Л. ПРАВДИН
НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА
Пермское книжное издательство
г. Пермь—1958 г.

Рассказы о советских людях
Лев Николаевич Правдин
НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА
Редактор О. К. Селпнкпн
Художник В. Ф. Кузин
Худож. редактор Г. Д. Петухов
Технич редактор А. М. Сычкин
Корректор А. И. Плешков
Подписано к печати 20| V111-1958 г.
Формат бумаги 84+108*1,л 0,5 бум. л. 2,25 печ. л Уч.-изд 1.9 л.
ЛБГ0430 Тираж 45000 экз. Цена 60 коп.
2-я книжная типография Облполиграфиз дата
г. Пермь, ул. Коммунистическая, 57.
Зак. 588.

1.
Человек умирал. Ему не говорили об этом, от него
скрывали, как и от всякого безнадежно больного,
опасность его положения. Но он давно догадывался,
что жить ему осталось немного, и тоже не говорил
никому об этом.
Это был учитель неполной средней школы колхоза
«Рассвет», — душевный, веселый человек. Он недолго
лежал в больнице, но к нему сразу все привыкли и
полюбили его.
Он ни разу ни на что не пожаловался, терпеливо
переносил все лечебные процедуры, и только когда
ему становилось особенно плохо он умолкал, плотно
сжав бескровные губы, смотрел в окно. В это время
глаза его делались тусклыми, как вода в серенький
день.
Сначала называли его, как и всех больных, про¬
сто «больной», потом узнали его фамилию — Веселов.
Но это официальное обращение совершенно не подхо¬
дило к нему, тем более, что имя у него оказалось
тоже веселое, открытое — Василий Иванович.
Ранней весной Василий Иванович возвращался со
станции. Машина, на которой он ехал, проломила лед
в овраге. Целый час он возился в ледяной воде, по¬
могая шоферу, и простудился. Хозяйка дома, в кото¬
ром он снимал комнату, лечила его прошедшим
1 Л. Правдии 3

многовековую проверку лекарством из водки, тертого
хрена и перца. Лекарство помогло. Уже на другой
день, он, сидя в постели, рассказывал пришедшим
навестить его ученикам, как вытаскивали машину из
оврага. Человек он был веселый, и в его рассказе тоже
все получалось чрезвычайно смешно. Ученики, кол¬
хозные ребятишки, только на пять-шесть лет младше
своего учителя, видели в нем старшего товарища и
друга, которому можно доверять во всех случаях
жизни и на которого можно надеяться. Летом он вме¬
сте с ними работал в колхозе. На заработанные
деньги всем классом отправились в длительное путе¬
шествие, увлекательное, как полет на луну. Василий
Иванович умел рассмотреть все мелочи жизни, кото¬
рые другой человек оставил бы без внимания. У него
всё — и вещи, и люди, и события — имело особый
смысл. Он любовался ими со всех сторон, открывал
в них такие неожиданные свойства, что у ребят дух
захватывало. Он был так же проворен, неутомим и
любознателен, как и его ученики. Они были закадыч¬
ными друзьями. Ему не ведом был учительский дес¬
потизм. Он был старший, но никогда не подчеркивал
этого.
А осенью его повезли в районную больницу прямо
с поля, где он со своими учениками помогал колхозу
убирать картошку.
Он лежал на сене в телеге. Одеяло, которым на¬
крыла его хозяйка поверх пальто, намокло от мелкого
дождя. От сырого сена пахло так остро, как пахнет
в поле после дождя, когда выглянет солнце из обес¬
силевших туч.
Впереди на телеге сидел один из его учеников,
Толя Корочкин. В селе было много Корочкиных,
Объедковых, Дыроватовых. И никто на это не обра¬
щал внимания. Мало ли какие фамилии бывают на
свете. А Василий Иванович задал каждому замысло¬
ватую задачу: поговорить с самыми старыми людь¬
ми в семье и записать их рассказы. И вот тут-то вы¬
яснилось, откуда пошли такие убогие фамилии. Не
только ребятишки, но и взрослые призадумались, ко¬
гда на каком-то собрании Василий Иванович взял да
и рассказал о том, как жили в селе деды и прадеды
сегодняшних колхозников.
4

И вот этот самый Толя Корочкин вдруг как-то
спросил:
— Василий Иванович, а почему теперь новых
фамилий не придумывают?
— А какую ты бы хотел для себя фамилию?
Толя, не задумываясь, как бывает, когда у чело¬
века уже зародилось и созрело решение, сказал:
— По отцу если: Трактористов — отец тракторист.
А брат, кроме того, на комбайне работает.
Ребятам понравилась игра. Все начали выдумы¬
вать себе фамилии: Плотников, Бригадиров, Полево¬
дов, Телятников....
Сыну председателя, Павлику Ощепкову, не понра¬
вилась фамилия — Председателев. Он сказал:
— Отец у меня монтер, монтажник. Председате-
лем-то он не так давно стал.
И объявил, что фамилия его отныне — Монтаж¬
ников.
Кроме всего, что положено в школе, Василий Ива¬
нович учил ребят разным увлекательным и совершен¬
но необходимым для жизни вещам. Учил главным
образом на своем примере.
Был Василий Иванович неунывающим человеком,
щедрым на всевозможные выдумки. Зимой он еще до
света ходил на лыжах, обтирался снегом. Очень труд¬
но представить себе, как такой человек может забо¬
леть.
До больницы недалеко, но дорога была тяжелая,
грязная. Толя не знал, что ему делать: хотелось по¬
гнать лошадей, но он боялся, что быстрая езда при¬
чинит боль учителю.
Он, шмыгая носом, покрасневшим от сдерживае¬
мых слез и от холода, торопливо спросил:
— Я, Василий Иванович, так думаю, что настоя¬
щим человеком всегда надо быть, а не только, когда
подвиг совершаешь?
Василий Иванович понял, что Толя хочет утешить
его, а заодно и себя. Он сказал:
— Ты, главное, не хитри. Плохо нам с тобой —•
так по-честному и скажи. Тут надо терпеть и бороть¬
ся.— И приказал, словно боль вдруг оставила его: —
Давай, гони. И нос вытри.
1* 5

2.
В палате — три койки. Василия Ивановича поло¬
жили около двери, отсюда ему видно обоих своих со¬
седей, лежащих напротив у окна.
Ближе к учителю помещается райисполкомовский
конюх по фамилии Баркин — человек, который сом¬
невается всегда и во всем. Большей частью он лежит
на спине поверх одеяла, молчит и с недоверием раз¬
глядывает трещины на оштукатуренном потолке.
В его небольшой, похожей на рыжую пену, бороде
поблескивают серебряные колечки седины. Щеки его
впалы и обтянуты темной угреватой кожей. Малень¬
кие и узкие глазки сощурены презрительно, как у
кота, которому суют под нос плюшевого мышонка. На
темном, испитом лице страстотерпца возвышается
нос, такой длинный и тонкий, словно вырезанный из
железа.
Баркин ни во что не верит и убежден, что все
тоже не верят и только лицемерно притворяются.
В больницу он попал с ущемлением грыжи. Когда
хирург Марк Семенович назначил срочную опера¬
цию, Баркин и ему не поверил:
— Ни черта из этого не получится. Данная грыжа
при мне, может, двадцать лет живет.
Первая операция не удалась, чему он, кажется,
был даже рад, и как только мог, порочил медицину:
— Куды им против природы! Ни черта они не
могут... Обман делают.
И на повторную операцию согласился только по¬
тому, что Марк Семенович напугал его тяжелыми
последствиями. Во все страшное и плохое он верил.
Третью койку занимал непоседливый, вечно ли¬
кующий молодой человек, которого все называли
Колей. Собственно говоря, койку он занимал только
ночью, когда его насильно укладывали спать. А так
он целыми днями пропадал в палатах, где у него за¬
велись интересные знакомства, заглядывал в каби¬
неты врачей. И, где бы он ни появлялся, там сейчас
же возникало веселье. Колю все любили: и больные,
и здоровые.
В первый же день его появления в больнице узнали
печальную историю, приведшую его, здорового и ве-
6

селого парня, на больничную койку. Он был прирож¬
денный актер. Концерты и спектакли, в которых он
принимал участие, пользовались огромным успехом.
Коля был любимец публики всего района и даже за
пределами его.
Мечта Коли сделаться киноактером была поддер¬
жана в области. Он был допущен к испытаниям. Все
экзамены сдал блестяще, но подвела левая рука,
перебитая на лесозаготовках. Она не поднималась
выше плеча. Огорченный и подавленный вернулся он
обратно в район, оставив мысль о кино.
Марк Семенович предложил Коле лечь в боль¬
ницу для исследования и возможной операции.
Узнав историю Колиной болезни, Баркин долго
думал, поглядывая на своего соседа с явным подо¬
зрением и даже опаской. Потом не выдержал:
— Да нашто тебе обе руки-то подымать? Чудак
ты человек...
Коля, который еще плохо знал Баркина, начал
объяснять, что заставило его согласиться на мучи¬
тельную операцию, которая еще неизвестно к чему
приведет. Баркин слушал с видом недоверчивым. Го¬
рячая увлеченность, с какой говорил Коля, насторо¬
жила его. Видно было, с каким напряжением он ста¬
рался за красивыми, как он считал, словами Коли
разглядеть ту настоящую причину, которую тот скры¬
вал ото всех.
— Работенка в кино, значит, денежная? — спро¬
сил он.
— Что? — не понял Коля.
Баркин объяснил:
— Парень ты еще молодой, грамотный, аа^ибо-
ток подходящий, чего ж тебе еще надо?
— При чем тут деньги? Кино — это мечта всей
жизни.
— Ну тогда ты дурак, — решил Баркин, положив
конец всем недоразумениям.
Коля, привыкший к живой, разносторонней дея¬
тельности в доме культуры, и здесь не скучал. Он
попеременно ухаживал за молоденькими медсестрами
Манечкой и Клашей. Когда они, насмеявшись вдо¬
воль, выгоняли его из дежурки, он шел в палаты, где
лежали выздоравливающие. Он рассказывал басни
7

Михалкова, разыгрывал целые отрывки из комедий,
но гвоздем его репертуара считались монологи деда
Щукаря. Все, что написано Шолоховым о Щукаре, он
давно выучил и превратил в настоящие спектакли.
Один такой спектакль затянулся далеко за полночь.
После этого наутро у трех больных повысилась тем¬
пература. Главврач Будинский объявил дежурной
сестре Манечке выговор, а Коле пригрозил изгнанием
из больницы.
3.
Василия Ивановича положили в эту палату, счи¬
тавшуюся хирургической, потому что в других пала¬
тах не оказалось мест.
В первый же день, когда он, измученный болью,
неподвижно лежал на койке, Баркин сказал:
— Начальство, значит, тоже подвержено. Марк
Семенович, он кого хочет вспорет.
— А ты бы помолчал, Баркин, — посоветовал
притихший Коля, глядя на прозрачные от страданий
глаза учителя.
К вечеру Василию Ивановичу стало лучше. Кла-
ша измерила ему температуру и сказала, что, если
боли повторятся, она сделает ему укол и тогда все
пройдет...
Боли не повторились, и он уснул.
Утром во время обхода у его постели собрались
все врачи. Марк Семенович, грозно глядя в голубое
окно, ощупывал исхудавшее тело учителя холодными,
пухлыми пальцами и торжествующе мычал:
— Гм... угу... Больно? А тут? Хорошо...
Потом его осмотрела веселая полная Кира Степа¬
новна — врач терапевт.
Перекинувшись несколькими непонятными для
больных фразами, словно сговариваясь совершить
что-то, не имеющее к Василию Ивановичу никакого
отношения, врачи озабоченно пошли из палаты.
Задержавшись около постели Баркина, Марк Се¬
менович строго спросил:
— Ну?
— Так ведь оно не мешает, не болит. Жить значит

можно, — заюлил Варкин, стараясь сжаться под
одеялом, но хирург вдруг весело сказал:
— Последний раз спрашиваю. Если не дашь со¬
гласия на операцию, — выпишу. Помирай на полной
свободе. Дурная твоя голова, ты и не услышишь, как
будешь здоров. Ну, думай. Даю тебе еще сутки.
Дождавшись, когда окончится обход, Баркин на¬
кинул на плечи коричневый, побелевший от много¬
численных стирок халат и отправился в кубовую ку¬
рить. В кубовой стояло приятное банное тепло от двух
печей с вмазанными в них баками для кипячения
воды. По густо запотевшим стеклам окон и по сте¬
нам, окрашенным масляной краской и тоже запотев¬
шим, бежали извилистые водяные дорожки.
Кубовщица Степанида Власьевна, или Степани-
дища, как прозвали ее в больнице за большой рост и
грубый мужской голос, сидела у топки на опрокину¬
том ящике. Очень давно, лет сорок тому назад, в
овраге подобрали неизвестную женщину с годовалым
ребенком. Женщина была без памяти. Ее привезли
в больницу, где она и умерла. Ребенка взяла к себе
санитарка, вырастила, выучила.
Санитарка умерла лет десять назад, осталась
Степанида одна на свете. Она была живой исто¬
рией районной больницы: могла назвать с точ¬
ностью не только, когда были сломаны старые
больничные постройки и возведены новые, но
в каком году и какие отделения были открыты. Она
помнила всех врачей и все самые интимные стороны
их биографии.
Увидев Баркина, она сделала зверское лицо и за¬
кричала на него, как на лошадь:
— Ну, куда тебя, лешак, несет с табачищем со
своим!
Баркин, рассыпая по полу махорку, свернул
огромную папиросу и, присев на корточки около вто¬
рой топки, закурил от уголька. Пуская душистый
дым в печку, он спросил:
— Кто это в тебе кричит?
— Кто кричит? Я сама кричу. На вас если не
кричать — добра не видать.
9

Баркин устроился поудобнее и начал философ¬
ствовать:
— Человек, учти, — вещество тихое, сам по себе
кричать не станет. Это в тебе другой кричит.
Степанида с интересом посмотрела на Баркина.
Она знала его склонность к отвлеченным разговорам,
втайне считала его умным человеком, но на всякий
случай заметила:
— Ты тут не очень рассиживайся. Как раз врачи
зайдут...
Красное пламя огня играет на темном лице ко¬
нюха, на его кудреватой бороде и еще больше усили¬
вает его сходство с иконописным ликом угодника —
страстотерпца.
— Есть, значит, в человеке два вещества. Одно
чистое — это он сам, как природа сотворила. Из
этого вещества всякая живность: и человек, и лошадь,
и вошь. Вещество это тихое, умное. А другое веще¬
ство заводится в человеке от дурости, как все равно
мокрица от сырости. И начинает это вещество чело¬
века точить, попрекать, что, мол, живешь ты, чело¬
век, не по совести. И тут находит на человека страх,
как бы кто не увидел его воровства, там, или другого
чего неудобного. Ну, конечно, закричит тогда человек
сам на себя. Он-то, значит, думает, что на других кри¬
чит, убеждает. А это он на себя кричит, от неудобства...
Степанида шумно вздыхает, но уже больше не
кричит, а говорит вроде даже бы со страхом:
— Темный ты человек, бог с тобой.
Они сидят молча, слушая, как в одном из котлов
закипает вода. Баркин чувствует, что приятный бан¬
ный пот выступает на спине и рубашка прилипает
к лопаткам. Поглаживая отсыревшую бороду, он
спрашивает:
— Новенького в нашу палату привезли. Не
знаешь, кто таков?
— Учитель из «Рассвета». Парнишка, что приво¬
зил, рассказывает — голышем в снегу привык купать¬
ся, а заболел от простуды.
Баркин недоверчиво крутит головой:
— Учитель. А чего же они все забегали, будто во¬
круг начальника? По сто раз на дню температуру
мериют.
10

Баркин вопросительно смотрит на Степаниду, но у
той на лице ничего не заметно, кроме крайнего
любопытства. Он снова завертывает огромную папи¬
росу и начинает строить догадки:
— Если родня у него сильная, тогда зачем его
в «Рассвет» закинуло? В городе бы он жил..*
— Болезнь у него, значит, особенная, — подсказы¬
вает Степанида.
Баркин, подумав, отмел и это предположение. По
его мнению, врачей очень мало интересуют болезни.
Не на болезни, на человека они смотрят, в какой он
должности ходит. Вот у него, у Баркина, на что упор¬
ная, не поддающаяся лечению болезнь, а на него всем
наплевать. Он простой человек, не начальник. Умрет,
с врачей не спросят.
Из его рассуждений можно было заключить, что
только боязнь ответственности заставляет врачей от¬
носиться к учителю с особым вниманием. На чем
основана эта боязнь — он еще не знал...
Он вернулся в палату, распространяя тяжелый
запах пота и махорки. Коля сидел в ногах у Василия
Ивановича и, не сводя с него внимательных глаз,
слушал. Баркин тоже прислушался. Разговор шел о
каких-то книгах. Учитель говорил негромко, почти
шепотом. Ничего не поняв, Баркин обиделся и спросил:
— А если в спутник лошадь посадить, что будет?
Собеседники посмотрели на Баркина, как на стен¬
ку, и продолжали свой непонятный для него раз¬
говор.
4.
Каждое утро в палату входила Кира Степановна,
румяная, свежая, оживленная. Несмотря на свою пол¬
ноту, она двигалась легко и все делала ловко, с лени¬
вой грацией женщины, уверенной в себе, в своем
профессиональном мастерстве и в том, что все любу¬
ются, как она это делает. Она приносила с собой за¬
пах дождя, ветра, осенней свежести, запах всего того
мира, из которого больные оказались насильно вы¬
рваны неумолимыми недугами.
Одно ее появление возбуждало страстное желание
скорее выздороветь, возвратиться в тот мир, откуда
2 Л. Правдин 11

явилась к ним эта белая, цветущая женщина, с пух¬
лыми розовыми губами и высокой грудью — живое
олицетворение здоровья и радости жизни.
Как и всегда, в это утро Кира Степановна вошла
неторопливая и уверенная в том, что ее появления
ждут и что ей все рады.
Поздоровавшись, она ясным, ликующим голосом
спросила:
— Ну, как мы сегодня себя чувствуем?
— Отлично, — в тон ей ответил Василий Ивано¬
вич.
Его небритые, запавшие щеки задрожали в бес¬
сильной улыбке.
Кира Степановна села около его койки, откинув¬
шись немного назад и скрестив ноги, тесно обтяну¬
тые капроном цвета теплого матового золота. Полы
белоснежного халата немного разошлись, показывая
треугольничек красного платья.
Как и всегда, она не сразу приступила к осмотру,
а сначала сделала вид, будто зашла просто так по¬
болтать в компании приятных ей людей. Она гово¬
рила обо всем сразу: опять дождь, но такой теплый,
что совсем на осень не похоже, и до сих пор из леса
таскают вот такие корзины грибов; в Доме культуры
идет новая картина—«Коммунист»; из города при¬
ехали артисты, на избирательном участке вчера был
чудесный концерт.
— Эх, а мы тут матрацы давим! — с отчаяньем
проговорил Коля.
Она ответила с ободряющей строгостью:
— На вашу долю всего хватит.
Такие разговоры действовали возбуждающе.
После них хотелось скорее покончить с недугами,
расслабляющими тело, и вернуться в большой мир,
где так интересно и весело жить.
— Отлично, — вдруг окрепшим голосом оказал
Василий Иванович, — мне бы побриться. Лежу,
как ёж.
— Да, действительно, — произнесла она осужда¬
юще. — Я скажу.
Кира Степановна нежным, женственным движе¬
нием взяла его руку, словно для того, чтобы дружески
12

пожать. Он почувствовал, как под ее крепкими паль¬
цами четко и часто стучал пульс.
Вставив в маленькие розовые уши трубки фонен¬
доскопа, она, внимательная, мягкая, доброжелатель*
нал, чуть склонилась над ним своим пышным ста-
ном. Окончив осмотр, она удовлетворенно заметила:
— Ну вот, все отлично. Главное — спокойствие.
— Спокойствие в могиле добудем, — скрипнул
Баркин.
Она безмятежно сказала, обернувшись к нему:
— А вы на что жалуетесь?
— Д я сроду не жалуюсь.
Наматывая красные трубки на кулак, она мягко
проговорила:
— Зато на вас все жалуются. Почему вы не согла¬
шаетесь на операцию? Неужели вам не надоело?
Не глядя на нее, Баркин равнодушно скрипел:
— Меня положили лечить. Ну и лечите. А то взяли
привычку резать.. И лекарства никакого не дают.
Вот тут-то и показала она, что может быть не
мягкой и не доброжелательной. Беспощадным, как
удар, голосом оказала:
— Вот что, Баркин, давайте договоримся раз и
навсегда. Здесь мы лечим, а не вы. И мы знаем, что
вам надо. Ваше дело подчиняться. Вот так...
Когда она ушла, Баркин сел, опустив на пол
огромные темные ступни с искривленными пальцами
и черными панцирными когтями. Ощерив большой
рот, он выругался:
— Много ты знаешь! Мужика тебе поздоровее
надо! Гляди ты, как взбрыкивает, гладкая...
Коля поднялся на своей койке, рыжий, как огонь.
— Замолчи! — сказал он грозным шепотом.
Баркин лениво поглядел на него, пошевелил чер¬
ными ногтями, усмехнулся:
— В теле дева-то. Эк тебя забирает... Хочешь —
сосватаю? Толстые — они добрые...
Коля схватил свой халат, висящий на спинке кро¬
вати, и хлестнул им Баркина. Конюх от неожиданно¬
сти свалился на подушку. Полежал, словно ожидая,
что его будут еще бить, и, поднявшись, удивленно
спросил у Василия Ивановича:
— За что же это он меня? А?..
2*
13

5.
После обеда больница погрузилась в сон. Василий
Иванович наслаждался покоем, тишиной и тем со¬
стоянием, какое наступает, когда гнетущая боль
вдруг стихнет. Еще не исчез страх, что боль может
повториться, но тело уже отдыхает, уже появляется
надежда на выздоровление, уже всё окружающее, ко¬
торое до этого казалось враждебным, раздражающим,
причиняющим страдание, начинает казаться необы¬
чайно милым и чудесным.
Василий Иванович лежал ногами к окну. Он ви¬
дел пустынное осеннее небо, дерево под окном, рас¬
качивающее голые ветви, взлохмаченную ветром
ворону на суку. Иногда она срывалась и, лениво
взмахивая крыльями, снова неуклюже пристраива¬
лась на старом месте. И ему казалось, что вороне
нравилась эта игра с ветром.
Он представлял себе, как хорошо бы сейчас выйти
на улицу, сорвать фуражку, чтобы ветер, как играю¬
щий пес, с притворной злобой набросился на волосы,
растрепал бы их, забрасывая на глаза.
Да, все гораздо лучше в мире, чем казалось до
болезни.
Коля стоит у печки, в синем больничном халате
и, заложив руки за поясок, о чем-то думает. Хоро¬
ший парень, Коля!
Из коридора доносятся приглушенные голоса. На¬
верное, дежурные санитарки толкуют о сложных во¬
просах жизни и осуждают дела и думы окружающих.
Баркин лежит на своей койке поверх одеяла
в одном белье. Ему всегда жарко. Из коротких каль¬
сон торчат его огромные ступни, кажущиеся черными
на фоне всеобщей больничной белизны. Он хмурится,
чешет бороду под подбородком, и Коля знает, что
сейчас он начнет философствовать, распространяя
горький запах махорки.
И в самом деле, ни к кому не обращаясь, Баркин
спрашивает:
— Вот, к примеру, вошь, к чему она живет?
— Сам ты вошь, — хмуро говорит Коля. Он все
еще не остыл после утренней стычки и ненавидит
Баркина всей душой.
14

— Я — не-ет, — лениво замечает Баркин, — я не
вошь, я зверь крупнее. Человек— это, брат, на удив¬
ление до чего жаден зверь. Так бы все и сожрал.
Вошь — она своих жрать не станет. А человек только
и глядит, как бы соседа слопать.
— Какой это человек? — спрашивает Коля.
— Да всякий. Хотя бы и ты.
Василий Иванович морщится, и, глядя на Баркина
со строгостью, раздельно, как в классе, говорит:
— Ну, это вы загибаете, Баркин. Не всякий чело¬
век способен жить за счет другого. Мне, например,
противно и подумать об этом. Да и каждому в конце
концов честному человеку...
Спокойная уверенность, с какой говорит учитель,
не трогает Баркина. Он старается проникнуть в смысл
сказанного, чтобы там найти фальшь, слабое место в
цепи рассуждений, которое легче всего порвать. Он
лениво смеется:
— Каждый так говорит! А хлебушко для тебя
кто добывает? Картошку из земли выковыривает?
Мужик. И штаны тебе рабочий дал. Дом тебе плотник
срубил. А ты чего сделал? Ага!
— А я учу их, — спокойно отвечает Василий
Иванович, — и мужика учу, и рабочего.
Баркин не дал договорить. Осененный какой-то но¬
вой мыслью, он вдруг сел на постели и торжествующе
произнес:
— Ну ладно. Трудишься ты. Головой сообража¬
ешь. А вот скажи, если совесть тебе позволяет. Бо¬
лезнь у тебя. Помереть можешь в два счета. Ты вон,
говорят, по снегу для здоровья нагишом лазил, а и
тебя свалило. И, надо думать, это не шуточная у тебя
болезнь. А я вот здоров. У меня кила, так она мне не
помеха. Я ее двадцать лет таскаю. Есть у тебя ко мне,
или вот к Кольке, зависть? Есть?
— Есть, — сознался учитель,— здорово завидую...
— Ага! — завозился на своей койке Баркин. —
Помирать-то боишься? А если завтра тебе вдруг по¬
мирать?
Он замер, вглядываясь в лицо учителя, ожидая
увидеть на нем растерянность, а может быть, страх, но
оно было по-прежнему спокойно. Задумчиво глядя
в окно, Василий Иванович сказал:
15

— Вот если бы я только для себя жил, людям не
верил, конечно бы сейчас страшновато было. А я
знаю — за мою жизнь бороться будут. И за твою
тоже. Даром нас не уступят, потому что мы нужны,
без нас, как и без каждого человека, жить, конечно,
можно, но с нами лучше. Поняли, Баркин? А вы, я
вижу, ни во что не верите. Вот и дрожите даже за
свою килу.
— Получил, Баркин? — торжествующе спросил
Коля. — Вы с ним, Василий Иванович, поменьше раз¬
говаривайте. Баркин человек такой, что он и сам себе
не верит. Вы думаете, он почему от операции отказы¬
вается? Он за свою грыжу обеими руками вцепился.
Она его от войны спасла, от всех субботников выру¬
чает. Люди на уборке, а он все в тени прохлаждается
и грыжу поглаживает. Прищемила его грыжа — за¬
выл, заплакал, к врачам побежал. А сейчас полегче
стало, вот он и заговорил.
6
Толю Корочкина не пустили в палату к Василию
Ивановичу. Он сидел в большой полутемной прихо¬
жей, поставив около себя чемоданчик с гостинцами.
В прихожей много дверей и через одну, застекленную,
виден длинный белый коридор. Там другой мир.
Ребята из Толиного класса вчера весь день вспо¬
минали, что больше всего любит учитель. Но так и не
вспомнили. Он в походах и на экскурсиях ел все с та¬
ким же великолепным аппетитом, как и все они, его
ученики. Особенно хвалил он печеную в золе кар¬
тошку, но разве это гостинец больному?
Отрядили делегацию на квартиру к учителю. Хо¬
зяйка тоже не могла припомнить, что особенно любил
ее квартирант.
— Вот уж и не скажу, ребятишки. Все он ел,
и все ему было по душе, что ни подашь.
И сказала, чтобы забежали к ней утром, она ша¬
нежек напечет с творогом. Наверное, больному это не
запрещено.
А вечером, когда Толя сказал дома, что завтра ут¬
ром идет проведать учителя, мать засуетилась и тоже
кинулась ставить тесто. Но, узнав, что печение будет,
16

она обещала сварить яичек и приготовить банку меду.
Потом пришла соседка жена ветврача и принесла
пачку печенья. Они начали вспоминать учителя, его
веселый характер, открытое сердце и простоту, и то,
что он никогда не кичился своим образованием и не
гнушался никакой работой. Осуждали его только за
одиночество, за то, что человек он молодой, красивый,
а на девушек и не смотрел.
Старшая Толина сестра Елизавета и ее подруга
рыжая полногрудая Лорка тоже хотели присоеди¬
ниться к разговору, но женщины вдруг накинулись на
них за то, что ни одна не могла задеть открытое
сердце учителя. Такой хороший человек заболел,
а своих никого, кругом чужие люди.
Лорка заморгала глазищами, словно именно она,
такая пышная и красивая, больше всех виновата
в одиночестве учителя, а Елизавета заносчиво сказала:
— А он и сам-то на нас не больно обращает вни¬
мание.
— Растяпы, вот вы кто! Внимания не обращает!—
накинулась на нее соседка. — Мой-то Иван Семено¬
вич тоже образованный человек, а я его до того по¬
любила, что он враз себя позабыл. А вы, не знаю уж,
на что и надеетесь. Особенно Лорка. Для кого красоту
бережет...
Утром пораньше, чтобы успеть в школу ко второй
смене, Толя взял чемоданчик и побежал в райцентр.
По дороге его догнал председатель колхоза на гнедом
жеребце, запряженном в двуколку. Узнав, куда Толя
идет, он подвинулся на сиденье:
— Садись-ка.
Как только парнишка сел, председатель чуть на¬
тянул вожжи, и жеребец рванулся вперед, кидая грязь
на передок двуколки.
Ссадив Толю у больницы, председатель сказал:
— Скоро обратно буду. Скажи Василию Ивано¬
вичу, чего надо — пусть не стесняется. Да я и сам
зайду. Ты ожидай.
В больнице Толе сказали, что к Василию Ивано¬
вичу нельзя, так как он тяжелобольной. Но Василий
Иванович всегда учил добиваться цели, если она бла¬
городна. И вот теперь наступил именно такой момент,
когда Толя может доказать учителю, что его уроки не
17

прошли даром. Толя добьется своего. Он пропустит
уроки, просидит здесь, на этом диванчике, три дня, а
все равно добьется.
Санитарка, к которой он обратился, видя настой¬
чивость мальчика и отметив, что он при этом дер¬
жится очень вежливо, посоветовала:
— Кончится обход, попроси главного врача Бу-
динского. Вот в этот кабинет зайди и попроси.
Толя сидел долго. Обход, наверное, кончился, по¬
тому что врачи вышли из того длинного коридора,
который начинался за стеклянной дверью, и молча
скрылись в кабинете, на который указала санитарка.
Из коридора, воровато оглядываясь, вышел боро¬
датый дядя в рыжем халате, накинутом на плечи. Об¬
давая мальчика злым запахом махорки, он спросил:
— Ты кого ожидаешь?
Толя сказал. Дядя почесал волосатую шею под
бородой и снова спросил:
— Ни черта у тебя не получится. Не пустят. А ты
ему кто? Брат?
Толя охотно рассказал, что у Василия Ивановича
никого нет, сами ученики решили поочереди наве¬
щать его и гостинцы собирали всем колхозом, и со¬
брали столько, что неизвестно куда это все девать и
что сейчас придет председатель и все равно его пустят
к больному.
— Чудаки у вас там в «Рассвете», — прохрипел
бородатый. — Ему, вашему Василию Ивановичу, сей¬
час никакой колхоз не поможет.
— Плохо ему? — спросил Толя.
— А это ты у врачей спроси. Они тут все знают,—
проворчал бородатый, скрываясь за дверью, над кото¬
рой на черном стекле белела надпись «кубовая».
Через прихожую проходили разные люди то в бе¬
лых, то в серых халатах. Некоторые заговаривали
с Толей, и он всем говорил одно и то же, а сам все по¬
глядывал на дверь, за которой что-то уж очень долго
разговаривали врачи.
Толя не знал, что ему делать. Но в это время
с улицы вошел председатель колхоза. Он широко рас¬
пахнул дверь. С его плаща скатывались капли дождя.
Он громко, словно находился у себя в правлении,
спросил:
18

— Все еще ждешь?
— Не пускают, — ответил Толя, — плохо ему.
— Плохо? — осуждающе спросил председатель.—
Ну это мы еще посмотрим.
Он бросил кнут на диван и скинул мокрый плащ.
Решительно подойдя к двери, на которой было напи¬
сано «Главный врач», он сдержанно постучал и, не
дожидаясь ответа, открыл ее коротким рывком. Спро¬
сил: «Разрешите, товарищ Будинский?», — и вошел,
тоже не дожидаясь разрешения.
«Сейчас пустят», — подумал Толя. И, в самом
деле, через несколько минут вышел один из врачей.
Взглянув на Толю, приоткрыл стеклянную дверь
и негромко сказал кому-то:
— Дайте халат.
Потом он обернулся к Толе:
— К Веселову? Сейчас пойдешь. Только тихо и не¬
долго.
Санитарка, та самая, что разговаривала с Толей,
принесла халат и велела снять грязные сапоги. В од¬
них носках Толя вошел в таинственный коридор.
Василий Иванович лежал, закрыв глаза, и трудно
дышал. Никогда бы не узнал Толя в этом исхудавшем
бледном человеке веселого друга-учителя.
Стараясь не шевелиться, словно каждое лишнее
его движение могло причинить боль учителю, Толя
тихо сказал:
— Я пришел, Василий Иванович, как вы велели...
От имени пятого класса...
Учитель медленно приподнял веки. Взгляд его су¬
хих глаз был прозрачен и тосклив. Но как только он
узнал своего ученика, глаза ожили, в них вспыхнули
и заискрились огоньки, похожие на переливчатый
блеск бисера. Лицо его задрожало от попытки улыб¬
нуться.
— Спасибо, Толя — сказал он неожиданно звуч¬
ным, хотя и усталым голосом. — Ты сядь поближе и
рассказывай. Как там у нас.
Толя придвинул табуретку, но не сел, а, склонив¬
шись к учителю, начал говорить совсем не о том, о чем
просили товарищи. Он сердился за свою слабость, за
бестолковый рассказ, а учитель слушал, и лицо его
19

дрожало. Когда Толя замолчал, Василий Иванович
сказал:
— Вот что, Анатолий, обижаешь ты меня.
— Я знаю, Василий Иванович. Жалость оскор¬
бляет человека, — быстро проговорил Толя.
— Ну вот знаешь, а жалеешь. Чему я вас выучил?
— Это не правда, — отчаянно и жарко перебил
Толя, — весь колхоз вас жалеет. Если все вам расска¬
зать! Разве это оскорбление, когда все?., женщины—
родители, значит, и так просто не родители—очередь
установили, кому когда к вам приходить. Лорка Кус¬
кова — помните, рыжая, через два дома от вас жи¬
вет?— говорит: «А я все равно пойду, раз я больше
всех виноватая...»
Поняв, что в запальчивости говорит совсем не то,
Толя окончательно сконфузился. Ну зачем он про
Лорку упомянул? Мало ли что девчонки наболтают.
И совсем не для чего Василию Ивановичу жениться
на такой толстой дуре. И вообще, разве он может ду¬
мать о ерунде...
— Лорка? — шепотом спросил учитель. — В чем
она виновата? — Он смотрел на Толю прозрачными
глазами, в которых перекатывались мелкие слезин¬
ки.— Скажи ей спасибо. И всем тоже, огромное спа¬
сибо. А ко мне не надо. Пусть не приходят. Видишь,
какой я стал.
Он поднял белую с желтыми мозолями ладонь и
неприязненно посмотрел на нее.
В палату вошел Баркин. Увидев Толю, он сказал,
пробираясь к своей койке:
— Пропустили все-таки. Настырные вы, рассве-
товцы. Нигде для вас запрету нет.
Не обратив на Баркина никакого внимания, Ва¬
силий Иванович смотрел на свои ладони и говорил:
— Помнишь, как я мешки с картошкой в телегу
бросал? А теперь просто руку и то трудно поднять.
Ну, вот что, Анатолий, тебе, пожалуй, пора. И окажи,
что жалеть меня не надо. Умирать не собираюсь. Нет.
Баркин верно оказал: настырные мы. Имей в виду.
Приду и всё спрошу. Всё, что положено по про¬
грамме. У тебя платок есть? Вытри нос. На будущий
год шестой класс в нашей школе откроем, а ты ре¬
вешь. Жить, Толя, мне еще не надоело. Здорово жить
20

хочется! Помнишь, Чехов мечтал увидеть небо в ал¬
мазах? А у нас по всей земле алмазы рассыпаны.
Земля в алмазах. Вот, брат, какие дела...
Председатель ждал Толю в прохожей, глядя в
окно. Ни о чем не спрашивая, он посмотрел на Толю и
вышел на улицу.
Толя понял — дело плохо. Он уже не плакал и,
одевшись, вышел вслед за председателем. Остановив¬
шись на крыльце, сказал:
— А я никуда не поеду.
Председатель вдруг стукнул кулаком по доща¬
тому крылу двуколки и закричал:
— Ты мне тут свой характер не показывай!
Но это не удивило Толю и не испугало,
хотя он знал: председатель еще ни на кого не
кричал.
— Никуда не поеду, — повторил Толя, и было
видно, что никакая сила не сдвинет его с места.
— Вот что, Анатолий, — сказал председатель
своим обычным голосом, — ты мне характер свой не
показывай. Поедем домой. Оседлай лошадь и скачи
на станцию, на почтовое отделение. Плохо нашему
Василию Ивановичу. Врачи лекарство из Москвы вы¬
писали. А почта по нашим дорогам, чтоб они прова¬
лились, не всегда пройдет. А ты должен проехать и
пи перед чем не отступать. Как председатель тебе
приказываю, характер свой разверни на полную мощ¬
ность. К утру лекарства не будет...—он снова стукнул
кулаком по крылу. — Понял?..
7.
Василий Иванович видел, что все чувствовали себя
неловко перед ним. Словно все виноваты в том, что
они здоровые, сильные, живут полной жизнью и, на¬
верное, еще долго будут жить, после того, когда он
уже исчезнет. И всем казалось, что это очень неспра¬
ведливо, и будто все виноваты в том, что они не могут
предотвратить эту несправедливость.
И хотя никто ему ничего не говорил, но тончай¬
шим чувством, какое появляется у тяжелобольных,
он понимал состояние окружающих и хотел всячески
убедить их, что никто ни в чем не виноват.
21

Василий Иванович ни на минуту не терял созна¬
ния, но ему все время казалось, что все под ним ша¬
тается и сам он плывет по лениво перекатывающим¬
ся волнам. Иногда волна вдруг расступалась, и он
долго, с замиранием сердца, летел куда-то в пропасть,
к горлу подступала сладкая тошнота, но стоило ему
открыть глаза, как падение кончалось. Он снова плыл
на своей койке между белых стен, мимо черного му¬
жика, с фамилией, очень подходящей к волнам —
Баркин.
— Это смешно, Баркин,—говорил Василий Ивано¬
вич, и все думали, что он бредит.
Манечка брала его руку и считала пульс, сбива¬
лась, снова считала, и ничего не могла понять. Но он
вдруг открывал глаза и жарким ртом выдыхал песен¬
ные слова:
— Я — солдат еще живой...
Или:
— Умирать нам рановато, есть еще у нас дома
ДеЛа...
Сегодня дежурила Кира Степановна. Она вошла
в палату, как всегда, свежа и прекрасна. Накрахма¬
ленная шапочка надета кокетливо на тщательно при¬
чесанные волосы. И никто бы не сказал, что Кира
Степановна только что дремала на неудобном клеен¬
чатом диванчике.
Она села у койки и тоже взяла руку больного. Он
сказал:
— Плохо...
— Ну что вы, — ласково проговорила Кира Сте¬
пановна, — просто кризис.
— Плохо... — повторил он. — Я сам вижу, что
плохо. И вы видите. Что я должен сделать?
— Ни о чем не думать.
— Нет, не то... Не думать — значит бездейство¬
вать. А я должен сделать. Что?..
Ему казалось, прошло мгновение, и он очень уди¬
вился, когда вместо Киры Степановны увидел черные
Манечкины кудряшки, выбившиеся из-под ко¬
сынки.
— Все равно, — сказал он для себя.
— Ну что, что? — с нежной любовной готовно¬
стью спросила Манечка.
22

Он положил горячую тяжелую ладонь на ее руку:
— Где Коля?
— Я здесь, Василий Иванович.
— Вот вы оба. С вами бы в горы забраться или
в тайгу, в чащобу. Устать до одури. Здорово было бы.
Вы, черти, смотрите, только не киснуть. Жить-то ведь
увлекательнейшее дело. Вы моим ребятишкам в
школе скажите, пусть очень хорошо живут. А в слу¬
чае, если меня собьет с ног... Я говорю: случается.
Запомните одно имя: Надежда Петровна. Адрес
в записной книжке. Ей напишите. Напишите: «Если
можешь дать человеку счастье, дай его сразу. Ни¬
когда не надо заставлять ждать».
8.
Манечка плакала, и торопливо, чтобы не увидела
Кира Степановна, вытирала крупные слезы своей ко¬
сынкой. Стояла в углу длинного коридора, уткнув¬
шись головой в портьеру, и ревела не в силах остано¬
виться.
Коля сидел рядом, зажав руки коленями и под¬
няв плечи. Он понимал — утешать Манечку беспо¬
лезно.
Он только сказал:
— Этот парнишка прорвется.
Успокоившись, Манечка села рядом с Колей. Гло¬
тая слезы, она твердила:
— А что толку-то? Что толку-то? С вечерним по¬
ездом бандероль не успеет. Мы точно высчитали. Из
райкома специально на станцию звонили. Еще сутки
ждать. А ему сегодня надо. Сейчас. Сутки он не вы¬
держит. Тебе это понятно?
9.
Баркин приподнялся на локте. Учитель лежал на
спине и дышал то медленно, трудно, славно навалили
ему на грудь непомерную тяжесть, то вдруг часто, как
на бегу. Вздохнет несколько раз, и снова замрет.
В груди его нестройно взвизгивали злые птицы.
Глаза его были закрыты, но Баркин видел, что он
не спал. Руки, бессильно брошенные вдоль тела
23

ладонями кверху, беспомощно шевелились, словно
учитель хотел их поднять и не мог.
Баркин не спеша откинул одеяло, сел. Он смотрел
и думал, что вот этот умирающий человек все же
знает то, чего не может понять он, здоровый. Ему
плохо, но он спокоен. Это, наверное, оттого, что он не
знает, что умирает.
Больница тревожно спит под серым светом зате¬
ненных ламп. Мелкий дождь лениво стучит по чер¬
ному мокрому стеклу.
Баркин, осторожно согнувшись, будто на его
спину взвалили мешок с овсом, подкрался к учи¬
телю.
— Спишь? — спросил он, склонившись над его
лицом.
Василий Иванович чуть приоткрыл глаза.
Баркин мстительно сказал:
— А ведь ты умираешь.
Закрыв глаза, Василий Иванович ответил, как
вздохнул:
— Все помрем...
Решив, что его не поняли и дрожа от торжества,
словно уже держал противника за горло, Баркин то¬
ропливо, захлебываясь, проговорил:
— Помираешь ты. Слышишь? Медики сегодня
секретно сказали. От сего часа полсуток тебе жизни
отпущено.
Баркин ждал, что после этих слов учитель вски¬
нется, забьется, он даже подался назад на тот слу¬
чай, если умирающий плача начнет хвататься за
него.
Но лицо Василия Ивановича было по-прежнему
спокойно.
Растерявшийся Баркин проглотил слюну и сел на
корточки около койки.
— Вот и конец тебе... — упавшим голосом забор¬
мотал он и вдруг с отчаянием вскрикнул: —Да ты
из камня сделанный, что ли! Ведь помираешь жа!
Помираешь на веки веков!
— Знаю, — досадливо поморщился Василий Ива¬
нович и вдруг широко открыл глаза. — Знаю, Бар¬
кин. А ты отойди подальше. Махоркой от тебя
несет.
24

Баркин, не вставая о пола, начал отодвигаться
к своей койке. Упершись в нее спиной, он сидел бе-
лый, растерзанный, словно после неудачной драки.
Учитель медленно поднял руку, с трудом повер¬
нулся на бок и дотянулся до стакана с водой. Хлеб¬
нул глоток и, вытирая пальцем губы, спокойно, и,
как показалось Баркину, даже с усмешкой, спросил:
— Ты, Баркин, наверное, мух давить любишь?
Снова лег на спину и закончил:
— А я ведь не муха.
— Притворяешься ты, — вскочил Баркин и, на¬
гнувшись над учителем, зашептал: — Все вы при¬
творяетесь. Думаешь, я не вижу?.. Вот Колька
мечту выдумал. В актеры пойти. Дурак! Для
мечты руку карежить допускает! Экую муку при¬
нять согласен! Вот глупость... А ты не дурак.
Не-ет. Ты шибко умный. Молодой, баба, наверное,
есть где-нибудь. Ты еще не изжил себя. Жить-то,
поди, хочется, как голодному жрать. А ты вон ка¬
кие фигурки строишь, что тебе ничего не страшно.
Ты маску-то сыми. Ведь человек ты. Хоть и партий¬
ный, а человек все же. Помирать-то и партийному
неохота. Я на вашего брата насмотрелся. Вое не по
своей воле у вас, все поперек человеческого естества.
Ты мне хоть раз душевно открой: боишься поми¬
рать-то? Я никому не скажу. Побожился бы, да ты
не веришь. Ну скажи, каменный! — рыдающим голо¬
сом истово умолял Баркин.
Он упал на колени и, ухватившись черными ру¬
ками за койку, спросил:
— Скажи, какой тут секрет в тебе? Ведь там ни¬
чего нет! Царствия небесного нет! Так почему ты ни¬
чего не боишься? В «Рассвете» гроб тебе ладят! Сам
я слыхал, председатель ваш говорил! У тебя смерт¬
ные знаки на лице!
И вдруг, с невероятной для больного силой, учи¬
тель сказал:
— Если жив буду, — тебе, Баркин, конец.
И снова, поднятый чудовищной волной, он начал
проваливаться в горячую душную пучину. Проплыли
в тумане темные стены, на мгновение мелькнуло
лицо Баркина с оскаленными от ужаса зубами. В вос¬
торге полета замерло сердце...
25

— Шприц, немедленно! — услыхал он сильный
голос Киры Степановны и подумал: «живу еще*... Он
собрал всю свою силу, чтобы сказать:
— Не надо шприц...
И потерял сознание.
10.
Когда Толя, готовый к поездке на станцию, явил¬
ся в правление, председатель колхоза удивленно спро¬
сил:
— Это ты куда? Лекарство-то прибудет завтра...
Толя с мальчишеской отчаянной надеждой на
чудо ответил:
— А вдруг сегодня?
Понял ли председатель чувства мальчика, или
сам верил в чудеса, но он вдруг полностью согласил¬
ся с Толей:
— Ну, езжай!..
Почтовый поезд пришел под вечер, постоял с ми¬
нуту и, коротко рявкнув, побежал дальше.
Толя безучастно посмотрел на красный хвостовой
фонарик, уплывающий в темноту: еще десять часов
надо ожидать, пока придет следующий поезд, кото¬
рый привезет бандероль из Москвы. Он уже все точно
разузнал. И начальник станции, которому позвонили
из райцентра, и девушка — дежурная почтового от¬
деления, и пассажиры, ожидающие поездов, — все
доказывали Толе, что он приехал рано, что раньше
завтрашнего полдня ждать нечего. И то при условии,
если бандероль до областного центра пойдет авиа¬
почтой.
Но все же надежда на чудо не покидала его даже
сейчас, когда уже надеяться было не на что.
Проводив поезд, Толя прошел через маленький,
плохо освещенный зал ожидания, направился на
двор, где стояла его лошадь. Поселок был небольшой
и пустынный в эту осеннюю мокрую ночь.
Серая лошадь стояла под навесом и с хрустом
жевала сено. Услыхав Толины шаги, она коротко за¬
ржала и перестала хрустеть сеном. Толя постоял
около нее, выбирая из гривы запутавшиеся в
26

ней соломинки и, вздохнув, пошел через двор
к дому.
В это время он услыхал торопливый стук в окно
и девичий голос:
— Мальчик из «Рассвета» у вас остановился?
Толя узнал девушку из почтового отделения и
выбежал к ней.
— Получили?
— Конечно, получили, — возмущенно накинулась
на него девушка. — Я тебя по всему поселку разыс¬
киваю.
Это случилось так неожиданно и так совпало
с Толиными мыслями, что он не сразу поверил в
совершившееся чудо. А девушка торопила:
— Иди получай. Мне ведь тоже отдыхать надо.
11.
В те редкие минуты, когда к нему возвращалось
сознание, он с радостью убеждался, что мир чист,
ясен, а главное — устойчив; что все эти душные
волны, вызывающие приступы тошноты, эти липкие
туманы, дурманящие голову, — не имеют к жизни
никакого отношения; они против жизни, и он должен
их преодолеть.
Очень хорошо, что в эти минуты борьбы с ним
рядом находилась Кира Степановна. Она ничего не
боялась. Она всей душой была на его стороне. Она
боролась вместе с ним, и он в эти страшные минуты
любил ее всем своим существом.
Он услыхал, как кто-то сказал:
— Препарат получен на сутки раньше. Сейчас
звонили. Его уже везут.
Кира Степановна ответила:
— Это просто чудо.
12.
В двух километрах от районной больницы нахо¬
дился овраг, на дне которого осенью и весной появ¬
лялся неглубокий ручеек, и тогда овраг становился
непроходимым для автомобилей. Лошади легко пре¬
одолевали его. Но эта осень, обильная дождями,
27

превратила овраг в препятствие, опасное даже для
лошадей.
Когда Толя ехал на станцию, было светло, и ло¬
шадь, проваливаясь в жирной грязи выше колена,
легко перенесла его через ручей. Обратно пришлось
возвращаться в темноте. Лошадь скользила на раз¬
мытой дождями дороге, спотыкалась в колеях и не¬
видимых ямах, шарахалась в стороны. Грязь чавкала
под копытами. Передвигаться можно было только
шагом и кое-где рысью. Казалось, дороге не будет
конца.
Толя погонял лошадь, но. она только всхрапы¬
вала, трясла головой, и все также неторопливо тру¬
сила по невидимой дороге. Временами Анатолию ка¬
залось, что лошадь уперлась головой в черную мок¬
рую стену и, не двигаясь с места, без толку месит
жирную грязь. Ему хотелось соскочить с седла, бро¬
ситься вперед, пробить эту глухую мокрую стену и
увидеть хоть издали, хоть на мгновение живую
вспышку огня.
А Василий Иванович ждет. Он надеется на своего
ученика. Ему, наверное, оказали, что Анатолий уехал
на станцию, и учитель ждет, он верит своему ученику,
как самому себе, потому что сам воспитал его.
13.
Баркина изгнали из палаты. Ночью пришел Марк
Семенович, тихо спросил о чем-то Киру Степановну
и вдруг шепотом сказал:
— Давай! — и сделал жест, как бы единым ма¬
хом выметая Баркина.
Санитарки вынесли его койку в коридор. Там, на
подоконнике сидел Коля и неотрывно смотрел в чер¬
ное окно. Баркин сказал:
— Так... Глупость кричит, а умность молчит.
Коля ничего не ответил, даже не посмотрел в его
сторону. Баркин обиделся и пошел курить в уборную,
так как ночью кубовая была закрыта. Но, к его удив¬
лению, на двери кубовой не оказалось замка и даже
в коридоре было слышно, как стреляли дрова
в печи.
Степанида Власьевна молча глядела на огонь и
28

не обернулась, когда вошел Баркин. Он спросил, за-
чем она ночью греет воду. Она не сразу ответила:
— Учитель-то плох...
— Скоро помрет, — обнадежил Баркин. — А ки¬
пяток зачем?
— А может быть, понадобится, — хмуро отве¬
тила Степанида и опять надолго умолкла.
Баркин уже успел закурить и, вдыхая горький
дым, припомнить все обиды, пережитые и переживае¬
мые, а она все молчит. Смотрит на огонь и вроде не
замечает ни Баркина, ни его переживаний.
Устроившись на куче дров, он прислонился к теп¬
лому боку печи и заскрипел:
— Докторша эта, Кира Степановна, не отходит от
него, за руку держит.
— Не тот болеет, кто лежит, а тот болеет, кто у
боли сидит, — вздохнула Степанида, строго глядя на
огонь.
Баркин тоже вздохнул:
— А меня в коридор, как собаку. А его за руку
держит... Учитель, видать, на эти дела специалист...
Степанида вдруг начала выхватывать дрова из-
под ног Баркина, норовя толкнуть его поленом. При
этом она ругалась неестественным хриплым шепо¬
том :
— Сатана ты сатана, кобылий угодник, молчун!
Очисти помещение, пока борода цела!..
Вернувшись обратно в коридор, Баркни увидел,
что Коля расхаживает около стеклянной двери, слов¬
но ожидая кого-то.
— Глупость, значит, кричит...— сказал Баркин и
лег на свою койку.
Вдруг вошел из прихожей Будинский, главный
врач, в пальто и сапогах. Он сказал Коле:
— Идите одевайтесь. В моем кабинете ваша
одежда. Да поскорее...
Коля, на ходу сбрасывая халат, выбежал из кори¬
дора в прихожую. Будинский стремительно подошел
к окну и, отогнув портьеру, долго всматривался
в темноту.
Проходя к двери, он остановился около постели
Баркина. Тот обреченно вздохнул, ожидая упреков,
а может быть, и угроз—совесть его была не спокойна,
29

душа взбаламучена. Ну что ж, он готов ко всему.
Пусть гонят, пусть не считают человеком. Он при¬
вык. Он все перенесет и слова не скажет. Умность-то,
она — молчит...
Томно закатив глаза, он снова вздохнул. Бейте...
— Долго ты будешь дурака валять, Баркин? —
с явным доброжелательством спросил Будинский и
пошел к выходу.
Баркин ошалело вскочил с постели и захрипел
вслед уходящему врачу:
— Да что ж это такое вы делаете?!
— Не кричи, Баркин, — посоветовал Будинский
и плотно закрыл за собой дверь.
Баркин уткнулся темным лицом в подушку и тя¬
жело задышал: «Глупость кричит, глупость...»
14.
Вдруг дорога резко пошла под уклон, и Толя до¬
гадался, что начинается овраг. Он, привстав на стре¬
менах, свистнул и ударил лошадь, хотя на крутом
скользком спуске и в полной темноте этого делать не
полагалось.
Лошадь, приседая на задние ноги, скользнула
вниз. Она нервно встряхивала и крутила головой,
дрожа теплой мокрой кожей. Но вот она вдруг оста¬
новилась. Толя понял, что спуск закончен, теперь
предстояло преодолеть неширокий, метров на десять,
ручей. Но сколько он ни кричал на лошадь, сколько
ни хлестал ее, она только перебирала ногами, но с
места не двигалась.
— Ну, Серко, ну, миленький, ну давай, давай.
Тут мелко, давай, — плача уговаривал он лошадь,
поглаживая ее мокрую от дождя и пота шею. Но
Серко только вздыхал и бил копытами, разбрызгивая
грязную воду.
Он снова погонял лошадь, кричал на нее, потом
спрыгнул с седла и сразу почувствовал, как жидкая
грязь с жирным чмокающим звуком начала засасы¬
вать его ноги. Проваливаясь по колено, он двинулся
в сторону, помня, что такая грязь лежит только на
дороге. И в самом деле, скоро он выбрался на сухое
30

место. Лошадь потянулась за ним. Она опустила го¬
лову, и Толя, уткнувшись лицом в гриву, впервые за¬
плакал от бессилия и одиночества.
Вдруг лошадь, дернув головой, коротко и призыв¬
но заржала. Толя увидел на той стороне маленькую
огненную точку, которая то ярко разгоралась, то за¬
мирала и гасла. Сейчас же очень близко послыша¬
лись негромкие голоса. Толя закричал:
— Э-эй!..
Луч света запрыгал по воде и, достигнув противо¬
положного берега, осветил Толю и его серую лошадь,
стоящих на бугорке среди черного мрака.
Толя снова закричал:
— Василий Иванович как?
— Ждет Василий Иванович! Давай скорее...
Толя хотел сказать, что лошадь не идет в воду,
что он сам боится заблудиться в овраге и погубить
лекарство, или опоздать, но он понял, что говорить
сейчас ничего не надо. Все ясно: он выручал Васи¬
лия Ивановича, и когда ему самому пришлось туго,
то и к нему на выручку пришли какие-то совершен¬
но незнакомые люди. Эти люди не знают его, а при¬
шли потому, что у них болело сердце за Василия
Ивановича и еще за одного, неизвестного им пар¬
нишку — Толю Корочкина.
От этих мыслей ему стало вдруг так хорошо, что
он понял, как надо действовать. Он похлопал лошадь
по шее:
—Подожди, Серко, подожди, не бойся.
Потом потуже затянул пояс, заправил за него
полы пальто, чтобы не мешали, и озабоченно прове¬
рил, — надежно ли держится за пазухой драгоценная
бандероль с лекарством.
С того берега что-то кричали ему и размахивали
фонарем. Толя, разбежавшись, сделал отчаянный
прыжок. Холодная вода хлынула ему навстречу.
Толе показалось, что он с головой провалился в без¬
донную яму. Но это только показалось, на самом
деле ручей не достигал ему до пояса.
Бледный луч сейчас же забегал по взбаламучен¬
ной поверхности воды, отыскивая мальчика. А он уже
брел по черной грязи к этому мерцающему свету, свя¬
зывающему его с людьми, с неизвестными друзьями.
31

Сейчас его заботило только одно — как бы не
упасть, не погубить лекарства.
Вода уже выше пояса, идти становилось все труд-
нее, потому что, чем дальше, тем толще становился
под водой слой липкой трясинной грязи. Она хватала
его за ноги, срывала сапоги. Идти было очень трудно,
очень тоскливо, но, несмотря ни на что, Толя шел,
размазывая по лицу слезы и грязь.
И вдруг рядом, в темноте, раздался чей-то обод¬
ряющий голос:
— Держись, парень! Давай руку.
Толя протянул руку в темноту и сейчас же ка¬
кой-то неведомый друг поймал ее и потащил Толю за
собой. Они выбрались на скользкий берег и, цепляясь
руками за мокрые стебли травы и прутья кустарника,
полезли вверх по откосу. Они соскальзывали вниз,
помогали друг другу подниматься, ободряюще пере¬
говариваясь.
Сверху доносился жужащий звук динамки элек¬
трического фонаря. Там стоял невидимый в темноте
человек. Он спросил:
— Привез? Давай скорее!
Выхватив из Толиных рук драгоценную банде¬
роль, он скомандовал: «За мной бегом, марш!» и по¬
бежал по черному полю. Толя и Николай бросились
за Будинским и скоро обогнали его. Но он не хотел
отставать, бухая сапогами, кричал за их спинами:
— Нажимай, ребятишки! Согревайся! Тебя как
звать?
Толя ответил. Он бежал, с трудом поднимая ноги
в намокших сапогах.
Они, растерянные, грязные, с грохотом вбежали
в больничный коридор, Будинский распахнул дверь
в кубовую:
— Степанида Власьевна, ребятишек оформи.
Когда Толя в парной кубовой сбрасывал свою
грязную мокрую одежду, появился Баркин. Увидев
его, Степанида отвернулась. Баркин сел у огня и вы¬
нул кисет. Свертывая папиросу, с горечью сообщил:
— Вот, значит, ухожу я от вас. Все. болезни из¬
лечили к чертовой бабушке.
— Кури в печку, — проворчала Степанида, —
парнишка тут греться будет.
32

— Ничего. Они, «рассветовцы», ни черта не
боятся, — отозвался Баркин, глядя, как Толя сры¬
вает с себя мокрое белье. — Ты с коня свалился?
Узнав, что лошадь осталась в овраге, Баркин
злорадно ухмыльнулся:
— Хозяева. Человека спасают, а коня не жалеют.
Как это конь в воду не пошел? Не бывает этого. По-
настоящему взять бы сейчас чересседельник да всы¬
пать тому наезднику, который коня бросает. И для
сугреву полезно и для науки...
Он ворчал до тех пор, пока Толя, разморенный
теплом, не уснул тем крепчайшим сном, каким пола¬
гается спать до смерти усталому и переволновавше¬
муся мальчишке.
15.
Ночью, когда Степанида Власьевна ушла домой,
Баркин надел Колину одежду, которая сушилась у печ¬
ки, и крадучись вышел из больницы. К утру он вернул¬
ся, ведя в поводу серую лошадь, оставленную Толей в
овраге. Лицо Баркина было задумчиво и спокойно.
Баркин поставил лошадь в больничную конюшню,
дал ей сена, растер ее соломенным жгутом и только
тогда вернулся в больницу.
Когда он раздевался в кубовой, туда вбежала са¬
нитарка и сказала, что его искали и грозились выпи¬
сать за нарушение режима. Баркин выслушал все ото,
храня презрительное молчание. Он молчал до тех
пор, пока не пришла Степанида. Больничный конюх
уже рассказал ей о ночном походе Баркина. Гремя
вьюшкой, Степанида посмотрела на притихшего, со¬
средоточенного Баркина и ворчливо сказала:
— Печку бы затопил, табашник.
Но в ее голосе слышалось сочувствие.
Испитое лицо Баркина по-прежнему хранило вы¬
ражение задумчивого спокойствия. Он сказал:
— Человека спасают, а лошадь к чертовой ба¬
бушке пускай погибает. Я ее только поманил, она
через овраг как махнет. — Подумал и усмехнулся: —
Мне бы конокрадом быть, лошади меня уважают.
— А ты в конюхи пошел, значит жалеешь лоша¬
дей? — спросила Степанида Власьевна.
33

— Лошадейуго? Чего их жалеть? Скотина.
— Ну тогда, конечно, — в конокрады. Темный ты,
Баркин, человек. И зачем на себя наговариваешь.
Людей ты не любишь, это верно...
Проснулся Толя. Ему показалось, что он проспал
одно мгновение. Хотя уже в запотевшие окна кубо¬
вой лился слабый осенний настой утреннего солнца,
но все остальное было точно таким же, как и ночью:
у печи хозяйничала громоздкая женщина с темным
суровым лицом, бородатый мужик сидел на кучке
дров и дымил махоркой. Заметив, что Толя проснул¬
ся, он оказал:
— С тебя пол-литра, парень. За коня.
Не слушая бородатого, Толя понял, что проспал
все самое главное, чему за последние два дня были
подчинены все его мысли и дела. Чудо произошло
без него. Теплым ото сна голосом он спросил:
— Тетя, Василий Иванович как?
Она подняла свое красное от жары лицо:
— Спит твой Иванович. Выручил ты его.
16.
Ночью в квартире главного врача зазвонил теле¬
фон. Собственно говоря, ночь уже кончилась, и Бу-
динский только что прищел из больницы и раздевал¬
ся, чтобы лечь. Думая, что в больнице что-то случи¬
лось, он быстро взял трубку. Оказалось, что звонил
председатель из колхоза «Рассвет».
— Доброе утро, товарищ Будинский, прости, что
разбудил.
Будинский ответил, что это у них там доброе
утро, а у него добрая ночь.
— Добрая?—спросил председатель с таким энтузиаз¬
мом, что задребезжала мембрана в телефонной трубке.
— Вполне добрая. Я бы даже сказал отличная
была ночь. И все держались молодцами. Лекарство
нам доставили почти на сутки раньше. Парнишка
ваш, Анатолий, тут же привез его, искупался хотя в
овраге, но привез. Василий Иванович тоже не подка¬
чал — дождался.
— Я думаю, первейшие молодцы — это прежде
3*

всего врачи... — начал председатель, но Будинский
рявкнул в ответ:
— Давай-ка не выдумывай! Ну, пока. Я ведь еще
не ложился. — И, повесив трубку, свалился в постель.
17.
Утром на разгоряченном жеребце председатель
колхоза влетел в усадьбу районной больницы. Он,
стараясь не греметь тяжелыми сапогами, широко
распахнул дверь и вошел в прихожую.
Из коридора к нему вышла Кира Степановна, све¬
жая, как новорожденный день. Он стал благодарить ее,
но Кира Степановна сказала, что благодарить надо в
первую очередь Толю, который доставил лекарство.
Толя сидел на горячей печке и никак не мог со¬
образить, зачем его разбудили.
Подвертывая длинные рукава больничного хала¬
та, в который его нарядили, пока просохнет белье,
он зевал во весь рот.
— Давай руку! — растроганно кричал председа¬
тель. — Давай твою руку!
Он схватил свисающий рукав Толиного халата и
долго тряс его, выкрикивая слова сердечной благо¬
дарности от всего колхоза и от себя лично.
Наконец Толя все понял и сказал:
— Если бы мне Николай не помог, я бы и сейчас
там сидел, на бугре.
Председатель потребовал Колю. Тот пришел и,
узнав в чем дело, спросил:
— А вы обратили внимание на обертку банде¬
роли? Там ясно сказано, кто первый помог нашему
учителю.
Принесли обертку: складчатый лист плотной жел¬
товатой бумаги. В правом углу после слов «заказ¬
ная бандероль» чья-то рука тщательно выписала и
дважды подчеркнула красным карандашом: «Това¬
рищи связисты! Здесь лекарство для тяжелобольного.
Скорей доставьте эту бандероль».
Вот тут и попробуй найти, кто от смерти спас че¬
ловека.
Пермь—1958 год.
35

ВЫХОДЯТ ИЗ ПЕЧАТИ
Н. Вагнер — ВАСЕК
М. Моценок — МАТЬ-БРИГАДИРША
П. Поляков — СИНЕЕ БЕЗМОЛВИЕ
Олег Селянкин — МАЯК ПОБЕДЫ
А. Черкасов — ПЛАМЯ СВЕЧИ
А. Шибанов — ПЕРВЫЙ ПАЦИЕНТ