнить
вакуум, образовавшийся вследствие измены Natalie, а затем ее смерти,
Герцен предпринял попытку написать apologia pro vita sua [оправдание
своей жизни (лат.). — Прим. пер.]. В действительности созданием этой
работы Герцен занимался уже давно, с тех пор как стал писать «худо-
жественную» прозу, такую как «Записки одного молодого человека»23.
Написанием новых мемуаров Герцен преследовал несколько целей. Из
всех мемуаристов он был первым, кто писал рассказ именно о себе, —
22 Вообще, надо сказать, произведения Герцена не были первыми бесцензур-
ными работами политической литературы на русском языке, печатаемыми
за границей. Возможно, эта честь [первой публикации. — Прим, пер.] принад-
лежит памфлетисту, одному из последователей Герцена, эмигранту Головину,
который опубликовал свою работу в Париже в 184g году. Тем не менее, труды
Герцена представляют собой как первые значительные русские произведения,
опубликованные за границей, так и реальное начало всей этой традиции.
23 Генезис и композицию «Былого и дум» см.: Эльсберг 3. Е. Александр Ивано-
вич Герцен и «Былое и думы». М., 1930; вступление, озаглавленное «История
создания, содержание и издания «Былого и дум»» Каменева. См.: Герцен А. И.
Былое и думы: В 3 т. / Под ред. Л. Б. Каменева. М.; Л., 1933. Т. 1; Гинзбург Л. Я.
«Былое и думы» Герцена. Л., 1957.
527
МАРТИН МАЛИА
рассказ, который представлял в его глазах исключительную важность,
будучи повествованием о нем самом. Кроме того, он создал интеллек-
туальную историю периода правления Николая I, которая была в то же
время историей рождения русского радикализма, — так случилось, что
эти статьи стали первыми из всего, что было написано на эту тему. На-
конец, он проанализировал замечательные возможности русского на-
ционального характера, который при каждом удобном случае противо-
поставлялся буржуазной деградации европейцев. В этой же работе Гер-
цен сам создавал собственный миф о русской революции.
Нет необходимости говорить, что в таких условиях «Былое и думы»,
несмотря на все великолепие и остроумие, являются насколько Dichtung,
настолько Wahrheit [Dichtung (нем.) — поэтическое произведение, вымы-
сел; Wahrheit (нем.) — правда. Здесь: «настолько правдой, насколько худо-
жественным произведением». — Прим, пер.} — неким образцом, который
придумал себе Герцен, когда писал мемуары24. Именно это обстоятель-
ство создает большие проблемы в интерпретации его политической ка-
рьеры, о чем уже неоднократно говорилось. Некоторые моменты в кни-
ге не представлены, другие освещаются неполно, многое исправлено по
нескольку раз — и, как правило, с целью придания предмету наибольше-
го радикализма. Наконец, в любом споре, в толковании всего связанно-
го с Россией и Европой Герцен всегда оставлял за собой beau role [глав-
ную роль (фр.). — Прим, пер.} и последнее слово. Книга эта является од-
новременно и пропагандистской, и автобиографичной. Как таковая она
была адресована московским друзьям и предназначалась для того, чтобы
оправдать в их глазах собственную жизнь, о чем свидетельствуют заго-
ловки: «Моим братьям на Руси» и «Моим друзьям». Но книга адресована
также и европейскому читателю: при каждом удобном случае Герцен пу-
бликовал отдельные части на французском, немецком или английском
языках25. Вопреки всем выражениям презрения как к московским дру-
зьям, так и к европейским читателям, Герцен чрезвычайно нуждался
в одобрении и тех и других — чего энергично добивался.
2
Основное самооправдание Герцена, касающееся его жизненного пути
и революции, представителем которой он был, заключено в серии эссе
и книг, созданных между 184g годом и Крымской войной. В этих работах
он, наконец, в полной мере оформил и развил свою теорию естествен-
24 Герцен А. И. Письмо М. К. Рейхель. 5 ноября 1852 года // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 7. С. 157. Память об «Исповеди», принадлежавшей перу Руссо, также, без
сомнения, оказала свое влияние.
25 Библиографические комментарии к: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 14. № 787.
528
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
ного русского социализма, обнаруженного им в крестьянской общине.
Правда, Герцен не был автором идеи «социалистической» общины, хо-
тя и разделял ее с момента ее появления. Как мы видели, впервые эта
мысль высказывалась славянофилами в начале 1840-х годов: «разбужен-
ные» социалистическими проповедями Герцена и Белинского, они до-
казывали, что община уже действительно существует в России, что она
есть тот идеал, к которому безрезультатно тянется Европа в своих тео-
риях и умонастроениях.26 Эта идея была взята на вооружение и систе-
матически развита гражданином Пруссии Гакстгаузеном в труде, хоро-
шо известном в истории русской общественной мысли: «Studien fiber
die inneren Zustande, das Volksleben und insbesondre die landlischen Ein-
richtungen Russlands» [«Записки о внутреннем состоянии России, о ее
народной жизни и в особенности о ее аграрном строе» (нем.). — Прим,
пер.}. Первые две главы появились одновременно на французском и не-
мецком языках в 1847 Г°ДУ> а третья — на тех же языках в 1852 и 1853 го-
дах. Цели теоретических усилий славянофилов и Гакстгаузена, конечно,
были консервативными: доказать, что Россия не нуждается ни в социа-
лизме, ни в революции, потому что она уже и так обладает теми блага-
ми, на достижение которых нацелены социализм и революция. Но ин-
терес к русской общине книга Гакстгаузена возродила и впервые дала
пищу для социологических размышлений как левым, так и правым по-
литическим мыслителям. После 1847 года все — от Белинского до Хомя-
кова, — не исключая, конечно, самого Герцена, прочитали эту книгу, не-
смотря на то что ее перевод на русский был запрещен27.
Гакстгаузен также способствовал распространению этой идеи на ев-
ропейском континенте, особенно среди немцев и поляков, в среде не
только правых, но и левых деятелей. В особенности возможностями
«сельского» социализма были впечатлены Гервег и другие немецкие
эмигранты, часто посещавшие Герцена. Одновременно и, кажется, не-
зависимо ни от русских, ни от немцев, к тем же самым выводам о кре-
стьянской общине пришли, изучая основы славянской истории, различ-
ные польские изгнанники, среди которых наиболее известен Лелевель
(бывший историком по профессии), — ведь современная им Польша не
имела общины. В1847 Г°ДУ Бакунин перенял эти идеи от поляков и с 1848
года стал проводить их в жизнь (что произошло, кстати, до начала гер-
ценовской пропаганды), придав им панславистское звучание28.
26 См. выше: гл. 12. Примечание 17.
27 Первые упоминания Герцена о том, что он прочитал книгу Гакстгаузена, поя-
вились в 1849 году в эссе, где он первым указал свою точку зрения на «соци-
алистическое» значение общины. См.: Герцен А. И. La Russie: a' G.H. // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 306, 308-318.
28 Николаевский Б. За нашу и вашу вольность — страницы из истории русско-
польских отношений // Новый журнал. 1944. № 7. С. 252-276. Николаевский
529
МАРТИН МАЛИА
Таким образом, когда за дело взялся Герцен, почва для развития
идеи общины уже была хорошо возделана. Прийти к подобной тео-
рии было несложно. Принимая во внимание интерес, который прояв-
ляли европейские правые политические мыслители к «фольклорным»
сюжетам, а европейские левые — к эгалитарным коммунам, рано или
поздно этот вопрос должен был проникнуть в Россию; и совершенно
ясно, что эту теорию одновременно развивали многие. Поэтому Гер-
цен здесь выступал в роли не автора, а главного вдохновителя и попу-
ляризатора идеи в наиболее радикальной ее версии. Он развил и рас-
пространил целую теорию, чтобы поддержать предположение Бакуни-
на. Но при этом Герцен все же многое добавил в нее от себя.
Как мы видели, впервые Герцен обнародовал свои убеждения в 1847
году29. Но для перехода от этого заявления к систематическому разви-
тию идеи нужно было двигаться долго и в высшей степени осторож-
но. Славянофилы и Гакстгаузен не подходили на роль теоретических
предшественников Герцена, который не желал быть скомпрометиро-
ван подобным союзом. 5 ноября 1848 года в одном из своих редких пи-
сем в Москву, после обычных жестоких обличений Европы (француз-
ский электорат был сравнен с орангутангами), он выразил свои сомне-
ния по поводу общины:
«Но, если это так, то, следовательно, сделался славянофилом? Нет.
Из того, что Европа умирает, никак не следует, что славяне не в ребя-
честве. А ребячество здоровому и совершеннолетнему так же не сре-
да, как и дряхлость. Европа, умирая, завещает миру грядущему, как
плод своих усилий, как вершину развития, социализм. Славяне an sich
имеют во всей дикости социальные элементы. Очень может быть, не
встреться они теперь с Европой социальной, и у них коммунальная
жизнь исчезла бы так, как у германских народов. Натура славян в раз-
витых экземплярах богата силами, как неистощенная почва; эти раз-
витые экземпляры — ручательство прекрасных возможностей, но дей-
ствительность бедна. Наконец, временная случайность поставила Рос-
сию в такое положение, что она невозможнее Европы, — ей надобно
переработать и отречься от двух прошедших: от допетровской и после-
развивает тезис, что это были поляки, в частности Лелевель, первым выска-
завший идею о «социалистической» крестьянской общине, которую Баку-
нин перенял у него, встретившись с ним в Брюсселе в 1843-1844 годах, и затем
пересказал Герцену в Париже в 1847 году. Гипотеза интересная, но не сущест-
вует серьезных доказательств в ее поддержку; пока остается очевидным тот
факт, что Герцен воспринял эту идею из дискуссий со славянофилами и из
книги Гакстгаузена. Более важным, чем эти основные «влияния», остается
то, что эта идея логически восходила к русскому обществу и, самое главное,
была на слуху.
29 См. выше: гл. 14. Примечание 8.
530
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
петровской [которые так же националистичны и ортодоксально рели-
гиозны, как навязанные западные «феодальные ценности». — М. М.} »30.
На первый взгляд это выглядит не более чем преддверием скеп-
тицизма Герцена, выраженного по отношению к общине в 1843 го-
ду, в спорах со славянофилами. Но протесты его не слишком похожи
на истинный скептицизм. На самом деле на тот момент он просто от-
межевывался от возможных ассоциаций со славянофилами — друзья
не раз указывали ему на это. К тому же в ноябре 1848 года революция
была еще не совсем подавлена, так что правильней было сначала до-
ждаться последней агонии Европы, а уже затем конституировать три-
умф России.
Во второй половине 1849 года революция безоговорочно была по-
давлена, и Герцен теперь все высказал в открытую. Эти откровения
имели место в адресованном Гервегу письме-эссе, озаглавленном
«La Russie: ’a G.H.», впервые опубликованном в ноябре 1849 года по-
французски прудоновским «La Voix du People». Вскоре оно было пе-
реведено на итальянский для «L’Italia del Populo» [«Народная Италия»
(ит.). — Прим, пер.} Мадзини и в 1850 году Гервегом на немецкий; пись-
мо имело мелодраматичную и несколько мрачную подпись «Варвар»31.
За этим эссе последовало в том же году короткое, но, в сущности, очень
похожее «Lettre d’un Russe ‘a Mazzini» [«Послание русского Мадзини»
(фр.'). — Прим, пер.}, которое появилось также в названных выше жур-
налах и в «La Voix du Peuple», а позже по-немецки32. В следующие не-
сколько лет Герцен повторно изложил свою точку зрения в четырех
других произведениях. В 1851 году в Париже он опубликовал книгу «Du
dёveloppement des idёes revolutionnaires en Russie» [«О развитии ре-
волюционных идей в России» (фр.). — Прим, пер.}, которая (подобно
«Былому и думам») являлась также историей постепенного пробужде-
ния интеллигенции со времен декабристов и защитой социалистиче-
ской крестьянской общины. В том же году это произведение вышло
на немецком языке в сокращенном варианте33. Затем в 1851 году в на-
писанной по-французски работе «Le peuple russe et le socialisme. Lettre
a’ M. Jules Michelet» [«Русский народ и социализм. Письмо Ж. Мишле»
(фр.). — Прим, пер.} Герцен проявил космополитическую щедрость по
отношению к другому влиятельному европейскому демократу; на этот
30 Герцен А. И. Письмо московским друзьям. 5 ноября 1848 г. // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 5. С. 243-244.
31 Герцен А. И. La Russie: ’a G. Н. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 299-29. Примеча-
ние к тому же изданию: С. 528.
32 Герцен А. И. Lettre d’un Russe ’a Mazzini // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 366-371.
Примечание к той же работе: С. 529.
33 Герцен А. И. Du development des idees revolutionnaires en Russie // Герцен А. И.
ПССиП. T. 5. С.197-297. Примечание к той же работе: С. 670.
531
МАРТИН МАЛИА
раз работа была вскоре переведена на английский язык34. После пе-
реселения в Лондон Герцен сначала обратился со своими идеями пря-
мо к русской общественности в «Крещенной собственности», впервые
опубликованной Вольной русской типографией в 1853 году и в том же
году почти дословно пересказанной по-английски35. Наконец, в 1854
году он совершил прямой выпад против английской читающей обще-
ственности (которая была слишком озабочена рабством в США) в ра-
боте «Старый мир и Россия. Письма редактору “The English Republic”.
В. Линтону»; Линтон был одним из тех немногочисленных радикалов,
с которыми поддерживал отношения Герцен в Британии36. Герцен по-
сеял не одно зерно в европейском демократическом движении, кото-
рые так и не взошли. Но в то время, когда он пытался убедить загра-
ничную публику в своей правоте, он не забывал и о своих русских дру-
зьях. Многие из перечисленных здесь его работ были впоследствии
опубликованы Вольной русской типографией на русском языке; идеи,
которые содержались в этих публикациях, нескончаемо повторяются
в «Былом и думах».
Герцен во всех этих работах использовал один и тот же тип аргу-
ментации, противопоставляя «девственную» Россию «прожженной»
Европе. Со времени его прибытия в Европу каждое негативное суж-
дение о западной жизни подразумевало позитивное суждение о жиз-
ни русской; уже в 1847 и *848 годах каждая атака на западный «феода-
лизм» была в то же время косвенным панегириком российской «дев-
ственности». Ведь Герцен, критикуя Запад за всё, хотел не столько
поведать что-нибудь новое о Европе, сколько поговорить о своей Рос-
34 Герцен А. И. Le peuple russe et le socialisme, Lettre a’ M. Jules Michelet // Герцен
А. И. ПССиП. T. 6. C.433-461. Примечание в том же издании: С. 685-686. Лемке
дает только русскую версию работы; оригинальный французский текст см.:
Герцен А. И. СС. Т. 7. С. 271-306.
35 Герцен А. И. Крещенная собственность // Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 263-288;
Герцен А. И. Русское крепостничество // Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 339-360.
36 Герцен А. И. The old world and Russia. Letters to the editor of “The English Repub-
lic”, W. Linton // Герцен А. И. ПССиП. T. 8. C. 25-27. Эта статья является пере-
водом с французского оригинала Герцена, которая появилась отдельными
частями в том же году в газете высланных Наполеоном III французских эми-
грантов «L’Homme», сгруппировавшихся вокруг Виктора Гюго на острове
Джерси. Работы, которые будут упоминаться нами дальше, посвящены одной
теме, между ними нет ни одного разночтения. Следовательно, не имеет смыс-
ла в каждой сноске указывать название работы; мы будем отсылать читателя
к номеру тома и страницы в издании: Герцен А. И. ПССиП. За наиболее под-
робным освещением вопросов, трактуемых здесь, обращайтесь: Malia М. Е.
Herzen and the peasant commune // Continuity and change in Russian and Sovi-
et Thought / Ed. E.J Simmons. Cambridge, 1955.
532
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
сии. Находясь в гуще чуждой ему революции, он мог сохранять «упо-
вания на будущее», на идеал радикальной родины, которым он жил со
времен клятвы на Воробьевых горах, только ценой отказа от надежд
на современную ему Россию. Единственное, что изменилось с 184g го-
да, — превращение Герценом «историософского» символа своей веры
из иносказательного в открытый. Наконец, он начал ясно говорить
о том, что подразумевал еще с первого дня прибытия в Европу. И в ка-
честве некоего знака преемственности (сохранявшейся между его ра-
ботами) «Письмо к Гервегу» и «Du developpement des idees revolution-
naries en Russie» имели эпиграфом строки Гёте об Америке, столь по-
разившие его в 1844 году и ранее уже цитировавшиеся в «Письмах из
Avenue Marigny», — строки, которые свидетельствовали о старом до-
бром идеализме, одной из характерных черт Герцена и как писателя,
и как мыслителя:
Dich stort nicht im Innern,
Zu lebendiger Zeit,
Unnutzes Errinern
Und vergeblicher Streit37.
Герцен, рассуждая о «юной» России, имел в виду несколько вещей. Пре-
жде всего он совершенно серьезно собирался провести аналогию с ци-
клами жизнедеятельности живых организмов; Россия была моложе, по-
тому что, говоря историческим языком, имела меньше опыта и успе-
ла сделать гораздо меньше, чем Европа. Но Герцен имел в виду и то,
что Россия в отличие от Европы никогда не была консервативной, так
как почти ни одна из групп русского общества не была заинтересована
в сохранении status quo. Существующий порядок не устраивал практи-
чески все население. Образованное меньшинство чахло, так как власть
лишала его свободы, самым ярким примером чего может служить вос-
стание декабристов. Наиболее радикально настроенным против су-
ществующей социальной структуры было прежде всего крестьянство.
Всему населению России было нечего терять, за исключением своих
цепей; совсем не то было в Европе, где многочисленным наделенным
властью сегментам общества как раз было что терять, кроме своих це-
пей, и потому цепи не казались им столь обременительными.
«Россия совсем в другом положении. Стены ее деревянные; воздвиг-
нутые грубой силой, они подадутся с первого удара. Часть народа, отри-
цая всё свое прошлое с Петром I, показала, какую она имеет силу отри-
цания, другая же, оставшаяся чуждой настоящему строю, покорилась,
37 «Тебе в живое время не тревожат душу ни бесполезные воспоминания, ни
напрасные споры» {нем.). Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 300; Герцен А. И. ПССиП.
Т. 6. С. 332; а также см. выше: гл. 14. Примечание 63.
533
МАРТИН МАЛИА
но не приняла нового режима, который кажется временным биваком.
(Люди повинуются, потому что они боятся, но они не верят)»38.
В отличие от Европы Россия представляла истинно революционную
ситуацию, потому что никто, за исключением самодержца и малозначи-
тельного меньшинства, желавшего сохранения самодержавной монар-
хии, не был заинтересован в существующем положении. Другим отли-
чием от Европы было то, что ни один из институтов или традиционных
духовных ценностей, созданных прошлым России, не был дорог нико-
му, кроме того же меньшинства. «Мы свободны от прошедшего, потому
что наше прошедшее пусто, бедно, узко. Невозможно любить такие ве-
щи, как московский царизм или петербургский империализм»39. Евро-
пеизированное меньшинство и крестьянское большинство одинаково
исключены и из прошлого, и из настоящего. Их держали в подчинении
грубой силой, государственной властью, воздействующей на них толь-
ко извне, а не характерным для Европы нравственным подчинением
прошлому. «Мы независимы, потому что ничего не имеем. Нам почти
нечего любить. Все наши воспоминания исполнены горечи и злобы»40.
Русские были рождены революционерами и анархистами — эта самая
мысль и заключала суть идеи «молодости» России.
В основе этого гносеологического анализа нестабильности основ
самодержавия в XIX столетии лежала более сомнительная теория рус-
ской истории, образчики которой мы имели возможность видеть вы-
ше. Цель этой теории была двоякой: объяснить идею молодости России
в свете долгого исторического существования российского государства
и доказать революционную сущность и демократичность русского на-
рода многовековой покорностью самодержавной монархии. Решение
обеих проблем было найдено в утверждении — в славянофильской ма-
нере, — будто русское государство имеет совсем иную природу, нежели
русский народ, пытаясь тем самым отрекаться от власти как от «нерус-
ского» элемента жизни. Как раз на этом удобном различении «истин-
ной», народной и «ложной», государственной России и основал свои
суждения Герцен, тем самым уничтожив одним ударом недемократиче-
ские аспекты национальной истории. Успокоенный собственным под-
вигом метафизического смещения акцентов, Герцен теперь мог выда-
вать желаемое им за действительное и написать в полной уверенности:
«Истинная история России начинается с 1812 г., — до того было лишь
предисловие к ней. Существенные силы русского народа никогда не
поглощались его развитием, как силы романо-германских народов»41.
Вот этим изъятием нежелаемых аспектов прошлого как иллюзорных
38 Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 279.
39 Там же. С. 280.
40 Там же. С. 456; Т. 8. С. 25.
41 Там же. Т. 6. С. 209.
534
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
и недействительных Герцен и подготовил себе возможность видеть
лишь то, что хотел видеть сам.
Точка зрения Герцена заключается в следующем. Изначально, до по-
явления государства, славяне, живя в крестьянской общине, находи-
лись в условиях первобытной демократии и крестьянского социализ-
ма — в условиях, которые из всех форм социальной организации были
самыми естественными для них.
«В мире, может быть, нет положения более сообразного со славян-
ским характером, как положение Украины, или Малороссии, со вре-
мен киевского периода до Петра I.
Это была казачья и земледельческая республика, управляемая во-
енною дисциплиной, но на основаниях демократического коммуниз-
ма, без средоточия, без правления, повинуясь лишь древним обычаям,
не подчиняясь ни царю московскому, ни королю польскому. Аристо-
кратии не было, всякий совершеннолетний человек был деятельным
гражданином; все должности, начиная от десятника до гетмана, бы-
ли избирательные <...>. В Украине и Черногории и даже у сербов, ил-
лирийцев и далматов, — повсюду гений славянский заявлял себя, свои
стремления, но не развил крепкой политической формы»42.
Государство, с тех пор как оно появилось, было чужеродным эле-
ментом, навязанным лишь резкой необходимостью. Давление других
народов, сначала — монголов, позднее — поляков, литовцев и шведов,
породило необходимость создания сильного централизованного госу-
дарства. В противном случае русские повторили бы судьбу балканских
славян, находившихся под игом турок, или чехов, находившихся под
игом австрийских славян, — они бы потеряли независимость и утра-
тили национальный характер. Позже миссия состояла в привнесении
в Россию просвещения и государственных форм жизни и проходила
под западным влиянием43. С момента создания государства Россия
вступила на столбовую дорогу человеческого развития. Всё же, несмо-
тря на оказанные стране услуги, самодержавие всегда оставалось чуже-
родной силой в России, непохожей на социальный «римский» тип обо-
жествляемого государства Запада, созданного самим народом. «Истин-
ная» жизнь России осталась только в крестьянской общине, несущей
непосильную ношу инородного византийского самодержавия и немец-
кой бюрократии, но остающейся, несмотря на это, все такой же силь-
ной и выносливой44.
«Славянские народы, собственно, не любят ни государства, ни цен-
трализации. Они любят жить в разбросанных общинах, удаляясь как
можно больше от всякого вмешательства со стороны правительства.
42 Там же. Т. 8. С. 32.
43 Там же. С. 32-33.
44 Там же. Т. 6. С. 297.
535
МАРТИН МАЛИА
Они ненавидят военный строй, они ненавидят полицию. Федерация
была бы самая народная форма для славянских народов. Петербург-
ский период — тяжкий искус, трудное воспитание в государственную
жизнь. Он насильно сделал большую пользу России, соединив части ее
и спаяв их в одно целое, но он должен миновать»45.
Но это государство так и не воспользовалось жизненными силами
народа — теми, которые скрывались в демократической общине с неза-
памятных времен. Это служило другой причиной утверждать, что «дей-
ствительная» история русского народа еще не началась. И снова ми-
фологическая терминология Герцена выражала интуитивное значение
истины: человеческие ресурсы России на самом деле использовались
гораздо хуже, чем в остальной Европе; крепостное право было не в со-
стоянии эффективно развивать человеческие возможности.
Наступление истинной российской истории предвещалось некими
знаками, показывавшими, что век русского государства заканчивался.
Со времени Екатерины государство более не служило общественным
целям, таким как национальное самосохранение (поскольку «воору-
женный народ» мог, если потребуется, защищать себя сам, как, напри-
мер, крестьянские партизаны в 1812 году) или просвещение. «Государ-
ство отчуждало себя от народа, именуя этот процесс цивилизацией
[начиная с Петра. — М.М.}, вскоре [в последние годы Екатерины. —
М. М.] отреклось от просвещения, именуя это самодержавием». Со вре-
мени правления Николая I государство окончательно потеряло свое
историческое значение, став паразитом, мертвым грузом на шее рус-
ского народа:
«Оно [самодержавие. — М. M.J отреклось от цивилизации, как скоро
сквозь ее стремления стал проглядывать трехцветный признак либера-
лизма; оно попыталось вернуться к национальности, к народу. Это бы-
ло невозможно. Народ и правительство не имели ничего общего меж-
ду собой: первый отвык от последнего, а правительству чудился в глу-
бине масс новый призрак, еще более страшный призрак — красного
петуха. Конечно, либерализм был менее опасен, чем новая пугачевщи-
на, но страх и отвращение от либеральных идей стали так сильны, что
правительство не могло более примириться с цивилизациею»46.
Начиная с этого времени сохранение власти стало самоцелью госу-
дарства. Но «самодержавие ради самодержавия (отрицание совести)
напоследок становится невозможным; это слишком нелепо, слишком
бесплодно»47. Репрессия дома и реакционная интервенция за грани-
цей сохранят возможную будущность для такой власти только до тех
пор, пока новый Пугачев не поднимет восстание и, наконец, не уничто-
45 Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 45.
46 Там же. С. 48.
47 Там же. С. 48.
536
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
жит ее полностью. «Такой власти ничего не остается делать, как вести
войну внешнюю», чтобы стать жандармом международной реакции48.
Это было основной чертой николаевского правления; в самой этой же-
стокости реакции Герцен диалектически усматривал конец «старого
мира» для России. «И Зимний дворец, как вершина горы под конец
осени, покрывается всё более и более снегом и льдом. Жизненные со-
ки, искусственно поднятые до этих правительственных вершин, мало-
помалу застывают; остается одна материальная сила и твердость скалы,
еще выдерживающей напор революционных волн»49. Хотя риторика
Герцена привела его к переоценке масштаба революционных волне-
ний, его главная мысль была верна: политика правительства, основан-
ная на совершенно негативном репрессивном принципе, в конце кон-
цов, усиливала радикализм оппозиции, как показывает нам его собст-
венный случай.
Крестьянские массы негодовали, и рано или поздно самодержа-
вие столкнулось бы с либеральной альтернативой либо с мятежом.
Но Николай колебался, наперед зная, что освобождение означало на-
чало конца «старого мира». «Он понял, что освобождение крестьян
сопряжено с освобождением земли; что освобождение земли в свою
очередь — начало социальной революции, провозглашение сельско-
го коммунизма»50. Хотя ситуация была описана в сгущенных красках,
основная идея была верна: если не обращать внимания на предсказа-
ние библейского Апокалипсиса «нового мира», окажется, что реальной
и непосредственной проблемой, стоящей перед Россией, был кризис,
который возник бы даже в случае юридического освобождения, теперь
бывшее только вопросом времени. Этот кризис неизбежно произошел
бы из-за противоречия между крестьянами (которые фактически вла-
дели половиной земли) и юридическими собственниками этой земли
(дворянами). С одной стороны, было понятно, что если крестьяне не
получат землю при освобождении, то их разочарование может вызвать
революционный взрыв; с другой стороны, было очевидно, если они
будут освобождены с землей, которой пользовались долгое время, да-
же с компенсацией дворянскому сословию, это означало бы принуди-
тельное отчуждение частной собственности, произведенное в револю-
ционных масштабах, — ситуация, невообразимая где-либо еще в Евро-
пе. Мирная подготовка к «социализму» в виде реализации последнего
из двух названных вариантов составила основное содержание полити-
ки Герцена в течение первых шести лет нового царствования. Впер-
вые вдохновляющие его воззрения этические и субъективные мотивы
полностью совпадали с объективными условиями в русском обществе,
48 Там же. Т. 8. С. 34.
49 Там же Т. 6. С. 448-449.
50 Там же. С-449. _
537
МАРТИН МАЛИА
что сделало народничество правдоподобной и убедительной доктри-
ной. Однако (как же поздно и после скольких абстрактных блужданий!)
Герцен, наконец, нашел хорошее обоснование своему «коммунизму»
в действительно насущном, конкретном вопросе освобождения кре-
стьян с землей взамен освобождения без земли!
«Аграрным коммунизмом» Герцен обозначал не просто примитив-
ную демократию славянских народов до появления государства, эта-
кую «казацкую республику» допетровской Украины. Реальные общин-
ные «коммунизм» и «демократия» призваны служить только началом
процесса, кульминацией которого была бы рационалистическая и ли-
бертарианская утопия, называемая Герценом социализмом. «Община
спасла русский народ от монгольского варваризма и от имперской ци-
вилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немец-
кой бюрократии. Общинная организация, хоть и сильно потрясенная,
устояла против вмешательства власти; она благополучно дожила до раз-
вития социализма в Европе»51. Герцен продолжал проводить различие
между своим революционным национализмом и консерватизмом сла-
вянофилов.
И все же это был национализм, ибо русская община, утверждал
Герцен, была воплощением того, чем не являлась Европа и чем она
тщетно пыталась стать. Община по своей природе была несовмести-
ма с римским или западным представлением о государстве. «Центра-
лизация противна славянофильскому духу, федерализация гораздо
свойственнее его характеру»52. Недоверие любой власти, исходящей
свыше и требующей разрушить свободный союз индивидов в общине,
стало для русских людей второй натурой ввиду их долгого и горького
опыта государственной власти. Русский никогда бы не стал обожест-
влять государство, как делал это европеец. Доказательства тому в изо-
билии присутствуют в российской истории; в бесчисленных крестьян-
ских восстаниях — от Болотникова до Пугачева и вольных казацких ре-
спубликах прошлого53; в непреклонной враждебности старообрядцев
к государству и официальной церкви54; в укоренившемся недоверии ко
всем формальностям бюрократии в немецком смысле слова. «Народ
русский и теперь не любит бумажных сделок между равными; по рукам
и чарка водки, — тем дело и кончено»55. Так как государственная власть
и административный аппарат как таковые несовместимы со свободой,
Россия представляет гораздо более благоприятные условия для рево-
люции, нежели Запад.
51 Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 447.
52 Там же. С. 440.
53 Там же. Т. 7. С. 278.
54 Там же. Т. 6. С. 446.
55 Там же. Т. 7. С. 269.
533
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
Тот же контраст виден в отношении русских к западным институ-
там поддержания общественного порядка — юстиции, судам, поли-
ции. Европейцы создали фетиш из этих институтов; русские ничего
не испытывают к ним, кроме ненависти, подчиняясь только грубой
силе. Инстинктивная реакция русских на закон и правосудие — это во-
все не уважение (от взаимодействия с ними пытались уклониться),
а стремление уклониться и нежелание сотрудничать. «Приговор суда
не марает человека в глазах народа: ссыльные, каторжные слывут у них
несчастными»56. Против официального закона и его исполнителей су-
ществует всенародный заговор. И наоборот, те юридические вопросы,
которые государство оставило в их руках, люди регулировали посред-
ством общины, мирно и справедливо в форме свободного сотрудниче-
ства равных индивидов. Судьи, подобно всем официальным лицам из
крестьянства, избирались свободно; в подчиненной властям жизни об-
щины не было строго определенного судейского сословия, как не было
и особого сословия бюрократов57. Все дела общины управлялись рав-
ноправными, избранными лицами, которые к тому же вершили суд,
как это было в старые времена до образования государства. Члены об-
щины никогда не знали насилия или любого формального принужде-
ния. В личных или деловых отношениях между крестьянами не суще-
ствовало обмана: «Между ними [крестьянами. — Прим, пер.} господ-
ствовало почти неограниченное доверие; они не знают контрактов
или письменных условий». Более того, крестьянский менталитет был
глубоко демократичным и уравнительным, что естественно следова-
ло из условий общинной жизни. «У русского крестьянина нет нравст-
венности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его ком-
мунизма; эта нравственность глубоко народная»58. В этом и состояли
зачатки социалистического идеала равенства, выражающегося в брат-
ском сотрудничестве, — по крайней мере, этот идеал здесь можно бы-
ло разглядеть, если захотеть.
Та же идея лежала в основе отношения к собственности. Европеец
создал себе идол из права на частную собственность. Русский крестья-
нин не знал ни ее института, ни ее идеи. Его понимание собственности
было глубоко «коммунистическим»59. Исключительные права дворян
на владение земельными угодьями никогда не признавались крестья-
нами. Земля принадлежала всей общине, каждый ее член имел оди-
56 Там же. Т. 6. С. 445.
57 Там же. Т. 8. С. 51.
58 Там же. Т. 6. С. 445-446.
59 См.: Герцен А. И. La Russie: ’a G.H. // Герцен А. И. ПССиП. Т. 5. С. 308-318;
и «Прибавление» к: Герцен А. И. Du developpment des idees revolutionnaires en
Russie // Герцен А. И. ПССиП. T. 6. С. 293-297. Эти отрывки — наиболее пол-
ное и самое компактное изложение идей Герцена об общине.
539
МАРТИН МАЛИА
наковое право пользоваться ею, но она никогда не была абсолютной
собственностью в римском или западном понимании. Конечно, нео-
провержимым доказательством тому была практика периодического
передела земли среди членов общины. В той мере, в какой они бы-
ли предоставлены сами себе, крестьяне с одинаковым демократизмом
проводили в жизнь собственные проекты, они сами заключали, как ис-
пользовать землю, и обеспечивали правосудие или выборным началом
на основе равенства всех членов общины решали вопросы общинного
правления. Как с вопросом о собственности, так и с другими проблема-
ми общинного правопорядка все в общине складывалось гармонично,
добровольно; не было ни насилия, ни малейшего принуждения.
Между тем очевидно, что именно периодический передел земли по-
зволил Герцену уверовать в общину; без этого он никогда не увидел бы
общего между русскими крестьянами и западными социалистами. Од-
нако важно, что в окончательном варианте теории Герцена коллектив-
ное право на землю играет не большую роль, чем общинное самоуправ-
ление, отправление правосудия выборными лицами, психологические
характеристики крестьян, а именно — недоверие государству, бюрокра-
тии и власти в целом. Обо всем этом Герцен писал даже с большим эн-
тузиазмом и уделял этому гораздо больше внимания, чем периодиче-
скому переделу земли. Более того, в отношении общинной собственно-
сти он был в восторге скорее от будущей гармонии, которая наступила
бы вследствие передела земли, чем от самого принципа коллективно-
го владения землей. «[Крестьянин] сохранил только свою незаметную,
скромную общину, т. е. владение сообща землею, равенство всех без ис-
ключения членов общины, братский <...> раздел полей по числу работ-
ников и собственное мирское управление своими делами» [курсив до-
бавлен. — М. М]60. Или то же самое:
«Вопросы о размежевании полос по необходимости бывают очень
сложны при беспрестанных разделах земель по числу тягл, между тем
дело обходится без жалоб и процессов. Мелкие несогласия повергают-
ся на суд старикам или миру, и их решение беспрекословно принима-
ются всеми. Точно так же в артелях [производительный кооператив
крестьянских ремесленников — М. М]»61.
Община Герцена, и об этом нужно хорошо помнить, не имела ни-
чего общего с общим колхозом; он никогда не упоминал о совместной
жизни или групповом труде, поскольку в общине ни того, ни другого
института не существовало. Из умолчания этих вопросов можно сде-
лать вывод, будто он предусматривал в качестве первичной экономи-
ческой функции будущей общины периодический передел земли меж-
ду хозяйствами, что гарантировало бы их продолжительное равенство
60 Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. С. 279.
61 Там же. Т. 6. С. 446.
54°
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
и личную самодостаточность. Однако в промежутках между передела-
ми каждый владелец, вероятно, представлял бы собой отдельную эко-
номическую единицу, а община была бы по большей части союзом не-
зависимых крестьянских производителей. Таким образом, несмотря
на все разговоры о «коммунизме» общины, русский социализм Герцена
был в действительности гораздо ближе к прудоновской «обоюдовыгод-
ной» утопии мелких собственников-индивидуалистов, в которой каж-
дый «владеет» своим участком, чем к таким коллективистским идеалам,
как фаланга Фурье, которая для Герцена была не более чем символом
и лозунгом «общинности».
Но самым существенным в общине для Герцена было даже не это
«взаимообразное» владение землей, а отсутствие принуждения и вла-
сти, навязанной извне. Хотя Герцена впервые привлекала в общине
возможность сопоставить ее с параллельно представленными кол-
лективистскими схемами западного социализма, он, в конце концов,
пришел к еще большей ее идеализации, чем даже собственного анар-
хистского принципа добровольного сотрудничества равных, кото-
рый, по его мнению, воплощался во всех аспектах жизни общины:
в управлении, в правосудии и в антиавторитарном менталитете кре-
стьян. Идеальная герценовская община, несмотря на весь ее «комму-
низм», в первую очередь предназначалась для благоприятного разви-
тия «личности».
Это подтверждают и оговорки Герцена касательно общины; оговор-
ки эти очень похожи на те, которые известны нам по его дискуссиям
со славянофилами в начале 1840-х годов. Даже в то время он боялся,
что общинная организация по природе своей может стать оковами для
свободного развития личности, создав риск «поглощения ее группой».
В ее наличном виде община была далека от идеала; она стала бы истин-
но социалистической только тогда, когда был бы найден какой-либо
способ совместить ее с той свободой личности, которая процветала
на Западе. «Сохранить общину и дать свободу лицу, распространить
сельское и волостное self-government [самоуправление {англ.}. — Прим,
пер.] по городам и всему государству, сохраняя народное единство, —
вот в чем состоит вопрос о будущем России»62.
Согласно Герцену, история свидетельствует о том, что крестьянская
община самостоятельно к социализму прийти не может. У всех наро-
дов в их «юности» была община, была она и в Западной Европе, но та
потеряла ее в ходе эволюции, прошедшей через «феодализм» и рим-
ское понятие частной собственности и приведшей к одностороннему
«антисоциальному индивидуализму»63. У азиатских народов тоже была
община, но она не привела их ни к чему, так как они были не в состо-
62 Там же. Т. 8. С. 49.
63 Там же. Т. 6. С. 296.
541
МАРТИН МАЛИА
янии отречься от узкой самодостаточности и выйти на столбовую до-
рогу истории, представленную Европой64. Россия же в отличие от Ев-
ропы — «молода» в том смысле, что у нее все еще существует община.
Кроме того, в отличие от Азии, она имеет замечательную возможность
отречься от всего того неудовлетворительного, что есть в ее прошлом,
например от «антинациональной» революции Петра I и от европеиза-
ции, воплощением которой является образованный класс. Таким обра-
зом, Россия оказалась в чрезвычайно благоприятной исторической си-
туации. «Мы, к счастью, появляемся с нашей общиной в такое время,
когда противообщинная цивилизация упирается в абсолютную невоз-
можность выпутаться при помощи своих принципов из противоречия
между правом личности и правом общества»65.
Говоря иначе, не гегелевским языком, социализм будет результатом
сплава российского демократического общинного равенства с запад-
ным принципом личного достоинства. Молодую Россию разбудит, на-
конец, истинный исторический опыт «Запада, который один все еще
может осветить пучину русской жизни», Россия теперь продвигается
туда, где усилия европейского создания бессильны, она ведет челове-
чество к «будущему, которое отныне становится общим и для Запада»66.
Удаляясь все дальше от Европы и углубляясь в московское прошлое, че-
го так страстно желали такие реакционеры, как славянофилы, Россия
будет искать спасения, усваивая наследие Запада — достижения в на-
уках и идею личности, — приспосабливая эти принципы к развитию
крестьянской общины.
Чтобы достичь этого, России необязательно повторять эволюцию
Европы. России просто следует приспособить к собственным нуждам
исторический опыт Запада. «Россия проделала свою революционную
эмбриогению в “европейском классе”. <...> Народу русскому не нужно
начинать снова этот тяжкий путь»67. Действительно, копирование бур-
жуазного развития Запада было бы фатальным для единственного пре-
имущества «молодой» России — общины, и поэтому ей следовало бы сто-
рониться этой эволюции во что бы то ни стало. В частности, буржуазное
понятие частной собственности разрушило бы «коммунизм» общины
и обратило бы крестьянство в беззащитный сельский пролетариат, ка-
ковой существует ныне на Западе. Поскольку исторической формой су-
ществования будущности является социализм, повторение западного
развития было бы для России историческим самоубийством:
«Народ русский все вынес, но удержал общину; община спасает
народ русский; уничтожая ее, вы отдаете его, связанного по рукам
64 Герцен А. И. ПССиП. Т. 8. С. 47.
65 Там же. Т. 6. С. 296.
66 Там же. Т. 6. С. 282.
67 Там же. Т. 8. С. 46.
542
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
и ногам, помещику и полиции. И коснуться до нее в то время, когда
Европа оплакивает свое раздробление полей и всеми силами стре-
мится к какому-нибудь общинному устройству! [курсив добавлен. —
М. М]»68.
Для Герцена русские по природе своей были аграрной нацией, и он
никогда не предусматривал для них городской, индустриальной пер-
спективы. Заявляя, что для России вовсе нет необходимости в повторе-
нии европейского развития, Герцен имел в виду не капиталистическую
промышленность, а капиталистические правовые институты — част-
ную собственность и римское право. «Представьте себе европейское
сельское устройство с петербургским сельским самовластием, с наши-
ми чиновниками, с нашей земской полицией. Представьте себе двад-
цать миллионов пролетариев, ищущих работы на господских землях,
в стране, где нет никакой законности, где все управление подкупное
и дворянское, где личность — ничего, а влияние — всё»69. Когда Герцен
провозгласил, что Россия не нуждается в повторении исторического
опыта Европы, то имел в виду, как обычно, не только что-то «историо-
софское», но также и нечто конкретное в том смысле, что он требовал
не только личного освобождения, но освобождения с землей. Осво-
бождение крестьян без земли означало потерю Россией всех историче-
ских шансов на социалистическое будущее, что еще хуже; в настоящее
время это было бы антигуманным. Никогда раньше Герцен не рассма-
тривал таких практических вопросов, как вопрос о процессе «гумани-
зации» России.
3
Каким образом в воззрениях Герцена принцип личностной независи-
мости сочетался с жизнью в общине? Такое сочетание виделось ему как
результат посредничества тех членов европеизированного меньшин-
ства, которые подобно декабристам и радикалам герценовского поко-
ления сражались против существующего порядка. Подобно крестьян-
ству, эта группа была «молодой» и «свободной» от прошлого, у нее так
же не было, ничего кроме рабства и постепенной деградации. В от-
личие от европейских интеллектуалов, русские могли себе позволить
быть безжалостными революционерами, залогом чему уже служило
крепостное состояние: что мог потерять крепостной, если у него не
было даже «половины свободы» западного человека?
«Брошенный в гнетущую среду, вооруженный ясным взглядом и не-
подкупной логикой, русский быстро освобождается от веры и от нра-
вов своих отцов.
68 Там же. Ту. С. 277.
69 Там же. С. 267; 276 — 280.
543
МАРТИН МАЛИА
Мыслящий русский — самый независимый человек в свете. Что мо-
жет его остановить? Уважение к прошлому?... Но что служит исходной
точкой новой истории России, если не отрицание народности и пре-
дания?
Или, может быть, предание петербургского периода? Это предание
не обязывает нас ни к чему, этот пятый акт кровавой драмы, происхо-
дящей в доме терпимости, напротив, развязывает нас окончательно.
С другой стороны, прошлое западных народов служит нам научени-
ем и только; мы нисколько не считаем себя душеприказчиками их ис-
торических завещаний»70.
Русские могли быть абсолютно правы в своей критике идей и ин-
ститутов прошлого, поскольку Россия времен Николая I была столь
абсурдна и негуманна, что только нецивилизованная личность могла
чувствовать какую-либо привязанность к этому времени или желать
сохранить какую-то часть прошлого. Западное образование русского,
прошедшего школу европейского просвещения, не умеряет его рево-
люционность. Для него, постороннего в Европе, образование совсем
не то же самое, что для европейца. Европейцу цивилизация дает много
преимуществ, пусть не совершенных, но очень значимых, как-то: пар-
тии, свободу слова, кое-какое образование и приличные условия жиз-
ни, по крайней мере для некоторых. Русскому контакт с европейской
цивилизацией не давал преимуществ; это соприкосновение с Европой
просто сыпало соль на раны, воспламеняя и подстрекая к революци-
онному мятежу там, где европеец удовлетворится реформой. Европей-
ское образование не внушает русскому лояльности к чужому прошлому,
оно пробуждает в нем одинаковое отвращение и к варварству России,
и к малодушию Европы. Другими словами, оно делает из него идеаль-
ного революционера, не боящегося доводить мысли до логического
конца. «Мы разделяем ваши [европейские. — М. М.] сомнения, но ваша
вера не согревает нас. Мы разделяем вашу ненависть, но не понимаем
вашу привязанность к завещанному предками; мы слишком угнетены,
слишком несчастны, чтобы довольствоваться полусвободой. Вас связы-
вают скрупулы, вас удерживают задние мысли. У нас нет ни задних мыс-
лей, ни скрупулов, у нас только не достает силы... [курсив добавлен. —
М. М]»71. Трудно найти более ясное объяснение традиционного мак-
симализма русских радикалов, чем это.
Существование этого революционного «мелкопоместного дворян-
ства» в России было таким же важным источником герценовских на-
дежд на будущее, каким была община. Правда, он постоянно утверждал,
что из этих двух более важной составляющей была община, и он всегда
почтительно ставил революционность крестьян на первое место. «Мы,
70 Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 455 — 456.
71 Там же. С. 456.
544
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
русские, прошедшие через западную цивилизацию, мы — не больше как
средство, как закваска, как посредники между русским народом и рево-
люционной Европой. Человек будущего в России — мужик, точно так
же как во Франции работник» [курсив добавлен. — М. М.]72. Но все же
революционное дворянство было столь же существенной силой, сколь
и крестьянство. Без первого община не смогла бы стать социалистиче-
ской. Герцен так же много писал об интеллектуалах, как и о крестьянах.
Большая часть «Du developpement des idees revolutionnaries en Russie»
посвящена движению пробудившихся революционных дворян от Ра-
дищева до Петрашевского. Этому же посвящена половина «Le peuple
russe et le socialisme. Lettre a’ M. Jules Michelet». Само крестьянство без
закваски революционного дворянства не смогло бы подняться над при-
митивной стадией развития, как «коммунизм» общины без полного раз-
вития личности никогда не дал бы социализма. Европа и Россия, кол-
лективизм и индивидуализм, крестьянство и революционное дворян-
ство были равно необходимы для создания «нового мира».
Таков был тот контекст революционных надежд, в котором Герцен
выражал свою веру в крестьянскую общину. Эти надежды не были ис-
ключительно, или даже по большей части, основаны на коллективист-
ском представлении о собственности, превалирующем в общине. Они
выросли скорее из самой структуры русского общества в целом. Для
Герцена социальная революция должна была или быть максимально
полной, или это была бы совсем не революция. И русское общество
представляло уникальный набор условий именно для такой револю-
ции. В России ни одна группа не была привязана интересами или чув-
ствами к существующим институтам и ценностям; чужеродное госу-
дарство, встающее на защиту слепому сохранению status quo, держало
в подчинении с помощью одной лишь грубой силы крестьянские мас-
сы и образованное меньшинство, в котором все требовало восстания
против status quo.
«На нас лежит слишком много цепей, чтобы мы добровольно оде-
ли на себя новые. В этом отношении мы стоим наряду с нашими кре-
стьянами. Мы покоряемся грубой силе. Мы рабы, потому что не име-
ем возможности освободиться, но мы не принимаем ничего от наших
врагов.
Россия никогда не будет протестантскою.
Россия никогда не будет juste-milieu [золотая середина {фр.). —
Прим. пер.].
Россия никогда не сделает революции с целью отделаться от царя
Николая и заменить его царями-представителями, царями-судьями,
царями-полицейскими»73.
72 Там же. С. 450.
73 Там же. С.457.
545
МАРТИН МАЛИА
В сущности, русский социализм Герцена сводится к одному-единому
утверждению, которое не является ни экономическим, ни «коллекти-
вистским» по природе: русские никогда не смогут не отвергать власть,
навязанную свыше. Его взгляды на общинные настроения вполне со-
ответствуют этому утверждению.
Для общины характерны три существенные черты: отрицание вся-
кой внешней по отношению к индивиду власти; отрицание «римской»
идеи суверенной власти (короче говоря, государства), которая превос-
ходит сумму составляющих ее личностей; отрицание «римского» прин-
ципа законности как чего-то превосходящего свободно выражаемую
волю всех членов общности; отрицание священного права частной
собственности, выходящего за рамки тех целей, коим служит матери-
альное богатство. Община была социалистической, потому что отри-
цала любые виды власти, не основанные на свободной ассоциации ав-
тономных индивидов; Россия в целом была революционной, потому
что просвещенная элита могла стать выразителем того, что крестьяне
выражали стихийно через свой образ жизни, — короче говоря, потому
что и элита, и массы по природе своей являлись анархистами.
Как обычно, Герцен сильно преувеличивал, особенно говоря о том,
что среди «мелкопоместного дворянства» зреет недовольство. Конеч-
но, он сам это очень хорошо понимал — ведь одной из его главных
целей было убедить московских друзей в их неосознанных револю-
ционных возможностях посредством собственных произведений. Со
временем это стремление Герцена убедить Европу превращало мир
дворянства, откуда вышел он сам, в нечто все более революционное.
С одной стороны, кто в Европе был достаточно осведомлен в данных
вопросах, чтобы спорить с ним? С другой, — кто в России имел воз-
можность опубликовать свои представления о происходящем? Вот по-
чему Герцен с легкостью мог приписать всему своему классу безрассу-
дную неудовлетворенность, свойственную меньшинству этого класса,
таким как он сам, покойный Белинский, заключенный в тюрьму Ба-
кунин, меланхоличный Огарев, — да и не все из них были дворянами.
И все же, несмотря на все преувеличения, сказанное им было в сущно-
сти справедливо: русское общество в отличие от европейского пред-
ставляло собой бочку с порохом, и личность Герцена стала спичкой,
поднесенной к фитилю этой бочки. Картина Герцена была бы совер-
шенно определенной, если бы вместо термина «мелкопоместное дво-
рянство» он употребил понятие «радикальная интеллигенция», обо-
значающее выходцев из всех слоев общества. И этот новый термин
брал свое начало в реальной жизни, как писал сам Герцен, в лично-
стях, которые пока еще не дали о себе знать; все эти Чернышевские
и Добролюбовы, воспитанные на произведениях Белинского и Гер-
цена в течение нескольких предсмертных лет Николая, появляют-
ся на сцене общественной жизни в конце 1850-1860-х годов. К 1870-м
546
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
годам они были уже людьми, крепко сплоченными революционны-
ми убеждениями, искавшими любой контакт с отчаявшимся, неудо-
влетворенным крестьянством. Этот тип людей де Местр в начале ве-
ка окрестил предчувствием ип Pougatchev d'univers^ [университетского
Пугачева (фр.). — Прим. пер.}. Эти люди, наконец, воплотили собой то-
тальную революционность чисто русского характера, чего, как ему ка-
залось, так желал Герцен. На самом деле можно полагать, что знай он,
каковы на деле исключительные качества революционной статьи, ко-
торую он со всем красноречием стремился продать и Востоку, и Запа-
ду, его бы это сильно шокировало.
4
Так или иначе снова встает вопрос, следует ли принимать всерьез заяв-
ления Герцена по поводу социалистического «будущего России»? В це-
лом эти заявления нужно понимать более глубоко, нежели его прогно-
зы по поводу европейского будущего, но все же не совсем буквально.
Его теория допускает несколько важных оговорок. Прежде всего со-
циалистическое процветание общины не было чем-то предрешенным.
Он категорично заявлял: «Я не говорю, что это необходимо, но это воз-
можно. Нет ничего необходимо-нужного»74. Причиной этой оговорки
явился кризис 1848 года в мировоззрении Герцена — кризис веры в ге-
гелевскую концепцию истории. Будущее зависело от того, насколько
энергично будут просвещенные элементы российского общества про-
тестовать, к примеру, против освобождения крестьян без земли. Оно
также зависело от того, что происходило в Европе.
«Не следует слепо верить в будущее; каждый зародыш имеет пра-
во на развитие, но не каждый развивается. Будущее России зависит не
от нее одной. Оно связано с будущим Европы. Кто может предсказать
судьбу славянского мира в случае, если реакция и абсолютизм оконча-
тельно победят революцию в Европе?»75
Оптимизм Герцена по отношению к общине зависел также от обсто-
ятельств, сложившихся в момент написания произведения, посвящен-
ного данному вопросу. Например, работа «Le peuple russe et le social-
isme. Lettre a’ M. Jules Michelet» была написана как возражение на ком-
ментарии, относящиеся к России, в статье о польском революционном
герое Костюшко. Герцен начал письмо с решительной защиты общи-
ны, веры в нее. Однако по ходу написания рецензии появилась сле-
дующая статья Мишле, где тот более обстоятельно говорил о русских
страданиях. Тон герценовских обличений становится более умерен-
ным. «Для нас час действия еще не настал; Франция еще, по справед-
74 Герцен А. И. ПССиП. Т. 7. Т. 8. С. 38.
75 Там же. Т. 6. 6^57.
547
МАРТИН МАЛИА
ливости, гордится своим передовым положением. Ей до 1852 года при-
надлежит трудное право. Европа, без сомнения, прежде нас достиг-
нет гроба или новой жизни. День действия, может быть, далеко для
нас»76. Герцен никогда не утверждал, как это ранее делали многие, что
его теория является «научной». «Социалистическое» будущее в конеч-
ном счете изображается только как желательная вероятность, он гово-
рил о желательном будущем, но не был уверен в нем.
Не настаивал Герцен и на российском превосходстве над Западом,
не подписывался под националистическим мессианством, как следо-
вало бы делать славянофилу. Несмотря на некоторые неявные наме-
ки, в действительности его прославление общины следовало понимать
в смысле равенства России с Западом; но все же Герцен часто преуве-
личивал, говоря об отношении России к Европе. Однако в менее поле-
мическом настрое, Герцен умел писать в умеренном тоне. «Европа <...>
не разрешила антиномии между личностью и государством, но она по-
ставила себе задачею это разрешение. Россия также не нашла этого ре-
шения. Перед этим вопросом начинается наше равенство» [курсив до-
бавлен. — М. М.]77.
Посмотрим на эту мысль в другом месте, где она выражена гораз-
до яснее:
«Тяжко, дурно жить в России, это правда, и тем тяжелее было для
нас, что мы думаем, что в других странах легко и хорошо жить.
Теперь мы знаем, что и там тяжело, оттого что и там не разрешен
вопрос, около которого сосредоточилась теперь вся человеческая дея-
тельность, — вопрос об отношении лица к обществу и общества к лицу.
Крайние, односторонние развития привели к двум нелепостям: к гор-
дому своими правами, независимому англичанину, которого свобода
основана на вежливой антропофагии, и к бедному русскому мужику,
безлично потерянному в общине, бесправно отданному в крепость и,
в силу того, служащему съестным припасом барину.
Где их применение, как снять их противоречие, как сохранить не-
зависимость британца без людоедства, как развить личность крестья-
нина без утраты общинного начала? В этом-то вся мучительная задача
нашего века, в этом-то и состоит весь социализм»78.
Здесь Герцен говорит «у нас тоже есть, что предложить», а не «толь-
ко мы и можем что-то предложить»; и это было последним словом, по
крайней мере для европейской общественности, в его пропаганде об-
щинного устройства.
Он хотел ответить европейскому презрению к России демонстра-
цией того, что его работы были настолько же социалистическими, на-
76 Герцен А. И. ПССиП. Т. 6. С. 458.
77 Там же. С. 450.
78 Там же. Т.7. С. 279-280.
548
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
сколько и западническими, если не более. И, следовательно, он за-
служивал уважения со стороны европейских левых как товарищ по
несчастью, а не как враг всех прогрессивных сил человечества79. До
некоторой степени Герцен действительно пытался мобилизовать ев-
ропейских либералов (которым в полемических целях выражал свое
презрение, но с которыми, особенно с англичанами, он считался)
на борьбу с самодержавием и крепостничеством, на оказание давле-
ния на правительство России с целью подтолкнуть его к реформам.
В Англии он был особенно поражен (не без некоторой ревности) со-
чувствием к рабам в Америке, и увидел в этом хорошую возможность
обратить это во благо крепостным в России80. Короче говоря, он хо-
тел сделать для России то же, что сделал Мадзини (также в Англии)
для своего народа — всячески напоминать о задачах своей нации и по-
средством пропаганды, и посредством собственного примера эмигра-
ции и объяснять европейской общественности разницу между русским
правительством и русским народом. Это желание, конечно, послужи-
ло дополнительной причиной желания Герцена сблизиться с Мадзи-
ни и итальянцами.
Однако Герцен хотел делать это с достоинством, не взывая
к жалости. Поэтому, как мы видели в последней цитате, он деклари-
ровал равенство Англии и России, несмотря на все их различия. Оба
государства были отсталыми, и оба были прогрессивными, хотя и по-
разному; в сущности, между ними было мало общего. России не прихо-
дится страдать комплексом неполноценности в отношении Запада, как
Западу не следует особенно задаваться. Русские, наконец, поняли, чего
им не хватает, — они желали учиться у Запада. Европейцы также могли
подражать подобному смирению и узнать, что им тоже есть чему поу-
читься у русских, в частности тому, что община может стать спасением
в том кризисе, в котором находились вместе и Запад, и Россия. Именно
этим противоречием между желаниями Герцена заручиться поддерж-
кой Европы и ни о чем ее не просить объясняется наличие гипербол
шовинистического толка в его произведениях. Но за всей этой броней,
как замечательно сказал Боткин, «сердце матадора было нежным»81,
герценовский идеал обновленной Европы имел много общего с идеа-
лом «Молодой Европы» Мадзини — организацией, целью которой яв-
лялось универсальное братство свободных людей, — существенным до-
казательством этого факта служит столь рьяное участие Герцена в судь-
бе поляков. Только бы европейцы признали, что существует молодая
Россия и что русские — их законные братья! Но, так как Европа в це-
79 См.: Гершензон М. О. Герцен и Запад // Образы прошлого. М., 2000. С. 126 — 205.
80 Особенно см.: Герцен А. И. Русское крепостничество // Герцен А. И. ПССиП.
Т. 7- с- 339-36°-
81 См.: гл. 14, чту.
549
МАРТИН МАЛИА
лом проявляла несговорчивость, эта интернационалистская идея бы-
ла озвучена гораздо меньше, нежели герценовские резкие патриоти-
ческие выпады.
5
Гораздо интереснее европейской пропаганды Герцена были его наме-
рения и цели по отношению к России. Герцен всегда говорил, что он —
революционер, и до сих пор мы верили ему на слово. Во время евро-
пейских событий 1848 года он явственно призывал к взрывному восста-
нию масс, но, как мы уже указывали, не участвовал в этом восстании
непосредственно; его жажда крови выражалась большей частью в по-
лемических упражнениях. Что же касается его теории «русского со-
циализма», то вопрос о революционных методах, как это ни стран-
но, представлен в ней с очень большой неточностью. Правда, время
от времени он размахивал знаменем пугачевщины, но никогда не на-
стаивал лишь на таком методе борьбы: Герцен никогда не бросал яв-
ных призывов к восстанию. Вместо этого он возлагал большие надеж-
ды на «перерождение» просвещенного меньшинства, которое призва-
но сделать общину социалистической, — но о том, какими средствами
это самое меньшинство осуществит подобное превращение, у него бы-
ли весьма туманные представления.
До 1855 года Герцен только однажды нарушил молчание по вопросу
средств революции в короткой статье для Вольной русской типогра-
фии, выглядевшей совсем незначительно по сравнению с апокалип-
тичными картинами, в которых он изображал свое видение русского
социализма. Статья, опубликованная в 1853 году, называлась «Юрьев
день». Ее заголовок обязан обычаю XVI столетия, существовавшему
еще до законодательного оформления крепостного права, согласно ко-
торому раз в году, в особый день, крестьяне имели полное право уйти
от помещика, на которого работали, к другому собственнику. День свя-
того Георгия (Юрия) сохранился в сознании русского народа как сим-
вол свободы. Статью Герцен адресовал «русскому дворянству».
Это было обращение к классу, единственному остававшемуся сво-
бодным в стране, — классу, из которого вышли декабристы, создатели
русского «гуманизма», Пушкин, Лермонтов, радикалы герценовского
поколения, — освободить крепостных добровольно, пока еще есть вре-
мя, пока не поздно, пока народ не взялся за «топор» и не разрушил всю
цивилизацию в России. Однако это было обращение к традициям дека-
бристов, а не к Пугачеву, к традициям гуманистического coup d’etat [го-
сударственный переворот {фр.}. — Прим, пер.], осуществляемого дво-
рянством, а не к крестьянским жакериям. Но был ли вообще необхо-
дим coup d’etat? Не могло ли дворянство освободить своих крепостных
мирно, путем заключения соответствующего договора с правитель-
550
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
ством? Или не мог ли сам самодержец с его неограниченной властью
просто издать указ об освобождении? Герцен даже допускал последнюю
возможность, хотя предпочел бы так или иначе решить эту задачу с по-
мощью своего родного «радикального» дворянства82.
Все это было так далеко от радикализма, в котором обычно пребы-
вал Герцен. Его цели были достаточно радикальны: полностью демо-
кратизированная либеральная Россия, все богатства которой (здесь он
имел в виду землю) являются коллективной собственностью. Но эти
требования могут быть названы всего лишь умеренными: сотрудниче-
ство с представителями существующего порядка, с дворянством, воз-
можно, даже с самодержавием; убеждение без какого-либо насилия
и неизбежно (хотя он не говорил об этом прямо) постепенное изме-
нение, а не внезапный переворот. Кажется довольно странным видеть
элементы умеренности в политической философии Герцена. Тем не
менее именно эта практическая программа стояла за его требованием
тотальной революции. Ради сохранения в России цивилизации, про-
свещения, гуманизма, носителями которых являются дворяне, Герцен
надеялся на введение социализма сверху. Пугачевщина была последним
отчаянным средством, к которому он обратился бы, включил в свою
программу, если бы образованное меньшинство потерпело неудачу
в своих действиях. Таким образом, его политическая программа не от-
личалась в корне от воззрений Грановского, тоже желавшего мирной
реформы сверху. Принципиальное отличие, и это довольно важно, за-
ключается в том, что Грановский предусматривал выбор между пугачев-
щиной и ожиданием мер от самодержавия и дворянства, а Герцен делал
выбор в пользу последних.
Таким образом, теория русского социализма Герцена, если и не яв-
лялась действительно умеренной, то была аморфной и двусмысленной.
Она оказалась не столько политической программой, сколько мечтой,
призванной побуждать и убеждать образованное общество действовать
так или иначе в интересах крестьянства. На самом деле смешанная ри-
торика Герцена содержала в себе две противоречащие позиции, кото-
рые в духе позднейших популярных социалистических течений могли
бы быть названы программой-«минимум» и программой-«максимум».
Последняя представляла собой развернутую теорию анархической фе-
дерации общин — теорию, воплощавшую герценовские упования на бу-
дущее России. Программа-«минимум», намеки на которую возникли
к 1855 году только в статье «Юрьев день», имела более реальную цель —
освобождение крестьян с землей (либо с небольшой компенсацией ее
хозяевам, либо вообще без таковой); реализация этой программы на-
ступления социализма требовала времени.
82 Герцен А. И. Юрьев день! Юрьев день! Русскому дворянству // Герцен А. И.
ПССиП. Т. 7. С. 248 — 254.
551
МАРТИН МАЛИА
Существенная двусмысленность позиции Герцена стала более явной
при правлении Александра И, в то время когда впервые с начала XIX ве-
ка в России стала возможной практическая политика и оппозиция по-
лучила возможность достичь хоть каких-нибудь целей в политическом
мире. При таких обстоятельствах Герцен меньше стал думать о конеч-
ных результатах и больше — о конкретных способах и средствах для их
достижения. На несколько лет он временно отказался от программы-
«максимум» — программы социальной революции, и сосредоточился
на программе-«минимум» — проекте достойного освобождении. В те-
чение некоторого времени он даже думал (как было уже раньше в ко-
роткий период его пребывания в Вятке)83, что самодержавие способно
вернуться к бывшей роли носителя просвещения в России, и в извест-
ной статье «Ты победил, Галилеянин!» высказал новому императору
надежды на конструктивное сотрудничество84. Конечно, вскоре он
преодолел свои заблуждения, Александр II не имел даже отдаленно-
го намерения предоставить «социалистическую» эмансипацию, кото-
рой грезил Герцен. Когда стала ясна нереальность этого пути, Герцен
воспользовался платформой конституционной оппозиции и стал аги-
тировать за Земский собор, который предположительно дал бы ради-
кальному «мелкопоместному дворянству» шанс создать новую Россию.
Только когда и эта тактика провалилась, и состоявшееся освобожде-
ние, как выяснилось, показалось Герцену совершенно неудовлетвори-
тельным в 1861-1862 годах, он вернулся к своим старым требованиям
тотальной революции, и его Вольная типография стала призывать ра-
дикальную молодежь «идти в народ», неся ему величайшее слово эпо-
хи — социализм. Тем не менее в течение семи лет Герцен заигрывал
с идеей постепенного развития; в основе его экстремизма присутство-
вала готовность отказаться от теоретического максимализма, коль ско-
ро представится подходящий случай достижения социальных измене-
ний через сотрудничество с истеблишментом.
В своем желании Герцен был не одинок. Все радикалы его поколе-
ния в то или иное время высказывали подобные мысли. Белинский
в последние дни жизни усвоил утопическую идею, согласно которой
Николай I должен превратиться в радикального Петра Великого, си-
лой освобождающего крестьянство, внедряющего просвещение и про-
гресс, наносящего удар реакционным крепостникам85. (Белинский
в отличие от Герцена не был дворянином и потому никогда не разде-
83 См.: гл. 2, ч. 3.
84 Герцен А. И. Ты победил, Галилеянин / // Герцен А. И. ПССиП. Т. д.
85 Белинский В. Г. Письмо К.Д. Кавелину. 22 ноября 1847 г. // Белинский В. Г.
Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 3. С. 297-303; Белинский В. Г. Письмо П.В. Аннен-
кову. Начало декабря 1847 г. // Белинский В. Г Письма: В 3 т. СПб., 1914. Т. 3.
С. 313-327.
552
ГЛАВА 16. РУССКИЙ СОЦИАЛИЗМ
лял высокого мнения своих друзей об этом классе.) Бакунин в 1851 го-
ду, находясь в тюрьме, написал свою знаменитую «Исповедь» Николаю,
отчасти оправдываясь в своей деятельности в течение нескольких лет
пребывания в Европе, отчасти желая просветить императора в надеж-
де, что тот встанет на сторону прогресса, — все это очень напомина-
ет известную беседу Карлоса с Филиппом II, принадлежащую шилле-
ровскому перу86. Находясь в Сибири, ссыльный Бакунин, казалось,
также мечтал о просвещенном деспотизме вместе с двоюродным бра-
том генерал-губернатором дальневосточной провинции Муравьевым-
Амурским87. Эта же идея была высказана им позже в работе «Романов,
Пугачев или Пестель?» как одна из трех возможностей будущего разви-
тия: она служила альтернативой дворянскому восстанию и крестьян-
скому мятежу88.
Этот спектр возможностей выбора методов обновления России
был одной из принципиальных характеристик, отличающих радика-
лов герценовского поколения от их последователей, людей 1860-1870-х
годов. Ни Чернышевский со своими последователями-студентами, ни
члены «Земли и воли» не желали иметь ничего общего с самодержави-
ем, дворянством или status quo, в какой бы форме они ни представали.
Молодые радикалы верили только в односторонние действия обра-
зованного меньшинства, которое решительно отказывались равнять
с дворянством, позднее символом веры для них стали крестьянская ре-
волюция и терроризм. Герцен представлял лишь первую ступень ради-
кального отчаяния в России. Как у многих представителей его поколе-
ния, зарождающаяся надежда на мирное сотрудничество с существую-
щим порядком была отражена им в самом радикальном виде. Поэтому
советские ученые совершенно правильно говорят о его «либеральных
колебаниях» и считают, что он не был бриллиантом «революционной
демократии» чистой воды, какими были разночинцы или народники,
которые стали доминировать на сцене общественного движения по-
сле 1855 года.
Но эти «колебания» — вполне естественны для Герцена, ибо он и его
товарищи были не более чем представителями первого поколения со-
циалистической мысли в России. Роль первопроходцев неизбежно за-
ставляла их отдавать основные силы разработке главных принципов
идейного течения, а не совершенствованию стратегии. В то же вре-
мя у них не было опыта борьбы с режимом, который появился у следу-
ющих поколений, породив в них ту пронзительную чувствительность
к революционным методам борьбы, которая исключала любую форму
86 Бакунин М. А. Исповедь // Собр. сочинений и писем: В 4 т. 1828-1876. М., 1934-
1935- Т.4. С. 99-207.
87 См.: Carr Е. Н. Michail Bakunin. London, 1937. Unit XVHL
88 Бакунин M. А."Народное дело. Романов, Пугачев или Пестель? London, 1862.
553
МАРТИН МАЛИА
сотрудничества с существующей властью как с предательской или не
желающей улучшений. Народничество Герцена относится приблизи-
тельно к той фазе развития социалистической мысли, которая на За-
паде была представлена Сен-Симоном и Фурье, — фазе эсхатологиче-
ского пророчества, а не создания политической программы действий,
ибо в условиях, в которых находилась Россия до 1855 года, соответство-
вавших таковым Европы до 1830 года, едва ли могли развиться более
определенные идеи.
Неопределенность же социализма Герцена главным образом объяс-
няется тем, что он жил еще до появления народничества, а также тем,
что он был демократом по собственной воле, из благородного велико-
душия, а не по необходимости, то есть человеком, не видевшим иных
средств для реализации своих жизненных интересов кроме мятежа. Ре-
волюция для него была point d'honneur [дело чести {фр.). — Прим, пер.],
а не судьбой. И, как не уставали подчеркивать более поздние радикалы,
такая свобода выбора воспитывает в духе отсутствия демократической
логики и даже — в духе дилетантизма, основные черты которого, несо-
мненно, видны в пропагандируемом Герценом народничестве «мелко-
поместных дворян», в падкости на риторику, превосходящую его ре-
альные намерения. Но это ставит вопрос об общей природе его пози-
ции, и, таким образом, формулирует проблему, с которой начинается
эта книга и которой суждено стать ее завершением, — проблему уясне-
ния характера Герцена как «дворянского революционера».
ГЛАВА 17
ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
1
К 1855 году — моменту смерти Николая I — современной русской поли-
тической традиции было едва пятьдесят лет, тем не менее за этот от-
носительно короткий промежуток времени она пережила впечатляю-
ще стремительный процесс радикализации. На заре столетия наблю-
далась умеренность, Александр I и его советники первыми всерьез
предложили уничтожить двойной позор — самодержавие и крепост-
ное право, — но борьба с ними, как они полагали, могла вестись толь-
ко средствами просвещенного деспотизма — мирной и постепенной
реформы, ведущей к Rechtstaat [правовое государство (нем.). — Прим,
пер.}. В 1820-х годах декабристы превратили идею реформ в идею вос-
стания, как следствие чаемые цели стали более дерзкими — конститу-
ционная монархия или якобинская республика. За тридцать лет ре-
прессий при Николае идея восстания превратилась в идеал револю-
ции, и изменение политического режима или юридического статуса
граждан более не являлось целью, целью стало всеобщее социальное
и нравственное обновление нации. Подобная, «социалистическая» по
своему содержанию, цель допускала существование наиболее экстре-
мистской и бескомпромиссной теории революционного освобожде-
ния — анархизма. Однако на протяжении радикализации прослежи-
вается один существенный момент: импульсы для каждого поворо-
та влево главным образом шли от людей одной и той же социальной
группы — дворянства.
К 1855 году Герцен, конечно, стоял на краю самого левого фланга
этого движения. Определенно он был политиком, большим народни-
ком, нежели Белинский; он был более динамичен и предан поставлен-
ным целям, нежели такие менее значимые фигуры, как Сазонов или
даже Огарев; он был радикальнее, чем плебейские друзья Петрашев-
ского, которые, несмотря на декларируемый социализм своих взгля-
дов, не проповедовали революции. Единственный современник, кото-
рый по своему радикализму был равен Герцену, — Бакунин; вот почему
для того, чтобы полностью осветить характер анархизма Герцена, не-
обходимо сделать неизбежное сопоставление с этим гигантом среди
«революционеров-джентльменов».
555
МАРТИН МАЛИА
При рассмотрении реакции Герцена на 1848 год уже высказывалось
мнение, что анархизм является безответственным учением, ибо он по-
зиционирует себя вне тех политических возможностей, которые пред-
лагает реальный мир. Можно добавить, что анархизм — это скорее аб-
страктная фантазия отрицания, а не серьезная политическая про-
грамма; это — квинтэссенция непреклонности, чистый протест. Это
политика того, чья деятельность состоит прежде всего из отрицаний,
или того, кто неспособен из-за той ситуации практического бессилия,
в котором себя обнаруживает, сформулировать позитивные цели, а мо-
жет только фантазировать. Более того, все это является практически
неизбежным следствием непреклонной оппозиции ригидному старому
режиму, такому, который был при Николае. К 1848 году возрастающая
гуманизация дворянства стала причиной уже упомянутой радикализа-
ции политической мысли, но не реформирования режима, который,
напротив, стал более ригидным. За пятьдесят лет существования рус-
ской политической мысли не удалось оказать никакого влияния на ре-
альный мир; она была как машина, которая все более яростно работала
вхолостую. Именно этот стремительный разрыв между мыслью и жиз-
нью объясняет ту быстроту, с какой оппозиция пришла к отказу от су-
ществующего общества и к бестелесному идеалу свободы, что и консти-
туирует анархизм. И, конечно, все эти черты характеризуют позицию
Герцена не менее полно, чем позицию Бакунина.
Тем не менее существуют важные нюансы, которые разделяют две
эти позиции, и вкратце они могут быть охарактеризованы как пози-
тивный анархизм в случае Герцена и негативный анархизм в случае Ба-
кунина. Что касается Бакунина, то его учение основной, практически
единственный упор делало на дезорганизацию, деструкцию и отрица-
ние, а основной темой его мысли стало прогнозируемое торжество но-
вой универсальной пугачевщины. Однако о том порядке, который поя-
вился бы из этого холокоста, Бакунин не говорил практически ни сло-
ва, а те идеалы человека и свободы, во имя которых провоцировалось
все это тотальное отрицание, оставались очень размытыми и абстракт-
ными — вопросом скорее философского принципа, чем конкретных
человеческих нужд. Напротив, Герцен лишь изредка — как, например,
в 1848 году — выбирал для себя стезю поэта стихии разрушения. Несо-
мненно, он недвусмысленно призывал к тому, чтобы полностью выме-
сти прошлое, но свою анархистскую поэзию отрицания он с большей
готовностью направлял на идею, нежели на социальные институты. Не
возникает и ощущения, будто для Герцена в отличие от Бакунина раз-
рушение было целью само по себе. Наоборот, Герцен подчеркивал по-
зитивные, хотя и смутные ценности, которые, как ожидалось, должны
развиться в катаклизмах, вызванных социалистической революцией:
человеческое достоинство, разум, свобода и «полный расцвет лично-
сти». В частности, обсуждая крестьянский вопрос, Герцен никогда не
556
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
описывал массовые восстания, взамен этого он представлял зарисов-
ки мирных добродетелей и человеческого братства будущей общины.
Наконец, Бакунин, рассматривая роль интеллигенции в грядущей ре-
волюции, размышлял о методах заговора и восстания, тогда как Герцен
приберег все свои наиболее яркие риторические приемы для оправда-
ния традиции русского «гуманизма» и «просвещения».
Эти идеологические различия оказали влияние и на различие ви-
дения обоими мыслителями социалистического будущего. Конечно,
в буквальном смысле община Герцена была столь же идеализирована
и, по существу, столь же нереальна, как бакунинские крестьянские бри-
гады а’ 1а Стенька Разин. Тем не менее Герцен, по крайней мере, кон-
струировал иную мифологию будущего человечества и общества, ко-
торое не имеет ничего общего с разрушением. Более того, сделанный
им упор на позитивном аспекте обозначал, что, несмотря на все преу-
величения, по существу он пытался реализовать какие-то части своего
проекта в реальном мире: внедрить чувство гуманности в России, раз-
вить систему образования, ускорить процесс уничтожения крепостно-
го права и установить гражданские свободы. Проекты Герцена всегда
имели определенное отношение, не важно, насколько они были отда-
ленными и фантастичными, к реальным проблемам России. В част-
ности, видение им анархистской федерации общин, несмотря на всю
утопичность, представляло собой реальную попытку вообразить то,
каким образом возможны максимум местного самоуправления, лич-
ные инициативы и гарантированный минимум материального суще-
ствования для всех в русском аграрном обществе. В сущности, русский
социализм Герцена был подобен идее швейцарской федерации самоу-
правляющихся кантонов, расширенной до масштабов Российской им-
перии, — без сомнения, фантастическая схема, учитывая положение
дел при Николае, тем не менее по существу вполне возможная. Анар-
хизм Бакунина, напротив, предстает перед нами как принципиально
фантастическая игра философского отрицания, заговора и восстания,
осуществленная ради удовлетворения подросткового чувства восхище-
ния, ради того, чтобы увидеть, с какой тщательностью можно прове-
сти безжалостную логику в жизнь; его идея свободы предстает скорее
как абстрактная антитеза принципу власти, нежели как попытка за-
щитить человеческое достоинство. Таким образом, трудно вообразить,
чего еще Бакунин пытался достичь в реальном мире за исключением
абсолютного уничтожения всего ради чистого восторга перед тем ба-
бахом, который этот взрыв мог произвести1.
1 Более полное сопоставление Герцена и Бакунина см.: Berlin I. Herzen and
Bakunin on Individual Liberty // Continuity and Change in Russian and Soviet
Thought / E.J. Simmons, ed. Cambridge, 1955. [Русский перевод этой статьи
см.: Берлипг-И. Герцен и Бакунин о свободе личности // Берлин И. История
557
МАРТИН МАЛИА
Анархизм Бакунина с легкостью мог привести к эксплуатации на-
родного недовольства в интересах любой демагогической цели; в свою
очередь, анархизм Герцена скорее мог быть оводом, который будора-
жил чувство гуманности общественного сознания. Дошедший до край-
ности, безответственный Бакунин окончил альянсом с Нечаевым; Гер-
цен же смог, по крайней мере, временно сыграть позитивную роль, на-
правив Великие реформы в более либеральное русло. Благодаря своей
искренней преданности идее личной свободы, Герцен позднее был
признан не только основоположником русского социализма, но и од-
ним из первых великих русских либералов; Бакунин, напротив, из-за
акцента на методах восстания в первую очередь ассоциировался с тра-
дицией революционного оппортунизма, для которого хорошо все, что
помогает раздувать беспорядки. Короче говоря, множество тех рос-
сийских политиков, которые были недовольны самодержавным режи-
мом, провозгласили позднее Герцена пророком того, что было наибо-
лее гуманным и цивилизованным в русской политике; однако почти
никто не выразил ни малейшего желания отдать должное нравствен-
ным качествам Бакунина.
Выявление этих различий суть более стоящая задача, так как уто-
пическая форма, в которой выражены идеалы Герцена в не меньшей
степени, чем идеалы Бакунина, является чуждой и даже вызывающей
беспокойство для эмпирического и прагматического англосаксонского
ума. Слишком просто для островной или трансатлантической крити-
ки континентальных идеологий доказать, что подобные экстравагант-
ные утопии являются нереальными или даже ложными; и эта книга,
в частности, не пренебрегает занятием по «демифологизации» и уни-
чтожению того идеологического флера, который окружает россий-
скую социалистическую традицию. Тем не менее мир в той же степени
приводится в движение фантазиями, в какой и анализом реальности,
основанным на эмпирических данных. Конечно, грандиозные проек-
ты, подобные герценовским, никогда последовательно не реализовы-
вались и никогда не могут быть реализованы. Тем не менее с такой же
уверенностью можно сказать, что утопии являются «чрезмерно идео-
логизированными» или раздутыми утверждениями возможных реше-
ний реальных проблем, — утверждениями, которые раздуваются как
ответ на давление разнообразных препятствий их воплощению; и чем
больше эти проблемы сопротивляются разумным решениям, тем боль-
ше фантастическими становятся эти утопии. Короче говоря, утопии
появляются в таких ситуациях, в которых, для того чтобы добиться
хоть какой-нибудь цели, необходимо преувеличить эту цель. На самом
свободы. М., 2001]. Об осознании самим Герценом в дальнейшей жизни того,
что отдалило его от друга, см.: Герцен А. И. Письма к старому товарищу // Гер-
цен А. И. ПССиП. Т. 21. С.433-449.
558
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
деле только таким образом может генерироваться психическая энер-
гия, которая позволяет начать действовать в условиях репрессий; уто-
пии эффективны не потому, что они как зеркало отражают общество,
но потому, что они акцентируют возникающие идеалы и выступают ка-
тализатором возникновения новых ценностей.
Конечно (чего никогда не упускают возможности подметить «разу-
мные» критики), умозрительное преувеличение может быть в высшей
степени опасно для тех самых ценностей, которые оно лелеет, как это
демонстрирует сомнительная фигура Бакунина, стоящая рядом с Гер-
ценом. По существу, Бакунин — это карикатура, reductio ad absurdum [до-
ведение до абсурда {лат.}. — Прим, пер.] демократической мечты. Что
еще важнее, он олицетворяет всегда существующую угрозу крайних ре-
волюционных мер для реализации гуманистических целей, которые,
как предполагается, обеспечат начало революции — угрозу, причиной
которой является первоначальное, максималистское определение этих
целей. Этот парадокс присущ народническому апокалипсису как тако-
вому, а следовательно, в какой-то степени и самому Герцену: Каин, как
и Авель, был истинным сыном Адама; а Измаил, как и Исаак, был род-
ным сыном человека Завета. Все же, несмотря на то беспокойство, ко-
торое причиняет нам этот факт, мы должны признать, что для мно-
гих менее счастливых наций мира апокалиптическая цель необходима,
чтобы хоть как-то расшевелить медлительное общество; и огромный
риск сопутствует каждому подобному смелому предприятию. Во всяком
случае, та историческая проблема, которую утопизм ставит перед нами,
есть не доказательство того, что эти умозрения являются «ложными»,
но объяснение того, как и почему люди приходят к нему.
Необходимость утопии, несомненно, была уделом любого демокра-
тического идеалиста при Николае. Возможность человеческой жизни
для всех была такой отдаленной, а препятствия к ее достижению та-
кими большими, что проблему можно было выразить только как миф.
Тем не менее, несмотря на всю мифопоэтичность Герцена и той вызы-
вающей опасения фигуры, которая находилась рядом с ним, вне зави-
симости от кажущейся сейчас банальности его идеала универсального
человеческого достоинства (по крайней мере, в качестве идеального
типа), нам не стоит забывать не только о том, что его целью было по-
разительное обновление общества, все еще основанного на принци-
пах самодержавия и крепостного права, но и о том, что свой кресто-
вый поход он вел, преодолевая те препятствия, которые на самом де-
ле были непреодолимы.
Несомненно, одна из причин различия между двумя основополож-
никами народничества заключается в том, что Герцен всегда оставался
ближе к реальным проблемам России, тогда как Бакунин, скитаясь по
Европе и ощущая себя везде как на Родине, двигался ко все более уни-
версальной и абстрактной идее революции. Кроме того, близость Гер-
559
МАРТИН МАЛИА
цена к национальным проблемам обозначала близость к корням дво-
рянской культуры, которую его союзник-космополит постепенно терял.
Конечно, Бакунин был продуктом дворянства не меньше, чем Герцен;
но в действительности сама экстравагантность его политики напоми-
нает каприз grand seigneur [большой господин {фр.). — Прим, пер.], ко-
торый может позволить себе все, что угодно, не важно, насколько не-
лепым это является. Тем не менее эта экстравагантность лишь поверх-
ностно отражает дворянскую культуру. Ту же среду Герцен отображает
гораздо богаче; в своей мотивации и ценностях он ближе «идеально-
му типу» дворянского мятежа, который воспламеняется с декабриста-
ми и гаснет с закатом его собственного поколения.
2
Мы уже видели наиболее простое и явное выражение дворянских кор-
ней в социалистическом проекте Герцена: его предпочтение револю-
ции «среднего дворянства» и его благоговение перед дворянским «гу-
манизмом». Несмотря на все его демократические устремления, он без
какого-либо противоречия мог полагать, что, хотя грядущая револю-
ция должна быть осуществлена ради народа, она не должна необхо-
димо быть совершена самим народом. Именно по этой причине со-
ветские исследователи относят Герцена к категории «дворянских ре-
волюционеров», которые в той же мере обращали свой взгляд назад,
к традиции декабристов, в какой и вперед, на вскормленных ими на-
родников 1870-х годов. Герцен на самом деле не сделал окончательных
выводов из своей народнической позиции, согласно которым насто-
ящая демократическая революция может быть совершена только на-
родом. Не принял он и вытекающую из этого догму, что вся прогрес-
сивная и истинная гуманность обитает в массах и только в них. Для
Герцена народ в равной степени делил эти качества с просвещенной
элитой, — которой, по его мнению, несомненно, было дворянство, —
в едином национальном сообществе революционной добродетели.
Еще одной дворянской чертой, которую он делил с декабристами
и которая ставила его вне круга людей 1860-х и 1870-х годов (но кото-
рую советские исследователи упоминают гораздо реже), был его не-
скрываемый национализм. Несмотря на свою полную чуждость им-
перскому правительству, бюрократии и среднестатистическому гру-
бому и консервативному землевладельцу, Герцен был хорошо принят
кругом более рафинированных и независимо мыслящих московских
аристократов. Таким образом, он всегда чувствовал себя максимально
близким идеализированному миру «среднего дворянства» интеллекту-
альной Москвы, жившего воспоминаниями о 1812 годе, Пушкине, де-
кабристах и цветущей аристократии дониколаевских времен. Имен-
но патриотизм, взращенный на этой почве, заставил его рассматри-
560
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
вать социализм как проблему национальной, а не классовой судьбы,
России против Запада, а не крестьянства против дворянства. Дейст-
вительно не будет преувеличением сказать, что он развивал свою тео-
рию социализма не только для того, чтобы показать истоки демокра-
тии, но в неменьшей степени и для того, чтобы отстоять националь-
ную честь России перед Европой и утолить патриотическую гордость
своего класса.
Однако дворянский характер социализма Герцена выражал себя
и более обстоятельным и всепроникающим образом: в тех человече-
ских качествах, которые он хотел развить, и в том типе идеологии, по-
средством которого все это артикулировалось. К настоящему моменту
должно быть понятно, что социализм Герцена был — используя позд-
нейший лозунг — коллективистским по форме, но индивидуалистиче-
ским по содержанию. Также должно быть ясно, что эта вторая черта
из двух упомянутых определенно была важнее. Более того, приоритет
именно этих ценностей вполне справедливо может быть рассмотрен
как выражение дворянской ментальности и может быть объяснен, ес-
ли мы вспомним тот путь, преодолев который, Герцен пришел к социа-
лизму.
Основной тезис настоящей книги — показать, что демократический
идеал появился в России не путем прямых размышлений о бедствиях
масс, но посредством интроспекции относительно привилегирован-
ных индивидов, из-за фрустраций, обобщивших чувство собственного
достоинства до идеала достоинства всех людей. Это не равносильно
заявлению о том, что подобные индивиды неизбежно должны проис-
ходить из верхов или быть близкими к высшим слоям общества ли-
бо что массы принципиально не способны развить чувство личного
достоинства и независимости. Скорее это означает, что в относитель-
но закрытом обществе наиболее благоприятной почвой для великих
демократических теорий является промежуточное пространство меж-
ду безмятежными привилегиями истеблишмента и немым рабством
масс — пространство, в котором определенная степень достоинства
и образования делает возможными уверенность в собственных силах,
острое чувство нравственного позора при виде социальной неспра-
ведливости и идеологический талант формулирования обобщенных
требований. По мере того как общество становится все более разноо-
бразным и сложным, это самое пространство, из которого происходят
подобные индивиды, расширяется и становится все более демократи-
ческим. Но во времена Николая I пространство это во многом совпа-
дало с пространством, занимаемым дворянством, вот почему — а вовсе
не из-за каких-либо внутренних достоинств — демократический идеал
был рожден в среде именно этого класса.
Обобщая сказанное выше, можно сказать, что эволюция Герцена
и его поколения прошла две стадии. Первой было утверждение автоно-
561
МАРТИН МАЛИА
мии индивида и его достоинства в борьбе против сил, исходящих как
от семьи, так и от государства, которые подавляли свободную созида-
тельность Я. Однако в бесплодном мире Николая это утверждение мог-
ло принять лишь абстрактную форму возвеличивания искусства, люб-
ви и, прежде всего, рационального «самосознания», которое, так как
оно позволяло изолированному индивиду доминировать над враждеб-
ным миром посредством своей чувствительности и своей смышлено-
сти, также даровало ему свободу и «личность». Таким образом, аристо-
кратическое чувство личного достоинства, оскорблявшееся в реаль-
ном мире, было абсолютизировано до уровня хранилища всеобщего
разума. Такова была роль идеализма — совместное влияние Шиллера,
Шеллинга и Гегеля на эволюцию Герцена и его поколения.
Так как более обеспокоенные души эта исключительно идеальная
самореализация не могла избавить от первоначального ощущения фру-
страции, следовала вторая стадия, на этот раз под эгидой младогеге-
льянцев и французских социалистов. Интроспективный и одинокий
идеал человека в идеализме был обобщен до уровня внешнего мира;
культ «личности» был социализирован, превратившись в поиск «со-
общества». Абсолютная же концепция личности в идеализме, будучи
переведенной на язык политики, могла произвести идею прав всех
людей на полноценную жизнь или демократию, а при известных об-
стоятельствах и в наиболее логически непогрешимую концепцию де-
мократического равенства — в социализм. На самом деле концепция
личности в идеализме была настолько непреклонной, что ее примене-
ние к обществу вполне могло привести к тому, что является — если ис-
пользовать язык интеллектуалов — наиболее чистым и бескомпромисс-
ным идеалом свободы — анархизмом. Таким образом, несовершенное
нравственное состояние дворянства в настоящем было сделано совер-
шенным, универсализированным и обещанным в будущем всем людям:
аристократический идеал чести стал психологическим источником ре-
волюционного народничества. Таковым, короче говоря, было общее
движение мысли Герцена и глубинное значение связи между разумом
и революцией, между «наукой» и социализмом, на которую он всегда
указывал.
Более того, в этой эволюционной модели опыт Герцена и его поко-
ления в общих чертах повторяет развитие от Просвещения до рево-
люции Франции XVIII столетия и от идеализма до социал-демократии
в Германии до 1848 года. Таким же образом этот опыт носит архети-
пическую ценность в истории русского революционного движения.
В каждой последующей фазе своего развития прослеживается один
и тот же переход от самоутверждения мыслящего индивида до соци-
альной революции: «разумные эгоисты» и «критически мыслящие ре-
алисты» 1860-х годов стали народниками 1870-х; критический и анали-
тический марксизм 1880-х и 1890-х годов дал рост деятельному револю-
562
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
ционному марксизму нового столетия. Действительно можно говорить
о том, что такая прогрессия от всеобщего разума до демократической
революции в том или ином виде представляет собой участь любой ра-
дикальной интеллигенции, стремящейся к самореализации в условиях
жестокого старого режима. И именно Герцен и его поколение впервые
прошли этот цикл в русской истории.
Более того, в каждом таком цикле характер той политики, которая
получается в результате, зависит во многом от качества предшеству-
ющего ей рационализма. Социалистическая теория, которая черпает
свои ценности из романтического идеализма, не ставит те же ударения,
какие ставит социализм, рождающийся из практичного позитивизма
и материализма. Таким же образом демократическая теория, создан-
ная аристократом, не имеет того же оттенка, что и теория, созданная
человеком, который согласно социальной шкале находится гораздо ни-
же и исходные права которого соответственно менее гарантированны.
Подоплека Герцена, как социальная, так и интеллектуальная, очевидно
прослеживается в каждой детали его социалистического проекта.
С одной стороны, он был истинным демократом, так как не мог со-
гласиться ни на что меньшее, чем на такую Россию, в которой каждая
личность будет наслаждаться полнотой жизни; с другой стороны, у не-
го была экстраординарно экзальтированная индивидуалистическая
и на самом деле элитистская концепция содержания понятия «полнота
жизни», которое в основе своей имело утверждение абсолютной лич-
ной свободы, тотальный «эгоизм» и широту «сознания». Для того что-
бы быть полноценным «человеком», фактически необходимо усвоить
всю мировую классику от Гомера до Гегеля. Социализм Герцена озна-
чал всеобщее просвещение, как и всеобщую демократию; социализм
этот символизировал пик цивилизованной чувствительности не мень-
ше, чем безжалостное эгалитарное выравнивание. Таким образом, со-
циализм для него не обозначал триумф людей в их природном состоя-
нии; скорее он обозначал доведение людей до уровня цивилизованной
утонченности и высокомерное, даже надменное чувство интеллекту-
альной независимости. По существу, утопия социалистической комму-
ны Герцена есть проекция на мир крестьянской общины его собствен-
ного аристократического идеалистического образования — экстрапо-
ляция этого образования с московских салонов и лекционных залов
на скромную деревенскую лачугу.
Аристократический взгляд на социалистические ценности очевиден
уже в идеализме Герцена. Основное наследие его идеализма уже бы-
ло охарактеризовано как эстетическая концепция личности, а цель —
как абсолютно этическая свобода личности. Это наследие также мо-
жет быть охарактеризовано как непреклонная форма персонализма
или как чрезмерная озабоченность изучением человеческой сущности,
рассматриваемой в изысканной абстракции от конкретных социаль-
563
МАРТИН МАЛИА
них или экономических ситуаций, в которых существуют реальные лю-
ди. В частности, в его сочинениях русский крестьянин, живущий в об-
щине, был призрачным и нереальным существом, особенно по сравне-
нию с крестьянами Тургенева. (Важно отметить, что тот конкретный
социальный аспект личности, которому Герцен уделил наибольшее
внимание и который он описывал наиболее убедительно, был наци-
ональный характер — озабоченность им, опять же свидетельствующая
скорее о дворянской, чем о крестьянской чувствительности.) Однако
подобная экзальтированная озабоченность сущностью человека явля-
ется уделом того, чей социальный статус гарантирует стабильность,
полную свободу от материальных нужд и досуг для нескончаемого са-
моочищения, того, кому никогда не приходилось участвовать в более
грубых формах борьбы за свое существование и кто был освобожден от
наиболее жестоких типов личного унижения, — проще говоря, уделом
джентльмена. Люди, пережившие наиболее суровые формы человече-
ской деградации, тяготеют к тому, чтобы требовать менее фантастиче-
ских форм воплощения идеалов социальной справедливости, и озабо-
чены скорее освобождением определенных категорий людей от столь
же определенных социальных пороков. Герцен же, несмотря на свою
незаконнорожденность и все ссылки, не знал такого унижения. Следо-
вательно, он смог увидеть свои нужды, отраженные в чистом персона-
лизме идеализма, и перенести это в политику так, чтобы сделать про-
блему личности краеугольным камнем социализма. И в этом смысле он
был «дворянским революционером».
Именно это служит основанием особенностей его политических
проектов: демонстрируемое им предпочтение возрождения «средне-
го дворянства» перед восстанием масс, чтобы сохранить «гуманизм»
в России; его акцент при описании общины на индивидуалистическом,
либертарианском духе этого института, а не в коллективной форме
собственности. Именно по этой причине, когда в правление Алексан-
дра II оппозиционные политики утратили монолитную простоту, ко-
торой они обладали при Николае, Герцен на время позволил своей
преданности цивилизации и просвещению притормозить свой рево-
люционный elan [порыв {фр.). — Прим, пер.] и поддался «либеральным
колебаниям». Наконец, по этой причине он пользуется двусмыслен-
ной репутацией в русской истории: несмотря на свое народничество,
к концу века вполне правомерно было провозгласить его предшествен-
ником русских либералов, не менее чем русских социалистов, так как
достоинство и свобода личности или проблема гражданских прав всег-
да вдохновляли его политические проекты.
Однако либеральный образ Герцена является вторичным, а основ-
ным остается образ революционного народника; нам не следует путать
его персоналистскую концепцию цивилизованной жизни со скрытой
политической умеренностью. В конце концов, при Александре И, как
564
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
и при Николае I, если бы Герцену пришлось выбирать между дости-
жениями существующей цивилизации и демократией — как это было
в 1848 году — он бы выбрал демократию. И этому есть логические осно-
вания, проистекающие из исповедуемой им аристократической кон-
цепции цивилизации. Учитывая непреклонный идеал «гуманизма»,
которого он придерживался, ему ничего не оставалось делать, кроме
как верить, что истинная цивилизация будет существовать лишь тогда,
когда все люди станут «человеческими существами». Более того, зная
состояние политической жизни Европы, он осознавал, что в совре-
менном мире даже существующая цивилизация будет уничтожена те-
ми варварскими методами, которыми придется воспользоваться при-
вилегированному меньшинству, чтобы противостоять демократии. Та-
ким образом, выбор современного мира находился не между народной
дикостью и цивилизованным приличием, как утверждали умеренные
либералы того времени, но между демократией и «смертью» или реак-
цией самодержавия, которое уничтожит любое чувство человеческого
достоинства как у элиты, так и у массы.
Националистическое содержание социализма Герцена вполне ло-
гично сочетается с вышесказанным. Невозможность осознать необхо-
димость демократии в 1848 году было исторической ошибкой Европы,
ибо ее высшие классы, которые знали некоторую долю не только сво-
боды, но и человеческой жизни, опасались рисковать тем благослове-
нием, которым они уже пользовались, и решиться пройти путь уста-
новления равенства, сулящий определенные опасности. Напротив,
Россия оказалась благословлена историей, так как не имела европей-
ских полусвобод, ведь в обществе, в котором все были порабощены,
очевидно, никто не сможет освободиться до тех пор, пока не освобо-
дятся все, и до тех пор, пока не будет покончено с рабством — самодер-
жавием, крепостным правом и вообще любой классовой иерархией.
Только такой революционной ценой может быть спасена цивилизация.
И, в конечном счете, только к этому бескомпромиссному демократиче-
скому заключению, несмотря на все «либеральные колебания» Герце-
на, дворянское чувство гуманизма — навсегда пронизанное дворянским
патриотизмом — вело его.
Или, по крайней мере, к этому заключению ведет буквальное про-
чтение его сочинений. Тем не менее, если даже отдавать должное де-
монстрируемой им тенденции к преувеличению и джентльменско-
му дилетантизму, вердикт остается примерно тем же. Доведенный до
отчаяния тридцатью годами фрустрации при Николае, Герцен, несо-
мненно, сказал немного больше, чем хотел, по крайней мере, в бук-
вальном смысле; но то, что он сказал, получило свою собственную
жизнь и по инерции вскоре стало великим русским демократическим
мифом столетия. Следовательно, какими бы ментальными оговорка-
ми он как личность ни сопровождал бы свои самые шикарные выска-
565
МАРТИН МАЛИА
зывания, он должен остаться tel qu’en lui-тёте enfin I'etemite le change, пра-
родителем ультимативного демократического пафоса революционно-
го народничества.
3
Влияние Герцена на политическую жизнь России может быть суммиро-
вано в нескольких простых предложениях. Вместе с Белинским (кото-
рый, несмотря на свое скромное происхождение, также пришел к си-
стеме ценностей, универсализировав «гуманизм» довлеющей дворян-
ской культуры, окружавшей его) Герцен первым в России с абсолютной
непреклонностью стал утверждать идеал человека как самоцель, а сво-
бодную личность как цель, ради которой должно существовать обще-
ство. Вместе с Бакуниным он первым в России провозгласил все с той
же непреклонностью необходимость быстрой революционной демо-
кратизации. Его теория русского социализма была mystique, которая
объединила два этих идеала, впервые правдоподобно связала их с кон-
кретными условиями русского общества и, таким образом, драматизи-
ровала надежду их реализации для тех молодых, пылких и пылающих
гневом людей, составивших все возрастающие ряды радикальной ин-
теллигенции.
Экзальтированные утопии такого рода, следуя извращенной, но все
же классической логике, неизменно заканчиваются политикой, ко-
торая уже не так чиста, как первоначальные взгляды. Современная
история всех стран, особенно России, показывает, что практическая
проблема соединения личной свободы с революционной демократи-
зацией является очень сложной проблемой и что оба этих идеала неиз-
бежно становятся блеклыми в процессе своего воплощения. Значение
этой проблемы для России стало очевидным уже при жизни Герцена,
немедленно после того, как Александр II начал свои реформы, а ради-
кальная оппозиция начала действовать в соответствии с теориями Гер-
цена. Он же из-за той самой чистоты принципов так и не смог приспо-
собиться к новой ситуации ни в лагере реформаторов, ни в лагере ра-
дикалов. Когда в 186о-х годах более молодое и практичное поколение
интеллигенции вышло на авансцену, он явился первым, кто забил тре-
вогу, а затем начал возражать им и, наконец, от них отрекся. Он был
одним из тех, кто первым испугался радикализма политиков русского
социализма и множества тех задач, которые ставит внедрение социа-
листических идеалов.
Однако политика русского социализма — совсем другая история,
равно как и растущая амбивалентность Герцена по отношению к тому
революционному движению, одним из основателей которого он и яв-
лялся. Следовательно, мы можем оставить его здесь, в момент, когда
его взгляды были самыми яркими, еще не были скомпрометированы
566
ГЛАВА 17. ДВОРЯНСКИЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР
крайностями революционной борьбы, в день, когда налицо были при-
чины полагать, что «будущее России» будет лучше прошедшего, и после
которого было очевидно, что так оно и будет долгие годы. Если изла-
гать суть дела в том же духе, что и Герцен, то одним мартовским днем
1855 года во время Крымской войны Герцен узнал, что после тридца-
ти лет тиран наконец-таки ушел с оставленной им в руинах политиче-
ской сцены; человек, который лишь чуть меньше, чем другой тиран —
Иван Алексеевич Яковлев, — оказал влияние на его формирование;
который в большей мере, чем любой другой царь, был воплощением
самодержавия; которого он видел лишь однажды, на коронации 1826
года, когда, будучи четырнадцатилетним мальчиком, узрел император-
ские руки, «все еще красные от крови декабристов», но который го-
сподствовал над всей его жизнью со времен Воробьевых гор сначала
как символ, а потом и как реальность. Когда Герцен узнал новость, он
со всей истинно русской «широтой души» (так как не было еще и один-
надцати утра) созвал всех своих друзей emigw, открыл лучшее шампан-
ское и бросал лондонским мальчишкам, которые глазели на эту сце-
ну через садовые ворота, серебро, призывая их кричать на улицах но-
вость, означавшую новую и более «гуманную» жизнь для всей России:
«Ура! Ура! Император мертв! Император мертв!»2
2
Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. ПССиП. Т. 13. С. 616.
Мартин Малиа
АЛЕКСАНДР ГЕРЦЕН И ПРОИСХОЖДЕНИЕ
РУССКОГО СОЦИАЛИЗМА
1812-1855
Выпускающий редактор серии Е. Попова
Корректор Е. Вагина
Оформление серии В. Коршунов
Верстка Д. Кашкин
Подписано в печать 11.01.2010
Формат 7охюо /16. Бумага офсетная. Печать офсетная
Усл. печ. л. 46,02. Тираж юоо экз.
Заказ № 2245
Издательский дом «Территория будущего»
105066, Москва, ул. Ольховская, 45, стр. 1, офис 4
Отпечатано в гуп ппп «Типография “Наука”»
121099 Москва, Шубинский пер., 6