Author: Правдин Л.Н.  

Tags: роман   художественная литература   советская литература  

Year: 1957

Similar

Новый Дон-Кихот. Роман

Собрание сочинений. Том 1. Новые люди. Романы, рассказы

Новая и новейшая русская поэзия

Новая реальность в постмодернизме: роман К. Рансмайра «Последний мир»

Text 
                    Л. И. Правдин

Н0ВЫ1
BEHEI


ин

новый
ВЕНЕЦ
Роман

ПЕРМСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
г. ПЕРМЬ— 1957 г.


КНИГА ПЕРВАЯ

ТИХАЯ
ПРИСТАНЬ


первая

Глава

СОЛОВЬИНАЯ

УЛИЦА
Мне не забыть тебя, далекий,
Но сердцу близкий городок,
И Волги берег твой высокий.
И тротуары из досок...

Из альбома О. И. Ульяновой, хранящегося
в ульяновском доме Ленина

1
В конце октября 1922 года Савелий Семенович Комаристов вернулся с работы необычайно оживленный. Еще
в передней он сказал звучным своим голосом:
— Итак, закончилась гражданская война! Сегодня
принял телеграмму: 25 октября освобожден Владивосток...
Не снимая пальто, он прошел через столовую в заль­
це, где на полу играла его маленькая племянница, и, под­
хватив ее, начал своими сильными руками подбрасывать
к потолку:
— Ух ты! Олюнька, держись теперь! Ух ты!
Оля, задыхаясь от восторга, который всегда вызывали
у нее эти внезапные взлеты в могучих дядиных руках,
только радостно повизгивала и хохотала.
Прибежала сверху, из мезонина, который все в доме
называли «светелкой», Олина мама и прекратила возню.
Узнав, в чем дело, она не обрадовалась, а только вздох­
нула и грустно сказала:
— А вот Антон не дождался.
Она обернулась к портрету Олиного отца и концом бе­
лой шали начала медленно стирать со стекла невидимые
пылинки.
2

Новый Венец

5


Дядя тоже сразу присмирел, сел на диван и долго
молчал, расправляя пышные свои усы и странно покаш­
ливая.
Потом он сказал, глядя на мамину спину:
— Антон никогда не ждал. Он воевал.
— Это правда, — снова вздохнула мама.
На другой день, когда дядя ушел на телеграф, мама
одела Олю потеплее, оделась сама, и они пошли на Новый
Венец. Оля любила эти прогулки. Она шла степенно, не
глядя по сторонам, чтобы не упасть и не испачкать крас­
ное бархатное пальто, перешитое из старого маминого
платья. Мама тоже, большая и нарядная, шла высоко
подняв красивое гордое лицо. И Оля и мама несли цветы.
Оля спросила:
— Цветы тоже вам папа завоевал?
— Он все завоевал для нас. Для всех.
Холодное солнце, неяркое и тихое,поднималось над
Волгой, рассыпая по серой воде тусклые искры. Мокрые
тополя на Новом Венце посвистывали от ветра, беспо­
койно качая голыми прутьями.
Здесь, у самого обрыва, находилась длинная прямо­
угольная братская могила. Летом она казалась нарядным
цветным ковром. Сейчас от массы цветов осталась только
густая щетка стеблей с мокрыми коричневыми чашечками.
Посреди клумбы возвышался высокий деревянный обе­
лиск с красной звездочкой наверху. К основанию обели­
ска прибит черный лист железа, на котором белыми
буквами были написаны имена героев.
Имя Олиного папы значилось самым первым.
Они положили свои цветы у подножья обелиска и
стояли так долго, что Оля не вытерпела:
— Мамулька, — тихо сказала она, — тут такой сквоз­
няк, лучше пойдем домой.
— Пойдем, Оля, — так же тихо ответила мама.
И они вернулись в свой тихий дом на тихой Соловьи­
ной улице.
Вечером дядя Сава сообщил:
— Городской Совет постановил поставить на братской
могиле мраморный памятник.
— Это очень хорошо, — сказала мама, и лицо ее зару­
мянилось. — Памятник. На вечную память...
— Это очень хорошо, — повторила Оля и спросила: —
Это тоже нам папа завоевал?
6


2

Когда Оле исполнилось 7 лет, она пошла в школу, и
в этом была такая же закономерность, какая сопровож­
дала всю ее пока еще коротенькую жизнь.
Иначе и не могло быть.
Все покоилось на твердых законах, незыблемых и точ­
ных: утром вставало солнце, розовели верхушки тополей,
фиолетовые тени ложились через Соловьиную улицу, как
строчки из тетради в косую линеечку, Олю отводили
в детский сад.
Ее идеалом был маленький мальчик, которого она ни­
когда не видела, но знала так же хорошо, как Сережу
Вьюгу или Гаврика Фитаева.
Ничего не значит, что мальчик этот давным давно
покинул городок, вырос, совершил подвиг, перед которым
бледнеют все подвиги всех титанов вместе взятых.
Володя Ленин, не Владимир Ильич, не вождь, а имен­
но маленький, кудрявый, быстрый в движениях и делах
Володя стал ее товарищем, авторитетом и постоянным
советником в разрешении всех ребячьих вопросов.
Он жил недалеко. Надо только пройти Соловьиную
улицу, пробежать по желтым дорожкам скверов, цепочкой
протянувшихся по Гончаровской улице, и свернуть на
зеленую улицу Ленина.
Однажды Оля не вернулась из детского сада.
Не особенно взволнованная ее отсутствием мама спро­
сила у ребятишек, не знают ли они, где Оля.
— Она к Володе Ленину побежала, — ответили ребя­
тишки.
Прошел час — Оля не возвращалась. Мама пошла за
ней. В чисто вымытых сенях хорошо знакомого дома ей
встретилась седовласая высокая женщина, заведующая
музеем.
•— Девочка ваша, наверное, на дворе. Там их много,
ребятишек, — сказала она и отворила дверь.
Большой, как площадь, двор открылся перед ними.
Заросший ярко-зеленой травой, он сверкал под июньским
горячим солнцем. В глубине двора, где буйно разрослись
сирень и акации, на толстом бревне сидела маленькая
старушка в большом белом платке. Ее окружило десятка
три маленьких ребятишек в разноцветных, по-летнему
легких одежках. Они сидели очень смирно, повернув
7

2*


к старушке свои загорелые, чуть побледневшие от внима­
ния лица.
Кто в городе не знал эту маленькую, сухощавую ста­
рушку— няню Владимира Ильича! Ее — сироту — взяли
в дом, когда Ленину исполнилось шесть лет. Она прожила
в семье Ульяновых до самого их отъезда из Симбирска.
Обе женщины, стараясь не шуметь, подошли к ребя­
тишкам. Подошли и заслушались под ласковым летним
солнцем на зеленой чудесной земле.
— ...И всякое дело с молодых ребячьих лет любил
Володя довести до точности... — негромко говорила ста­
рушка.
Рассказ свой вела она неторопливо, значительно про­
износила каждое слово, думая, что только она одна на це­
лом свете может рассказать о детских днях и делах вели­
кого человека.
— ... А какие у него в ту пору были дела? Он вот
такого росточку был, вот как этот кудреватенький,— по­
ложила она дрожащую сухонькую руку свою на растре­
панную голову шестилетнего слушателя. Тот не пошевель­
нулся и только глазами поморгал.— И вот, не забыла я,
вздумал он меня грамоте учить. В шесть-то годков он
книжки уже читал и все мне рассказывал, что прочиталто. А я, ну совсем неграмотная была, и это ему даже уди­
вительно показалось. Такая большая, а неграмотная. Вот
началось у нас ученье. Он в школу хоть и не ходил, Володя-то, а от старшеньких все знал, все порядки. Как учат
в школе, что говорят. Все знал. Ему только слово
один раз сказать, он уж и запомнит. А я бестолковая
была, никак урока не выучу, что он задаст. Ну он не
отступится, пока я не выучу-то. И вот, помню, спросил
он меня урок, а я и не ответила. «Очень с твоей стороны
нехорошо, — говорит, — урок не выучила. За это я тебя
в угол поставлю на пять минут». Ну, вот я и стою в углу
в столовой, около голландки, а он руки за спину, как боль­
шой, вокруг стола ходит и на часы посматривает. Чтобы,
значит, ровно пять минут я отстояла.
... А тут мамаша из кухни зовет: «Иди сюда, помоги
мне»; она все сама по дому делала — семья-то большая.
Володя услыхал и говорит мне: «Ты постой, я сам
схожу». И, слышу, докладывает мамаше: «Мама, — гово­
рит,— она урока не выучила, я ее в угол поставил на
пять минут — еще две минуты осталось. Нельзя мне свое
8


слово нарушать, а то ученье у нас не выйдет». Так вот я
и достояла. Две минуты...
Мать нашла глазами Олю. Она стояла около рассказ­
чицы, положив на ее плечо смуглую руку. Заметив мать,
Оля только упрямо встряхнула золотой головкой и снова
уставилась на рассказчицу блестящими строгими глазами.
Потом они шли обратно, большая сильная женщина н
маленькая смуглая, золотоголовая девочка, и обе молчали,
думая каждая о чем-то своем.
Солнце не спеша скатывалось вниз. В сквериках заду­
мались молодые клены. Розовые и белые цветы, утомлен­
ные жарой, покачивали зубчатыми венчиками. И такая
молитвенная стояла тишина в этот вечерний час.
Мать и дочь шли, и каждая думала о своем и посвоему.
Володя Ленин незримо сопутствовал всей жизни детей,
о нем рассказывали старшие,
его приводили в пример,
о нем, живом, слагали легенды.
Жизнь начиналась. Дети бежали по ее солнечным до­
рожкам веселой шумной ватагой, а впереди всех спешил
он, маленький, крепкий, с кудрявыми светлыми волосами
и умным взглядом озорных глаз.
— А ну-ка, кто догонит меня? — смеясь, кричал он.
3

Вторым идеалом был отец. Его портрет висел в ма­
леньком зале. Немного Оля знала о нем и потому в свои
годы еще не могла понять всего, что рассказывала о нем
мама.
На портрете он был похож на Чапаева, только усы
побольше и очень светлые. А глаза такие же — присталь­
ные и строгие.
Оле казалось, что одним взглядом черных своих глаз
он мог убивать врагов Ленина, потому что он был коман­
диром отряда имени Ильича и воевал за свободу, которую
дал Ленин.
Художник, нарисовавший этот портрет, сказал тогда:
— Глаза у него трудные для живописца. Есть в них
внутренний огонь, а у меня они просто пронзительного
блеску.
Портрет писался еще при жизни отца, во время его
короткого отдыха между боями, и по его настоянию над
9


кудрявой
мерлушковой папахой изображена красная
лента с девизом: «Преданность идее Ленина до конца».
Этому девизу остался верен боевой командир до славного
своего конца.
Портрет был в натуральную величину, и когда при­
шла страшная весть о гибели отца и принесли его ордена,
мать прикрепила их на полотно портрета, там, где они
находились у живого.
Мама пыталась рассказать Оле подробности гибели
отца, но та поняла только одно и самое главное: его окру­
жили враги, они сказали ему: «Сдавайся — и тебе ничего
нс будет», но он закричал им: «Красные бойцы не сда­
ются белым гадам!» Тогда они убили его.
Поняла и запомнила с самого раннего детства и на всю
жизнь, что мир делится на два лагеря, что между ними
нет никакой середины, а есть только непримиримая вра­
жда и что нет худшего позора, чем сдаться на милость
врага.
Это было ясно: «преданность идее Ленина до конца».
Она вырастет, и место для нее в этом бою уже опреде­
лено. Это так же ясно, как солнце, которое по утрам
встает над Соловьиной улицей, не забывая заглянуть
в окно ее спальни.

4

Соловьиная улица—небольшая; тянется она от Гонча­
ровской и, спустившись немного к огромному склону, сразу
уходит книзу, разбегается на десятки дорожек, переулоч­
ков, тропочек, которые, извиваясь, как ручейки вокруг
роскошных садов, теряются на берегу Волги в светложелтом песке.
Сады покрывают весь склон к реке веселым пышным
ковром, весной — бело-розовым и душистым, словно лег­
кая пена, летом — темно-зеленым. А осенью! Нет таких
красок на свете, какие не бросит щедрая осень на при­
брежные волжские сады. Золото, пурпур, сиреневая неж­
ность и коричневая суровость — все украшает огромный
склон горы, вершина которой замыкается венцом. На
венце полукругом протянулся городской бульвар, а за ним
в изумрудной зелени лежит городок.
По всей Соловьиной улице, по обе ее стороны, стоят
громадные тополя, простирая могучие ветки свои над раз­
10


ноцветными крышами домиков, над поросшей цветной
травой дорогой, над звонкими дощатыми тротуарами, бро­
сая на все кружевные тени.
В начале улицы, в верхнем ее конце, разбит небольшой
сквер, собственно говоря, даже три скверика, окружающие
тремя правильными прямоугольниками большую клумбу
с гордыми георгинами и печальными астрами.
С давних пор скверики носят тройное название «ВераНадежда-Любовь», присвоенное им молодежью — ее пла­
менной верой, тайной надеждой и робкой любовью.
В сквериках, как и везде по городу, ежегодно высажи­
вается много цветов, которые цветут все лето. Летние вол­
шебные вечера с таинственными черными тенями, с мяг­
ким блеском луны и благоуханием цветов надолго запо­
минаются многими поколениями. Все — от старика до
ребенка — любят свои цветы и ревниво берегут их.
Но есть один день в году, когда нарушается непри­
косновенность садов. Это — веселый праздник городской
детворы и значительный день в жизни каждого юного
гражданина, которому исполнилось семь лет. Это — день
первого сентября.
Оля впервые собиралась в школу. По этому случаю
она поднялась спозаранку и очень удивилась, что мама
уже на ногах. Встал и дядя Сава, папин брат, который
жил в этом же домике в своей угловой комнатке. Мама с
Олей помещались в светелке наверху.
Вообще это был очень красивый дом, и Оля его лю­
била весь целиком и свою светелку в особенности.
Дом не велик. Ограда палисадничка из вырезных до­
щечек окрашена зеленью. В палисадничке пышно разрос­
лись сирень и акация, над которыми возвышается све­
телка с резными балкончиками и колонками. Сквозь
густую листву можно рассмотреть голубые стены дома и
белые ставни, обведенные синей краской. Светелка укра­
шена хитрыми пилеными узорами. Над крышей на тонком
шесте —жестяная рыбка-флюгер. Распустив красный хвост
и плавники, она поворачивается по ветру с тихим музы­
кальным скрипом.
Очень хорош дом.
Но сегодня вообще все хорошо. Оля сама оделась,
мама только немного ей помогала и то потому, что и
платье, и белый фартук, и синий бант на голове — это
все новое и еще неизвестно, что к чему. Потом Оля
11


посмотрела в зеркало, сделав строгое лицо, как и подобает
ученице.
Дядя Сава погладил ее по голове и произнес речь:
— Вот, Оля, ты уже и выросла. Идешь в школу. Это
очень важный шаг в твоей жизни.
Он говорил, а Оля смотрела на его белый китель с зо­
лотыми сияющими пуговицами и думала, почему дядя
сегодня такой невеселый.
Когда вошла мама, в очень красивом платье, вся свет­
лая и стремительная, дядя вдруг замолчал.
— Ну, Ольга, готова? — весело спросила мама.
— Вот, а ведь она могла бы быть нашей дочкой, —
медленно проговорил дядя, глядя на маму. А она рассер­
дилась и тихо сказала:
— Об этом можно и не говорить, по крайней мере
сегодня.
— Эх, железное у тебя сердце, — с горечью произнес
дядя Сава.
Оля давно слышала такие странные разговоры и ни­
чего не могла понять. Почему дядя Сава, всегда такой ве­
селый, иногда становится тихим и как бы виноватым пе­
ред мамой, и она не смеется, как всегда, а хмурится и,
кажется, сердится на дядю? Но сегодня Оле не до них.
Она вся преисполнена ожиданием чего-то большого, важ­
ного, к чему долго готовилась. Она торопит:
— Мы не опоздаем, как ты думаешь, мама?

5

На улице праздничное оживление. Идут дети, много
детей в праздничных костюмах, чистые, умытые, похожие
на цветы поутру. Оля даже не сразу узнает своих дру­
зей, которые, как и она, идут в школу в первый раз.
В сквериках оживленная суматоха. Дети смело сту­
пают на заповедную территорию цветочных грядок и
рвут цветы целыми букетами, сколько кому надо. Сегодня
все цветы для них.
Оля увидела Сережу Вьюгу. Он, маленький, но очень
расторопный мальчуган, сдвинув кепку на затылок ко­
зырьком назад, занимался делом явно ему непосильным.
Опытный школьник — он уже в первой группе!—Се­
режа захватил из дому цветочный горшок, выкопал
в центре клумбы огромный, выше его самого георгин,
12


благополучно пересадил в горшок и даже сдвинул с ме­
ста, но поднять не смог.
Увидев Олю, он горделиво улыбнулся и похвалил не­
известно кого — то ли георгин за то, что тот вырос, то ли
себя за выдумку... Вот ведь какой!
Оля уже связала букет из красных и белых астр, а Се­
режа все еще возился возле своего георгина, и видно
было, что отступать он не намерен. Он увидел Гаврика
Фитаева, подозвал его, начал в чем-то горячо убеждать.
Гаврик хмуро отмалчивался, поглядывая на свой отчаян­
но растрепанный, похожий на свежий веник букет. Но
вот, видно, уговоры товарища на него подействовали. Он
разделил букет пополам, мальчики заткнули цветы за
пояса, вдвоем подняли горшок с георгином и понесли.
По дорожке сквера дети двигались сплошной верени­
цей.
Букеты колыхались над этой веселой быстроногой тол­
пой. Их было так много, что казалось — движутся одни
цветы. Только цветы, которым надоели их грядки и
клумбы, и они яркой толпой двинулись по дорожке. Над
этим шествием возвышался Сережин георгин.
И только один человек, только один, стоял непод­
вижно у выхода из сквера. Маленький, в белом костюме,
из-под огромной, словно золотой на солнце, соломенной
шляпы, он смотрел на этот цветочный поток. Глаза его
светились доброй и немного грустной улыбкой. И все,
даже самые маленькие дети знали его, этого старика, этого
доброго гнома из сказок, подарившего им столько цветов
в такой значительный день. Проходя мимо него, они ма­
хали ему букетами и восторженно кричали такими звон­
кими голосами, что, казалось, это кричат цветы:
— Дедушка, спасибо!
— Спасибо за цветы!
Он ничего не отвечал, а только улыбался своей груст­
ной улыбкой, и веяло от него такой безграничной добро­
той, что все становилось еще радостнее.
У всех ребятишек была большая дружба с ним, с этим
старым городским садовником. Когда установилась со­
ветская власть, он пришел в городской Совет и потребо­
вал у председателя секретного свидания.
Председатель, молодой, но уже стреляный и битый
ветеран гражданской войны, уступая требованию старика,
остался с ним в своем кабинете.
13


— Скажите мне, — вежливо осведомился маленький
старичок, — по чистой совести скажите: власть установи­
лась или ожидается изменение?
Председатель строго глянул на старика, задавшего та­
кой каверзный вопрос, но, увидев в глазах того заботу,
а не насмешку, ответил:
— По чистой совести: власть установилась твердая,
на веки веков. Изменений не будет.
— Значит, цветы можно высаживать? — осведомился
старичок.
— Какие цветы?
И старик поведал ему свое тайное дело, ради которого
отважился он побеспокоить советскую власть. Служил,
видите ли, он у губернатора садоводом. Большой лю­
битель был до цветов владыка губернии. Семена из Ита­
лии выписывал, из Голландии, ну зато и цветы выращи­
вались в его теплицах, только посмотреть — и то денег
стоит. В январе сирень цвела. Когда началась революция,
губернатору стало не до цветов. Оранжереи забросил, да
что там говорить, без мундира утек губернии правитель.
И легла на плечи старика-садовода великая забота.
Первыми врагами его стали мальчишки. Их озорные атаки
отбил он без особых потерь, не считая выбитых стекол.
Потом беды пошли потяжелее. По мере того, как таяли
поленницы дров, выставленные словно баррикады против
зимних морозов, холода все настойчивее повели свои
атаки.
Старик перетащил все самые ценные растения в одно
место, но и здесь оказалось ненадежно. Морозы обстре­
ливали его теплицы из самых тяжелых по этим местам
тридцатиградусных батарей. Что тут будешь делать? Коекак пробился зиму, немножко ожил с приходом весны,
а за лето и осень перегнал все, что мог, на семена.
Цветы погибли, а семена остались. Вот ведь какое
дело.
А поскольку власть установилась на веки веков, то он,
старый опытный садовод, считает своим долгом доложить
этой самой власти о случившемся и передать в ее распо­
ряжение семена и самого себя. Что хотите, то и делайте
теперь.
В глазах председателя блеснул хороший огонек, оч
стремительно вскочил и, перегнувшись через стол, схва­
тил старика за зыбкие плечи.
14


— Много цветов, говоришь?
— Большие тысячи.
— Ну и сажай их везде, по всему городу. Довольно
им киснуть в губернаторских оранжереях. Цветы — широ­
ким массам!
Старик начал было возражать, что как бы широкие
массы не потоптали цветов, но председатель с такой
горячностью поручился за сознательность вверенного ему
населения, что возражать стало невозможно.
И на второе лето установления советской власти го­
родской бульвар роскошно расцвел пышными клумбами.
Старик ночей не спал, не особенно доверяя поручитель­
ству председателя, но широкие массы, гуляя по бульвару,
любовались клумбами, вежливо осведомлялись насчет по­
купки цветов, толковали о рассаде, о семенах, но цветов
не трогали. Наоборот, гордились ими.
В то же лето старый садовод наблюдал триумфальное
шествие детей в школу. Они шли по дорожкам скверов
шумной оживленной толпой, но ни в одной из этих буй­
ных голов не зарождалось и мысли о нападении на цве­
точные клумбы. Тогда, умиленный до глубины чувств,
садовод сорвал красную астру и преподнес ее самой ма­
ленькой девочке. И в этом была его ошибка. Тотчас же
все дети бросились к нему.
— И мне! И мне! Дядя, дай мне! Дедушка, цвето­
чек! — наперебой кричали они.
И эти ребячьи просьбы, не самоуправство, не буйный
набег, а просьбы вновь умилили старика.
— Тише! — поднял он руку. — Стойте! Не все сразу.
Дети затихли. Растроганный старик крикнул во весь
свой негромкий голос:
— Разрешаю нарвать... по букетику... для школы!..
Ну разве можно назвать это ошибкой, в которой при­
шлось бы раскаиваться?
Аккуратно, не помяв зря ни одного кустика, дети свя­
зали по букету и ушли.
Бульвар опустел. Притихший старик остался один,
оглядывая сильно поредевшие клумбы. Вдруг ему на
плечо опустилась чья-то сильная рука. Он обернулся, пе­
ред ним стоял председатель.
— Все видел, — негромко, но весело сказал он, — все.
Великое ты дело совершил. Ты себе в этот день памятник
поставил. И будет так у нас каждый год. Каждый год
15


в этот день. Понял?! Умрешь, а они вырастут, вспоми­
нать тебя будут. Детям своим расскажут.
И вот теперь, через несколько лет, которые прочно
утвердили прекрасную эту традицию, старший садовник
справлял свой такой красочный и радостный праздник.
— Мама, — возбужденно спрашивала Оля, — это ведь
только у нас, в нашем городе?
— Если только в нашем, то будет и везде, — спокойно
отвечала мама, — потому что это хорошо.
Это хорошо. Пусть начало большой дороги в жизнь
будет устлано цветами, пусть потом придется идти по
пути, подчас нелегкому, темному, неудобному, но никто
никогда не забудет свой город, свою сверкающую Соловьи­
ную улицу, где стоит отчий дом с голубыми ставнями, под
сенью благоухающих тополей.
6

— Олюнька, идем на Волгу!
Это очень хорошо. Хорошо, когда мама зовет ее
Олюнька, а не Ольга; хорошо, что идут купаться; хорошо
в такой жаркий, сверкающий день пробежать вприпрыжку
под горку по влажным, упругим, словно резиновым, тро­
пинкам, защищенным от палящего солнца влажной тенью
садов. Хорошо.
Оле уже 10 лет, она перешла в третью группу и очень
горда тем, что она взрослая, что мама разговаривает с
ней о серьезных делах и, когда они идут вместе, не ведет
ее за руку.
И вот они на широком чистом пляже, мать и дочь.
Песок такой горячий, что нельзя наступить, а если чу­
точку раскопать его — влажный и прохладный.
Оля уже сбросила легкую свою одежду и, нетерпеливо
прыгая у самой воды, ждет, когда разденется мама. На­
конец, оставшись в купальном костюме, та взяла дочь за
руку и повела ее к воде.
— Ты белая, как пароход, — болтает Оля, — и кра­
сивая.
— А ты черная, как галчонок, я тоже маленькая такая
же была.
Вода уже маме выше колен, а Оля, не сгибаясь, хло­
пает по мелкой волне ладошками, и ей больше идти
нельзя — вода щекочет под мышками. Оля бросает мамину
16


руку и плывет, ловко извиваясь, встряхивая головой и
быстро, по-мальчишечьи выбрасывая тонкие загорелые
руки, блестящие от воды.
— Олюнька, не увлекайся! — предостерегающе кри­
чит мама и тоже ложится на воду. Сильными взмахами
белых рук она гони г свое большое тело, и в зеленоватой
воде оно словно растекается белыми струйками, смешно
колеблется, сливаясь с темной глубиной. Мама описывает
круг и подплывает к дочке.
Вместе они выходят на мелкое место и, с трудом пре­
одолевая сопротивление упругого течения, возвращаются
ва берег.
Горячий песок уже не обжигает. Ласковый и теплый,
он мягко принимает в свои объятия прохладное тело. Он
такой же золотой, как солнечные лучи, такой же сверкаю­
щий и очень ласковый. Оля самозабвенно катается по
песку, погружает в него руки, закапывает ноги, все тело
и воркующе смеется.
— Ты что, моя смугляночка? — тихо говорит мама,
привлекая к себе дочь.
Оля прижимается к большому прохладному телу ма­
тери, и все: солнце, и вода, и песок, и мама — все для нее
сливается в одну огромную нежную ласку. И ее, этой
ласки, так много, что можно потонуть в ней, растворить­
ся и самой стать маленькой частицей всего этого доброго,
солнечного мира.
Отсюда, от материнской любви, от песен в ночной
тиши над тихой колыбелью, берут свое начало потоки
вечной, как жизнь, неиссякаемой, как природа, женской
нежности.
Отсюда магическое явление красоты, одинаковое и в
природе и в человеке. И восход солнца, и сверкание воды,
и голубая дымка далей, и блеск цветов, спорящий с бле­
ском женских глаз, и неуловимая прелесть улыбки, и
песня над вечерней рекой, и колючая искорка звезды
в необъятном хрустальном куполе неба — все это в боль­
шом, как мир, сердце, любящем жизнь.
Восторженно пила Оля из этого источника. Ей было
очень хорошо на горячем песке под ласковой рукой ма­
тери. Она закрывает глаза от яростного сверкания
солнца, и сквозь веки проникает красный цвет жизни.
Она не может лежать спокойно; буйная радость овладе­
17


вает всем ее существом. Она бьет ногами по песку, и мама
тихонько отодвигается:
— Какая ты неспокойная. Ну, полежи тихо. Отдохни.
— А я не умею отдыхать спокойно.
Но она все же ложится на живот и пробует полежать,
не двигаясь, только немножко болтая ногами.
— Смотри, мама, пароход!
Они смотрят на пароход. Черный, приземистый, как
блестящий жук, он тянет на длинном буксире три баржи.
Они идут порожняком, и высокие их бока, красные, в бу­
рых нефтяных пятнах, возвышаются над водой.
Караван проходит между островом и берегом. Пароход
кричит неожиданно тонким голосом, и так же звонко от­
кликаются на его крик горы. Словно все, такое большое
и сильное, заигрывая с Олей, передразнивает ее радост­
ный визг. Это очень смешно.
На острове играют три мальчика. Отсюда не разо­
брать их лиц, но Оле они кажутся знакомыми. И она
даже немножко позавидовала им. Увидав пароход, маль­
чики прыгают в лодку, на которой перебрались на остров,
и усиленно гребут наперерез пароходу, чтобы покачаться
на волнах.
Мальчишки очень отчаянные. Пароход свистит, а они
не обращают на него внимания, прошмыгнув перед самым
его носом. Первая волна высоко подняла лодку. Она кач­
нулась, подняв сперва корму, потом нос. Очень хорошо
должно быть. Вот вторая волна подкатывает под них.
Мальчики уцепились за борт, предвкушая радость взлета.
В своем увлечении они не замечают опасности. Крайняя
баржа движется прямо на лодку. На пляже все вскаки­
вают, бегут к воде, кричат, но отчаянные мальчишки ни­
чего не замечают.
И только когда нос баржи ударяет по хрупкому борту
лодки, они вдруг увидели над собой высокий железный
угол баржи в голубом небе, услыхали треск ломающегося
дерева.
Люди на пляже беснуются. Они кричат, некоторые
бросаются к лодкам, немногие бегут по отмели, к месту
происшествия. Но здесь только женщины и дети, расте­
рявшиеся, перепуганные.
Оля сразу потеряла маму и в первую минуту даже не
заметила этого. Только потом, подбежав к воде, она уви­
дела мать. Та быстро плыла к месту, по которому только
18


что прошел караван. Ее сильные руки, как две белые
птицы, взлетали над волнами.
И вдруг она исчезла. Ее не было очень долго, как по­
казалось Оле, но на самом деле прошло всего несколько
секунд, и вот она снова появилась, взмахивая одной
рукой.
Другой рукой она тащила за волосы мальчика. Люди
с подоспевшей лодкой подхватили его обвисшее, безволь­
ное тело, протягивали к ней руки, но она снова скрылась
под водой.
И больше Оля не видела ее.
По-прежнему сверкающая, такая же нарядная, стреми­
лась Волга в зелено-желтых берегах своих, тихонько на­
бегала зеленоватая с белой кружевной каемочкой пены
волна на желтый песок, подталкивая обломки разбитой
лодки к большому прибрежному камню.
А мамы нет.
Оля стоит у самой воды на сыром песке. Волга поти­
хоньку плещется у пальцев ее ног, словно передавая про­
щальный поцелуй матери, нежный и уже прохладный.
Люди кругом возбужденно кричат. Мальчики — ви­
новники страшной беды — все здесь. Один доплыл сам,
другого спасла Олина мама, а третьего, за которым
в последний раз бросилась она, вытащили матросы
с баржи.
Матросы и сейчас что-то делали на средине реки.
Двое из них ныряли попеременно, разбрызгивая белые
снопы воды и показываясь вновь, трясли головами, кри­
чали:
— Давай ниже, ниже протащило.
Потом пароход пронзительно свистнул, ему отозвались
горы, и снова наступила тишина.
Оля сидела у реки.
, Наконец к ней подошли несколько женщин.
— Это девочка той, которая утонула, — сказала одна.
— За чужим ребенком бросилась, за чужим, — звонко
протянула другая, и вдруг звенящим от слез голосом она
воскликнула:
— Это какое сердце надо. Чтоб так-то... Красивое
сердце!
И, подняв Олю на руки, она посмотрела на нее сквозь
слезы, дрожавшие на ее расницах. Тогда только запла­
кала и Оля. Тогда только грозный смысл происшедшего
19


дошел до ее сердца и вытолкнул такой взрыв обиды и
горя, что она потеряла сознание.
Ее понесли домой по той самой тугой и влажной тро­
пинке, по которой утром пробежали Олины загорелые
ноги и где еще не затоптаны следы ног ее матери. Чужие
руки несли ее, к чужой груди прижималась она, и голова
с непросохшими колечками кудряшек лежала на чужом
плече.
Ее внесли в дом. Дядя Сава вышел навстречу, принял
ее на свои сильные руки и, не сознавая ничего, так и
стоял ошеломленный страшной вестью.
— Положите ее на кровать, — сказала одна из жен­
щин.
— Положите ее на кровать... положите на кровать,—
рыдающим голосом проговорил он, и на кончиках его
пышных усов задрожали помимо воли выкатившиеся
слезы.
Глубокий рыдающий вздох вырвался из его груди, но
он сдержал себя. Оля очнулась на мгновение:
— Мама! — резко и звонко крикнула она и снова
умолкла.
Женщины заплакали.
Кто-то позвал доктора. Пришла немолодая женщина.
Она вошла твердо, как в свой дом, и повелительно ска­
зала:
— Где ребенок? Все марш отсюда, останьтесь вы.
— Положите ее на кровать, — хрипло повторил дядя.
— Что? — грозно спросила докторша.
Но он горько улыбнулся обмякшими губами и вышел
из комнаты.
7
Три мальчика каждый день после страшного приклю­
чения, едва не стоившего им жизни, собирались у домика
на Соловьиной улице. Сергей и Гаврик—Ольгины друзья
по школе, по играм, по дракам, сразу же, с первых дней,
с увлечением подчинились Олегу. Во-первых, он приехал
из Москвы один и поселился у тетки Сергея, которая счи­
талась какой-то родственницей его родителей, во-вторых,
он был старший и имел очень твердый и властный харак­
тер, а в-третьих, он знал столько потрясающих историй и
умел выдумывать такие игры, что у младших его товари­
щей от восторга кружились головы.
20


Вот теперь уже вторую неделю играли они в мушкете­
ров. История трех мушкетеров была ими изучена доско­
нально, роли распределены, и в тот роковой момент как
раз завершился героический эпизод поездки мушкетеров
в Англию по поручению королевы. Верно, королевы не
существовало, и поручение они дали сами себе, но это
были такие пустяки, которые никак не могли остановить
разыгравшуюся фантазию.
Собравшись у дома на Соловьиной улице, они прежде
всего обсудили положение.
— Я уже был, — доложил Олег, — стучался, но эта
старая ведьма, что стережет ее, открыла мне дверь и по­
казала кочергу. Конечно, я не испугался, — вызывающе
передернул он плечами, — я только не хотел поднимать
шум... Говорят, она очень больна.
— Больна, — подтвердил Сергей. — Как ты приказал,
я влез на балкон и в окно все видел. Она лежи г на кро­
вати, а старуха ходит около — и никакого внимания. Мне
сразу захотелось разбить дверь и выбросить старую
ведьму в окно.
— Цветы принес? — спросил Олег, выслушав его до­
несение.
— Принес и положил на балкон, — сообщил Гаврик,
на обязанности которого было ежедневно класть по од­
ному букету на балкон светелки.
Они расположились на противоположной стороне
улицы и, обсуждая положение, наблюдали за домом.
Но ничего нового не замечалось. Голубой домик смот­
рел на улицу своими стеклянными глазами, в которых
отражались легкие облачка, проплывающие по сияющему
небу, узорчатые кроны тополей и больше ничего...
— Вот что, мушкетеры, — предложил Олег после дол­
гого раздумья. — Пока мы тут сидим и ждем, что нас
пригласят в этот неприступный замок, старая ведьма
с кочергой совсем уморит девочку. А мы этого допустить
не можем.
— Что же делать?—спросил Гаврик.
Олег строго глянул на него:
— Надо действовать. Быстро, решительно, по-мушке­
терски. Они имели отваияные сердца и острые шпаги.
Теперь другие времена и, значит, надо другое оружие.
Я принял решение. Др^ядайтесь меня здесь, не сходя
21


с места. Красные мушкетеры, ждите меня, я скоро вер­
нусь!
— Куда ты, Олег?
Не отвечая, Олег решительно направился вверх по
улице.
Мальчики проводили его глазами, потом посмотрели
друг на друга, и Гаврик, замирая от восторга, шепотом
сообщил:
— За ружьем пошел.
— За каким ружьем?
— Стрелять будет. Он же сказал, нужно другое ору­
жие. А?
Сережа недоверчиво покачал головой.
- Не может быть. Куда же стрелять?
— Ав эту, — заикаясь от волнения, продолжал раз­
вивать свою мысль Гаврик, — в старуху эту.
— Нет, ружье ему никто не даст.
— Так он же сказал — оружие.
— Да, сказал. Только это не ружье...
— А может быть — пулемет, а?
Пока младшие мушкетеры изощрялись в придумыва­
нии планов осады замка, где томилась Оля, Олег стреми­
тельной своей походкой шел по улицам города. Дойдя до
большого дома, он внимательно прочитал все вывески и
наконец решительно вошел в ту дверь, над которой зна­
чилось, что здесь помещается горком партии.
Когда секретарю горкома, высокому с утомленными
глазами человеку, доложили, что его хочет видеть маль­
чик по очень важному делу, он оторвался от бумаг.
— Какой мальчик?
— Ну, лет двенадцати-четырнадцати, обыкновенный
мальчик, — пожала плечами секретарша, — очень настой­
чивый и серьезный. Говорит, нужно, а зачем, не хочет
сказать.
Секретарь улыбнулся, отчего сразу помолодели его
глаза.
— Настойчивый — это хорошо. Пусть войдет.
Продолжая улыбаться, смотрел он на Олега. Тот,
увидя улыбку, сделался еще более строгим и даже принял
вызывающий вид. Секретарь горкома заметил это. Он
серьезно указал на стул.
— Садитесь. Что случилось?
Олег представился и только тогда сел.
♦

22


Он рассказал все, что служилось несколько дней на­
зад на Волге:
— ... Теперь девочка осталась одна. Старуха эта, я не
знаю, кто она, прямо издевается над ней, никого не пус­
кает. Мы этого не можем допустить. Сколько ни стара­
лись... Но не можем же мы драться с этой старухой.
— Кочерги боитесь?
— Мы ничего этого не боимся, — вызывающе ответил
Олег. — Мы не хотим устраивать скандал. Можно же подругому.
— А кто она, эта девочка? — спросил секретарь.
Олег вспомнил, что он не сказал самого главного, и
торжественно сообщил:
— Она дочь героя гражданской войны. Ее отец похо­
ронен на Новом Венце в братской могиле. Мать тоже по­
гибла как герой, и мы этого так не оставим.
В глазах его блеснула предательская влага, и, чтобы
замаскировать неуместную слабость, он опустил голову.
— Имя его знаете? — спросил секретарь, проникаясь
уважением к чувствам своего юного посетителя.
— Антон Комаристов.
Секретарь вскинул голову, его лицо дрогнуло.
— Вон как! Хорошо. Сегодня же все будет сделано.
Спасибо, Олег... Антон Комаристов... Кто же не знает
его! Молодцы. Можете передать своим товарищам, пусть
не беспокоятся.
Он пожал мальчику руку. Рука Олега твердо легла
в его большую ладонь.
Проводив Олега, он позвонил. Вошла секретарша.
— Вызовите мне, — сказал он, — товарища Верову из
горкомхоза. Пусть придет немедленно.
Он подошел к окну. По солнечной улице шли люди,
каждый по своим делам. Напротив строилось большое
здание. И внизу, под лесами, очень быстро, обгоняя всех,
шел Олег, засунув руки в карманы. Вот он на секунду за­
держался на углу, обходя старуху, продающую семечки, и
исчез за поворотом.
8
Оля поправлялась медленно. Она ни на что не жало­
валась. Будучи здоровой, жизнерадостной девочкой, она
перенесла тяжелое нервное потрясение и вернулась в
жизнь, как в родной, но опустевший дом«
23


Веселая светелка, где были две комнатки — ее и ма­
мина, казалась пустынной, нежилой, скучной.
Она одиноко бродила по дому. В нем тихо, неудобно.
Дядя Сава уходил утром, часто забывал прийти обедать и
являлся только ночью. А Оля слышала его стук, долгий,
настойчивый, но негромкий — он боялся разбудить ее.
Отворяла Кириллиха — нестарая еще, бездомная жен­
щина, которая поселилась у них, когда Оля еще лежала
без сознания.
Она пришла предложить свои услуги, потому что
в доме без женщины нельзя, а дяде Саве было тоже очень
не по себе, и он, даже не узнав ее имени, согласился.
И теперь он не обращал на нее никакого внимания, давал
деньги на продукты; Кириллиха что-то покупала, что-то
варила, дядя ел, не замечая, да и Оле было все безраз­
лично.
У Кириллихи был всегда такой вид, словно ее только
что внезапно разбудили. Она не ходила, а очумело шара­
халась, совалась без толку по углам и неустанно ворчала.
Оля не спала. Внизу бродил дядя, иногда там тихо
звенели струны гитары, очень тихо, так что до Оли доно­
сились только отрывочные аккорды. Дядя тосковал. Оля
не могла понять огромности его тоски, но не удивля­
лась — ведь нет мамы, ее мамы.
Она даже не замечала, что жизнь шла обычным по­
рядком. Вначале она вообще ничего не видела вокруг себя
и жила словно во сне. Потом увидела из окна светелки,
как в голубом небе колышутся от ветра листы на тополях,
вспыхивая тысячами зеленых светляков. Это не вызвало
в ней прежней безотчетной радости.
Однажды она подошла к окну. Внизу под горой вели­
чавая, вся в переливчатом блеске, Волга широкой лентой
уходила в даль, смягченную, как туманом, солнечной
дымкой.
Волга!
Оля в ужасе закрыла глаза. Она увидела убийцу своей
матери. Со стоном опустилась она на пол и впервые за­
рыдала, страшно и бурно, как можно плакать только
от смертельной обиды.
Стоны привлекли внимание Кириллихи. Растрепанная
домашняя работница спотыкаясь, подошла к девочке. По­
правляя волосы, она остановилась над ней и равнодушно
спросила:
24


— Ну вот, с чего тебе плакать-то?
Оля не отвечала. Кириллиха подумала о чем-то, зев­
нула и вдруг заторопилась:
— Ну, будет тебе. Мамаше царство небесное, а мне
над тобой стоять некогда.
Оля не отвечала, продолжала плакать. Кириллиха ушла.
Когда она вернулась через час, Оля все еще сидела на
полу. Она не плакала, а только всхлипывала, вздрагивая
худенькими плечиками.
— Все сидишь, — вздохнула Кириллиха и сонными
глазами посмотрела на Олю. — Ну сиди. Есть захочешь,
вот каша тебе. Смотри, остынет. Да платьишко хоть бы
сменила. Эвон на плечах-то совсем ползет. А на улицу
пойдешь, я тебя причешу, а то от людей стыдно. Скажут,
Кириллиха недоглядела, Кириллиха сироту забижает.
Меня и так ни в одном доме не держут за эти разговоры.
А кому я зло сделала? Недоем, недосплю, все на хо­
зяев стараюсь, да разве всем угодишь? Я тебе который
день говорю: плакать не смей, оденься почище да поди
поиграй. Да не с мальчишками, а к девочкам поди. Тут
трое все ходят, спрашивают, мальчишки-то. Так я их
гоню, это тебе не компания. Озорные больно да дерзкие.
Да что ж ты молчишь?
Кириллиха вялой рукой потянулась к ней, Оля ото­
двинулась в угол, недобро глядя на нее.
Оля, не знавшая до сих пор никакого насилия над со­
бой, вдруг очнулась от своего оцепенения. Глаза ее блес­
нули. Она ударила по тянувшейся к ней руке и крикнула:
— Уходите!
— Да что ты, что ты... — попятилась Кириллиха, от­
махиваясь от девочки. — Вот дяденьке скажу: да что ж
это такое!
Она ушла и больше не показывалась. Только из кухни
доносилось то злобное, то плаксивое ее пришептывание.
За неимением слушателей, она жаловалась, обращаясь то
к чугунам, то к столу:
— Сколько по людям жила... бывало, и не угодишь...
Так что... разве на всех потрафишь... ну поругают... если
за дело, почему не поругать... А бить... еще никто не би­
вал... Разве это мыслимо... живого человека... Это и жить
невозможно, если каждый этак-то станет... Или она ума
решилась? Конечно, она тут хозяйка... ей можно над бат­
рачкой своей издеваться... Она тут дома... А Кириллиха
3

Новый Венец

25


нынче здесь, завтра — ее за ворота выгонят... Кириллиха
дешево стоит...
Чугуны угрюмо молчали: видно, сочувствие их было
не на стороне временной повелительницы, с воцарением
которой они потеряли свой блеск и чистоту. Были они
грязны и страшно угнетаемы зверским обращением нера­
дивой стряпухи.
Но это мало ее смущало — давно уже мир для нее
разделился на два враждебных лагеря: в одном был весь
мир, а в другом — она одна, со своим неуживчивым ха­
рактером и всепорабощающей ленью.
Злобное равнодушие было ее единственным оружием
обороны, но сейчас неожиданное Олино нападение вывело
ее из этого состояния, и она упоенно изливала поток жа­
лоб на окружающее.
Только появление нового незнакомого лица прервало
это занятие. В парадную дверь стучался кто-то чужой.
Кириллиха вышла в сени и спросила:
— Кто стукается?
— Откройте! — послышался ответ. И по голосу не­
возможно было определить, мужчина говорит или жен­
щина.
Кириллиха открыла дверь. Перед ней стояла жен­
щина, которая могла бы сойти и за мужчину, будь на ней
мужская одежда.
— Хозяин дома? — спросила посетительница
так,
словно она сама была хозяином.
— На службе хозяин, — настороженно ответила Ки­
риллиха. — И хозяйки нет, вторую неделю ищут. Дол­
жно, под корягу занесло. Баба-то была тушная, так, ска­
зывают, под воду и мырнула, как утюг.
Посетительница сдвинула кепку на стриженый заты­
лок и снова за козырек потянула ее на свои густые брови.
— Я что-то ничего не пойму. Это ты ухаживаешь за
девочкой? Давай внесем ясность...
— Ну-к што ж, вноси,— разрешила Кириллиха.—
А в комнаты, уж не обижайся, без хозяев не допущу.
Ходют тут...
Она хотела закрыть дверь, но посетительница уже
совершенно мужским голосом сказала:
— Я тебя спрашиваю, кто ухаживает за девочкой?
Кириллиха оскорбленно запричитала:
26


— Да что вы все сегодня на меня... Утресь из гор­
ницы выгнали... Теперь ты вот налетела... Я что — на
растерзание вам досталась?.. Утонула хозяйка, тебе гово­
рю... утонула... вторую неделю ищут... Девчонка одна дома
— Можно ее видеть? Она не спит? — понизив голос,
спросила посетительница, и участливое выражение смяг­
чило ее мужеподобное лицо. — Сколько же ей лет?
— А кто знает. Я не спрашивала, — неопределенно
махнула Кириллиха. — Ее спроси. Она тебе все выяснит...
Она уже готова была пропустить настойчивую посети­
тельницу, рассчитывая, что, может быть, она накажет
маленькую Олю — одного из многочисленных ее врагов,
а возможно, и ей самой, этой стриженой бабе, достанется
от Оли, и представитель горкомхоза уже заносила ногу
в грубом мужском ботинке на порог, но в это время
кто-то остановил ее.
Она оглянулась. Перед ней стоял мальчик лет двена­
дцати, а внизу, у крыльца, еще двое, поменьше. Старший
мальчик очень твердо и очень вежливо сказал:
— Я вас прошу на одну минутку, товарищ инспектор.
Я — Олег Громов, из Москвы. А это мои друзья. Эта
женщина, которая погибла, спасла жизнь нам троим, —
он указал на мальчиков, стоящих внизу. — Мы тонули,
а она нас вытащила. Вот. Нам очень, понимаете, непре­
менно надо видеть ее дочку. Вот эти мальчики учатся
в одной школе с ней. Но нас не пускают. Девятый день
не пускают. А нам надо....
— И не пущу, — метнула на мальчика злобный взгляд
Кириллиха.
— Мы просим вас, — продолжал Олег, — передайте
ей, что мы все готовы для нее сделать. Я уже написал
папе в Москву. Он инженер. Очень прошу вас.
Суровое лицо инспектора горкомхоза смягчилось.
— Хорошо, — ответила она мягко, — хорошо. Я пере­
дам.
И вошла в сени.
— Мы будем здесь ждать, — крикнули вдогонку
мальчики.
Кириллиха гулко хлопнула дверью.
У каждого человека, какой бы полной и широкой
жизнью он ни жил, всегда есть малый или большой запас
затаенных чувств, которые ему в силу различных причин
никак не удается проявить. Отсюда неудовлетворенность
27

3*


жизнью: у одних — еле заметная; подавляюще большая —
у других. В жизненной суматохе некогда подумать об
этом, жизнь проходит, и часто самое дорогое, самое глу­
боко интимное, так и замирает, отравляя сознание.
Но если солнце прорвется в тот темный уголок, где
лежат зачастую самые драгоценные семена, каким буй­
ным, каким неудержимым потоком навстречу ему хлынут
затаенные до времени чувства, как ярко и вдруг рас­
цветут они!
Эту энергию нерастраченности чувств пока еще смутно
и неясно ощущала в себе Вероника Верова. Под ее муже­
подобной наружностью жила нежная женственная душа,
но никто этому не мог бы поверить, и даже никто не по­
дозревал, что так может быть.
Все в городе знали ее, привыкли к ней. К ней обраща­
лись за советами по делам, сугубо хозяйственным, как
к технику и инспектору горкомхоза. Она и сама считала
это в порядке вещей и с большим рвением предавалась
исполнению своих служебных обязанностей.
Никто никогда не пытался овладеть ее чувствами; она
ни разу не слыхала, как в одном ритме стучат два
сердца, и не ощущала никогда теплоты чужих губ. Смут­
ные ожидания юности очень рано оказались смятыми не
всегда справедливой очевидностью.
Она не знала ни отца, ни матери, затерявшихся в су­
толоке гражданской войны, воспитывалась в детском
доме, подруги дразнили ее «дядя Вера», остальное дого­
ворило зеркало.
Вероника увидела в нем смуглое лицо с квадратным
лбом, грубыми мальчишескими чертами и сколько ни ис­
кала хоть малейшей нежной черточки — не нашла. Даже
глаза, большие и серые, строго смотрели из-под густых
черных бровей.
Она давно решила, что ждать ей нечего. Никто не
скажет ей тех слов, которые говорят один раз и на всю
жизнь; стала коротко, по-мужски, стричься, носить са­
поги, кепку, кожаную куртку. Разговаривала отрывисто,
грубовато и только о деле... Зато дела она исполняла
с чисто женской добросовестностью и аккуратностью.
Когда секретарь райкома поручил ей сходить в дом Комаристова, посмотреть и выяснить, чем надо помочь, он был
уверен, что все будет выполнено так, как того потребуют
обстоятельства,
28


Вероника Верова поднялась по скрипучей лесенке
в Олину светелку. Кириллиха осталась внизу дожидаться
событий, чтобы принять в них участие в качестве удовлет­
воренного зрителя. Ждать ей пришлось так долго, что
она, прислонившись к точеным перилам лесенки, задре­
мала стоя.
Какая-то остренькая, точно искорка, боль проникла
в сердце Вероники, едва она переступила порог светелки.
Она сразу увидела все: небрежно прибранную комнату,
где властвовала холодная рука домработницы, тонень­
кую девочку с плохо расчесанными золотыми кудряшками,
в измятом платьице. Девочка сидела на кровати, свесив
босые ноги. Тонкие руки безвольно лежали на коленках,
ладошками вверх.
Оля повернула неестественно бледное лицо в сторону
вошедшей и взглянула на нее большими блестящими гла­
зами, полными такой недетской тоски, что Вероника
сразу почувствовала, как разгорается в сердце искорка
боли.
Она бросила свой портфель на стул и мягко опусти­
лась на колени перед кроватью.
Еще не было сказано ни одного слова, а в глазах де­
вочки мелькнул огонек надежды. Но, видя, чтс неожидан­
ная посетительница почему-то не может ничего сказать,
девочка тихо произнесла:
— Меня зовут Оля.
— Милая ты моя, — вдруг шумно всем своим боль­
шим телом вздохнула Вероника, и словно какой-то теплой
волной хлынула на девочку огромная ласка.
Она вновь, как и тогда, когда увидела Волгу, зары­
дала бурно, уткнувшись головкой в теплую грудь жен­
щины. Но ей казалось, что пришло что-то очень родное,
похожее на то, что ушло в тот злополучный солнечный
день на пляже.
— Милая моя, родная моя, — повторяла Вероника,
прижимая к себе содрогающееся от рыданий тело. — Ну
будет, ну не надо плакать, хорошая моя.
Прижимая Олю к своей груди, она чувствовала, что
в ней самой нарастает какое-то новое, незнакомое чувство,
вот словно с морозу выпила горячего вина.
Она слышала, как быстро стучит сердце девочки. Ры­
дания затихли. Оля устала от них, но теперь не отупение,
как от утренней злой вспышки, а тихое утомление овла29


дело ею. Ладошкой вытерла она слезы. Вероника хотела
поцеловать ее смуглую беспомощную руку, но не посмела.
— Ну вот и хорошо, поплакала и довольно. Теперь
ты, наверное, хочешь спать?
— А вы не уйдете? — усталым голосом спросила
Оля.
— Нет, не уйду — горячо шепнула Вероника. — Я по­
дожду, пока ты проснешься.
— Ну хорошо, — покорно согласилась девочка.— А вот
как я вас буду звать?
Вопрос заставил Веронику врасплох. Она неуверенно
сказала:
— Вероника Васильевна...
— Тетя Вероника, — поправила Оля.
Оля уснула почти мгновенно. А Вероника присела
у постельки. Легкая, бесконечно нежная женственная
улыбка светилась на грубом ее лице. Она была даже хо­
роша в эту минуту. Да разве в этом дело? Она не удив­
лялась тому, как пришло счастье, через чужую боль,
через чужое горе.
Все пришло как во сне, и она боялась проснуться.
С болью подумалось, что надо будет уйти из этого рая,
на который она не имеет никакого права.
Она тихо поднялась. Впервые неловко ей стало за свою
чудовищно громоздкую обувь, и она не рискнула сделать
хоть одно движение. Она села на пол, тихо разулась
и начала убирать в комнате. Прежде всего открыла
дверь на балкон. Волны теплого, свежего воздуха рину­
лись в светелку и затопили ее. На балконе лежало не­
сколько букетов, некоторые из них были уже иссушены
солнцем, но один был совсем свежий. Кто мог положить
их сюда?
Она посмотрела вниз. Там стояли три мальчика, воп­
росительно поглядывая на нее.
Вероника подняла букет, как бы спрашивая: «Вы при­
несли?» Мальчики утвердительно закивали головами, один
из них ткнул себя пальцем в грудь, а другой поднял руки,
растопырив пальцы, один он прижал к ладони. Верно —
букетов было девять.
Она приложила палец к губам. Олег спросил вырази­
тельным, театральным, далеко слышным шепотом:
— Когда?
— Завтра...
30


— Во сколько?
— В это же время.
— Мы придем.
Они ушли, оглядываясь. Но Веронике сейчас было не
до них.
Она поставила букет в кувшин, спугнув засевших там
мух, убрала валяющиеся вещи, стерла пыль и паутину с
двери и окон. Оставалось еще вымыть пол. Но для этого
пришлось спуститься вниз.
Кириллиха стояла, упершись головой в точеные пери­
ла и, по-видимому, спала. Вероника не умела ненавидеть,
но сейчас готова была растерзать эту женщину, заботам
которой так неосмотрительно была поручена Оля.
— Ты, старуха, зачем спишь?
Кириллиха встрепенулась и шарахнулась в сторону.
— А ты что за хозяйка? — подняла было она крик, но
лицо Вероники было так грозно, что старуха в страхе за­
молчала. Она сообразила, что имеет дело с человеком, ко­
торый шутить не любит, только не могла понять, по какому
праву эта женщина вмешивается не в свое дело. Однако
требовать объяснений по этому вопросу сочла несвоевре­
менным.
Беспрекословно принесла она воду и щетку. Вероника
сама вымыла пол в обеих комнатках светелки, велела вски­
пятить молоко, узнала, что будет на обед, и забраковала
его. Словом, к тому времени, как проснулась Оля и беспо­
койная посетительница ушла к ней, Кириллиха решила, что
ее песенка в этом доме спета.
Она поспешила посвятить в свое открытие угрюмых
своих собеседников и сделала это в таких энергичных вы­
ражениях, что один горшок разлетелся вдребезги, а медная
кастрюля, позеленевшая от тоски, на всю жизнь получила
серьезную вмятину.
9

Больше всего беспокоило Веронику полное незнание
детского обихода. Своего детства, домашнего, мирного дет­
ства у нее не было. Она даже не знала, о чем говорить с
Олей. Но все ее беспокойства улетучились в первые же
минуты.
— Тетя... — радостно приветствовала ее девочка.
31


Она сидела в своей постельке, худенькая и теплая.
Глаза слегка затуманены сном, но в них уже не было той
пустоты, которой
Вероника
никогда не наблюдала
у детей.
— А я думала, вы мне приснились. Думаю, проснусь —
и ничего нет...
Вероника помогла ей одеться. И они вместе сошли
вниз, в столовую. Кириллиха подала им невкусный обед,
нс обе поели с удовольствием.
— Тебе надо другую помощницу взять, ты ведь теперь
хозяйка.
Девочка вздохнула и сказала озабоченно, как взрос­
лая.
— Да. Надо бы...
Но сейчас же, словно вспомнив что-то, живо обернулась
к Веронике:
— Вы будете приходить к нам в гости часто, часто, —
заговорила она своим тихим голосом, в котором снова уже
стали слышаться прежние звонкие колокольчики. — Мне
только скорей поправиться надо.
— Ты поправишься, — уверенно произнесла Вероника.
— Поправлюсь, — покорно согласилась Оля.
Подкрадывался тихий летний вечер, такой тихий, что
ни один листок на тополях не колебался, и они казались
нарисованными на голубом небе. Волга затихла, словно
устав от дневной суеты, от солнечных искр. Умиротворен­
ная тишиной во всем окружающем и в самой себе Вероника
любовалась хорошеньким спокойным лицом Оли. Девочка
вздохнула:
— Я ненавижу ее.
— Кого? — встревожилась Вероника.
— Волгу. Как я буду жить здесь? Раньше я купаться
любила, а теперь боюсь. Там мама утонула, а Волга все
такая же, как и была.
Вероника с возрастающей тревогой наблюдала непонят­
ную и такую несвойственную маленькой девочке нена­
висть.
— Не надо так говорить, — вкладывая всю силу убеж­
дения в свои слова, произнесла Вероника.—Ты будешь
жить, будешь радоваться солнцу, будешь купаться в Вол­
ге, ведь она еще лучше стала для тебя, еще дороже ..
Она хотела сказать: «как могила матери», но остано­
вилась.
32


— Лучше?—спросила Оля. — Почему лучше? Нет,—
вздохнула она, — не лучше. Я не буду в ней купаться, не
буду смотреть на нее. Я попрошу дядю уехать отсюда. Он
тоже не захочет жить здесь.
— Почему?
— Потому что... — нерешительно замялась Оля. —
Я вам все скажу, тетя Вероника, вы такая, что вам все можно
сказать. Потому, что дядя любил мою маму. Я слышала
все — он сам ей говорил. А она и слышать ничего не хо­
тела. Я знаю. Вы не видели папин портрет у нас в зале?
Вероника оживилась.
— Я самого его видела, — сказала она.
— Вы видели его? — это казалось Оле, знавшей отца
только по рассказам, просто невероятным. — Видели моего
папу?
— Я тогда в детском доме была. Мы бегали смотреть,
как они, как их отряд строился на площади. А он коман­
довал отрядом. Ты очень похожа на него. Он громко ко­
мандовал. Не кричал, просто голос у него такой, громкий
и чистый. Потом он сел на лошадь и ускакал. Все—за ним.
Мы все, детдомовцы — мальчики и девочки, сразу решили,
что они собьют любого врага, а их никто не остановит.
Они ничего не боялись.
— Я тоже должна ничего не бояться, — задумчиво про­
изнесла Оля.
— А Волгу боишься. А за нее твой папа боролся. Для
тебя ее завоевал.
— Завоевал? — недоуменно спросила Оля. — А она...
Ничего я тут не пойму.
Лицо ее приняло страдальческое выражение. Она заду­
малась. Вероника искала слов, чтобы утешить девочку, но
ничего, кроме острой жалости, не находила в себе. Ее по­
ражали недетские переживания и мысли, разрывавшие ма­
ленькое сердце. Но как рассеять их, как помочь девочке?
Сознание своего неуменья больно задело Веронику.
— Меня никто никогда не любил, — вдруг произнесла
она в каком-то порыве бессилия. — Никто никогда.
— Я вас очень люблю, — серьезно сказала девочка. —
Тетя Вероника, идите, я вам что-то скажу.
Вероника приблизилась к девочке, и та цепко обняла ее
шею тонкими руками и крепко, по-детски крепко поцело­
вала.
— Вот как я вас люблю.
33


10

После ухода Вероники Оля долго не могла уснуть. Кон­
чился жаркий день, наступила такая же душная ночь, и она
не закрывала балконной двери. На улице затихли голоса.
Наверное, было уже очень поздно, потому что на улице
давно затихли голоса играющих детей.
Пришел дядя Сава. На этот раз он стучался недолго.
Что-то спросил у сонной Кириллихи и тихо ушел в свою
комнату. Его шаги, то затихающие, то громкие, глухо до­
носились до Оли. Потом так же приглушенно зазвучали
струны гитары, тихие и тоскливые.
И вдруг Оле захотелось увидеть его. Ему тоже, навер­
ное, очень скучно. Он один, так же как и она, все эти дни.
Теперь у нее есть с кем поговорить, у кого попросить со­
вета, а он — один. Надо его навестить.
Оля достала любимый мамин платок из белой мягкой
шерсти, накинула его на себя, тихо добралась до дядиной
комнаты и открыла дверь.
В комнате не было огня. Лунный свет, пробиваясь
сквозь листву подоконной сирени, словно крупными хлопья­
ми снега, осыпал всю комнату. Дядя казался большим
медведем, тоже запорошенным снегом. Когда он повернулся
к двери, белые пятна побежали по его рубашке, по лицу.
Фантастичность обстановки рассмешила девочку.
— Дядя, можно к тебе?
Дядя отбросил гитару. Та возмущенно загудела. Он
подхватил Олю на руки, и она почувствовала знакомое
прикосновение усов, запах табаку и несвойственный дяде
запах вина.
— Ты пьяный, дядя Сава?—отстранилась Оля от
склонившейся над ней головы. — Это ты с горя, да? Муж­
чины всегда пьют с горя, я знаю. Только, по-моему, это
нехорошо. Я боюсь пьяных. Они дерутся и все разбивают.
А ты тихий, только на гитаре играешь. Ты по ночам не
играл раньше. Это тоже, наверное, с горя? Что же ты
молчишь... Вот у тебя усы мокрые и щеки. Не надо пла­
кать. Я вот уж больше не плачу.
Он носил ее по комнате, беспорядочно тыкаясь во все
углы, словно не зная, куда спрятать драгоценную свою
ношу. Рыданья душили его, но он сдерживал себя, а Оля
детским языком своим говорила о недетской скорби. Горе
сразу вырастило маленькую эту девочку. Сознание того,
34


что она страдает не одна, как-то сразу возвысило ее. Она
заговорила тоном рагной с ним и даже с оттенком превос­
ходства.
— Подожди, дядя Сава. Мне так неудобно, твои усы в
рот мне лезут. Я сяду здесь, рядом с тобой. Нет, придется
сесть к тебе на колени. Ты какой-то большой уж очень. Ну
вот теперь посидим Хочешь, я тебе расскажу про тетю
Веронику?
— Какая тетя Вероника?
— Потом, сначала перестанем плакать. Вот смотри, у
меня глаза уже сухие. Ты ее очень любил?
Дядя покосился на маленькую девочку, тихо сидевшую
на его коленях. Ну как ей сказать все, что она требует?
Не для маленьких этот рассказ.
— Очень любил, — вздохнул он.
— Я немножко знаю. Только она всегда сердилась на
тебя.
— Не понять тебе этого, Оленька.
— Ну, я очень постараюсь понять... во второй группе
я все понимала. А сайчас я в третью перешла.
— Любил я ее, Оля, очень любил. Давно, еще тебя не
было. А она полюбила моего брата, папу твоего. Он очень
веселый был и ничего не боялся. Я ей разные романсы пел,
на гитаре играл. Слова самые нежные говорил, а он при­
ехал и увез ее на своем паровозе.
— На паровозе?
— Да. Он машинистом служил. Так я с тех пор и жил
один, а потом к вам переехал. Так-то, маленькая моя хо­
зяйка.
— Я вырасту, — уверенно пообещала Оля и, погладив
своего поникшего головой собеседника по седеющим воло­
сам, добавила: — Бедненький мой. Тетя Вероника тоже ка­
кая-то бедненькая. Она хорошая. Когда я ее поцеловала,
она заплакала даже.
Он спросил, кто эта тетя Вероника. Но, кроме того,
что она очень, очень хорошая и что она завтра придет,
Оля и сама ничего не знала.
Потом он поиграл ей на гитаре, и она нашла, что играет
он очень хорошо. Утомленная, Оля уснула на его постели.
Заметив это, он осторожно поставил гитару в угол, по­
сидел возле спящей девочки и тоже стал укладываться. Он
постелил себе на полу, лег и мгновенно уснул сном смер­
тельно уставшего человека.
35


11
Вероника Верова опоздала. Ее задержали в горкомхозе,
но не дела были теперь главным в ее жизни. Она все
время думала о своей юной подруге, о ее судьбе, не­
детских ее страданиях и мыслях. Хорошо бы взять девоч­
ку к себе, как тепло тогда стало бы в холодной сейчас
отшельнической комнате. Но это только мечта. Нужно
поговорить с дядей девочки. Во всяком случае, она будет
часто, насколько это возможно, посещать Олю. Впрочем,
это все мелочи, главное — есть теперь и у нее какая-то
маленькая искорка, согревающая одинокое истосковав­
шееся по любви сердце.
С такими мыслями спешила Вероника к маленькому го­
лубому с белыми ставнями дому. Золотая рыбка неподвиж­
но стояла над светелкой в голубой волне неба.
Около забора уже стояли три вчерашних мальчика. Они
поднялись навстречу, поздоровались, и снова Олег вступил
в переговоры.
— Хорошо. Я сейчас узнаю, — ответила Вероника. Ей
хотелось побыть с Олей, но, может быть, девочке самой
захочется увидеть их.
Открыла Оля. Она бросилась на шею тете Веронике и,
крепко целуя ее, сообщила, что сегодня она сама начи­
нает хозяйничать. Кириллиха ушла на базар, и вот при­
шлось немножко прибрать в комнатах. Такая везде пыль,
что и подумать страшно.
— А это кто? — спросила она, увидев трех мальчиков,
стоящих у крыльца. — Ой, пустите меня, тетя Вероника,
это знакомые мальчики. Они подумают, что я, как ма­
ленькая, у вас на шее повисла. Это мальчики из моей
школы.
— Они пришли к тебе, Оля. Они все время ходили,
пока ты болела. Они тебе весь балкон цветами закидали.
Оля уже приняла тон хозяйки:
— Ну, входите же, входите.
Мальчики посмотрели на своего предводителя. У них
была какая-то своя программа действий, выработанная и
принятая к неуклонному исполнению. Но это была про­
грамма, рассчитанная на посещение больной, лежащей в
постели, а теперь все пошло насмарку, и только Олег мэг
спасти положение.
Он поднялся на крыльцо и, протянув руку, отрекомен­
довался:
36


— Олег Громов.
И осторожно пожал ее маленькие пальчики.
За ним гуськом потянулись остальные, и тут только
Оля заметила, что Гаврик тащил в объятиях большую
клетку.
— Это что у тебя, Гаврик?—спросила она.
Гаврик, по школьным традициям слегка презиравший
девчонок, за последние дни совершенно изменил свое мне­
ние об Оле. Она теперь не просто Оля из второй группы,
она стала каким-то высшим существом, которому он обязан
спасением своей жизни и которому должен теперь посвя­
тить свою спасенную жизнь. Об этом много и настойчиво
говорил им Олег, они даже поклялись страшной мальчи­
шеской клятвой оберегать Олину жизнь, а теперь пусть
скажет сам Олег.
— Что это, Гаврик? — любопытствовала Оля, но,
сообразив, что ей, как хозяйке, принимающей гостей, по­
жалуй, не к лицу такое любопытство, с достоинством про­
изнесла:
— Пожалуйста, проходите в комнаты.
Она провела их в свою светелку, и, так как стульев не
хватило, мальчики принесли их снизу, а Оля с Вероникой
сели на кровать. Мальчики немножко стеснялись Верони­
ки: ведь ее присутствие тоже не входило в их план. Но
раз уж так получилось, что Олино внимание привлечено
клеткой, то пришлось начинать с нее.
— Это скворец, — сказал Гаврик, — он мне все равно
не нужен. Он ученый.
Олег взял у него клетку и поставил ее на стол.
— Скворец умеет говорить. Не очень много, но для
скворца довольно. Его зовут Сократ. Только учитель у
него был не совсем подходящий, и Сократ может вести раз­
говоры только на темы выпить и закусить.
Он вынул из кармана несколько зернышек и спросил у
птицы:
— Сократ, выпьем?
— Уыпьем уодки, — проскрипел Сократ.
— Это значит, «выпьем водки». У него выходит как у
подгулявшего англичанина, когда он пытается говорить порусски. Верно, похоже?
И хотя никто из присутствующих никогда не слыхал,
как изъясняется подгулявший англичанин, но всем понра­
вилось это объяснение.
31


— Ой, как интересно, — захлопала в ладоши Оля, под­
бегая к столу. — Какой он смешной! А мне он ответит?
— Спросите его.
Оля нежно спросила:
— Сократик, выпьем?
Скворец покосился на нее черным смышленым глаз­
ком. Он еще никогда не беседовал с женщиной и, видимо,
не собирался начинать. Но девочка так умильно просила
его и так щедро сыпала семечки в клетку, что сердце ста­
рого мудреца смягчилось. Он пронзительно свистнул.
Оля заливчато засмеялась, блестя глазами, на которых
от удовольствия даже проступили слезинки.
— Мы его купили на базаре и долго учили другим сло­
вам, но он очень упрямый, — довольный тем, что подарок
понравился, сообщил Олег.
— Он очень хороший и мне очень нравится, — сказала
Оля. — Я его дяде покажу, а то дядя совсем заскучал.
А ты что же, Сережа, молчишь?
Ее вопрос почему-то смутил даже Олега.
Сережа опустил голову и побледнел. Он смотрел на
Олю и, казалось, сейчас заплачет от волнения. Гаврик
спрятался за Олега, а Олег нахмурился и в замешательстве
стал гладить зеленые проволочки клетки.
Вероника первая заметила смущение гостей и поняла,
что сейчас произойдет что-то самое значительное. Она и
сама не знала, что, но первым ее движением было при­
влечь Олю к себе, как бы защищая от какой-то угрозы.
— Я хотел сразу сказать вам... тебе, Оля, а скворца —
потом. А вышло наоборот. Мы сразу к вам пришли и все
эти дни ходили, только нам говорили, что ты очень боль­
на. Это мы тогда на лодке были.
Сережа сунул руки в карманы, крепко сжал пальцы в
кулаки, и вообще вид у него стал очень решительный.
Прижавшись к Веронике, Оля растерянно смотрела на
него, полураскрыв губы, словно собираясь закричать от
одного напоминания о той боли, которая хоть и утихла, но
еще напоминает о себе.
— Простите, Оля, но это надо сразу сказать. Мы иг­
рали. Они играли, — поправился Олег, — а я им показы­
вал. Я рассказал про трех мушкетеров. Вы, наверное, еще
не читали? Я читал и в театре видел. Это очень преданные
люди, мушкетеры. И свое слово всегда выполняют. И мы
теперь решили помогать друг другу в беде, и все вместе —
38


вам. Я живу в Москве, но каждое лето буду приезжать
сюда, а вы мне будете писать. Все ведь случилось по на­
шей вине, даже я виноват больше всех, я старший, я в
шестую группу перешел. Тогда я очень испугался и рас­
терялся. Я ничего не успел сообразить, что делать. А по­
том услыхал: затрещала лодка, и мы оказались в воде.
Я хорошо плаваю. И если бы я один был, то ничего бы не
произошло. Я сразу нырнул и, когда вынырнул недалеко
от баржи, тогда подумал о товарищах. Одного я увидел,
вот этого Гаврика. Я поплыл к нему, его уже течением
унесло, и я поймал его недалеко от баржи. Тут нам спус­
тили лодку с парохода и она довезла нас до берега. Ваша
мама, она вытащила Сережу, а нас не видала, она поду­
мала, что мы еще не спаслись.
Все это он проговорил торопясь, словно опасался, что
его прервут и он не скажет того, что хотел и считал нуж­
ным сказать.
Оля все время, пока он говорил, смотрела на него боль­
шими глазами, в которых еще не высохли слезинки недав­
него смеха. Когда Олег упомянул про Сережу, тот поднял
голову, посмотрел сначала на своего старшего товарища,
потом на Олю. Он всегда отличался среди своих сверстни­
ков необычайной энергией и стремительностью. В школе
его считали самым непоседливым мальчишкой. Он и сей­
час не мог сидеть на месте. С шумом вскочив со стула, он
подбежал к Оле.
— Ты мне только скажи, если тебя будут обижать в
школе или на улице. Никто не посмеет. Верно, Гаврик?
— Никто не посмеет, — убежденно подтвердил Гаврик
и тоже встал и подошел к товарищу.
Теперь они стояли около постели, на которой сидели
Оля с Вероникой. Олег положил руки на плечи своих дру­
зей.
— Говори, Сережа, — приказал он.
Сережа стиснул зубы и твердо, как заученное, и видно
было, что он действительно все заучил, сказал:
— Я докажу, что твоя мама недаром спасла мне жизнь.
Я еще не знаю, кем я буду, когда вырасту. Обещаю тебе,
что сделаю что-нибудь большое, и когда обо мне будут
говорить, я скажу, что это сделала одна женщина, которая
меня спасла.
— Я — тоже, — восторженно вздохнул Гаврик, сияя
всем своим веснушчатым лицом.
39


— Ну, вот теперь все, — весело подтвердил Олег. — Вы
не думайте, что мы еще мальчики и можем забыть. Нам бу­
дет очень стыдно, если мы забудем.
— Я верю вам, — очень серьезно ответила Оля. —
Тетя Вероника, вы тоже верите?
— Верю, хорошие вы мои: как же мне не верить, если
ьы говорите. А если забудете, я напомню. У меня память
длинная.
Она была очень растрогана, с трудом сдерживала свои
чувства и, чтобы не выдать себя, должна была сейчас же
что-то сделать.
— Оленька, — сказала она голосом, в котором вот-вот
зазвенят слезы, — ведь к нам гости пришли, и не просто
гости. Надо отметить этот день. Давайте хоть чаю вы­
пьем.
Сократ, которому наскучило одиночество, услыхав зна­
комое слово, решил напомнить о себе:
— Уыпьем уодки! — послышался его скрипучий голос.
Все рассмеялись, а Оля захлопала в ладоши.
— Сократушка, какой ты умный!..
Вероника уже распоряжалась:
—; Оля, я не знаю, что у тебя есть, ты ведь только
сегодня приняла хозяйство и тоже ничего еще не знаешь.
Мы сделаем все сами Вот деньги. Олег, вы с Сережей пой­
дете и купите, что я скажу. Гаврик поможет ставить са­
мовар.
— Это я могу, — оживленно отозвался Гаврик и побе­
жал на кухню.
Олег начал отказываться от денег, ссылаясь на то, что
у него есть свои, но Вероника и слышать ничего не хотела.
Она пошла запереть за мальчиками дверь и долго что-то
внушала им.
Гаврик с большим усердием принялся за дело. Ему дома
нередко приходилось заниматься такими делами, но здесь
было совсем другое. Когда самовар загудел и Гаврик уже
успел измазать в саже все свои веснушки, явилась Кириллиха. Со вчерашнего дня, согласно немалому своему опыту,
она ждала неминуемой отставки и недоумевала по поводу
отсрочки. Теперь, увидев неизвестного мальчика, орудо­
вавшего на кухне, он сочла себя крайне уязвленной.
С грохотом поставила она корзину с провизией на стол.
— За сколько яанялся-то? — спросила она.
•— Я?—растерялся Гаврик. — Я ни за сколько.
40


— Значит, так, за хлеба?
Гаврик сразу узнал грозную старуху, которая столько
дней гнала их, трех мушкетеров, от дверей Олиного дома,
и вначале даже струхнул. Но потом сообразил, что в оби­
ду его тут не дадут, приободрился и даже сделал вежливое
замечание по поводу грязного самовара.
— Да разве его начистишь? — пожаловалась Кириллиха.
— А вы кирпичом. Натолките да и трите. Я дома
всегда кирпичом. У меня матка строгая. Самой-то ей не­
когда, она на базаре пирожками торгует.
И они разговорились. Кириллиха поняла, что появле­
ние чужого мальчика никакой опасностью ей не грозит, и
ворчливо заметила:
— Ну, теперь иди в комнаты, раз ты в гостях. Не суйся в кухню, да морд} помой.
Оставшись с Олей вдвоем, Вероника обняла ее и под­
вела к окну. Долго смотрели они на Волгу, думая каждая
о своем, но, как оказалось, об одном и том же.
— А Волга хорошая, тетя Вероника?
— Очень хорошая.
— И мальчики хорошие, — задумчиво продолжала Оля.
— И мальчики хорошие, — отозвалась Вероника и,
вздохнув, продолжала говорить, стараясь, чтобы Оля по­
няла ее.
— Ну, конечно, жить хорошо только тем, кто не всегда
думает только о себе. Мама погибла, а мы все... от этого
еще лучше стали. Ведь это не всякий может — жизнь свою
отдать за чужого, незнакомого человека только потому, ч^о
он человек. Для э^ого надо иметь особенное сердце. Эта
нам пример на всю жизнь.
— Красивое сердце, — вспомнились Оле звенящие сло­
ва, которые как-то вырвались из хаоса того страшного дня,
как яркий огонь в ночи.
Вероника с восторженным удивлением взглянула на
Олю.
— Да, именно красивое сердце, — просто подтвердила
она.
12

Пили чай тут же, в Олиной комнате. За чаем много
бслтали о пустяках, никакого отношения к трагическим
событиям не имеющим. Только Оля по временам как бы
4

Новый Венец

41


вспоминала что-то и тогда становилась задумчивой. Но сей­
час же вновь оживлялась, и, пожалуй, одна Вероника за­
мечала это.
Прошла и некоторая натянутость у Олега. Он притащил
огромный торт, посреди которого в магазине по его прось­
бе водрузили красивую картонку с надписью: «Оле от трех
мушкетеров».
В разгар чаепития внизу раздался стук в дверь. Оля
прислушалась:
— Дядя пришел! — воскликнула она и побежала встре­
чать его.
Она что-то оживленно рассказывала дяде и скоро яви­
лась, таща его за собой. Он улыбнулся широкой улыбкой
своей и стал знакомиться.
— Савелий Семенович Комаристов. Здравствуйте, то­
варищи. Не забыли Олю, благодарю, очень, очень хорошо
сделали, что пришли
Приход дяди нарушил все же теплую товарищескую об­
становку. Олег подтянулся и сделался очень строгим. Гля­
дя на него, примолкли и Сережа с Гавриком. Вероника на­
стороженно и серьезно поглядывала на Савелия Семено­
вича. Одна Оля по-прежнему не утратила своей оживлен­
ности. Она показала дяде Сократа, и скворец на предложе­
ние насчет выпивки сразу же согласился, поняв, что имеет
дело с человеком, знающим в этом толк.
— Ну, вот и хорошо, — довольно посмеивался дядя, —
теперь у меня товарищ будет, а то в доме выпить не с кем.
Молодец Сократ, хоть ты и мудрец, но компанию поддер­
живаешь. Налей мне чайку, Олюнька.
Он старался быть веселым, и только Вероника видела,
что это дается ему не без труда, однако он боялся испор­
тить установившееся веселье.
Он даже попросил второй стакан чаю, но не успел вы­
пить, как появилась Кириллиха.
— Почтальон там пришел, вас спрашивает, — сказала
сна дяде, неодобрительно оглядев теплую компанию.
Дядя вышел и долго не приходил. Снова пришла Ки­
риллиха, позвав к дяде Веронику.
— Я сейчас вернусь, — пообещала она, предчувствуя
недоброе, и добавила: — Не скучайте без меня.
Савелий Семенович ожидал ее в своей комнате. Она не
узнала его. От его наигранного веселья не осталось и следа.
Он обмяк, опустился. Сидел как-то боком к столу, положив
42


на него большую свою руку, другая рука бессильно висела,
тяжелая, с синими вздувшимися жилками.
— Вот, — встретил он ее, глядя в пол, — вот читайте.
На столе лежала телеграмма. Кто-то сообщал, что тело
утопленницы было отнесено течением под баржу и, запутав­
шееся под рулем, обнаружено около одной из дальних при­
станей.
— Мне придется поехать туда, — заговорил Савелий
Семенович устало, — похоронить надо. Я вас прошу об
одолжении — присмотрите за Олей. Она очень к вам при­
вязалась.
— Да и просить не надо, — страстно воскликнула Веро­
ника. — Если бы вы знали, как это все дорого для меня,
сна и ее положение. Нет, я не то говорю. Я очень ее по­
любила. Это я должна об одолжении просить.
— О каком одолжении?
— Как это вам объяснить, так сразу. Я очень одинока
была. А с ней у меня какая-то радость. Я вам об этом
подробно скажу.
Савелий Семенович поднялся, стряхнул с себя горест­
ное оцепенение
— Вы хороший человек, — проговорил он с чувством,
протягивая ей руку. — Ну, идите к ней. Я уже не могу.
Не могу на нее смотреть, обязательно сорвусь. Очень она
на мать похожа. Ей ничего говорить не надо. Она уж
похоронила ее и оплакала.
Вероника сказала детям, что дядя устал и лег отдох­
нуть. Его посылают в командировку на несколько дней, и
она эти дни побудет с Олей.
Последние слова она проговорила с такой неподдель­
ной радостью, что никакая тревога не зародилась в Оли­
ном сердце. Она тоже была довольна, что тетя Вероника
будет с ней...
... Поздно вечером, перед тем как лечь спать, Оля вы­
шла на балкон. Голос Вероники доносился снизу, она чтото настойчиво втолковывала Кириллихе.
Широко раскинулось перед Олей темное небо летней
ночи, густо усеянное большими яркими звездами. Пэд
этим шатром мерцающим звездным изгибом лежала Волга
в черной раме берегов.
Волга! Проносишь ты прохладные воды свои в солнеч­
ном блеске и в лунном мерцании через тысячи километров,
сквозь необъятные леса и степи, мимо сотен городов и
43

4*


сел, слышишь ты раздольные тоскливые и веселые песни,
распеваемые на десятках языков, и стремишься вперед,
могучая и чистая, ласковая, как мать, и страшная
в исступленном гневе, как мать, детям которой угрожает
опасность.
Радостная и ликующая, пробуждаешься ты, когда над
страной восходит солнце. Пробежит по тебе широкий ве­
тер, разнося по глади твоей гордую песню труда и любви.
Посмотрит на тебя трус—и уйдет в смятении, посмотрит
смелый, с чистой совестью—и радостно станет ему, глубоко
вдохнет он широкой грудью хрустальный воздух твой, и
гордые мысли поднимутся в его голове.
Любишь ты смелых, а они любят тебя, как невесту,
как мать и как друта.
Вот стоит над тобой маленькая девочка и смотрит на
тебя без страха. Нет, не боится она тебя, как не боялся
отец ее, проливая кровь свою в яростные волны твои, как
не боялась мать, отнимая у тебя детскую жизнь. Они лю­
били и поэтому не боялись ничего. Любили жизнь и
смертью своей утверждали любовь, смелость, преданность
великой справедливости, которая родилась в смелой го
лове человека, вскормленного на твоей груди, великая
мать отважных.
Маленькая девочка смотрит на тебя с любовью, ведь
в голубых жилах твоих течет кровь ее отца и матери, ее
кровь.
С любовью смотрит на тебя маленькая девочка.
Так, пока еще неосознанно, утвердился третий идеал
самоотверженности и любви — Мать.


Глава вторая

ТРИ МУШКЕТЕРА
Дорогу, дорогу гасконцам!
Мы Юга родного сыны,
Мы все под полуденным солнцем
И с солнцем в крови рождены...

Эдмонд Ростан.
„Сирано де Бержерак"

1

Восьмая группа в полном составе отправилась «цвести».
Главное, все получилось кстати и очень удачно. Заболела
учительница математики, два урока — третий и четвер­
тый — оказались пустыми. Кто же высидит в душной ком­
нате почти два часа, когда над городом, над Волгой, над
приволжскими садами весна развернула свое знамя?
Цветут сады, тополя обрызганы молодой зеленью, буль­
вары залиты солнечным светом, и кто-то сообщил, что
видел уже первую сирень.
В такие дни очень трудно оставаться в школе. Так вот
и тянет хоть на часок сбегать в сады, к Волге, посидеть
на бульваре. И тяга эта так велика, что даже самые усид­
чивые ученики не выдерживают и тайком исчезают из
школы.
Это исчезновение на школьном языке и называется
«цвести».
Восьмая группа «зацвела» в полном составе, с дежур­
ным во главе.
Учитель, увидев пустую классную комнату, отправился
с докладом об этом происшествии к директору.
— Кто у них дежурный сегодня?—спросила директор.
45


— Комаристова Ольга. Вообще очень аккуратная и
требовательная к себе и к другим девочка. Ну, а сегодня...
— А сегодня и она не выдержала. Вообще прелестная
девочка. Когда она говорит, я испытываю большое удо­
вольствие, потому что всегда чувствуешь именно эту тре­
бовательность к себе. Очаровательная девочка, и такая пря­
мота в глазах.
— Глазки, да, — засмеялся учитель, — но придется эти
глазки завтра призвгть к ответу.
А в это время Оля, размахивая своим портфельчиком,
спешила домой. Перед уходом она сказала Гаврику Фитаеву, что у них два пустых урока и они решили «цвести» и
что на пятый урок ?на тоже не придет, но это секрет, по­
тому что если узнают ребята, то никто не явится, и тогда
будет скандал.
— А куда ты пойдешь?
— Еще не знаю. Куда-нибудь. Забегу домой, брошу
книги, а потом... Не знаю.
— Подожди нас дома. Меня и Сергея.
— Придете? — блеснула глазами Оля.
— Обязательно. Слово мушкетера.
Забежав домой, Оля нашла письмо. Едва взглянув на
конверт, она поняла, что письмо от Олега.
На смуглом, загорелом ее лице вспыхнул румянец, и
глаза на минуту затуманились тихой мечтательной грустью.
Но только на минуту.
Напевая что-то, она вышла из дому, чтобы в одиноче­
стве прочесть письмо. Она уже пожалела, что сказала Гав­
рику о своей отлучке. Хотя у нее не было тайн, в которые
бы не были посвящены все три мушкетера, но за послед­
нее время, когда она получала письма Олега, ей хотелось
побыть одной. И Оля решила укрыться на просторной тер­
расе «замка».
Почти прямо через дорогу против их дома возвышалась
фантастическая громада с башенками, переходами, зубча­
тыми стенами и колоннами, обветшалыми и полуразрушен­
ными. Все называли это строение «Кондрашкин дворец» и
«замок». Строить его начали очень давно, и только самые
древние горожане псмнят Кондратия Горшкова, разбога­
тевшего до одури заволжского купчину-хлебника. Денег у
него было столько, что он не знал, куда их девать, и тра­
тил на всевозможные причуды. Одной из таких причуд и
явилась постройка «замка».
46


Пожелал Кондратий Горшков возвысить себя над горо­
дом, так как над людьми считал себя возвышенным до пре­
дела. Тогда же знаменитый волжский архитектор и выду­
мал для него эту махину. Но родственники Кондратия
Горшкова, опасаясь, как бы причуды его не оставили их
при пиковом интересе в смысле наследства, догадались объ­
явить зарвавшегося богача сумасшедшим и упрятали в пси­
хиатрическую лечебницу, где он и умер от огорчения и
тоски.
В гражданскую войну отступавшие белые шарахнули
по замку трехдюймовым снарядом и вышибли в одной из
башен простенок. Остальные разрушения произошли от
времени и строительного усердия горожан. Не одна
печь выстроена из добротного кирпича, добытого в
«замке».
Сейчас старый «замок», несуразный, изъеденный вре­
менем, высится над зелеными садами мрачной живописной
громадой. Рогатые зубцы и карнизы потрескались, зеленая
трава и мелкий цепкий кустарник буйно лезут из каждой
трещины. В башнях живут стрижи и голуби, на каменных
площадках с разрушенными баллюстрадами ребятишки це­
лыми днями скачут на одной ножке, загоняя в «ад» цвет­
ные стеклышки.
Но если смотреть снизу, с Волги, старый «замок» ка­
жется очень живописным на фоне яркой зелени. Его башни
и зубчатые стены четко вырисовываются на голубом небе,
точно вырезаны они из жести. Пустые щели высоких окон
и бойниц смотрят на Волгу пустыми глазами древности.
С давних пор «замок» сделался одним из любимых мест
юных мушкетеров и маленькой их подруги. Они были
неразлучны с того самого дня, когда с мальчишеским эн­
тузиазмом сурово поклялись ей в верности. Это связало
их крепким узлом дружбы. Они с гордостью носили в сво­
их сердцах тайну связывающей их клятвы и мечтали о бу­
дущих подвигах.
Они любили свою подругу как свидетельницу их вы­
соких стремлений, ревниво оберегали ее от всего, что было
вне их содружества, не ведая ни зависти, ни ревности.
Да и Оля по самому своему характеру очень подхо­
дила к их мальчишеской компании. Так же, как и они,
любила она буйные игры. Бесстрашно бросалась в воду и
плавала, извиваясь гибким телом. Когда их лодка взлетала
на высокой волне, поднятой пароходом, она самозабвенно
47


визжала от восторга, забывая грозный урок именно такой
забавы.
Сердце ее радостно замирало от сознания, что она не
боится могучей реки, когда та, огромная и сильная, бро­
сала вверх или увлекала в зеленую глубь ее, маленькую и
дерзкую.
Не отставая от товарищей, она лазила по деревьям,
каталась в горячем песке или в холодной росистой траве,
сливаясь с природой, чувствуя себя деятельной частью ее.
Она забывала я заставляла забывать своих друзей
о том, что она девочка. Как-то в пылу игры Гаврик уда­
рил ее, и не успел он еще раскаяться в этом, как получил
такой ответный удар, что ему оставалось только раскаи­
ваться в том, что он собирался раскаиваться. Он весь
пылал от двойного смущения: он ударил ту, кому поклял­
ся посвятить жизнь, и он же побит девчонкой. Этот пус­
тяшный случай прочно врезался в память товарищей, я
никогда ни один из них больше не поднимал на нее руку.
Случай с Гавриксм, однако, никак не повлиял на их
отношения друг к другу. По-прежнему чистое равенство
парило в маленькой их компании. Оля ни в чем не усту­
пала своим товарищам — такая же ловкая, сильная, отча­
янная.
При всем том в ней было столько нежной теплоты,
столько невинного кокетства и грациозного лукавства!
Первое же ее появление где-нибудь обращало на себя
восхищенное внимание. Она входила, стремительно от­
крыв дверь, останавливалась на миг, стройная и трепещу­
щая, у порога точно для того только, чтобы не ослепить
присутствующих великолепием цветущей своей юности.
Если бы ей сказали, как эффектно ее появление, она бы
удивилась. Она никогда не думала об этом, а все получа­
лось само собой.
И день ото дня все более выразительным становился
взгляд ее больших голубых глаз. Но она даже не знала
об этом. Глаза просто выражали ее чувства, ее отношения
и настроения. То ясные, открытые, то глубокие и теплые,
прикрытые длинными тенями ресниц, то строгие и даже
гневные, но всегда честные и прямые, они заставляли ду­
мать о себе. Так смотрит юность, не умеющая ни льстить,
ни скрывать своих чувств.
Ее самостоятельность и положение хозяйки в доме
сделали ее серьезной намного больше, чем могла бы быть
48


на ее месте девушка, выросшая без материнской опеки. Но
она очень любила танцевать, смеяться, когда смешно, и
петь для себя, когда думала, что никто не слышит.

2
Сейчас она была совершенно одна, и никто не мог ее
слушать. В старом «замке» негулко простучали ее легкие
шаги. Через огромную темную нишу Оля вошла в тон­
нель, черный и сырой, как пропасть, и, миновав его, очу­
тилась в колодце квадратного двора. Отсюда маленькая
дверь вела в лабиринт коридоров и переходов с разрушен­
ными каменными лестницами, по которым приходилась
карабкаться на четвереньках. Ноги скользили по обомше­
лому камню. Наконец она оказалась в сумрачном сводча­
том зале. Здесь всегда гуляет ветер. Высокие окна-щели
пропускают немного света, солнечные лучи косо вонзи­
лись в пол, как золотые ножи.
Через широкий подоконник Оля легко спрыгнула на
большую площадку над воротами. Это было самое луч­
шее и недоступное место в «замке». Площадка окружена
невысокой оградой с зубцами, в промежутки между кото­
рыми хорошо видна Волга и часть Соловьиной улицы. Вы­
сокие тополя, простирая над площадкой могучие ветви,
превращают ее в прохладную беседку. Зеленый мох, слов­
но ковер, покрывает плиты каменного пола.
Оля посидела немного на каменной скамье, прислуши­
ваясь к каким-то новым мыслям, желаниям, надеждам, не­
ясные тени которых, как миражи, возникали где-то в глу­
бинах сердца. Она еще и сама не понимала смысла этих
чувств, этой легкой приятной тревоги. Ведь все было так
спокойно и обычно с самого утра, и вот только сейчас,
нет, немного раньше когда она увидела письмо, появилось
эго неосознанное желание укрыться от общества своих
друзей. А ведь до сих пор она была очень спокойна,
только сердце билось немного тревожнее, только пылало
лицо, только слегка дрожали ресницы, и в глазах появи­
лось новое выражение, как бы говорящее: «Я знаю то, что
неизвестно никому».
И вдруг она поняла, что хитрит сама с собой, обманы­
вает себя. Вот кто-то другой, не она — она сама не могла
этого сделать, — кто-то другой говорит ей: «Ничего не
случилось, ты все такая же».
49


— Ты врешь, — возмущалась она, честно и прямо
глядя на того, другого, пытающегося лицемерно уговари­
вать ее. — Врешь и врешь. Я влюблена в Олега. Вот что
нужно сказать.
— Но почему же ты покраснела, разве это стыдно?—
н? без ехидства спрашивает тот, другой.
— Нет, просто в этом трудно признаться. И в это
трудно поверить, и я еще не знаю, что это значит.
— Я помогу тебе, — обещает другой.
— Да, придется,— вздыхает Оля,— потому что я еще
не знаю, что такое любовь. Не ходила по этой дорожке и
прошу твоей помощи только для того, чтобы скрыть пока
эту тайну. А я сама скрывать ничего не умею.
— У любви нет прямых дорог, любовь идет неизве­
данными тропами, темными бродами, любовь идет через
пропасти и горы, любовь пройдет везде, но только не
прямой дорогой.
Так успокаивал ее кто-то другой, но она не особенно
доверялась ему. Разве обязательно любовь идет стороной,
разве нет для нее прямых дорог?
— Нет, — слышит она неведомый голос и снова не
верит ему. Но у нее нет ни одного веского доказательства
своей правоты, нет ничего, кроме юной самоуверенности.
Она, наконец, развертывает письмо Олега, зная, что он-то
всегда был на ее стороне.
Ей нравились его хорошие товарищеские письма, в ко­
торых он всегда оставался таким, каким видела его Оля
первый раз. Прямой, решительный, руки вызывающе за­
сунуты в карманы, всем своим видом он показывал готов­
ность всегда постоять за себя.
Олег писал:
«Оля!
У нас, в Москве, весна, такая же, как и у вас, но там,
в вашем городке, все полнее цветет, вы ближе к природе.
Но весна есть весна. Думаю, что в этом году я, как все­
гда, буду у вас. Я вас не видел целый год. Только ваши
фотографии, ваши письма и собственное воображение по­
могают мне представить вас такой, какая вы сейчас. Мы
всегда были хорошими друзьями. Иначе не может и быть.
Разве можно забыть все, что произошло в тот несчастный
день на Волге?! Разве можно забыть Великую Жертву
Матери?! Нет, никогда! И то, что тогда мы, дети, гово­
рили, только теперь дошло до сознания, и сознание зре50


лого человека не посмеет сколько-нибудь иронически от­
нестись к тому событию. Это на всю жизнь.
Может быть, это немного смахивает на романтизм.
Пусть так. Мы, люди трезвого, реального мира, знаем, что
Комантика всегда идет с нами и даже иногда впереди нас.
1ы мечтаем, нас увлекает будущее, но мы крепко держим
свою мечту за ее пестрый, радужный хвост и, следуя за
ней, делаем ее жизненной. «Надо мечтать», — говорит че­
ловек действия, «надо действовать», — говорит человек
мечты. Мы
люди действия и имеем право мечтать, по­
тому что наши мечты есть начало действия.
Помечтаем, Оля. Предадимся романтизму, это не от­
влечет меня, студента первого курса, и вас, ученицу вось­
мой группы, от наших дел. Прежде всего, позвольте вам
доложить, что я часто думаю о вас больше, чем о комнибудь другом. Что это значит?
Полное объяснение этого события откладываю до лич­
ного свиданья, но заверяю вас, что это неспроста. Я и
сам пока в точности не определил своего отношения к про­
исходящему, и высшая математика, которую я имею честь
изучать, ни в коем случае не дает ответа. Тут что-то сов­
сем другое. Может быть, вы знаете, что?
Если знаете, то ничего никому не говорите. Пусть это
станет такой же тайной, как тайна трех мушкетеров.
Передайте привет моим друзьям Гаврику и Сереже, но
только привет и больше ничего.
Больше чем преданный вам Олег.
Р. Б. Книги, которые вы просили, высылаю. Особенно
понравился Грин, «Бегущая по волнам».
С волнением прочла Оля письмо. Оно окончательно
смутило ее. Совсем другой Олег стоял перед ней. Он уже
ре смотрел на нее открыто и вызывающе. Нет, совсем не
тот. Он тоже шел какими-то тайными тропами. Это было
жутко и радостно, как взлет на высокой волне, как паде­
ние в зеленую влажную бездну Волги. Она склонилась
к своим коленям, и золотые кудри, рассыпавшись по
письму, закрыли его.
— Олег, — счастливо смеясь, тихонько произнесла
Оля,—позвольте вам доложить, что я тоже ничего, ничего
не понимаю. И вообще я дура!
— Кто дура? — раздался над ней знакомый голос.
Она быстро подняла лицо, красное от волнения и не­
ожиданности. Перед ней стоял Гаврик.
51


— Я дура. Сижу и жду вас целый час.
— Ну вот уж и рассердилась, даже покраснела.
— Я не от того покраснела, что рассердилась. И во­
обще что у тебя за привычка подкрадываться?
Гаврик сказал, что у него привычка такая ходить
тихо. Оля нашла, что привычка скверная. Гаврик согла­
сился с нею. Она спросила про Сережу, почему он не при­
шел.
— Да видишь ли,—замялся Гаврик, — он немного
задержался. Но придет, обязательно придет.
— Ой, что-то ты врешь, Гаврик.
— Ой, не вру, — в тон ей ответил он, но было видно,
что врет. Однако Оля не стала больше заниматься разо­
блачением. Слишком заняты были ее мысли тем, что про­
исходило в ее сердце.
Гаврик как-то странно вел себя за последнее время.
Встречая Олю, он терялся, словно перед ним стоял его
грозный отец, который твердо был убежден, что сын его
только и знает, что совершает проступки, и поэтому
имеет виноватый вид. Гаврик так привык к этому, что за
неимением проступков стал считать себя виноватым даже
в том, что попадается отцу на глаза.
— Где был? — вопрошал отец разбитым злобным те­
норком.— Опять сотворил какую-нибудь пакость? Мало
я порол тебя. — Но тут он явно недооценивал свое педа­
гогическое рвение. Порол он мальчика исправно, и только
за последние годы пришлось прекратить физические меры
воздействия ввиду великовозрастия сына и перейти на
длинные, унылые нотации.
С детских лет привыкнув к сознанию какой-то несодеянной вины, Гаврик и сейчас находился в таком вино­
ватом состоянии. Но, пожалуй, он и был виноват. Ведь
по старой договоренности он не должен ничего скрывать
от своих друзей. А он скрывал долго и упорно свою
влюбленность и сегодня, обманув Сергея, незаметно ушел
с уроков только для того, чтобы без помех сообщить об
этом предмету своей любви.
Но как сообщить? Он ходил по площадке, останавли­
вался около скамейки, топтался на месте, делал нелепые
жесты, словом, если бы его сейчас увидал отец, то без
лишних слов определил бы, что «Гаврюшка определенно
имеет немалый проступок». Но отец ничего не видел, а Оля,
занятая своими мыслями, не замечала его переживаний.
52


Наконец он не выдержал. Побледнев от волнения, так
что все веснушки ярко обозначились на его лице, он хрип­
ловато произнес первое, что пришло в голову. А в голову
пришли строки из Пушкина. У них сейчас «прорабаты­
вали» пушкинского «Каменного гостя». Читая страстные
мольбы Дон Гуана, он думал об Ольге и завидовал Дону,
который, как видно, был большой ловкач насчет любви.
— ... О, пусть умру сейчас у ваших ног,
Пусть бедный прах мой здесь же похоронятНе подле праха, милого для вас,
Не тут — не близко — дале где-нибудь...

— Ты с ума сошел, Гаврик, — спокойно перебила его
Оля, сама не подозревая, что она почти в точности по­
вторила слова Донны Анны, и тем подлила масла в огонь,
пожирающий Гаврика.
Как человек, бегущий с крутой горы, не может остано­
вить свое безумное стремление, так и Гаврик продолжал
самозабвенно выкрикивать страстные слова, прямо обра­
щаясь к Оле:
— ... Или желать кончины, знак безумства?
... Когда б я был безумец, я б хотел
В живых остаться, я б имел надежду
Любовью нежной тронуть ваше сердце...

— Мое? — спросила Оля.
— Твое, — убежденно признался Гаврик.—
... Когда б у был безумец, я бы ночи
Стал провождать у вашего балкона,
Тревожа серенадами ваш сон.

— А дядя? — уже откровенно смеялась Оля.—Он бы
тебе показал серенады...
А Гаврик продолжал:
— Не стал бы я скрываться, я, напротив,
Старался быть везде б замечен вами...

Гаврик открыл рот, судорожно глотнул воздух, вес­
нушки засияли, как искры, на его пламенеющем лице.
Казалось, он сейчас взорвется от напряжения. И, уже
прямо обращаясь к’ Оле, он прокричал:
— Случай, Ольга, случай
Увлек меня — не то вы б никогда
Моей печальной тайны не узнали...
53


А в общем, пошла ты к черту, — взорвался он, наконец,
и, прыгнув на зубчатую стену, схватился за свисающую
над площадкой ветку тополя, подтянулся на руках и лов­
ко, как обезьяна, спустился на землю.
— Молодец, Гаврик, — захлопала Оля в ладоши,—
это я понимаю.
Она и сама не раз пользовалась этим путем вместо
утомительного перехода по коридорам и ветхим ступеням.
Но сейчас было другое настроение. Приняв объяснение
Гаврика за шутку, сна, кажется, серьезно обидела само­
любивого юношу своим смехом. Но она сейчас же забыла
о нем. Все заслонило новое незнакомое чувство, вернее
разноречивость чувств, вызванных письмом Олега.

3

Одного только человека не могла Оля не посвятить
в новую свою тайну, и этим человеком была Вероника
Верова.
Детская, вначале какая-то страстная привязанность
к этой стареющей девушке, у которой искала она так не­
достающей ей материнской ласки, с годами выросла в на­
дежную, ровную дружбу. Рано став самостоятельной, Оля
никогда не искала покровительства. Вероника сразу по­
няла это и не навязывала юной подруге своих мнений.
Она по-прежнему любила Олю, правда, немного более
восторженно, чем полагается любить подругу, и на нее
одну расходуя весь неисчерпаемый запас нежности.
Вероника всегда была для Оли олицетворением добро­
совестности, честности и непререкаемым авторитетом.
Часто Оле приходилось слышать разговоры горожан:
«Это дело надо товарищу Веровой рассказать...» — «Вот
подождите, Вероника Андреевна за вас возьмется, она
вам покажет...» Вероника выслушивала жалобы и предло­
жения, грубые черты ее лица выражали озабоченность,
сна необычайно быстро соображала и тут же отдавала
приказания. В это время она работала в должности заве­
дующего горкомхозом.
В городских учреждениях ее уважали за настойчивость,
за то, что никогда она не изменяла своему слову. Ее по­
чтительно называли «Бомбовоз», но шутить открыто на
ее счет позволял себе только секретарь райкома партии
Кочин, и то по праву старой дружбы.
54


Вероника была очень удивлена, увидев у себя Олю,
которой в это время полагалось быть в школе.
— Что случилось? — тревожно спросила она, подни­
маясь навстречу девушке.
— Ничего,
тетя
Вероника, — смущенно
ответила
Оля, — «цвету».
— Это и видно. Лицо-то, смотри, как пылает. Да­
вай посидим, отдохнем.
Обняв девушку полной сильной рукой, пошла с ней
к дивану. Оля протянула письмо, полученное сегодня. Ве­
роника долго читала его, и не столько читала, сколько
прислушивалась к своим мыслям.
Она ждала этого, ждала с тревогой, как ждут неизбе­
жного, что должно прийти и нарушить спокойное течение
жизни. В этом не было ничего необычайного.
Но было другое, чего со страхом ждала Вероника. Она
не могла представить себе, что ее место в сердце девушки
займет кто-то другой, отнимет у нее то самое дорогое,
что с таким трудом она нашла. Но признанье Ольги и
обрадовало ее. Она видела, что первым порывом Оли
явилась потребность поделиться своим новым чувством
именно с ней. Нет, никто не займет ее места в сердце
девушки.
Она устало поднялась из-за стола и, подойдя к окну,
распахнула его. Постояла, глядя поверх крыш в светлое
весеннее небо, сильно потянулась и обернулась к Ольге:
— Ох, Оленька. Вроде я устала.
Она с нежностью погладила Олю по голове и поцело­
вала ее пылающий /об.
— Рано еще, детка, об этом думать.
— Я знаю, знаю это, тетя Вероника. Но все так не
просто. Я ничего не понимаю. Мне кажется, у меня очень
глупый вид. Как будто я сделала что-то нехорошее и...
Мне нравится так делать. Я ничего не скрою от вас. Мо­
жет быть, это будет не всегда легко и просто, но я че
могу скрывать от вас ни одного своего шага. И не хочу
этого. Вот даже голова закружилась. Ах, тетя Веро­
ника! — и она в какой-то истоме прижалась к ней.
Умиленную тишину прервал телефонный звонок.
Вероника мягко отстранила от себя девушку и подо­
шла к столу.
— Слушаю, — низким голосом сказала она. — Здрав­
ствуй, товарищ Кочин. В совхоз «Красная звезда?» Сего­
55


дня? — Она посмотрела на Ольгу долгим нежным взгля­
дом и вздохнула в трубку:
— Хорошо. Нет, ничего. Никаких причин. Ну, ты
скажешь тоже. Весной у меня одна только и есть забота—
город прибрать. Вот, вот, ты за собой посматривай —
у тебя жена молодая. А меня не тронь. Ладно.
Она положила трубку и, долго не отнимая от нее руки,
обдумывала что-то. Потом быстро обернулась к Ольге:
— Поедем со мной. На недельку, не больше. Я там
быстро управлюсь. Директор тебя отпустит, проветришь­
ся, отвлечешься немного. Решено, едем.
Вечером Вероника заехала за Олей на такой малень­
кой легкой тележке, что Оля не могла понять, как это они
уместятся в ней. Кучер — веселый старик с разноцветной
бородой в рыжем полушубке как-то особенно приветливо
встретил Олю, хотя она его видела в первый раз. Но, еще
не выезжая из города, она уже знала, что он мордвин,
что его зовут Дрига-Ляляй, что значит — дядя Григорий,
и что в совхозе, куда они едут, у него есть племянник,
счетоводом служит.
Сильная, гладкая горкомхозовская лошадь мягко про­
несла тележку по улицам городка, и вот они уже мчатся
по широкой степи, изрезанной балочками и перелесками.
Степной ветерок потянул в лицо; тележка, стуча коле­
сами по влажной весенней дороге, бойко бежала, потряхи­
вая на выбоинах.
— Тебе не холодно? — спросила Вероника.
— Мне хорошо, — радостно ответила Оля.
Ей и в самом деле было очень ' хорошо, и она поду­
мала, как бы она осталась одна с тысячью новых мыслей
и ощущений, острых, волнующих, но до того новых, что
справиться с ними, привести их в привычную ясность она
одна совершенно не в состоянии. Очень хорошо приду­
мала тетя Вероника. И она снова повторила:
— Очень, очень хорошо.
— Чего уж лучше, — весело заметил Дрига-Ляляй,
оборачивая к ним свою разноцветную бороду. — Тут и
воздух и ветер, — покрутил он пальцами перед своим ли­
цом, — одним словом, все природные условия. Давно я
вас хочу спросить, Вероника Андреевна, барышня-то срод­
ственница вам?
— А что?
— Да это у меня так. Вопрос. Живете врозь, а словно
56


бы и вместе, ну по наружности тоже несоответствие
имеется, а так, если с точки зрения, — родня. А? Мне это
выяснить любопытно. У меня характер такой до всего
любопытный. И если я чего не знаю, так оно вроде чужой
ложкой хлебаю.
— Тетка я ей.
— Ага!—недоверчиво крякнул старик.— Это хорошо!
Матери, значит, сестра? Фамилии-то разные. А мамаша
у них, — внимательно и строго посмотрел старик на
Олю, — не вашего обличья. С сестрицей-то не схожи, ви­
дать, были.
— А мы двоюродные, — внесла ясность Вероника.
— Сродные? Ну, тогда так.
Выяснив волновавший его вопрос, старик успокоился,
но ненадолго. Вопросов у него хватило на все пятнадцать
километров, и, уже когда въезжали в совхоз, он пообещал:
— Еще об одном деле хотел я вас спросить, да уж,
видно, на обратном пути придется. Очень уж я нестер­
пимо вопросительный.
Оля, болтавшая всю дорогу, отвечая на многочислен­
ные вопросы кучера, при последнем замечании расхохота­
лась так звонко, что старик пришел в умиленье.
— Ишь ты, звонкая какая. Жаворонок — сердцу ра­
дость.
И так хорошо это было сказано, что Веронике показа­
лось, будто она сама произнесла эти слова. Словно боясь
потерять их, она привлекла к себе Олю и повторила, сча­
стливо смеясь:
— Сердцу радость. Жаворонок.

4
Вероника не первый раз была в совхозе, поэтому при­
казала ехать прямо к домику, где жил директор товарищ
Коган. В полной темноте подъехали к маленькому акку­
ратному домику, в центре единственной улицы.
Здесь все было ново для Оли. И огромная черная
степь, и два ряда белых домиков, слабо освещенных ред­
кими фонарями на нысоких столбах, и далекий, идущий
откуда-то из темноты рокот работающего трактора.
Вероника постучала. Дверь отворилась. Пожилая жен­
щина в широком желтом капоте и белом платке, который
5

Новый Венец

57


был повязан так, что оставлял открытыми уши, стреми­
тельно бросилась к ним. Она обрадовалась приезду го­
стей, словно давно их ждала.
— Так и есть, Вероника! — резким голосом привет­
ствовала она приезжих. — А это кто с вами? Ну, так я
знаю — это Оля. Проходите же, проходите.
Оля, недоумевая, что ее знают здесь, хотела поздоро­
ваться, но женщина, не заметив протянутой руки, бурно
обняла ее, расцеловав в обе щеки большими горячими гу­
бами.
— Вот она какая, Оля. А то Вероника мне говорит:
Оля, Оля. А я знаю разве? А директора моего дьявол
носит по степи. Один у бога такой беспокойный еврей
был, и тот на мою голову.
Не переставая говорить и двигаться по комнатам, она
не дала присесть и гостям. В маленькой кухне, куда она
привела их умываться, уже гудел примус. Оля в первые же
пять минут узнала, что зовут ее Софья Борисовна, а ди­
ректора — Иосиф Абрамович, что живут они здесь второй
год, дети у них все, слава богу, здоровы, а дома бывают,
может быть, раз в год, все они какие-то там летчики да
танкисты, как будто на земле места мало и в родитель­
ском доме тесно...
Потом они сели за большой круглый стол, накрытый
голубой в белых и желтых цветах скатертью. И чего тут
только не было, и все приготовлено руками Софьи Бори­
совны.
— А из чего? Вы знаете, из чего? Разве у моего
Иосифа есть время думать, из чего добрые люди готовят
покушать? Разве он заботится о продуктах? Картошка и
пшеничная крупа. Вот эти пирожки из чистой картошки.
За рыбой надо на базар, так у него для меня автомобиля
нет. У него земля дороже семьи, такой неудачный муж.
Оля ела и пирожки и еще что-то, радуя Веронику
своим веселым видом, своим аппетитом. И если ей удава­
лось что-нибудь сказать, то только о печенье или о ку­
рице со сладким соусом — ничего другого не слушала
Софья Борисовна. С удовольствием приняв очередную
похвалу ее кулинарному искусству, она с необычайным эн­
тузиазмом принималась уговаривать покушать еще вот
этого варенья, вот эту фаршированную селедку и снова
принималась жаловаться на мужа:
— Еврей! Какой он еврей! Всю гражданскую войну
58


воевал. Я его спрашиваю: «Иосиф, когда ты кончишь вое­
вать?» А он отвечает: «Соня, когда всю землю завоюем!»
Скажи, пожалуйста, зачем еврею вся земля? Ну, слава
богу, кончили эту войну. Ну хорошо, ну занимайся своим
делом, ведь у нас же дети. А он говорит, поедем в совхоз
землю обрабатывать. Собрала я свои бебехи — и сюда.
Вот* пожалуйста. Он завоевывал землю, и он ее обяза­
тельно обрабатывать должен. Без него уже и некому. Ну,
скажите же мне, зачем еврею столько земли?
Она энергично трясла головой, серьги в ее ушах тряс­
лись, поблескивали искрами мелких камешков, выпуклые
глаза тоже блестели И вообще все было очень хорошо, н
Оля благодарно поглаживала руку Вероники.
Было поздно, но спать не хотелось ничуть. Самовар
на столе допел свою уютную теплую песенку и замолчал.
Часов в двенадцать за окном негромко зарокотала ма­
шина и остановилась, Звонко хлопнула дверь, послыша­
лись голоса.
— Ну, вот и мой Иосиф, что вы на это скажете?
Но сказать никто ничего не успел. Софья Борисовна
вышла из комнаты. Она что-то быстро говорила, мешая
русские слова с еврейскими. Иосиф Абрамович, мягко
ступая в одних чулках, ходил по коридору, по кухне. Он
умылся и вошел в столовую.
Он не обрадовался, не засуетился, как Софья Бо­
рисовна; он очень спокойно подошел к Веронике и, отто­
пыривая толстую нижнюю губу, сказал:
— Приехала, «бомбовоз». Громить будешь?
И только после этого приветствия пожал ей руку, а
сам в это время уже рассматривал Олю. Глаза у него
были маленькие, усталые, но очень острые, как шлифо­
ванные камешки. А сам огромный, лохматый, небритый и
тоже, наверное, добрый, как и его жена.
— Ну, здравствуйте, Оля. Не соврала, — кивнул он
головой на Веронику. — Вот вы какая.
— Вот она какая!—подхватила Софья Борисовна
с таким же тщеславием, с каким принимала и поддержи­
вала похвалы кушаньям, которые она приготовила, не­
смотря на нехватку продуктов.
— Вы уже поужинали? Давайте еще за компанию, —
предложил он.
Но все отказались. Тогда он один сел за стол и таким
широким жестом, словно обнимал кого-то, захватил своими
59
5*


большими волосатыми пальцами вилку и нож, что Оля
подумала —он съест всё, но, к ее удивлению, он поел бы­
стро и ел очень немного.
Не слушая стенаний по этому поводу своей супруги,
сн разговаривал с Вероникой о положении дел в совхозе,
о посевных площадях, о машинах и говорил бы до рас­
света, если бы Софья Борисовна не прогнала его спать.
Для Вероники с Олей она настлала на широченном
диване столько перин и подушек, что хватило бы на де­
сять человек. Оля легла в эту необъятную необычайно
мягкую постель и почувствовала вдруг, как она устала и
как сладко отдохнет сейчас.
— Как хорошо, тетя Вероника, — прошептала она, за­
крывая глаза, — как хорошо.
5
Утром поехали по отделениям совхоза. К директор­
скому домику подошел потрепанный «фордик» и погудел.
Вероника и Ольга вышли на крылечко. За ними все в том
же желтом помятом капоте спешила Софья Борисовна.
— Если к обеду не приедете, так можете и совсем не
приезжать. И дверь не открою! Я сказала!
Шофер спал, склонив голову на руль, подложив под
нее согнутую в локте руку. Высокий его чуб сваливался
на глаза. Но едва Вероника дотронулась до его плеча, он
вскинул голову и нажал стартер:
— Куда ехать?
— Устал? — спросила Вероника.
— Да нет, — строго ответил он, — у нас уставать не
полагается. Посевная. В двенадцать директора привез,
в три разбудили, на третьем и на первом был, туда-сюда,
какая разница. Директор — на первом.
Он держался очень строго, этот шофер. Его свежевы­
мытое лицо было юношески округло, и только утомление
положило вокруг глаз едва заметную тень. И Оле стало
немного неудобно от того, что она выспалась, хорошо по­
завтракала, даже от того, что ей весело. Она невольно
присмирела и молчал? всю дорогу.
Приехали на первый участок. Маленький поселок из
белых домиков под серыми крышами казался безлюдным
в этот розовый утренний час.
Машина остановилась у конторы. Шофер выключил
60


газ и сразу же склонил голову на руль. Вероника с Ольгой
вошли в домик. Там оказался один только счетовод, моло­
дой краснощекий парень с залихватским зачесом, с ря­
бым шарфом, закинутым за плечи.
Счетовод сказал, что директор в поле, и вызвался
проводить. Он, видимо, был большой сердцеед, щеголь и
вообще гордился своей выдающейся наружностью. Он
шел, небрежно попирая грязную землю щегольскими са­
погами, и, поглядывая на Ольгу пронзительными глазами,
бойко отвечал на вопросы Вероники.
— Участок сегодня завершает сев, двенадцать тысяч
гектаров, и сразу же начинаем встречный.
Он был прекрасно осведомлен обо всех делах участка,
не задумываясь, делал выводы, оценивал работу, и все это
с тем же присущим ему щегольством. Заметно было, что
он так же гордится передовым своим участком, как и соб­
ственным молодецким видом, и всячески давал понять,
что не случайно он работает именно на таком ударном
участке.
— Мы ночей не спали и днем работали.
— И вы тоже?
— А как вы думали? — метнул он молодецкий взгляд
в сторону Оли.—Я про себя могу сказать: ночью на
зерноочистке работал, а счетоводная часть тоже в ажуре.
Я уважаю красивую работу. Чтобы все огнем горело. Мне
директор говорит — иди в трактористы, на передовую по­
зицию. Но я своей специальностью очень доволен, я на
своем деле мастер.
Перед ними расстилались неоглядные разделанные
поля, ровные и чистые, уходящие далеко за горизонт.
Спустившись в Салочку, поросшую мелким кустарни­
ком, перешли через ручей по шаткому мостику и, подняв­
шись на пригорок, увидели директора. Он разговаривал
с высокой женщиной в брезентовом плаще, ярком платке
и сапогах.
Коган познакомил:
— Механик Танюша Щербинко.
Она и в самом деле была Танюша, никак иначе ее не
назовешь. Молодая, круглолицая, румяная, с влажными
карими глазами, в которых все время приходилось
тушить огонек, то гневный, то смешливый. Они не
умели казаться спокойными, эти карие очи степной кра­
савицы.
61


Бурно поздоровавшись с Вероникой, она тут же спро­
сила об Оле, кто она и как звать. Счетовод, играя гла­
зами, ответил за Веронику:
— Ольга Антоновна, племянница.
— Чья, твоя?—презрительно блеснула глазами Та­
нюша.
— Нет, товарища Веровой.
— А я думала твоя, что ты все знаешь.
Счетовод заметно тушевался под убийственным взгля­
дом румяной Танюши.
— Знаю по причине родственности. Их кучер — мой
дядя. Он и сейчас у меня спит.
— Ну вот что, — строго заметила Танюша, — иди-ка
ты на свое место.
— А ты не командуй, — обиделся парень, — я не
трактор. Эх ты, человека не замечаешь.
И, вздохнув, с независимым видом пошел на усадьбу.
Вероника с директором ушла к борозде, и там у них
начался какой-то ведомственный спор, из которого Оле
удалось услышать только отдельные реплики: «Вы там
сверху думаете», — ворчал директор, насмешливо глядя на
Веронику. «А вы уж и думать разучились», — строго от­
вечала та...
— Посмотреть приехали? — певучим голосом полюбо­
пытствовала Танюша.
Стыдясь своего безделья и того, что она и в самом
деле приехала посмотреть, что ходит и только наблюдает,
как дачница, в то время, как другие давно забыли гра­
ницу между днем и ночью, забыли все на свете, кроме
работы, Оля ответила:
— Да вот с Вероникой Андреевной. Я в школе учусь,
в восьмой группе.
— В восьмой, — с уважением протянула Танюша.—
А я только четыре кончила. Да на курсах была и на трак­
торе два года проработала. И сколько я прошусь, чтоб
отпустили учиться — нет: то посевная, то уборочная, все
уговаривают остаться. Как будто без меня ну прямо
нельзя—совхоз провалится. Вот так и провалится без меня.
И, обратясь в сторону директора, закончила, под­
крепляя свои слова взмахами твердого кулака:
— Нет, хоть вы все и красивые очень, а больше не
уговорите. С осени пойду доучиваться. А вы уже в вось­
мой! Сколько вы против меня знаете!
62


Говоря это, она с тревогой поглядывала на двигавший­
ся вдалеке трактор. Ожидая его, она спросила Олю, есть
ли в горторге шелковые чулки телесного цвета.
— Ну, что там опять? — негромко сказала она. —
Надо идти. Хотите со мной?
Оля согласилась, и они пошли по мягкой распаханной
земле к остановившемуся трактору.
Около машины возились два молодых парня в замас­
ленных лоснящихся телогрейках — тракторист с прицеп­
щиком. Тракторист, лежа на земле под трактором, повер­
нул чумазое свое лицо к Танюше.
— Опять? — спросила она.
— Стучит, — ответил тот, — дай-ка, Вася, ключ.
— Постой, я сама, — и Танюша, отстранив трактори­
ста, проворно полезла под машину. Она что-то делала,
лежа на спине, и ноги ее в грязных сапогах от напряже­
ния приподнимались.
Тракторист стоял на коленях и, заглядывая под трак­
тор, что-то говорил Танюше. А она, отрываясь от дела,
звонко крикнула:
— Уйди с глаз моих!..
Тракторист, обиженно вздохнув, поднялся и стал свер­
тывать папиросу. Оля посмотрела на него, и столько, на­
верное, в ее взгляде было горячего, юношеского, не рас­
суждающего осуждения, что тракторист не выдержал. На
лице его под обветренной кожей перекатывались тугие
желваки. Он недобро усмехнулся:
— Наблюдаете? Вы там, в городе, думаете — булки
на деревьях растут, как сирень. Она потом полита, булкаю. Кушать станете — понюхайте.
Он снова с каким-то отчаянием вздохнул и отошел
к прицепщику, который возился у сеялки, стараясь выта­
щить какой-то перекрученный корень, намотавшийся на
колесо. Но корень, прижатый к земле, не поддавался.
Тракторист широким жестом обхватил обод колеса и рва­
нул тяжелую сеялку вверх.
— Тащи!—хрипло крикнул он.
Прицепщик выхватил корень из-под обода и отбросил
его далеко на пригорок.
Оля вздохнула. Если до этого ей было только неловко,
то теперь к этому чувству неловкости добавилась жгучая
обида. Обида за то, что на самом деле никогда она не
думала, каким трудом добывается хлеб, и за то, что
63


тракторист совсем не намного старше ее, знает это и имеет
право с грубой откровенностью упрекнуть ее. И ей не­
чего возразить. Ей только остается краснеть до горячих
слез и сжимать кулачки в кармане чистенького серого
пальто.
Как бы поняв ее растерянность, Танюша позвала изпод машины:
— Оля. Иди-ка сюда. Подержи. — И она протянула
испачканные в масле черные гайки.
Оля бережно, словно гайки эти были сделаны из ка­
кого-то хрупкого материала, приняла их обеими руками.
И ей стало легче. Все-таки она не совсем лишняя здесь.
В это время подошли Вероника и Коган. Директор
присел на корточки рядом с Олей и завел с механиком
разговор, такой технический, что Оля из него ничего не
поняла, но ей стало очень обидно, когда она узнала, что
этот трактор сегодня останавливается третий раз.
Директор подошел к трактористу.
— Не надоело еще, товарищ Дубов?
Танюша выбралась из-под трактора и, вытирая руки
пучком сухой травы, звонко крикнула:
— Первый раз встречаю такого упорного!
Дубов с недоброй усмешкой посмотрел на Танюшу я
ответил на вопрос директора:
— Я считаю, что агроном должен практически овла­
деть техникой. Иначе ему грош цена. Прошу вас, товарищ
Коган, воздействовать на механика. Пусть переводит
сменщиком на хорошую машину.
— Ладно. Переведу. К Яхонтову.
Вернулись к усадьбе участка.
«Фордик» тихо стоял на пустынной улице, в нем без­
мятежно спал водитель. Директор разбудил его и велел
ехать на шестой участок. Оля села рядом с шофером и,
1лядя на пыльную ленту дороги, слушала, как директор
рассказывает о Яхонтове, знаменитом трактористе, полу­
чившем на днях совнаркомовскую премию. Директор ска­
зал:
— Далеко пойдет. Ему сейчас двадцать лет — три на
тракторе работает и никуда не хочет уезжать. Осенью
в армию призывают. Будет танкист. Но командиром не
будет. Не захочет. Сколько я его уговаривал пойти в тех­
ники— не хочет. Прирожденный водитель, если бывают
такие.
64


Вероника спросила:
— А Дубов — агроном?
— Будет агроном. Он у нас практику проходит. Дель­
ный агроном получится. Будем просить его к нам на по­
стоянную работу.
Шестой участок считался самым отстающим. Недавно
сменили там заведующего, дело пошло на улучшение, но
сев все же затянули еще на неделю.
Не доезжая до усадьбы, директор приказал остано­
вить машину. Недалеко от дороги несколько человек со­
бралось вокруг гусеничного трактора, застрявшего в чер­
ной грязи. Люди суетились, кричали, перебегая с места
на место; один из них тащил какие-то шесты.
— Посадили машину, — на ходу сообщил директор, —
здесь ямы такие есть. Солонцы. Скопление соли. Везде
сухо, а там — вода, грязь. Ну вот и бьются теперь.
В самом деле, тяжелая машина, нелепо задрав мотор­
ную часть, сидела в жидкой грязи. Люди выбились из сил,
вытаскивая ее. Натуженно рыча, трактор двигал гусени­
цами, оседая все глубже и глубже. Поблизости не было
ни одного трактора: все они работали на дальних полях.
Директор позвал шофера:
— Гони на первый, привези Яхонтова.
Упоминание о Яхонтове сразу внесло какую-то опре­
деленность. Люди сразу прекратили бестолковую, как по­
казалось Оле, возню вокруг трактора.
Машина вернулась через полчаса. Из нее вышел не­
большой широкоплечий парень и, не глядя на трактор,
направился к директору.
Оля пытливо и робко разглядывала прославленного
тракториста. Нет, нисколько он не похож на Дубова. Ша­
гает он легко, упруго отталкиваясь от земли, показывая
всем своим видом, какое это удовольствие даже просто
так пройти по весенней травке. Загорелая кожа туго об­
тягивала его блестящие щеки. Темный пушок оттенял
румяные крепкие губы. Глаза под высокими бровями бле­
стели любопытством, словно каждую минуту он ожидал
от жизни нового чуда. Ведь каждый день был для него
сокровищем. Два года назад он еще батрачил на богатого
дядю и считал жатку венцом хлеборобной техники.
А сегодня он водитель могучего «Катерпиллера», прибыв­
шего под его, яхонтовскую, крепкую руку прямо из Аме­
рики. Разве это не чудо?
65


Но Оля, ничего этого не зная, продолжала рассматри­
вать его с откровенным любопытством. Он заметил это и
нахмурился.
Директор поздоровался с Яхонтовым.
— Разбудили тебя?
- Да я уж и сам проснулся. Вытаскивать надо? —
Голос у него звонкий, чуть хрипловатый от постоянного
пребывания в степи.
— Для этого и позвали, — хмуро сказал Коган.
— Можно, — солидно согласился Яхонтов, озабоченно
оглядываясь. Ноздри его маленького носа настороженно
вздрагивали. Все притихли и тоже начали оглядываться.
— Баню ломать надо, — вдруг сказал Яхонтов.
Все посмотрели на старенькую бревенчатую баньку,
чудом сохранившуюся на месте давно уже не существовазшего хутора.
Оля не поняла, при чем тут баня, но остальные, сразу
сообразив, в чем де\о, бросились к баньке, и через не­
сколько минут над ней поднялась туча старой трухи и
пыли. Оттуда уже тащили короткие черные бревна, скла­
дывая их около солончаковой ямы.
Яхонтов сбросил свою телогрейку и стал засучивать
рукава. Глядя на него, тракторист с застрявшего трактора
сделал то же.
— Искупаемся, Ваня,— виновато улыбнулся он.
— Закрой хлебало, — сурово отозвался Яхонтов, ве­
село поблескивая глазами. — Из-за тебя, дурака, чиряков
теперь наловишь — на весь год хватит. Ну, лезь. Чего
дрожишь-то?
Он сбросил пиджак и стал расстегивать голубенькие
стеклянные пуговицы на такой же голубой выцветшей ру­
башке, заправленной в заплатанные брюки.
— Да я и не дрожу, — сказал тракторист, тоже сбра­
сывая пиджак.
— А я думал, ты уж нагрел воду-то. С утра купаешь­
ся. Ничего, сейчас жарко будет.
Его сухое тело оказалось неожиданно белым по сразнению с загорелой шеей и ладонями. Он решительно во­
шел в жидкую грязь, оживленно скомандовал:
— Давай подводи бревна под каждую гусеницу. Она
у нас как по тротуару пойдет.
Жидкая холодная грязь заливала сапоги, и руки по
самые плечи тоже были в этой грязи, но он, не обращая
66


внимания на холод и грязь, сосредоточенно и не торопясь
делал свое дело. Светлые его глаза жарко, по-мальчише­
ски дерзко глядели вверх, когда он, погружаясь по самые
плечи в серую грязь, отворачивал лицо, чтобы не кос­
нуться ее щекой.
Люди, стоявшие по краям ямы, подавали бревна. Оля
тоже не могла дальше выдержать праздной своей роля,
она сделала шаг к бревнам, но Танюша удержала ее.
— Куда ты? Мешать только будешь.
— Ну, Танюша, не могу же я стоять.
— Посиди, — улыбнулась девушка, приподняв ровные,
как стрелки, брови. — Да не переживай ты. Еще нарабо­
таешься по-хорошему.
Наконец все было сделано. Яхонтов забрался на си­
дение, что-то крикнул, яркие его глаза отчаянно блеснули
на измазанном лице.
«Хлеб потом пахнет», — вспомнила Оля слова хмуро­
ватого тракториста, но, глядя на Яхонтова, подумала, чго
он не сказал бы так. Во всяком случае он упомянул бы
не только о том, как трудно приходится им — первым
трактористам. Наверное, он сказал бы и о гордости за
то, что трудно.
Яхонтов притих, прислушиваясь к реву мотора. Вдруг
он подался вперед, и машина, рванувшись, подняла столбы
грязи. Вверх полетели бревна. Раздался треск, люди рас­
ступились, и трактор тяжело выполз из ямы, кидая назад
комья грязи.
6

К обеду опоздали, да как-то и забыли все о грозных
предупреждениях Софьи Борисовны и об обеде. Напряже­
ние последних дней сева, державшее всех работников сов­
хоза, захватило и Веронику с Олей.
Только часа в три по дороге с одного участка на другой
директор случайно вспомнил о еде. Сначала он начал ру­
гать участковых поварих.
— Ведь бабы! Самых домовитых женщин отбирал, сам
обедал у каждой в доме. Хорошо, вкусно. А тут не умеют.
Что такое каша? Тысячу раз каждая из них варила, а те­
перь сварит — и смотреть неохота. Вот я их с Софьей Бори­
совной столкну. Пусть хоть она их поучит.
Он посмотрел на своих притихших спутниц и вдруг
сурово спросил:
67


— А вы, наверное, есть хотите? Вот что-то мне тут
Софья Борисовна в карманы насовала.
Он начал вынимать из карманов завернутые в бумагу
помятые бутерброды: серый хлеб с мясом.
— Это она еще вчера положила, а я и забыл о них.
Но есть еще можно. А вот эти, видать, сегодняшние...
Домой попали только к вечеру. Софья Борисовна
устроила страшный скандал, но накормила всех так, что
дышать стало трудно.
После обеда, который окончился часов в десять, Иосиф
Абрамович и Вероника стали собираться на совещание, ко­
торое должно было состояться в кабинете директора.
Но уйти они не успели, — кто-то пришел к директору.
Оля из другой комнаты слышала, как Софья Бори­
совна накидывалась на посетителя, ругала его за грязь,
которую он натащил на своих сапогах, но потом успокои­
лась и с неменьшим рвением начала его кормить.
Оле показалось, что это был Яхонтов. Так оно и было.
Тракторист смущенно сидел на кончике стула, отстраняясь
от разгневанной хозяйки, словно ожидая, что она вот-вот
ударит его тарелкой с пирожками.
Коган и Вероника громко хохотали. Наконец водвори­
лось относительное спокойствие. Яхонтов пытался изложить
цель своего чрезвычайного визита. Он открывал рот, пы­
таясь что-то сказать, но, боязливо оглянувшись на хозяйку,
закрывал его пирожком.
И только когда он съел четыре пирожка, директор
спросил:
— Ну, что пришел?
— Премию я получил? — в свою очередь спросил
Яхонтов, раздувая ноздри.
— Ну, получил!
— Хочу ребят на празднике угостить.
— Что значит угостить? Перепьетесь, как весной
Яхонтов озорновато улыбнулся.
— Немножко выпьем. Нельзя же. Я вторую премию
получаю. Ребят обижать не хочу. Да мы немного, честное
слово, на всех два ведра.
— Чего? — грозно спросил Коган. — Водки?!
Яхонтов молчал.
— Нельзя, — отрезал Коган. — У меня за вашу весен­
нюю пьянку предупреждение по партийной линии. Доволь­
но четверти.
68


Тракторист вздохнул.
— Ну, ладно, мы вас подводить не будем. Только вы
учтите, на отделении сорок человек да гости.
Директора смягчил покорный тон тракториста, и он
добавил:
— Ну, ладно. Я это учитываю. Водку покупать запре­
щаю. Пиво и ситро. Хоть бочку. Пусть пьют. От совхоза
еще кое-что будет.
Лукаво блеснув глазами, Яхонтов согласился на это
предложение и, договорившись поехать в город за покуп­
ками, ушел.
— Вот он какой герой, — сказал директор Веронике. —
И на работе и в гуляньи удержу не знает. Широкая на­
тура. Спросили его: «Скажи, в чем секрет твоего рекор­
да?» Он говорит: «У меня вообще никаких секретов нет,
это каждый сможет, если захочет».
Под их разговор Оля уснула. Разбудил ее телефонный
звонок. Она посмотрела на свои часики — половина вто­
рого. Софья Борисовна еще не спала, она подошла к теле­
фону.
— Слушаю, — сказала она. — Это ты, Иосиф? Ты
спать собираешься или нет? Не думаешь? Что? Какая
каша?! Ты хочешь знать, как варить? Ну, так ты никогда
нс узнаешь. А из чего ты ее хочешь варить? У вас же
одна пшеничная крупа и никаких жиров. Он в два часа
ночи хочет знать, как варить кашу из пшеничной крупы!
Ну так возьми крупу и воду напополам. Когда разварится,
влей два литра молока, и у тебя каша будет шоколадом
пахнуть. Пальчики оближешь. Ну да, половина крупы, по­
ловина воды... Будет шоколад. Это я тебе говорю.
Она повесила трубку.
— Этому еврею, — проворчала она, — уже мало земли,
он еще хочет кашу варить. Теперь я уже знаю, в кого уро­
дились наши дети. Они — типичный папа.
Видимо, Софья Борисовна привыкла к одиночеству и
могла разговаривать сама с собой...

7
Совхоз закончил сев. На первом участке-победителе
устроили праздник. На площадке перед конторой расста­
вили столы, собранные со всего поселка. Ужин был устроен
под широким, теплым вечерним небом. Директор сам про­
69


контролировал — вина не было, пива по пол-литра на че­
ловека. И он успокоился только тогда, когда все оно было
выпито. Осталось ситро.
Бочка стояла прямо на улице. Из нее наливали в ведра
и разносили по столам. Розовая вода карамельного вкуса
очень понравилась всем, и ее пили с такой охотой, словно
умирали от жажды в знойной пустыне.
Директор выпил ситро, крякнул и понюхал стакан.
— Позовите Яхонтова, — приказал он.
Пришел Яхонтов, разодетый с предельной роскошью, с
завитым чубом и в новых сапогах. Чувствуя себя героем
дня, он держался очень солидно. Но перед директором не­
сколько растерялся.
— Сколько градусов? — спросил директор, указывая
на ситро.
— В ситре градусов не бывает, — политично заметил
Яхонтов. — Запах есть, это я еще в городе заметил. От
бочки запах. Не моют черти... А водки, вы сами видели,
две четверти.
— А там сколько?—кивнул директор на бочку.
Яхонтов сокрушенно вздохнул:
— Уж и выпить не дадите. Мы же открыто. Ну, ведро
влил на целую бочку еще в городе, когда ездил. Да вы
плюньте на все, выпейте. Яхонтов вас никогда не подво­
дил и не подведет. Очень я вас прошу, уважьте.
Директор махнул рукой, и Яхонтов поспешил уйти. Он
влил в бочку не одно, а пять ведер.
Праздник разгорался подобно костру. Вот он уже пы­
лает, бросая в темнеющее небо золотые искры веселья и
пламенем окрашенный дымок. Яхонтовское ситро сделало
свое дело. Все громко разговаривали, пели, затевали пляски.
Сначала ничего не выходило, потом развернулся пляс та­
кой, что земля загудела.
Вероника одна, наверное, скучала. Пыталась она пого­
ворить с директором, но тот уже хлебнул «ситро» и сидел
на табуретке, далеко от столов, широко расставив колени и
удовлетворенно посматривая на разгулявшийся народ.
Танюша, взявшая под свое покровительство Олю, не
отпускала ее от себя весь вечер. Да Оле и самой никуда
не хотелось уходить. Ей было очень хорошо и очень весело.
Те самые молодые парни, которых она видела за пять дней
своего пребывания в совхозе на работе в промасленных спе­
цовках, сейчас были совсем другими.
70


Они отмыли с себя копоть и грязь, переоделись и гор­
до почувствовали себя героями праздника. Они честно за­
воевали его и радушно готовы были разделять со всеми
свою гордость и радость.
Появилась гармонь. Ее вынес из конторы щеголеватый
счетовод, которого все звали Паня. Он был ослепителен в
праздничном наряде. Все блестело на нем — сапоги, пояс,
залихватский зачес и наглые глаза сердцееда. Но он был
не гордый, этот Паня, и играл целый вечер все, что тре­
бовали. Он правду сказал, что любит красивую работу, —
играл он хорошо.
Оля протанцевала со всеми и под конец, устав, присела
с Танюшей на крылечке. Повыше их, на перилах, сидел
Паня, лениво перебирая басы. Большинство пирующих
уже разошлось, молодежь разбилась на парочки и тоже
как-то растворилась в нежной теплоте весенней ночи.
На стол перед директором поставили лампу—там со­
бралось солидное общество людей пожилых, и разговоры
там велись солидные. Поговорили о тракторном заводе, что
строится в Сталинграде, о первых колхозах, о своих ра­
нах, полученных на гражданской войне, о пятилетием плане,
поспорили о преимуществах «Катерпиллера» перед «клейтраком».
Вдруг гармонист откинул волосы назад, вздохнул, и
гармонь в его руках шумно вздохнула. Он склонил чуба­
тую голову к расписным ее мехам, и запела она что-то
очень родное, что само собой возникает в душе, и сказать
такое невозможно обыкновенными словами.
А Танюша, обхватив Олю за плечи своей полной рукой,
запела то же, что и гармонь:
Мальчишечка, бедняжечка.
Он склонил свою головушку.

Сидящие за столом замолчали и посмотрели в ту сто­
рону, откуда вдруг раздался этот полный красивой печали
голос.
Он
Да
Да
На

склонил головушку.
на правую сторонушку,
на правую, да на левую,
грудь на мою на белую...

Таня пела теперь, не приглушая своего звучного силь­
ного голоса. Песня ее взмывала над поселком и царила над
71


ним, печальная и волнующая песня матерей и бабок, старая
неумирающая девичья печаль. Приняла Танюша ее, песню
эту, по наследству, как драгоценный дар, и теперь щедро
развернула в тишине ночной. Слушайте, люди добрые,
слушайте, как тоскует девичье сердце:
На груди мальчик лежал,
Тяжело вздыхал.
Тяжелей того девка плакала.
Не по батюшке, не по матушке,—
По милом дружке, по Иванушке.
Ты прости, прощай, красавица,
Красота мне твоя очень нравится...

Кончилась песня, но долго еще звенит она в ночной
тиши, и каждый слышит, как бьется она в душе, рвется
к теплым звездам, и сердце распахивается широко, как
мир.
Щеголеватый конторщик шумно вздохнул мехами гар­
мони и такой же широкой своей грудью и, наклонившись к
притихшей певице, жарко вздохнул:
— Красота мне твоя очень нравится... Танюша, сердцекамень.
— Отвяжись! — гневно ответила девушка. —Кого люб­
лю, тому сама скажу. На свадьбе на моей играть будешь,
тогда и увидишь. Пойдем, подружка Оленька, пойдем в
степь. Я тебе про любовь свою одно только словечко
скажу.
И, легко поднявшись и не отпуская Олиных плеч, она
повела ее мимо домиков в темноту степной ночи. Они шли
медленно, обе молодые, красивые, думая о любви, каждая
о своей и по-своему.
— Люблю я, Оленька, человека одного. Вот как люб­
лю и сказать не сумею т<бе. Слова такого не знаю. И он
меня любит и ждет к себе. И скоро поеду к нему. Слы­
шишь, как сердце бьется. Это он обо мне вспомнил.
Она заглянула в Олины глаза, полные затаенной тре­
воги и ожидания.
— Любишь, Оленька?
Оля, удивляясь своей дерзости и тому, как легко она
вдруг раскрывает перед этой малознакомой девушкой тай­
ная тайных своего сердца, заговорила:
— Люблю, Танюша. Я даже и не знала до этой ми­
нуты, что люблю.
72


— Как же так?
<— А вот так. Я и сама не знала. А сейчас вдруг сразу
и открылось все. Я ведь и сюда ехала от того только, что
не знала, что со мной. Вот как будто я сразу через десять
лет шагнула и нужно к новой жизни привыкать, а я еще и
старой не забыла. А потом приехала сюда, и мне стыдно
было, очень стыдно. Все работают, все себя забывают, а я
хожу и в свою душу смотрю. А потом тебя увидела, такая
ты красивая, молодая, а вся в масле, в пыли, под трактор
лезешь. Я у тебя тогда гайки взяла — помнишь? — подер­
жать. Они грязные А у меня руки чистые, розовые. Я их
нарочно об эти гайки измазала. Вот от этого мне легче
стало. Все-таки не зря я тут в степи торчу. От любви спа­
саюсь. Я ведь понимаю теперь, что хорошо любить и не
стыдно любить, когда заслужишь любовь. От безделья,
наверное, любить стыдно.
Танюша, задумавшись, слушала исповедь подруги.
— Вот какая ты, — сказала она, помолчав, — малень­
кая, а строгая для себя. Я сейчас даже словно меньше тебя
стала... Оленька, а ведь я тебе письма писать стану. А в
городе буду, заеду. Примешь?
В поселке жалобно вздыхала гармонь. Вдруг она за­
молкла, и кто-то громко закричал:
— Оля!
— Тебя кличут. Пора ехать, наверное.
По степи скользнул голубой свет автомобильных фар.
Девушки повернули обратно и не спеша пошли к поселку.
8

Утром, когда Оля после недельного перерыва собира­
лась в школу, за ней зашел Сережа Вьюга. Он был чем-то
сильно озабочен и не скрывал этого, как и вообще не умел
скрывать своих настроений.
— Ты скоро? — осведомился он, разглядывая Ольгу
своими пытливыми, быстрыми глазами
— Сейчас. А что случилось?
— Кое-что случилось. По дороге расскажу. А ты вро­
де выросла. Нет, честное слово, ты уж на девчонку не по­
хожа.
— Меня подменили в совхозе, — ответила Ольга с ка­
кой-то новой певучей и лукавой ноткой в голосе, которой
раньше не было у нее. Да и сам голос будто стал звучнее,
6 Новый Венец
73


медлительнее. Они вышли из дома и пошли рядом по
влажным от весенней свежести доскам тротуара.
— Слушай, Ольга, — волнуясь, начал Сережа. — Наша
многолетняя дружба... а в общем я не хочу вмешиваться в
ваши дела. Но Гаврик наш друг. Твой и мой, и мы все
должны вместе разрешить.
— А что Гаврик?
— С ним творится что-то странное. То есть сначала я
его не понимал, а потом понял. Когда ты уехала, он ска­
зал мне — вот дурной ведь! — что жить он больше не мо­
жет, что ты его осмеяла... его чувства и надежды, и он
должен покончить с собой.
— Гаврик? — встревожилась Ольга. — Ну и дурак же.
Так это он в самом деле о любви говорил? Знаешь, Се­
режа, он начал декламировать стихи. Монолог Дон-Жуана.
В тот день, когда мы с урока сбежали. Так смешно чи­
тал, я думала нарочно, дурачится. А оказывается, это са­
мое серьезное объяснение в любви? Я только посмеялась.
Ведь это смешно? Смешно же?
— В общем, да, — согласился Сергей, но как-то мрачно
и нерешительно. Помолчав, твердо сказал:
— Смешно и глупо. Но дело не в том. С товарищем
так не поступают. Тайком ушел от меня «цвести» и начал
тебе стихи читать. В другое время надо бы его проучить,
а сейчас ему и без того туго.
Сергей Вьюга славился в школе как писатель. Его со­
чинения привлекали внимание учителей, их читали в стар­
ших группах, как образцовые. Его стихи переписывались
в альбомы, помещались в стенгазете. Даже в городской
газете было напечатано несколько его стихов. Но от
этого он не возгордился. Только строже стал относиться
к своим литературным опытам, хотя, впрочем, не прида­
вал им большого значения, собираясь по окончании школы
идти в какой-нибудь технический вуз.
Оля тормошила его:
— Да что с ним? Ну чего же ты молчишь, Сережа?
— Так я же тебе говорю. Он сделал первую глупость,
а потом без передышки совершил и вторую, уже большую
глупость. Он бросил школу. Через месяц кончаем, а он
бросил.
— Как бросил?
— Перестал учиться и заявил об этом. Я пошел к нему
домой, чтобы уговорить. Но там такое дома делается, что
74


я не знаю, как он все это перенесет. У него дома, сама
знаешь, условия ненормальные. Отец пьяница и деспот.
Мать на базаре пирожки продает. Оба они считают Гав­
рика дармоедом. Я вообще не знаю, как у него хватило на­
стойчивости доучиться до девятой группы. Это просто
героизм. Я это понял только, когда побывал у него в пос­
ледний раз. Черт знает, что такое. Девять лет дружили,
а как человек живет — не знали. Он гордый оказался.
— Мы должны помочь ему, — решительно сказала
Ольга.
— Теперь уже, кажется, поздно. Я тебе по порядку все
расскажу. У него умер отец. Напился и умер. На третий
день, как ты уехала. Мать зарабатывает гроши. Гаврик и
раныпе-то подрабатывал немного: отец у него радиотех­
ником на телеграфе работал, приносил детали, материалы,
и они вдвоем радиоприемники собирали.
Ольга остановилась на повороте из сквера к школе.
— Знаешь, Сережа. Пойдем к нему. Сейчас пойдем.
Может быть, еще можно помочь.
— А уроки?
— Уроки, уроки. Ведь товарищ он нам. Опоздаем на
час. Идем.
Они повернули обратно и, пройдя через несколько улиц,
свернули в немощеный переулочек. Здесь стоял большой
обветшалый дом. Ворота, ведущие на грязный двор, давно
не запирались. В глубине двора стояла маленькая избушка,
такая же старая и ветхая, как дом. В этой избушке с
окнами на уровне грязного двора и жил Гаврик.
Дверь была заперта. Им отворил сам Гаврик, похудев­
ший за эти дни. Был он непричесанный, одежда в беспо­
рядке, на босых ногах стертые порванные калоши.
— Это вы?—с изумлением и каким-то испугом протя­
нул он. — Ну проходите. Осторожнее, здесь две ступеньки
вниз.
Он запер дверь и торопливо прошел по маленьким
сеням.
— Вот сюда. У нас не прибрано. Мать с утра ушла.
Маленький домик был перегорожен на три части лег­
кими, не доходящими до потолка перегородками из старых
выбеленных известкой досок. Дверь на кухню занавешена
пестрой, захватанной жирными руками занавеской. Другая
дверь, ничем не занавешенная, вела в маленькую конурку,
очевидно, в мастерскую. Там стояла постель, устроенная
75

6*


на японках и досках. Под ней, в углу, и около нее лежали
мотки провода, железные обрезки, куски эбонита. На пол­
ке над постелью в маленьких ящиках и жестяных банках
хранились мелкие детали и инструменты. На постели стоял
большой раскрытый ящик радиоприемника, над которым
Гаврик работал, когда пришли гости.
Он усадил их в самой большой комнате, которая слу­
жила залом, столовой и спальней одновременно и была
чисто убрана, с тем дешевым щегольством, с каким уби­
рают лучшую комнату в маленьких домах на окраинах го­
рода.
Над двумя окнами висели бумажные занавески, выре­
занные мелкими фестонами, с крупными красными цвета­
ми, сделанными из тонкой стружки. Между окнами в про­
стенке — дешевое попорченное сыростью зеркало в резной
раме, тоже украшенной искусственными цветами. Под зер­
калом — столик, накрытый белой вязаной скатертью. На
столике — большая гипсовая собака с грубо намалеван­
ными человеческими глазами в черных толстых ресницах.
Стены украшены множеством фотографий в рамках из
морских ракушек, из цветной соломки, из картона и выпи­
ленных из фанеры. На самом видном месте в большой ба­
гетной раме под стеклом помещалась фотография отца и
матери в лучшие дни их жизни. Она молодая, самодо­
вольная, с глазами навыкате, в подвенечном платье. Бе­
лая, словно накрахмаленная фата спадает на ее широкие
плечи и волной огибает мощный бюст. Она стоит, поло­
жив толстую руку на плечо мужа. Он — маленький, в не­
лепом широком пиджаке, смотрит прямо перед собой не­
большими глазами, заносчиво повернув набок голову. Фо­
тография была старая, сделанная в ту пору, когда изобра­
женные на ней так много ожидали от жизни, не зная еще,
что такое самая жизнь. Сейчас фотография висела здесь
как символ несбывшихся надежд, как укор, который любит
бросать жизнь в лицо обманутым ею.
Заметив, что гости смотрят на фотографию, Гаврик
злобно усмехнулся. Здесь, дома все угнетало его, прини­
жало, и теперь он, по-видимому, не хотел скрывать этого.
На чистом некрашеном полу старые пестрые дорожки.
У двери широкая деревянная кровать с зеленым стеганым
одеялом, ровесником свадебной фотографии, под которым
спали только однажды и как раз в тот день, когда невеста
надела и сняла накрахмаленную фату.
76


Ольга и Сергей сели на стулья, по обе стороны зеркала,
Гаврик скрылся в комнатке-мастерской, очевидно, служив­
шей ему и спальней. Минуты через три он вернулся. Воло­
сы (го были приглажены, он обулся в тапочки и подпоясал
ремешком помятую рубашку.
Все трое понимали, что свело их вместе в этот утренний
час, но никто не знал, как заговорить об этом.
Наконец Ольга спросила:
— Значит, в школу больше не пойдешь?
— Не пойду, — угрюмо ответил Гаврик, яе глядя
на нее.
— Ты все еще сердишься на меня? — снова спросила
Ольга тем певучим голосом, который утром поразил Сер­
гея своей новизной, но сейчас в нем было столько теплого
участия, что Гаврик вздрогнул и посмотрел на девушку.
— Нет, — звонко ответил он. — На тебя мне сердиться
не за что.
На лице его вспыхнул яркий румянец, глаза заблестели,
он еще что-то хотел сказать, но Ольга перебила его:
— Гаврик, ты должен окончить школу.
— А кормить кто будет? — резко ответил Гаврик.—
Я ведь теперь на самоснабжение перешел.
Видно было, что ему очень трудно говорить об этом:
он скучал о школе и всякое напоминание о ней возбуж­
дало бешеное бессилие. Он невесело рассмеялся.
— Ладно. Об этом не будем говорить. Я на отцово ме­
сто поступаю, в телеграфную контору, радиотехником.
Я ведь мастер. Не всем ученым быть. И все. Переменим
пластинку. У меня теперь совсем другая жизнь начинается.
Видеться будем не часто. А на тебя, — посмотрел он на
Ольгу быстрым взглядом и, как бы оступившись, запнул­
ся,— нет, не сержусь я ни на кого. Были вы хорошие
друзья, счастливо проиграли мы свои годы, пора начинать
новую жизнь. Я ее уже начал. Плохо ли, хорошо ли, сам
не знаю.
Он замолчал и вопросительно поглядывал то на Оль­
гу, то на Сергея, ожидая от них оценки его поступка, но не
дождавшись, спросил:
— А вы в школу?
— Да, вот решили посмотреть, как ты живешь, — от­
ветил Сергей.
— Посмотреть?—стиснул зубы Гаврик. — Ну, посмот­
рите. Полюбуйтесь. — И он сделал широкий жест длинной
77


жилистой рукой. — Смотрите. Вся моя жизнь была перед
вашими глазами, а вы только сейчас увидели ее. Может
быть, уйдете отсюда и посмеетесь? Смейтесь сейчас!
— Гаврик!—укоризненно проговорила Оля, широко
открывая глаза. — Ну как же тебе не стыдно!
— Мне не стыдно, — запальчиво подхватил Гаврик.—
Я привык стыдиться. Всего, всегда. Как только понимать
начал, то первое, что я понял детским своим разумом, это
был стыд. Я был виноват всегда и во всем. Отец и мать
корили меня тем, что я родился на свет, а я стыдился
своего происхождения. Сын пьяницы и базарной торговки!
Вот они, посмотрите на эту свадебную фотографию. Пред­
ки. Чего же мне ждать!
Он стиснул зубы и закрыл глаза, словно от страшной
боли.
— И как далеко от меня Соловьиная улица и голубой
домик. Там в зале висит портрет героя гражданской вой­
ны, перед которым я преклоняюсь. Там же рядом порт­
рет женщины, которой я обязан жизнью больше, чем ма­
тери. Их дочери легко смотреть людям прямо в глаза, ей
нечего стыдиться. Ни жизни, ни людей.
Ольга быстро поднялась и шагнула к Гаврику, трепе­
щущая и возмущенная, но он только сверкнул гневным
взглядом:
— Не надо. Сядь на место. Я еще не все сказал. Я ни­
когда не говорил ничего и не скажу больше. Один раз дай­
те человеку крикнуть и умереть.
— Ну и кричи, — жестко сказал молчавший до того
Сергей. — Кричи о своей глупости. Ну, громче кричи.
— И буду кричать, и ничего ты мне не сделаешь, —
все еще заносчиво ответил Гаврик, но уже погасло злобное
возбуждение, вдруг охватившее его, и он устало опустился
на стул. Губы его скривила горькая улыбка.
— Ты прав, незачем кричать. Кто услышит? Даже вы,
мои друзья, самые близкие, не хотите слушать. Кто же
еще?
— Мы пришли к тебе по делу, — рассудительно заме­
тила Ольга. — И давай говорить о деле. Ты должен за­
кончить школу.
— Должен.
— Вот и давай обсудим, как тебе помочь.
Гаврик махнул рукой, как бы отталкивая от себя все,
даже дружески протянутую руку.
78


— Не надо. Если вы считаете себя друзьями, оставьте
меня в покое. Забудьте, что живет на свете Гаврик Фи*
таев. О! И фамилия-то какая. Фита. Последняя буква, пос­
ле нее только ижица.
— Ты не устраивай истерики, — снова строго прервал
его Сергей. — Можешь говорить спокойно?
— Теперь могу!
— Ну, так и скажи, что надо сделать, а не знаешь, мы
придумаем.
—- Я тебе в ухо дам, — спокойно ответил Гаврик.
— Гаврик! — воскликнула Ольга.
— Я пошутил, помните, как раньше было: не понрави­
лось что — сразу и драка. Просто и хорошо. А через пять
минут снова друзья. Мушкетеры. Вот и прошу, по-друже­
ски, кончим на этом.
Наступило молчание. Вспышка Гаврика сбила все на­
строение Ольги и Сергея. Да и сам он уже стыдился своей
злости и считал себя неправым. Надо было идти, но уйти
так, не сказав ничего, казалось неловко, а слова не
приходили в голову. Тяготились и молчанием, и друг
другом, но никто не знал, что надо сейчас сделать, что
сказать.
Все трое чувствовали, что наступает перелом в их жиз­
ни, что все меняется, что надо по-другому жить, разгова­
ривать и даже смотреть друг на друга. Сразу остались по­
зади и бурные игры, и стремительные набеги на сады, и
путешествия по старому «замку», и простые бездумные от­
ношения — все, все пропало, словно сон. Проснулись — и
ничего нет, все надо начинать сначала. Наступает новый
день, а какой — покажет будущее.
— Ну, собирайся, мушкетер, — поднялся Сергей, впер­
вые произнося это почетное звание с теплой усмешкой.
Поднявшись, он направился к двери.
— Идешь?
— До свиданья, — сухо ответил Гаврик. И вдруг ожи­
вился, забежал вперед, широко распахнул Перед ними
дверь. Они вышли на двор, такой же, как в детстве, про­
сторный и залитый солнечным теплом.
— Прощай, мушкетер, — снова усмехнулся Сергей.
— И вы не забывайте... — крикнул Гаврик, стоя в раме
низеньких дверей своей избушки. Он делал вид, что не за­
мечает невеселой насмешки Сергея над тем, что недавно
было так дорого и что роднило их в годы детства и юности.
79


Но это ему не удалось. Он не выдержал и, глядя прямо
на друзей, тихо сказал:
— Идите. Я вас догоню. Я сейчас.
Сергей и Оля вышли из ворот и остановились, поджи­
дая Гаврика.
Сергей вздохнул:
— Конец первого тома.
Оля ничего не ответила.


третья

Глава

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!
...Вся земля, со всем, что на ней есть,
дана нам для жизни, для признанья
этой жизни, всюду, где она есть.

А. Грин,

1

На выпускном вечере Гаврик спросил Сергея, что он
думает делать: учиться дальше? работать?
Этот вопрос, волнующий всех выпускников, почемуто — а Сергей и сам не понимал, почему — его не трогал.
Он просто не мог на него ответить, не потому, что ника­
ких ясных перспектив у него не было. Наоборот. Со свой­
ственным ему увлечением он мечтал о многих делах, находя
в каждом, как ему казалось, свое особенное место. Но ни
на одном не мог остановиться, с горечью замечая, что ни
одно из всей этой массы будущих дел по-настоящему не
волнует его.
Он сказал Гаврику:
— Ты не выбирал себе специальности. Она тебе по
наследству досталась. Отец был связист, и ты тоже...
Гаврик сморщил веснушчатое лицо, словно на него брыз­
нули холодной водой, и медленно ответил, не соглашаясь и
не споря:
— Ну, это как сказать...
Он вообще после смерти отца стал как-то взрослее, со­
лиднее. Говорил мало и неохотно и, вероятно, желая под­
черкнуть свою солидность, приобрел привычку морщить
лицо.
81


Он вообще важничал, гордясь перед всем классом тем,
что «живет на своих харчах». Савелий Семенович помог
ему устроиться работать на почту дежурным монтером. Ра­
бота была вечерняя и не мешала учебе. Он скоро привык
готовить уроки под стук телеграфных аппаратов, ожидая
вызова. Конечно, трудно учиться и работать, но теперь все
это позади: и школа и неинтересная работа. Все позади.
А впереди что?..
Он сидит рядом с Сергеем на широком школьном подо­
коннике в конце огромного полутемного коридора. В зале
духовой оркестр играет какой-то веселый танец; ни Гав­
рик, ни Сергей танцевать не умеют и поэтому не знают,
что именно играет оркестр. Но музыка действует и на них
возбуждающе, и они начинают разговаривать громко, зная,
что никто их не услышит.
— Нет, ты мне как другу скажи, — допытывался Сер­
гей, — не хотел бы ты стать, например, геологом?
— Зачем? Я буду не связистом, как ты сказал, а ин­
женером радиосвязи.
— Твердо?
— Вполне.
— А я вот еще не решил,—небрежно сказал Сергей.
Гаврик недоверчиво посмотрел на друга. Он на минуту
утратил наигранную солидность, в его глазах зажглось
прежнее мальчишеское любопытство.
— Мушкетеры на распутье. Нет, правда. Ты кем бу­
дешь?
Сергей честно рассказал Гаврику о своих мечтах и со­
мнениях.
— Ясно, — подытожил Гаврик. — Фантазия опережает
действительность. Ты будешь писателем.
— Писатель — не профессия.
— А как же Ленин в анкете писал: профессия — лите­
ратор.
Сраженный таким доводом, Сергей сказал:
— Ленин. Так он же революцию делал! Он не только
писал... Тоже сравнил. Ленин! А я что?
Так и не выяснив главного, что он мог бы пожелать для
себя в настоящем для будущего, Сергей вышел на высокое
школьное крыльцо. Там, окруженный выпускниками, стоял
секретарь горкома комсомола Дымов. Разговор шел о том
же — что делать после школы.
Шел тридцатый год — второй год первой пятилетки.
82


Сверстники Сергея, вернее, сыны своего времени хотели
строить, повелевать машинами, спускаться в шахты, подни­
маться за облака. Все, даже девочки, собирались стать гео­
логами, инженерами, строителями, летчиками; в крайнем
случае соглашались на медицинский институт и ни в коем
случае — на педагогический. Иначе они не были бы верны­
ми детьми своего времени.
У Сергея не было определенной мысли, и он честно при­
знался в этом.
— Почему? — резко спросил секретарь горкома, при­
вставая на цыпочки.
Он был низковат ростом и в минуты душевного волне­
ния всегда привставал на носки. Маленький, полноватый
для своих двадцати лет, он был необычайно подвижен,
легко вспыхивал и умел зажигать других. Для него не су­
ществовало непреодолимых препятствий. Он был похож на
снаряд, начиненный взрывчатым веществом. Его выступ­
ления были всегда убедительны, толковы и внушали уве­
ренность, что все получится именно так, как он говорит.
Молодежь его любила за то, что он не старался казаться
старше своих лет и не считал мелкие житейские радости
недостойными великих дел эпохи.
Он пришел на школьный вечер, произнес пламенную
речь о светлой дороге, которая ожидает всех молодых
строителей социализма и с увлечеием протанцевал весь ве­
чер, выбирая почему-то высоких девушек. В перерыве меж­
ду танцами и играми он многим задавал один и тот же во­
прос. Определенность желаний и ясность перспектив не
удивляли его. Все было в порядке. Ответ Сергея тоже не
удивил, но требовал разъяснений.
Сергей это понял. Не из простого любопытства задава­
лись такие вопросы. Он признался.
— Я и сам не знаю, почему.
— Понятно, — согласился секретарь. — Ну, пошли, по­
танцуем еще.
Поднимаясь по ярко освещенной лестнице, он сказал:
— Придешь завтра ко мне, часов в двенадцать.
И пошел вперед навстречу музыке, не ожидая согла­
сия, зная, что его приказание не может быть не выпол­
нено.
Снова пришлось отвечать на этот же вопрос в пять ча­
сов утра на Новом Венце. Задала его Оля. Они вдвоем
сидели на самом краю обрыва. Над Волгой поднимался
83


розовый туман. Под ними стремилась могучая река. С нее
доносились хриплые зовы пароходных гудков, дробный гро­
хот якорных цепей, удары грузов о звонкую стальную па­
лубу — там была жизнь — властная, требовательная, кото­
рую не закроешь никаким туманом. И в порту, и здесь на
Венце все было розовым, умытым от росы. Белое платье
Оли, открытые руки, лицо, волосы — все казалось розовым,
невесомым, как туман. А что скрывалось под этим тума­
ном? О чем думала Оля? С чем, а главное, с кем связы­
вала она свои мечты?
Вот вопрос. А где ответ?
— Знаешь, Ольга, трудно сказать, кем я буду. Может
быть, инженером. А почему не быть библиотекарем? Сче­
товодом? Не все ли равно? Мой отец был конторщиком
на пристани, а погиб на буксирном пароходе, сражаясь
против белогвардейцев. Кстати, пароход назывался «Сере­
жа». Может быть, я стану домовладельцем, поскольку
отец оставил мне в наследство дом...
— Ясно. Ты не хочешь отвечать, — сказала Ольга.
— Так я же ответил. Я хочу быть человеком. И еще
я хочу... — он на минуту запнулся, встретив ясный, чуть
иронический взгляд девушки, ждущий ответа, — я хочу,
Ольга, всю жизнь быть с тобой...
Он вскочил со скамейки, готовый на любой поступок.
Оле так и показалось, что он сейчас упадет перед ней на
колени или бросится вниз с обрыва, такой у него был от­
чаянный вид. Нужно было предотвратить глупость, кото­
рую он может совершить, и Оля тоже стремительно под­
нялась, легкая, как птица, трепещущая от переполнявших
ее чувств, и близко подошла к нему. Сергей не понял ее
порыва, да Ольга и сама не знала, зачем она это сделала.
Она просто* подошла к нему, и будь он старше, может
быть, он просто обнял бы ее, после чего все стало бы со­
вершенно ясно. Но он не мог еще этого сделать. Любовь
не приобрела еще живых, осязаемых форм, она еще не
спустилась на землю
Они стояли так друг против друга одну только нескон­
чаемую минуту, не решаясь сделать ни одного движения.
В этом было что-то от мальчишек-драчунов, не мигая гля­
дящих в глаза и грозно сжимающих в карманах кулаки.
Стоит одному сделать движение — и закипит жаркий бой.
Но ни Ольга, ни Сергей не сделали этого движения.
Порыв прошел. Ольга сказала:
84


— Гаврик молодец.
— Да, — сказал Сергей.
— Доучился все-таки.
— Молодец Гаврик.
После этого уже ничего не стоило сказать:
— Ну, пошли. Проводи меня, Сережа.
И вздохнула.

2

Утром Сергей сидел в кабинете секретаря горкома ком­
сомола, ошеломленный его предложением — написать пьесу.
— Скоро годовщина нашей организации. В театре бу­
дет концерт, а, понимаешь, пьесы нет. Надо в одном дей­
ствии, повеселее. У тебя получится.
Сергей сказал, что пьес он никогда не писал, на что
секретарь возразил:
— Мало ли чего ты не делал. Ты, когда родился, и
ходить не умел, а потом научился. В газете я читал твои
очерки.
И Сергей, сам не доверяя себе, согласился. Тогда Ды­
мов снова ошеломил его, сказав, что пьеса должна через
два дня лежать у него на столе. Он прочно пришлепнул
короткопалой ладонью какие-то бумаги, показывая место,
где должна лежать пьеса, которую Сергей напишет.
Напряженное спокойствие Дымова и его уверенность
так заразили Сергея, что он поверил, что пьесу напишет,
и ему даже показалось, что он уже видит ее под прочной
ладонью секретаря горкома.
— Напишу, — пообещал он.
-Ну,смотри. Не напишешь — на бюро вопрос поста­
вим, — пригрозил Дымов не то шутливо, не то серьезно. —
Завтра зайди, расскажешь, что и как.
Сергей весь день бродил по дорожкам на Новом Венце,
сидел на скамейках, глядя на Волгу, на просторные зареч­
ные дали, несколько раз пил ситро в нарядной будке. Вид
у него был, наверное, такой суровый и отчужденный, что
продавщица ситро спросила его:
— Вы с похорон или на похороны?
— Мне стакан похолоднее, — безнадежно
ответил
Сергей.
Продавщица была немолода, но это не мешало ей ярко
красить губы и кокетничать с потребителями ее прохлади85


тельной продукции. Протягивая Сергею стакан с ядовито­
розовой водой, она смеялась, собирая в трубочку губы. Ру­
биновые серьги колыхались в ее ушах.
Далеко на голубой реке зажглась звездочка бакена,
проливая в воду тоненькую струйку света. Сильнее за­
пахло цветом липы. День прошел. Сергей вздохнул. Как
это писатели пишут пьесы? Как приходит сюжет? Он вы­
брал скамейку в самом дальнем углу бульвара и целый час
сидел, вспоминая знакомые пьесы.
Наверное, у него в это время было такое томное лицо,
такая мечтательная грусть в глазах, что две девушки, про­
ходя мимо, громко засмеялись, и одна сказала другой:
— Кого-то ждет, мученик...
Сергей стремительно вскочил и бросился в другую сто­
рону. Если он и похож на влюбленного, ожидающего сви­
дания, то ждет одну единственную, как ее, — Талия, что
ли, муза театра. Больше ждать некого.
Вспомнил Ольгу и все, что произошло сегодня утром.
Он, кажется, пытался объясниться в любви. Очень глупо
все получилось. Она подошла к нему, а он не знал, что
сказать, стоял как дурак и, наверное, глупо моргал глаза­
ми. Тоже, герой-любовник. Вот написать об этом пьесу —
смеху было бы!
И все же интересно, что сейчас думает Ольга. Может
быть, пойти к ней? Утром, когда он проводил ее до дома,
она, прощаясь, сказала, как всегда, «до свиданья, Сере­
жа», словно ничего и не произошло.
Сказала «до свиданья» и протянула теплую руку.
А когда и где состоится это свидание? Окончена школа, и
не будет больше ежедневных свиданий на переменах между
уроками.
Предаваясь воспоминаниям, Сергей пробежал всю ал­
лею и повернул обратно. В это время на него налетел
Гаврик.
— От кого спасаешься, Сережа? Я за тобой гонюсь с
того конца.
— Я — гуляю...
— А я думал, рекорд ставишь на короткую дистанцию.
— Глупости думаешь, — обиделся Сергей. — Все маль­
чишество в голове.
Они сели под акацией, усыпанной желтенькими лепе­
сточками цветов. Гаврик положил кепку на колено и, по­
глаживая ее, печально сказал:
86


— Вот и мать то же говорит. У меня сегодня с ней по­
следний разговор состоялся. Не могу я дома оставаться.
Утром говорю: так дальше нельзя жить, говорю, послед­
них частников уничтожаем, нэпмановские лавочки закры­
ваем. Я, говорю, — комсомолец, а ты на базаре торгуешь,
что является пережитком капитализма. А она, знаешь, что
ответила? Спасибо, говорит, что еще пережитки остались,
а то и вовсе жрать было бы нечего. В магазинах поди-ка
купи по карточкам. А на базаре, слава богу, пока все
есть. В общем, ушел я из дому. Вещи свои, сундучок с ин­
струментом у соседей оставил.
Только сейчас Сергей, отрешившись от своих мыслей,
обратил внимание на товарища. Гаврик сидел, поглаживая
кепку и все глубже натягивая ее на колено. Огненные во­
лосы не торчали в разные стороны, как пламя на ветру,
а лежали, аккуратно зачесанные назад. Старенькая холщо­
вая рубашка немаркого коричневого цвета застегнута на
все пуговицы. Вид у него был скорбный, голос суровый,
манеры решительные.
— Как же ты теперь? — не особенно удивился Сер­
гей, припоминая, как недавно Гаврик сгоряча чуть не бро­
сил учебу. Но Гаврик решительно заявил:
— Я все обдумал. Завтра пойду в горком, попрошу
направить на Магнитстрой или в Сталинград на трактор­
ный.
— Ты же учиться собирался, сам говорил, — пытался
Сергей образумить друга. Но у того все было обдумано и
решено. Можно работать и учиться. Кроме того, если по­
везет, он устроится радиотехником, монтером, наконец.
Если сразу не выйдет, то потом — обязательно.
Нет, это не похоже на прежнюю вспышку — тут все
обдумано. Человек нашел свой путь, наметил цель, и не
надо его останавливать. Сергею осталось только поже­
лать Гаврику успеха и позвать к себе переночевать, а если
придется, то и пожить до отъезда.

3

Гаврик переночевал у Сергея, утром ушел в горком
комсомола и вернулся только к обеду. Он притащил не­
большой, но очень тяжелый сундучок и маленький узелок
с одеждой, завернутый в одеяло и стянутый брючным рем­
нем. Он сказал, что едет на Магнитку. В горкоме дали
87


путевку, а денег на дорогу насобирали горкомовские
ребята.
— Я их не просил, сами, понимаешь, догадались... Я не
брал...
Оказалось, своих денег у него было всего тридцать
рублей, с ними Гаврик и собирался пуститься в первый
свой путь.
— Понимаешь, я не брал. А они говорят — дурак.
После, говорят, с получки пришлешь. А это здорово, на­
верное, получку получить.
Когда он немного успокоился и по настоянию Сергея
лег поспать перед дорогой, Сергей вдруг вспомнил, что
'Дымов велел зайти в горком в пять часов. Сергей вышел
из комнаты в сад, чтобы еще подумать о пьесе. Он сидел
на скамейке под старой яблоней, изучая узорчатую тень
сада на залитых солнцем дорожках.
Старый дом, построенный отцом из выловленных в
Волге бревен, украшенный обветшалой замысловатой резь­
бой, походил на принарядившегося старика, греющего
свои морщины на солнце. Дом не велик, но в нем, как н
в каждом добром доме, есть сумрачный зал с изразцовой
печкой и фикусом в зеленой кадке, крохотная столовая и
маленькая боковушка Сергея. Кухня помещается в при­
строе. Как и в каждом доме, есть мезонин, чуть побольше
боковушки. В мезонине живет тетка, сестра отца и един­
ственная родня Сергея.
Изучение узоров на песке ничего не прибавило к мыс­
лям Сергея о пьесе. Он посмотрел на часы. Четыре. Сер­
гей вошел в свою комнатку. Гаврик спал, безмятежно
раскинувшись на узкой кровати и приоткрыв рот. Где-то
ты будешь спать завтра, какая жизнь ждет тебя на суро­
вой уральской земле, найдешь ли товарищей, которые
простят тебе и огненные вихры и рыжие веснушки только
за тэ, что ты замечательный парень. Как бы там ни было,
а ты раньше всех нас нашел свой путь и уже стоишь на
нем обеими ногами.
Сергей сунул руку в карман куртки, висевшей на
стуле, и достал самодельный бумажник, собственноручно
сшитый Гавриком из подклейки старого голенища. Сосчи­
тал деньги. Прибавил к ним двадцать пять рублей, все,
что у него было, и положил бумажник на место.
Часы в зале пробили половину пятого. Сергей по­
спешно вышел из дому.
88


Дымов ждал его. Выслушав Сергея, он подумал и ре*
шительно сказал:
— Вот что. Ни черта у тебя так не получится. Ты
еще два года мечтать будешь. А я на завтра людей со­
зываю пьесу слушать. ^Глазами моргать вместе будем. Ду­
маешь, отморгаешься? гНет. Не поверят в это.
Он еще подумал и, сказав Сергею «посиди, я сейчас»,
вышел из кабинета. Скоро он вернулся со стопкой жур­
налов.
—- Это тебе для вдохновения. Вот тут «Смехач», по­
тешные есть факты. «Безбожник» еще. Всякие случаи из
жизни попов и богов. А я тебя запру. Сиди всю ночь и
пиши.
Сергей вскочил и подошел к Дымову. Тот приподнял­
ся на носках.
— Возражения есть?
— Писатели так разве пишут, создают?
— Если б так, если б их запереть — они бы в месяц
по роману писали.
— Под замком-то?
Дымов опустился на пятки, взял Сергея за плечо, за­
ставил сесть и назидательно произнес:
— Учили вас, учили... Пушкина в Болдине заперли?
Сколько он там написал? Достоевский на каторге писал.
А ты не можешь...
Сраженный примерами из истории русской литературы,
Сергей больше не возражал. Дымов ушел, обещав попоз­
же принести ему поужинать. Щелкнул замок в двери. Сер­
гей остался один.
Против него на диване лежала стопка журналов. С об­
ложки верхнего журнала насмешливо глядел одно­
глазый Иегова в полосатом хитоне. Сергей, иронически
улыбаясь, взял журнал и стал его перелистывать. Некото­
рые заголовки привлекали его внимание. Он прочитывал
по нескольку строк. Какие-то, должно быть, очень хмурые
люди уныло сетовали на несознательность народа, призы­
вали «углубить», «расширить» или «поднять» антирелиги­
озную работу. Все отрицали существование богов, но по­
чему-то дружно обвиняли их во всех людских грехах. Ху­
дожники рисовали широкоплечих молодцов с крыльями
или богов, восседающих на облаках, похожих на перины.
Внимание Сергея привлекла небольшая заметка о том,
как «обновляют» иконы. Он прочел ее. Какой-то пройдош7

Новый Веней

89


ливый странник пришел в село и объявил себя паломником,
вернувшимся из Палестины. Остановившись на ночлег, он
открыл торговлишку «чудотворными» вещами. Хозяйка
избы приобрела у него нетленные штаны святого Георгия
Победоносца, обладающие даром снимать все болезни.
Когда она доставала деньги, странник заметил, что она
прячет их на божницу. Он предложил обновить почернев­
шие иконы. Хозяйка согласилась. Странник взялся за
дело, смыл с икон копоть, а в это время прикарманил
деньги.
Незамысловатый сюжет привлек Сергея. Он сел за стол
и набросал план. Работа началась. Ему еще не были зна­
комы так называемые муки творчества во всем их много­
образии, поэтому писалось легко. Не мудрствуя лукаво,
он описал приход странника, его диалог с глупой бабой. По­
том придумал ее мужа, который приносит деньги и велит
их спрятать, а сам отвлекает внимание странника.
Он перешел к описанию юмористического торга стран­
ника и бабы, оценки ими каждого чудотворного предмета,
при которой баба благоговейно прикладывается к каждому
из них, а потом нещадно торгуется, хает вещь, сбивая цену.
Приложилась она и к штанам, заметив, что пахнут они не
божественным, а вроде земным.
«...Так ведь Егорий-то в человеческом виде являлся,
дура-баба. Ангелу-то на что штаны?..»
Писалось легко и весело. Сергей вскакивал с места, хо­
дил по комнате, изображая в лицах текст будущей пьесы,
придумывал новые подробности и снова садился к столу.
Он и не заметил, как стемнело. Зажег свет, опустил
шторы и снова взял перо.
Кто-то постучал в окно. Сергей вздрогнул. Он совер­
шенно забыл о мире, который существует где-то помимо
его пьесы. Недоумевая, оглянулся, вспомнил, что он сидит
в горкоме. Часы на стене показывали пять минут двена­
дцатого.
Стук повторился. Он отодвинул портьеру. За стеклом
белели чьи-то лица.
— Открой окно, Сережа, это мы...
Узнав Гаврика, Сергей распахнул окно и сейчас же
увидел второе лицо, которого не мог рассмотреть за стек­
лом. Это была Оля. Она протянула ему руку, и Сергею
показалось, что она смущенно улыбнулась, глядя на него
снизу вверх. Гаврик что-то говорил о своем отъезде, о тет­
90


ке, которой позвонил Дымов, и протягивал ему белый
сверток.
— Это тебе ужин тетя прислала.
Пришлось выпустить Ольгину руку, чтобы взять ужин.
Ольга сказала:.
— Гаврик сегодня уезжает, Сережа.
— Поезд в час ночи, — деловито добавил Гаврик то­
ном опытного путешественника. Он явно гордился своим
положением. Он самостоятельный человек, он сегодня пер­
вый раз в жизни сам купил билет, в его кармане лежит
путевка на самую крупную стройку в мире. Его друзья за­
ботятся о нем и гордятся его поступком.
— Ты не опоздаешь? — спросил Сергей. — Я пойду
тебя провожать.
Но оказалось, что уйти ему нельзя. Дверь на замке.
Вылезть в окно и оставить его открытым тоже нельзя.
- Ну, прощай, Сережа, — голос Гаврика дрогнул.
Первое путешествие сопровождается первым прощани­
ем. Сергей схватил протянутую ему руку и втащил Гаврика
на карниз. Они обнялись, прижавшись друг к другу от­
сыревшими вдруг щеками.
— Я вам напишу сразу же, — проговорил Гаврик, утк­
нувшись в шею Сергея.
Он спрыгнул на землю, Сергей протянул ему сверток
с ужином.
— На дорогу возьми. Да возьми же, мушкетер.
— У меня есть. Тетя твоя полный узелок навязала, да
еще Ольга.
— И от меня возьми. Ехать-то не близко. И часы вот
возьми на память. — Сергей рванул ремешок от ручных ча­
сов, снял их и передал Гаврику. Тот не мог их надеть, у
него не слушались пальцы. Оля помогла застегнуть реме­
шок.
Они ушли. Сергей долго смотрел в темноту. Незнако­
мая боль сжимала сердце. Он захлопнул окно и сел к сто­
лу. Ему казалось, что сейчас невозможно писать, что
настроение, необходимое для работы, исчезло. Ему ёще не­
ведома была необъяснимая особенность писательского тру­
да: время тоски, сердечных невзгод — самое творческое
время. Человек тогда только хорошо и много пишет,
когда все его существо изнывает от тоски. Поэтому, ве­
роятно, безнадежно влюбленные вдруг начинают писать
стихи.
91

7*


Прислушиваясь к щемящей боли в сердце, Сергей безу­
частно прочел несколько строк, потом увлекся, взял перо,
исправил слово, вписал новую реплику, зачеркнул диалог
и написал другой и уже не мог остановиться.
Утром, когда Дымов вошел в свой кабинет, Сергей спал
на диване, подложив под голову кипу журналов. На столе
лежала пачка листков. На верхнем написано: «Обновил,
комедия в одном действии».
Дымов требовательно посмотрел на спящего Сергея и
начал читать. Скоро глаза его просияли, он улыбнулся. Он
читал, часто взрываясь короткими бурными смешками.
Перевернув последнюю страницу, он подбежал к Сер­
гею и, поднявшись на носках, хотя в кабинете никого не
было, сказал, удивляясь и ликуя:
— Здорово написал. Здорово, Серега!
Сергей спал, не подозревая, что он уже избрал свой
путь и, хотя неуверенно, делает первые шаги.
4

Путь, усыпанный розами, заманчив только в мечтах.
Идти по такому пути неудобно и небезопасно, потому что
на каждую розу полагается несколько шипов.
Сергей испытал на себе это неудобство.
Пьесу прочли, похвалили, настоящие актеры сыграли
ее в настоящем театре на вечере молодежи, Сергей прослыл
писателем, и, не надо скрывать, голова слегка закружилась
от неожиданного успеха. Но у него было достаточно
здравого смысла, он умел смотреть на себя со стороны,
оценивать глазами других свои поступки. Все это помогло
не зазнаваться.
Потом появились шипы.
С путевкой горкома комсомола он робко вошел в ма­
ленькую редакционную приемную. За столом сидела де­
вушка с подвязанной щекой и смотрела в окно пустыми
остановившимися глазами. Такой взгляд свойствен чело­
веку, у которого болят зубы. Сергей спросил, можно ли к
редактору. Девушка что-то промычала, качнув головой в
сторону двери, обитой черной клеенкой. Сергей постучал.
Конечно, у него усиленно билось сердце и пересыхало во
рту. Он и раньше бывал в редакции, но дальше отдела
культуры и быта не забирался. Он знал, что где-то в не­
досягаемых редакционных глубинах заседает верховный
92


судья, всесильный редактор. Ежедневно он читал в конце
газеты его подпись — Д. Н. Кулаков, но никогда не мечтал
о личном знакомстве с ним.
Д. Н. Кулаков оказался полным рыхлым мужчиной с
оплывшим лицом и толстой складчатой шеей. Астматиче­
ским голосом он предложил Сергею сесть, прочел путевку
и, вздыхая на каждом слове, неопределенно сказал:
— Так. Очерки ваши и пьеску читал. Кадры нам нуж­
ны. Нужны кадры. Журналистов мало, жуликов много.
Он вдруг вытянул руку по направлению к окну и, тыча
толстым пальцем в воздух, приказал:
— Посмотрите! Ближе! Что вы видите?
Прямо против редакции стоял низенький дом в два
этажа. Нижний этаж был полуподвальный. На доме висела
большая синяя вывеска «Переплетная». Сергей сказал, что
он видит переплетную мастерскую.
— Ниже, ниже, — хрипел редактор.
— Ниже вход в полуподвал, там пивная.
— Вот в этой пивной, — устало сказал Кулаков, — у
меня два состава редакции спилось. Всех выгнал.
— Я не пью, — несмело заметил Сергей.
— Вначале все не пьют. У меня из старых газетчиков
один Ненский остался. Заменить некем. Будете учиться у
него.
Он нажал кнопку звонка. Вошла девушка с подвязан­
ной щекой.
— Ненского, — прохрипел редактор.
Девушка ушла. Несколько секунд тишины, которые,
казалось Сергею, никогда не кончатся, сменились шелестом
длинных полос бумаги с оттисками статьи. Редактор читал
статью, раздраженно черкая ее красным карандашом.
В кабинет вошел человек. Что-то судорожное было во
всем его поведении. Он двигался толчками, словно марио­
нетка, которой управляют подагрическими пальцами. Каза­
лось, он никак не мог прикрыть неуверенность развяз­
ностью или замаскировать развязность деланной робостью.
Подойдя к столу редактора, он сел, выставив острые ко­
лени в узких полосатых брючках. Его худое лицо с выдви­
нутыми вперед подбородком и нижней губой не выражало
ничего, кроме равнодушия.
Редактор бросил ему через стол длинные полосы бу­
маги. Ненский поймал их тонкими нервными пальцами и
спросил:
93


— В набор?
— В корзину, — поморщился редактор. — Я вас сделал
секретарем редакции не для того, чтобы вы мне подсовы­
вали разную ерунду. Где вы там нашли крестьян-опытни­
ков? Это же кулацкие хозяйства.
Редактор сердито посопел, ткнул короткой рукой в сто­
рону Сергея, сказав:
— Знакомьтесь.
Сергей пожал протянутые ему костлявые пальцы Нев­
ского и сказал:
— Сергей Вьюга.
Ненский ничего не ответил и только рывками, словно
убирал складной метр, убрал руку, засунув пальцы в кар­
ман короткого пиджачка.
— Возьмите к себе в помощники, — приказал редактор.
Ненский рывком наклонил голову, поднялся и развязно
повел рукой, указывая на дверь:
— Прошу.
В небольшой комнатке, на дверях которой висела таб­
личка «ответственный секретарь редакции», стоял диван.
Его сиденье напоминало горный ландшафт на рельефной
карте. Еще стояли два стола — большой и маленький. Нен­
ский сел за большой стол, беспорядочно заваленный бума­
гой, газетами, рукописями. Здесь было много длинных
бумажных листов, похожих на свитки или старинные гра­
моты.
На маленьком столе лежала старая подшивка и погну­
тый колпак от пишущей машинки «Виктория».
Склонив голову набок, Ненский подумал и спросил:
— Вы думаете, очень весело в редакции работать?
— Не знаю. Как можно думать, не зная.
— Можно, — удивленно отметил Ненский. — Вот что,
юноша...
Сергей перебил его:
— Вьюга.
— Что?
— Моя фамилия Вьюга, — твердо сказал Сергей, гля­
дя в равнодушные глаза Ненского. Тот перестал дергаться,
покосился на Сергея и угрожающе похвалил:
— Хорошая фамилия. Значит, в газете вы не рабо­
тали, — задумался он. — Надо начинать с азов...
И послал его в машинное бюро отнести рукописи. По­
том Сергей принес их перепечатанными, потом сидел и слу­
94


шал, как Ненский ругался с сотрудниками. Одному он кри­
чал: «Где подвал? Что я, голову твою заверстаю, что ли?!»
Другому советовал: «Посмотри, что там у тебя в загоне
осталось, квадратов на шесть, на подверстку».
Потом вошел высокий сутулый человек с грязными,
спадающими на глаза прядями волос и унылым голосом
спросил:
— Кого первого резать? Агронома или этого, ударника,
машиниста?
Сергей с удивлением посмотрел на унылого убийцу, ду­
мая, что тот скорей всего сумасшедший. Но Ненский, не
моргнув глазом, ответил:
— Агронома не надо. Старик его в гранках зарезал.
А машинист у тебя еще не готов? Имей в виду, идет в
завтрашний номер.
Этот обычный деловой разговор, похожий на мрачный
сговор убийц, как и впервые услышанные слова, — гранки,
подверстка, загон, — вызывала трепет в сердце Сергея.
Ненский сказал:
— Сходите в КИБ.
Сергей уже знал — так сокращенно называют в редак­
ции отдел культуры и быта. С удовлетворением отметив
свою осведомленность, как достижение, он пошел в знако­
мый отдел, где уже не раз бывал со своими очерками.
В комнате он застал незнакомую девушку. Она си­
дела на подоконнике. Держа перед собой карманное зер­
кальце, девушка изучала изгиб своих полных краси­
вых губ.
— Ой! — воскликнула она, прижимая руку с зеркаль­
цем к пышной груди. — Вы меня испугали.
Но видно было, что она не очень испугалась. Продол­
жая сидеть на подоконнике, она покачивала голыми ногами
с полными икрами, ласково глядя на Сергея большими
коровьими глазами.
Сергей сказал, зачем он пришел. Она ответила, что
«повелитель отдела уже понес материал к редактору» и
спросила:
— Так вы у него будете работать?
— Да, в редакции. У Ненского.
Девушка перестала болтать ногами.
— У Ненского? — с испугом спросила она. — Ну, тогда
больше недели не продержитесь. Слушайте, проситесь в
другой отдел. Ненский все равно вас съест.
95


Сергею захотелось вызывающе засунуть руки в карма­
ны, но, вспомнив, что он уже не ученик школы второй сту­
пени, заложил руки за спину:
— Это кто кого, — сказал он как мог равнодушнее.
Но его заинтересовали слова девушки, он подошел по­
ближе:
— Вы комсомолка?
Девушка сказала «да» и протянула ему руку. Еще она
добавила, что ее зовут Людмила Зайченко и что рабо­
тает она здесь недавно, но уже успела со всеми позна­
комиться.
— Все дело в редакторе. Вы, наверное, сразу его испу­
гались? Я тоже. А в общем-то никто его не боится, он
очень добрый человек. У него партийный стаж с пятого
года, но он больной и скоро уйдет на пенсию. Ждет заме­
ны. Он ни на кого не накричит, не стукнет кулаком по сто­
лу. Вот Ненский и пользуется. Нас, комсомольцев, Нев­
ский не любит и всячески выживает из редакции.
— А как же вы? — спросил Сергей.
— Меня он не опасается. То есть, я не собираюсь здесь
работать, и он об этом знает. Осенью уезжаю в Самару.
— А до осени будете спокойно наблюдать, как Ненский
выживает из газеты комсомольцев?
Людмила пересела на диван и похлопала пухлой ла­
донью около себя, приглашая Сергея сесть рядом с ней.
Но он не сел. Он стоял против нее, засунув все же руки
в карманы.
— Я вас предупредила. И, если надо, если вам будет
туго, я, конечно, не останусь в стороне. На это можете
рассчитывать.
— И то ладно, — сдвинул брови Сергей. Не вынимая
из карманов стиснутых кулаков, пошел в секретариат. Та­
ким, возбужденным и готовым к драке, он и предстал пе­
ред Ненским. Тот внимательно посмотрел на Сергея, по­
чему-то улыбнулся и сказал:
— Вот что. Сейчас идите домой, отдыхайте, вечером
поедете со мной в типографию на верстку.
В шесть часов вечера Сергей вслед за Ненским вошел
в типографию. После яркого солнечного дня, напоенного
запахом цветущих лип, после блеска цветов на бульваре
типография показалась мрачным, сырым подземельем.
С глухим шумом работали печатные машины, слышался
ритмичный звук, похожий на отдаленное ворчанье грома.
96


Пахло керосином, скипидаром и еще чем-то специфически
типографским.
Они прошли в наборный цех. Здесь было светло. Сто­
яли длинные ряды реалов, за которыми работали набор­
щики, почти все пожилые мужчины.
На высокой конторке Ненский разложил гранки и ма­
кеты. Долго объяснял, что надо делать, но Сергей немно­
гое понял из его объяснений. С таким же успехом
можно было рассказать ему, как надо управлять сложной
машиной, и оставить потом одного, доверив ему управ­
ление.
— Вот и все, — закончил Ненский свои объяснения. —
Метранпаж у нас опытный, ваше дело смотреть, чтобы все
статьи были на своих местах. Ну, счастливо.
Ненский ушел. Сергей растерянно перебирал гранки.
К нему подошел тот, кого Ненский назвал метранпажем.
— Первый раз в типографии? — спросил он, поглажи­
вая редкие усы темной от свинцовой пыли ладонью. —
Сволочь этот ваш Ненский. Сунул новичка в самое пекло.
Ну, ладно. Вы присматривайтесь, а мы уж сами все сде­
лаем.
На большом столе, покрытом чугунной отшлифованной
доской — талером, уже стоял заголовок газеты и длинные
полосы набора, связанные бечевкой. Метранпаж смочил во­
дой одну из полос, развязал ее и, отделив несколько строк,
передвинул их под заголовок. Верстка газетной полосы на­
чалась, и Сергей уже не мог оторвать глаз от ловкой ра­
боты метранпажа. Вот, наконец, готовая полоса была за­
ключена в стальную раму, с помощью валика накатали на
нее краску, накрыли мокрым листом бумаги. Щеткой на
длинной рукоятке метранпаж простучал весь лист, снял
ею и положил на конторку.
— Смотрите. Прочитайте заголовки, а текст корректор
сверит.
В три часа ночи, когда первые листы газеты появились
из машины, Сергей пошел домой. Усталости он не чув­
ствовал. Он бережно нес газетный лист, появившийся на
свет при его участии. Он понимал, что участие это еще
очень невелико, но ведь это только первый его рабочий
день.
Утром, когда он вошел в секретариат, Ненский очень
вежливо н очень сухо сказал:
— Вас редактор ждет. Очень хочет видеть«
97


И девушка с завязанным зубом, когда Сергей вошел в
приемную, с подозрительной предупредительностью под­
твердила это желание редактора увидеть нового сотруд­
ника. Предчувствуя недоброе, Сергей открыл дверь и, стоя
на пороге, спросил:
— Можно?
Редактор поднял от стола свое мягкое лицо, и оно на­
чало наливаться кровью.
— В-вон!—захрипел редактор, указывая толстым
пальцем на Сергея.
Сергей попятился, забыв закрыть дверь, и остановил­
ся, ошеломленный встречей. Девушка, придерживая повязку
рукой, обошла его кругом, как вещь, и закрыла дверь.
— Ничего не понимаю, — растерялся Сергей.
— Что же тут не понимать, — вздохнула секретарша.
Сергей пошел к Ненскому. Тот, ссылаясь на какие-то
неотложные дела, вышел из кабинета и не являлся очень
долго.
Сергей терпеливо ждал, гадая, в чем может состоять
его проступок, вызвавший у редактора такую вспышку яро­
сти. Ясно было только одно, что проступок не малый, но
он, Сергей, никакой явной вины за собой не знал. Поду­
мав так, он принял решение привести все в полную
ясность.
С таким намерением он отправился на поиски исчез­
нувшего Ненского. Наверное, вид у него был настолько ре­
шительный, что Людмила Зайченко, которая встретилась в
коридоре, схватила его за руку и, не говоря ни слова, вта­
щила в свой кабинет.
— Что случилось?
— Если бы я знал...
— Я знаю. Да куда же вы? Сядьте. Я вам сразу ска­
зала, это Ненский, его прием. Он сам подсунул эту теле­
грамму и свалил на вас.
— Какую телеграмму? —еще ничего не понимая, спро­
сил Сергей.
Людмила своим ровным голосом рассказала, в чем со­
стоит его ошибка. На первой полосе обычно оставляют
место для последних известий, которые доставляются пря­
мо в типографию, и сам выпускающий вставляет в номер
этот материал. Если ничего не поступает до двенадцати
часов ночи, то на это место заверстывается что-нибудь из
дневных телеграмм.
98


— Ненский ничего не сказал мне об этом, — перебил
Сергей рассказ девушки.
— Докажите ему это, когда на первой полосе появи­
лась телеграмма трехдневной давности. Вот. — Она раз­
вернула перед ним газету. Сергей прочел и ничего не понял.
Как попала сюда эта злосчастная телеграмма?
— Так, — угрожающе произнес Сергей, глубоко засозывая в карманы сжатые кулаки, — что я должен сделать,
по-вашему?
— Что должен сделать человек, который сделал оши­
бочный ход?
— Ага!—Сергей подумал немного и направился к
двери. — Теперь я знаю, что должен делать человек, кото­
рый ошибся не по своей вине.
В кабинет редактора он вошел без стука. Там сидел
Ненский. При появлении Сергея он, словно обжегшись, от­
дернул руки от стола и судорожно поднялся.
— Что вам нужно? — гневно спросил редактор.
Не вынимая рук из карманов, Сергей сказал:
— Я хочу знать, в чем я провинился?
Редактор удивленно посмотрел на Сергея, в его усталых
глазах мелькнула искра одобрения. Заметив это, Сергей
разжал кулаки и вынул руки из карманов. Ненский засуе­
тился:
— Какие тут могут быть объяснения. Вам сказано...
мною сказано, при метранпаже...
Он что-то еще говорил, но, не слушая его, редактор
ткнул толстым пальцем в газету:
— Вот. В международную информацию вы заверстали
старую телеграмму, которая уже была напечатана.
— Да, как вы это объясните?—Подхватив газету,
Ненский мелко тряс ею перед лицом Сергея.
— Перестаньте! — крикнул редактор, и Ненский бро­
сил газету, снова отдернув руки, как от ожога.
Сергей, глядя в лицо редактору, сказал:
— Объясню я это так. Меня нельзя было посылать
в типографию. Ведь я еще не умею работать. И я вино­
ват лишь в том, что я не отказался. Подумал, что так
и надо.
Редактор посмотрел на Ненского, тот стоял скучающий
и безучастный, понимая, что сорвался. Понял это и редак­
тор. Он подумал, погладил нечисто выбритую щеку и ткнул
пальцем в сторону Ненского:
99


— Сдадите дела, сегодня же, — потом обернулся к Сер­
гею: — Примете у него секретарство. Ничего, не волнуй­
тесь. Ненский будет около вас сидеть, а учить я сам буду.
Из вас газетчик получится. Вы настойчивый. Скажите,
чтобы отдали приказ.
В секретариате Сергей безжалостно приказал:
— Уберите все на моем столе.


Глава четвертая

БЫТИЕ И СОЗНАНИЕ
Если я не за себя, то кто же за меня,
Если я только за себя, то на что же я?
Гиллель

1
Ольга уезжала из города. Это пришло ей в голову
внезапно и, как показалось вначале Сергею, совершенно
случайно. Только потом, спустя некоторое время, он понял
причины Ольгиного бегства от всего, что могло напоминать
о ее юности, ее радостях, ее любви.
Любовь существовала. Сергей видел ее явные приметы
и дагадывался о тайных. Тайными были письма Олега, ко«
торых ему не давали читать. Когда он, делая равнодушное
лицо, спрашивал Ольгу:
— Как Олег?
Она отвечала, тоже разыгрывая равнодушие:
— Ничего. Недавно получила письмо. Тебе привет.
Спрашивает адрес Гаврика.
А если он долго не спрашивал, то она сама напоминала:
— Получила письмо. Собирается на лето к нам.
Во время таких разговоров Сергей не смотрел на Оль­
гу, деликатно помогая ей скрывать тайну. Они ждали Оле­
га все лето, а он не приезжал и даже ничего не писал. Од­
нажды вечером, когда Ольга мыла пол в своей светелке,
Кириллиха крикнула снизу:
— Оленька, письмо тебе.
Ольга бросила тряпку и, оставляя на ступеньках ма­
ленькие мокрые следы босых ног, сбежала вниз.
101


Увидев знакомый почерк на конверте, она вытерла руки
о подол старенького пестрого платьишка, потом быстро
одернула его и, чмокнув Кириллиху в щеку, умчалась
в сад.
Кириллиха заметила только, как мелькнули пестрый
подол да изгиб тонкой руки, прижимавшей к груди серый
конверт. Она покачала головой, вздохнула и задумалась,
может быть, о любви, которой она не знала, а может быть,
о том, что завтра надо пораньше пойти занять очередь за
хлебом, а то опять не достанется, как вчера.
Ее мысли были прерваны стремительным появлением
Ольги. Ветер гнал вслед за ней клочки изорванного письма.
Белый лоскуток бумаги прилип к ее мокрой ноге повыше
лодыжки. Ольга прислонилась к косяку двери и пальцем
другой ноги стряхнула его у порога, как грязь.
На следующий вечер она сказала Сергею, что Олег не
приедет. Он уезжает в очень интересную экспедицию, ко­
торую возглавляет его отец.
— Я толком не поняла. Наверное, он очень торопился.
Куда-то за Котлас, что ли, в тундру. Там обнаружили
нефть. Он очень доволен. Пишет, чтобы мы поняли и
простили. Обещает с дороги писать и вообще писать.
Это было сказано мстительным тоном. На этот раз
Сергей не мог не посмотреть на Ольгу. Она сидела в са­
довой беседке против него, положив руки на доски стола.
Разговаривая, Ольга смотрела на свои пальцы. Сергей по­
нял — она мстила самой себе и на его вопросительный
взгляд не обратила никакого внимания. Сергей понял —
тайны больше не существовало.
— Значит, не приедет, — вздохнул он.
* — Поняла и простила, — гневно повторила Ольга, — и
некому будет его письма читать.
— Как некому? — не понял Сергей.
Ольга собрала пальцы в кулачок, решительно стукнула
по столу:
— Некому. Я на днях уезжаю.
— Ты?! Как так?
— Тетю Веронику посылают на курсы, я поеду с ней.
Поступлю в какой-нибудь институт. Вот и все.
— Да как же? Вчера еще ничего не говорила. Когда ты
надумала?
— Уже давно, — жестко ответила Ольга. — Вчера ве­
чером.
102


Сергей не замечал ничего, кроме жесткости, с которой
Ольга мстила себе за доверчивость. Занятый своими мыс­
лями, он ничего не мог заметить.
Ольга уехала через неделю. Сергей проводил ее на па­
роход. Вероника вышла из каюты, уведя с собой Савелия
Семеновича.
Но это оказалось совсем лишним — такая деликатность.
Все равно говорить они не могли — мешало состояние ка­
кой-то подавленности. Они сидели молча и ждали второго
гудка. Наконец он прозвучал протяжно и мощно, словно
подвел жирную черту под всем, что прошло. Вышли на
палубу и стали прощаться.
— Вот и все? — словно недоумевая, спросила Ольга,
пожимая руку друга.
— До свиданья, — сказал Сергей и удивился, что кру­
гом все осталось по-прежнему: бурно стремилась вода в
узком протоке между пароходом и пристанью, и чистое
предвечернее небо отражалось в Волге. Ему казалось,
что с последним словом, с последним пожатием руки
должно произойти что-то такое же страшное, что буше­
вало в нем.
Ольга смотрела на него, но вряд ли видела все, с чем
расставалась. Она уже попрощалась с самым дорогим и
еще не ощущала даже той тяжести, которую носила в серд­
це после последнего письма Олега, не ощущала даже про­
щальной грусти.
— Прощай, — тихо сказала она, — прощай, может
быть, совсем... Все равно прощай.
И вдруг глаза ее странно блеснули, и голосом, звеня­
щим от слез, она воскликнула:
— Прощай, Сережка, мушкетер мой последний!
Сергей почувствовал на своих плечах ее тонкие сильные
руки. Она торопливо поцеловала его в щеку. Что-то рва­
нулось в груди, он потерял ощущение собственного веса,
как в тот злосчастный день, когда зеленая волна захлест­
нула его, бросив под черное днище железной баржи.
В ушах раздался страшный гул — пароход давал третий
гудок.
Она оттолкнула его.
— Беги. Пароход отходит.
Еще плохо понимая, что происходит в нем самом и во
всем мире, Сергей, наконец, увидел Ольгу — она указывала
ему на медленно удаляющуюся пристань. Кровь бушевала
103


в нем. Он вдруг засмеялся, озорной мальчишеский вопль
сорвался с его губ:
— Мушкетеры, за мной!
И, сделав отчаянный прыжок через перила, очутился на
дебаркадере.
Пароход, забирая вправо, развертывался, удаляясь от
пристани. Ольга, прямая, стройная, в пестром платье и
большой белой шляпе, медленно исчезала, растворяясь в
вечерней синеве.
Уйдя с опустевшей пристани, Сергей поднялся по кру­
тому склону на Венец. Уже в полной темноте вышел он на
Соловьиную улицу. Тополя бросали ему под ноги светлые
лунные пятна. Он остановился у голубого домика. В окнах
светелки по-прежнему висели белые девичьи занавески, но
за ними чернела пустота. Там уже никто не жил.
На крыльце лежала маленькая собачонка, черная и лох­
матая, которую Ольга прозвала Подхалимкой. Извиваясь
всем телом, она подползла к Сергею, признав в нем знако­
мого. Он сел на ступеньки, положил лохматую собачью го­
лову себе на колени и серьезно сказал:
— Эх, собака. Не понять тебе человека.
Подхалимка, стуча хвостом, лезла к нему на колени.
В это время отворилось окно, и из него, придерживая
раму, выглянул Савелий Семенович.
— Хо! Да это ты,— проговорил он своим гулким голо­
сом.— Ты что это?
Вздрогнув от неожиданности, Сергей поднялся и, дер­
жа Подхалимку на руках, подошел к открытому окну.
— Вот ты какой, — продолжал Савелий Семенович. —
Скучать начал сразу, не теряя дорогого времени. Скулит
сердчишко-то?
— Я и сам не знаю, Савелий Семенович, что делается
у меня здесь,— проговорил Сергей, прижимая к груди со­
баку, которая мешала ему показать место, где у него на­
ходится сердце и где на самом деле было неблагополучно.
Дядя громыхнул легким смешком.
— Да, уехала. Уехала. И приедет только весной. Вот
тут и поживи. Это ничего, что ты с собакой поговорил,
душу отвел. А я, брат, сам с собой разговаривать начал.
Ей-богу. Вот она, доля старого холостяка. Один в целом
доме. Да ты собачонку-то брось. Не поможет. Я вот даже
с Сократом не хочу разговаривать. Очень нехорошего пове­
дения птица. Пьяница. С ней хочешь по душам поговорить,
104


о скуке жизни, а она твердит одно: «выпьем водки» да
«выпьем водки». Вот оно какое дело, брат. Ну, заходи,
когда время будет
Если бы Сергей был менее занят своей тоской, он бы
заметил, что Савелий Семенович балагурит, желая наглу­
шить все сильнее обступающее его чувство одиночества.

2
Но настоящая скука пришла позднее. Она незаметно
втерлась в пустой дом и поселилась в комнатах, на все на­
ложив свой отпечаток. Все свободное время Савелий Се­
менович проводил на Волге. Страстный рыбак, он теперь
мог без помех предаваться любимому делу, но скука и
здесь вмешалась, отравляя даже лучшие минуты охотничь­
его забвенья.
Раньше, возвращаясь с удачной рыбалки, Савелий Се­
менович выкладывал свой улов на стол и самодовольно
выслушивал восторженные восклицания Ольги, а если слу­
чалось при этом присутствовать Веронике, то триумф полу­
чался еще более полным.
А теперь кто порадует его сердце? Разве старая Кириллиха, которая так прижилась в доме, что перестала
изум\яться тому, что ее не гонят.
Посмотрит она сонным взглядом на рыбу, поскребет
ногтем по скользкой чешуе и безучастно скажет:
— Окуней прибрать или что?
Она всякую рыбу называла окунем. Махнув рукой,
отойдет тогда Савелий Семенович, не радуясь и удаче
своей.
Но вот настала зима. Утонула в снегах Соловьиная
улица.
Обедал Савелий Семенович в одиночестве, потом читал
газеты, слушал радио, слоняясь по комнатам, и скука ходи­
ла за ним по пягам.
Остановившись перед клеткой, где отчужденно прожи­
вал убежденный пьяница Сократ, Савелий Семенович ка­
чал головой и спрашивал:
— Живешь, мудрец?
— Уыпьем уодки,— отвечал Сократ, давая повод к раз­
говорам.
— Нельзя, — урезонивал его Савелий Семенович, —
обещание Ольге дал — одну рюмку в день, а я уже выпил
ее. Так-то, мудрец.
8

Новый Венец

105


Но скворец почесывал клювиком под крапчатым кры­
лышком, встряхивался и ухарски свистел, намекая« что ему
наплевать на все обещания.
— Нет, не уговаривай. Я человек твердый: сказал — и
шабаш.
Тогда, поняв, что действительно его собеседник человек
слова, скворец презрительно умолкал, давая понять, что в
таком случае разговор окончен.
Савелий Семенович снова отправлялся в утомительное
путешествие из угла в угол. Он думал о своих сорока вось­
ми годах, которые разменял на пустяки, на мелкие случаи,
на стремление к тихой жизни. Ну вот и добился своего:
чю может быть тише? «Исполнилась мечта дурака, — ду­
мал он, — тишина есть, спокойствия хоть отбавляй, а
жизнь где?»
— Ах, старый дурак, — повторил он, шагая по пустому
зальцу.
Со стенки на него смотрели отец и мать Ольги. У бра­
та огненный целеустремленный взгляд. Казалось, он сейчас
вскинет голову в черной папахе, загремит саблей и шпора­
ми, шагнет навстречу брату, обнимет его и увлечет в бурю
и гром неспокойной жизни. Он не искал тишины, а жизнь
сама бросалась ему на шею, как родная любимая жена.
И он крепко держался в седле, до последней пули в нагане
и до последней капли крови в сердце. Он жил.
— А я... Эх, старый дурак, старый дурак!..
Немного развлекали письма Ольги, но ей было все както некогда, поэтому письма получались короткие, хотя каж­
дый раз она извинялась и обещала написать следующее
письмо подробнее. Только к Новому году он получил от нее
большое, по-настоящему сердечное письмо. Она писала, что
не приедет на каникулы, что очень много всяких дел, уго­
варивала не скучать и разрешила под Новый год выпить,
сколько он захочет.
Он вздохнул и решил воспользоваться ее разрешением.
Выпив за обедом, он перенес вино в зальце и, совершая
привычные рейсы из угла в угол, ожидал прибытия Нового
года. Радио наполнило теплую комнату звуками веселой
музыки, Савелий Семенович слышал, как бурно веселится
вся огромная страна, и сердце его наполнялось какой-то
широкой теплотой. Вдруг все стихло. В торжественной ти­
шине, наполненной легким шипеньем и потрескиванием, на­
чали медленно бить кремлевские куранты, возвещая приход
106


нового, тысяча девятьсот тридцать первого года. Савелии
Семенович вскинул голову, наполнил рюмку и подошел к
Сократу. Он смотрел на притихшую птицу, держа рюмку
на отлете. Он был похож на человека, собирающегося про­
изнести заздравную речь. Он и в самом деле заговорил, не
совсем трезво улыбаясь и глядя на притихшего скворца:
— Ну, мудрец, теперь можешь дразнить меня, сколько
тебе влезет. Слово свое держу крепко, и как ты там ни
тверди; жизнь все-таки хороша. И не такой-то уж я старик,
чтобы оглядываться назад. Жил я тихо, в гущу не лез
и дом свой любил больше всего на свете. Надо тебе ска­
зать, что я телеграфистом был и есть. Вечный телеграфист,
и дай мне златые горы, я их не возьму. Выпьем за тихую
спокойную жизнь и начнем жить снова. Ну, что же ты
молчишь? Выпьем, Сократ!
Не дождавшись от скворца привычного призыва, Саве­
лий Семенович расправил пышные, седеющие усы, кряк­
нул и поднес бокал к губам.
— Старый дурак!
Поперхнувшись и отставив бокал, Савелий Семенович
в изумлении даже оглянулся. Кто это мог сказать?
— Старый дурак! — скрипуче повторил Сократ и пре­
зрительно засвистел.
Пораженный Савелий Семенович покосился на скворца.
— Это кто же тебя выучил ругаться?
Но так как Сократ молчал, то оставалось только пре­
даться горькому раздумью. Снова заходил Савелий Семе­
нович из угла в угол. Новогодний тост был испорчен. Скво­
рец сказал то, что он повторял чаще всего и что, кажется,
следовало сказать ему самому, поднимая новогодний
бокал
Проходив до двух часов, Савелий Семенович все же на­
пился, не пытаясь произносить тосты.
— Уыпьем уодки! Старый дурак! — вызывающе кри­
чал скворец.
На что следовал угрюмый ответ:
— От дурака слышу!
Но Сократ упорно настаивал на своем; пришлось всту­
пить с ним в спор, подкрепляя аргументы новыми рюмками
вина. Этот диспут так утомил Савелия Семеновича, что он
вынужден был присесть на диван.
- Ну, хорошо. Ладно. Можешь ты помолчать хоть
минуту? Вот болтливый мудрец. Ты не скворец, а прямо
107

8*


гебе скажу, хуже сороки. Понимаешь? Ну, ладно, без тебя
знаю, что дурак, старый дурак...
Вконец утомившись, он заснул долгим беспокойным
сном.
Но это не помогло. Спор продолжался и во сне, причем
перехода от затуманенной вином действительности к сон­
ному кошмару он не заметил.
Он увидел, что клетка вдруг зашаталась и начала уве­
личиваться. Вот она достигла пола и остановилась. В клет­
ке сидел Сократ, не птица, а настоящий Сократ в белой
тоге и сандалиях, только голова у него осталась прежняя,
птичья.
— Отвори, — проскрипел мудрец.
— Не могу, — ответил Савелий Семенович и с ужасом
подумал, что в этом превращении он не видит ничего не­
обыкновенного.'
— Хорошо, — угрожающе продолжал Сократ, — ты ду­
маешь, если ты запер меня в клетку, то тебе лучше будет,
спокойнее? Я отсюда могу сказать тебе всю правду. Я —
твоя совесть, судья твоей жизни, твоей души и сердца. Ты
держишь меня в клетке, но тебе от этого не легче. У кого
совесть заперта, тот и сам в клетке.
— Что же ты хочешь? — с отчаяньем спросил Савелий
Семенович.
— Я сказал. Выпусти меня, я буду судить тебя.
— Не могу.
— Все равно от суда моего не уйдешь...
И вдруг клетка начала распадаться, словно кто-то не­
видимый выдергивал из нее прутья один за другим. Гром­
ко засмеявшись, Сократ взмахнул крыльями, которые ока­
зались у него под тогой. Вспорхнув, он бросился к Савелию
Семеновичу и влетел в него. Савелий Семенович не знал,
как это вышло, но чувствовал, что Сократ заполнил все его
существо. Это было очень мучительно и страшно. Савелий
Семенович заметался и увидел около себя другого Сократа.
В белой тоге стоял тот рядом. И вдруг оказалось, что это
председатель месткома Перлин. Он качал головой и го­
ворил:
— Придется полечить тебя, Савелий, у тебя совесть не
на месте. Контакта нет.
Савелий Семенович в испуге заметался и хотел закри­
чать, но из его горла вырвался лишь скворечный свист.
Он снова попытался сказать что-то в порядке самокритики,
108


но ничем, кроме пронзительного свиста, не мог выразить
охватившего его ужаса. Тогда он испугался в третий раз и
проснулся.
Мутным взглядом огляделся он вокруг и, еще не дове­
ряя своим глазам, услыхал знакомый посвист. Сократ встре­
чал зарю нового года.
— Уыпьем уодки, — бодро приветствовал он пробуж­
дение хозяина.
Савелий Семенович поднялся, радуясь, что все это был
сон, что все на своих местах, и солнце играет на ледяных
узорах окон, и веселая музыка льется из черного репро­
дуктора, и Сократ, как ему и полагается, находится в клет­
ке, подбивая его на выпивку. И на этот раз он не отка­
зался. Желая заглушить впечатления страшного сна, он
налил стопку вица и, подойдя к клетке, ответил:
— Обязательно выпьем! Обязательно и неоднократно!
Но все же с этого дня, сам не зная отчего, стал отно­
ситься к Сократу с явным недоверием. И когда тот вдруг
возвещал: «Старый дурак!», Савелий Семенович только
вздыхал и рассеянно смотрел в окно.
3
В конце февраля Савелий Семенович получил телеграмму. друг его, председатель месткома Перлин, приглашал к
себе на обед по случаю дня рождения супруги.
— Ишь ты, как расписывает, ладно, что не платить за
каждое слово...
Обед у Перлина закончился в первом часу ночи. Кбгда
гости разошлись, хозяин решил и сам пройтись перед сном,
а заодно проводить Савелия Семеновича. Они шли не торо­
пясь, толкуя о звездах, стараясь объяснить друг другу, по­
чему они не горят спокойно, а мерцают. Но так как ни тот,
ни другой этого не знали и на морозе хмель улетучивался
быстрее, чем дома, то вопрос о странном поведении звезд
остался невыясненным.
Тогда Савелий Семенович рассказал свой сон.
Перлин подумал и объяснил:
— Поживешь так — и совсем одуреешь. Одному, брат,
жить тошно. Ты бы хоть квартирантов пустил. Или женись.
Баба в мозгу наведет порядок.
Савелий Семенович вздохнул и ничего не ответил. Но
утром, по дороге на работу, остановился у афишной тумбы,
109


привлеченный необычным словом на театральной афише —
«Выстрел». И, только подойдя поближе, можно было про­
читать все остальное.
«Про войну что-нибудь», — подумал Савелий Семено­
вич и направился дальше, забыв о театре.
Вспомнил он о нем лишь вечером, через несколько
дней, увидев в газете объявление, что для артистов театра
оперы и балета нужны комнаты в районе театра. Это объ­
явление заставило Савелия Семеновича еще раз подумать
о своем одиночестве. В самом деле, Ольга, если и приедет,
то не раньше июля, так что вполне возможно уступить на
время ее светелку. Пусть там поселится какой-нибудь тенор
или бас. Все же не так пусто будет в доме
На другой день после работы он сидел в кабинете адми­
нистратора на жидконигом плюшевом диванчике. Кабинет
находился под лестницей, по которой все время перетас­
кивали что-то тяжелое и по временам раздавался пронзи­
тельный вопль:
— Да поднимайте вы, дьяволы, выше. Все трамваи пе­
ребьете! О, ч-черт!..
— Наш театр бросают в деревню, — грустно объяс­
нял администратор расслабленным голосом, — в район
сплошной коллективизации. А к нам едет опера и балет.
Им и нужны квартиры на три месяца.
У администратора была замечательная прическа: черные
волосы зачесаны до такой гладкости, что похожи были на
клеенчатую шапочку. Казалось, от нее отражается свет и
прыгает солнечными зайчиками по стенам, увешанным
разноцветными афишами.
Савелий Семенович хмыкал в усы и стеснялся сказать,
что он раздумал сдавать квартиру. А томный администра­
тор продолжал говорить голубиным голосом:
— Мы вам дадим хороших квартирантов. Солидных.
Семейных. Будьте спокойны...
Как бы подтверждая это заверение, над головой раз­
дался треск, посыпалась штукатурка и прозвучал отчаян­
ный вопль. Казалось, что там в самом деле столкнулись
трамваи. Администратор, сверкнув клеенчатой головой, по­
мчался к месту происшествия, присоединяя к общему гвал­
ту свой голос, в котором уже не было ничего голубиного.
Блуждая по театральным коридорам, пахнущим пылью
и клеем, Савелий Семенович наткнулся на паренька, та­
щившего ворох солдатских шинелей с царскими погонами.
110


— Где тут выход? —отчаянным голосом спросил Саве­
лий Семенович.
Парень толкнул его своей ношей и ничего не ответил.
Наверху нежный девичий голос спрашивал:
— Мишенька, куда мужицкие бороды будем склады­
вать?..
Все это так подействовало на Савелия Семеновича, что
он решил квартиры не сдавать, лучше уж жить как жил —
хоть и скучно, но зато спокойно. Завтра он позвонит это­
му с клеенчатой головой. Пусть поищет другую квартиру
для своих теноров и басов. Но на другой день события
развернулись так, что все домашние заботы вылетели у
него из головы.

4
Начальник почтового отделения Иннокентий Ильич
Зайцев начал свою карьеру с мальчиков при телеграфе,
под руководством Савелия Семеновича, который обучил
любознательного парнишку своему делу. Кешка Зайцев на­
чал стремительно восходить по служебной лестнице, жадно
хватая почтово-телеграфную науку и проявляя необуздан­
ную активность. Через несколько лет он уже был началь­
ником конторы, Иннокентием Ильичом Зайцевым. Началь­
ник из него получился хоть и очень беспокойный, но тол­
ковый. Все его любили и никто не завидовал. Сделавшись
начальником, Зайцев не возгордился, прежнего учителя
своего уважал, называл дядей Савелием, но, давая понять,
что он — лицо ответственное, для разговоров всегда вызы­
вал в свой кабинет.
— Дядя Савелий, — сказал он, заглядывая в аппарат­
ную, — как освободитесь, зайдите ко мне, дело есть.
В своем кабинетике, в котором Зайцев очень любил
принимать посетителей, он усадил Савелия Семеновича на
диван. Савелий Семенович прослушал речь о текущем мо­
менте, которую произнес перед ним Кешка, заметив, что
все, что он выслушал, он знает, так как правительственные
телеграммы принимает сам лично. Тогда Кешка успокоил­
ся, сел рядом и проникновенно предложил:
— А как вы думаете насчет того, чтобы подучиться,
овладеть новой техникой?
Савелий Семенович признался, что никаких мыслей у
него на этот счет не возникало.
111


Он растерянно смотрел на вдохновенное Кешкино
лицо, какое у него бывало всегда в минуты столкновения
с препятствием. Савелий Семенович знал, что ему не от­
вертеться. Выдумает же, новая техника на телеграфе. Что
тут выдумывать, когда все уже придумано и освоено? По­
жалуйста, не угодно ли учиться на пятом десятке.
— Не знаю, — неопределенно ответил Савелий Семе­
нович, — как это может получиться.
— Отлично получится, — с энтузиазмом заверил его
Кешка. — Я бы и сам с удовольствием поехал, да нельзя.
Время горячее. Зефиров без остановки по районам ездит,
уполномоченным по коллективизации. Перлина тоже завтра
посылаем. Весь городской актив в разгоне. К весне закан­
чиваем сплошную коллективизацию, так что, дядя Савелий,
собирайтесь.
Словом, все сложилось так, что надо ехать.
5
Общий вагон, в котором ехал Савелий Семенович, ока­
зался заселен так густо, что даже багажные полки брались
с бою. Свечи коптили в фонарях. Свежего человека сразу
охватывало удушливым банным теплом, устоявшимся за­
пахом махорки и натруженных ног.
Знакомый проводник помог Савелию Семеновичу втис­
нуться на нижнее сидение и очень огорчился, когда узнал,
что тот едет по билету.
— Забываешь, Савелий, старую службу-дружбу. Я тебя
и так бы провез. Ревизор хоть из новеньких, но понимаю­
щий. — Он вздохнул. — Эх, все нарушается. Ну, сиди.
Он взял фонарь и ушел. Тоскливо крикнул паровоз,
как бы протестуя против своей горькой участи — тащить в
темноту десяток старых расшатанных вагонов местного по­
езда. И вот вагон качнулся, покатился, поскрипывая и рас­
качиваясь. Многочисленные стуки и шумы приглушили
людской гомон.
Раздевшись, Савелий Семенович закурил, добавляя в
общий вагонный дух свежую струю табачного запаха. Тол­
стая женщина, расположившаяся у окна напротив, млела от
жары. Она расстегнула пеструю кофтенку, обнажив розо­
вую шею. Стирая с нее бисеринки пота, она обмахивалась
концом сырого полотенца и, оттопыривая сочные губы, ше­
пеляво и беззлобно говорила:
112


— Мужику лишь бы свой интерес справить, а осталь­
ные хоть задохнись.
— Терпи, баба, равноправные обращения, — крикнул
кто-то сверху.
Видать, там расположился неунывающий человек. Он
все время возился на своей верхней полке, вмешивался во
все разговоры, внося в них ту смешливую нотку, от кото­
рой всякий, даже самый тяжелый, разговор приобретал
легкость и оканчивался шуткой. Если вдруг все замолкали,
утомленные дорожными переживаниями, он начинал петь
каким-то необычайно трескучим тенорком:
— И песнь моя есть химиам священный...
Его поправил сосед с верхней полки напротив:
— Да не химиам. Фимиам. Вроде ладана, для запаха
напускают.
— Сам ты ладан, — отзывался певец. — Химиам пото­
му и зовут, что запах от него распространяется. Химия,
она, если хочешь знать, запашистая штука. А ты из попов,
что ли? Сейчас многие волосья стригут, в бега ударяются.
— Что? — весело спросил сосед, заглядывая вниз. —
Это он меня в попы определяет?
— Про ладан любовно помышляешь. Да ты не скры­
вайся. Попов нынче не трогают. Сейчас кулаков за машин­
ку берут. Куда едешь, батя? На Магнитку? — Он вырази­
тельно свистнул.
— А вы на Магнитке были?
— Я где только не бывал...
— Ну и как?
— Хребет, батя, везде любят. Здоровый у тебя хре­
бет — выдюжишь. Я, как пятилетку объявили, на всех
строительствах был. Работать можно.
Сидевший рядом с Савелием Семеновичем широкопле­
чий гражданин в старом пиджаке и новых огромных сапо­
гах угрюмо сказал, глядя в темное окно:
— Летун.
— Длинный рубль ищет, — согласился Савелий Семено­
вич, ожидая, что неунывающий пассажир сейчас начнет
оправдываться.
Но тот с веселым азартом подхватил:
— Нет, дорогие товарищи, ничего я не ищу. Рубли,
они одной длины, — он завозился наверху, и Савелий Се­
менович увидел его лохматую голову, клинообразный под­
бородок и густые усы, лихо закрученные в острые пики.
113


У него был редкостной формы какой-то двугорбый нос,
оканчивающийся лиловой сливой.
— -Нет, — продолжал он, смеясь глазами, — мне денег
только на хлеб да на махорку, а что останется — билет
куплю и еду. Мне любопытно на жизнь поглядеть. Вы вот
едете и свою остановку ждете. А я ничего не жду. Я про­
сто еду. на сколько билета хватит. Так и еду для своего
удовлетворения потребности.
— Паразит, — снова коротко сказал сосед Савелия Се­
меновича.
— Зачем? Я на чужой шее в рай не стремлюсь. От
властей не скрываюсь. Хочешь — мое фамилие скажу.
Журкин Павел Иванович. Вот документ мой. На, гляди.
Я человек зарегистрированный, законный.
Он махал перед носом своего обличителя серой бумаж­
кой с большой фиолетовой печатью, настаивая:
— На, гляди. Любуйся. Все по закону. А ты еще не­
известно кто. Может, ты от раскулачивания скрываешься.
Вон на тебе сапоги новые. А может быть, ты сам кулац­
кими сапогами воспользовался. А я вот ничего чужого не
взял. У меня вша и та своя... Я вольная птица, куда лчу,
туда и направляюсь.
Спокойно выслушав все это, гражданин посмотрел на
свои сапоги, потом не торопясь поднялся, стал на проти­
воположный диван и, не говоря ни слова, ловко подхватил
Журкина вместе со всем его барахлом. Держа его, как
младенца, завернутого в тряпье, он сошел на пол, аккурат­
но посадил на свое место и погрозил ему пальцем:
— Сиди. Тут настоящие люди едут.
Он внимательно оглядел своих соседей, определяя, кто
из настоящих людей достоин занять удобное место. Его
взгляд остановился на Савелии Семеновиче.
— Желаете, папаша, отдохнуть? Давайте, давайте.
Ночь велика. Вы не думайте, я человек рабочий. Тракто­
рист.
— Так это что же?—с искренним удовольствием про­
изнес Журкин. — Это произвол, граждане...
Он не шумел, не требовал восстановления своих прав;
произошел один из вагонных скандалов, которые, несом­
ненно, входят в комплекс дорожных приключений, ради
чего и носится летучий паразит Журкин по всей Руси. Он
отчасти был даже доволен, что нарушена затхлая вагонная
скука. Кроме того, он знал, что заступиться за него не­
114


кому, к чему он тоже привык, и если иногда скандалил,
то исключительно для развлечения.
— Вот и сиди, вольная птица, — злорадно сказала
толстая женщина, явно наслаждаясь посрамлением неуны­
вающего человека.
— Это произвол,— нерешительно повторил Журкин,
обращаясь к Савелию Семеновичу, которого считал пред­
ставителем уважаемой им железнодорожной державы. —
Место я раньше занял. Мое место, все подтвердят...
— Не надейся,—послышалось с верхней полки.
— А ты, батя, сопи и молчи. Нынче и до Колымы до­
рожка недлинная. Как раз попадешь.
— Нет у тебя своего места, — ответил тракторист, по­
могая Савелию Семеновичу подняться наверх.
— Вы не думайте, — приставал к нему Журкин, горде­
ливо расправляя помятые усы. — Я тоже на железной до­
роге служил. Такую станцию слыхали — Буй?
— Сам ты Буй, — визгливо засмеялась женщина, ути­
рая полотенцем слезы смеха.
Журкин уставился на нее острыми глазами, устрашаю­
ще пошевеливая усами.
— А вы кто? Куда едете? В Чишму за семечками?
Я вас на базаре видел. Известная спекулянтка. Ряшку-то
наела. Лопнуть хочет.
— Смотрите-ка! —удивленно протянула женщина, звон­
ко шлепнув ладонями по жирным бедрам. — И он туда же.
Разоблачает. Уж сидел бы! Я, если и обернусь с продук­
цией, так мне всегда оправдание будет: у меня ребят чет­
веро. На пайке-то не шибко жив будешь.
— Спекулянтка, — распалялся Журкин. — Из рабочей
массы кровь сосешь... — Он шипел до тех пор, пока жен­
щина не шлепнула по его горделивым усам сырым поло­
тенцем. Тогда он приумолк, начал суетливо обживать новое
место, ворча при этом что-то насчет проводника, который
придет установить порядок, и тогда Журкин еще докажет,
кто здесь полноценный гражданин, а кто из ликвидирован­
ного класса...
— Раскулачили усача! — крикнул кто-то сверху из
темноты.
— Выселили.
Пристроившись к месту, Журкин замолк.
Савелий Семенович, закрыв глаза, задремал под стук
колес, под скрип старого вагона, под гомон пассажиров.
115


Из этого многообразия звуков, сливающихся в невнятный
рокот, как сквозь ватное одеяло, прорывались только от*
дельные фразы.
— Едет народ, а куда едет?..
— Поперла Россия счастья искать...
Журкин, толкаясь острыми локтями, устраивался на
ночлег, примащиваясь на скупой площади, брошенной ему
изменчивой судьбой. Женщина напротив брезгливо шипела:
— Да не тряси ты своей дерюгой, бекасов напустишь.
— Какие у меня бекасы? Самому жрать нечего.
Потом заглохли и эти слова. Савелий Семенович заснул.
Его разбудил толчок, скрежет тормозов. Вагон внезапно
стал, словно наткнувшись на какое-то препятствие.
Пассажиры, оживленно ругаясь, беззлобно поносили
машиниста. От поминутно отворяемой двери шел холод.
Кто-то звонко крикнул в тамбуре:
— Принес бес на станцию Мелекес.
Савелий Семенович силился представить себе станцию
Мелекес такой, какой он помнил ее в годы своей юности.
Но не мог, сон навалился на него. И словно издалека до­
неслись громкие голоса:
— Шелест! Шелест! — звали они.
Он проснулся. Поезд все еще стоял. Снизу послышался
басовитый голос пассажира в новых сапогах.
— Ну, я — Шелест.
— Вам телеграмма, распишитесь.
Савелий Семенович заглянул вниз. Около пассажира
с такой необычайной фамилией стоял станционный телегра­
фист. Он держал фонарь, при свете которого Шелест читал
телеграмму.
— Сколько еще простоим? — спросил он. — Надо от­
ветить. Москва поздравляет.
Он ушел с телеграфистом.
Журкин замигал красными веками, вспомнил свое
столкновение с представителем из Москвы, которого он
в запальчивости обвинил черт знает в каких грехах. Заме­
тив это, человек, стриженный ежиком, пообещал:
— Сейчас вам будет.
— Да кто же вас тут разберет? Начальники в таких
поездах разве ездиют? Может быть, вы тоже... Опять же
сапоги у него новые... Говорит, тракторист...
Шелест вернулся после второго звонка. Он весело ска­
зал Журкину:
116


— Ну, что ты суетишься?
Журкин, деликатно привставая, отодвигался, стараясь
занять как можно меньше места, чтобы, боже упаси, не
потревожить своего высокопоставленного соседа.
— Вы — человек умственный, на вас возложено... —
бормотал он, почтительно прикрывая рот двумя паль­
цами.
— Чудило ты, — засмеялся Шелест. — Я тракторист.
В Москве был на совещании. Еду домой, а меня, — он
улыбнулся, но сейчас же погасил улыбку, — орденом на­
градили.
Про орден он сказал таким будничным голосом, словно
это самое обычное для него дело — получать ордена. Но не
удержался и снова улыбнулся.
— Вот оно какое дело. Ребята знакомые поздравляют.
Усевшись на свое место, к окну, он закурил. Красный
огонек папиросы отражался в его повеселевших глазах. Он
неторопливо говорил низким гудящим голосом:
— Сиди. Ты вот мне скажи, почему жулик всех счи­
тает жуликами? По-ученому это будет: занятие определяет
понятие.
— Бытие определяет сознание, — поправил человек, в
котором Журкин подозревал расстриженного попа. — Ска­
зал Маркс.
Журкин съежился еще больше. Черт их разберет—кто
он, этот стриженый. В общем вагоне всякие теперь ездят.
Он уже помышлял о перемене места, но тут выяснилось,
что никакой тот не начальник, а просто студент, едет на
практику в Башкирию, на нефтеразведки.
— Я этих летунов всех бы так зажал, — стиснул кулак
Шелест. — Я бы их научил работать. Народ & нужде
бьется, жизнь налаживает, а они смотрят, как бы от жизни
побольше урвать да поменьше дать...
Савелий Семенович собирался примкнуть к разговору,
но тракторист снова загудел:
— Или вот есть у нас бухгалтер. Тихий, как вошь.
Ничего ему не надо, часы отвел на работе, очки в мешочек
убрал, больше ничего он знать не хочет. Его не тронь. Где
у него совесть? На корню гниет. Не-ет, сейчас так жить
нельзя Сейчас жизнь круто человека поворачивает.
Поезд шел сквозь тьму, вагон стонал, жалуясь на
многочисленные свои болезни. Постепенно затихали раз­
говоры, укладывались спать пассажиры, усыпляя свои
117


заботы, высокие и низменные стремления, свои мысли и
надежды.
Савелий Семенович не мог уснуть на месте, которое
устроил ему Шелест. Мысли его не поддавались усыпле­
нию. Как сказал этот тракторист? Так жить нельзя! Зву­
чит как упрек. Спокойствия телеграфист искал. Дом свой
считал тихой пристанью, где на ходу спит Кириллиха, где
можно жить в тишине, нарушаемой только тоскливым
свистом Сократа. Разве можно сейчас так жить? — стучало
в его голове дробно, как работающий телеграфный аппа­
рат. — Нельзя так жить!
Да. позаботился товарищ Шелест устроить место поч­
тенному пассажиру. Словно камней накидал под полушу­
бок, как ни ляг, подпирает под бока.
Студент, не отвечая на вопрос тракториста, спросил
в свою очередь:
— А как надо жить?
— Черт его знает как. Ты ученый. А я только четыре
класса кончил, дальнейшее образование в депо получил,
в слесарке. Да шесть месяцев на тракторных курсах. От­
куда мне знать, как надо жить?
— Ну вот. А других поучаешь, — осуждающе заметил
кто-то.
— Да разве я поучаю? Чудило! Жизнь сама поучает...
От нее не отгородишься. Нет. Не мечтай. Есть такие — от
жизни прячутся. Суслики в ямке. Ну это разве жизнь?
Тащит себе в норку, как вот этот летун. Мусор на земле.
Как думаешь? — обратился он к студенту.
— Да как?—охотно отозвался студент. — Я считаю
это болезнью. Нам от прошлого досталось много пережит­
ков и болезней. Сифилис, трахома — разъедают тело. Ну,
а всякие там чувства собственности, мещанство, равноду­
шие к общему делу разъедают душу. Болезни тяжелые.
— Лечить надо.
— Лечить? Вот летуна этого? Разве такого скоро вы­
лечишь?
6
Савелию Семеновичу не спалось. Он заглянул вниз.
В черной тени под полкой не видно лица строгого тракто­
риста. Освещены только его колени да лежащая на одном
из них рука. Обыкновенная, ничем не примечательная, боль­
118


шая, потемневшая от трудов и степных морозов рабочая
рука. Другую руку он предусмотрительно засунул во внут­
ренний карман: всякие люди попадаются в дороге.
Вот накидал камней под теплый полушубок и уснул.
Спокойно спит и не мучат его сомнения, и вагонная жест­
кая лавка ему не помеха, и соседи не могут нарушить его
крепкого сна. Спит спокойная душа.
Савелий Семенович осторожно сполз со своей полки,
вышел в тамбур и закурил. Немолодая женщина с реши­
тельным лицом, накинув серый байковый платок, прошла
мимо него и постучалась в служебное купе. Никто ей не
ответил. Она резко сказала, ни к кому не обращаясь:
— Проводник, а спит.
Пошла и вернулась.
— Вы не знаете, Боровое скоро?
После обстоятельного ответа Савелия Семеновича она
прониклась к нему доверием. Подошла ближе, и вдруг за­
стенчивая улыбка скользнула по ее лицу. Она стояла,
маленькая, внимательно глядя на Савелия Семеновича сни­
зу вверх и четким голосом учительницы старательно вну­
шала:
— В городе и без меня учителей много. А вот в де­
ревню ехать боятся... А ехать надо, необходимо ехать.
Савелий Семенович поглядел на нее почтительно и,
склонив голову, несмело спросил:
— Как же вас послали?
— Меня никто не посылал. Сама поехала. Народ надо
учить. В колхозе, голубчик, неграмотных не будет, — убеж­
денно сказала она, и снова застенчивая девичья улыбка
смягчила строгое выражение ее немолодого лица.
— Да вы не подумайте, будто я горжусь, что поехала.
Глупость какая. Многие едут в деревню. И учителя, и вра­
чи. Вот и я еду. Чтобы, знаете, на душе ржавчина не обра­
зовалась.
Учительница ушла в полумрак вагона, маленькая и ре­
шительная. Глядя, как она осторожно обходит спящих,
Савелий Семенович подумал, что вот она, наверное, знает,
как нужно жить, для этого и едет в какую-то неведо­
мую ей деревушку, утонувшую в холодной темноте зимней
ночи.
Савелий Семенович снова взобрался на свою верхнюю
полку. Посмотрев на часы, с удивлением узнал, что еще
только десять вечера. Бесконечная зимняя ночь, когда не
119


спится человеку. Тракторист, студент этот со своей тео
рией равнодушия, а тут еще учительница. Сколько их в
поезде — спокойных людей, причиняющих другим беспокой­
ство. Спят. Разбередили душу и спя г. Промаявшись с пол­
часа, Савелий Семенович очень обрадовался, когда увидал,
что на замерзшем стекле заигралй отсветы пристанционных
огней.
Вагон ожил. К выходу потянулись окончившие путь.
Морозно повизгивая колесами, поезд замедлил бег и оста­
новился. Захлопали двери. Началась обычная станционная
суета.
Но вот как-то вдруг все затихло. Пассажиры попяти­
лись от дверей, давая дорогу чему-то необычному. Вдоль
вагона двигалась маленькая группа.
Это было странное шествие, смехотворное и отчасти
постыдное. Но этого, очевидно, не понимали сами его участ­
ники, действовавшие с полной серьезностью и приличест­
вующим достоинством.
Открывал шествие проводник. Он пятился, протиски­
ваясь в тесном проходе и расталкивая людей своим оттопы­
ренным задом, и освещал фонарем заплеванный пол, чтобы
идущий за ним человек мог видеть, куда поставить ногу.
При этом лицо у проводника оставалось надменным от
привычного сознания своего могущества.
Человек, для которого освещался заплеванный пол, сам
по себе не мог внушить ни почтения, ни страха и никаких
иных эмоций — так незначителен был его внешний вид.
Это был небольшого роста человечек, одетый в старое
зимнее пальто с воротником под котика, в рыжих пропле­
шинах. Под молодцевато распахнутым пальто был виден
костюм полувоенного образца — коверкотовый китель и си­
ние брюки, заправленные в новые валенки. Большая пу­
шистая шапка лихо сдвинута на затылок. Вообще он имел
вид полководца, избалованного славой. Он, как и все мало­
рослые, но имеющие чин, несоответственно росту, задирал
голову, что давало ему возможность взирать на окружаю­
щее из-под прикрытых век и как бы свысока. Он шел через
вагон, выпятив живот и высоко неся скуластое бледное
лицо с близко расставленными водянистыми глазками под
рыжеватыми щеточками бровей. Носик был кругл и сочен,
как недозревшая вишня.
Замыкал шествие начальник поезда. Он же нес пухлый,
похожий на бочонок портфель нового пассажира. Вид у
120


него был, как у лошади, замордованной бестолковым и
злым седоком.
— Порядка не вижу, — въедливо произнес человечек,
Хронически растягивая тонкие губы к пухлым щечкам.
— Матонин, где порядок? — плачущим голосом с про
сил начальник поезда, испуганно дергая головой.
— Сейчас, — кратко ответил проводник, втираясь за­
дом в проход между диванами. Упершись в приоконный
столик, он вдруг выпрямился, как пружина, и поднес фо­
нарь прямо к носу толстой женщины.
— Почему такое? Убрать!
Вдруг наступила тишина. Журкин мстительно засме­
ялся. Трескучий его смех вывел из оцепенения толстую
женщину, она упала на твои многочисленные узлы и кор­
зинки и, обхватив их руками, запричитала:
— А ты не налетай со своим фонарем, не налетай! Ой,
да что же это, и тут спокойствия нет... При своем законном
билете притеснения переживать.
— Попрошу убрать багажи. Ишь, расселась на пол­
дивана.
— Порядка не вижу, — грозно произнес человечек.
Начальник поезда протиснулся вперед и, пугливо ко­
сясь на человечка, скомандовал;
— Вещи под диван, очистить место.
Место было очищено. Проводник поднял фонарь, осве­
тив лицо лежащего на верхней полке студента.
— Попрошу сойти на освободившееся место.
Лицо отодвинулось, а на его месте появилась большая
рука, пальцы которой сложили крепкий кукиш и уперлись
в стекло фонаря.
Проводник вздохнул:
— Не желают, — бесстрастно доложил он.
Начальник поезда томным голосом обратился к строп­
тивому пассажиру, уговаривая его временно сойти вниз,
чтобы дать возможность отдохнуть товарищу уполномо­
ченному.
— Я сам уполномоченный, — прогудел студент, — и
вообще — это безобразие, то, что вы делаете... Гражданину
освободили место. Пожалуйста.
Он гостеприимно повел рукой, показывая место около
толстой гражданки, стирающей с лица пот и слезы.
— Хорошо, — угрожающе произнес уполномоченный.—
Я сяду. Отлично.
9

Новый Веней

121


Он подождал, пока начальник и проводник выберутся
из прохода, и торжественно, словно принося некую жертву,
опустился на диван.
— Порядок, — удовлетворенно произнес уполномочен­
ный, словно удовлетворившись уже тем, что нагнал страху
на людей, сбил их с толку, внес смуту, совершенно не забо­
тясь о результатах всех этих действий. Когда поезд тро­
нулся, он с явным удовлетворением отметил:
— Поехали! — И начал устраиваться поудобнее.
Через несколько минут он сидел на своем пальто, устро­
ив портфель у себя за спиной. Короткие его ноги не дости­
гали пола, китель на животе противно лоснился. Внима­
тельно оглядев каждого своими маленькими змеиными
глазками, он снова повторил:
— Поехали. Побежали. — На этот раз в его голосе
послышалось злорадное одобрение, словно ему удалось
изобличить всех пассажиров в незаконном действии. И все
действительно в его присутствии начинали чувствовать себя
как бы совершившими некое противозаконие.
— От колхоза побежали? — продолжал уполномо­
ченный.
— Ну, это брось, — раздался голос тракториста,— всех
не равняй.
Уполномоченный, нисколько не смутясь, разъяснил, что
он имеет в виду чрезвычайную перегрузку поездов, отчего
возникает необходимость обращаться к железнодорожному
начальству. Говорил он чрезвычайно гладко, словно читал
скверно составленное постановление, из которого можно
понять только то, что надлежит исполнить, а зачем это
надо исполнять, остается непонятным.
— С точки зрения объективного рассмотрения данного
вопроса, приходится констатировать: бегут... бегут!..—
воскликнул он, наливаясь гневом. — Там, где уполномочен­
ный шляпа, или какой-нибудь теоретик (это слово он про­
изнес с крайним презрением), там половина разбежалась.
А у меня не побежишь. Я сыщу. Я его приведу к объектив­
ному осознанию совершенной ошибки.
— Объективно, хо-хо. — восхитился Журкин.
Студент с удивлением поглядел сверху на редкие во­
лосы, спадавшие оратору на лоб, и спросил:
— У вас все еще не кончилось головокружение от ус­
пехов?
— Кто сказал? — грозно вздернул наливной носик
122


уполномоченный, но, очевидно, вспомнив, что студент за­
нимает место, предназначавшееся ему самому, заговорил со
зловещей ласковостью:
— Ах, это вы. Хорошо. А вы знаете, что статьей това­
рища Сталина и последующим постановлением цека от
15 марта всякие головокружения отменены? Знаете вы это?
— Иди ты к богу в рай, — отмахнулся от него сту­
дент.
Уполномоченный посмеялся своим бесцветным смехом,
похожим на скрежет ржавого железа. От этого смеха, как
от трения пробки о стекло, делалось не по себе. Толстая
женщина, пугливо озираясь, старалась занять как можно
меньше места, чтобы только не задеть нечаянно опасного
своего соседа. Тракторист часто дышал в темноте.
— У меня не побежишь, — продолжал уполномочен­
ный. — Я сплошную коллективизацию провел в районном
масштабе, и ни один не сбежал. В одном селе трое суток
собрание продолжалось, безвыходно. Пока все не вступили.
Он снова посмеялся, оглядывая присутствующих и как
бы приглашая порадоваться вместе с ним. Но все мол­
чали, стараясь отодвинуться от него, не привлечь его вни­
мательного змеиного взгляда. В соседних купе тоже за­
тихли. Даже Журкин, который вначале слушал с удоволь­
ствием, замолчал и закрыл глаза.
—Эт-то что же, — раздался свистящий шепот уполно­
моченного. — Никому не интересно?
Савелий Семенович лежал, закрыв глаза, чувствуя, как
сами собой сжимаются у него кулаки, но еще не настала
та минута, которая заставляет забывать все на свете и ки­
дает на противника с закрытыми от бешенства глазами...
Может быть, и не настала бы эта минута, но в это время
мимо проходил старик, неторопливо пробиваясь к тамбуру.
Глаза уполномоченного переливчато сверкнули, он с какойто повелительной ласковостью остановил старика.
— Поджимает, отец?
— Так ведь естество, милый человек, — в тон ему
ответил старик.
— Ну, иди, иди. Назад пойдешь, заглядывай, поку­
рим,— радушно пригласил уполномоченный, подозрительно
поглядывая на соседей. Он и в самом деле угостил вернув­
шегося вскоре старика махоркой, потеснился, освободив
малый уголок для него, расспросил про колхоз.
— Ничего, живут, — скупо ответил старик.
123

9*


— Ага, — торжествующе заметил уполномоченный. —
сразу определил. Колеблешься?
— Что?
— Дикарь?
— Нет. У нас одноличников пупками зовут. Потому
земли нам нарезали как на смех: в десяти полях, а в каж­
дом поле вот с эстолько, с пупок.
— Да что ты говоришь? — восхищенно воскликнул
уполномоченный, в возбуждении ерзая на месте. — Да кто
же это у вас придумал? Уполномоченный кто? Ивашкин?
Знаю. Ну и молодец! Ах, молодец!.. — повторял он, явно
досадуя, что не ему в голову пришла идея организовать
подобную каверзу.
— То и говорю,— не поняв возбуждения своего слуша­
теля, продолжал* старик. — Вот и еду с этим в областной
партийный комитет. Не все же такие начальники, есть и
понимающие.
Уполномоченный, решительно оборвав скорбную речь
старика, начал профессиональным голосом доказывать, что
в область едет тот совсем напрасно, помощи он там не най­
дет, что установка сейчас совсем другая. На полную кол­
лективизацию против единоличного бытия установка.
В подтверждение он приводил цитаты из газет, причем
понижал голос до угрожающего шепота, что, по его
мнению, придавало цитируемым местам особую значи­
мость.
Старик безучастно слушал, глядя на свои узловатые,
как корни, вынутые из земли, руки. Потом, тоскуя от того,
что никто его не хочет понять, сплюнул на огонек папи­
росы и прижал ее подошвой валенка к полу.
— Вот я и говорю, дорогой ты наш товарищ уполно­
моченный, все только стращают. А чего ты меня Сталиным
стращаешь? Дорогой наш вождь не приказал единоличность нарушать супротив желания, которые люди темные,
умом значит не дошедшие до полного сознания, тех, зна­
чит, убеждать, на примере показывать ихнюю глупость и
непонимание.
— А, да ты говорок, — с неудовольствием перебил
уполномоченный, по опыту зная, что с таким старичкомговоруном лучше не связываться. Если такой начнет гово­
рить на общем сходе — рот не заткнешь.
— Это что же выходит теперь, — продолжал старик,—
выходит как в посказульке: колобок, колобок, я тебя съем.
Я тебя

124


На пупки выселили, будто я уклонист какой или вреди­
тель трудового классу...
— Ну, ладно Иди, старик. Иди. Какой ты склизкий
колобок. От дедушки ушел, от бабушки ушел, от Ивашкина
ушел. В обком покатился. А-яй-яй.
Он осуждающе покачал головой, повздыхал. Подумал.
Почесал отечный носик и нудным голосом проговорил:
— Надо бы тебе правый оппортунизм на практике
пришить, тогда бы ты завертелся. — Потом достал из-за
спины портфель и, положив на колени, вынул из него яйцо
и хлеб.
Старик не уходил, он топтался на месте, не решаясь
сказать что-то еще недосказанное, но совершенно необхо­
димое.
— Вот, гляди, Колобок,— сказал уполномоченный, под­
нимая яйцо, — да и пойми смысл. Снесла курочка яичко.
Дед бил, бил — не разбил, где ему, старому; баба била,
била — тем более не разбила. А я — раз! — он легонько
тюкнул яйцом о замочек портфеля, — разбил и съем. У чти,
Пупок!
— Какая вы гнусная личность, — послышался гневный
голос.
Уполномоченный вздернул голову. Перед ним стояла
маленькая женщина, с презрением и гадливостью глядя
прямо в его мерцающие глазки. Она сжимала сухонькими
пальцами концы байкового платка, натянутого на плечи, и
четким, строгим голосом негромко говорила:
— Гадость. Вы настоящий вредитель. Я слыхала. Как
вам не стыдно! — Она обратилась ко всем невольным слу­
шателям:— А вам тоже стыдно должно быть. Взрослые
люди. Вы советские люди?
Уполномоченный, вскочив на ноги, уронил портфель.
— Что такое! Контрреволюцию защищаете!.. — Глядя
прямо на нее покрасневшими от злобы мерцающими глаз­
ками, он перешагнул через портфель и грудью двинулся
вперед. — Да вы знаете, с кем разговариваете?.. Вот граж­
дане подтвердят...
Наступила минута, которой ждал и которой боялся
Савелий Семенович. С легкостью необъяснимой обрушился
он с верхней полки и предстал перед уполномоченным. Тот,
наткнувшись на препятствие, поднял вверх надменные
глазки и понял, что на этот раз он не может посмотреть свы­
сока. Над ним грозно шевелились седоватые, прокуренные
125


усы. Он поспешно вернулся на то самое место, с которого
начал свое наступление.
Все еще держа в руке облупленное яйцо, он сидел на
своем пальто, силясь понять, что же произошло. Над ним
все еще стоял высокий усач. Другой пассажир, топча яич­
ную скорлупу новыми сапогами, усаживался на свое место.
Он ленивым баском посоветовал своему соседу:
— Брось портфель. Сам поднимет.
Журкин послушно положил боченкообразный портфель
на пол.
Поднимая его, уполномоченный прошипел:
— Хорошо. Очень хорошо. Сговор, против...
Но тракторист снова лениво посоветовал:
— Замолчи, ты. Людям спать надо, а ты мутишь.
Перед рассветом Савелий Семенович разбудил учитель­
ницу. Она быстренько протерла сонные глаза маленькими
сухими пальцами, поправила волосы и стала одеваться. Са­
велий Семенович вынес два ее чемодана и корзинку, удив­
ляясь их непомерной тяжести. Он решил, что в чемоданах
должны быть книги. Она подтвердила его предположение
и добавила, что в корзинке — еще и тетради. Их можно
было отправить багажом, но она решила взять с собой.
Так спокойнее.
Учительница стояла на занесенной снегом темной плат­
форме. Единственная керосиновая лампочка, спрятанная
за почерневшими от копоти стеклами фонаря, казалось,
только усиливает темноту и подчеркивает убожество стан­
ции.
Мимо них, шлепая широкими подошвами подшитых
валенок и держа под мышкой медный жезл, пробежал че­
ловек в ушанке, но без шубы. Он рванул примерзшую
дверь. Дверь, взвизгнув блоком, захлопнулась за ним,
выпустив клуб пара.
— Идемте, — решительно сказала учительница, от­
важно берясь за ручку одного чемодана. Почти не припод­
нимая с земли, она поволокла его по платформе.
— Постойте. Что же это?—послышалось из вагона.
Учительница оглянулась. С подножки вагона сорвался
тракторист Шелест и, подбежав к ней, легко поднял тяже­
лый чемодан.
— Как это вы одна с таким багажом и ночью?
— А разве я одна? — смущенно улыбаясь, она бежала
за человеком, которого совершенно не знала, но, как вес
126


доверчивые люди, была далека от мысли, что ее чемодан
могут похитить.
Тракторист обогнал Савелия Семеновича, рывком ото­
драл дверь и вошел в сумрачное помещение вокзала, где
было не теплее, чем на улице.
Он требовательно постучал в дверь с надписью «на­
чальник станции», не дожидаясь приглашения, вошел туда
и через минуту вернулся.
— Входите, — пригасил он учительницу.
В маленьком кабинетике было тепло. Уютно горела
лампа под квадратным, похожим на совок абажуром. За
стеной стрекотал телеграфный аппарат. У горячей израз­
цовой печи стоял тот самый человек, что пробежал с жез­
лом на платформе. Разговаривая, он прижимал ладони
к изразцам и простуженно дергал носом:
— По закону я не имею права...
— По закону вы должны отапливать зал ожидания, —
рявкнул Савелий Семенович.
— Подождите, папаша,—остановил его Шелест.—Това­
рищ начальник в общем не возражает. Вот здесь вы и
дождетесь подводы, — обратился он к учительнице, указы­
вая на диван.
— Вам куда? — спросил начальник и, узнав, куда едет
учительница, отошел от печки и не то с испугом, не то
с любопытством посмотрел на нее.
— Как же вы туда едете? Там кулаки председателя
убили. Самое отчаянное село.
Савелий Семенович испуганно покосился на учительницу
и с удивлением увидел на ее лице то же выражение, с кото­
рым она бросала в лицо уполномоченного гневные слова:
— Вот я туда и поеду... Чтобы там... никого не убили
больше.

7

Только в конце марта вернулся домой Савелий Семено­
вич. С хрустом ломая сапогами непрочные весенние льдин­
ки, он шел по своей Соловьиной улице, щедро политой
розовой краской зари. Задумчивая сирень под окнами его
домика нежно прошелестела голыми сучьями, приветствуя
возвращение хозяина из долгой командировки.
Савелий Семенович растроганно тронул пышные усы и
позвонил. Знакомо раскатилась звоночная трель в сонной
127


тиши коридора, в зале засвистел скворец, но никто не спе­
шил навстречу хозяину. Кири л лиху разве скоро поднимешь
с постели?
Он снова позвонил. Снова одиноко прозвучал звонок
в пустом, как одинокое сердце, коридоре.
Тишина. Савелий Семенович поставил чемодан и позво­
нил еще раз. Стало грустно: кому он нужен, кому он дорог?
Но чувство грусти исчезло, уступая место раздражению.
Обозлившись, Савелий Семенович нажал на кнопку и не
отнимал пальца до тех пор, пока за дверью не послышался
знакомый лязг запоров. Подхватив чемодан, он рванул
дверь. Перед ним в дверях, заслоняя их, стоял упитанный
розовый человек в бархатной тюбетейке и розовом халате.
— Простите, вам кого? — спросил он, пухлой ручкой
отмахиваясь от усатого, в бараньем полушубке человека.
— Вас мне не требуется, — рявкнул Савелий Семено­
вич, грудью напирая на розового человека, неизвестно
откуда взявшегося в его доме.
Человек, отступая под напором силы, очень сердито и
возмущенно бормотал о нахальстве, безобразии и о всяких,
которые «шляются тут».
— Кто тут нахально шляется, это еще неизвестно,—•
загремел Савелий Семенович, приготовляясь сцапать ро­
зового незнакомца за грудки, но в эту минуту сверху, из
светелки, раздался тоненький, как скворечный посвист,
крик ужаса.
По ступенькам легко, словно скатываясь с горки, сбе­
жала маленькая пухленькая женщина с растрепанными со
сна волосами. Она спрятала на груди маленькие, тоже пух­
лые ручки, придерживая концы белой шали, и отважно
стала между мужчинами.
Савелий Семенович отступил, догадавшись, что это,
видно, и есть те самые спокойные и солидные кварти­
ранты, которых обещал направить ему театральный адми­
нистратор. Он снял шапку и склонился перед женщиной:
— Разрешите представиться, Комаристов. Хозяин сего
дома.
Маленькая женщина подала ему теплую ладошку, про­
бормотав какое-то имя. Из-за ее спины сейчас же солидно
выступил ее розовый муж:
— Я, собственно, так и подумал, — благосклонно про*
нанес он. — Иди к себе, Маша... Очень рад знакомству.
Василийский.
128


8

Вечером Савелий Семенович сидел на балконе первого
яруса. На сцене под звуки маленького оркестра мелькали
оголенные девицы и мужчины и, по мнению Савелия Семе­
новича, мелькали без толку. Ничего красивого или занима­
тельного не видел он в их прыжках, пируэтах и кручении.
Публика, однако, была другого мнения* восторженно
аплодируя после каждого номера. Рядом с Савелием Семе­
новичем сидела парочка: он и она. Он, молодой, толстощекий и очень ученый, считал долгом объяснять своей
юной, тоже пышнолицей подруге чуть ли не каждое движе­
ние. Все это очень раздражало Савелия Семеновича. Он
неодобрительно покашливал, отдувая пышные свои усы,
жалел о потраченном времени и вообще недовольства свое­
го не скрывал. Но настал и его черед.
На сцену, мелко семеня розовыми ножками, выпорх­
нула маленькая девушка. Она танцевала, вертя в смуглых
ручках бубен, украшенный пестрыми лентами. Савелию
Семеновичу показалась она знакомой. Где-то он ее видел...
Тут же вспомнилась утренняя встреча с квартирантом и
маленькая женщина в белой шали, которая легко, словно
с горки, спустилась и стала между мужчинами. Ну, ко­
нечно, это она.
Савелий Семенович с удовольствием и даже некоторым
приятным волнением любовался каждым движением хоро­
шенькой балерины, ее розовыми ножками, которые с такой
легкостью носили гибкое тело, что оно казалось невесомым.
Было что-то теплое, женственное в каждом движении ее и
вместе с тем наивное и трогательное.
Краснощекий сосед немедленно приступил к своим авто­
ритетным разъяснениям:
— Это, заметьте себе, Люсенька, из балета «Эсме­
ральда». Это вот она самая и есть Эсмеральда. Она, как
бы сказать, французская цыганка и все время танцует
в Париже. Через этот танец она хочет выразить свои чув­
ства. Видите, как она их выражает. Ее любит до потери
сознания Квазимодо — ужасный урод, а она любит офи­
цера, и у нее получается психология на любовном фронте.
И вот она танцует эти самые чувства ногами и руками.
Очень, Люсенька, трогательно и художественно. А потом
этот урод Квазимодо тащит ее в одну французскую цер­
ковь и прячет там. Очень сильные переживания.
129


— Вот еще, — пожала круглыми плечиками Люсень­
ка,— никогда бы не стала переживать ногами. Это неловко
и стыдно.
— Не мешайте смотреть, — охрипшим вдруг голосом
прорычал Савелий Семенович, не оглядываясь на сосе­
дей. Те замолчали. Но дело было совсем не в том, что ему
кто-то мешал. Странные чувства взволновали его. Он ощу­
щал тугие удары сердца, и, казалось, ритм этих ударов
совпадает с движением ножек Эсмеральды.
В жизни его была только одна любовь, да и та неудач­
ная, смехотворная, грубо смятая, скомканная. Она, любовь
эта, на всю жизнь сковала сердце его железным зароком,
которому он остался верен до последних дней. А тут вдруг
за несколько мгновений маленькая балерина вывела его из
постоянного равновесия.
Савелий Семенович уронил из потных рук фуражку,
страшно рассердился на весь свет, повздорил с ученым
соседом и, когда, наконец, зрители зашикали на них, в смя­
тении оставил театр.
Было ясно: маленькая балерина окончательно разру­
шила прочное здание его жизнеустройства, и ее маленькие
розовые ножки танцевали на этих обломках. Конечно, не
любовное томление овладело его существом. Этого еще не
хватало, в его-то годы. Но если раньше чувство одино­
чества, пустоты в сердце, в жизни, не имело определенных
форм, то сейчас он понял, чего ему не хватало. Конечно,
маленькая квартирантка тут ни при чем. Утром, когда он
познакомился с ней, не успев даже рассмотреть как следует,
не возникло ничего, кроме досады, от того, что нарушен
привычный распорядок жизни. Но он не мог не сознаться,
что она, ее обнаженная легкая фигурка, взволновали его.
Ведь не старик же он в самом деле! Прав был Перлин в ту
новогоднюю ночь, когда сказал, может быть, грубо, но
верно: «Женщина нужна в доме и, пожалуй, в сердце».
Он удивленно хмыкал в седеющие усы. Гулевой мартов­
ский ветер широким фронтом шел на город с Волги. Зо­
лотая рыбка трепеща плыла над светелкой, повинусь его
направлению.
Савелий Семенович направился в скверик и там гулял,
переходя из «Веры» в «Надежду» и даже добираясь до
самой дальней «Любви», где на непросохших скамейках
сидели влюбленные парочки. Одиночество тяготило его.
Вернувшись домой, он снова бродил по пустым и не­
130


уютным комнатам, сравнивая себя с утлым суденышком
в житейском океане и с маятником, который «мотается и
сам не знает зачем».
Он дождался квартирантов и открыл им дверь. Ее
глаза были печальны от усталости. Она медленно подня­
лась по крутой лестнице, около двери обернулась и осве­
тила лицо улыбкой, от чего сразу стала похожей на ту
Эсмеральду, которую он видел на сцене.
— Вы не досидели до конца? — спросила она.
— Голова разболелась, — пробормотал Савелий Семе­
нович.
— Жаль, — сказал Глеб Василийский жирным голо­
сом, — это у вас с дороги. Коньячку выпить надо... Да­
вайте для знакомства трахнем...
Савелий Семенович хотел отказаться, но, подумав, что,
может быть, и она разделит с ними компанию, согласился.
Она пришла первая. В зале на круглом столе сонная
Кириллиха расставляла нехитрую еду, какую можно было
приготовить из скудных даров закрытого распределителя,
которые сейчас заменяли магазины.
Эсмеральда, как мысленно называл свою квартирантку
Савелий Семенович, начала помогать Кириллихе. Своими
пухлыми ручками она переставила все на столе, и сразу
стало как-то теплее и уютнее в холодном пустом зале.
Потом она увидела клетку, в которой сидел Сократ. Он
сидел нахохлившись, глядя равнодушными бусинками глаз.
Эсмеральда постучала по клетке блестящими ноготками.
— Старый дурак, — проворчал Сократ.
— Ах, боже мой, — рассмеялась Эсмеральда, — что он
говорит?
— Да так. Глупости, — проворчал Савелий Семенович,
чувствуя, однако, какое-то беспокойство от присутствия в
его сумрачном зальце этой маленькой женщины.
Пришел Василийский с бутылкой вина.
— Прошу, — пригласил Савелий Семенович, подвигая
Эсмеральде старое удобное кресло.
После первой рюмки глаза ее снова погрустнели. Она
сказала:
— Василийский, когда мы с тобой сойдем со сцены, ку­
пим где-нибудь в маленькохМ городке вот такой домик и
будем жить.
— Глупости,— ответил Василийский, наливая по вто­
рой. — Тебе довольно? — спросил он жену.
131


Ома ответила:

— Вполне.
И ее глаза снова сделались усталыми«

9
Теперь, возвращаясь домой и поужинав, Савелий Семе­
нович подолгу просиживал в зале, читал газеты, писал
письма Ольге и ждал квартирантов. Стало потребностью
хотя бы только посмотреть на нее, услыхать, как она уста­
лым голосом пожелает ему спокойной ночи, медленно про­
стучит маленькими ножками по крутой лестнице.
Но иногда у нее выпадали вечера, свободные от спектак­
лей, и она оставалась одна. В такие вечера она спускалась
вниз, спрашивала:
— Можно с вами посидеть?
Сначала они говорили о всяких мелочах, потом она рас­
спрашивала о его жизни или рассказывала о себе:
— Мама меня любила. Сама всю жизнь работала и
меня приучила все делать, самую грязную работу. Посто­
ронние говорили: «Вы свою дочку не жалеете, она в балет­
ной школе учится, а пол моет...», а мама говорит: «Я ее
больше, чем вы, люблю, она одна у меня и хочу, чтобы она
человеком выросла, а не куклой». Верно, балерина я не
ахти какая, а белье выстираю, как новенькое будет.
Старые часы неторопливо били двенадцать. Савелий
Семенович знал, что сейчас кончится этот необыкновенный
вечер. Все вечера, проведенные с нею, он считал необыкно­
венными. Она умолкала, начинала чаще дышать. Она —
ждала.
Когда раздавался звонок, Эсмеральда поднималась с
кресла и натягивала на плечи платок, словно вдруг ей ста­
новилось холодновато...
— Ну вот и дождались...
Это она говорила без всякой радости. Просто с облег­
чением от того, что больше не надо ждать. Так говорят,
когда приходит неизбежное, что лучше бы и не приходило.
Часто случалось, что Василийский не являлся в опреде­
ленный срок. Тогда она тоже натягивала на плечи платок
и безрадостно прощалась:
— Пойду. Наверно, заночевал в театре.
Савелий Семенович сначала недоумевал: как же так за­
ночевал, ведь его ждут, она ждет. Грустно улыбнувшись,
Эсмеральда объясняла:
132


— Он артист. Женщинами избалован. А я что ему?
Театральная жена.
— Да зачем же вы так! — восклицал Савелий Семе­
нович, пораженный не столько его изменой, сколько ее
равнодушием.
Она со вздохом отвечала:
— Милый мой... А что же мне делать? Дура была —
увлеклась, поумнела — состарилась. Кому нужна?
«Мне», — хотел сказать он, но не посмел и только,
задохнувшись от гнева, проговорил: — Ну, это вы на­
прасно...
Узнав, что Савелий Семенович прожил всю жизнь бо­
былем, она не удивилась, просто покачала своей маленькой
головкой и попросила:
— Расскажите.
— Что?
— Ну как это получилось. Ведь так просто не может
быть, чтобы не любили...
Савелий Семенович вздохнул, поправил усы ударами
пальцев.
*
— Любил... Очень может быть. Я это никому не рас­
сказываю. Смешной случай, даже глупый, а вот на всю
жизнь хватило. На станции, где я начал свою службу
как телеграфист, жила Маруся. Да. Брат мой ее на паро­
возе увез.
— Увез!?
— Ну да. Он машинистом работал. А отец ее — до­
рожный мастер, толстый такой хохол, гордый. На нас и
смотреть не хотел. Смеялся над нами. Вы, говорит, голо­
дранцы. У вас, говорит, на двоих одни штаны. Это очень
смешно получалось. Теперь, конечно, смешно, а тогда я
думал под поезд броситься.
— А она-то вас любила? — гневно воскликнула Эсме­
ральда.
— Нет, — глухо ответил Савелий Саменович, — не лю­
била. Брата любила, только поздно я об этом догадался.
Молод был.
— И больше вы никого не любили?
— А я ее всю жизнь любил. До самой ее смерти.
Она зябко повела плечами:
— Страшно. Как иногда получается. Человек всю жизнь
ищет счастья, но, может быть, и не найдет. Всю жизнь.
Как же тогда жить?
133


Как жить? Эти слова напомнили ему его недавнюю
поездку, дрожащий от старости вагон и осуждающие иска­
телей легкой, спокойной жизни слова:
— Так жить нельзя!..
И учительницу, которая не говорила никаких осуждаю­
щих слов, а просто искала, где труднее жить, интереснее
жить, чтобы сердце не заржавело.
Вспомнил и рассказал Эсмеральде.
Она внимательно слушала, перебирая пальчиками бах­
рому скатерти. Когда он умолк, вздохнула:
— Совсем другая жизнь. Мне это трудно понять.
Иногда хочется стукнуть кулаком по столу. Вот так.
Савелий Семенович не мог не улыбнуться, глядя, как
ее пухлый кулачок опустился на скатерть. Она печально
сказала:
— Вот видите. Не у каждого это получается.
10
Часы пробили двенадцать, час, подбирались к двум, а
квартиранты не возвращались. Савелий Семенович повзды­
хал и лег спать.
Утром они тоже не явились. Вечером он позвонил в
театр, и ему сообщили, что Эсмеральда сломала ногу и ее
прямо со сцены увезли в больницу.
В страшном смятении он пришел домой и, узнав у Кириллихи, что квартирант так и не приходил, решил, что
тот поступает совершенно правильно, не желая оставлять
жену в таком несчастье.
Еще не зная, что предпринять, Савелий Семенович
целый вечер бродил по дому, заходил на кухню. За пере­
городкой похрапывала Кириллиха, и это были единствен­
ные звуки, нарушающие мертвую тишину дома.
Он уже собирался лечь спать, когда раздался зали­
вистый звонок. Савелий Семенович бросился к двери и
распахнул ее. На крыльце, покачиваясь, стоял Василийский. Он был пьян.
— Ну как, что она? —спросил Савелий Семенович, бе­
режно вводя актера в сени. Ему казалось, что нет ничего
удивительного, если человек с горя хлебнул лишку.
— Она? — качнулся актер, усаживаясь на ступеньки
лестницы, ведущей в светелку. — Вас интересует она? По­
жалуйста.
134


Пьяно хихикая, он погрозил пальцем:
— Пож-жалуйста. Я давно замечаю, что она вас инте­
ресует. Прошу. Я дам развод. Хотя... не надо... Это я пе­
репутал. Это другая Той надо развод.
Он с трудом поднялся, качнулся в сторону Саве­
лия Семеновича и повис на его плече. Тот ничего не за­
мечал.
Жарко дыша на него винным перегаром, актер шептал
на ухо:
— Между нами. Советую. Горячая женщина... Возраст,
конечно... Но — огонь...
Отцепив от плеча руки актера, Савелий Семенович
одной рукой сгреб его твердые отвороты пальто и, засто­
нав, размахнулся. Но тут же опустил руку.
— Пьяный ты, гадина, — сказал он сдавленным голо­
сом, — гадина...
Он несколько раз тряхнул Василийского, бросил его на
лестницу и вышел с лицом, дергающимся от гнева и омер­
зения.
Он не спал всю ночь, а утром пораньше, пока еще не
проснулась Кириллиха, снова вышел в сени. Актер спал на
полу. Савелий Семенович растолкал его, поднял на ноги
и, убедившись, что он способен понять то, что ему будет
сказано, приказал:
— Сейчас. Немедленно. Собирайте ваши вещи... И что­
бы духу вашего не было.
— Что? С кем вы разговариваете?—поднял плечи
Василийский и сделал шаг вперед, выпятив грудь.
Савелий Семенович не двинулся с места. Актер, по­
топтавшись около него, взбежал на лестницу и уже оттуда
крикнул:
— Это вам так не пройдет...
Через полчаса он стащил сверху свои чемоданы. Саве­
лий Семенович стоял внизу и курил.
Заперев за актером дверь, он тут же забыл о нем.
В каком-то оцепенении бродил по пустым своим комна­
там и думал. Думал о жизни своей, такой же пустой, не
оживленной присутствием близкого человека. Он был до
сих пор один, искал тишины, нашел ее и вот — прокли­
нает свою глупую жизнь.
Наконец он отважился на решительные действия. Не
заходя на работу, отправился в городскую больницу.
Его долго не пускали, но, уступая необычной настойчи­
135


вости, накинули на плечи белый халат, самый большой,
какой только был, и провели в палату.
Савелий Семенович не сразу узнал ее. Она похудела,
лицо ее заострилось. Она совсем не походила на Фу Эсме­
ральду, которую он привык видеть у себя в зале. Острое
какое-то чувство, не то жалость, не то любовь, вонзилось
в его грудь. Он нелепо топтался около койки.
— Сядьте, — сказала она удивленным голосом, указы­
вая на белый табурет.
Он сел, распушил усы и гортанным голосом заговорил:
— Движимый чувством... к вашей недвижимости... я хо­
тел сказать — неподвижности. Простите...
Он окончательно запутался, вспотел, потом вдруг под­
нялся и с энергией утопающего произнес:
— Разрешите предложить вам мой дом и все, что
имею...
«Да что это я, ровно сватать пришел?» — мелькнуло
у него в голове, и, окончательно смутившись, он сел, раз­
дувая усы.
Эсмеральда тихо рассмеялась. Между бровей появились
легкие морщинки, маленькое личико ее оживилось и стало
похожим на то, которое привык он видеть.
— Вы смешной, — по-детски растягивая слова, прого­
ворила она сквозь смех. — «Движимый к неподвижности».
Вы очень смешной.
Он, довольный тем, что рассмешил ее, тоже громыхнул
легким смешком, прикрывая рот широкой, как лопата,
ладонью.
Вдруг ставши серьезной, Эсмеральда поднялась, застег­
нула свой пестрый хала гик, положила ручку на его рукав
и спросила интимным шепотом:
— Вот теперь скажите, зачем вы пришли ко мне? Не
говорите про этого Василийского. Я все знаю. Я еще рань­
ше знала, что он уйдет от меня. Но вы-то. У вас такая
жизнь, а вы меня к себе зовете. Я — старуха, ведь мне
скоро сорок. Ужас. Ну, говорите.
Савелий Семенович медленно приходил в себя. Очаро­
вание, владевшее им, заколебалось, как утром на Волге ту­
ман, и начало таять. Он видел, давно видел, что она некра­
сива, немолода и несчастна. Он знал уже, что она одинока,
что ей совершенно некуда деться. Танцевать ей больше
нельзя. Он знал все, но не мог сказать ничего. Острая
136


жалость к ней вытеснила из сердца все остальные чувства,
которые бестолково кружились в нем, туманя голову.
— Ну, говорите же, — просила она, заглядывая в его
растерянные глаза.
— Там один в театре говорил про вас: ногами, говорит,
переживает.
Она снова рассмеялась.
— Ногами?! Господи, какой вы смешной, ногами...
И, горько вздохнув, сказала:
— Теперь все кончилось. Могу переживать только
сердцем. Но никому это не надо.
— Надо, — вдруг горячо заговорил он, поняв, что сей­
час, именно сейчас, должен совершиться переворот, кото­
рый изменит весь ход его пустой жизни. — Надо.
— Кому?
— Мне надо. Вам надо. Вы спросили меня, зачем я
пришел, а я не знал тогда. Сейчас только узнал. Да что
тут скрывать? Полюбил я вас. Я должен был к вам прий­
ти. Именно к вам Я тут начал плести слова разные, да с
перепугу правильно сказал: движимое чувство к неподвиж­
ному. Это так. Чувства, конечно, какие же могут быть
чувства в мои годы? Я поначалу вознесся духом, ходил,
словно Дон-Жуан какой, впору серенаду петь. А потом...
Она закусила тонкую губу, и глаза вдруг сразу нали­
лись слезами.
— А вы не близко к сердцу все это принимайте. Ко­
нечно, трудно вам сразу отказаться от всего. Шум этот,
блеск, букеты, комплименты. А у меня домик на Соловьи­
ной улице. Тополя шумят, Волгу видно. Да вы знаете. Вы
сами как-то говорили. Пожить бы так. Я запомнил.
Он закашлялся, побагровел и сердито отрезал:
— Вы не подумайте что-нибудь. Мне пятый десяток
идет. Ну, конечно, вам пенсию дадут, обеспечат одинокую
вашу жизнь. Только не так надо. Сначала закружилась немороченная моя голова, а как увидел несчастное ваше по­
ложение, отрезвел.
Растроганная, она протянула ему маленькую свою руч­
ку и расплакалась. Не стесняясь находящихся в палате
больных, он гладил ее волосы тяжелой ладонью и утешал,
как девочку.
— Ну, ладно уж, ладно, не плачьте, эх вы, Эсмеральда,
В тот же день она переехала в голубой домик.
— Старый дурак, — сказал скрипучим голосом Сократ.
10

Новый Венец

137


Но Савелий Семенович весело погрозил ему пальцем:
— Врешь, старик.
Эсмеральда тихо смеялась.
Утром, когда Савелий Семенович еще одевался в своей
комнате, Эсмеральда вышла на кухню. Кириллиха сказала
осуждающе:
— Скворец-то помер.
Эсмеральда, всплеснув пухлыми ладошками, села на та­
буретку:
— Ой, что же теперь будет?!
— Смотри. Ты хозяйка, — поджала губы Кириллиха,
испытующе глядя на Эсмеральду.
Хозяйка Эсмеральда решительно поднялась и пошла в
зал. Скворец лежал, привалившись к зеленым проволочкам
клетки.


Глава пятая

ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года...
А. Пушкин

1

Это была первая в жизни Сергея служебная команди­
ровка, первое самостоятельное действие...
Он высадился на маленькой станции. Окна поезда мест­
ного сообщения тускло освещали замерзшие лужи на пер­
роне. В черном небе качался керосиновый фонарь, скользя
желтыми пятнами света по тонкой глазури льда на крыше
станции, Еще выше важно шумели голые деревья, тонко
позванивая обледенелыми сучьями.
В зале ожидания, куда он прошел, с трудом открыв
прихваченную предвесенним ночным морозом дверь, было
так же сумрачно, как на перроне. В фонаре с закопченными
стеклами мирно светила лампочка-пятилинейка. На дива­
нах, сдвинутых к чугунной печурке, тихо спали на своих
узлах темные фигуры пассажиров.
И только одно огненное лицо ярко пылало в сумраке
станционного зала. Оно казалось медным, только что от­
литым, еще бросающим в темноту слепящие искры, которые
как бы слетали с огненных волос и бороды. Человек сидел
у чугунной печурки, подкладывая в раскрытую топку об­
ломки доски, которые выдергивал откуда-то снизу, из-под
себя. Казалось, человек по частям сжигает сам себя. Вооб­
ще все было ново, неправдоподобно, не похоже на жизнь,
какой Сергей привык себе представлять ее. Но все оказа139
10*


лось интереснее, чем рисовало самое пылкое воображение,
все хотелось сейчас же пощупать своими руками, узнать,
из чего сделано, для чего существует. Восемнадцатилетняя
энергия, подгоняемая любопытством, неустанно толкала
Сергея на новые узнавания и открытия.
Он подошел к медноголовому и спросил:
— Вы сторож?
— Все нынче сторожа, — неохотно ответил тот, не по­
ворачивая к Сергею своего лица.
Теперь стало видно, что человек не очень стар, лицо у
него гладкое, румяное, и он в самом деле необычайно ры­
жий. Неопределенный ответ наталкивал на новые вопросы:
— Значит, поезда ждете?
— Все нынче поезда ждут.
— Ну, не все, — не унимался Сергей, — я, например,
только что приехал.
Рыжий после долгого молчания подтвердил:
— Все нынче приехали.
«Да-а. С таким много не наговоришь», — огорченно
подумал Сергей и уже прямо спросил, как проехать в де­
ревню Звягино. Рыжий медленно, с натугой повернулся к
Сергею и, подняв свое медное лицо, подозрительно
спросил:
— А вам зачем, в Звягино-то?
— По делу.
— А... Все едут по делу. Едут и едут. Спасу нет.
Так постепенно выяснилось, что рыжий как раз из Звя­
гина, что проехать туда можно только по утреннему моро­
зу через небольшую, но страшно ехидную речку Звягу.
Можно проехать, а можно и к ракам угодить. Оно и в са­
мый раз, а то они все как есть в единоличности живут,
уполномоченный им вот как требуется. Ракам-то. А в Звя­
гино уполномоченного не надо. Свой есть товарищ такой,
Свирепов ему фамилия.
В представлении Сергея деревня делилась на колхозни­
ков и единоличников, среди последних существовали ко­
леблющиеся и прямые враги. Так кто этот рыжий? Колеб­
лющийся или враг? На всякий случай Сергей спросил:
— Ну, как у вас в колхозе?
— Приедешь — увидишь,— загадочно отозвался медно­
лицый.
— Вы в колхозе?
— Все нынче в колхозе.
140


— Ну, не все...
— Бывает.
Однако он подвинулся, давая место Сергею около себя,
и в качестве утешения сообщил, что поехать-то они поедут,
«о если Звяга пошла — придется объезжать километров
двадцать-двадцать пять.
— Как же вы так живете?
— Все так живут...
— Мост хоть бы построили, — недоумевал Сергей.
— А нам мост ни к чему. Это теперь ездют взад-на­
зад. Раньше человек на месте сидел, землю пахал. Зачем
ему ездить?
Устраиваясь около печурки на куче щепок, Сергей
решил, что сидит рядом с враждебно настроенным едино­
личником, если не с самим кулаком, избежавшим выселе­
ния. Сидит и не знает, что сказать, с какой стороны по­
дойти к этому равнодушному, как камень, человеку. Пока
Сергей мучился над разрешением этих вопросов, наступил
тот час, в который, по мнению загадочного соседа, удобнее
всего начать штурм ехидной речки Звяги.
Но прежде чем уехать, он наложил целую печурку дров
и, растолкав одного из спящих, с какой-то равнодушной
заботливостью приказал поддерживать огонь, чтобы не
замерзнуть до утра. Такая забота о чужих людях, о случай­
ных пассажирах заставила Сергея снова задуматься: кто
же этот меднолицый возчик?
Разбитые дровнишки, скрежеща полозьями по замерз­
шей земле, тянулись в темноте. Рыжий возчик, как глухой,
каменно застыл на передке саней. Казалось, конца не будет
ни этой ночи, ни дороге, ни угнетающему молчанию. Не­
обыкновенно тугой и мягкий, свойственный только заволж­
ским степям ветер и скрежет полозьев, фырканье лоша­
ди — все создавало усыпляющую однотонную музыку.
Подчиняясь ее ритму, Сергей задремал и проснулся от ка­
кого-то толчка. Он ничего не понял. Все оказалось страш­
но запутанно и неправдоподобно.
Очевидно, близился рассвет, потому что и небо, и земля,
и сама глухая тьма стали серыми. Ветер затих. Сани не дви­
гались, и, что самое удивительное, лошадь стояла рядом
с санями и добродушно вздыхала над головой Сергея.
Рыжий возчик возник откуда-то снизу из-под саней.
Он медленно выпрямлялся, словно вырастал из серой земли.
В руках он держал обрывки веревки.
141


— Все рушится, — равнодушно и задумчиво сказал он.
Лошадь вздохнула.
Возчик привел ее в нормальное положение, поставив впе­
реди саней, и снова задумался. Придумав что-то, он накру­
тил на пальцы прядь лошадиного хвоста и, сильно дернув,
вырвал ее.
— Все рушится, — повторил он.
Лошадь снова вздохнула.
С помощью конского волоса и обрывков веревки возчик
прикрутил оглоблю к месту.
Поехали.
— Лошадь колхозная?—осуждающе спросил Сергей.
— Все лошади нынче колхозные.
К реке подъехали, когда уже совсем рассвело. Лед по­
трескался, но еще держался крепко. Через реку перебра­
лись благополучно, хотя сани несколько раз проваливались
в воду. Глядя на равнодушное лицо возчика, Сергей пони­
мал, что никакой опасности это не представляет.
За рекой на высоком берегу раскинулась небольшая
деревушка, казавшаяся нежилой в этот ранний час.
Проехав пустынной, словно вымершей улицей, останови­
лись около самого большого дома под железной крышей.
Ворота были распахнуты, открывая огромный запустелый
двор с колодцем посредине. Крышка колодца держалась
на одном навесе. Румяная молодая женщина в красной ко­
сынке, подоткнув юбку, сильными голыми руками крутила
ворот, вытаскивая ведро.
— Кого привез, папаня? — звонко спросила она, с бес­
стыдным любопытством разглядывая Сергея.
Возчик промолчал. Привязав лошадь, пошел во двор и
оттуда крикнул Сергею:
— Значит, приехали. Тут тебе и сельсовет, и всякая
власть.
В сельсовете никого не было. В большой неприбранной
комнате стояли два стола, испачканных чернилами, и пуза­
тый буфет, запертый на огромный винтовой замок. За до­
щатой перегородкой, выкрашенной грязно-зеленой краской,
слышались голоса. Сергей не сразу понял, что это говорит
суровый, молчаливый возчик. Он говорил медленно, но в
его голосе не было того снисходительного презрения, с
которым он разговаривал на вокзале и в дороге.
— Зашел я на станцию, сидят это городские и ногами
топают. Замерзли. А рядом дрова. А мне тут до ночи си142


деть, пока не подмерзнет дорога-то. Ну что это за народ?
Вовсе балованный. Людишки. Обогреть их пришлось.
Кто-то спросонок невнятно спрашивал:
— А этот? По каким делам?
— Все ездют, все учат, как на свете жить. Без них не
знаем... Какие у него дела? В помощники к Свирепову при­
был, надо считать.
— А Свирепов-то уехал, — сказал сонный.

2
Свирепое уехал. Сергей вдруг почувствовал себя вы­
брошенным на необозначенный на карте остров, где живет
неведомое племя людей со своей таинственной жизнью,
своими интересами и законами. В городе встречаются ты­
сячи людей, которых совершенно не интересует поведение
Сергея. Здесь же, не успел он приехать, как уже двое справ­
лялись о нем. Сергею показалось, что он совершенно не
знает их языка. Часа три провел он с глазу на глаз с ры­
жим возчиком, да так и не сумел с ним разговориться.
А главное — уехал Свирепое, который один мог бы
ввести Сергея в круг таинственных дел и дум жителей де­
ревни.
Сергей самонадеянно считал, что знает все, что делает­
ся в деревне. Он внимательно читал газеты и письма сель­
коров, он бывал на различных совещаниях, записывал
речи выступающих, и ему казалось все совершенно ясным,
понятным, не требующим особых объяснений.
Уверенность оказалась хрупкой, как весенний ледок,
которым затянуты лужи поутру. Первое же столкновение с
действительностью разбило ее. Рыжий Захар Иванович —
действительность. А что последует за ним?
Действительность не заставила себя ждать. Рывком от­
ворив дверь, в комнату вошел человек в коричневом от
долгого служения овчинном кожухе, подпоясанном верев­
кой. Он потоптался у порога, деликатно сбивая со старых
разбитых сапог вчерашнюю грязь, снял серую шапку из об­
лезшего зайца и преданно посмотрел в глаза Сергея.
— Разрешите, товарищ представитель...
Сергей осторожно определил — бедняк — и предупре­
дительно пригласил:
— Пожалуйста.
Вошедший придвинул табуретку и сел против Сергея,
играя острыми нахальными глазками и улыбаясь всем
143


широкоскулым лицом, обросшим кучерявой черной бо­
родкой.
— Разрешите, значит, узнать, — раскатывал он свой
бойкий вкрадчивый говорок, — откуда вы и какое, значит,
ваше, извиняюсь, назначение в смысле крестьянских дел?
Фамилие мое будет Лигостаев, середняцкого классу.
Сергей сказал, что он от газеты и будет писать о кол­
хозе «КИМ», который организован комсомольцами деревни.
Услыхав о колхозе, посетитель залился мелким смеш­
ком.
— Да какой же, извиняюсь, это колхоз? Видимость.
Ребятишки собрались. Вроде это им поиграть захотелось...
Баловство. Вы запишите.
Извиняясь неизвестно за что, он рассказывал, как со­
гнали их всех в колхоз, как потом «объявили головокру­
жение» и колхоз рассыпался, и тогда за дело взялись на­
стоящие хозяева — середняки, но тут получилась неувязка...
Не признают наш колхоз.
— Кто не признает?
— Райколхозсоюз.
— Правильно делают, — раздался голос неизвестного
человека за перегородкой.
— Вот, — ранний посетитель торжествуя показал на зе­
леные доски, как на неопровержимую улику. — Это у них
главный в «КИМе». Нас к себе не принимает и порочит
перед вышестоящими властями. Вы запишите это все. Как
честных хозяев прижимают.
В комнату вошел новый человек. Сразу бросилась в
глаза его первая отличительная черта — он был отчаянно
рыж. Он двигался степенно, говорил ломким басом и только
через некоторое время Сергей определил его возраст — са­
мое большое двадцать.
— Прижмешь вас, чертей склизких.
— А ты не черти, Егорка. Молодой еще.
Не обращая внимания, Егор подошел к Сергею и, протя­
гивая большую руку, вылезающую из старенького в обтяж­
ку зеленого френча, радушно сказал:
— Комсомолец? Ага. Я тоже. Хорошо, Сергей, значит,
а меня Егором. А этих вы не слушайте. Хозяева. — Он
уничтожающе поглядел на своего оппонента. — Знаем мы
это яблочко. Пробовали. Кислое. Знаете, чего они доби­
ваются? Свой колхоз середняцкий организовать, а без­
лошадных и батраков в сторону.
144


Лигостаев скромно подошел к двери, метнул на Егора
недобрый взгляд.
— Чем тебе наш колхоз не показался? У нас свой бу­
дет, у вас — ваш. Вы беднота, вам от государства помощь
пойдет.
— Умные черти, — засмеялся Егор, тряся рыжей голо­
вой.— Только и мы нынче не дураки. Пойдем, Сергей,
завтракать. Я тебе все скажу, как есть.

3
Егор жил здесь же, за перегородкой, с отцом и сест­
рой — это был первый в его жизни дом. До сих пор при­
ходилось ютиться в землянках да мазанках.
Шесть сынов, седьмой Захарка — звали в деревне се­
мью Захара Ивановича Вихрева. Шесть рыжих, как пламя,
сынов выросли до самостоятельного возраста на отцовских
хл°бах, причем мерой самостоятельности была силенка и
еще уменье пристроиться в батраки или найти заработок в
городе. Так и разлетелась большая семья. Старший сын в
германскую войну погиб под Перемышлем, два следующих
благополучно отвоевались в гражданскую и не захотели
возвращаться в родные места, трое находились здесь, в де­
ревне, но жили отдельно, своими домами. Только младший
Егор жил при отце. Была еще сестра, та самая, которую
видел Сергей у колодца.
— Этот, который к вам приходил, вы ему не доверяй­
те. Митька Лигостаев — кулак не кулак, а вроде этого.
Захара Ивановича Сергей заметил не сразу, он отогре­
вался на печке, и оттуда послышался его басовитый голос.
— Лигостаева не черни, мужик-хозяин. С нами не хо­
чет в одну кучу. А кому это интересно? У них кони, у них
машины, а у нас чего?
— Погодите, папаня, — почтительно, но твердо сказал
Егор. — Я Лигостаева не бракую. Я бракую Фиалкина. Вот
этот вредный так вредный. Помещик. А раскулачить нель­
зя. Брат у него ученый человек и за идею погиб.
Действительность разворачивалась перед Сергеем во
всем своем многообразии. Вот и сейчас, едва Захар Ива­
нович проворчал на печке «все за идею погибли», как Егор
совсем уже непочтительно подмигнул Сергею.
— Папашино присловье, когда не знает чего сказать,
когда человека не понимает, — шепнул он и крикнул
145


сестре: — Надежда! Дай-ка гостю умыться да поесть. У нас
дела начинаются.
Вышла из сеней румяная Надежда. По-видимому, она
была старше брата, но повиновалась ему, как хозяину.
— Пожалуйста, — скромненько сказала она и так по­
вела глазами, что Сергей сконфузился и покраснел. — Дай­
те мне вашу сумочку. Я приберу.
Взяв у Сергея полевую сумку, она плавно повела пле­
чами, повернулась, задела его высокой грудью и прошла
мимо.
— Умывальничек в сенях.
— Не дури, Надежда, — сказал брат.
— Да я что же? Я ничего.
И вдруг рассыпала такую звонкую трель смеха, что
Сергей совершенно смешался и выскочил в сени. Бросая
в разгоряченное лицо студеную воду, пытался сообразить,
как он должен вести себя, ну хоть бы с этой озорной На­
деждой, чтобы не предстать в смешном виде? И вообще
что он должен делать, о чем говорить со всеми людьми,
что им советовать, кто из них прав, кто ошибается? Кто
эти Лигостаевы, Фиалкины? За какую идею погиб старший
Фиалкин?
Эх, был бы сейчас Свирепое. Он бы научил. Он-то всех
их знает... Да. Значит так: взял бы он Сергея за ручку и
сказал: вот этот дядя хороший, а вот этот — плохой. Так?
Да? Нет, скорей всего не так! Надо самому ходить, без
поводыря. Без указки действовать. Довольно глядеть со
стороны. Передо мной жизнь, и я сам сумею разобраться,
что в ней для чего.
А за дощатой перегородкой в сельсовете начинался де­
ловой день: оттуда доносились басовитые мужицкие голо­
са, текли острые запахи махорки, сырой овчины и дегтя.
А надо всем этим, еле уловимый, пробивался запах апрель­
ской земли, весенних почек, оттаявших дорог.
Егор, хлебая жиденький пшенный суп с салом и кар­
тошкой, не торопясь посвящал Сергея в обстановку, сло­
жившуюся в деревне. Ночью закончилось общее собрание
колхозников. Были и лжеколхозники с Лигостаевым во
главе. Этот — во всякую дырку гвоздь. Фиалкин — тот
хитрый. Он кричать не станет, он за углом научает других,
как надо кричать. В колхозе, да и у всех в деревне нет
семян: прошлый год суховейный был. Свирепов тут же,
сразу после собрания, был командирован в район добивать­
146


ся помощи. В успех этой поездки слабо верили даже сами
колхозники. Перебраться через ревущие полой водой овра­
ги — дело, требующее немалой отваги. Свирепев лично не
боялся, но ему потребовался конь, способный поддержать
седока в любой беде. Такой конь нашелся у Фиалкина. Тот
сопротивлялся, ссылаясь на заслуги погибшего брата. Сви*
репов сказал: «Ваш брат сам бы поехал, это как раз его
идея, чтобы мужик жил без кулаков. Вернусь, мы еще по­
говорим».
Рассказывая это, Егор все время прислушивался к
разговору за перегородкой. Вдруг он замолчал. Прислушал­
ся и Сергей. Тоскливый бабий голос с какой-то равно­
душной жалостливостью просил:
— Деточек-то, их можете пожалеть?
Женщина просила без надежды, что ее просьба будет
исполнена, казалось, она уже устала просить, это была
последняя соломинка, которая не спасет, но в отчаянья
нельзя не ухватиться за нее.
За стенкой наступило нелегкое молчание.
— Выселяют, — шепотом сказала Надежда, и в глазах
ее потухли огоньки.
Егор разъяснил:
— Кулацкая семья. Самого-то уже угнали.
— Трое деточек-то, — безнадежно сообщила женщина.
Кто-то не то вздохнул, не то застонал.
— Председатель сельсовета Антон Колечкин, — сооб­
щил Егор.
— А твой Куприян-то Михайлович моих жалел? —
шумно втягивая воздух, мрачно спросил Колечкин. — Жа­
лел? Нюрка моя с голоду опухла — вы пожалели? Корку
хлеба не бросили!
И вдруг, с грохотом бросив тяжелые кулаки на стол,
страшно закричал:
— Оставайтесь, черти не нашего бога! Оставайтесь! Но
за Нюрку не прощаю...
— Спасибо, — подавленная его великодушием и его
горем еле слышно прошептала женщина.
Он, трудно дыша, продолжал:
— Не прощаю. А ты запомни: советская власть на ребя­
тишках не отыгрывается. Ей за то кланяйся. Уйди с глаз...
За перегородкой вдруг как прорвало — заговорили все
разом. Надежда вздохнула и устало опустилась на ска­
мейку.
147


— Ну, мужик, — прошептал Егор. — Камень.
— Все нынче камни, — вздохнул на печке Захар Ива­
нович.
4

Сергей сидел у окна. Сначала он писал при свете дого­
рающего дня, а когда апрельская ночь мягко засинела над
деревней, Захар Иванович принес лампу.
— Не сидел бы у окна. Вот я ставню прикрою.
Он с грохотом захлопнул ставни и снова пришел с пре­
дупреждением.
— На двор не выходите, ночью-то. Глупых людей еще
много.
Сергей сказал, что его еще никто здесь не знает и он
мало с кем знаком и еще не сумел ничего совершить, не
возбудил ничьей злобы. Захар Иванович равнодушно про­
слушал все это и снова повторил:
— Вот я и говорю — дураков-то еще много.
И ушел, оставив Сергея догадываться, кого он считает
дураком: тех ли, кто выстрелами из-за угла пытается оста­
новить движение народа, или самого Сергея, который не
понимает, что у озлобленного врага все виноваты. Но Сер­
гей не об этом думал. Прошел день, по впечатлениям рав­
ный году.
Утром Сергей познакомился с председателем сельсовета
Антоном Колечкиным. Тот сидел на расшатанном стуле за
столом, угрожающе выставив самодельный деревянный про­
тез с железным кольцом на конце. Под лохматыми черны­
ми, посыпанными пеплом ранней седины волосами, темное,
обветренное, словно дубленое лицо, с глубокими, словно
вырубленными складками вокруг губ и поперек тяжелого
подбородка. Такая же линия шла через весь лоб, разделяя
переносицу. Брови — редкие и мохнатые. Все в этом чело­
веке было резко, грубо, определенно, только глаза выдавали
его. Глубоко спрятанные в глазницах, они тоже, казалось,
подтверждали непреклонность нрава. На самом же деле
это были глаза ребенка — чуть усталые и зоркие, глаза
смышленого мальчишки.
Когда вошел Сергей, Колечкин быстро повернул к
нему лицо, дрожащее от недавнего злого возбуждения
Он пожал руку Сергея с осторожностью физически
сильного человека.
148


В помещение сельсовета набилось много народу. Мужи­
ки сидели на подоконниках, табуретках и просто на кор­
точках вдоль стен. Почти все курили.
— Надежда, — крикнул Колечкин, — принеси стул.
Девушка принесла табуретку. Сердито двигая локтями,
прошла к окну, толкнула раму:
— Когда вы, мужики, жить научитесь? Надымили,
спасу нет.
Мужики дружно загалдели, вступаясь за свои пошат­
нувшиеся мужицкие права:
— А ты, гладкая, подрасти!
— Мужикам указывает, вот девка!..
— Не объезжена еще!..
Колечкин улыбнулся, озорновато блеснув голубеньки­
ми глазами.
— Так их, умница. Воспитывай. — И обернулся к
Сергею:
— По каким делам?
Сергей сбивчиво объяснил назначение своей команди­
ровки. Он приехал посмотреть, познакомиться и все, что
узнает, описать в газете.
Все притихли, слушая с непроницаемым видом. Каза­
лось, каждый из собравшихся сейчас равнодушно думает,
как Захар Иванович: «Корреспондент, все нынче кор­
респонденты». Сергей еще не знал, что за такой оговоркой
скрывается желание выгадать время для более длительных
раздумий. Но Колечкин сразу все понял, он жестом гос­
теприимного хозяина широко повел рукой:
— Знакомьтесь. Вон их тут сколько, помещики, бога­
чи. У каждого, может быть, дворец в три окна, вет­
ром шит, небом крыт; табуны тараканов чистых кровей.
Вот они, черти. Чего смеетесь? По кулацкой ласке то­
скуете?
Колечкин говорил весело, беззаботно, дразня мужиков,
но они пристально разглядывали грязный пол, словно ра­
зыскивая что-то.
— Чуриков, вот тебя спрошу: в колхоз скоро придешь?
Чуриков вздохнул, снял шапку, такую же кудлатую и
многоцветную, как его борода:
— А вот посмотрю — подумаю.
— Ишь ты, — одобрительно засмеялся Колечкин. —
А я-то понять не могу, чего это ты, Чуриков, с утра до
ночи стену задницей подпираешь. А ты, выходит, думаешь.
149


Он вдруг легко поднялся и, стуча деревяшкой, вышел
на средину комнаты..
— Эх, мужики. Черти вы дорогие. Вас за шиворот
тянут к чашке с молоком, как слепых котят, а вы упи­
раетесь, скулите. Ткнуть бы вас в эту чашку, да молоко
еще не припасено. Тогда бы вы расчухали — не оттащишь.
Долго ль качаться-то вам еще? Ох, не долго. У советской
власти сердце доброе, а рука тяжелая. Чего задумала —
сделает. А к старому дорожки закрыты, затоптаны. Учти­
те этот факт.
Говоря так, он повертывался, обращаясь то к одному,
то к другому. Его речь походила на пулеметную очередь —
быстро скажет несколько сильных, разящих слов и замол­
чит, словно выбирая прицел повернее. Выбрал и снова
застрочил:
— Ну, хорошо, закончили гражданскую войну. Отвое­
вали свободу, а что мы увидим, мужики? А? В этом дому,
где мы в данный момент наши дела самостоятельно ре­
шаем, сидел кровопийца — паук, к нему батрачить ходил
за ржаные лепешки. Завоевал, значит, свободу. Вот тебе,
думаю, и свобода. За кого боролись? Что же это, думаю,
дорогой товарищ Ленин нас назад повернул? Котелок,
значит, у меня слабый оказался. Новой политики не понял.
Вот только теперь прояснилось, куда идем, какая наша
цель. Ленин себя без времени потерял, но свет открыл нам.
Все хорошо, только одно мучает — горб наш — свое, свое.
А что своего-то? Качаемся мы, не входим в колхоз,
думаем, как оставить это свое собственное. А оно — урод­
ство наше. Болезнь. Собственность-то хуже сифилиса. Тот
тело портит, а собственность — душу. Нам лекарство дают,
а мы рожу воротим — все думаем. Эх, мужики-и! Забыли
голодные годы, как лебеду жрали, как детишки мерли?
Забыли? Ох, ненавижу эту мужицкую привычку, привер­
женность к собственности. Хоть сопливое, а свое. Каждый
в кулаки рад бы. А мы против этого боролись. Кровь
проливали. Били врага со всей пролетарской совестью, да
вот только сейчас добили. Знаю, мужики, темные вы го­
ловы. Посмотрите вперед, какую жизнь для вас открывают.
Года через два все вы хорошими хозяевами" в колхозе
будете. Трудно нам придется. Ох, трудно. А не трудней,
чем в единоличное™. И все нам пережить надо. Для де­
тей. Им, чертенятам, легкую жизнь предоставим. Чтобы
не знали сухоты нашей. Ребятишки-то...
150


Сергей видел, как на этом месте Колечкин словно
споткнулся. Он устало махнул рукой:
— Ладно, мужики, мне-то не для кого стараться, —
и захромал на свое место.
Он шел сгорбившись, мотая кудлатой головой при
каждом нелегком шаге, словно хотел пробить ею не­
зримую стену. Грузно урониЬ свое тело на стул, он угро­
жающе выставил деревяшку и повелительно сказал
Сергею:
— Пиши, корреспондент, все пиши. Про мужиков на­
ших худого не услышишь. За это тебе ручаюсь своей
партийной совестью. Все, что было кулацкого, вырвали
с корнем без жалости и место запахали. Все они, вот
эти мудрецы, — он усмехнулся, озорновато блеснув голу­
быми огоньками глаз, — думающие эти, все в колхоз
придут.
— А Лигостаев? — спросил старик в рваном треухе.
Он сидел на стуле в дальнем углу, задрав редкую сивую
бороденку. — А Лигостаева зачем прикрыл?
— Дедушка Иван Иванович, — уважительно заметил
Колечкин. — Лигостаев
крепкий
мужик, это верно.
А кого он, мужики, обидел? Кто у него в батраках ходил?
Нет таковых. Об чем разговор?.. Лигостаева в обиду
не дам.
Иван Иванович покрутил бородой, неодобрительно за­
метив, что Лигостаев еще покажет, какой он красивый, но
никто его не поддержал, из чего Сергей заключил, что
Колечкин был прав, защищая Лигостаева.
— Ну, я согласен, я согласен, — горячо и сбивчиво
заговорил Егор, потрясая огненной головой, — не кулак
он. Своим горбом хозяйство поставил. Да ведь он всему
расколу заводчик. Крепкие мужики все в его власти. Они
свой колхоз ладят, а нас куда? Бедноту да батраков.
Прижать надо Лигостаева, тогда все в колхозе будут.
— Прижимали, аж масло текло, — задиристо выкрик­
нул из угла чей-то бойкий голос.
— Ты письмо Сталина о перегибах читал?
— Читал, — тряхнул огненной головой Егор.
— Ну вот и думай. А то — прижать.
Колечкин посмотрел на рыжего Егора своими светлы­
ми, блестящими глазами и сказал тихо, но так, что тот
сразу примолк и успокоился:
— Не шуми, Егорка. У кого силенки нехватка, те шу­
151


мят. А у нас силы хватит. Все в колхозе будут. Ты не
беспокойся, председатель.
Этот разговор в сельсовете Сергей записал в свой блок­
нот. Он послужил началом серии очерков. Первый очерк
о прошлом деревни Звягино он назвал «Лебяжий год».
Нет, лебеди, эти царственные птицы, краса помещичьих
водоемов, здесь не жили. Д^вно повывелись помещики в
зоволжских-степях, властвовали здесь богатые мужики, а
они лебедями не интересовались.
От лебеды пошло название году. От травы, которая
даже в голодные годы буйно цветет, никому не принося
радости.
«Не поешь лебеды, не узнаешь беды», — говаривали
бабы, тиская почерневшими от голода руками тесто, напо­
ловину, а то и больше состоящее из степной травы — ле­
беды. Лебяжий год — голодный год — нередкий гость пло­
дородных черноземных степей. А причины страшных
недородов объяснены со всех точек зрения. Агрономы, поли­
тические деятели, почвоведы, статистики и даже попы,
каждый по-своему истолковывали эти причины, предлагая
свои рецепты для установления постоянного надежного
плодородия.
Рецептов было много, а голодный год нет-нет и дохнет
своей жаркой пастью на степи, изрезанные лоскутьями
крестьянских полосок, и снова горемычные бабы тащат
мешки лебеды, глядя на растрескавшуюся землю прозрач­
ными глазами.
Лебяжий год...
Так, сидя один ночью в Звягинском сельсовете, запи­
сывал Сергей события и впечатления этого дня. Он писал
иногда подробно, плавно, хоть сейчас отдавай в набор, то
быстро, пропуская слова, только чтобы не забыть. Так
появились короткие записи, понятные лишь ему одному,но
заключавшие в себе если не целые судьбы людей, то боль­
шие повороты в их жизни...
«Колечкин. Партизан. Дочь умерла с голоду в 1921 го­
ду. Он говорит: «Таких, как я, революция родила, и нам
без нее дышать нечем. Коллективизация — тоже револю­
ция. Будем бороться за нее, на страх всем врагам».
«Был у Фиалкина. Девочка с озорными и обиженными
глазами. Катя. «А вам какое дело, что писал папа? Он для
меня писал. Никому его тетрадь не покажу». Потом все
же показала первую страницу и позволила списать:
152


Тайны земли.
Записи геолога В. В. Фиалкина.
Тайны выдуманы бездельниками,
чтобы оправдать свою лень.
Настоящий человек и гражданин убежден,
что нет таких тайн в природе, в которые
не дано проникнуть человеку.

За какую идею пострадал Фиалкин? Колечкин расска­
зал, что после революции вернулся Фиалкин из ссылки,
служил в городе заведующим губземотделом. Умер в 1922 го­
ду. Его младший брат Кузьма Васильевич живет в де­
ревне. Дом, земля. Учитывая заслуги брата, его не трога­
ли. Мужики требуют выселить. Говорил с ним...»
Здесь Сергей ничего не мог поставить, кроме трех то­
чек, потому что разговор получился очень скользкий.

5
Младший Фиалкин, Кузьма Васильевич, когда Колеч­
кин привел к нему Сергея, ходил по пустынному дому,
мягко ступая валенками с отрезанными голенищами. Он не
высказал ни удивления, ни испуга, рассеянно поздоровал­
ся, не прекращая своего неторопливого движения. Он слов­
но чего-то ждал, к чему-то прислушивался. Только ноздри
его большого мягкого носа беспокойно раздувались. Ка­
залось, он обнюхивает тишину большого пустынного дома.
Редкие черные волосы неровными прядями прилипли к
его черепу. Пенсне старинного фасона с дымчатыми стекла­
ми прикрывали глаза.
Держась за розовые подтяжки, он равнодушно смот­
рел на непрошенных гостей. Колечкин сказал:
— Вот корреспондент из газеты интересуется трудами
вашего брата.
И вышел, не желая мешать.
— Я вас слушаю, молодой человек, — суховато обратил­
ся Фиалкин к Сергею.
— Мне бы хотелось наоборот, — отозвался Сергей.
Фиалкин резко, по-птичьи повернул голову, искоса пог­
лядев на гостя:
— Наоборот? Значит, вы хотите, чтобы говорил я. Хо­
рошо. Что вас интересует? Заслуги моего брата перед ре­
волюцией? Пожалуйста...
И он монотонно, словно читая скучную книгу, начал
говорить о каких-то аграрных беспорядках, в которых был
Н Новый Ьенец
153


замешан его брат, служивший в то время землемером. Сер­
гей слушал, из вежливости не прерывая потока пыльных,
бесцветных слов и с трудом преодолевая желание уснуть.
Он бы, может быть, и не совладал с этим желанием, но
тут появилось новое лицо. Девочка лет десяти, тоненькая,
небрежно одетая, проскользнула в полуприкрытую дверь
из соседней комнаты.
Она посмотрела на Сергея, тряхнула коротко острижен­
ными волосами и снисходительно спросила у Фиалкина:
— Не надоело тебе?
— Мне давно все надоело, — не меняя тона ответил
тот. — Жду, когда другим надоест. Так-то, Екатерина Фи­
алкина, дорогая моя племянница. Надо вам заметить, —
обратился он к Сергею, — имя и заслуги моего брата, по­
добно обветшалым стенам, уже не спасают нас от вторже­
ния эпохи. У нас отобрано все — земля, скот, сад. Вчера
взяли лошадь. Вот этот дом пока еще наш.
Катя презрительно скривила пухлые губы:
— Дом. Кому это все надо?
Фиалкин, не прерывая неспешного своего хождения,
усмехнулся и поглядел сначала в окно, потом на ходики,
торопливо виляющие тоненьким хвостиком маятника. Че­
го он ждет? Катя села на подоконник, отвернулась к окну.
Сергей решил, что сейчас самое удобное время для того
разговора, ради которого он пришел сюда. Он спросил
о заслугах старшего брата.
— Об этом как следует никто не знает, — таинственно
сказала Катя. — Это тайна.
Фиалкин-младший оттянул розовые подтяжки и щелк­
нул ими по широкой груди.
— Вот вам ответ. Все остальное известно советской
власти, которая еще до сегодняшнего дня терпела наше
пребывание здесь. Он попал на каторгу за то, что восстал
против царствующего дЬма.
Он снова оттянул свои подтяжки, остановился про­
тив Сергея и, покачиваясь с пяток на носки, испытующе
посмотрел на него.
Если бы Сергей был повнимательнее, он бы заметил
этот испытующий взгляд, но тусклый голос хозяина уто­
мил его. Фиалкин молча смотрел на своего гостя. Он ви­
дел в нем посланца из таинственного и явно враждеб­
ного ему, Фиалкину, мира. Как бы проникнуть в замыслы
этого мира? Не готовится ли там какая неприятность?
154


Гость-то молод, зелен. Пощупать бы, чем дышит. Может,
и проговорится.
Он осторожно спросил:
—■ А не кажется ли вам бессмысленной смерть моего
брата? Вообще смерть за идею, — зашуршал его тихий про­
никновенный голос. — Человек живет, радуется, горюет...
Он живет, и все вокруг живут как умеют, как могут.
И вдруг в голову этого человека приходит мысль, что все
живут не так, как надо. Вернее, не так, как ему хочется.
И вот он начинает втолковывать всем свои идеи. Требо­
вать, чтобы все жили по его желанию, потому что он счи­
тает, Заметьте, он один считает, что так будет лучше. А все
остальные ведь хотят одного — жить спокойней.
Фиалкин повернулся, прошелся по комнате, искоса, поптичьи поглядывая на Сергея.
— А? Как вы думаете? Ведь прежде чем идея востор­
жествует, многие погибнут. За что? — проникновенно и
ласково спрашивал он.
Сергей в первую минуту растерялся. Он пришел сюда,
не ожидая, что придется отвечать на каверзные вопросы.
Он считал их каверзными, не догадываясь о их враж­
дебной сущности. Эта догадка пришла позднее. Он от­
ветил:
— Идеи-то не умирают.
Раздувая мягкие ноздри, Фиалкин снова подошел к
Сергею, он словно обюхивал своего собеседника. Сергей
спросил:
— Вы, значит, считаете гибель вашего брата бессмыс­
ленной?
— Я ничего не считаю. Чтобы утверждать, надо знать.
А я, видите, вас спрашиваю. Не кажется ли вам, что все
это.. — он с полупоклоном обвел вокруг рукой, — прежде­
временно? Преждевременно, — сердито повторил Фиалкин.
Он мотнул головой на окно, за которым, по его мне­
нию, вершилось то, чего он не одобрял и не понимал. Но
ничего не происходило на широкой деревенской улице. Там
сияло апрельское солнце, кричали ребятишки, играя на
просохшем бугре, и на высоком берегу реки стояла жен­
щина. Весенний ветерок лениво путался в складках ее ко­
роткой юбки и шевелил концы красного платка, завязан­
ного под затылком. Он узнал ее. Это была Надежда. И он
подумал: «Что она там делает, кого ждет?» Он сказал
жестко:
155

11*


— Я думаю, вы понимаете больше, чем говорите. Вам
не нравится коллективизация? Вам ничего не нравится.
— Боже меня упаси, — отшатнулся Фиалкин. — Это
меня не касается. Пожалуйста. Я не кулак, у меня ничего
не было. Я геолог. Я себе найду место. У нас разговор тео­
ретический. Мне просто хочется внести ясность в некото­
рые затрудняющие меня вопросы, которые не являются для
меня вопросами жизни и смерти. Я спрашиваю вас. Хоти­
те — отвечайте, хотите — нет.
В его мягком, журчащем голосе уже появились тонень­
кие повизгивающие нотки, напоминающие щенячье поску­
ливание. Он вилял, желая загладить невыгодное впечатле­
ние, которое могли произвести на собеседника его слова о
тщете борьбы. Но Сергей уже не мог молчать. Он поднялся
и пошел вслед за Фиалкиным в угол комнаты.
— Вы — мещанин, — недобрым голосом сказал он. —
А может быть, и хуже. Сидите тут и мешаете. Тихой са­
пой вредите. Гнилую теорию разводите о смирении, а сами
против колхоза агитируете, прикрываясь именем брата.
И все новое вам, конечно, не нравится. А задушить вы его
не в силах, а хочется. Вот вы и ворчите.
Катя спрыгнула с подоконника. Подбежав к дяде, она
прикрикнула на него, словно старшая на расшалившегося
ребенка:
— Говорили тебе, говорили. Не распускай язык.
Взглянув на Сергея через плечо яркими глазами, без-'
злобно осадила:
— А вы не кричите в чужом доме. Никто вас не боится.
Ишь, развоевались, — сказала она уже степенно, словно
взрослая, и отошла к своему окну. Оттуда добавила при­
мирительно:
— О папе спрашивайте меня. Я лучше всех знаю.
Вот тут она и показала Сергею тетрадь в сером клеен­
чатом переплете, на первой странице которой оказались за­
писаны торопливым, стремительным почерком занятого че­
ловека гордые слова о проникновении в тайны природы.
6

Вспомнив подробности своего разговора с Фиалкиным,
Сергей собрался записать их в свою книжку, но ему поме­
шали. Вошла Надя. Она поставила на подоконник ведро с
водой и, сверкая розовыми блестящими локтями, неуло156


вимым девичьим движением поправила красный платок, за­
тянув его концы под затылком.
— Это вы про нашу деревню написали столько? —
спросила она, кивнув на его книжку. Спросила, желая за­
вязать разговор, и, не дожидаясь, пока Сергей соберется
ответить, села против него.
У Сергея вдруг пересохло во рту. Он хриплым голосом
ответил на ее вопрос, не решаясь поднять глаза от бумаги.
Его лицо вспыхнуло, и, казалось, вся горячая кровь под­
ступила к глазам. Он вдруг вспомнил мелкое утреннее про­
исшествие, тугое прикосновение ее груди и мягкое жен­
ственное движение, с каким повернулась она, отходя от
него. Он боялся поднять глаза, но до него доносилась теп­
лота крутых плеч, на которых вот-вот лопнет выцветшая
голубая кофтенка.
Еще ни одна девушка так чувственно и вместе с тем
целомудренно не действовала на него притягательной силой
своего женского обаяния.
Поставив локти на стол, она склонила на руки голову.
Румяные, опаленные внутренним жаром губы полуоткрыты
в улыбке. Круглые глаза мечтательно застыли. Она лениво
говорит:
— Написали бы такую книгу, как надо жить. Прочи­
таешь, и знаешь. Все пишут про борьбу, про строительство.
Читала я. Напишите про любовь, — вдруг предложила она,
резко выпрямляясь. Она протянула через стол свои силь­
ные розовые и, наверное, нежные руки. Сергей, не подни­
мая лица, увидел ее пальцы, покрасневшие от работы, с
растрескавшейся от холода и воды кожей и неровно об­
стриженными ногтями. Руки девушки-работницы. Она
потянула их через стол и положила на записную
книжку.
— Напишите про любовь. Чтобы прочитал, и все стало
понятно, — требовала она. — Про мою любовь напишите.
Сергей был еще в том возрасте, когда слово «любовь»
так просто не сходит с языка. Но обветренные руки де­
вушки и то, что слово «любовь» она произносила просто,
дало ему возможность поднять голову и посмотреть ей в
лицо. Он даже не побоялся встретиться с ней взглядом.
Ничего особенного не оказалось в ее глазах. Они были
просто задумчивы и чуть-чуть тоскливы. А в общем, бес­
покойные девичьи серые глаза, немножко выпуклые, ясные,
с хорошими светлыми ресницами. Темные красивые брови
157


поднялись и опустились, и чуть дрогнули улыбкой четкие
горячие губы.
— Вы любите? — спросил он.
— Ну и что же?—ответила Надежда и снова, подняв
руки со стола, сцепила пальцы и оперлась на них румяной
щекой.
— Каждая девушка любит, — задумчиво сказала она, —
да не каждая любить умеет. Нехитро полюбить. А кого?
Не все на радость любят, некоторым любовь — горе. Вот
читала недавно — много я читаю — про Евгения Онегина.
Татьяна полюбила и не побоялась сказать. Княжна Мери —
тоже. А что вышло?
«Я — тоже, — подумал Сергей, — и ничего не вышло».
А Надежда продолжала:
— Все нас жить учат. Что плохо, а что хорошо, разъ­
ясняют. В газетах пишут: колхоз — самый правильный
путь, общая обработка земли, тракторы для колхозов и
всякие машины. А вот человек в потемках бродит, свою
любовь ищет. Этому бы научить.
Она вдруг звонко рассмеялась и, отшатнувшись от сто­
ла, заломила руки и с хрустом потянулась. Острые ее гру­
ди дерзко уставились на Сергея. Надежда улыбалась. Все
остальное произошло помимо воли Сергея. Какая-то сле­
пая, грубая сила поднялась в нем, затуманила сознание,
бросила к девушке. Он обнял ее ловкое сильное тело и с
отчаяньем погибающего поцеловал в губы. Она не отняла
своих жарких губ, не оттолкнула его. Терпеливо выждав,
когда кончится поцелуй, она отвела назад голову, посмот­
рела в его глаза своими блестящими серыми глазами:
— Ну. А дальше что? — спросила все так же печально,
как говорила до сих пор.
Он выпустил ее, отошел к окну, ощущая во всем теле
только сумасшедшее биение сердца. А за его спиной слы­
шался спокойный голос девушки:
— Этак все могут. А я как писателю вам рассказала.
Вот стояла сегодня днем у речки... У нас там комсомоль­
ский пост: как товарищ Свирепов подвезет семена, чтобы,
значит, оповестить всех. Звяга-то вот-вот пойдет. Так я
стояла и думала, кому такое можно рассказать. Девчонкам
своим говорила, да что от них толку, не больше моего по­
нимают. Бабы смеются: нынче, говорят, очень просто: не
поглянется мужик — уходи к другому. Многие так и дела­
ют. А я не этого хочу. Вам рассказала, может напишете.
158


Да вы что застеснялись-то? Целоваться не грех. Вы моло­
денький, хорошенький, хотите, я сама вас поцелую, чтобы
крепче моя думка к сердцу пристала.
Она, тихонько посмеиваясь, подошла к Сергею и, взяв
за плечи, мягко повернула к себе.
7
В это время кто-то крепко стукнул в ставень. Надежда
тихо ойкнула и, толкнув Сергея в простенок между окнами,
сама прижалась к окну.
— Кто там есть? — крикнул с улицы знакомый голос.
Сергей узнал Егора Вихрева и вспомнил, что он сегодня
ночью дежурит на берегу.
— Братка, — кричала Надежда, прильнув к окну, —
что?!
Оказалось, приехал Свирепое с семенами. Мужики, ко­
торые привезли, не решаются ехать через ненадежный лед.
Необходимо сейчас же созвать народ перебросить через
реку семена. Того и гляди, лед пойдет, тогда семена погиб­
нут, и колхоз без посева останется.
Через минуту Сергей бежал по улице, щедро залитой
лунным светом. Избы отбрасывали на дорогу косые черные
тени. Слышался дробный стук в оконную раму и ликую­
щий голос Надежды:
— Поднимайтесь, семена привезли.
Сергей подумал, что таким голосом можно оповещать
о приходе жизни, о победе над врагом, о наступлении вес­
ны. Вероятно, так оно и есть. Семена для колхоза — и
жизнь, и победа, и весна... Наверное, оттого так ликует эта
крестьянская девушка.
Люди спешили к реке, переговариваясь хриплыми со сна
голосами:
— Дали все-таки семена-то. А ты говорил...
— Дали. У других отняли, а вам дали. — Это слышал­
ся бойкий говорок Лигостаева.
— Не грех и отнять, если у кого лишку.
— Нет, — упорствовал Лигостаев. — Если у человека
или, скажем, у того же колхоза запаса не будет, значит,
богатства нет. А тогда на черта нам колхоз? Мы и так не
всегда чистый хлебушко жуем, да зато живем много спо­
койнее.
— Все нынче спокойнее, — растерянно ответил своей
поговоркой Захар Вихрев.
159


А Лигостаев, зная, что собеседник не отличается про­
ворным умом, сам себе разъяснил для успокоения:
— Надо полагать, до времени так будет. А потом на­
ладится. А, как думаешь?
У реки собрался народ, из деревни бежали люди, но все
толпились на высоком берегу или спускались к самому
льду, а дальше никто двинуться не решался.
Грязный серый лед не казался, как прежде, мертвым.
Он жил какой-то невидимой жизнью. Он еще был неподви­
жен, но чувствовалось, что в нем накапливается огромная
слепая сила, которая вот-вот должна грозно вырваться на­
ружу. Стояла тишина, и нарушалась она лишь негромким
плеском воды, которая, поблескивая в лунном свете, лениво
перекатывала густые и черные, как нефть, струи около са­
мых берегов.
За рекой на песчаной отмели чужие возчики торопливо
сваливали с подвод мешки с зерном. Они торопились. Все
понимали, с каким трудом прорвались эти люди через ко­
варные степные овраги, и никто не мог осудить их стрем­
ление скорее вернуться домой. Они и так сделали все, что
могли, для неведомого им колхоза «КИМ». В тишине слы­
шались их голоса.
Но вот из-за штабеля мешков выбежал маленький, как
показалось Сергею, человек и, остановившись у самой воды,
что-то закричал, размахивая руками. Никто не мог разо­
брать слов, но зычный голос Колечкина раздался в ответ:
— Сами понимаем. Сейчас сделаем.
Он оглянулся, посмотрел на деревню и вдруг приказал:
— Ребята, которые побойчей. Тащи доски от Фиалковского сарая. Никто не осудит.
Сейчас же от толпы отделились несколько парней и
побежали к стоящей неподалеку усадьбе Фиалкина.
Вдруг в тишине раздался звонкий оглушительный треск.
Будто кто хлестнул по льду огромным кнутом, и сейчас
же поперек реки пробежала черная изломанная трещина.
В нее, ломая лед, хлынула вода. Прорвалась та слепая сила,
которая долго накапливалась, скованная льдом. Река заки­
пела. Все перемешалось. Льдины вдруг ожили, искрясь в
лунном свете. Они дыбились, налезали одна на другую, кро­
шились, ныряли в черную, масляно поблескивающую воду,
издавая тяжелый протяжный гул.
Воздух похолодел и наполнился блеском от яркого свер­
кания воды и льда.
160


— Вот те и семена, — отчаянно крикнул кто-то. — Ры­
бам на корм.
— Кто сказал?!—грозно спросил Колечкин и, припа­
дая на деревяшку, стал подниматься по откосу. — Ребяты,
давай не спи!
К реке бежали черные фигуры парней, волоча по земле
длинные доски. Они бросили их на берегу. Колечкин, рас­
талкивая толпу, кричал:
— Не стойте. Ребятки, еще досок давайте.
Скоро на берег перетащили весь сарай. Когда Сергей,
сбросив последнюю доску, посмотрел на реку, ему показа­
лось, что все потеряно. Лед шел с такой величавой силой,
что доски на берегу казались жалкой кучкой щепок, кото­
рую ничего не стоит смыть обезумевшей реке.
Но Колечкин не собирался сдаваться. Он подозвал к
себе Егора, что-то сказал ему, указывая на крутой изгиб
реки. Егор спустился вниз. Оттуда крикнул:
— Колхозники, комсомольцы, давай сюда!
Ничего не понимая, но предчувствуя, что сейчас должно
произойти что-то огромное, по силе могущественнее и ра­
зумнее, чем слепая злобная сила реки, Сергей, не разду­
мывая, прыгнул с откоса и очутился около Егора.
— И вы к нам?—с веселым возбуждением спросил
председатель колхоза, поглядывая на кипящую реку. —
Становись, ребята. Доски будете подавать, не дожидаясь
команды.
Очевидно, он только сейчас впервые почувствовал себя
не просто вожаком деревенской молодежи, но именно пред­
седателем колхоза, хозяином, который должен мобилизо­
вать народ на первое строгое дело.
— Папаша, — крикнул он Захару, — в воду не суйся.
Здесь будешь мешки принимать. Антон Антонович, — пове­
лительно окликнул он Колечкина, не думая даже о том,
что он приказывает тому, от кого получил право приказы­
вать и кого привык слушаться безоговорочно. И Колечкин
ответил с лихой солдатской готовностью:
— Слушаю.
— Организуйте тут добровольцев на подмогу.
— Есть.
Мужики наверху вдруг заговорили громче. Все смотрели
на поворот реки. Что там происходило, Сергей, находивший­
ся внизу, не мог видегь. Он только заметил, что движение
льда как-то замедлилось, как будто неведомая сила оста­
162


новила реку. Шум усилился. Льдины налетали одна на дру­
гую, дыбились, крошились, но все плотнее и плотнее сбива­
лись в кучу, пока совсем не остановились за поворотом, в
узкой горловине. Образовался затор. Так случается всегда
при большом движении льда. Колечкин именно на это и
рассчитывал.
— Делай, — крикнул он Егору, — полчаса сроку. Му­
жики, готовься на подхват.
Егор, волоча за собой доску, прыгнул на неподвижную
льдину и, перебросив доску через трещину, остановился. По
этой доске пробежал другой парень и перекинул доску че­
рез следующую льдину. Побежал и Сергей. Поскользнув­
шись на мокрой льдине, он упал на рыхлый лед, сейчас же
вскочил и, подтащив доску, бросил ее. К нему пере­
брались Егор и тот парень, который бежал вторым, а
по настилу, проложенному ими, спешили другие. Среди
них Сергей заметил красный платок Надежды. Ему стало
стыдно за свое падение и за то, что она видела его нелов­
кость, но он тут же забыл об этом.
Узкая дощатая тропка пролегла через реку. Сергей пере­
бежал последнюю доску, а навстречу ему парни уже тащили
тяжелые мешки. Он тоже, как и другие, подставил спину,
но его оттолкнул Егор.
— Погоди, Серега. Не осилишь. Помогай наваливать.
Вот с Надеждой на пару.
И Сергей, стараясь подражать Колечкину в готовности
подчиниться команде, ответил:
— Есть!
Он даже не подумал обидеться на то, что его ставят
на более легкую работу, приравнивая к девушке. Он просто
не успел обидеться. Работа, так внезапно начавшаяся, про­
шла как единый порыв, где на счету была каждая секунда.
Да он и не смог бы обидеться, потому что девушка оказа­
лась гораздо сильнее и сноровистее его. Они вдвоем подни­
мали мешок и клали на спину очередного носильщика.
— Подходи, подходи, не задерживай! — строго покри­
кивала девушка.
Кто-то провалился, оступившись на доске, кто-то упал
в воду, но все были возбуждены, и никого не приходилось
подгонять. Сергей забыл о своем желании скорее познако­
миться со Свиреповым, чтобы тот помог понять все, что де­
лают эти люди, к чему стремятся, что думают. Ему пока­
залось, что сегодня он проник в самое главное, — он увидел
163


стремление людей понять новые законы жизни и поверить
в них так, как безоговорочно поверили Колечкин и Егор,
как готов был поверить Лигостаев. Нужен был какой-то
толчок, чтобы поверили все.
8

Так думал Сергей, возвращаясь в сельсовет. Он воз­
бужденно спросил у Лигостаева, пойдут ли сейчас все му­
жики в колхоз.
— Ну, не так скоро, — ответил Лигостаев. — Хотя, ко­
нечно, многие перестанут качаться.
— А вы? — прямо спросил Сергей.
Лигостаев подумал немного, сказал раздумчиво:
— В колхоз войти просто, труднее колхозником стать.
Загони мужика в колхоз, он гак мужиком и останется.
Он пока колхозником станет, маялы много примет.
Часом позже, когда Сергей познакомился с Семеном
Свиреповым и рассказал об этом разговоре, тот напористо
закричал:
— Что? Лигостаев! Да он раньше всех настоящим кол­
хозником станет. Мудрит мужик. А Фиалкин говорит: не­
своевременно. Да если их ждать, мужиков-то, никогда они
лучшего и не пожелают. Мы им путь указываем, подталки­
ваем. Ведь если колхоза не будет, как они коллективистами
сделаются?
Они вдвоем сидели в сумрачной комнате сельсовета,
освещенной керосиновой лампочкой. Свирепое упругой по­
ходкой ходил из угла в угол, наслаждаясь теплом. Был он
невелик ростом, но широк в плечах, здоров, напорист и
энергичен. И был мужественно красив. На его темном
обветренном лице лежал темный румянец. Серые глаза
жестковато и в упор смотрели на собеседника, в то время
как полные губы добродушно улыбались. Служил он лет­
чиком-инструктором в школе Осоавиахима.
Вбежала Надежда. Хлопнув дверью, остановилась у по­
рога, словно перед ней вдруг возникла вторая дверь. По­
стояла, потушила улыбку, но с глазами совладать не смог­
ла. Глаза смеялись.
— Устали, товарищ Свирепое?
— Уставать по уставу не положено, Наденька, — ожив­
ленно проговорил Свирепое и упруго, как мячик, подскочил
К девушке. — Скучала?
164


— По уставу не положено, — улыбнулась Надежда и
прошла на свою половину, играя плечами.
Свирепов, застыв на мгновение, жестко посмотрел ей
вслед, раздул ноздри короткого крепкого носа и дернул
плечами, как от жгучего мороза.
— Ух!
Смущенно улыбаясь, взъерошил светлые вьющиеся во­
лосы:
— Жениться, что ли? — круто обернулся он к Сер­
гею. — Как думаешь?
Совсем о другом думал в это время Сергей, но поверить
свои мысли он не решился бы никому.


Глава шестая

СОПЕРНИК КОПЕРНИКА
Стяжать все блага мира, — не в этом
добродетель.
К себе одно хоть сердце, коль
можешь, привлеки.
Муслихиддин Саади

1
За месяц, что провел Сергей в деревне, в редакции про­
изошли большие перемены. Наконец-то приехал новый ре­
дактор Борис Абрамович Светов. Ненского перевели в от­
дел городской жизни, и на его месте сидел большелобый
худощавый человек. Когда Сергей вошел в свой бывший
кабинет и назвал себя, новый секретарь редакции протянул
ему вялую руку с нервными длинными пальцами:
— Моделин, — сказал он. — Садитесь, товарищ Вьюга.
Вот мы тут без вас распорядились вашим местом.
Сергей ответил, что очень этому рад, так как он
пока не газетчик и руководить жизнью редакции ему не
под силу. Он сам попросился, чтобы его послали в коман­
дировку.
— Ваш первый очерк всем понравился. Видели? Вы
умеете по-газетному поставить вопрос, поднять тему. Бое­
вой очерк.
Сергей только в редакции прочел свой первый очерк.
Его возмутила, как ему показалось, грубая правка. Полу­
чилась статья, а не очерк. Совершенно пропал Лигостаев
с его колебаниями, Колечкин, без рассуждения идущий к
своей цели. Остался голый перечень событий. Кому это
могло понравиться? Шаблон. Казенщина.
166


Моделин снял очки и очень сочувственно, словно у
больного, спросил:
— Да? Вы так думаете?
— Думаю. И, если останусь работать в редакции, не
позволю так править.
— Очень хорошо, — тихо успокаивал Моделин, — вы
останетесь в редакции, и мы будем с вами драться. Я, зна­
ете ли, тоже люблю свои взгляды и обычно их отстаиваю.
Пойдемте к редактору.
Светов, маленький, темнолицый, с такой копной густых
черных волос, словно он носил мохнатую баранью шапку,
энергично пожал руку Сергея:
— Уже поскандалили?
Он носил очки с необычайно выпуклыми стеклами, от­
чего его карие глаза казались огромными и очень добрыми.
Ему, очевидно, доставляло удовольствие, что Сергей поспо­
рил с Моделиным.
— А ведь Вьюга прав, — сказал он секретарю. — Засу­
шил ты очерк.
— Я выжал воду, — оправдывался Моделин. — И всег­
да так будет.
Сергей, насколько мог спокойно, спросил:
— Вы когда-нибудь были в деревне? Ну вот. То, что
вы считаете водой, на самом деле носит другое название.
Это — жизнь. А вы оставили одни лозунги и сухое изло­
жение фактов.
— Правильно, — снова подтвердил редактор. — Я это
заметил, но поздно.
Он предложил Сергею написать серию очерков под об­
щим названием «Лебяжьи годы».
— Ну, вот видите. А вы сразу в драку, — удовлетво­
ренно говорил Моделин, выходя вместе с Сергеем из редак­
торского кабинета.
«Двурушник», — подумал Сергей и решил, что у него с
Моделиным дружба не выйдет.
2

Теплый вечер прошел неслышно по Соловьиной улице,
тихо растворил все окна и лег, ласковый и прозрачный, в
голубых тенях, повис на тополях зеленоватой дымкой и за­
полнил сердца тихим благовестом весны.
Савелий Семенович умиротворенно сидел у реки на
своих мостках. У ног его веером раскинулись длинные уди167


лища. Чуткие поплавки пока еще недвижимо лежали на
воде.
Волга, обласканная нежным майским вечером, разрумя­
нившись, тихо плыла в зеленых берегах своих.
Во всем мире стояла завороженная тишина, и мир посе­
лился в душе старого телеграфиста.
И сердце было на месте, и совесть чиста.
Вот уже месяц живет маленькая балерина у него. Как
только она начала ходить, Савелий Семенович попросил у
начальника отделения лошадь и повез Эсмеральду в загс.
Он спешил упрочить свое счастье. Эсмеральда как-то сразу
привыкла к дому, словно возвратилась к себе после дли­
тельной отлучки. Она оказалась очень домовитой и забот­
ливой. Ее суетливость, немного смущавшая Савелия Се­
меновича, благотворно повлияла на Кириллиху. Она,
продолжая ворчливо жаловаться на жизнь, выполняла все
распоряжения новой хозяйки и даже находила удоволь­
ствие в этом.
В первый же вечер, когда прихрамывающей своей по­
ходкой Эсмеральда обходила комнаты, Кириллиха, поджи­
мая губы, тихо спросила у хозяина:
— Это что ж, хозяйка?
— Хозяйка, — решительно ответил Савелий Семенович.
И тогда Кириллиха принялась угождать. Энергия но­
вой хозяйки не знала предела, а желание сделать все луч­
ше подчинило себе не только Кириллиху, но и самого Са­
велия Семеновича. Впрочем, он подчинился с восторженным
удовольствием, увидев, что жизнь снова вошла в запусте­
лый его дом.
Он видел во всем этсм награду за все прежние
одинокие годы, за свою изломанную любовь... Но посте­
пенно и это забывалось, заглаживалось, потому что жизнь
была ровная, тихая, наполненная живым теплом.
Темнело. Теряла Волга свей последний румянец, тем­
нели берега, вода начинала отсвечивать ровным серебряным
блеском. Под мостками, изредка всплескивая тихую воду,
билась большая щука, выловленная несколько минут тому
назад.
Когда совсем стемнело, Савелий Семенович заторопился
домой. Теперь есть у него настоящий дом с настоящей хо­
зяйкой. Смотав удочки, он с трудом вытянул из воды
богатый улов, навешанный на крепкую бичеву, и твердым
шагом начал подниматься в гору. Серебристая его добыча
168


казалась осколками луны, которые подобрал удачливый
рыбак на прибрежном песке.
Проходя по темным переулочкам между оживающими
садами, он услыхал странные звуки, словно кто-то басо­
вито вздыхал и крякал в вышине. Прислушавшись, он
вспомнил, что уже не раз слыхал эти звуки по ночам, но,
занятый своими делами, не интересовался их происхожде­
нием.
Кто-то спускался с горы, неся тяжелые эти звуки.
Можно было даже разобрать мелодию. Вот она ближе и
ближе, и, наконец, Савелий Семенович увидел медный
блеск какого-то большого предмета, мелькавшего в про­
свете ветвей.
Савелий Семенович убавил шаг. К нему двигался ма­
ленький человек. На плечах его лежала большая медная
труба, опоясывая толстыми своими кольцами его грудь,
широким зевом возвышаясь над головой. Труба рявкнула
и затихла.
— Это что? — спросил Савелий Семенович. Он хотел
спросить: что это за ночные концерты? Объясните, пожа­
луйста.
Но маленький музыкант, растерявшись, предупредил
его:
— Напали на козлика серые волки!
— Какие волки?
Музыкант вздохнул, вздох его гулко повторила труба,
которую он не успел отнять от губ. Скорбь этого двойного
вздоха дошла до сердца Савелия Семеновича.
— Вот что. Значит, горе у вас?
— Нет, — печально отозвался маленький музыкант, —
какое же горе. Вот у меня труба на плечах, у вас—удочки.
Каждому свое. И горе за плечами тоже у каждого свое.
Я вот иду и на горе моем, на медном, детскую песенку
играю, про серенького козлика.
Видно было, что его угнетало одиночество и он рад
был этой встрече, хотя сначала и оробел немного.
— А про козлика я так думаю: серенький козлик —
это я сам, а серые волки — вообще превратности судьбы.
— Хм, — расправил влажные от росы пряди усов Са­
велий Семенович, — эю не зря придумано. Значит, вы —
козлик, а я кто?
— Ну, вас трудно обидеть. Вы большой. Наверное,
и семья, и дети есть. А я один.
12

Новый Венец

169


— Судьба на рост не глядит. Она и большого обидеть
может, — сочувственно произнес Савелий Семенович. —
Это, значит, вы тоску свою трубой разгоняете?
— Нет, не совсем так, — отозвался «Серенький Коз­
лик». — Ну да и тоску, а потом ведь у человека память
есть. Это очень тяжело, когда память не спит по ночам.
В словах этих звучала такая неподдельная тоска, что
Савелий Семенович не выдержал и, переходя на друже­
ский тон, сказал:
— Это верно, очень это верно. Знаешь что, человек ты
мой встречный, заходи ко мне. А? Завтра и заходи.
3
Маленький музыкант пришел днем, когда Савелий Се­
менович по случаю воскресного дня отдыхал после утрен­
ней рыбалки. Он радушно принял гостя, усадив его на
диван в небольшом зальце, куда расторопная Эсмеральда
сейчас же подала все, чем полагается хорошему хозяину
почтить приятного ему гостя.
Узнав, что гость—музыкант, артист, она совсем ожила,
присела на кресло сбоку и уже больше не уходила. Однако
присутствие ее ничем не мешало дружеской беседе, в кото­
рой и она приняла живейшее участие.
Выпили по одной, поговорили о погоде, после второй
повздыхали о прошлом, ибо все были в том возрасте, когда
прошлое тонет в розовой дымке и оттого кажется лучшим,
чем было на самом деле.
В это время пришел Сергей. Савелий Семенович под­
нялся навстречу и, приняв руку молодого человека в обе
свои широкие ладони, приветствовал его самым радушным
образом, потом, обняв за плечи, повел к столу.
— Знакомьтесь, этот молодой человек бывает у меня
раз в год. Некогда, видите ли, ему старика навестить.
А когда Ольга дома была, тогда ему не было времени к
себе домой сбегать. Знакомьтесь. Литератор. Читали его
статьи?
— Ну, какой же я литератор, — сконфузился Сергей,
хотя всегда бывал очень доволен, если его называли так.
Эсмеральда по старой актерской привычке начала не­
сколько заискивать перед представителем гласности, хотя
сейчас в ее положении этого совершенно не требовалось.
Она принесла для него тарелку с вилкой, поставила
рюмку и принялась угощать.
170


Беседа продолжалась своим чередом. Сергей сначала
почти не принимал в ней участия, но под конец и он за­
говорил.
Савелий Семенович, находясь под впечатлением вче­
рашнего разговора и оттого, что выпил уже достаточно, по­
чувствовал к маленькому своему гостю нежное расположе­
ние и пожелал узнать, отчего это он называет себя «козли­
ком», да еще «сереньким».
— Ну, разве можно быть таким бесцеремонным, Саве­
лий Семенович? — укоризненно проговорила Эсмеральда.
— Нет, ничего, — запротестовал Серенький Козлик. —
Меня так все зовут за глаза, я знаю и не обижаюсь ничуть.
Тем более фамилия у меня громкая — Варламов. Ну, зачем
мне такая? Иван Степанович Варламов. Ирония жизни.
А история моя никого не может заинтересовать. Ничего
такого героического со мной не случалось. Кому интерес­
ны переживания маленького человека?
Должен вам доложить, что лет пятнадцать назад играл
я на нежнейшем инструменте, на флейте, считался талант­
ливым и надежды подавал не только самому себе, но даже
и нашему дирижеру.
Было. Все было. Был я молод, талантлив, лицо имел
бледное и, как говорили, одухотворенное. Была у меня кра­
сивая жена и маленькая веселая дочка. Словом, все для
тихой семейной жизни, с маленькой славой и хорошей обес­
печенностью. Старые музыканты рассказывают, как много
страдали они в старое время от того, что их слушать никто
не хотел и они по дворам ходили и за медные гроши игра­
ли пошлые песенки. А я этого не знал. Теперь к нам ходят
и слушают такую музыку, которая раньше до них не до­
ходила. Я сам в двух оркестрах играл и был, как уже гово­
рил, счастлив.
Но судьбе угодно было вмешаться в мою жизнь с дру­
гой стороны. Очень я жену свою любил, и стоила она это­
го. Маленькая, красивая и очень бойкая, но только легко­
мысленная. И ей, наверное, со мной скучновато бывало. Но
ничего, жили хорошо.
Я даже подумать не мог, что так случится. А случилось
именно так. Пришел я как-то из концерта, тихонько при­
шел, чтобы не разбудить своих. Лампочку книгами заста­
вил и только тогда свет включил. Смотрю, на столе запис­
ка лежит. Читаю: «Не могу больше жить с тобой, уезжаю
171

12*


в новую жизнь. Я тебя раньше любила, а теперь полю­
била другого».
«Другой» — это гастролер заезжий. Гитарист-виртуоз.
И когда она его успела полюбить, если он у нас был всего
одну неделю? Ну, дело ее. Полюбила.
Это событие так ошеломило меня, что я сразу же сту­
пил на путь скользкий и покатился по наклонной линии.
Все дела, конечно, забросил. Пропадаю в пивных да в ре­
сторанах, предаюсь страсти, мне несвойственной. Дирижер
предал меня анафеме, преломив при этом свою палочку.
Но это, так сказать, для красоты слога. А на самом деле,
как и все вспыльчивые люди, был он добр и простил мою
самовольную отлучку.
Но дело не кончилось этим. Изведал я уже пути лег­
кого забвенья и так часто прохаживался по ним, что стал
опытным путешественником. Предпринимал я довольно
длительные экспедиции по этим местам. Дирижер только
посматривал на мой осиротелый пюпитр и молчал. Но ско­
ро наскучила ему эта грустная картина, и он взял другого
флейтиста.
Узнал я об этом в нелегкую для меня минуту. Возвра­
щаясь из длительного вояжа, утомленный пьянством, я от­
морозил себе пальцы. Лежу дома, утро уже, а я еще не
спал. В голове уже не оркестр, а только барабаны бьют.
И вижу, стоит напротив детская кроватка, где Танюша
моя лежит. Вдруг поднялась она, встала на коленки, ру­
чонками за сетку взялась и говорит: «Па?» Понимаете ли
вы, друзья мои дорогие, что это такое? Я сижу против нее
небритый, распухший, с онемевшими пальцами и смотрю
на нее мутными глазами. А она говорит «па» и смеется.
А в ротике у нее только два передних зубика белеет... Поз­
вольте, я выпью. Благодарю вас. Это надо пережить. Да.
Увидел я это, затрясло меня, противен стал сам себе,
сразу понял все свинство своего положения и преступление
свое перед Танюшкой.
Подхватил ее на руки и впервые заплакал.
Кончился мой запой. Все как отрезало. Началось дру­
гое. Пальцы я хоть и вылечил, но потеряли они волшеб­
ную свою гибкость. Вот видите, и сейчас гнутся с трудом.
Пропил талант.
Дирижер снова простил меня, приняли в оркестр.
«Только, — говорит, — флейту забудь. Придется тебе бас
взять. На нем и одним пальцем можно играть».
172


Ну, конечно, и на это согласился.
Взвалил я себе на плечи, как тяжелое бремя, как воз­
мездие за грехи, медное это чудовище. Не пел мой инстру­
мент о любви, не о счастье умолял. Где там. Он рявкал,
гудел, огрызался от нападок судьбы. Бунтовала душа, толь­
ко никто этого не замечал. Все видели на моих плечах ог­
ромную трубу и думали, что это должно быть смешно.
Вот какая у меня жизнь. И я один начал думать, что, ког­
да маленький человек страдает, это — несколько смешно.
Трогательно и смешно.
— Это не верно, — перебил его Сергей, — у нас нет
людей маленьких и больших.
— Над страданием издеваться — грех, — поддержала
его Эсмеральда.
Иван Степанович терпеливо помолчал и потом объяс­
нил:
— Нет, не скажу, что я был несчастлив. Товарищи мне
сочувствовали. Мелким человеком у нас не принято пре­
небрегать. Но ведь у каждого человека есть свой дом и в
доме свое счастье И у меня в доме было очень хорошо.
Все свое время отдавал Танюше. Девочка она росла ласко­
вая и озорная. Посмотришь в ее глазки, а глазки у нее
как колокольчики в лесу. Я так и звал ее: «Колокольчик,
моя радость». И, чтобы позабавить ее, играл детские пе­
сенки на огромной трубе своей. Особенно любила она пе­
сенку про козлика. Знаете, «Жил-был у бабушки серень­
кий козлик»? Всегда просила сыграть, как напали на коз­
лика серые волки. Рычанье волка хорошо на трубе выходит.
Вот ей и нравилось. И еще учил я ее петь. Очень она петь
любила. В семь лет ноты читать умела.
Уже когда в школе училась, в пятом классе, обратили
на ее голос внимание. В школе всегда первой певицей счи­
талась. На городских концертах тоже отличалась. Артисты
приезжали из Москвы и заметили ее. Так и покатилась Та­
нюша моя, как наливное яблочко по золотому блюдечку.
И везде аплодисменты и восторг.
И было что послушать- На редкость задушевно пела и
красиво. Сама маленькая, а разливается, как соловей. Вот
поет, глядя куда-то вдаль синими своими глазами, и ка­
жется каждому, каждому в отдельности кажется, что рас­
сказывает что-то самое тайное, что на дне души таится, и
рассказывает только ему одному.
173


Вот как. Вы не обращайте на мои слезы внимания. Это
от радости. Да, выпьем за ее успех. Спасибо, дорогие. За
Танюшу мою выпьем. Нет, на этом дело не кончилось.
Уехала она в Москву Там пела, и уж оттуда не вернулась.
Приняли ее в консерваторию. Письмо от нее получил, пи­
шет: «Мне очень хорошо. Обо мне заботятся, как о родной
дочери. Не грусти, мой дорогой, мой самый дорогой и лю­
бимый, Серенький мой Козлик». Так и пишет — «Серень­
кий Козлик». Так что это прозвище мне не в обиду.
— Какая же тут обида, — прогудел растроганный Са­
велий Семенович, — вся наша улица так и говорит: «Вот
Серенький Козлик идет». Это не обидно, это ласково все
говорят.
— Так это вы ночью играете? — спросила Эсмеральда,
утирая глаза платочком.
— Я. На медной моей трубе. Я теперь ее ни на какой
инструмент не променяю. Она как бы радостью моей стала.
Ведь этой трубой дочку взрастил-выкормил. Этой трубой
веселил ее. Вот и теперь. Иду домой ночью... Тихо... Спят
все... По улице от луны серебряные дорожки лежат, а я
иду и негромко играю «жил-был у бабушки серенький коз­
лик». И мне легче. Словно я не один. Может быть, какая
непрочная слеза и сорвется с ресниц, так этого никто не ви­
дит. Ведь не станешь каждому объяснять, что от радости
тоже плачут. Ну, а скучать мне некогда. Весь день в ра­
боте. А дома-то я один. Вот вернусь сегодня к себе в пус­
тую комнату...
Молчание нарушил Савелий Семенович. Он крякнул,
распушил усы и, подумав, решительно налил рюмку.
— Да! — протянул он и, звякнув пробкой, закрыл гра­
фин.— Запьем это дело. Тяни, мушкетер.
Сергей подошел к столу и взял свою рюмку. У него
немного шумело в голове, но чувствовал он себя прекрасно
и поэтому отважно вступил в бой с общим молчаливым
мнением.
— Маленькие человеки, — начал он с аффектацией, —
вы уж не такие маленькие, как это вам кажется.
— Ого, — пискнула Эсмеральда. — Тише! Мушкетер
обнажает шпагу. Чокнемся со мной, храбрый солдат.
— Так вот, у каждого из нас (я тоже в вашем числе, а
битва с самим собой — самая трудная битва), у каждого
из нас есть свои радости и свои печали. Мы — люди, и
мы живем, а жизнь часто складывается не так, как нам
174


хотелось бы. Но мы, советские люди, упрямы. Мы никогда
не складываем руки. Вот был я недавно в деревне, встретил
одного человека, Колечкина.
— Читали, брат, читали, — отозвался Савелий Семе­
нович.
— Человек победил все, — продолжал Сергей. — В двух
войнах участвовал, жену белые запороли шомполами, дочь
на его глазах с голоду умерла, кулаки в него стреляли.
А он не сдался. Самое страшное пережил, но воля к победе
никогда не умирала в нем. А это от того, что он никогда
не чувствовал одиночества,, не искал его.
Сергей стоял посреди маленького зала, озаренный ко­
сыми лучами вечернего солнца, оживленный, уверенный в
том, что стоит крепко.
— Очень плохо, когда человек один. Но ведь в оркест­
ре вы никогда не играете один, несмотря на то, что труба
у вас самая большая.
— На флейте я, однако, играл соло.
— Но вас слушали сотни, вы для них играли, для сотен
маленьких людей. Для их сердец. Ого! С вами вместе пели
сотни сердец. Да это же прекрасно! Наш мир, в котором
мы живем (я, конечно, говорю об одной шестой части ми­
ра), так устроен, что человеку трудно быть одному. А если
и найдется такой зубр, то я ему не завидую. Ну вот, а
теперь о слезах маленького человека. Мне, например, очень
не безразлично, если около меня находится человек и у
этого человека плачет сердце. (Когда плачут только гла­
за— это еще ничего не значит). Я не могу оставаться рав­
нодушным, если узнаю о таком человеке. Я говорю ему:
«Ваше горе, маленький человек, — мое горе». И еще гово­
рю: «Давайте сделаем так, чтобы не было горя». Вот, на­
пример, вам трудно, — обратился Сергей к маленькому
музыканту. — Вы знаете, сколько радости принесет людям
ваша дочь. Жить для себя недостойно человека. Подчас
бывает тяжело, до слез тяжело. Бывает, знаю. Так и долж­
но быть. Постоянно легко только пустому человеку, без­
дельнику. Живите сегодня для будущего. Каждый из нас,
испытавший большое горе или не испытавший его, нена­
видит старый мир. И каждый борется против него. Ведь
горе, тоска, одиночество — это к нам от старого мира пе­
решло. Как болезнь. Мы строим жизнь так, чтобы в ней
не оказалось места никакому горю.
175


— Да! Да! — Савелий Семенович порывался сказать
что-то, но Сергей истолковал его движение по-своему:
— Не волнуйтесь, ваш труд тоже не так-То мал, как это
вам думается. Сколько лет вы сидите за аппаратом?
— Пятнадцати лет пошел в телеграфисты, — заносчиво
ответил Савелий Семенович. — Скоро пятьдесят стукнет по
башке по моей.
— Вот видите, — подхватил Сергей. — Это надо за­
метить.
Он вынул записную книжку и в самом деле записал
что-то. Потом звонко постучал карандашом по переплету:
— Здесь все записано. Я стараюсь записать все. Все
большие и мелкие дела людей нашего города. Сколько те­
леграфистов. Вот и про вас есть страничка. Тут я записал.
Сколько учеников ваших работает на суше и на море1
сколько усовершенствований внесено вами, все, все есть.
И то, что от патента отказались в пользу государства, то­
же записал, и то, что первые теллеграммы о свержении са­
модержавия вы приняли и передали кому следует, что,
рискуя жизнью, передавали первые телеграммы советской
власти и что вывели из строя всю линию, когда город
захватили белые. Все записано. Выходит, не очень-то вы
маленький человек.
— Эк, вспомнил, — не без удовольствия махнул рукой
Комаристов, — эгак ты из меня героя сделаешь...
— Героев не делают, — с нарочитой торжественностью
сказал Сергей. — Героями становятся маленькие люди.
Вот так. Поднимите рюмки. Кстати, они пусты. Прошу
исправить ошибку.
Все засмеялись, Эсмеральда зашлепала своими ладош­
ками.
— Мастер говорить, мастер, — растроганно смеясь,
повторил Савелий Семенович, от удовольствия тряся кудла­
той своей головой.

4
Выйдя из домика Савелия Семеновича, Сергей почув­
ствовал, что пьян. Это случилось с ним впервые. Незна­
комое состояние даже понравилось своей новизной. Все
как бы приподнялось: и дома, и тополя, и крутой склон к
Волге — все колеблется и плывет, словно сделанное из ту­
мана. И ноги ступают по мягкой, колеблющейся, тоже из
тумана дороге.
176


Он спустился к Волге в полной темноте. Медленно ка­
тилась она в тишине, словно вылитая из тусклого металла.
Сергей разделся и бросился в этот невозмутимый поток.
Вода обожгла его своей острой прохладой. Стуча зубами,
он выбежал на берег, оделся и почувствовал, как прият­
ная упругая теплота разлилась по телу. Стало яснее в го­
лове, и мир окреп, потеряв свою нетвердость.
Дома он нашел на столе два письма. Одно от Ольги,
другое — от Олега. Это было событие. Занятые своими де­
лами, они не баловали его письмами. Он разорвал конвер­
ты, но ничего не нашел в них для себя. Друг о друге они,
по-видимому, ничего не знали и оба спрашивали именно
об этом.
«Ну вот вы оба здесь у меня в руках, — думалось Сер­
гею. — Вы играете в прятки, вы прячетесь от меня и у
меня же спрашиваете, где он, где она. Будто у меня такая
обязанность — выводить слепых на дорогу. Да, в этом вы,
пожалуй, правы. Вот обратились ко мне, как в справочное
бюро, и даже полтинники за справку не приложили», —
горько усмехнулся он, глядя на письма, где, в сущности,
ничего не было для его сердца.
Хмель еще бродил в нем. Темным кулачком он стучал
в голове, и возбуждение, охватившее Сергея в голубом до­
мике, не проходило. Теперь это возбуждение впитало в се­
бя внезапно явившуюся грусть, захотелось поговорить с
теми обоими, далекими, которые были заняты своими де­
лами, друг другом, но только не им, третьим лишним в
этой игре.
Верно, Ольга спрашивала об Олеге вскользь, между
сообщением о том, что она на лето уезжает со всем своим
курсом в географическую экскурсию и пожеланием ему,
Сергею, всяких успехов, но было видно, что письмо напи­
сано только ради одной фразы: «Пишет ли тебе Олег, мне
нет, где он?»
Письмо Олега, наоборот, было полно Ольгой — где она,
чти с ней, напиши подробнее. Если ее нет в городе, то где
она? Он весь всем сердцем был с ней и не скрывал этого.
Он шел прямо напролом, как ходил всегда. Не таясь, спра­
шивал у друга своего — «Где она?»
«Где она?—усмехаясь, думал Сергей. — Где она?
А разве я знаю, где она сейчас? Вот здесь, — постучал он
по своей груди, и оттуда послышался ответный тугой и
177


тревожный стук. Ольга была там. — А какое тебе дело до
этого, друг мой Олег?»
Он положил письма на разные концы стола и решил:
— Да, я, кажется, очень глуп. Ревную. Весьма глуп.
И решительно положил письма рядом. Вдруг они нача­
ли расплываться и, качнувшись в сторону, понеслись ку­
да-то в пространство. Сергей с усилием замотал головой,
чтобы отогнать дурманящее действие винных паров. Письма
покорно легли на место.
Нетвердой походкой он приблизился к окну, открыл его,
вдыхая прохладу весенней ночи. Стало яснее в глазах. Он
влез на подоконник, выпрыгнул в сад и, чтобы окончатель­
но прогнать одолевавший его дурман, начал громко декла­
мировать первое, что пришло в голову. И так как он думал
о любви, то первым пришло именно это слово:
Любить —
это значит:
в глубь двора
вбежать
и до ночи грачьей.
блестя топором,
рубить дрова,
силой
своей
играючи.
Любить —
это с простынь,
бессоницей рванных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
а не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником.

Слышишь, Ольга, слышишь, Олег! Это я вам говорю!
Вам! Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!
И тихо добавил, глядя на далекую звезду:
— А все-таки я люблю тебя, Ольга!

5
— Ах! — тоненько сказал кто-то за спиной Сергея.
Он вздрогнул, оглянулся и сухо произнес:
— Это вы, тетя? Очень неостроумно и даже глупо.
Взъерошивая волосы, он сердито присел на скамейку.
Маленькая старушка в длинном белом капоте и чепце, что
178


делало ее похожей на оперную Пиковую даму, неясным пят­
ном возникла в таинственной темноте сада и, бесшумно
скользнув по дорожке, опустилась рядом с ним.
Все еще тихо посмеиваясь, она заглянула ему в лицо
маленькими глазками, в которых блестели при лунном све­
те две смешливые слезинки.
— Ну, не сердись, Сереженька. Не могу же я всегда
быть остроумной, хотя и стараюсь для тебя. Конечно, друг
мой, трудно выдумать что-нибудь более остроумное, чем
ночью кричать в саду.
Тетя сухонькой ручкой разглаживала его волосы, загля­
дывала в мутные его глаза и все говорила, говорила, зака­
тывая глазки, посмеиваясь и сладко вздыхая.
Он не слушал ее. Давно уже у маленькой тети и боль­
шого племянника установились простые, теплые, но не­
сколько необычайные отношения. ’Сергей в ее глазах был спо­
собным, талантливым, но озорным и шумливым мальчиком,
и считать его взрослым она никак не соглашалась.
Она, проворная, смешливая, проказливая, как девочка,
также не пользовалась у племянника уважением хотя бы за
то, что была преклонных лет. Но, по правде говоря, и не доби­
валась этого. Она сама не любила свои преклонные годы.
Но все это не мешало им дружить наивной, но крепкой
ребячьей дружбой, доходящей до самоотверженности, осо­
бенно со стороны тети. Сергей держался с ней сурово и
покровительственно, втайне, однако, одобряя живой ее ха­
рактер, ее наивные детские шутки. Он любил ее строгой
мальчишеской любовью.
Жили они в маленьком домике на отлогом спуске от
Нового Венца к Волге. Вокруг серенького старого домика
с обветшалыми башенками по углам и такой же терраской,
пышно разросся старый сад, буйно цветущий по веснам.
Яблони и груши склоняли над домом свои причудливо
искривленные ветки, в глубине находилась целая рощица
вишневых деревьев, а внизу вдоль забора шел малинник.
Все это требовало большого ухода, любящей руки, но ни
тетя, ни племянник не имели ни времени, ни умения для
этого. Сад дичал, но все же буйно цвел весной, а летом и
осенью радушно протягивал ветви, отягощенные плодами.
На благодатной волжской земле стоял старый сад.
Так продолжалось до тех пор, пока в домике не посе­
лилась одна из многочисленных тетиных знакомых, которую
никто иначе не называл, как Марфушечка-душечка.
179


Тетя весь свой век работала акушеркой в одной и той
же лечебнице. Не одно поколение прошло через ее сухонь­
кие ручки, и память у нее была изумительная. Она помни­
ла почти всех, кто начал дышать на ее руках, кто впервые
хлебнул свежего волжского воздуха.
Она смеялась и шутила беспрерывно. Все свои годы, а
сколько их, никто не считал, она прошла легкой своей по­
ходочкой с наивной усмешкой на тоненьких губах, с малень­
кими пятнышками румянца на детских щечках и чуть при­
щуренными глазами с веселым остреньким блеском сле­
зинок.
Пойдет она в гортоп похлопотать насчет дров и в случае
неувязки укоризненно, спрятав улыбочку свою, покачает го­
ловой в белой косыночке и скажет по адресу директора:
— Ну, знала бы я тогда, кого держу на руках, я бы...
Ведь лежал ты голый, как вот палец, и дышать не хотел.
Вот бы и задохся так. Нет, нужно было мне похлопать те­
бя по задочку-то. Так ты, золотой мой, ножкрми взбрык­
нул, животишко надул, да как рявкнешь. Я еще тогда по­
думала: начальник будет.
Директор гортопа, тридцатилетний усатый мужчина,
широкий, как шкаф, крутил головой и говорил:
— Так по задочку, значит. А?
— По нему самому. Да жалею, что мало. Эх, не попа­
дешь ты в мои руки еще раз. Да кто вас там разберет,
младенцев-то. Принимаешь нового человека и думаешь,
кем-то этот житель будет...
Тетя была чрезвычайно непоседлива, ей все надо было
знать, ни одно даже самое мелкое происшествие не обходи­
лось без нее. Она то и дело куда-то уходила по своим де­
лам. Посещала своих питомцев, любила бывать у них на
именинах и, не удивляясь, одобряла:
— Растешь? А ведь, кажется, недавно принимала я
тебя. Маленький ты был, вот такой. Хорошо растешь...
Хорошо.
И уходила, унося тихую свою улыбочку. Шла по ули­
цам бойкой походкой, словно мячик катилась, и сколько
встречала тех, кто через руки ее прошел, прежде чем
отправиться гулять по белому свету. Многие, очень мно­
гие и не знали или забыли ее, а она помнила все и всех.
Ей до всего дело было.
Вот и сейчас, застав Сергея в саду, она с первых же
слов напомнила ему:
180


— Забыл, небось, что я первая тебя увидела. А уж ко­
го увижу, не забуду. Я за ним всю жизнь потом присмат­
риваю и радуюсь.
— Ну и радуйтесь. Но подсматривать-то зачем?
— Подсматривать?! Да ты, мой свет, такую тут декла­
мацию развел! Как со всех садов люди не собрались! Уж
ежели выпил лишнее, то пойди да отдохни.
И вкрадчиво толкнула его локтем:
— А Оленька-то что пишет?
— Не спрашивайте, тетя.
— Ну? Да что же не спросить? Только не пара она
тебе Нет.
— Да почему же? — в отчаянье проговорил Сергей,
открывая тайную думу свою.
— Нет, не пара, — необыкновенно серьезно продолжа­
ла Сережина тетя. — Девушка она строгая. В полете, как
ласточка. И ты строгий...
— Как воробей, — усмехнулся Сергей.
— Сейчас как воробей, а подрастешь, бог даст, соко­
лом будешь. Тебе жену надо веселенькую, ласковую. Го­
лубку тебе, дружок, надо.
— А может быть, курицу?
— Сам ты курица. Да я вижу, нехорошо тебе, пойдемка домой. Я тебе капелек дам, ты и уснешь. Пойдем. Эх ты,
соперник Коперника.
И она увела его в дом. В комнате ее, пестренькой и чис­
той, Сергей и в самом деле почувствовал себя лучше. То
ли от капель, то ли от умиротворяющей обстановки. Здесь
все было маленькое, красочное, и всего м-'ого. На полочках
разноцветные статуэтки, рамочки с портретами, на столе,
покрытом скатертью, множество маленьких салфеточек и
дорожек, расшитых цветочками. На стенах картинки, тоже
маленькие, окружали цветистым венком одну большую в
тяжелой раме картину.
Называлась она «Последний поцелуй» и изображала
заключительный акт трагедии кораблекрушения. Среди
грозных, в седых гребнях, волн, поднятых шквалом, —
верхушка мачты. Корабль уже поглощен темной, холодной
пучиной. За мачту последним судорожным движением ухва­
тился человек в истерзанной одежде. Он безумными глаза­
ми смотрит вдаль и свободной рукой обнимает красавицу,
неизвестно откуда взявшуюся. Она тоже должна погибнуть,
но это, по-видимому, ничуть ее не волнует. Она лежит
181


на шелковой волне, словно дома на диване, опершись на
полненькую ручку. Даже под розовый локоток ее услужли­
вый живописец подсунул маленькую голубую волну с
кружевной отделкой. Человек на мачте и красавица перед
тем, как скрыться в морской пучине, решили поцеловать­
ся, что старательно и выполняют.
— Глупая картина, — посмотрев на нее, изрек Сергей.
— Молчи уж, — засмеялась тетя.
— Да нет, — настаивал он, — кто же будет целовать­
ся перед гибелью?
Тетя, не переставая ласково улыбаться, сказала почти
строго:
— Вот в этом и суть. В садике на скамеечке всякий
сумеет. Этого и рисовать не надо. А ты вот этак-то про
любовь свою вспомни. На краю гибели.
И вдруг серьезно и как-то проникновенно произнесла:
— Никогда любовью не шути, Сережа.
«Ну, кажется, я распустил себя», — подумал он и вино­
вато произнес:
— Простите. Я груб и глуп сейчас.
Он поднялся и почувствовал возвращение прежней
ясности.
Сергей простился с тетей нежно, как не прощался ни­
когда, чем несказанно удивил ее, и ушел в свою комнату.
Письма все еще лежали рядом, не касаясь одно другого.
Он взял их, сложил вместе и, придавив тяжелым пресспапье, подумал:
«Лежите так до утра. Некогда мне тут с вами. Спать
хочу. Все равно Отелло из меня не получится. Не мой
стиль. Вот на верхушке мачты о любви вспомнить. Об этом
стоит подумать! Да!»
И с этой мыслью он плавно погрузился в сон.


КНИГА ВТОРАЯ

ПОЗНАНИЕ
ДОБРА И ЗЛА


Глава

первая

ПОЖАР СЕРДЦА
— Вт ревнуете?
— К солнцу, которое на нее смотрит
к воздуху, который ее касается,
к юбкам, которые бьются об нее!

М. Сервантес

1

Почти два года не была Ольга в родном городе. И те­
перь, когда она стояла на блестящей белой палубе огром­
ного волжского теплохода и ждала, волнуясь, то каза­
лось — это ожидание не кончится никогда.
Ее спутник — молодой человек с темным до бронзово­
го блеска загорелым лицом — понимал ее волнение, но не
разделял его. Он был спокоен. Очень здоровый, уверенный
в своей силе, он смотрел на Ольгу с такой грустью, которая
никак не вязалась с его внешностью. Он должен был
смеяться, показывая белые свои зубы.
— Вот и приехали, — вздохнул он.
— Да! — ответила она коротким восторженным вздохом.
— И мы, возможно, не увидимся больше.
Они молчали, нетерпеливо поглядывая на вершины
волжских венцов, ожидая, когда над их зелеными терраса**
мм покажется Новый Венец с его липами к павильона13

Новый Венец

185


ми, за которыми тут же, словно вырастая из гор, подни­
мется над Волгой в сияющем небе родной, теплый го­
родок.
Ольга не могла спокойно стоять на одном месте, на
этой палубе, которая с такой медлительностью продвига­
лась вперед.
Мягкие отсветы бегущей воды, отраженные широкими
полями белой шляпы, бродили на смуглом лице.
Иногда она закрывала глаза с детской надеждой, что
вот стоит их открыть, как сразу возникнет то, чего ждешь.
Она взметывала ресницы, но перед удивленным взглядом ее
неторопливо и величественно проплывали все те же жел­
тые и белые откосы гор. Казалось, им не предвидится
конца.
Вдруг, что-то вспомнив, Ольга обернулась к своему
спутнику:
— Вы сказали, что мы больше не увидимся. Почему,
Виктор Петрович? В одном городе и не увидимся? Ведь
мы же встретились однажды. И я думаю, тогда вы даже
и не подумали, что встреча повторится. Вряд ли даже вы
хотели, чтобы мы встретились.
Взглянув в удивленные, широко открытые глаза девуш­
ки, он согласился:
— Конечно, трудно не встретиться, если мы оба этого
захотим и если нам ничто не помешает.
— Ерунда, — заносчиво произнесла Ольга. — Если я
захочу, то всегда сумею преодолеть всякие помехи.
Он рассмеялся и широко отмахнулся рукой от чего-го
незримого, угнетавшего его:
— Ну, конечно, ерунда. У меня просто начинается
тоска.
— Разве вы способны тосковать? Непохоже на вас.
— Так вы же меня знаете каких-нибудь два месяца.
И уже говорите — похоже, непохоже...
— Два месяца! Это много, — уверенно сказала Ольга.
Ей и в самом деле казалось, что она хорошо знает
Виктора. Он сильный, уверенный в себе человек, немного
скрытный и словно придавленный чем-то, чего даже он при
всей его силе не может преодолеть. Есть незримая тяжесть:
хитрый старается спрятать ее, слабый — гибнет под ее
гнетом, а сильный несет, стараясь не показывать, как тя­
жела его ноша. Он не свалит ее на чужие плечи, не пожа­
луется, он мужественно донесет ее до конца, аккуратно
186


положит на место, поведет плечами и только тогда соз­
нается:
«Тяжеленько пришлось. Ну ничего.»
Ольге сразу понравился этот агроном, которого она
встретила на вечеринке у подруги и сразу узнала. Она
вспомнила совхоз, неудачливого тракториста, ко1«рому
всучили старую машину и поэтому он злился на весь мир,
готов был проклинать всех, не исключая и какой-то дев­
чонки, которая возненавидела грубияна тракториста.
«Так это были вы? — воскликнул он, — а я целый
час ломаю голову, где я вас видел. Бывает же». В молодом
кругу своих ровесников он казался старше всех, что,
однако, не мешало ему делать такие же глупости, какие де­
лали и другие, и над которыми он сам от души смеялся.
Незадолго до отъезда он совершенно трезвым голосом
объявил, что любит ее. Ольга никак не ожидала такого
прямого объяснения. Она не знала, каким должно быть
первое признание, но ей всегда казалось, что это чувство
сначала должно долго бродить в сердце, туманить голову,
мучительно и нежно искать какие-то особые слова для
своего выражения. Она сказала ему об этом. Он заглянул
в ее глаза, прикрытые длинными ресницами, и неопреде­
ленно ответил:
— У каждого свой стиль.
— Да я не о том, — смутилась Ольга и, вскинув голо­
ву, тихо засмеялась.
— И сама я ничего не знаю.
Он жарко блеснул глазами и с силой произнес:
— Люблю — и тоже ничего не знаю. До сознания не
дошло. Просто люблю.
Через несколько дней она уезжала, получив назначение
в родной город, и на пристани, увидав Виктора, подумала,
Что он пришел проводить. Но он объявил ей, что тоже взял
назначение в знакомый пригородный совхоз. Она удиви­
лась, что это сообщение ничуть не удивило ее.
На пароходе все время были вместе, гуляли по палубе,
любовались Волгой, она читала ему стихи о Волге, он к сти­
хам оказался равнодушен, к музыке — тоже и вообще был
менее оживлен, чем всегда. Но Ольге некогда было заме­
тить эту сухость, ее целиком поглотило ожидание встреч с
близкими людьми, с родными местами.
Взволнованно искала она на волжских просторах зна­
комые очертания незабываемого городка и, наконец, нашла,
187

13*


и забыла все окружающее. Мир вдруг сосредоточился в
одной этой точке, к которой стремительно неслось сердце.
Встреча. Какой-то вихрь восклицаний, поцелуев, объя­
тий, и только через несколько минут удается вырваться,
взволнованно осмотреться вокруг влажными глазами и
вдруг почувствовать утомление.
Ольга сидит в просторном коммунхозовском экипаже.
Рядом с ней дядя Сава в белом кителе, из тесного ворот­
ника валиком выпирает красная дубленая шея, и лицо такое
же загорелое и блестящее. Под тенью пышных усов пря­
чется растроганная улыбка. Блестят веселые, но юношески
неспокойные глаза. Слева — тетя Вероника. На козлах в но­
вой розовой рубашке Дрига-Ляляй, он тоже улыбается всем
своим лицом, и, кажется, улыбкой охвачена даже его разно­
цветная борода. Рядом с ним Сережа, но его Ольга разгля­
дела позже.
В первую минуту Ольга как-то не вспомнила о Викторе,
а потом ей очень хотелось увидать его. Она искала его
встревоженным взглядом и не нашла.

2
Только пять минут пробыла Ольга одна в своей све­
телке, и за это короткое время все в этой маленькой ком­
натке, каждая вещь, каждая стена и пятно на стене рас­
сказали ей о прошедшем, казалось, давно, давно забытом.
И все стало милым, овеянным легкой, хорошей грустью.
В комнатке было чисто, очень чисто; Ольга знала, что
распоряжалась здесь заботливая и умелая рука Вероники.
Вошла Кириллиха. В пылу встречи Ольга уже успела рас­
целоваться с нею, но только теперь рассмотрела ее как
следует.
Сонная ее домоправительница не казалась теперь такой
уж растерянной, как прежде Она очень деловито внесла в
светелку таз и ведро с водой.
— Милая моя, — восторгалась Ольга, — как же я ску­
чала без вас всех!..
— Да чего же без нас скучать-то, — резонно ответила
Кириллиха, — скучают об кавалерах. А мое дело по дому,
да на кухне, что прикажут.
— Ну как ты живешь? Я ведь ничего не знаю.
— Узнаешь. Мы теперь хорошо живем. Мне приказано
каждую неделю по два раза фартуки менять.
188


— Кто приказал — дядя?
— Ничего не знаю. Не велено говорить. Вот приберись
с дороги, тогда я дяденьке доложу. Он тебе все и обри­
сует. А мне не велено.
Так ничего и не добилась Ольга от Кириллихи. Пока
Ольга переодевалась с дороги, Кириллиха сообщила дяде,
что теперь можно войти.
Он явился сияющий и немного сконфуженный. Поздо­
ровавшись еще раз, он растроганно заметил, что Ольга по­
хожа на мать, только, разумеется, как-то легче, стреми­
тельнее. Он, наконец, заговорил о том, ради чего и пришел
сюда.
— Я тебе не писал, Ольга, об одном обстоятельстве.
Ты не удивляйся. И не подумай...
— Да что с тобой, дядя? Ты словно виноват в чем-то.
А ты прямо скажи. Я все равно все, все знаю.
Савелий Семенович неопределенно крякнул, пробормо­
тал что-то нелестное о своих годах.
— А какие такие твои годы? — изумилась Ольга.—
Да,ты моложе всех.
Но дядя продолжал конфузиться, неверной рукой тере­
бя пушистые усы.
— Вопрос, Оля, того... Вроде года и ни при чем... А по­
думаешь — и не того...
— Дядя, милый, — положила Ольга руки свои на могу­
чие его плечи. — Не волнуйся и не томись. Я все знаю. Мне
уже писали обо всем. Ты нашел себе подругу, и я очень
рада. Ну дай же я поцелую тебя, моего хорошего, милого
дядю Саву, и пойдем к ней. Пойдем же.
Вытирая красное свое лицо, Савелий Семенович остано­
вил Ольгу.
— Подожди. Никуда не надо идти. Она здесь.
Ольга оглянулась.
- Где?
— Эсмеральда, — позвал дядя, внушительно крякнув.
Дверь отворилась, и маленькая полненькая женщина,
поджимая ножку, впорхнула в комнату. Она была одета в
светлое летнее платье с оборочками и короткими рукавчи­
ками, на плечах ее накинута шелковая кружевная шаль.
Маленькое личико выражало восторженное умиление.
Ольга протянула руки, а Эсмеральда уже похлопывала
ее по щекам пухлыми своими ладошками и целовала быст­
ренькими поцелуями.
189


— Милая моя Оленька. Да, так можно говорить? Он
так переживал, Савелий Семенович. Но у него сердце. Ах,
какое сердце. Ничего. Называйте меня Эсмеральда. Это он
придумал в самую умилительную минуту моей жизни. Я вам
после все расскажу. Какая вы хорошенькая. Нет, это не
так сказано. Вы — красавица. Как я рада буду поухажи­
вать за вами. Нет, нет, ничего не говорите. Ведь я старше
вас, я совсем старуха. И я очень рада, что приехала настоя­
щая хозяйка.
Освободившись из мягких объятий Эсмеральды, Ольга
обняла ее пухлые плечики и скомандовала:
— Ну, а теперь пойдем. Я рада, очень, очень рада за
вас, Эсмеральда, за дядю и за себя. Пошли. Дядя, иди
вперед. Мне надо на минутку остаться с тетей Эсмераль­
дой. Какое хорошее имя. И как все у вас чудно. Как будто
я книгу читаю, хорошую, светлую книгу... Тетя Эсмераль­
да, — тихо и серьезно сказала Ольга, когда они остались
одни, — вот вы назвали меня хозяйкой. Это не так. Хозяй­
ка здесь вы. Нет, не возражайте. Я уже вижу, как здесь
хорошо. Я даже Кириллиху не узнала. Я очень вас прошу,
пусть все будет по-старому, и я приехала в родной дом к
своим дорогим, которых я люблю, и постараюсь, чтобы и
меня любили. Какие у вас мягкие руки. Ну, а теперь пой­
демте. Я есть хочу. Тетя Эсмеральда!

3
В этот вечер Сергей Вьюга понял, как далека от него
Ольга. Проведя остаток дня в маленьком зале, вспомнив
все, что хотелось вспомнить, Ольга позвала Сергея, и они
пошли на Новый Венец. Но в этот вечерний час там было
слишком людно, и они вернулись домой. Ничего не сказано
значительного, не брошено ни одного многоговорящего
взгляда, но отношения их сразу определились.
Утром, когда Сергей зашел за Ольгой, как было услов­
лено, ему сказали, что она ушла и будет ждать его в ста­
ром «замке».
«Замок» еще больше обветшал за это время, и, проби­
раясь по осыпающимся под ногами ступеням, Сергей уди­
вился, как Ольга могла пройти здесь. Его шаги четко
простучали по каменным плитам пола. На открытой
площадке, под могучими ветвями тополя он увидел
Ольгу.
190


Она сидела на поросшей зеленым мхом каменной ска­
мейке и смотрела на волжские просторы. Увидев Сергея,
протянула ему руку и усадила рядом с собой. В этот
утренний час стояла такая тишина, что не хотелось нару­
шать ее.
Солнце, пробиваясь сквозь кружевную кровлю листвы,
золотыми пятнами лежало на каменных плитах.
Сергей спросил Ольгу, что она будет теперь делать.
— Работать буду. Я учительница. Географ.
И вдруг, словно пробудившись от сонного очарования,
живо спросила:
— Расскажи о себе, Сережа, ты ведь литератором стал.
Я твои очерки читала. Пора книгу писать.
— Я — газетчик. Это очень меня захватило. Работа
интересная. Но что я могу рассказать? Будешь читать нашу
газету — сама увидишь.
Она сквозь полузакрытые ресницы посмотрела на него
и вздохнула:
— Можно подумать, что самая скучная работа — это
твоя. 1 ы так нехотя говоришь.
И снова горячо перебила сама себя:
— Сережа, не надо молчать. Я же все вижу. Ну скажи
все сразу, и я тебе — тоже. Не надо ничего закапывать в
себе. Мы ведь не совсем чужие. Ну, говори, что у тебя на
сердце.
— Скажу. Что у меня на сердце? Камушек у меня на
сердце, а закинула этот камушек ты. И вот лежит он —
ничего не тяжело. А пошевелись — больно.
Девушка вдруг сразу открыла большие глаза, стреми­
тельно бросив вверх ресницы, как черные стрелы.
— Сережа, но ведь я же, честное слово, не виновата в
этом. Ты сам, ты сам выдумал этот камушек. Я тебя очень
люблю. Очень. Но не так. Вот слов у меня нет. Ну, как
брата, люблю, как друга. И тетю Веронику...
— И Подхалимку тоже, — горько усмехнулся Сергей.
Подняв протестующе руку, как бы отталкивая от себя
что-то неопрятное, Ольга негодующе прошептала:
— Стыдно, Сережа.
— Знаю, — согласился он. — Это камушек.
— А ты брось его.
— Пробовал. Не выходит.
И снова оба замолчали, как бы обдумывая что-то очень
серьезное. Но что тут можно было придумать?
191


— Олег? — спросил вдруг Сергей, прямо глядя на
Ольгу.
Она так же посмотрела в его широко открытые глаза в
покачала головой:
— Нет.
— Можно спросить, кто?
— Можно. Виктор.
— Тот, которого ты на пристани искала?
— Да. А ты заметил?
— Это окончательно?
— Если бы было иначе, я не сказала бы. Я люблю его,
и я очень счастлива.
— А он — тоже? Да?
Сергей, побледнев, упруго поднялся со скамейки и за­
ходил по площадке.
— Ты прости, Ольга, прости меня за этот допрос. Но
я хртел все знать. Чтобы не было ничего неясного. Теперь
я спокоен за себя, за свою совесть. Я сейчас хочу уйти. Не
подумай, что это ревность. Хотя, по правде сказать...
Он недоговорил и, махнув рукой, направился к вы­
ходу.
— Подожди, Сережа!—звонко крикнула Ольга.
Он обернулся и медленно сказал:
— Я уйду сейчас. Я, может быть, долго не приду. Но
прошу об одном, как друга, прошу: если будет тяжело или
просто невесело будет, позови. Это я тебе на всю жизнь
говорю.
— Сережа, — простонала девушка, закрывая лицо рука­
ми. — Ах, Сережа...
Но он уже не мог слышать ее, хотя ему казалось, что
все еще звенит ее горький недоуменный стон в его ушах.
И ему казалось, что он, погибающий, сумел поцеловать
свою любовь, взглянув на мир в последний раз. Совсем как
на тетиной картине. Он грустно улыбнулся.

4
Так вот как начинается любовь! За последние годы
Ольга часто думала об этом, чувствуя странное неосознан­
ное волнение, таящееся где-то в недосягаемых глубинах
души. Но любовь пришла не оттуда и не так, как ожида­
лось в девичьих думах. Не в то время, когда первое дви­
жение сердца обеспокоило ее, не с юношескими чистыми
192


письмами Олега, не тогда, когда Виктор, маскируя страсть
шуткой, говорил «люблю», а именно в ту минуту, когда об
этом спросил Сергей.
Если бы даже она и хотела солгать, уверяя Сергея, что
не любит никого, то также сказала бы правду, потому что
сознание любви пробудилось именно в эту секунду и только
потом окрепло и начало принимать формы, осязаемые серд­
цем, воплощаться в определенный образ.
Прямой вопрос потребовал откровенного ответа, и то,
что до сих пор бродило где-то в подсознании, накапливаясь
и сгущаясь в неясных еще формах и красках, вдруг, словно
озаренное солнцем, точно отразило определенный образ, и
она произнесла имя. И в это же мгновение любовь осве­
тила ее сердце, приобретая имя и форму.
Она сказала слово, которое стало правдой.
Так началась любовь...
Поэтому, когда он пришел, Ольга ничуть не удивилась,
словно так и должно было случиться и он не мог не
прийти.
Она начала ждать его сразу, как вернулась из старого
«замка». В своей светелке у зеркала поправила волосы,
внимательно оглядела свое платье, не удивляясь тому,
что придает своей внешности так много внимания. Лю­
бовь должна быть красивой и не может не быть
красивой.
В светелку поднялась Эсмеральда. По ее восхищенному
таинственному виду Ольга поняла, что он пришел и ей об
этом должны сообщить именно так, восторженно и таин­
ственно, как это и сделала Эсмеральда.
— Олечка, душечка, к тебе молодой человек пришел.
Это кто? Красивый такой и вежливый. Могу я видеть, го­
ворит... Олечка! — в ужасе воскликнула она, — у тебя нос
блестит. Пудра вон там, на столике.
И по тому, как девушка поцеловала Эсмеральду, та по­
няла все и больше ни о чем не спрашивала.
В маленьком зале ожидал Виктор. Она вошла, как и
всегда, легкой походкой, распахнув дверь, на секунду
задержалась на пороге. Перед ней открылся новый мир.
Виктор бросился к ней и, взяв ее протянутую руку, посмот­
рел в глаза. Они блестели мягким лучистым огоньком. Он
поднес ее руку к своим губам. Длинные ресницы медлен­
но опустились, положив на смуглые пылающие щеки голу­
бые тени.
193


— Люблю, — решительно произнес он, словно оттал­
кивая что-то, мешавшее ему приблизиться к ней.
Она мягким движением отняла от него свою ладонь и
созналась:
— Я тоже.
— Вы — необыкновенная девушка!—воскликнул он с
такой горячностью, словно спорил с кем-то. — Я потом луч­
ше сумею рассказать. Но с первого взгляда меня что-то
толкнуло к вам. Понимаете, сразу. Я всю жизнь ходил как
в темном лесу и везде видел враждебное мне. Да что я
говорю! Я совсем не тот, что был. У меня ничего нет, кро­
ме вашей любви. И это для меня все. Весь мир. Я снова
начал жить. Я буду жить. Вами жить и для вас.
Он говорил торопливо, словно опасался, что ему не да­
дут высказаться до конца. И в последних словах его зву­
чала такая страсть, что, подчиняясь ей, Ольга решительно
положила свою руку в его большую надежную ладонь.
— Ну, вот, наконец-то вы объяснились в любви. Рань­
ше мне приходилось догадываться об этом. Потому что вы
так говорили «люблю», что можно было подумать о чем
угодно, только не о любви. Как будто назло кому-нибудь
вы решили полюбить меня. Хотя я знала, что это правда.
Ну, ладно, сейчас надо говорить, кажется, о том, что я
счастлива, что мне хорошо... Видите портреты? Вот это мой
отец. Он погиб в гражданскую войну. Он всегда смотрел
прямо в глаза всем, даже смерти. Я стараюсь быть похо­
жей на него, во всех решительных шагах, и сейчас я делаю
именно такой шаг. Это моя мать. Она тоже никогда ни­
чего не боялась, она очень любила жизнь и погибла, спа­
сая жизнь. Как хорошо, должно быть, любить так же, как
умела любить она. Виктор, может быть, вы немножко сме­
етесь надо мной, но то, что я говорю сейчас вам, я никогда
не говорила вслух. Но сама себе говорила всегда и делала
что-нибудь только тогда, когда была уверена, что смогу не
краснея посмотреть на эти лица. У меня перед ними чистая
совесть.
Она произнесла это в каком-то порыве восторженной
силы. Виктор держал в своей руке маленькую удивительно
твердую и нежную руку девушки, которую она доверчиво
отдавала ему.
— Мы будем счастливы, — сказал он вызывающе, слов­
но перед ним находился кто-то, готовый помешать ему. —
И мы будем на все смотреть так, как я сейчас смотрю на
194


вас. У меня нет отца, нет матери. И я не знаю их. Ни дел»
ни заветов их не помню. Я начинаю жить сегодня. Запом­
ните это, Ольга. Я сегодня начинаю жить...
— Мне тоже кажется, что жизнь началась сначала, —
прошептала Ольга.
Потом, улыбнувшись, устало произнесла:
— А теперь я хочу остаться одна. Не сердитесь, ми­
лый. Я так счастлива, что не хочется даже говорить. Те­
перь я хочу остаться одна. Вы приходите вечером. Надо
обо всем говорить с дядей и тетей. Слышите? Только не
смейтесь над этим. Надо, чтобы все мои родные были
счастливы так же, как и мы. Ведь это на всю жизнь.
Проводив Виктора до дверей, Ольга вернулась в зал.
Там ждала ее Эсмеральда.
— Ушел? — разочарованно спросила она.
— Он меня любит, — ответила Ольга, обнимая Эсме­
ральду. Потом она потупила глаза и тоном благовоспитан­
ной барышни доложила: — Я сказала, чтобы пришел ве­
чером и поговорил об этом со всеми вами, с дядей и
с вами.
— Олечка! — умиленно всплеснула ручками Эсмераль­
да.— Умница ты какая. Ну, а ты-то его любишь? Ведь
любишь, да? Ну, я сразу это увидала. Господи, да ведь
надо же подготовиться! Да нет, ты не говори. Ты свое сде­
лала, по всей форме, так уж и я не опозорюсь. Кириллов­
на!— закричала она и порхнула в дверь с такой быстротой
и легкостью, как в былые дни исчезала из вида на глазах
восторженных зрителей.
5

После обеда собрались в зале. На глубоком семейном
диване сидели Савелий Семенович и рядом с ним Эсме­
ральда и Вероника. Что касается Кириллихи, то она была
на кухне, заглядывая в зал «заседаний» только за полу­
чением очередных инструкций от Эсмеральды.
Различные чувства волновали каждого из участников
этого совета, которые они здесь и высказывали.
— Я полюбила человека, — сказала Ольга, оглядывая
всех таким сияющим взглядом, что она могла бы и не го­
ворить этого, а только посмотреть, и все бы сразу поня­
ли. — Человека, которого вы сегодня увидите, и я хочу,
чтобы он понравился и вам.
195


— Посмотрим, — крякнул дядя и оглянул всех при­
сутствующих.— Так вот, я сказал, посмотрим и послушаем,
чем дышит молодой человек. Дешево мы тебя не отдадим.
— Милый, очень милый молодой человек и такой вос­
питанный, такой вежливый и красивый, — защебетала Эс­
меральда, но, уловив грозное пошевеливание усов Савелия
Семеновича, набросилась на него: — Ну, что ты? Я и го­
ворю — посмотрим...
Вероника тяжело вздохнула. Откинув прямую прядь
по-мужски подстриженных волос, она басовито произнесла:
— Я знаю его. Виктор Дубов в прошлом году окончил
институт. Несколько раз приезжал в совхоз. Он даже сам
работал на тракторе. Очень серьезный человек.
И вдруг низкий голос ее зазвенел так нежно, как будто
заговорил другой человек:
— Оленька, ведь ты его очень мало знаешь...
— Столько, сколько надо, — тихо заметила Ольга. —
Ведь дело не в том, чтобы, как говорят, гулять с человеком
целый год. А я вот так сразу поняла, что это — ОН. По­
нимаете, ОН, которого не ждешь, но который приходит
вдруг.
Все задумались, наступила тишина, прерываемая толь­
ко кряканьем Савелия Семеновича. Он вдруг осторожно
улыбнулся.
— Да. Вот так, Оленька. Жили, значит, жили, а теперь
все перестраивать надо...
— Это не главное, — перебила его Вероника. — Мы
все любим Олю. Мы увидим, любит ли он ее больше, чем
мы. — И шепотом заключила:—Я не уверена, что это
Возможно.
Ольга встала, подошла к Веронике и, обняв ее, сму­
щенно прошептала:
— Любит.
Вероника привлекла ее сильной своей рукой.
— Любит! — звонко повторила Ольга.
Но это заверение не рассеяло тревоги.
В зал торопливо вошла Кириллиха. В крайнем возбуж­
дении она, прикрыв за собой дверь, возвестила театраль­
ным шепотом, от которого дрогнули хрустальные подве­
сочки на маленькой люстре:
— Приехали, женихи приехали.
Эсмеральда тихо ахнула и выглянула в окно. У кры­
лечка стояла совхозная машина, из которой Виктор помо­
196


гал выйти высокой полной женщине в шали, такой желтой
и яркой, что по всей улице разбежались солнечные зай­
чики.
Савелий Семенович пошел навстречу гостям, высокий и
торжественный. Олы а скользнула вслед за ним и притаи­
лась в темном коридорчике...
— Прошу, — гудел дядя, стараясь быть галантным, что
плохо удавалось ему.
Мимо Ольги, не заметив ее, проплыла гостья в ослепи­
тельной шали, за ней, чему-то улыбаясь, солидно шагал
Виктор.
Ольга потянула его за рукав.
— Что это?
— Оля, Оленька Вы не обижайтесь только. Она вас
знает. Это жена нашего директора.
— Софья Борисовна? — вспомнила Ольга.
— Ну да. Я ее целый день уговаривал. А потом вдвоем
с ней у директора машину выпрашивали. Я все думал, как
я с вашими предками буду разговаривать. Пусть уж она.
Она им всем сейчас докажет, вашим родным. По всем пра­
вилам будет сватать. Порядки знает. Вы не сердитесь?
— Да нет же, — засмеялась девушка, — это все очень
хорошо.
Посмеиваясь и приняв торжественный вид, они прошли
в зал.
Там все сияло отражением ослепительной шали Софьи
Борисовны. Она расцеловалась с Вероникой, церемонно
раскланялась с Эсмеральдой и села на диван, широко рас­
кинув пышную старомодную юбку, переливающуюся цвет­
ными искрами стекляруса. Поворачивая свое знойное лицо
то к Савелию Семеновичу, то к Эсмеральде, то к Веронике,
она не торопясь говорила о погоде.
— Очень жарко и пыльно. Я вся ужасно запыхалась.
Но Виктор Петрович так просил, так просил. Он у нас
как родной, столько лет знаем, что я и не отказалась по­
ехать с ним.
Савелий Семенович сидел настороженный и прямой,
глядя на нее, как на щуку, которая сейчас должна клю­
нуть.
Вероника спросила о ее муже.
— Ой, не говорите об этом человеке. У него вместо
души сто гектар зяби. Я уверена, что Виктор Петрович ни­
когда не будет таким.
197


Она вопросительно оглядела всех присутствующих, ища
взглядах поддержки своей мысли. Но все сделали та­
кой вид, словно ничего намекающего на цель' визита не
было сказано.
Эсмеральда что-то шепнула Ольге, и та, скромно под­
жимая губки, сказала:
— Виктор Петрович, пойдемте, я покажу вам наш
садик.
С трудом сдерживая улыбку, она не спеша вышла, и
через секунду из сада донесся ее звонкий смех.
Теперь разговор в зале принял более определенный ха­
рактер. Впрочем, говорила одна Софья Борисовна. Савелий
Семенович отделывался сочувственным покрякиваньем. Он
несколько раз собирался вступить в разговор. Густо каш­
лянув в кулак, он открывал рот, но ни одного слова про­
изнести не успевал. Эсмеральда никак не могла подсте­
речь, когда хоть на мгновение прервется нескончаемый
поток речи великолепной гостьи, чтобы вставить какуюнибудь учтиво-восгорженную фразу.
Софья Борисовна уже сообщила, какой милый и на­
стойчивый человек Виктор Петрович, как просил ее поехать
с ним не для того, чтобы говорить за него, это он и сам
умеет, а для солидности. Чтобы все было как у людей. Он
сирота, но очень положительный человек, и хочет, чтобы
было серьезно, а не кое-как.
И всем начинало казаться, что и в самом деле все при­
нимает очень солидный и прочный оборот, и даже Савелий
Семенович, воодушевленный потоком красноречия Софьи
Борисовны, вдруг обрел дар слова. Не ожидая, когда она
кончит, врезался в ее речь своим рокочущим басом:
— Весьма рад, да, именно рад, что Виктор Петрович
приобрел ваше расположение и вы взяли на себя, гм, имен­
но на себя, миссию столь большую и сложную. Позвольте
доложить, что я очень уважаю все, что стоит прочно, имен­
но на ногах, на фундаменте...
— Софья Борисовна, — смягчая свой голос, спросила
Вероника, — вы хорошо знаете его?
Посмотрев с удивлением на Веронику, Софья Борисовна
тут же обрушила на нее новую речь в доказательство того,
что она знает, о ком говорит.
— Виктора? Витю! Я знаю ли! Бог мой, да как же я
не знаю. Он у нас в совхозе два лета на практике был. Вы
еще спросите, знаю ли я своих детей? Он же у меня столь­
в их

198


ко одних пирожков поел! Спросите Иосифа Абрамовича!
Это даже смешно спрашивать, если я тут.
В эту минуту вошли Ольга с Виктором, и все почему-то
замолчали. Наступила тишина, которая всегда предшествует
самому торжественному моменту.
Вспотев от сознания торжественности момента, Савелий
Семенович старался вспомнить, что следует сделать сейчас,
и, ничего не придумав, с волненьем произнес:
— Почитая за честь... — и вдруг махнул рукой и, живо
поднявшись, спросил проникновенно:
— Очень вы ее любите?
— Дядя Сава, — сказала Ольга, положив руки на пле­
чи Савелия Семеновича. — Да он же совсем не умеет о
любви говорить. Даже мне.
Она засмеялась, нарушая всю торжественность обста­
новки, так что на глазах у нее выступили слезы.
— Оленька, что ты говоришь? — ужаснулась Эсме­
ральда.
— Правда, тетя, я правду говорю. Не умеет.
Оля прижалась к дяде, он обнял ее и протянул руку
Виктору. Софья Борисовна, умиленно вздыхая, вытирала
глаза. Эсмеральда, издав восторженный вопль, подпрыгну­
ла к Ольге и начала покрывать ее щеки мелкими поце­
луями.
Вдруг Ольга обернулась и увидела Веронику, не
принимавшую участия в общем хоре поздравлений. Она
смотрела на все суровым и отчужденным взглядом.
Ольга, тихо отстранившись от тети Эсмеральды, подошла
к ней.
— Тетя Вероника, — звенящим голосом спросила она,—
вы не рады, тетя Вероника?
Словно пробудясь от тяжелого сна, Вероника глубоко
вздохнула, и в глазах ее загорелась такая нежность, и с
такой безнадежной тоской сказала она, словно сейчас и на­
всегда прощалась с самым любимым:
— Оленька. Детка моя! Радость моя!
Унимая взметнувшееся от любви и тоски сердце, она
сказала, улыбаясь одними губами:
— Ну, конечно же, я рада, счастье мое.
Дверь отворилась. На пороге стояла Кириллиха с боль­
шим подносом, на котором звенели бокалы с вином.
Савелий Семенович, одернув свой китель, протянул
руку, чтобы взять бокал.
199


Все смотрели на него, ожидая соответствующего тоста.
Он сам знал, что нужно сказать сейчас что-то важно*? и
значительное, но не знал, как приступить к этому тяжело­
му предприятию.
Он откашлялся, и дубленое лицо его стало пламенным.
Расправив пышные усы свои, откашлялся еще раз, и еще
больше накалилось его лицо. А когда он, набрав воздуха,
собирался громыхнуть кашлем в третий раз, с отчаяньем
сознавая полную свою несостоятельность насчет тостословия, судьба сжалилась над ним.
6

Распахнув дверь, на пороге возник Сергей Вьюга. Са­
велий Семенович послал ему и маленькому музыканту соот­
ветствующие извещения, напечатанные им самим на теле­
графных бланках. Решив сначала не ходить, Сергей к ве­
черу рассудил, что это может быть истолковано Ольгой как
припадок такого презренного чувства, как ревность, да и
сам он никогда не простил бы себе этого недостойного по­
ступка.
Поэтому, одевшись тщательнее обыкновенного, он объ­
явил тете, что приглашен на помолвку, и отправился в па­
рикмахерскую. Там пришлось долго ждать, и, решив, что
опаздывает, он всю дорогу бежал, чтобы явиться вовремя
и вообще показать, что его вся эта история ничуть не тро­
гает.
«Я это делаю не для показа, а для доказательства, что
я держу свои чувства в руках, что разум сильнее всяких
чувств. Вот я приду и буду «спокоен, как пульс покой­
ника». С такими похвальными мыслями он и ворвался в зал
в самый торжественный момент. Нельзя сказать, чтобы его
вид свидетельствовал в пользу тех высоких чувств, кото­
рыми он мужественно связал себя. Наоборот. Его появ­
ление вызвало легкий переполох. У всех мелькнула одна
мысль, которую каждый выразил по-своему.
Эсмеральда тихо ахнула и замерла, ожидая ужасной
сцены ревности, которую втайне она считала вполне закон­
ной. Вероника поставила свой бокал на стол и на всякий
случай выдвинулась вперед. На лице Ольги появилось вы­
ражение тревоги и стыда за возможное недостойное пове­
дение лучшего своего друга. Ее рука лежала на твердой
руке Виктора, и он крепче прижал к себе дрогнувший ло­
коть девушки. Савелий Семенович, не успевший еще прий200


ги в себя, снова впал в такую растерянность, что сначала
хватил единым духом поздравительный бокал и уж только
потом двинулся навстречу возбужденному гостю.
Одна только Кириллиха, не потеряв присутствия духа,
радушно приветствовала Сергея:
— Экой ты, шалапутный. И все-то тебя черти за пятки
хватают. Вьюга ты, вьюга и есть. Погоди ж, я и тебе вина
поднесу.
И пока она ходила за бокалом для Сергея, он перевел
дух и решил успокоиться. Но так как все смотрели на него
настороженно, то он понял, что его волнение замечено. Он
взял бокал из рук Кириллихи и поднял его. Но пришлось
подождать, пока наполнят бокал Савелия Семеновича. На­
конец все было улажено, и хозяину снова пришлось при­
ступить к поздравительному тосту.
На этот раз все сошло гладко. Он октавой возгласил
то, что полагалось в данном случае:
— Будьте счастливы!
Бокалы нестройно, хотя и очень торжественно, пропели
тоненькими голосами свой радостный гимн, после чего все
облегченно вздохнули.
Но на сердце у Сергея было нехорошо. Он негодовал,
он себя презирал. Ложное впечатление, произведенное им,
Понемно! у рассеивалось, но ему казалось, что на него
смотрят как на сбежавшего из психиатрической лечебницы.
Степенно поздоровавшись с гостями и хозяевами, он начал
придумывать, как бы проще и естественнее рассеять оши­
бочное мнение, созданное его появлением.
Эсмеральда, которой тоже хотелось разрядить некото­
рую напряженность, поспешила пригласить всех к столу.
Здесь начиналось ее торжество, здесь она являлась герои­
ней события. С блеском подлинного таланта ею создана
была великолепная картина. Иначе и не назовешь изыс­
канно убранный стол. Здесь не было хрусталя и фамиль­
ного серебра, здесь напрасно было бы искать столетние
вина и какой-нибудь суп, «прибывший в кастрюльке прямо
из Парижа». Зато здесь было все, что можно было достать,
выменять, купить в закрытых распредах, в коммерческих
магазинах и на рынке.
На столе стояло вино местного завода, носившее назва­
ние «Гордость волжских садов». Волжское терпкое солнце,
сверкающее в бутылках. Закаленные в кухонном жару не­
утомимые руки торжественной Кириллихи неустанно пода14

Новый Веней

201


вали и убирали блюда. Здесь были и салаты всех сортов,
и выловленный Савелием Семеновичем сазан с пучками зе­
лени во рту. Не обошлось и без пирога, который как бы
дышал на своем блюде, возбуждая аппетит. Но эта картина
не была бы совершенной, если бы не свежие и маринован­
ные фрукты и овощи, прохладительные и горячительные
напитки, поданные в соответствующем изобилии.
Все это было приготовлено настолько совершенно, что
даже Софья Борисовна, преодолев «профессиональную» за­
висть, восторженно сказала, наклоняясь к Эсмеральде:
— Разве это обед? Это же чудо. Если бы я-была царь,
я велела бы вас взять к себе на кухню.
Эсмеральда улыбалась скромно, как и подобает созда­
телю всего прекрасного.
— Не будем говорить об этом. Вы знаете, когда хочешь
сделать приятное тем, кого любишь, то сделаешь!
Серенький Козлик явился в то время, когда от сазана
остался только пучок зелени, а все присутствующие нахо­
дились уже в состоянии бездумного опьянения.
Поэтому маленькому музыканту пришлось довольно
круто. Его заставили «догонять» сразу по двум направле­
ниям, но он не особенно растерялся. Попеременно орудуя
то вилкой, то стаканом, он скоро догнал ушедших вперед
и даже мог бы и перегнать их, но, решив, что в компании
веселее, дальше пошел нога в ногу, не отставая и не за­
бегая.
Все по очереди предлагали тосты за счастливую жизнь.
Дошла очередь и до Сергея. С бокалом в руке он под­
нялся среди настороженного внимания.
— Товарищи мои! Да позволено мне будет/ прежде чем
поздравить счастливейших из счастливых, сказать о соб­
ственном несчастье. Я вам скажу все, и тогда совесть моя
станет на место. Люди влюбляются, ревнуют, мучаются, и
ничего в этом нет особенного. Все просто. Вот и я полюбил.
Не надо, Ольга, не делай такого страдальческого лица, не
бойся за меня. Когда мы были маленькие, у нас все реша­
лось просто. Помнишь, Ольга, нашу игру в мушкетеры?
Она не оставлена и сейчас. Мы — отважные мушкетеры, при­
сягнувшие на верность новой жизни. А разве можно но­
вую жизнь засорять таким старьем, как ревность? Вот я
перед вами здесь говорю — я люблю и ревную... И, может
быть, завидую. Все может быть... А тебе, Ольга, желаю
счастья.
202


Он поднял свой бокал и выпил его залпом. Все облег­
ченно вздохнули, заговорили, глядя на Сергея, который
почему-то не спешил сесть на свое место.
Когда утих шум, он отодвинул свой стул и медленно
пошел к двери.
— Куда же вы?—тоненько взвизгнула Эсмеральда,
устремляясь за молодым человеком.
Обернувшись на пороге, Сергей впервые посмотрел на
Виктора:
— Я не пожелал вам счастья, потому что уверен в ва­
шем счастье, но берегитесь...
Он не договорил, встретив тревожный взгляд Ольги, и,
круто повернувшись, исчез.
7
Когда Сергей вошел в большую репортерскую комнату,
он увидел Виктора. Агроном ждал его. Он поднялся и про­
тянул ему большую крепкую руку.
Сергей сразу понял, что привело Виктора к нему в та­
кой ранний час. Он, по-видимому, заехал к нему прямо с
поля. Виктор был в простых запыленных сапогах, поношен­
ном костюме, тоже изрядно хватившем и пыли, и грязи, и
масляных машинных пятен. Его простая холщовая фуражка
лежала на столе вместе с потрепанной полевой сумкой.
— Вас не удивляет мой ранний визит? —спросил Вик­
тор, улыбнувшись широкой дружеской улыбкой.
Так может улыбаться только сильный, уверенный в
себе человек, решивший идти напролом. Обходных путей
ищет слабовольный и хитрый.
Но, несмотря на это, Сергею показалось, что Виктор
особенно пытливо смотрит на него, стараясь поймать его
взгляд. Сергей выдержал этот взгляд.
— Нет, — ответил он, улыбнувшись так же откровен­
но.,— Я не ждал вас так скоро, но прийти вы наверное
были должны.
— Почему?
— Так вы уже пришли, — уклончиво ответил Сергей, —
значит, не могли не прийти.
Он почувствовал вдруг прилив энергии раздражения, но
сдержал себя и снова улыбнулся. Откровенно говоря, он
совсем не ожидал прихода Виктора и сейчас не испытывал
ни малейшего желания разговаривать с ним. Приписывая
203

14*


это исключительно чувству ревности и обиды, он заставил
себя говорить с Виктором просто, как говорят с малозна­
комым человеком. Но первые же шаги Виктора и то, что он
так скоро пришел, и вообще пришел неизвестно откуда —
все это настораживало. И в комсомоле, и в газете его учи­
ли: «Проверь, прежде чем доверять». Конечно, если бы
ему сказали, что Виктора надо подозревать, он поверил
бы в это утверждение больше, чем если бы его убеждали
доверять ему.
Приветливо, как принято говорить с посетителем, Сер­
гей сказал:
— Я вас слушаю.
— Здесь неудобно, — отрывисто проговорил Виктор,
сгребая большими пальцами сразу и фуражку и ремни
сумки.
Они вышли из редакции и направились в скверик на
углу. По дороге Виктор прямо спросил:
— Я бы хотел знать и очень прошу вас ответить от­
кровенно, что вы вчера хотели сказать, желая мне счастья.
Вы что-то недоговорили.
Они опустились на скамейку. Сергей молчал, рассеянно
глядя на брошенную кем-то пустую обертку с синей
надписью «Прибой». Виктор говорил очень быстро, в нем,
как и в каждом физически сильном человеке, страсть
преобладала над выдержкой, добродушие — над раздра­
жительностью. Видимо, он искал сочувствия со стороны
Сергея, но раздражало его молчание.
Он вынул из кармана пачку папирос, на которой также
было напечатано «Прибой», и спросил Сергея: «Курите?»
Сергей не курил, и это еще больше подчеркнуло его отчуж­
денность. Закурив, Виктор заговорил тихо и страстно:
— Поймите меня, Сергей... простите...
— Можно и без отчества, — вставил Сергей.
— Хорошо. Поймите меня. У меня была очень нелегкая
жизнь. Нет, я не хочу жалости. Жалость унижает. Это я
говорю к тому, что впервые за все свои двадцать пять лет
я счастлив. Мы с вами едва знакомы, но Ольгу вы знаете
давно. Скажите, если можете, каким должен быть человек,
чтобы и она была счастлива...
Сергея тронул горячий, искренний тон Виктора, но он
понял и другое. Ему показалось, что Виктором владел ка­
кой-то страх. Человек боится за свое счастье, в прочность
которого не верит
204


— Простите. Я вчера не совсем хорошо владел собой.
И, может быть, сказал не так.
Сергей остановился. Потом быстро, чтобы окончить
разговор, который его тяготил, небрежно бросил:
— Я сказал, вернее, не сказал: «Желаю счастья, но
боюсь, что оно будет не под силу вам». Считайте это пос­
ледним припадком ревности. Но все это я выбросил, как
хлам, как вон ту пустую пачку от папирос.
— Да, но почему же? — нахмурился Виктор, тоже по­
глядев на брошенную папиросную обертку.
Сергей перебил его:
— Ольга очень требовательна к самой себе и к своим
друзьям. Она ничего и никому не прощает. Ни прошлых
ошибок, ни настоящих.
Виктор снова закурил, и оба они одновременно посмот­
рели на голубую пачку, которую Виктор держал в руках.
— Полная, — усмехнулся Виктор. — Бросать жалко.
— Аллегория, — повторил Сергей его усмешку.
И тут только ему стало понятно, что Виктор боится
чего-то. Это было заметно сразу, но боязнь как-то не под­
ходила к его откровенной улыбке сильного, умеющего по­
стоять за себя человека. Так вот что привело Виктора к
Сергею. Совсем не жажда встречи с опасностью, а скорее
нежелание встречи с ней, страх перед ней.
Но Виктор уже овладел собой. Он небрежно сунул пач­
ку в карман и громко рассмеялся:
— Аллегория. То, что у одного выкурено, другому
предстоит докурить. Глупость.
Он поднялся, но не спешил уйти. Сергей продолжал
сидеть, понимая, что разговор не окончен.
— Теперь настало время прямо спросить, — заговорил
Виктор, угрюмо глядя на Сергея, — в чем вы меня подо­
зреваете?
В чем же мог Сергей подозревать человека, которого
встречает всего второй раз? Только в том, что совершенно
его не знает и поэтому ни подозревать, ни доверять осно­
ваний не имеется. Он так и ответил.
— Я понимаю ваше состояние, — глухо заговорил Вик­
тор,— но я, ей-богу, не виноват, что так получилось.
— Так должно было получиться, — ответил Сергей.—
Рано или поздно, а должно. Вы или другой, но только не я.
Я говорю об Ольге. Она мне сама это сказала, и я ей верю
даже больше, чем себе. Ольге нельзя не верить.
205


- Да, это я знаю, — рассеянно подтвердил Виктор.
И оба замолчали, не потому, что нечего было сказать,
просто у каждого появилось много такого, что надо было
обдумать, прежде чем сказать.
Сергей поднялся, вспомнив, что уже одиннадцатый час,
а он еще ничего не успел сделать. А сегодня он должен
сдать корреспонденцию о первых автобусах, которые на
днях будут получены городом.
— Мне пора, — сказал он.
Виктор пошел вслед за Сергеем, словно желая удер­
жать его, сообщить еще что-то, но ничего не сказал. Так
они молча вышли из сквера и подошли к редакции.
Около ворот стояла оседланная лошадь. Виктор, отвя­
зав ее, перекинул повод через голову, ласково похлопал
по морде, погладил по шее. Лошадь потянулась к нему,
Виктор подул ей в ноздри и, обернувшись к Сергею, спро­
сил:
— Хорош меринок? Кирюшкой зовут. Ну, пока.
Каким-то неуловимым движеньем он заставил лошадь
повернуться так, чтобы ему было удобнее садиться, и с не­
брежной грацией конника вскочил в седло. Лошадь, как
показалось Сергею, с удовольствием затанцевала на месте,
пока всадник разбирал поводья и устраивался поудобнее,
и потом, повинуясь его воле, легко, словно играя, понесла
его по улице. Виктор оглянулся и, еще раз крикнув «пока!»,
наклонился вперед, и лошадь пошла быстрее.
Глядя вслед Виктору, Сергей вспомнил, какие добрые и
доверчивые глаза были у него, когда он разговаривал с
лошадью, и как с видимым удовольствием она подчинялась
всаднику, и подумал, что так могут подчиняться только
доброму человеку. И ему показалось, чтр он был неправ, в
чем-то подозревая Виктора.
8
Поздно ночью, проводив гостей, Ольга поднялась к
себе в светелку, возбужденная и счастливая. Дыша коротко
и горячо, она посмотрелась в зеркало, увидела свои глаза,
сияющие глубоким счастьем, и тут вдруг припомнила Сер­
гея, его речь и его неожиданное исчезновение.
На сияющем небе счастья всегда есть темное, хотя бы
и очень маленькое, облачко. Это — мысль о чем-то, что мо­
жет если не нарушить счастье, то помешать ему.
206


Таким облачком и были прощальные слова Сергея, ко­
торых он не договорил.
— Чепуха, — убеждала себя Ольга, глядя в свои зрач­
ки.— Ты же знаешь, что это глупость. Он уверен в сча­
стье Виктора. А мое счастье? Один из нас не может быть
счастлив. Если счастливы, то оба. Иначе невозможно. Так
я же говорю тебе — глупость. Сейчас ты ляжешь спать и
утром забудешь об этом...
Убедив ту, что смотрела на нее из зеркала, Ольга быст­
ро разделась и сейчас же уснула, спокойно проспав всю
ночь, как спят дети, утомленные радостью. Рано проснув­
шись, она не спеша оделась, а когда начала причесываться
перед зеркалом, увидела черные точки зрачков, и они слов­
но ударили ее вчерашней тревогой.
— Чепуха, — сказала она, угрожающе глядя в зеркало,
и не поверила в то, что сказала, в чем старалась убедить
себя.
В доме все еще спали. Ольга вошла в столовую, где сол­
нечные зайчики, пользуясь полной свободой, отдыхали на
стенах и на белой плоскости стола. Ольга погладила сол­
нечное пятно, оно было теплое и ласковое. Из кухни вышла
Кириллиха.
— Уже поднялась?—спросила она скрипучим своим
голосом. — Али головка болит? Ну уж и есть с чего. Все
было форменно и фициально. Ты, Оленька, счастливенькая будешь. А уж голова-то моя на половинки раскалы­
вается.
Ольга, выйдя из калитки на улицу, спустилась в сады.
Но и солнечное, ликующее утро не рассеяло ее подавлен­
ности. Таиться и ждать было не в характере Ольги,
она привыкла идти навстречу неясному, чтобы обрести
ясность.
Так созрело решение разыскать Сергея и поговорить с
ним. Она пошла в город. Сергей вышел из редакции в то
самое мгновение, как она подошла к двери. Он словно ждал
ее, стоя за дверью, и даже не очень удивился раннему ее
приходу.
— О, это ты? А я очень тороплюсь. Хочешь со мной?
Оказалось, что он очень спешит на аэродром летной
школы. Ольга читала в газете его очерки о летчиках и мо­
лодых людях, мечтающих о полетах, и о том, как осуществ­
ляется их мечта. Хорошие, волнующие очерки, написанные
с душой и знанием дела.
207


— Конечно, я не написал бы их, если бы сам не побы­
вал в воздухе, — спокойно, словно ничего и не произошло,
говорил Сергей.
— Ты летал? — равнодушно спросила Ольга, сбитая с
толку его спокойствием и тем, что он не сознает, по-види>
мому, себя виновником ее тревоги.
— И не один раз. А сегодня... Нет, подожди, ты сама
увидишь. Сейчас подойдет машина, и поедем.
Ольга спросила:
— Что ты вчера наговорил, Сережа?
Он молчал.
— Мне это очень надо знать, — значительно продол­
жала она.—Я не люблю неизвестности. Это противно.
Знаешь, как в темноте. Кто-то бродит около тебя, и неиз­
вестно, кто и зачем.
—г Хорошо, — сказал Сергей, — я тебе скажу, что по­
думал вчера. А вот уже и машина.
Маленький серый газик стоял у выхода с бульвара.
В нем сидели шофер и еще какой-то высокий человек, ока­
завшийся начальником школы. Оба в форме летчиков. Сер­
гей дружески приветствовал их, и они подчеркнуто вежливо
поздоровались с ним.
Представив Ольгу, с которой летчики знакомились еще
более вежливо, для чего оба вышли из машины, Сергей
обратился к начальнику с просьбой показать Ольге полеты.
— Посмотрите, вдруг и сами захотите полетать, — го­
ворил начальник школы, комбат Белоус, помогая девушке
сойти в машину.
По дороге на аэродром разговорились. Любуясь краси­
вой девушкой, начальник расспрашивал ее о мелочах жизни.
Ольга отвечала, думая о другом, и в разговоре назвала
себя.
— Не того ли Комаристова дочь? — спросил осторожно
начальник.
Оказалось, что того самого. Тогда разговор принял
более теплый и даже интимный характер, потому что на­
чальник в то время, когда отец Ольги гнал врагов за Вол­
гу, летал на потрепанных самолетах, помогая бесстрашному
командиру в его славном деле. Они были знакомы н даже
дружили. Белоус — тогда еще молодой летчик — находился
в распоряжении командира — Антона Комаристова.
— Очень рад познакомиться с вами, — прочувствован­
но сказал начальник, и лицо его стало задумчивым.
208


Приехали на аэродром. За все время их пребывания на
широкой зеленой площадке начальник не оставлял Ольгу,
проявляя трогательную предупредительность, словно она
была очень беспомощна и требовала неусыпного внимания.
— Антон Комаристов, — иногда как бы про себя по­
вторял начальник, — Антон Комаристов. А вы его дочь.
Да...
И как-то значительно вздыхал. Может быть, вспоминал
он славное содружество и боевые дела, может быть, думал
о том, как мало осталось их, первых бойцов революции,
или сожалел, что вот подошла старость и не хлебнет он
больше высокого воздуха, который с ураганной стремитель­
ностью несется навстречу. Не знала этого Ольга, но только
ей становилось лучше, и темная неизвестность мельчала,
казалась уже смешной. Стоит ли волноваться из-за нее?
Совсем рядом поднимались и опускались самолеты,
маленькие У-2, или «уточки», как ласково называл их на­
чальник. Летчики — молодые люди в синих комбинезонах —
спокойно садились в машины и не улетали, а, как сказал
Белоус, уходили в небо. Так просто на минутку и уходили,
словно из дому на прогулку.
Совсем иначе все это представлялось Ольге, когда она
смотрела на парящие над городом самолеты. И эта простота
и будничность были такими значительными, что она окон­
чательно успокоилась, даже стыдно стало за свою малень­
кую тревогу.
Сергей сразу куда-то пропал. Она вспомнила о нем,
позавидовав, что живет он среди людей, знающих что-то
большее, чем маленькая жизнь внутри самого себя. Ей за­
хотелось поскорее начать работать. Даже любовь, которая
целиком захватила ее, стала казаться огромной и всепогло­
щающей только потому, что она была прямо связана со
вступлением в жизнь труда и деловых забот. Она не могла
представить себе эту любовь запертой в четырех стенах.
Четыре стены хороши только тогда, когда за ними лежит
страна, в которой ты не только живешь, но которую и
создаешь. Только тогда уютно и тепло в четырех стенах,
когда знаешь, что и везде вокруг с каждым днем делается
легче и радостнее жить.
«Любовь должна летать и не может ползать», — поду­
мала она, глядя на то, как все новые и новые самолеты,
разбежавшись, отрываются от земли и уносятся в голубое
небо.
209


— Прости меня, — дрогнувшим голосом произнесла
она, поднимаясь. — Дай мне на счастье руку. Мне кажется,
мы не скоро увидимся теперь.
Он порывисто схватил ее руку.
— Когда я сверху, с крыла самолета, посмотрел вниз,
мне на секунду стало страшно. Там внизу, на земле, все
оказалось таким мелким и незначительным, и я один, толь­
ко я и самолет — большими, весомыми. А вот сейчас на­
оборот. Как я мал со своими чувствами на огромной земле.
Слушай меня, Ольга. Я раздавлю в себе эту гадину. Если
ты будешь счастлива, я буду спокоен. Но если ты оши­
бешься... Я здесь, недалеко. И меня не надо звать, я сам
приду.
Он хотел идти, но Ольга остановила его:
— Ты мне так и не сказал...
— А ты все о том, о моих словах? Да пустяки все
это, - ответил Сергей. — Знаешь, бывает, что незнакомый
человек вдруг бессознательно как-то сразу делается анти­
патичным. Ну, просто такое впечатление. Я приписываю
это своему предубеждению. Больше ничем не объяснишь.
Веришь?
— Нет, — вздохнула Ольга. — Хочу верить, что это
так. Но не так ты подумал, Сережа.
Он стоял перед ней, опустив голову.
— Сережа, скажи правду, — строго потребовала она.
— Правду? А разве я знаю, кто из нас прав? Он или
я? Знаешь, я еще не сказал тогда вот что. Твоя любовь,
Ольга, не всякому по плечу. Ты потребуешь от того, кто
осмелится полюбить тебя, очень много. Оправдает ли он
твои надежды?
— Ты преувеличиваешь, — просто сказала Ольга.—За
любовь я потребую только любовь. И ничего больше...
И она сама не сознавала тогда, что сказала неправду.

10
Случилось то, чего Ольга очень хотела и чего больше
всего опасалась, — ее назначили в ту самую школу, кото­
рую она закончила три года назад. Она просто боялась и
не могла не сознаться себе в этом. Боялась всего: как она
вдруг войдет в кабинет Анны Власьевны, директора
школы, и с перепугу скажет что-нибудь ужасное, глупое,
вроде: «Здравствуйте, а я новая учительница географии».
212


Вот именно — здравствуйте. Боялась учителей, хотя раньше
они никогда не страшили ее. Боялась отчаянных семикласс­
ников, которые еще три года назад дергали ее за косы.
Верно, тех уже нет в школе, но появились другие, ничуть
не лучше прежних.
Кстати, о косах — как бы их так закрутить, чтобы по­
лучалось посолиднее? Ведь не подобает учительнице де­
вичья краса с бантиками.
Вернувшись из гороно, она, чтобы никто не помешал,
тихонько пробралась в свою светелку. Первый раз в жизни
зеркало огорчило ее. Ну, разве такие девчонки бывают учи­
тельницами? Она с отчаяньем смотрела на свое прожарен­
ное солнцем лицо с нежным овалом подбородка, пухлыми
губами и задумчивыми голубыми глазами. Задумаешься
тут. Хоть бы одна морщинка на открытом, блестящем от
загара лбу. Да нет, сколько ни двигай бровями, не полу­
чится морщинок. Лицо загорелой девчонки гримасничало
в зеркале. Ольга вздохнула и взялась за прическу.
Две светлые косы превратились в пышный узел. Но не
сразу. Без привычки очень трудно собрать эту массу
рассыпающихся золотистых волос. И что же? Теперь
Ольга стала похожа на ту же озорную девчонку, только
сделавшую себе смешную старомодную прическу. Она
выдернула шпильки, расшвыряла их по столику... Никогда
не думала, что из-за такого пустяка можно потерять рав­
новесие.
Она сидела у зеркала, склонив голову, поставив локти
на столик и подложив под щеку оба кулачка. Поза разоча­
рованной девушки.
Теплый полуденный ветерок шевелил накрахмаленный
тюль занавески, прикрывающей двери балкона. Под кры­
шей утробными голосами переговаривались голуби. Знойно
гудел шмель, сдуру залетевший в светелку. А Ольга все
сидела и думала о том, что иногда молодость и привлека­
тельный вид могут явиться причиной отчаяния.
Все обстояло бы проще, будь у нее мать. Она часто
вспоминала о матери так, как, вероятно, вспоминают о сол­
нечном свете слепые, в детстве потерявшие зрение. Очень
давно было что-то яркое, светлое, красивое, что не имеет
сейчас никакого практического значения. Ольга не помнила
повседневной материнской заботы. Она вообще во всем
привыкла обходиться без посторонней помощи. Но как
нужна сейчас опытная любящая рука. Конечно, можно
213


обратиться за советом к Веронике или Эсмеральде, но
Ольга привыкла все решать сама.
И на этот раз она все решила сама. Еще не все платья,
оставшиеся от мамы, перешиты. В шифоньере висят самые
лучшие, оставленные до той поры, пока Ольга окончатель­
но вырастет. Ольга распорола пожелтевшую простыню, в
которую несколько лет назад она зашила платья, пересы­
пав их нафталином. Запах нафталина вызывает грусть, по­
тому что прошлое часто пахнет нафталином.
Выбрав одно из лучших платьев мамы, самое ее люби­
мое, васильковое, шерстяное, Ольга расстелила его на кро­
вати. Это платье мама надела в тот день, когда впервые
повела Ольгу в школу. Как давно это было! Ольга, сидя
на полу, прижалась щекой к мягкой материи. Потом реши­
тельно поднялась, улыбаясь задумчиво и смущенно, — мама
была такая большая, — Ольга нерешительно надела платье
и подошла к зеркалу. Мамино платье оказалось впору. Не
доверяя этому открытию, Ольга провела ладонями по гру­
ди, по бедрам, словно хотела убедиться, в самом ли деле
это она, нет ли здесь обмана. Не переставая улыбаться, не­
доверчиво и смущенно она повернулась спиной к зеркалу и,
глядя на свою фигуру через плечо, сделала еще одно от­
крытие: в мамином платье она казалась старше, солиднее.
Теперь она даже не представила себе, а словно услыхала,
как ее называют Ольгой Антоновной. Это все было изу­
мительным открытием нового, чего она еще не знала в
себе. Она выпрямилась, поднялась, гордо расправила пле­
чи — да, Ольга Антоновна.
Теперь и волосы не представят много хлопот. Тщатель­
но, не торопясь, словно зная, что надо сделать и как сде­
лать, она обвила косами, как венком, свою голову, пальцы
сами находили шпильки, вкалывая их именно там, где это
было надо.
И вот она стоит перед зеркалом, строгая, прямая, в
платье ниже колен, с красивой прической, делающей ее вы­
ше, — учительница Ольга Антоновна Комаристова.
Мама подсказала ей, что надо сделать, чтобы найти се­
бя и силы в себе при вступлении на самостоятельный
путь.
Она степенно спустилась вниз и плавной, совершен­
но новой походкой прошла через столовую в зал. Открыв
дверь, она на секунду задержалась на пороге, торжеству­
юще оглядывая комнату, словно видела ее впервые,
214


В кресле у стола сидела за вышиванием Эсмеральда.
При виде Ольги она опустила руки и медленно поднялась.
Пяльцы скатились с ее колен.
— Фу, как ты напугала меня!
Она не сказала, что думала. Ольга поняла сама. В этом
платье с такой же точно прической снималась мама. Вот
почему Ольга сразу сумела уложить волосы так, как надо,
вот откуда у нее эта плавная поступь, этот вид уверенной
в себе красивой женщины.
Эсмеральда стояла рядом с ней перед портретом ма­
тери, утирая слезы. Чужая молодость всегда вызывает
умиление или зависть. Эсмеральда плакала от умиления
и, нечего греха таить, немножко от зависти.

11
Теперь нашлась отвага, чтобы постучать в кабинет ди­
ректора, открыть его и подойти к столу, за которым сиде­
ла седая, всегда немного чопорная, но, в сущности, доб­
рейшая Анна Власьевна.
Она с приветливой строгостью посмотрела на молодую
красивую посетительницу, как бы спрашивая: «Чему обя­
зана вашим посещеньем?»
Но едва Ольга ликующе прошептала: «Здравствуйте,
Анна Власьевна», как ее лицо утратило вежливо насторожен­
ное выражение и сделалось простым, добрым.
— Комаристова? — вопрошающе
протянула
она, —
Оленька!.. — И, выйдя из-за стола, обняла свою питоми­
цу. — Вот какая ты...
Она всем ученицам говорила «ты». Иначе и быть не
могло, ведь еще до того, как стать директором школы, она
вела первые группы, она научила Олю читать. Да не толь­
ко читать.
— Я же тебя учила ротик открывать, чтобы громко
сказать «а». Ты помнишь? Ты очень на маму похожа,
очень.
Конечно, по ее мнению, совсем-совсем недавно мама
привела в школу маленькую девочку и поручила ее умным
заботам Анны Власьевны. Ольге казалось, что это было
очень давно, но она этого не сказала.
Когда Анна Власьевна прочитала направление гороно,
она вздохнула:
— Время-то как бежит. Сколько воды утекло. Вот ты
уже и учительница. Мы — товарищи по работе.
215


Она снова вздохнула, тряхнула седой головой, словно
отгоняя какие-то мрачные мысли, и через стол протянула
Ольге руку:
— Милости просим, Ольга Антоновна, — сказала она
ласково, но с чуть заметным оттенком официальности.
Однако тут же, понизив голос, с прежней задушевностью
добавила: — Очень, очень, очень рада.
Потом она сказала, что сейчас время отпускное, по­
советовала Ольге хорошенько отдохнуть, почитать, ознако­
миться с программами. И всегда без стеснения обращаться
к ней.
— В любое время года, Оленька. Я ведь живу здесь,
в школе.
Она не добавила, что и живет-то она только школой.

12
Свадьба была назначена на конец июля. Ольга хотела,
чтобы это событие носило узко семейный характер, но со­
бытия повернулись так, что план этот пришлось изменить.
Утром в день свадьбы приехал Иосиф Абрамович, при­
одетый и торжественный, как и подобает в таких случаях,
чем привел Софью Борисовну в изумление:
— Ха1 Тебя, если не знать, можно посчитать за еврея,
собравшегося в синагогу. Ну так здесь русская свадьба.
— Ничего, — раскатисто смеялся директор, — еврей
на русской свадьбе будет как у себя дома. А мне больше
и надеть нечего, вот и достал отцовское обмундирование.
Это только ты могла его сохранить. Да, чуть не забыл,—
обратился он к Ольге. — Там в машине у меня осталась
ваша знакомая. Ни за что не хочет идти. Я, говорит, не
приглашенная. Танюша, — помните, механиком в совхозе
работала?
— Танюша? — расцвела Ольга. — Да что же она?..
Стремительно бросившись к зеленому директорскому
газику, Ольга повисла на шее своей случайной подруги.
— Здравствуй, Ольгунька, здравствуй, золотая, —
певуче говорила Танюша, обнимая и целуя Ольгу. — Да
какая же ты красавица стала. Выбрал наш агроном кралю.
Я ведь опять в совхозе работаю. С мужем вместе. Он
инженер. Услыхала, что ты замуж выходишь, и сказала:
еду. А приехала и не знаю, может быть, ты забыла меня.
Под руку вошли в домик. По пути Ольга говорила:
216


— Забыть? Нет, я тебя, Танюша, не забуду. Помнишь,
мы о любви говорили? На всю жизнь запомнилось. А муж
где? Почему не привезла?
Пришлось отправить машину за Танюшиным мужем.
Пока в Ольгиной светелке Танюша приводила себя в по­
рядок, она рассказывала о совхозовских знакомых:
— Ваня Яхонтов в бронетанковой школе, здесь же в
городе. Вздыхатель мой, гармонист Паня, — вспомнила? —
тоже в той же школе. Вместе и призывались.
Эсмеральда, которая в обычные дни вмешивалась толь­
ко в хозяйственные дела, становилась неумолимым дикта­
тором в дни торжественные и праздничные. Тут уж опас­
но было становиться на ее дороге. Это сразу дошло даже
до дремавшего сознания Кириллихи, и та подтягивалась
и начинала повертываться с быстротой, прежде для нее
недостижимой.
Весь дом и все его постоянные и случайные обитатели
с сегодняшнего утра уже больше не принадлежали самим
себе.
Удалив Ольгу с Танюшей в светелку, Эсмеральда на­
мекнула оставшемуся в одиночестве Иосифу Абрамовичу,
что не худо бы ему погулять до трех часов.
Иосиф Абрамович в это время с какой-то затаенной
думой рассматривал портрет Ольгиного отца. Казалось,
он не замечает деликатного щебетания Эсмеральды.
«Преданность идее Ленина до конца», — прочитал он
приглушенным басом и, словно проснувшись, с высоты
своего немалого роста посмотрел на маленькую Эсме­
ральду.
— Вы что-то сказали мне? Погулять? Это правильно.
Пойду. Это ее отец? Нет, откуда же мне знать, я на южном
фронте был, а он на Волге. Короче говоря, вместе были и
за одну идею...
Ольгина светелка очень понравилась Танюше.
— У тебя здесь очень хорошо, чисто и красиво. Так
на душе бывает рано утром, когда проснешься и выйдешь
в поле. Счастье Виктору Петровичу — такая жена.
— А ты почему думаешь? — звонко спросила Ольга.
— Думаешь, думаешь, — певучим своим голосом отве­
тила Танюша. — А я вот ничего и не думаю. Я так вижу.
Я про жизнь думать не люблю. У меня сердце знает,
что хочет. Как-то так выходит, что все к месту и хо­
рошо.
15

Новый Венец

217


Они сидят на маленьком диванчике, обитом голубым
шелком. 7 атьяна — крупная, светловолосая и вся такая ту­
гая, словно налита она без меры радостной подвижной си­
лой. Голосом спокойным, несколько ленивым, она говорит:
— Очень я люблю жить на просторе, чтобы воздуху
много было и так широко и вольно, как в степи. Вот у те­
бя комнатки маленькие, а посмотришь в окна — широта
какая, Волга, а за Волгой луга, горы и небо. Словно на
самолете летишь. Я потому и говорю, хорошо у тебя здесь.
— А я думаю, — ответила Ольга. — Я очень много
думаю. И сердцем тоже думать надо. Я сегодня очень
счастливая. Эсмеральда говорит, перед свадьбой поплакать
надо. А как тут плакать? Мне хочется, чтобы все видели
мое счастье. Когда я была очень маленькая, мама купила
мне красивые туфельки, какие я очень хотела. Я на них
весь день любовалась, а вечером не знала, куда мне их спря­
тать. И спрятала в саду, под куст. Другого места не наш­
ла. Утром пришла, а их — нет. Зачем же прятать счастье?
— Чтобы люди не сглазили, — пошутила Татьяна,
обнимая Ольгу.
На лестнице послышались шаги. Пришли Эсмеральда
и Вероника.
— Оленька, — торжественно возвестила Эсмеральда, —
в загс пора.
— Уже? — взволнованно поднялась Ольга.
Татьяна ободряюще обняла ее:
— Давай я помогу тебе, Оленька. Побуду я свадеб­
ной подружкой твоей.
— Да вы уж тут с Вероникой. Я и не знаю, когда все
успеем...
Вероника обняла Ольгу. Большой своей рукой нежно
запрокинула голову девушки и заглянула в чистые глаза.
— Ты счастлива?
— Да, — твердо ответила Ольга, вскинув ресницы.
Глаза ее сияли тихим лучистым светом.
- Ну и будь счастлива, мое счастье.

13
В этот вечер Сергей допоздна засиделся в редакции.
Секретарь Моделин был очень удивлен такой усидчи
вестью Вьюги, который даже и в рабочие часы не часто
сидел на своем месте. Он несколько раз заглядывал в ком­
218


нату к Сергею и под конец предложил ему подежурить в
типографии. Сергей согласился.
Часов в двенадцать ночи Сергей позвонил редактору,
чтобы узнать, будет ли он читать полосы. Редактор отве­
тил, что читать не станет, но хотел посмотреть материал
на второй полосе, и если Сергей уже идет домой, то, может
быть, занесет по пути? Согласившись, Сергей вышел из ти­
пографии. Наступил момент, который он так старательно
оттягивал в течение целого дня и части ночи: он остался
один. Ничего не стояло между ним и его мыслями. И они
не замедлили наброситься на него. Нельзя сказать, чтобы
мысли вели себя порядочно в эту ночь. Нестройной ордой
они атаковали мозг и сердце, парализуя оборону. Приш­
лось покориться их дикому нажиму. Но тут он увидел осве­
щенные окна дома, где жил редактор, и мыслям пришлось
временно отступить.
Борис Абрамович ждал его на крыльце.
— Идемте чай пить. И не отговаривайтесь. Валенти­
на и так обижается, что никогда не заходите. Другие
бывают, а Сергею Вьюге все времени нет.
С Валентиной Васильевной, женой редактора, малень­
кой смуглой женщиной, Сергей познакомился сразу, как
вернулся из деревни. Он часто встречал ее в библиотеке,
где она работала. Его смущала ее яркая красота, ее не­
винные заигрывания с ним. Он был убежден, что невинные,
потому что она любила и уважала мужа, обожала малень­
кую дочь.
И сейчас, услыхав ее чуть гортанный голос, он хотел
уйти. Ее голова показалась в открытом окне.
— Что? Он не хочет? Держи его, Борис, я сейчас.
Выбежав на крыльцо в шелковом голубом халатике,
она подхватила его под руку, обволокла запахом духов,
заговорила словами шутливых упреков, и Сергей вынуж­
ден был покориться. Он даже рад был этому новому
барьеру, который отгородил его от черных мыслей.
Да, несомненно, это была образцовая семья. Борис
Абрамович забрал с собой оттиски газетных полос и ушел
в угол к письменному столу. Валентина Васильевна, не пе­
реставая добиваться, почему у Сергея такой вид, словно он
хоронит любимую бабушку, приготовляла стол к чаепитию.
— У меня нет бабушки, — в тон ей ответил Сергей.
— Бабушка бывает у каждого, и не одна. Рано или
поздно приходится ее хоронить.
219

15*


Сергей еще не вполне отделался от своих мыслей и мол­
чал, стараясь только сохранить улыбку, которая должна
украшать лицо в шутливом разговоре с хорошенькой жен­
щиной. Это ему пока удавалось. Но лицо у него получилось,
наверное, глупое, потому что Валентина Васильевна спро­
сила:
— Не поняли? Вот уж не думала, что придется вам
объяснять. И не натягивайте на лицо эту ненатуральную
улыбку, как тесную шляпу на голову. Ну, слушайте.
И она, нарезая хлеб и накладывая его на тарелку, го­
ворила, что у человека есть всякие сердечные дела, чувства,
мысли, которые живут, рождают новые чувства, потом
стареют и становятся бабушками и в конце концов уми­
рают. Тогда их приходится хоронить. Иногда это весело,
но чаще всего грустно.
— Я уверена, — заключила она, кладя свои розовые
пальчики на его руку, — что вы хороните какую-то ба­
бушку.
Сергей сказал, что его чувства еще не состарились, но,
кажется, придется их все же хоронить.
— Расскажете? Да? — спросила она почему-то ше­
потом, лаская его взглядом теплых, словно бархатных,
глаз.
— Пустяки, — отмахнулся он, — может быть, потом.
— Ну, потом так потом. Пошли ужинать. Боря, ты
скоро?
За ужином, поднимая рюмку с золотистой настойкой,
она сочувственно подмигнула Сергею своими теплыми
глазами:
— Похороним старушку?
— Какая еще старушка?—спросил Борис Абрамович,
блестя толстыми стеклами очков.
— Наш секрет,— ответила она и неумело выпила вино.
— Не слушайте ее, Сергей, она выдумщица.
Сергей выпил несколько рюмок настойки, хорошо за­
кусил за красиво убранным столом, и ему уже не прихо­
дилось насильно натягивать на лицо улыбку, как тесную
шапку на голову. Ему стало тепло и хорошо. И, пожалуй,
права эта маленькая веселая женщина — чувство его к
Ольге должно умереть. Тут уж ничего не поделаешь. Оно,
это чувство, сделало свое дело — родило что-то новое, ка­
кое-то иное отношение к Ольге. Какое, пока не ясно Надо
во всем разобраться, но не сейчас. Это придет. А Валенти­
220


на Васильевна и Светов — какая хорошая семья. А при­
дет ди для меня такое теплое счастье?..
Сергей забыл о времени. Борис Абрамович поднялся
из-за стола, снова взял газетную полосу, потом стал све­
рять какую-то цитату, а там и совсем забыл о госте, за­
нявшись книгой в красном переплете.
— Выключился, — вздохнула Валентина Васильевна. —
Скучный Светов. Как трудно одной поддерживать устои
семейной жизни.
Они еще поболтали, и когда Сергей сообразил, что по­
ра уходить, шел уже третий час ночи. Светов рассеянно
сунул ему руку, пробормотал какое-то пожелание не то
«доброй ночи», не то «счастливого пути».
Валентина Васильевна пошла закрывать за ним дверь.
В темном коридоре она прижалась к Сергею, ее пышные
волосы душистой волной подступили к его подбородку. Он
нагнулся к ней и встретил белеющее во тьме лицо с черны­
ми губами. Он поцеловал ее.
Она взяла его щеки своими маленькими розовыми ла­
дошками и прошептала, сметая миф о счастливой семье:
— Мне скучно, Сережа. Похорони свою старушку и
приходи.
Предутренняя свежесть охладила его, вернув к действи­
тельности. Шагая к дому под светом фонарей на Новом
Венце, он подумал, что, пожалуй, .не следует желать для
себя такого счастья, которое надо поддерживать, как под­
гнивший забор. А Ольга? Станет ли она поддерживать
свое счастье? Скорей всего — нет. У ней хватит мужества
скорее разрушить то, что нуждается в постоянной под­
держке. Разрушить и создать новое.
Придя к такому выводу, он почувствовал себя спокой­
нее. Он решил к Валентине Васильевне больше не ходить.
Учить ее мужеству — не его дело. Странно, что такое
похвальное решение пришло после того, как он поцеловал
ее. Вообще надо следить за собой. Вот тогда с Надеждой
тоже...
Вспомнилась ему деревенская красавица Надежда, ее
страстное ожидание настоящей любви и ее вопрос: «А даль­
ше что?», на который он не смог дать ответа. Ответить мог
только любящий человек
Такие мысли, как клочья тумана, бродили в его уста­
лой голове.
221


Он подошел к дому. Был час предутренней бестрепет­
ной тишины. На темных деревьях не дрожал ни один лис­
ток. Сон. И один он бодрствует в этом сонном царстве.
Где та спящая красавица, которую предстоит разбудить?..
Осторожно поднявшись на веранду, он нашел ключ
под наличником окна и вошел в теплую темноту дома.
В своей комнате зажег свет, взял карандаш и написал
на листке бумаги фразу, которая неизвестно откуда возник­
ла в его голове:
«Огромное солнце висело в разорванных облаках».
Только на другой день он вспомнил большое утреннее
солнце и облака, которые то закрывали, то открывали его.
Все это он видел в тот весенний день, когда уезжал из
колхоза «КИМ».
Так он начал писать свою первую книгу.


Глава

вторая

КОНЕЦ ДНЯ
Чем положение неестественнее, тем ближе
и необходимее выход из него
Н. Добролюбов

1
Ольга выходила из воды. На плече ее, хлопая ладош­
ками, сидел ребенок. С них обоих сверкающими струями
стекала вода, рассыпаясь лучистыми брызгами.
Красивая, пронизанная солнечным горячим светом,
с голым ликующим младенцем на плече, она похожа была
на богиню, выносящую из солнечного потока маленького
бога радости.
Такой, по крайней мере, представлялась она Виктору.
Он не может оторвать глаз от Ольги, от их маленького
сына... Вот уже вода бьется у ног. Преодолевая ее упругое
сопротивление, Ольга выходит на песок. Розовый купаль­
ный костюм туго обтягивает ее блестящее от воды, прока­
ленное солнцем тело.
Заметив взгляд Виктора, она улыбается, чуть заметно
дрогнув уголками губ. Ольга знает это выражение изумлен­
ного восхищения, которое появляется у мужа, когда он ви­
дит ее, и это приятно.
Но она говорит нарочно сухо и деловито:
— Иди купайся, пора домой.
Она усаживает сына на простыне и начинает одеваться.
Мокрый купальный костюм, скользнув под сорочкой, па­
дает к ее ногам. Теперь она с гордым восхищением смот­
рит, как Виктор плывет по горящей солнечной реке, рассе­
кая волну плечом...
Поднимаясь наверх, они идут, тесно прижавшись друг
к другу. Маленький Владик сидит на плече отца, вцепив223


шись рукой в мокрые пряди волос. И словно не доверяя
себе, своему состоянию неугасающего счастья, Виктор спра­
шивает вдруг:
— Ты счастлива, Ольга?
— Да, — отвечает она просто, но с таким убеждением,
как будто иначе и быть не может.
— Мне вспомнились слова Сергея Вьюги, помнишь, на
нашей помолвке?
— Почему вдруг?
— Я и сам не знаю. Но мне всегда вспоминаются эти
слова, когда я особенно*счастлив. Вот как сегодня. Он ска­
зал что-то о тяжести счастья или об ответственности того,
кто несет его...
Ольга прильнула своим лицом к его обнаженной руке,
легкое порывистое дыхание от трудного подъема теплыми
маленькими толчками ударяло в его плечо.
— Я очень люблю тебя, Виктор. Конечно, может быть,
и смешно говорить об этом сейчас. Но я говорю. А Сергей
прав. Нести счастье в себе, для другого и для всех — боль­
шая ответственность. Ведь это ко многому обязывает. И не
только передо мной. Перед всеми. Ну, мне сейчас совсем
не хочется говорить о серьезных вещах. Надо так делать,
чтобы все чувствовали, что ты счастлив... И то, что ты сде­
лал, создал, изобрел, на всем должен лежать отпечаток
любви. Чтобы каждый мог сказать — вот это сделал счаст­
ливый человек. И как хорошо будет тогда, если все будет
сработано руками счастливых людей.
— Это уже философия, Ольга.
— Не знаю. Это мое чувство к тебе и ко всему. Пойдем
потише, милый. Да разве ты сам будешь удовлетворен,
если запрешь свое счастье в четырех стенах?
— Какая ты! — восторженно воскликнул Виктор.
— Какая?
— Хорошая.
— А ты?
— Не знаю. Тебе виднее.
Нога в ногу, поддерживая друг друга и не нуждаясь в
этой поддержке, они заканчивали трудный подъем. Владик
с высоты отцовского плеча тянул руку к ветвям, склонив­
шимся над тропинкой между садами, к плодам, отягощаю­
щим эти ветви, к птицам, возившимся в листве, и, наконец,
непринужденно заявил свое притязание на облачко, висев­
шее над шпилем старого замка.
224


— Дай! Дай! — твердил он, хватая воздух растопы­
ренными пальчиками.
И вдруг залился восторженным смехом: на стене «зам­
ка» стояла пестрая коза, бессмысленно глядя желтыми гла­
зами в пространство.
— Правильно, Владик, — воскликнул Виктор. — Коза
тоже счастлива! Она достигла вершины: залезла на стену
и там жрет траву. Но это счастье козье, а не человечье.
Сын у нас сообразительный растет. Ну, вот ты опять на­
хмурилась, Ольга. Прости, милая, не люблю серьезных раз­
говоров, обожаю серьезные дела. И всякий серьезный раз­
говор неизменно закончу смехом. Имею я право посмеять­
ся? Да, имею, я завоевал его в самой страшной борьбе, в
борьбе с самим собой. Я ведь говорил тебе.
— Да, говорил, — коротко вздохнула Ольга, на минуту
остановившись как бы для того, чтобы перевести дух. —
Только я не совсем это понимаю. Как можно быть не са­
мим собой?
Виктор рассмеялся, тоже глубоко дыша после крутого
подъема.
— Это можно понять, только пережив. А в общем, до­
лой серьезные разговоры. Просто я был одинок. И все ка­
залось мне страшно чуждым и холодным. А пришла ты, и
сердце оттаяло. Сразу.
Они подходили к дому как раз вовремя. Савелий Се­
менович, который по случаю выходного дня возился в саду,
уже мыл руки в кадке, врытой в землю.
— Ага, идете! — приветствовал он их. — А яблонькато, кременковская, в рост пошла.
И, вытирая руки, направился в сад, где в просторной
решетчатой беседке уже белела скатерть, сверкали тарелки
и стоял матовый с холода графин.
2
Утром, когда в доме все еще спали, Виктор тихо спус­
кался вниз, в тихие комнаты, пронизанные сквозь окна
хрупкими розовыми полосами зари.
На столе под салфеткой его ждал завтрак, приготовлен­
ный с вечера. Виктор ставил чайник на керосинку и начи­
нал есть. Он любил эту торжественную тишину домашнего
уютного утра, когда чисто на душе и легко здоровому телу.
Как ясен ум, устремленный в широкий ясный день с его
забегами и делами.
225


Ольга спит, спит маленький Владик, их теплое дыхание
наполняет маленькие комнатки тихой радостью, уютом и
спокойствием.
Чайник начинает кипеть, оповещая об этом легким сви­
стом.
Напившись чаю, Виктор выходит из дому на тихую Со­
ловьиную улицу, струящуюся розовым туманом.
На городской базе совхоза тоже еще тихо. Просторный
двор чист. Ряды бочек с горючим и маслами источают де­
ловой керосиновый запах. Сторож приветствует его всегда
одними и теми же словами:
— Раненько поднялись, Виктор Петрович. Доброго здо­
ровьица.
И выводит его рослого карего мерина Кирюшку. Мерин
тяжело вздыхает и тянется к плечу Виктора, шевеля мяг­
кими губами. Получив кусок хлеба или сахару, он переби­
рает тонкими ногами в белых чулках, мешая сторожу сед­
лать. Попутно сторож сообщает о совхозных новостях: что
прибыло на базу, кто приехал в совхоз, что рассказывал.
Наконец все готово, Виктор легко садится в седло, и Ки­
рюшка танцуя выносит его на улицу.
Начинаются поля совхоза. Виктор едет межами, иног­
да спрыгивает на землю, смотрит посевы. Сорвав колос, он
шелушит его, высыпает на ладонь зерна, считает. Идет
дальше, Кирюшка следует за ним и, часто поматывая голо­
вой, отгоняет мух.
На одном из загонов Виктор срывает несколько ко­
лосьев. Крупные, словно граненые, в седых усах, колосья
пшеницы он перевязывает соломинкой и прячет в боковой
карман пиджака. Вечером он их покажет Ольге, чтобы и
она увидела, какой урожай в этом году.
Она поймет: он счастлив ее любовью, если может гор­
диться своим делом.
Он имеет право гордиться. Осенью и весной, забывая о
себе, он проводил дни и ночи на станах, на участках. Спал
не раздеваясь, ел„ не разбирая что, и о семье своей только
вспоминал. Иногда его перехватывала Софья Борисовна и,
несмотря на яростное сопротивление, тащила к себе, угро­
жая обильным кормом.
— Мешигене, — кричала она, — сумасшедший! Еще су­
масшедшее, чем мой Иосиф, чтоб его на том свете так тас­
кали. Садись и ешь! Я слушать ничего не буду, навяза­
лись на мою голову.
226


И выпускала только тогда, когда убеждалась, что Вик­
тор может дышать, но с трудом. В карманах своих он уво­
зил огромные бутерброды для себя и для Иосифа Абрамо­
вича, которого изловить никак уже не удавалось.
Иногда в отчаянье она звонила в город Ольге и, узнав,
что та не видит Виктора вот уже третий день, с воплями
и стенаниями кричала в трубку:
— Вчера видела. Стоит под дождем и смотрит на мок­
рую пшеницу, как будто она без него не вырастет. Ну, я
его так накормила, что он зашатался. Два дня есть не за­
хочет. Да что вы говорите! Не беспокойтесь. Я мужские
желудки знаю. Ничего не будет. И не беспокойтесь.
Каждый вечер Виктор встречался с директором в услов­
ленном месте. Об этом сговаривались по телефону. Теле­
фонистка по заданию директора долго разыскивала агро­
нома по всем точкам- Наконец находила.
— Виктор Петрович, я вас целый час ищу. Не отходите.
Сейчас будет говорить директор. Алло. Кто говорит?
А где директор? Куда уехал? Ну, просто человек-невидим­
ка. Сейчас был и сейчас нет.
Она отправлялась на поиски директора, по всем прово­
дам струились тоненькие звоночки и тревожные запросы:
— Директор у вас? Нет? А где?
Наконец она находила директора.
— Иосиф Абрамович, ну просто рук не хватает вас
искать. Сейчас будете говорить с агрономом. Не отходите,
прошу вас. Это кто? А где Виктор Петрович? Уехал?
Ну это просто всадник без головы. Не мог обождать.
В конце концов, я не могу его держать.
Наконец, она связывала их, и они договаривались о
встрече.
Встреча происходила где-нибудь в черной ночной степи,
на стане или в участковой конторе. Подъезжая, Виктор
еще издали видел громоздкую фигуру директора, освещен­
ную трепетным светом костра. Он сидел в такой спокойной
позе, словно и торопиться ему некуда и вообще это не он
мотался целый день по степи.
— Это ты? —приветствовал он Виктора. — Ну, садись,
потолкуем.
И начинали толковать. Подходили управляющий участ­
ком, техник, тракторист, кухарки. На этих совещаниях не
соблюдался заседательный порядок, но решались дела, от
которых зависел успех совхоза.
227


Переночевав, они снова разъезжались в разных направ­
лениях, и снова день, огромный, как степь, разделял их.
Иосиф Абрамович гордился своим агрономом Он сра­
зу определил ею серьезную, глубокую привязанность к
земле, жадность, с которой тог относился к работе, требо­
вательность и даже беспощадность, в первую очередь к
себе, а потом уже и к остальным.
Директор, редко доверяющий кому бы то ни было, сра­
зу и безоговорочно поверил своему агроному. И если Вик­
тор предлагал новые, непроверенные мероприятия, ручаясь
за успех, он без колебания дава\ согласие на них, зная, что
агроном уже все продумал и взвесил. Его немного удив­
ляло одно обстоятельство — Виктор никогда не показывал
своего удовлетворения или радости по поводу успеха. Он
как-то спокойно и даже равнодушно констатировал под­
тверждение своих опытов.
Вот, например, в прошлом году, когда урожай был вы­
ше, чем во многих совхозах, что являлось очень большой
победой и давало законное право гордиться, Виктор спо­
койно заметил:
— Земля меня не обманет. Я — мужик, землероб.
И вот теперь, объезжая поля накануне уборки, он попрежнему был спокоен, хотя другой на его месте уже мог
бы торжествовать. Садясь на лошадь, он увидел, что кто-то
едет по межевой тропинке на велосипеде. Он узнал Сергея
Вьюгу. Виктор приветствовал его. Он спрыгнул с лошади,
бросив поводья.
Сергей, не ожидая этой встречи и не желая ее, вынуж­
ден был тоже остановить свою машину и, глядя в буйные
волны пшеницы, сказал:
— Уже жарко делается.
— Хороший день, — заметил Виктор. — Давно я не ви­
дел вас.
Сергей не отвечал, и в молчании его чувствовалась не­
приязнь. Виктор насторожился, как всегда бывало, когда
они встречались, и ловил каждую фразу Сергея, каждый
взгляд.
Сейчас они оказались вдвоем в огромном море важно
шумящей пшеницы.
«Ну вот, — подумал Виктор,—сейчас он скажет!»
И спросил:
— Почему вы избегаете меня? Ведь с Ольгой вы встре­
чаетесь. Хорошо, чю я не ревнив.
228


Последние слова он произнес шутя, но Сергея задел его
шутливый тон. Он сказал, пристально глядя в спокойное
лицо Виктора:
— Я не знаю, почему вас так беспокоит мое отноше­
ние к вам. Я — газетчик, я очень люблю писать о людях,
знающиххдело. А о вас не писал.
— Ну что же, — пожал Виктор плечами, — не заслу­
жил, значит, перед товарищем Вьюгой.
— Обиделись? — мстительно спросил Сергей.
— Не умею, — спокойно ответил Виктор и внушительно
добавил:
— Да меня и обидеть-то трудно. Знаете, Сергей, счаст­
ливого человека обидеть трудно. Вот смотрите, видите, пше­
ница какая. Золото. Лучшая в области. У меня семья, мне
есть что любить и кого любить и у меня есть, кто любит
меня. Я — полностью счастливый человек. Понимаете, проч­
но и совершенно счастливый. Не пытайтесь обидеть меня.
Ничего не выйдет. За свое счастье я буду бороться. До
конца. До смерти.
Его речь дышала такой силой, что Сергею стало нелов­
ко за свою резкость. Он поднял велосипед и, не глядя на
Виктора, поспешил закончить разговор:
— Я не желал вас обидеть. Нет. Да вас и не обидишь.
Простите.
Он замолк, словно убегая от чего-то, что раздражало
его и что он не имел ни права, ни силы опрокинуть.
Он отступал с поражением. Он отступил от непонят­
ного первый раз в жизни тогда, в день помолвки Ольги,
и продолжает отступать и все из-за того, что этот человек
просто неприятен ему. Он, несомненно, счастлив, но что-то
есть в нем еще, кроме счастья.
Виктор сел в тени шумящей пшеницы и спокойно заку­
рил.
— Не желаете? — протянул он коробку Сергею.
— Я не курю, — сумрачно ответил Сергей, понимая,
что Виктор слегка посмеивается над ним. Ведь знает же
он, что Сергей не курит.
Заставив себя улыбнуться, он ответил:
— Вы знаете, что я не курю. Зачем предлагать?
— Так, — безразлично бросил Виктор, — долг вежли­
вости.
Он переломил обгорелую спичку и воткнул ее в землю.
— Вообще я вижу, что вы мне не доверяете в чем-то.
229


Я это сразу заметил, и это привлекло меня к вам. За три
года, что мы знакомы, я вас видел много раз и, простите
за сравнение, вы всегда изображали вопросительный знак.
Это немного раздражает. Когда все верят, а один не верит,
то всегда хочется спросить: в чем дело?
— Хорошо, — согласился Сергей, — будем
говорить
откровенно. Насчет вопросительного знака вы, пожалуй,
сказали верно. Дело в том, что я сам не знаю, почему я не
верю вам. Вашему счастью не верю.
— Да?—спросил Виктор, равнодушно покусывая со­
ломинку. — Это бывает и со мной. Иногда я сам не верю
тому, что вижу. Уж очень все хорошо. И мне кажется, я
очень мало делаю, чтобы расплатиться за это хорошее.
Я не люблю чувствовать себя должником.
Садясь против него, Сергей сказал:
— Не хитрите. Я все равно вижу, что у вас есть что-то
еще, кроме счастья. Но что? Вот вы гордитесь своей си­
лой, выставляете ее напоказ, кричите о ней всем поведением
своим. А так делают, если хотят замаскировать что-то
противоположное тому, что стараются показать. Это броси­
лось мне в глаза сразу, еще в ту первую встречу, когда,
помните, вы пришли ко мне. Когда я предупреждал вас об
ответственности за счастье, я имел в виду только высокую
требовательность Ольги. Она ведь очень строга к себе. А к
тому, кого полюбит, — вдвойне. Я тогда сказал так, с до­
сады, что ли. А вы встревожились, вас это замечание за­
дело. И мне тогда же стало ясно, что вас что-то другое бес­
покоит. Не моя ревность, а что-то тайное очень. Вы сами
предложили говорить открыто, по-мужски. А теперь про­
должайте.
Виктор, не меняя позы, задумчиво глядел на соломин­
ку, вертя ее в пальцах. Когда Сергей кончил говорить, он
ленивым движением вытянул ногу, чтобы достать портси­
гар, и, постукивая папиросой о крышку, медленно про­
изнес:
— Да, вы правы.
И с папиросой во рту закончил:
— За счастье свое я заплатил очень дорого. Но об
этом я не жалею. Я заплатил монетой, которая тяготила
меня, и, как оказалось, фальшивой монетой. И этот грех
лежит на мне. Но это мое личное дело, такое личное, что
никого интересовать не может. И, уверяю вас, никто от
этдго не пострадает. Я должен был отступить от одного
230


принципа, от одного правила, которое оказалось ложным.
В его ложности я убежден твердо. Я прошу запомнить мои
слова. Вот и все. Больше я ничего не могу сказать, и все
сказанное, надеюсь, останется между нами.
Говоря это, Виктор постепенно терял свою уверенность
и спокойствие. Последние слова он произнес с холодной уч­
тивостью и даже с какой-то злобой. Сергей увидел совсем
другого человека, и ему стало немного не по себе. Они
были совершенно одни в этом необъятном степном мире. Но
Сергей не был трусом. Он спокойно встал и, поднимая свой
велосипед, медленно проговорил:
— Конечно. Я постараюсь ничего не забыть. А Ольга?
— Какое вам дело до Ольги?
— Она — мой друг.
Виктор рывком вскочил на ноги. Внезапная растерян­
ность мелькнула в его глазах.
— Вы не смеете ничего говорить Ольге, — выкрикнул
он. — Это очень свято для меня!
Виктор вдруг рассмеялся своим прежним открытым сме­
хом. Выпрямившись и раздвигая плечи, он крикнул:
/— Чепуха! Можете все говорить. Как вы сказали?
Сила иногда маскирует слабость? А впрочем, незачем на­
прасно волновать Олыу, и я вас прошу, как ее друга про­
шу, забудьте наш разговор. Не для себя, а для нее за­
будьте. Ваше любопытство удовлетворено, а поссорить нас
все равно невозможно. Вы знаете Ольгу и знаете меня.
Верно ведь? И если мы полюбили друг друга, то навек.
Так что незачем вносить смуту, незачем мешать нам.
Он легко вскинул свое сильное тело в седло; Кирюшка,
кося лиловым глазом и занося голову на изогнутой шее,
круто свернул на узкую тропинку. Откинувшись в седле,
Виктор крикнул:
— И вообще выкиньте весь этот вздор из головы.
Перебирая ногами в белых чулках, лошадь не спеша по­
несла его между шумящими стенами зрелой пшеницы.

3

В просторных подвалах старого «замка» иногда появля­
лись временные жители. Они приходили в сумерки, серые,
чуждые всему миру, ночевали, а утром исчезали, как туман,
как дурной сон. Соловьиная улица не знала их. Это были
люди из немногочисленного, вымирающего племени, без
231


имени, без определенных занятий и без определенных
взглядов на будущее.
И никто из них никогда не помышлял о постоянном по­
селении где бы то ни было.
Поэтому все окрестные жители были чрезвычайно удив­
лены, что в подвале поселился постоянный жилец, устраи­
вающийся прочно и основательно.
Это была старая Загудуха, прозванная так за свой
сварливый нрав. Она одна могла замутить целый базар,
где у нее была некрупная торговля какими-то колечками,
ленточками и иголочками.
— Загудела Загудуха, — говорили завсегдатаи базара,
услыхав очередную канонаду из визгливых бабьих голо­
сов, над которой вздымался гнусавый голос Загудухи, про­
возглашавшей:
— И не спорь, и не плачь У меня на всяку поговорку
тыща отговорок. Ты меня былью не засграмотишь, а я
тебя небылью убью.
И, следуя этому девизу, она наговаривала на своих про­
тивниц столько всякой дряни, сколько не под силу выду­
мать и сотне самых заядлых сплетниц.
Вечером видели — протащила Загудуха вязанку щепы,
собранной где-то на стройке, и не обратили на эго никакого
внимания. А утром с удивлением заметили в крайнем под­
вальном окошке, на уровне тротуара грубо сколоченную
раму с черным блеском стекол и жестяное колено ржавой
трубы, откуда выползала неторопливая струйка серого ды­
ма, а на стене меж зубцов гуляла грязно-белая, в коричне­
вых пятнах однорогая коза, оглядывая Соловьиную улицу
желтыми бесстыдными глазами.
В этот же день новых жильцов по долгу службы посе­
тил председатель уличного комитета, аккуратный старичок
в коротеньком пиджачке и большом суконном картузе, ле­
жавшем на оттопыренных ушах. Поглаживая седенькую бо­
родку, словно стекавшую с его щек острым клинышком, он
постучался в дверь, сбитую из нестроганых досок.
За дверью послышалось шипенье, словно там находи­
лось гусиное стадо, потом глухо простучали осторожные
шаги, и дверь слегка приоткрылась. Пахнуло сыростью под­
вала, сквозь которую уже пробивался запах неопрятного
жилья, присущий людям, давно махнувшим рукой на свой
обиход.
— И кто это? — прошипел гусиный голос.
232


— Это, — горделиво и строго произнес аккуратный ста­
ричок, — это пришел представитель власти.
Дверь отворилась, и он вошел в подвал. Утренний свет
прорывался сквозь еще затянутое пылью окно. Стены из
позеленевшего от времени кирпича кое-где были занаве­
шены тряпками, потерявшими свою первоначальную
пестроту и поэтому похожими на шкуры каких-го
необыкновенных пятнистых зверей.
Такое же тряпье свалено кучей на кровати, составлен­
ной из старых ящиков. Посреди этой берлоги стояла круг­
лая железная печь. Под окном между двумя скамейками по­
местился стол с выщербленной крышкой. Дальний угол
отгорожен измятой занавеской с зелеными и фиолетовыми
цветами. Там кто-то спал, тихонько всхрапывая.
Аккуратный старичок недоверчиво посмотрел на ска­
мейку, потом вынул из брезентового портфеля газету и,
постелив, сел на нее.
— На жительство перебрались?—официально спро­
сил он.
Старуха ничего не ответила. Она стояла против раннего
гостя, соображая, для чего он явился и какие неприятно­
сти от этого могут произойти. Она была убеждена, что
люди рождаются на свет только для того, чтобы отравлять
существование друг другу или залезать в карман друг дру­
гу же, а при таком положении зевать не приходится.
Аккуратный старичок, ласково поглаживая бородку,
словно отжимая ее после купанья, подозрительно погля­
дывал на старуху колючими, видавшими виды глазами.
Она стояла, широко расставив ноги в грубых заплатан­
ных сапогах. Поверх синей мужской рубахи на ней была на­
дета безрукавка из коричневого, до блеска протертого бар­
хата, а поверх безрукавки еще повязан клетчатый платок,
перекрещивающийся на груди.
Ее волосы, падая на лоб зеленовато-седыми космами,
прикрывали глубокие ямы глазниц, где переливаясь мер­
цали ртутные капельки глаз. На нижней губе, вынесенной
вперед острым иссеченным морщинами подбородком, наки­
пала злая слюна.
— Собираюсь жить, — проскрипела Загудуха, ожидая
дальнейших расспросов.
— Хорошо, — неопределенно заметил старичок. —
А там кто за занавеской?
— Внук.
16

Новый Венец

233


Потребовав паспорт старухи, он развернул его и удив­
ленно глянул на нее.
— Горшкова? Не родственница бывшего владельца
этого здания, именуемого Кондрашкин замок?
Загудуха как-то странно захлебнулась и затрясла голо­
вой. Она смеялась
— Дочка его. Родная дочка. Хи-хи. Вроде в свой род­
ной дом въехала.
Снисходительно, насколько позволяла официальность
посещения, улыбнулся и аккуратный старичок.
— Выходит так. В родовой замок пожаловали? Ну,
что ж, живите. Только порядка не нарушайте. Наша улица
образцовая, — значительно произнес он. И спросил, чем
она занимается.
— Да чем же, — ответила старуха, утирая глаза кон­
чиками платка. — Чем нам заниматься? Когда поторгую
на толкучке, да коза вот у меня.
— Хм. Занятие, значит, неопределенное.
— Да хоть и так.
В это время занавеска заколыхалась, послышался скрип
кровати, и лежавший на ней человек ударил босыми пят­
ками о пол. Аккуратный старичок быстро обернулся.
Откинув занавеску, там стоял парень лет шестнадцати
в розовой рубахе, растрепанный и заспанный. Черные во­
лосы его косым чубом падали на глаза. Он глуповато улы­
бался большим ртом, в котором спереди не хватало двух
зубов.
— Внук? — спросил старичок.
— Внук, — согласилась Загудуха. — Александр. Алька,
Старик кольнул его быстрым своим взглядом.
— Работает?
— Куда ему, работать-то.
— Учится?
На этот вопрос ответил сам Александр, или Алька, как
звала его бабушка.
— Я — вовсе дефективный переросток, из всех клас­
сов выгнатый, и теперь занимаюсь неопределенным заня­
тием.
Старик снова официально улыбнулся.
— Экой ты какой неудачный. А еще в собственном
замке. Согласно старинных книг тебе титул присвоен: юный
инфант, или сиятельный потомок. А ты вот — дефектив­
ный. Ну, ладно. Живите, — разрешил аккуратный старичок
234


и, спрятав газету в портфель, вышел из подвала по осклиз­
лым кирпичным ступенькам, сопровождаемый Загудухой и
ее сиятельным потомком.
4
Ранним утром Виктор шел по улицам, окутанным лег­
ким розовым туманом. Обрывки фиолетовых ночных теней
еще лежали под заборами, словно ночь, застигнутая врас­
плох, забыла захватить мелочи своего туалета.
Вспомнив, что у него нет папирос, он свернул со своего
повседневного пути и направился к базару, где надеялся в
этот ранний час застать какой-нибудь уже торгующий ла­
рек. Купив папиросы, он пошел к базе и тут почувствовал
чье-то легкое прикосновение к своему карману.
Не оборачиваясь, он схватил невидимую руку.
— Рано начал, приятель, — незлобно произнес он, раз­
глядывая неудачливого воришку, который, к его удивлению,
держал себя с необъяснимым спокойствием. Он не выры­
вался, не орал; нет, он с таким достоинством стоял против
Виктора, что со стороны их можно было принять за двух
приятелей, которые долго не виделись и теперь с особой
сердечностью пожимают друг другу руки.
Воришка ничем не отличался от других воришек: глу­
поватое худое лицо с неспокойными и как бы мерцающими
глазами, в которых трудно было уловить какое-нибудь вы­
ражение. В большом его рту не хватало двух передних зу­
бов. На грязной розовой рубашке пятна всевозможных
форм и оттенков.
— Что же, тебя в милицию вести? — раздумывал вслух
Виктор. — Или уши нарвать?
— А что хочешь, — равнодушно согласился воришка.
Это презрение к собственной судьбе удивило Виктора.
— Да ты кто?
— Жулик.
— Плохой жулик, в карман залезть не сумел.
— Да я и не лез вовсе.
— Как не лез, я ж тебя поймал.
Воришка ухмыльнулся:
— Потому и поймал, что я не тащить нацелился, я по­
ложить хотел. Я у жителей с нашей улицы не потяну. Мо­
жете не волноваться.
— Положить?—удивился Виктор. — Что же это ты
положить хотел?
235

16*


— Дак уж в кармане...
Сунув руку в карман, Виктор обнаружил в нем что-то
тяжелое, металлическое. Он вытащил большой складной
нож с медной ручкой — неуклюжее, но прочное изделие де­
ревенского кузнеца На конце ручки проволочное колечко,
сквозь которое продет до блеска затертый сыромятный ре­
мешок для привешивания ножа к поясу.
Виктор на секунду закрыл глаза и, сильно двинул ску­
лами, словно проглотил что-то.
— Откуда взял? — глухо спросил он, крепче стиски­
вая руку воришки.
— Дали, — метнул тот неуловимым взглядом и дернул
рукуВиктор его удержал.
— Нет, постой. Скажешь.
— Да я и сам ничего не знаю. Встретил старика, на
нищего похож, вот, говорит, передай тому дяденьке и ска­
жи, скоро сам буду.
— А ты кто? — подозрительно спросил Виктор.
— Вам-то что? Дефективный переросток.
С этими словами он выдернул руку и мгновенно исчез.
Виктор смотрел на медную ручку ножа, принадлежав­
шего тому, кого надо было забыть, забыть во что бы то ни
стало. Да ведь он почти и забыл все, что связано с нелег­
ким его детством, с юностью. Он давно отрекся от про­
шлого, но прошлое вдруг вплотную подошло к нему, окру­
жило его, угрожая затопить в мутных своих волнах. Требо­
валось новое большое усилие, чтобы не погибнуть. И он
знал, что сумеет победить, как уже раз нашел в себе силы
порвать со всем, что считал ненужным, бесцельным.
Отступать — значит погибнуть.
Он резким движением сунул нож в карман и большими
шагами пошел по улице.

5
В этот день в совхозе началась уборка. Величавые плы­
ли комбайны по пшеничному, золотому в седоватой пене
морю. Оно лежало под беспощадным жаром солнца, словно
расплавленный металл. Пьянящий запах созревших колось­
ев слегка дурманил голову.
Треск кузнечиков поднимался к безоблачному небу на­
встречу трелям жаворонка. И это была музыка, которую
236


никому не удавалось еще создать, но которая всегда будет
звучать в ушах того, кто слышал ее хоть раз. А тот, кому
выпало счастье родиться и вырасти в необъятных просто­
рах степи, кто, по-весеннему сердцем томясь, ощущал пре­
лый и благодатный запах пробуждающейся земли и видел
хрупкую зелень всходов, кто ежедневно, ежечасно наблю­
дал, как поднимаются они, кустятся, выходят в трубку, как
стремительно выбрасывают четырехгранный колос и колос
этот начинает наливаться молочным соком, мужать, креп­
нуть, топорщась сивым усом, кто видел, как янтарно жел­
тый, тугой, готовый брызнуть матовыми закругленными
зернами, качается колос между синим горячим небом и
благоуханием черной земли... Только тот, кто знает все
это, может понять музыку, звучащую над бескрайним
пшеничным полем, которое, медленно колыхаясь, теряется
в неохватной дали.
Песни кузнечиков и жаворонков льются, дрожа и свер­
кая, как солнечное марево, над вспененным морем хлебов.
Плывут величавые комбайны.
И тот, кто хоть раз почувствует животворящее величие
этой песни, тот не забудет ее никогда. Пусть он уедет да­
леко, сменит широкополую золотисто-соломенную шляпу на
мягкую шляпу городов, пусть он постигнет вершины нау­
ки, пусть, наконец, он станет рафинированным горожани­
ном, все равно он не забудет песни зреющего поля.
Едва Виктор окунулся в раскаленную атмосферу убо­
рочного труда, как потускнел черный призрак прошлого.
Он еще напоминал о себе, но уже не было в нем грозной
всепоглощающей силы, способной потрясти душу. Тяжелый
предмет, оттягивающий карман брезентовой куртки, легки­
ми настойчивыми ударами напоминал о себе. Ну и пусть.
Это не страшно.
Прошлое задушено, убито, а то, что явилось сегодня, не
больше чем призрак. Смешно опасаться призраков.
Так думал Виктор, пока не столкнулся с призраком,
восставшим из прошлого.
Случилось это через несколько дней после первого на­
поминания.
Уже было убрано больше половины площади, и убороч­
ный фронт спустился в долины.
Виктор, уставший за день, прилег под кустом у крохот­
ной рощицы, сбегавшей в овраг. Перед ним проплывали
комбайны, прицепленные попарно за трактором, с каждым
237


кругом отодвигаясь все дальше и дальше к невидимому
центру. Неумолчное гудение тракторов и стрекот комбай­
нов то удалялись, го приближались вновь.
Солнце скатывалось по голубой горке к далекому чисто­
му горизонту Из оврага поднимался хрупкий завиток ды­
ма — там варили ужин.
Все принимало почти сказочную, невероятно пламенную
окраску. Тракторы, пурпурные до черноты, легко вели оран­
жевые комбайны по червонно-золотому полю. Автомашины,
сверкающие сотнями огненных бликов, наполняли свои ку­
зова расплавленной искрящейся лавой и уходили, поднимая
розовую пыль. Тела трактористов и комбайнеров, обнажен­
ные до пояса и загорелые, казались высеченными из крас­
но-коричневого камня и до блеска отполированными.
Еле заметный сиреневый сумрак спускался на пылаю­
щую степь, все тише и спокойнее становилось вокруг. Мед­
ленно тускнели и гасли пурпур и золото. На стане послы­
шался смех.
Виктор вздрогнул Он услыхал имя, которое когда-то
было его именем. Имя, забытое вместе с прошлым.
Он обернулся и увидел отца.
Он сразу его узнал, несмотря на то, что прошло столь­
ко лет. И это не удивило его: ведь призраки не стареют
вместе с памятью о них.
Отец, высокий, сутулый, в одежде нищего, стоял среди
искривленных молодых дубков, опираясь на палку. И все на
нем было прежнее. И коричневый домотканный чепан, под­
поясанный веревкой, и кудлатая шапка, сшитая из шкуры
домашнего пса, и седая до зелени борода, и маленькие гроз­
ные глаза под нависшими уступами косматых бровей.
Все то же, что видел Виктор в последний раз, что за­
помнилось надолго и что упорно изгонялось из памяти.
— Вася, — позвал отец, — сынок. Поди сюда.
Виктор поднялся во весь рост, широко расправил пле­
чи и так глубоко вздохнул, словно эго был последний гло­
ток воздуха.
— Вот и свиделись, — хрипловатым шепотом говорил
отец, горбясь и заглядывая снизу в глаза сына. — Ничего.
Молодец, сынок. Что ж ты меня не приветишь, ведь я у
тебя в гостях.
Виктор, продолжая строго смотреть на отца, твердо
сказал:
— Вот что. Надо тебе уйти отсюда.
238


— Ну, это ничего. Можно и уйти, — покорно согласил­
ся отец.
— Совсем уйти. Я тебе не сын. Я — Виктор Дубов.
— Знаю, знаю, сынок. Василием тебя поп окрестил,
пьяница был поп, не показалось мне твое имя, я тебя Вик­
тором назвал, в болотной купели омывши, под волчиный
вой.
Виктор сделал резкое нетерпеливое движение, заметив
которое, отец вдруг выпрямился.
— Хо1 Норов показываешь. Сядь, Василий. Хочу гово­
рить с тобой. Хочу по-хорошему говорить, как отец с сы­
ном. Сядь.
Повелительный тон отца только на мгновение поколебал
Виктора, разбудив в нем прежний сыновний страх. Но он
поборол в себе минутную слабость.
— Я сказал — уходи отсюда, — с силой произнес он. —
Все кончено. У меня другая жизнь и другая дорога.
В глазах отца мелькнул огонек гнева и гордости.
— Молодец, сынок, по характеру тебе фамилия доста­
лась. Дубов. Вижу, не силой тебя ломать надо. А я сяду.
Устал. Вот на травку здесь и сяду. А ты постой, если с от­
цом на одном месте сидеть брезгуешь. Постой, сынок.
Он сел, поджав под себя ноги и сложив на коленях
большие жилистые руки.
— Устал я маленько. Все хожу. Сколько дней ходил
вокруг тебя, вокруг семейства твоего, вокруг неоглядного
хозяйства. Всем ты, сынок, богат и удачлив. Поглядеть на
тебя — радость отцу. А радости-то и нету. А почему, сы­
нок, радости нет? А? Не знаешь? Вот то-то. Силен ты чу­
жой силой и разумен не своим умом. То-то. А чья это сила
и разум чей? А? Не знаешь? Против отца мелок. Каждая
вещь — сон. Вот, смотри, пшеничку какую вырастил, а
сердце не радуется. Не своя. Хорошая, а не своя. Ни одно­
го зернышка не дадут тебе.
Виктор сел и не спеша закурил. Ему вдруг стало просто
скучно. Ни страха, ни жалости он не ощущал в себе. Ясно
ведь, что ничего другого отец сказать и не может. Но он
понимал, что так просто повернуться, уйти от отца, забыть
об этой встрече не удастся.
— Вынули из вещи душу радости, — скрипел отец. —
Видишь, пшеничка — море. Конца не видать. Пшеничкаматушка. А ведь думалось, когда нас угоняли, конец всему.
Не будет такого. Думали, нам конец — жизни конец. Пом239


нить, сынок, наше поле? Широкое. Сколько у всех мужи­
ков в деревне, почесть и у меня столько же. Порушили нас,
всю жизнь нашу разбили. И ничего, без нас-то оказалось
еще лучше. Вот, сынок, какая получается насмешка жизни.
Они нашу радость разбили, а свою построили. Бывало у
меня по сто, по полтораста десятин, а теперь, гляди-ко,
под твоим началом какая сила. Это, значит, и твоя помощь
тут заложена. Против крови пошел. Против отца? А? Вот
она какая насмешка. Большая сила гонит тебя, сынок.
Сильнее естества кровного твоего.
Что-то дрогнуло в сердце Виктора. Он почувствовал,
что отец, может быть, и сам того не подозревая, добирается
до самого главного, до его любви, которая подняла его,
которая движет его волей, руководит всеми мыслями его и
делами. Большим усилием воли он не выдал себя, он сжал
сердце всей силой, на которую был способен.
— Вы покороче, — хмуро и насколько мог равнодушно
посоветовал он, стряхнув пепел с папиросы.
Отец согласился:
— Могу и покороче. Ответь на вопрос: матерь свою по­
койницу забыл? Завет ее смертный забыл?
Виктор вздрогнул под пытливо сверкнувшим взглядом
отца. Он словно онемел.
— Забыл? Ответь. Как мы из родного дома бежали, как
по болотам в тайге скитались. Забыл? Я тебя, больного, на
горбу своем сотни верст пронес, как звериная матка, дите
спасая. Что тогда мать на прощанье сказала? Помни, Вася,
что отец для тебя сделал, до самых последних дней не за­
бывай. А ты? Забыл? Молчишь, сынок. Помнишь, пар­
нишку встретили? Косточки его и сейчас в болоте гниют,
вот этими руками изломанные. С его именем ходишь по
свету. Это все забыл или помнишь?
— Забыл, — гневно выплюнул Виктор, чувствуя, что
закипает в нем и растет злоба и уже нет силы сдержать ее.
Поняв это, отец торжествующе прохрипел:
— Врешь. Материнское слово незабвенно. Врешь.
А слова мои последние тоже забыл? «Иди, сын, в мир,
поднимайся на ноги, и когда будешь в силе, я приду, и ты
старость мою успокоишь». Вот мои слова. Помнишь? А ты
сказал: «Приходи, тятя». Я пришел.
— Помню, — криво усмехаясь, ответил Виктор, ломая в
напряженных руках молодой дубок, вырванный с кор­
нем. — Помню, а только кто мне на дороге станет...
240


Закрутив дубовую палку, он изломал ее и отбросил в
сторону:
— То же сделаю.
— Ага, — одобрил отец. — Силенка есть. Да одна си­
ла недорого стоит. Медведь посильнее тебя, а дуги не
согнет.
Не слушая отца, Виктор схватил его за плечи и поднял
с земли.
— Спасал меня зачем?—задыхаясь зашептал он, жар­
ким ртом почти касаясь бороды отца. — Для жизни
спасал, а теперь жизнь отнимаешь. Веру в правду от­
нимаешь.
И оттолкнув от себя большого лохматого старика,
отошел в сторону и, трудно дыша, закурил новую папи­
росу.
Отец покачал головой:
— Ушиблен ты правдой-то своей. Правда. У каждого
своя правда. Сколь людей, столь и правд. И вошка права,
что человека кусает, и человек прав, что вошку бьет. Поди
разберись тут. Люди в миру ходят, правду ищут, жизни
решаются за нее, а не знают, дураки, что правда в каж­
дом своя. И ходить за ней недалеко. Жить хочешь, вот и
вся правда.
Это рассуждение отца о какой-то звериной правде вер­
нуло Виктору спокойствие. Он понимал, что отец не уйдет
так же просто и незаметно, как пришел. Надо заставить
его уйти. Надо любой ценой сделать это. Во имя своего
счастья, своей любви, которая возродила его к жизни.
Без Ольги, без того мира, который она открыла ему, жизни
нет и быть не может. И даже Сергей Вьюга, которого он
боялся и ненавидел (только сейчас, перед лицом черной
опасности Виктор признался себе в том, что ненавидит и
боится Сергея), даже он ближе и как бы роднее отца.
Потому что Ольга и Сергей Вьюга—это один нераздель­
ный мир, который принял его.
— Врешь, — свирепея, возразил он, когда отец кончил
говорить, — врешь. Правда в мире одна, а вот отношение
к ней—разное. Ты к правде всегда с ножом за пазухой
подходил. С младенчества душу мне испортил. Я назад и
оглянуться боюсь, а ты меня куда тянешь? Я прямо говорю:
напрасно стараешься. Убью.
Он подчеркнул это слово тяжелым ударом кулака по
воздуху.
241


— Понял? Тебе уйти надо. Пока никто не знает. Ну!
Уйди своей дорогой.
Отец поправил шапку.
— Не получится этак-то, сынок. И от тебя не уйду я
никуда. Вот ведь как! Я старый, я больной. Пожалеть меня
надо бы. Пригреть в конце жизни.
Виктор дышал тяжело, как в борьбе, когда противники
сквозь кровавый туман ярости смотрят друг на друга и
смертный пот катится по лицам.
— Если я еще раз увижу тебя, — медленно зоговорил
Виктор, — или о тебе услышу, за решетку посажу.
— В гепеу сведешь?
— Своими руками.
— Ну, так вместе там будем. Нас теперь и смерть не
разлучит.
И миролюбиво закончил:
— Я уйду. А ты подумай, сынок. Подумай. А уж я
тебя укараулю. Пойду. Прощай пока.
И он, медленно спустившись в овраг, исчез в чаще...
б
Оставшись один, Виктор подождал, пока затихли шаги
отца, и тоже начал спускаться вниз. На дне оврага нето­
ропливый бежал ручеек и такое мирное лепетал, от чего
становилось тихо на душе.
Было уже совсем темно. Припав к ручью, Виктор оку­
нул в прохладную воду разгоряченное лицо, точно желая
смыть невидимую грязь. Умывшись, он пошел по берегу
и вышел прямо к стану.
Рабочие ужинали. Его позвали, потеснились, давая
место. Румянолицая кухарка положила перед ним ложку,
вытерев ее белым своим фартуком.
Все было спокойно, просто, как в своей семье. Да это
и была большая дружная семья, где все помыслы направ­
лены к одной цели и где старшинство определяется толь­
ко работой и отношением к ней.
И то, с каким спокойным радушием встретили его,
свидетельствовало, что он здесь, в этой семье, равноправ­
ный ее член, и то, что он начальник, и что по заслугам
честь и уважение ему.
242


— Еще подлить, ребятишки? — спросила кухарка,
хотя сама была моложе многих ребятишек.
— Подлей, — хозяйственно согласился усатый тракто­
рист, обтирая ладонью усы.
И так же по-хозяйски посоветовал:
— Ты, Виктор Петрович, нажимай. Мы уж по третьей
посудине кончаем.
Комбайнерка Маша Заглядина расстегнула свой комби­
незон, открыв розовую кофточку, обтягивающую ее креп­
кую грудь:
— Жарко. Вот возьму завтра на работе и разденусь,
как на пляже. В одном купальнике останусь...
— Трактора остановятся, — ворчливо заметил усатый.
— Чтой-то? — лукаво блеснув глазами на смуглом
лице, спросила девушка.
— Красоту твою не вытерпят.
Маша засмеялась:
— Красота моя от того не слиняет.
— Озорная ты, Машка, — восхищенно заметила ку­
харка.
Комбайнерка уже отошла к ручью, и оттуда донесся
звонкий ее голос:
Меня маменька рожала,
Вся артель наша дрожала.

— Озорная, — повторила кухарка одобрительно.
А отец кричит-орет:
— Комбайнерку бог дает!

Сверху, где стояли передвижные вагончики общежития
послышался голос:
— Агроном с вами?
— Здесь, — отозвалось несколько человек.
— К телефону. Директор зовет!
Виктор поднялся наверх. В мужском вагончике нахо­
дился телефон. Было пусто. Трактористы предпочитали в
такие ночи спать под открытым небом, на вольном степном
воздухе.
— Виктор Петрович, — зазвенел в трубке знакомый
голос телефонистки, — целый час ищу. Ну, прямо человекневидимка. Соединяю.
Поговорив с директором, Виктор вышел из вагончика
и сел на подножку. Недалеко на соломе лежали двое, не­
видимые в темноте, и разговаривали.
243


— Ну, а какой он?—спрашивал один басовитым го­
лосом.
Другой тенорком отвечал:
— Так я, может, тысячу раз тебе говорил.
— Говорил, — сознался бас и попросил: — Еще расска­
жи. Как он с тобой за руку.
— Ну как, очень просто. Вот так, я стою и говорю.
Я говорю: с напарником своим, с тобой значит, не расстаюсь,
поэтому и работа идет. Нас, говорю, двое, а думка у нас
одна, как лучше, значит. Ну, тут он мне захлопал и руку
подает. «Правильно, — говорит, — нас много в Советском
Союзе, а мысль у всех одна — лучше сработать». Может,
это и не он сказал, а я сам сказал. Это я не скажу точно.
Тут такой подъем получился и всеобщие аплодисменты.
Так что, возможно, это самое он и не говорил.
Басовитый задумчиво вздохнул:
— Эх, мне бы так с нихм за руку. Я б ему такое сказал...
— А что бы ты сказал?
— Да разве сейчас придумаешь. Да и ты ловко ему:
«Нас двое, а мысль одна». Это ты про меня?
— Про тебя.
— Здорово!
Они помолчали. Но чувствовалось, что разговор еще
не окончен.
— Ну, дальше. Скажи, как он еще говорил.
— Да ты же знаешь.
— А тебе жалко? Ты его видел, за руку держался. Ну,
скажи, про меня как он.
— Да и не про тебя вовсе. Он про всех сказал. Он про
каждого в отдельности не может говорить. Тракторист один
выступил. Ничего особенного, не лучше нас с тобой. Ну,
конечно, здорово работает.
— Здорово! — восхищенно согласился слушатель.
— Там собрались все такие. По сторонам не гляди.
Ногу отдавят. Трактористы первейшей марки. Не хуже
нас с тобой.
— Ну-ну!
— Вот этот, который выступил, и говорит. У меня, го­
ворит, одно в жизни огорчение, я, говорит, кулацкий сын.
— Молодчик! А? Какое слово сказал!
Виктор тихо сидел на ступеньках вагончика под не­
объятным куполом черного неба. Большие сияющие звез­
ды казались горячими искорками чьих-то внимательных
244


глаз. Они смотрят на него, стремительно летят к нему,
трепетно мерцая острыми лучиками.
И словно откуда-то издалека, но так, что отчетливо до­
носился каждый звук, слышались голоса:
— А он и говорит. Сын, говорит, за отца не отвечает.
— Это он про всех сказал?
— Про всех.
— Брешешь, не мог он про всех.
— Как это не мог, Сталин-то?
Басовитый снова вздохнул и медленно сказал:
— Дурной ты. Моего батьку раскулачили в коллекти­
визацию, а меня из школы выгнали. А гы говоришь, про
всех сказал.
— Я тебе говорю, про всех, — убеждал тенорок.
— Нет, не про всех, не все слышали! — крикнул
кто-то.
Виктор вскочил, оглушенный этим криком, и опять
опустился на старое место. Кто, кто это кричит там? Да
нет же, никто. Этот крик, яркий, как звезда, вспыхнул
в его сознании, оглушил его и потух. Все было по-преж­
нему. Черная ночь, яркие звезды и далекие голоса.
... Этот старик, похожий на нищего, его отец, один
знает темную его тайну, и один он может вырвать его из
жизни, в которую он вошел тайком. Какое право имеет он
занимать чужое место?
Виктор стиснул зубы.
Право? Я завоевал это право. Я взял его силой и чест­
ным трудом. Да, честным трудом, и этого права я никому
не отдам. Пусть нищие бродят по темным своим тропам,
разнося бредовые мысли. Кто станет слушать их? Ему ли
бояться? Сын не отвечает за отца.
— Брешешь, — слышит он басовитый голос в темноте.
Ладно. Сегодня надо подумать, как перешагнуть через
новое препятствие. Он сумеет это сделать, он достаточно
силен, он будет бороться.
Сегодня он не поедет к Ольге. Он не сможет видеть
ее любящие чистые глаза, дышать с ней одним воздухом.
К ней он может прийти только тогда, когда сам уничто­
жит угрозу его счастью.
Наступила ночь Величественная ночь степи, освещен­
ная только блеском ярких звезд.
Где-то коротко пропел автомобильный гудок. И снова
наступила тишина, в которой все слышнее становился
245


рокот мотора. Машина приближалась к стану. Виктор
поднялся и вышел навстречу. Директорский газик шел
прямо по стерне. Огни его фар, ныряя словно на волнах,
плыли навстречу.
Через полчаса Виктор входил в кабинет директора.
Иосиф Абрамович разговаривал с начальником политот­
дела совхоза Линевым.
— Ага, прибыл, — многозначительно произнес Линев,
почтительно поднявшись. Директор тоже встал и вышел
из-за стола.
Все это показалось Виктору исполненным особого зна­
чения. Он на мгновение почувствовал напряжение, какое
овладевает человеком перед лицом опасности. Но хорошая
улыбка на лице Линева не могла предвещать ничего
страшного. Начальник сказал:
— Можно поздравить вас, товарищ Дубов.
Напряжение сменилось незнакомой слабостью. Жал­
кая улыбка мелькнула на лице Виктора. Он ничего не
отвечал.
— Сейчас звонили из города, — продолжал начальник
политотдела. — Вы награждены орденом Трудового Крас­
ного Знамени за систематическое повышение урожайности
совхоза.
— Не надо, — тихо произнес Виктор, — не надо...
— Как не надо?—удивился директор. — Это уж
позвольте знать тем, кто награждает. Да что с вами?
— Что с вами, товарищ Дубов?—обняв его за пле­
чи, участливо спросил Линев. — Ничего. Это пройдет. Вы
просто переутомились.
Виктор закрыл глаза.
— Да, я просто устал, — тихо сказал он. — Очень ус­
тал. И это сообщение... Эта радость... Простите мне мою
слабость. Очень, очень благодарен.
Он боялся смотреть в участливые глаза товарищей, опа­
саясь выдать себя, он старался овладеть собой, но это
долго ему не удавалось. Директор предложил машину, что­
бы отвезти его домой.
Виктор поднялся. Домой, к Ольге? Нет, это уж очень
много для одного дня. Все, что произошло за несколько
часов, все эти потрясения бушевали в нем, как ураган, и
ему стоило большого труда, напряжения всех сил, всей
воли, чтобы сдерживаться. Но если можно обмануть этих
людей, которые, как казалось ему, мало его знали, то с
246


Ольгой дело сложнее. Он не смог бы, даже если бы и за­
хотел, дальше обманывать ее, оберегая свое счастье.
Он еще не знал, как выйдет из этого тупика, но был
уверен, что сумеет победить и в этой новой схватке. Побе­
дить или умереть.
— Нет, — сказал он тихо. — Я никуда сегодня не по­
еду. Я лягу здесь, если позволите.
Наконец его оставили одного. Он лег на диван и мгно­
венно уснул.
7

Три дня он метался по степи, забывая о пище и сне,
загоняя коня. Он приезжал на стан, на участок и, почти
не отвечая на приветствия и поздравления, бросался туда,
где шла напряженная уборочная работа, как проголодав­
шийся набрасывается на еду. Он вникал в такие мелочи,
которых не замечал раньше и которые не были его непосред­
ственным делом, проявляя во всем требовательность, дохо­
дящую до мелочности.
Он убегал от грозной тени, которая не отставая следо­
вала за ним, хватала его своими черными лапами. И он
знал, что тень эта его собственная и уйти от нее невоз­
можно.
Никто не знал, где ночевал он и спал ли вообще за
эти дни. Его разыскивали по телефону, посылали нарочные
по его следам, но поспеть за стремительным его странство­
ванием было невозможно. Словно он сам запутывал следы,
скрываясь от встреч.
Однажды он столкнулся с Линевым так неожиданно,
что ни скрыться, ни свернуть в сторону уже было нельзя
Начальник политотдела выходил из участковой конторы
в то время, когда Виктор привязывал запаренного Ки­
рюшку.
— Вот он, — неопределенно приветствовал его Линев,
протягивая руку. — Здравствуйте. Откуда?
— С пятого, — ответил Виктор. — Ну, там все в по­
рядке.
Начальник засмеялся:
— Не сомневаюсь. Вы так загоняли всех. Говорят, вы
появляетесь неожиданно, как гром среди ясного неба.
— Нельзя иначе. На пятом у нас раньше всех посеяли.
Еще день, и пшеницу придется с земли подбирать. Я ду247


маю туда перебросить с одиннадцатого пару комбайнов.
Хочу звонить директору.
Они вошли в контору, заговорили о делах, и вдруг Ли­
нев спросил:
— А вы домой звонили?
— Нет, — сознался Виктор.
— Позвоните. Ваша жена серьезно беспокоится. И во­
обще надо понимать, что ей хотелось одной из первых позд­
равить вас с наградой.
— Да-да, — отрывисто сказал Виктор. — Я позвоню.
Вечером позвоню.
— Не вечером, а сейчас. У вас дома есть телефон?
— В том-то и дело, что нет, — обрадовался Виктор. —
Надо вызывать через горкомхоз. Это ближе, чем почта.
За эти дни он отдалился от всего, от Ольги, от сына.
Дом на Соловьиной улице представлялся таким далеким
и так долго надо ехать туда, что за это время наступит
какая-то развязка и все, стоящее на его пути, будет сме­
тено. Тогда он вернется домой, как возвращался всегда,
чистым, радостным и усталым.
Эта детская вера в чудо появляется даже у сильных
людей в минуты отчаянья и упадка, как минутная сла­
бость, которая может сильного обратить в бегство, а труса
сделать героем. Она овладела сейчас всем существом Вик­
тора, что не ускользнуло от зоркого глаза начальника.
— Вы нездоровы, — сурово сказал он. — Я приказываю
вам немедленно ехать домой и не являться на работу без
разрешения врача. Вы что же думаете, что нам очень ин­
тересно и выгодно, чтобы орденоносец свалился от пере­
утомления? Вы знаете, кому это выгодно? Словом, прика­
зываю.
Он сейчас же позвонил директору, требуя машину, и
начал вызывать город.
Виктор уже не имел ни силы, ни аргументов, которые
он мог бы противопоставить подчинившей его воле.
Оставалось только одно — все рассказать этому чело­
веку, которому Виктор доверял беспрекословно и который
сейчас так сурово продиктовал ему свою волю.
Но Виктор был еще достаточно силен для того, чтобы
самому разрушить кольцо, сжимавшее его, или недостаточ­
но слаб, чтобы опустить руки и склонить голову, признав
себя бессильным в неравной борьбе. Эта мысль уже мельк248


ну ла в его сознании, но он не находил в себе мужества на­
ступить на горло лжи, которой он окружил себя.
Она — эта ложь, являющаяся единственным источником
его силы, научила хорошо играть свою роль, владеть собой,
но сейчас страсти, охватившие его, были сильнее воли. Он
совершил массу мелких, незаметных поступков, которые
выдавали его.
Он нервничал. Вставал с места, ходил по тесной комна­
те, курил, забывая, что папироса уже тлеет, снова зажигал
ее, разговаривал, пытался улыбаться...
— Вы ничего не хотите, не должны сказать? -— спро­
сил начальник таким тоном, каким спрашивают, который
час.
— Нет, — слишком поспешно ответил Виктор.
Линев заботливо положил руку на его плечо:
— Ну, ладно. Об этом после. Ого, да у вас, кажется,
температура!..
Сесть в машину Виктор без посторонней помощи уже
не мог. Лицо его пылало. Пытаясь что-то сказать, он на­
прягал память, вспоминая самое главное, но все в нем про­
валивалось куда-то в черную пропасть.
Он потерял сознание.

8
Ему показалось, что бессознательное состояние длилось
не более одной минуты. Вот он снова открыл глаза и уди­
вился.
Он был дома.
«Это сон», — подумал он. Но все было слишком ясно
и ощутимо. Он лежал на диване в зале. Диван превращен
в постель, он лежит в одном белье. На столе склянки с ле­
карствами и графин с водой. За окном чуть тронутые жел­
тизной тополя. Все дышит миром и спокойствием.
Хорошо! Если бы можно было не просыпаться.
Как далеко все, что угнетало его, что грозило раздавить его
счастье, поглотив его самого в черной пучине.
Он приподнялся. Слегка кружилась голова, и тошнота
подступала к горлу. Ощущение своего тела и своей слабо­
сти слишком реальны для сна.
Бессильно роняя тело, как тяжесть, которую нет сил
нести, он с отчаяньем подумал об Ольге. Она сейчас вой­
дет, он чувствовал это, вот сейчас откроется дверь, она по17 Новый Венец
249


явится и, остановившись на секунду, словно перед ней от­
крылся новый чудесный мир, торжествующей походкой
войдет в зал, сияя лучистыми своими глазами.
Он очень хорошо знал все ее движенья и не сомневал­
ся, что будет именно так.
Дверь отворилась, и он увидел Ольгу. Не задержива­
ясь, она переступила порог и, войдя в зал, направилась
прямо к нему Голова ее была несколько опущена, словно
она несла на плечах невидимую тяжесть, и глаза, темные,
без блеска, с неподвижными точками зрачков, глядели пря­
мо на него. Она шла к нему тяжелой походкой.
Сон! Ольга не может быть такой. Он заметался, делая
усилие проснуться, вернуться ко всем страданиям, которые
остались по ту сторону сна, потому что самое страшное,
самое ужасное оказалось здесь, и это была Ольга, какой
она предстала перед ним.
— Ольга, — прошептал сн в отчаянье бессилия, пыта­
ясь разорвать рубашку на груди.
— Не надо, — тихо произнесла она, положив свою теп­
лую руку на его напряженные пальцы, — милый, не надо.
Он затих и закрыл глаза, пораженный любовью и стра­
данием, которые зазвенели в голосе Ольги. Это любовь
свою несла она с таким трудом.
Приблизив свою щеку, сухую и горячую, к его лицу,
прижавшись к нему, она прошептала голосом, шедшим из­
далека:
— Потом ты мне все расскажешь. Потом. Мы поду^
маем, как быть. Я тебя настолько люблю, что так это не
может кончиться.
— Ольга! — прошептал он.
Она тихо отодвинулась от него, исчезла, словно растаяв,
и он боялся открыть глаза, чтобы не увидеть пустую ком­
нату. Он не был уверен, здесь ли она или уже ушла так же
тихо, как появилась.


Глава третья
ПО ТЕМНЫМ УЛИЦАМ
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей.
А. Пушкин

1
Вот и наступил этот день, который Виктор назвал поз­
же последним днем своей жизни. Все, что было потом, он
не мог считать жизнью.
Пролежав без сознания несколько суток, он начал мед­
ленно возвращаться к тому состоянию, которое было пре­
рвано его внезапной болезнью.
Шаг за шагом он приближался к страшному месту,
вспоминая мельчайшие подробности своего падения. Снова
сжималось черное кольцо, и не было из него выхода.
Одна Ольга могла помочь и хотела помочь, он чувство­
вал это и видел, с каким величественным достоинством не­
сет она на плечах тяжесть страшной его тайны.
Она была очень внимательна к нему. Какой печальной
и тоскливой любовью теплились ее глаза. С такой любовью
и надеждой смотрят в лицо любимым, обреченным на
смерть, на большие страдания.
Но, кроме нее, никто ничего не знал. Виктор видел
это. Все — и Савелий Семенович, и Эсмеральда, и даже
навестившая его Вероника — сердечно приветствовали его
выздоровление. И ничего, кроме откровенного участия, не
заметил он в их отношении к нему.
И вот пришел день, когда он почувствовал, что силы
вернулись к нему и он снова готов выйти в мир, найти вра­
га и уничтожить его.
Подошел вечер, и наступила тишина.
251

17*


Уложив Владика, Ольга закрыла балконную дверь и
выжидающе посмотрела на мужа. Он понял этот взгляд и
просто сказал:
— Суди меня, Ольга.
Она вздрогнула и опустилась на свое маленькое голубое
кресло. И затем звенящим от тоски голосом заговорила:
— Я знаю, ты очень виноват и не только передо мной.
Ты что-то скрываешь. Я это поняла, как только посмотрела
в твои глаза. Помнишь, когда ты проснулся. У тебя был
такой страшный, чужой взгляд. Открыла дверь — и сразу
увидела. Одни глаза, и ничего больше. И я тогда поняла...
Смерть... Нет, не то, не то. Ведь ты еще жив. Ну, скажи,
можешь ты жить еще? Не надо молчать, милый. Все ска­
жи мне, всю правду, какой бы она ни была.
— Правду? — вяло отозвался он. — Тебе не выдержать
этой правды. Я сам боюсь ее.
— Я сильнее тебя, Виктор, мне не надо ничего скры­
вать.
Он перебил ее:
— Я солгал один раз и уже не мог не лгать дальше.
И вот теперь в первый раз я говорю правду. Я — Василий
Рыжов, сын заклятого врага Родины.
Сказав это, он закрыл глаза, ожидая, что сейчас насту­
пит что-то ужасное. Но ничего не произошло. Ольга не
шевельнулась. Она только качнула длинными ресницами и
прошептала:
— Знаю.
— Знаешь?—облизывая пересохшие губы, спросил
Виктор. — Кто сказал?
— Ты сам, в бреду... Какой-то нищий преследовал тебя.
Ты все, все рассказал. К тебе никого нельзя было пускать.
Этот нищий, кто он?
— Это мой отец. Он пришел ко мне. Он ходит где-то
вокруг. Послушай, Ольга, я не могу теперь остановиться,
я должен сказать тебе все. Мне тогда было четырнадцать
дет, и жили мы в Сибири. Разве я ответствен за дела
отца? Я даже не знаю, в чем он провинился перед совет­
ской властью. Наверное, не малой была его вина. При­
шлось ему тайком уходить из родного села. Меня он взял
с собой. Единственный сын — опора в делах, в мыслях,
поддержка в старости. Помню, поздней ночью отец поднял
меня и повел в тайгу. Мы шли до утра. День просидели
в болоте, потом опять шли. Я уже не мог больше. Шли по
252


пояс в воде, падали и поднимались, и всё шли. Дошли до
железной дороги. Было темно, и мимо нас прогремел поезд.
Искры сыпались в черное небо. Отец дал мне деньги и
документы неизвестного мне Виктора Дубова. Ольга, разве
я виноват в этом?
— Нет, — коротко выбросила Ольга одно только сло­
во и плотно сжала губы.
— Отец сказал мне: «Я приду к тебе, если жив буду».
И вот он пришел. Он хочет жить здесь, в этом доме. Он
ходил за мной, следил за каждым шагом моим. Он угрожал
мне. Но не это главное, понимаешь, Ольга. Мне трудно
лгать и еще труднее сказать правду. Я помощи не прошу,
Ольга, и говорю тебе, единственному человеку, которому
можно сказать, которого...
Он не мог сказать «обманул», он еще не хотел произ­
носить себе приговор, ожидая, что скажет она. И она ска­
зала, мучаясь каждым словом, прежде чем сказать его:
— Которого ты обманул. Любить и обмануть — это са­
мое страшное, Виктор... Нет, я не знаю, как звать тебя.
Голос ее снова зазвенел, она встала, подошла к окну,
и странной силой блеснули ее глаза.
— Да, оказалось, я ничего не знаю о тебе. Ты вошел
в мое сердце, и я не осуждаю за это ни тебя, ни себя.
Я только не знаю, как ты мог быть после всего этого спо­
койным и счастливым? Этого понять я не могу. И не знаю,
смогу ли простить. Но я люблю тебя, все еще люблю. Я не
на один день полюбила. Это очень тяжело — любить и
стыдиться любви. А разве теперь могу я не стыдиться
твоего обмана?
— Я не хотел этого, — не поднимая головы, прошептал
он. — Пойми. Начало лежит в такой давности, что я при­
вык к этому обману. Я вжился в новую жизнь. Обман стал
моей правдой. Он исчез.
— Неверно, — твердо перебила его Ольга.—Теперь я
вижу, что это неверно. Ты опять лжешь. Никогда никакой
обман не забывается и не может он стать правдой. Лжешь!
Зачем?
— Я сам не знаю, что со мной. Зачем он пришел?
— Он должен был прийти. Все ложное обязательно вы­
дает себя.
— Значит... — поднял голову Виктор.
— Да, значит, ты должен сам покончить с этим обма­
ном, — обрадовавшись, что он понял то, что надо было ему
253


понять с самого начала, торопливо зашептала Ольга. —
Иди. Если будет тяжело, а должно быть очень тяжело, ты
только не забывай, чго моя любовь с тобой. Чем тяжелее,
тем лучше. Если вас простят, вы оба будете жить с нами,
в нашем доме.
Она подошла к нему, положив руки на его голову, слов­
но благословляя на тяжелое испытание.
Виктор медленно поднялся. Усталость сковала его. Ему
казалось, что он вновь проваливается в черное бредовое
состояние.
— Я пойду, — с усилием проговорил он. — Пойду и
скажу: «Дайте мне чистую совесть». Ольга, как немного
надо для счастья: чистая совесть. И как дорого она стоит!
Дай мне руку. Нет, не надо. Не провожай меня.
Пошатываясь, как во сне, он пошел к двери. Кажется,
слабо вскрикнула Ольга, он только потом вспомнил об
этом. Сейчас он не понимал ничего. В передней надел свою
рабочую куртку из крашеного брезента, привычным дви­
жением снял засов с двери и вышел на улицу.
Накрапывал мелкий дождь. Голубой, приглушенный за­
навесками свет лился из окон Ольгиной светелки. Мокрые
листья тополей казались серебряными монетами, которые
неторопливым потоком скользят на мокрую землю.
Он поежился и сунул руки в карманы куртки. Правая
рука нащупала что-то твердое и холодное. Это был нож с
медной ручкой, неуклюжее изделие деревенского кузнеца.
И вдруг исчезла усталость. Все стало ясно, словно вне­
запно озарилось невидимым светом. Он выпрямился и
большими шагами пошел по Соловьиной улице.
Выходя в тройной скверик, он наткнулся на черную
фигуру человека, вылезшего откуда-то из темноты. Он сра­
зу узнал его и резко остановился, словно пропасть откры­
лась у ног его.
Перед ним стоял отец.

2
— Уйди с дороги, — приказал Виктор, и черная фигу­
ра послушно уползла в темноту. Виктор снова стремительно
двинулся вперед. Отец не отставал от него, следуя по пя­
там как тень. Он слышал его напряженное дыхание, его
шаркающие шаги. «Тем лучше, — подумал Виктор,— при­
дем вместе».
254


И вдруг у него мелькнула мысль: «А что, если он меня
сзади чем-нибудь...»
В это мгновение он почувствовал прикосновение тяже­
лой руки. Она как-то цепко и прочно легла на плечо, слов*
но приклеилась к нему.
— Постой, сынок, не беги. Успеешь еще.
— Что тебе надо? — обернулся Виктор.
— А я с тобой напоследок поговорить хочу.
— Ну, говори, — согласился Виктор.
Старик оглянулся, но Виктор не понял, что место для
разговора здесь неподходящее. Ему было все равно, и он
только досадовал на задержку.
— Ну, говори скорее, — нетерпеливо повторил он.
— Здесь нельзя. Народ здесь, — зашептал старик.
И, подумав, приказал:
— Иди за мной.
Не ожидая согласия Виктора, он пошел по улицам не­
торопливой тяжелой походкой, постукивая палкой о доски
тротуара. Старик свернул в переулок, пересек небольшой
пустырек и начал спускаться в овраг, делящий городок по­
полам. Это было место свалок сухого мусора. Отлогий
спуск в овраг осыпался под ногами. Звеня катились ржа­
вые жестянки. Зола, еще не прибитая дождем, легким об­
лачком поднималась при каждом шаге. Бездомные собаки
трусливо отползали в сторону. На дне оврага рос чахлый
кустарник, склоняясь над мутным тощим ручейком. Здесь
они остановились.
Отец, тяжело дыша, сел на камень, сгорбился, и сам
сделался похожим на каменное изваяние, поросшее клочь­
ями лохматого мха.
— Садись, — хрипло приказал он.
Но Виктор остался стоять, засунув в карманы сжатые
в кулаки руки. Он ждал. Наконец, старик заговорил, слов­
но продолжая какую-то свою мысль:
— Вот ты и пошел, сынок, по своему пути. Да. Пошел.
Не совладал, значит, сам с собой. Или орденок отработать
хочешь? Заплатить за него отцовской кровью? А за что?
За какие мои прегрешения? Жидкая душа у тебя. Чего ис­
пугался? Себя пожалел? А я говорю: вернись. Домой иди.
Молчи и живи. В почете живи, в радостях. Только помни:
не будет тебе счастья, от отца отступнику. Покоя не будет.
Он сгорбился еще больше, положив седую бороду на
скрещенные на палке ладони.
255


— Кровь моя, плоть моя, зачем отрекаешься от меня?
Зачем идешь предавать меня? Я не за себя боюсь, за тебя.
А не ходи, сынок. Вернись. Жене что? Она баба. Погово­
рит да и перестанет. Вернись и живи. А потом я приду.
Для людей не назовусь отцом твоим. Я в совхоз нани­
маться приду, а ты меня куда-нибудь в сторожевское зва­
ние определи. И все будет тихо.
Виктор не отвечал, да от него и не требовали ответа.
Старик говорил, глядя в темноту, и, казалось, не будь здесь
сына, он все равно так же шептал бы усталым голосом. Он
уже ругал себя за то, что пошел за отцом, дал увлечь себя
с дороги, на которую, провожая, Ольга благословляла его.
А старик все говорил, не глядя на сына. Тогда Виктор
повернулся и начал не спеша подниматься в гору.
— Погоди, — остановил его отец. — Не торопись. Пока
не дашь согласия, не уходи. Не пущу я тебя. Слушай, что
скажу. У меня деньги есть.
С живостью, которую трудно было предполагать в нем,
он бросился за Виктором и схватил его за плечи, сжимая
сильными руками.
— Пусти, — повел плечами Виктор.
’— Не пущу, — яростно прохрипел голос отца у самого
его уха. — Слушай еще, что скажу. Парнишку этого, Вик­
тора Дубова, я убил. Для тебя убил. Безродный парнишкато. Искать его некому. Один я это знаю. Нс хотел и тебе
говорить.
Виктор рванулся, но освободиться от цепких рук не
смог. Гневная кровь бросилась ему в лицо, он рванулся
еще раз, нагнулся вперед и, теряя опору на осклизлом от­
косе, покатился вниз, увлекая вцепившегося в него старика.
Они боролись на дне оврага, отец и сын. Хриплое ды­
хание вырывалось из груди старика, но был он еще силен,
и Виктор чувствовал эту тяжелую, тупую силу. Страшным
усилием вырвав плечи из объятий отца, он повернулся к
нему лицом.
— Брось, старик, — жарко прохрипел он.
- Не уйдешь! — злобно ответил отец.
Они катались по дну оврага, то один, то другой одер­
живая верх, натыкаясь на камни, приминая жесткие стебли
высохшей травы, скатываясь в нечистую воду ручья.
Что-то твердое уперлось в ребро. Нож! Старый отцов­
ский нож с медной ручкой, изделие деревенского кузнеца.
«Убить!» — ярко и мгновенно, как вспышка молнии,
256


мелькнуло в сознании Виктора. Мысль эта, возникшая
давно, еще во время первой встречи с отцом, росла и креп­
ла, проходила через все его страдания, повторяясь в разных
вариантах, накапливалась в глубинах всего его существа и,
наконец, вылилась в одно короткое слово.
Убить, и тогда конец всему. Что будет потом, будет по­
том. А сейчас... скорее... приблизить минуту освобожде­
ния.
Виктор выдрал нож из кармана и размахнулся.
Старик коротко выдохнул воздух, оттолкнул от себя
сына:
— Ты, ты, руку поднял на отца! Будь проклят... Те­
перь иди.
Виктор опустил руку с ножом. Злоба, охватившая его
во время борьбы, исчезла.
«Надо уйти», — подумал он и, сделав несколько шагов,
остановился. Он услыхал тихий шорох сыпавшейся сверху
земли. Там наверху кто-то следил за ним. Только следил,
не предпринимая никаких шагов, не вмешиваясь и не желая
выдавать себя.
Виктор, притаившись, молчал. Шорох прекратился. На*
ступила напряженная тишина, но он чувствовал, что не­
далеко от него находится человек. Ему казалось, что он
даже слышит его дыхание.
И вот в тишине он ясно различил торопливые тупые
удары, отдававшиеся в напряженном его мозгу. Он не
мог понять, что означают эти звуки и откуда они доносят­
ся. Они были везде, не приближаясь и не утихая. Частые,
настойчивые удары.
Он осторожно отступил назад. Удары не прекращались.
С неумолимой настойчивостью они стучали в ушах. И вдруг
он понял, что это стучит его сердце, отдаваясь во всем его
существе. Понял, и сразу отлетели все страхи. Он почув­
ствовал внезапный прилив энергии.
— А ну, кто там?—негромко позвал он. — Выходи
сюда! Ну!
— Это я, — совсем близко послышался торопливый
шепот.
Кто-то быстро сползал по склону оврага. Отклеившись
от черной темноты, показалась фигура человека.
— Кто ты? —спокойно спросил Виктор.
— Я это, дяденька, Алька.
Виктор узнал дефективного переростка, который принес
258


ему первую весть об отце. Он схватил его за плечи, под­
тянув к себе.
— Что ты бродишь здесь?
— Он велел, — Алька кивнул головой на темный ворох
тряпья у ручья. — Он всегда меня с собой брал. Будто он
слепой, а я будто вожу его. Я и в совхоз сопровождал его.
А вечером сегодня на балконе у вас сидел. Все слышал.
Движением плеча он освободился от руки Виктора и
посмотрел вниз, где в пыли, раскинув руки, лежал старик,
покорно ожидая любого возмездия, которое пошлет ему
судьба.
Алька, зябко поеживаясь, подергивал плечами и нервно
приплясывал.
— Денег у него много? А?
— Какие деньги?
— У старика денег много. Везде зашиты. А?
Виктор не понимал странного поведения вора. Он по­
корно разжал пальцы, когда Алька потянул за сыромятный
ремешок. Нож выскользнул из его рук.
— Пошли, — хрипло сказал Алька, глотая слюну.
— Пошли, — устало согласился Виктор и, с трудом от­
рывая от земли тяжелые ноги, стал подниматься наверх.
Алька что-то крикнул вдогонку, но Виктор не слушал
его. На краю обрыва он остановился. Было такое ощуще­
ние, будто он тонул, и только огромное напряжение всех
сил спасло его. И вот теперь стоит он на берегу, обесси­
ленный и равнодушный ко всему, даже к жизни, за кото­
рую только что так яростно боролся. Хотелось одного —
лечь прямо здесь на пыльную нечистую траву и уснуть.
Он бы, наверное, так и сделал, но в это время около него
возник Алька. Вор тяжело дышал и, обсасывая, очевидно,
пораненный палец, сплевывал и тихо ругался:
— Гад. За пальцы зубами.
Виктор сказал:
— Спать хочу.
Алька на секунду задумался
— Айда. Спрячу. Никакие собаки не найдут, хоть всю
уголовку мобилизуй.
3
Они направились в затхлую берлогу Загудухи. Не расспрашивая ни о чем и не удивляясь появлению Виктора,
старуха равнодушно впустила их и, закрыв дверь, подошла
259


к железной печурке, где тлел слабый огонек, освещавший
трепетным розовым светом противоположную стену.
Алька что-то тихо сказал ей, и они вдвоем, отодвинув
печурку, вынули из пола несколько кирпичей. Под ними
оказался небольшой люк, открыв который Алька начал
спускаться в черную дыру.
— Идем за мной, — крикнул он Виктору. Тот покорно
последовал за своим спутником. Люк захлопнулся, и было
слышно, как его вновь закладывали кирпичами.
Алька зажег фонарь, который он достал из-под лест­
ницы и, освещая путь, повел своего спутника по извили­
стому коридору. Пройдя шагов двадцать, он свернул впра­
во, толкнув маленькую дверь. Завизжав на ржавых петлях,
она открылась.
— Заходите, — гостеприимно пригласил Алька, поста­
вив фонарь на каменный пол.
Виктор огляделся. Они находились в маленькой низкой
норе, обложенной кирпичом. В одном углу на досках лежа­
ла солома, застланная полосатой дерюгой, и на ней боль­
шая подушка в засаленной синей наволочке. Около этой
постели помещался фанерный ящик с синим клеймом «па­
пиросы «Ява».
Остановившись перед ним, Алька начал разгружаться.
Он вынимал из-за пазухи и из карманов пачки денег, бро­
сая их на ящик.
— Все, — сказал он и поднял руки.
— Что? — не понял Виктор.
— Я сказал — все. Значит, все, — раздувая ноздри,
проговорил Алька. — Теперь вы — «свой».
В подземелье было тепло. Виктор сбросил мокрый
пиджак. Ему хотелось пить. Алька принес воду в стеклян­
ной банке из-под консервов.
— Водки хотите? — спросил жулик.
— Давай, — обрадовался Виктор. Он подумал, что,
напившись, он свалится и уснет мертвым сном, а что бу­
дет дальше, об этом теперь лучше не думать.
Алька достал две чашки и нож. Потом вышел и скоро
вернулся, поставил на стол водку, положил колбасу и
хлеб.
Оба жадно выпили. Слегка зашумело в голове. Виктор
налил еще и снова выпил.
Он сидел на соломе, откинувшись назад, на синюю по­
душку. Алька устроился против него. Жулик сидел прямо
260


на полу, положив руки на сапоги и, покачиваясь, напевал
неестественным блеющим голосом:
Там далеко есть сторона родная,
Где жил отец, не помню я его.
Но знаю я, что, в муках умирая,
Не вспомнил он сыночка своего...

— Сторона родная, — пьяно усмехнулся Виктор. —
Отец. Эх!
Бессильно распластав тело на грязной дерюге, он ку­
рил и пил. Хмель завладел им. Ленивые мысли точили его
мозг, не возбуждая никаких чувств, никаких желаний, не
толкая ни к каким действиям. Словно израсходовал он в
последней борьбе остатки силы, которые и возникали толь­
ко ввиду опасности.
Алька, напрягая голос, отчеканивал слова, словно уда­
ряя в бубен:
Чтоб легче жить, работала мамаша.
Я потихоньку начал воровать...

В подземелье становилось жарко. Пот мутными искор­
ками поблескивал на лбу и носу певца. Снимая розовую ру­
башку, он не переставал петь:
— Ты будешь вор, такой, как твой папаша,—
Твердила мне, роняя слезы, мать.

Алька взял чашку, залпом опрокинул ее в щербатый
свой рот, и мокрый чуб упал на глаза черным крылом.
— А вы спите. За деньги не беспокойтесь. Если возь­
му— свободы мне не видать!..
И, не находя слов, скрипнул для убедительности зуба­
ми и стукнул кулаком по полу.
Но Виктор уже спал на той же соломе, под той же де­
рюгой, где за несколько часов до него спал его отец.

4
Когда за Виктором захлопнулась дверь, Ольга упала
на постель, только теперь почувствовав тяжелую усталость.
Несколько секунд, которые казались ей нескончаемыми, она
лежала не в силах пошевельнуться. Ей казалось, что Вик­
тор стоит на крыльце и мелкие острые капли дождя, по­
стукивающие по стеклам, так же бьют ему в лицо. И она
до такой степени вся, всем сердцем была с ним, что сама
261


почувствовала холодные уколы осеннего дождя. Казалось,
это продолжается уже много часов, хотя прошло едва не­
сколько секунд. Потом все исчезло. Она уснула крепким
сном.
Туманное утро осени застало ее в той же позе. Она
открыла глаза, проснувшись от неясного шума внизу.
Тоненьким голоском Эсмеральда распекала Кириллиху.
Та оправдывалась. Ольга встала с постели и вышла
к ним.
— Вы тоже скажете неподобное, — ворчливо скрипела
Кириллиха, — у меня голова на плечах, а не ведерко...
— Дверь всю ночь простояла незапертой, — с негодо­
ванием объяснила Эсмеральда причину раннего сканда­
ла,— как это тебе нравится?..
— Это Виктор ушел, — чужим, равнодушным голосом
ответила Ольга, проходя в комнаты.
— Ушел?
Больной! — ужаснулась Эсмеральда, идя
вслед за ней, но, увидев лицо Ольги, сразу поняла: дело не
в том, что ушел человек не совсем здоровый, а в чем-то
более страшном.
— Да что случилось, Оленька?
— Потом скажу. Я уйду сейчас. Владика не пускайте
никуда. Сыро.
Она быстро собралась и ушла. Она шла медленно, как
на прогулке, и со стороны казалось, что молодая, краси­
вая, несколько утомленная женщина вышла подышать све­
жим воздухом осеннего утра.
Вероника собралась ехать на работу, у крыльца стоял
ее тарантас. Кучер, старый знакомый Дрига-Ляляй, низко,
по-стариковски поклонился ей.
Когда Ольга рассказала Веронике о том, что произошло
ночью, та тревожно сказала:
— Ничего не пойму. Бред какой-то. Да ты, Оленька,
ничего не путаешь?
— Тетя Вероника, — глядя ясными и печальными гла­
зами, тихо ответила Ольга, — к несчастью, я совершенно
здорова. Но это все было. Ночью было, тетя Вероника.
— Ну, пойдем, — решила Вероника.
В горкоме партии еще никого не было. Вероника по­
звонила на квартиру к секретарю. Он скоро приехал. Это
был Белоус. Несмотря на то, что несколько лет он зани­
мался штатскими делами, он не утратил своей выправки и
четкости, приобретенной на военной службе.
262


— Что стряслось? — здороваясь с посетительницами,
спросил он.
Вероника хотела рассказать, но Ольга перебила ее и
повторила все, что уже знала ее спутница, повторила так,
как бы провела на черной классной доске прямую четкую
линию, которая на первый взгляд никаких объяснений не
требует, но на самом деле содержит много свойств, подле­
жащих изучению.
Белоус немного сузил глаза и задумчиво произнес,
только для того, чтобы привести в какую-то ясность свои
мысли:
— Вот вы какая, дочка командира Комаристова. И вот
он какой.
И, снимая телефонную трубку, решительно закончил:
— Посмотрим!
Через несколько минут в кабинет вошел начальник горотдела НКВД.
— Дело прежде всего партийное, — не торопясь, заго­
ворил Белоус, — а потом уже сам увидишь, насколько оно
ваше. Вот это дочь моего командира, погибшего во время
гражданской войны, Комаристова. Знаешь? Слыхал? Ну
так вот это и есть его дочь. Ее муж — агроном совхоза
Дубов. Хороший работник. Орден заслужил. Тоже знаешь.
Ты все должен знать. Он сейчас у тебя?
— Нет, — озабоченно ответил начальник, — да что
случилось? Почему он должен быть у меня?
— У вас его нет? — воскликнула Ольга с отчаяньем и
болью, каких не испытывала за все эти горькие дни. Толь­
ко сейчас она поняла, что вся прежняя ложь, которой об­
волакивал Виктор свою жизнь, ничто перед этим новым
обманом, чудовищным по своей преднамеренности.
— У вас его нет? — повторила она, стискивая зубы,
чтобы крепче запереть в себе бурю негодования и оскорб­
ленного достоинства. — Значит, нет!
Она бессильно склонилась на грудь Вероники.
— Тетя Вероника, увезите меня...
Белоус медленно поднялся и, сделав знак начальнику,
тихо вышел из кабинета.
— Пусть успокоится. А ведь какой у нее характер!
Нет, какой человек она! — заговорил секретарь райкома,
радуясь и одновременно негодуя. — А где же он?
— Найдем, — спокойно ответил начальник и с види­
мым удовольствием рассказал:—Ночью в овраге человека
263


убили. Давно в нашем городе этого не было. Убитый ста­
рик появился под видом слепого, бездомного. Врачебной
экспертизой установлено, что видел он не хуже нас с то­
бой. Водил его один мелкий воришка, но бывалый.
— Он и убил?—спросил Белоус.
— Может быть, и он. Может быть, вдвоем. Старик был
крепкий. Денег у него, кажется, было немало. Убийца то­
ропился и не успел забрать всего.
Белоус, внимательно слушавший рассказ начальника о
ночном происшествии, живо перебил его:
— Только ее в это дело не путай. Она, я твердо убеж­
ден, пострадала больше всех.
Начальник, не глядя на Белоуса, оживленно, словно
предстояло что-то очень интересное и веселое, проговорил:
— Ладно. Как-нибудь разберемся. Ты только не пу­
тайся в наши дела Сам знаешь, какое сейчас время.
Белоус пристально посмотрел на начальника. Он не мог
понять, отчего того радуют несчастья, разрушившие хоро­
шую, дружную семью и лишившие совхоз такого работника,
каким был Виктор. Начальник был новый, он приехал все­
го месяца два назад. Белоус подумал, что, может быть, ему
неизвестно о награждении Виктора орденом, и сказал об
этом. Оказывается, начальник знал и о работе Виктора, и
о награде.
— Бывает, — неопределенно заметил он, — ну, пойдем к
ним.
Когда они вошли обратно в кабинет, Ольга обернулась
к ним с видом посетительницы, уставшей ждать. Только
усталость и досада на долгую задержку написаны были на
ее лице. Все волнения, вся буря негодования и горя, ко­
торые видела, поняла и оценила одна Вероника, вырва­
лись в одном коротком рыдании.
— Вам надо отдохнуть, — вкрадчиво посоветовал на­
чальник, уловив вопросительный взгляд Ольги.
— Нет, — ответила она, — чем скорее, тем лучше.
Она произнесла это голосом звонким, как хрусталь, за
хрупкость которого надо опасаться.
— Хорошо, — сказал начальник.
Вынув из портфеля что-то завернутое в бумагу, он
спросил:
— Вам знаком этот предмет?
В бумаге оказался большой нож с медной ручкой. Ту­
пой, грубо закругленный медный конец ручки испачкан бу­
264


рыми пятнами крови, к которым присохло несколько се­
дых волосков. Ольга видела этот нож, его вынимала из кар­
мана куртки Эсмеральда, имевшая обыкновение каждый ве­
чер осматривать и приводить в порядок одежду.
Ольга, слабо вскрикнув, отшатнулась.
— Убили?—шепотом спросила она.
— Убит старик, — сказал начальник, завертывая нож в
бумагу. — Вашего мужа мы разыщем.
Ольга встала и пошла к выходу. Он смотрел ей вслед
до тех пор, пока провожавшая ее Вероника не закрыла за
собой дверь.
5
Через несколько дней Ольга сидела в большой про­
хладной комнате, следующей за очень тесным вестибюлем,
и ждала вызова к следователю. В комнате пересекались
многие пути, обозначенные простыми синими дорожками.
Прямо от входа тянулись дорожки — одна в недлинный ко­
ридор, другая к центру комнаты, а уж оттуда, подобно нож­
кам паука, отходили дорожки к многочисленным дверям.
Ольга сидела у окна на единственном стуле. Мимо нее де­
ловой походкой двигались люди, а так как Ольга сидела,
не поднимая глаз, то видела не людей, а только их свер­
кающие сапоги. Сапоги с мягким деликатным стуком мель­
кали по синим дорожкам. Ольга ожидала, когда они оста­
новятся против нее, но вместо этого она неожиданно услы­
хала свою фамилию.
Она подняла глаза и увидела того, кто позвал ее. Он
стоял в дверях, ведущих в коридор, приглашая последовать
за ним.
В своем кабинете он попросил сесть у маленького сто­
лика около двери, а сам сел за свой огромный стол, на ко­
тором не было ничего, кроме массивного письменного при­
бора из белого уральского камня.
Следователь веселым и вместе с тем подчеркнуто веж­
ливым тоном задал вступительные вопросы анкетного по­
рядка. Казалось, ему доставляло громадное удовольствие
беседовать с красивой женщиной, и он прилагает все усилия
к тому, чтобы она развеселилась и поняла, как прекрасно
все обстоит.
,
У него было румяное, несколько желтоватое лицо с кра­
сивыми дугами темных бровей и бесцветными близко по18

Новый Венец

265


ставленными глазами. Темные прямые волосы он зачесывал
так, чтобы прикрыть оттопыренные, просвечивающие розо­
вые уши.
Бодрым голосом он попросил рассказать все, что она
знает о знакомых и друзьях мужа. Не понимая, зачем надо
рассказывать о знакомых, когда вопрос идет о чести только
одного человека, она перечислила всех, кого могла вспом­
нить. Волков записал ее ответ и, поиграв бровями, так же
бодро спросил:
— А директор совхоза Коган часто бывал у вас?
— Нет. Раза два всего, — ответила Ольга, негодуя на
то, что следователь спрашивает совершенно не то, что, по
ее мнению, она должна рассказать.
— Ваш муж был с ним в хороших отношениях?
— Я считаю, да.
— Они были друзьями?
— Они вместе работали и никогда у них не было недо­
разумений.
Следователь записал ее ответы, подумал и подошел к
маленькому столику, у которого сидела Ольга.
— Как вы думаете, — заговорил он таким тоном, слов­
но спрашивал о чем-то, не имеющем никакого отношения
к делу, — зачем вашему мужу понадобилось убивать этого
старика?
— Он не мог убить, — глухо ответила Ольга, не доверяя
тому, что говорит.
— Я сам так думаю, — поспешно согласился следова­
тель, — но вот факты — против него.
— Мне кажется, он сам вам об этом рассказал, — с на­
деждой сказала Ольга. И, если бы следователь хоть наме­
ком подтвердил ее надежду на то, что Виктор сам пришел к
ним и сам рассказал о себе, она бы сразу простила ему все.
Но следователь разбил последнюю робкую надежду:
— Сам? Он, конечно, расскажет, когда будет задержан.
Он снова перешел к своему столу и что-то записал. Он
уже собирался прекратить допрос, ему все было ясно. В ов­
раге убит старик. Убийца — его сын выдал себя тем, что
оставил на месте важную улику — нож, и тем, что сам
скрылся, очевидно, с чужими документами. Все это следо­
вателю рассказал начальник, поручая ему дело. Но он не
сказал об этом Ольге.
Ольга подняла бледное лицо, скрестила ладони на гор­
ле, словно у нее вдруг остановилось дыхание. Так. Еще
266


один обман. И теперь все равно. Теперь она ответит на все
вопросы, как если бы ее спрашивали о чужом человеке. Со­
знание этого налетело мгновенно, подобно ледяному шква­
лу, убивая в сердце последние, хрупкие, как цветы осени,
остатки любви.
Подытожив какие-то свои мысли, Ольга внятно и четко,
словно подводя черту под всем, что было, сказала:
— Так. Придется рассказать мне.
И она, не ожидая вопросов следователя, рассказала
все, что знала о двойной жизни своего мужа. Она сде­
лала это с такой беспощадной прямотой и хладнокровием,
что следователь вынужден был спросить, любила ли
она мужа.
— Да, —ответила она.
Следователь поспешил разъяснить ей причину, которая
продиктовала этот вопрос. Если женщина, любя, старается
выгородить мужа, это понятно. Но, любя, разоблачать его
перед следствием...
— Вы спросили, любила ли я его. Я ответила: да,
любила.
— Тогда какие причины заставляют вас рассказывать
все то, что можно скрыть? Нам ничего неизвестно о том,
что его отец кулак, осужденный за активную борьбу про­
тив Советской власти, что он преступным путем добыл
документы, которые передал своему сыну, а тот, зная все
это, жил под чужим именем пятнадцать лет.
Следователь замолчал, пристально глядя на Ольгу. Она
ответила:
— Могу ли я любить человека, так легко обманываю­
щего...
— Кого? Вас? Или народ?
— Меня и народ.
— Это одно и то же?
- Да.
— Да? — спросил следователь и усмехнулся, но тут же
погасил усмешку. Он не доверял спокойствию Ольги. Ее
рассудительность сбивала его с толку. Он попробовал про­
должать допрос, направив его по боковым, обводным ли­
ниям.
Он дал ей понять, как отяжеляет вину Виктора сделан­
ное ею заявление. Одно дело — простое убийство и совсем
другое — соучастие в краже документов и проживание под
чужим именем.
267

18*


— Нет. Этого я не знаю, — холодно ответила Ольга. —
И я не понимаю, зачем вы это все мне говорите.
— Тогда поставим вопрос так, — следователь откач­
нулся на спинку стула, словно обдумывая, как именно сле­
дует поставить вопрос. — Вы кого-нибудь, кроме мужа,
любите? Я подразумеваю не родственную любовь.
— Я понимаю, — не меняя ни позы, ни выражения ли­
ца, ответила Ольга. — Вам надо знать, не хочу ли я изба­
виться от этого... Рыжова. — Имя мужа она произнесла не
сразу, словно в русском тексте встретилось иностранное
слово. — Могу вас уверить: нет.
— Вы согласны повторить это при нем?
— Я бы этого не хотела, — голос Ольги зазвучал
глуше.
— Почему?
Ольга молчала.
— Вы не хотите встречаться с ним?
Ольга не знала, что ответить. Не станешь же объяснять
этому человеку, что она просто не в силах снова обвинять
во лжи того, кто обманывал ее всю жизнь. Это так же не­
достойно, как бить избитого. Нет, на это она не пойдет.
Виктор сбежал, чтобы продолжать свою двойную жизнь.
Он продолжает лгать. Он хуже, чем она думала о нем сего­
дня ночью.
— Ну, хорошо, — прервал ее раздумье следователь. —
Оставим это. Как, по-вашему, не мог ли ваш муж расска­
зать Когану о своей тайне? Знаете, иногда друзьям больше
рассказывают, чем женам.
Ольга молчала. Зачем ее спрашивают об этом?
— Нет, — наконец сказала она, — этого я не знаю.
Следователь был молод, неопытен и считал, что он не
должен никому доверять. Он не заметил огромного внут­
реннего напряжения, которое сковывало чувства Ольги.
Ему казалось, что она очень спокойна и спокойствие это на­
пускное. Это сбивало его с толку.
Если бы она пришла с глазами, красными от слез, и,
рыдая, сказала, что ничего ей неизвестно, он бы знал, что
делать. Но она так спокойно разоблачила мужа, которого,
по ее заверению, она любила, что следователь растерялся.
Отпустив Ольгу, он пошел к своему начальнику и рас­
сказал все, умолчав о своем недоумении. Начальник про­
читал протокол допроса.
— Твердая баба, — заметил он. — А ты тут психологию
268


такую навертел. Зачем тебе о любви надо было спраши­
вать? Ты что, роман пишешь?—скучающе отчитывал
он следователя, который стоял перед его столом навы­
тяжку.
— Я хотел выяснить мотивы. Жена так просто не ста­
нет выдавать мужа.
Начальник с сожалением посмотрел на щеголеватую
фигуру следователя.
— А зачем тебе это? То, что он сын кулака, это к
делу. Сейчас из совхоза звонили. Поймали этого ДубоваРыжова. Вечером допросишь. Завтра поедешь в совхоз, до­
просишь Когана. Дело совершенно ясное.
Ольга так и не узнала, что Виктор и не помышлял о
побеге. Он просто решил вернуться в совхоз и обо всем
посоветоваться с Коганом, которому доверял и* мнение ко­
торого уважал.
Иосиф Абрамович, выслушав Виктора, ничего ему не
сказал, предложив переночевать у него, а утром вместе от­
правиться в райком.
В это время Виктора разыскивали по всем станциям и
и пристаням, на поездах и пароходах, так как все, кто ис­
кал, были уверены, что он бежал, и никому в голову не
пришло искать его в совхозе.
Но когда его арестовали, в протоколе было записано,
что он пытался скрыться от следственных органов, хотя
он находился там, где ему и полагалось быть, — на месте
своей службы. А Виктор был в таком состоянии, что согла­
сился с предъявленным обвинением. Такое пассивное отно­
шение к своей участи обрадовало следователя, и он решил
скорее закончить дело. Он в этот же вечер вызвал Виктора
на допрос.
Виктора привели уже ночью. Он вошел в кабинет и сел
на то же самое место, где утром сидела Ольга. Во всех его
движениях была усталость, только в глазах по временам
вспыхивало тоскливое отчаяние загнанного зверя.
— Начнем с самого начала, — тоном радушного хозяи­
на заговорил следователь. — Ваше имя?
Виктор вдруг выпрямился, и такая не совместимая ни с
обстановкой ни с положением, в котором он находился,
светлая улыбка осветила его лицо, что следователь беспо­
койно поднял брови. Затем он добрым наигранным голосом
заметил:
— Даже жена не знала, как вас зовут на самом деле,
269


— Она была здесь?—спросил Виктор. — Я вижу: она
была. Никто не знает моего настоящего имени. Только
она и я.
Улыбка исчезла, но она словно смыла с его лица вы­
ражение отчаянья. Оно снова сделалось спокойным, как и
его голос, которым он начал рассказывать правду о себе.
Он говорил долго и торопливо, словно боялся, что его мо­
гут недослушать и тогда еще что-то невысказанное оста­
нется на его душе. А надо сказать все. Права Ольга. Как
легко становится на душе, когда ничего не надо скрывать,
таить от других. Вот если бы так рассказать все Сергею,
они сделались бы друзьями.
Замолчав, он посмотрел на следователя. Даже на него
подействовал внезапный порыв, с которым Виктор стре­
мился скорее разделаться со всем, что так давило его. Лицо
следователя было задумчиво и полно какого-то сочувствия,
когда он спросил:
— Вы очень любите свою жену?
— Конечно, — простодушно ответил Виктор.
— А она?
Зачем он об этом спрашивает? Виктор снова посмот­
рел на лицо следователя и удивился перемене, происшед­
шей в его выражении. Да, оно оставалось задумчивым, его
несколько утомленное, бледное лицо с глубоко запавшими
глазами, но это была задумчивость кошки, услышавшей
шорох и соображающей, не мышиный ли это шорох. Вик­
тор отчужденно спросил:
— Какое это имеет значение?
Глаза следователя блеснули:
— Я спрашиваю о вашей бывшей жене. Она не любит
вас...
— Я думаю, здесь мы сами разберемся...
Не слушая его, следователь продолжал:
— Не любит. Она сама сказала.
— Она не может этого сделать!
— Она сказала. Вот ее показания, — следователь под­
хватил лист, в конце которого Виктор увидел знакомую
подпись Ольги.
— Это ложь! — воскликнул Виктор. — Она не гово­
рила этого.
Следователь подошел вплотную к Виктору и, глядя в
его глаза своими немигающими, остановившимися гла­
зами, жестко сказал:
270


— Отвечайте. Какие причины побудили вас убить
отца?
Виктор в бешенстве отдернул голову и увидел, что рука
следователя тянется к его подбородку. Он дернул головой,
но услыхал добродушный, как ему показалось, смех следо­
вателя.
— Клоп,— сказал следователь, снимая с воротника его
сорочки клопа. Он стряхнул насекомое с пальцев и, рас­
тирая его на полу подошвой сапога, закончил:
— Клопов давить надо. Ну ладно, довольно болтать.
Рассказывайте.
6

Со стороны могло показаться, что не так уж близко к
сердцу приняла Ольга все происшедшее. Она сама сооб­
щила своим домашним то, что считала нужным сообщить;
те втихомолку, каждый по-своему, оценили ее поступок.
Эсмеральда усмотрела во всем этом такую романтику с
кровожадными разбойниками, нераскрытыми тайнами и по­
хищениями красавицы, что Савелий Семенович только ру­
кой махнул.
— Ишь, куда тебя занесло! Да когда же ты угомонишься-то? Просто я раньше не догадался ему рожу раз­
бить.
— Ох, нет. Не говорите, — закатывала глазки Эсме­
ральда, — вы и мухи не сумеете обидеть спокойствия своего
ради.
— Муха, — уязвленный в самое чувствительное место
загремел телеграфист, — сама ты муха, позволь тебе доло­
жить.
Оскорбленная Эсмеральда замолчала.
Варламов — маленький музыкант, о котором часто за­
бывали, — так незаметно умел он присутствовать — прого­
ворил в эту минуту:
— Все мы люди. Надо по-человечески прощать все сла­
бости друг другу. Прощать надо.
Никто ему не ответил, и он, сконфузившись, ушел.
В то время, когда в маленьком зале происходил этот
разговор, в Ольгину светелку поднялся Сергей. Увидев его,
Ольга грустно улыбнулась умной улыбкой своей.
— А, пришел, — сказала она, подавая ему руку, так,
словно ничего не произошло, и Сергей зашел случайно,
по пути.
271


— Кажется, поздно, — заметил Сергей, и в тоне его
Ольга услыхала вопрос: «Надо ли говорить об этом?»
- Ну, что за поздно, — сказала Ольга, и он понял ее
ответ: «Нет, не надо».
Этим сказано было все. Они заговорили о самых без­
различных предмета^, но во всем: в каждой фразе, в каж­
дом взгляде — выражалось несказанное.
Ольга понимала, что Сергей говорит ей: «Вот я и при­
шел, как обещал, без зова. Кажется, я опоздал, но это не
меняет моего к тебе отношения. Я сделаю все, что ты хо­
чешь, потому что я восхищен твоим поведением».
И он услыхал ее несказанный ответ: «Все остается постарому, Сережа. Ты же видишь, что я не раскаиваюсь ни
в чем. Я не виновата. Мне не за что краснеть. Тяжело,
очень тяжело. И я рада, что ты пришел».
На этом разговор оборвался, как бывает всегда, когда
сказано больше, чем хотелось сказать и можно было ска­
зать.
Он собрался уходить. Она неглубоко вздохнула, улыб­
нулась чуть печально.
— Оставайся, Сережа, чай пить. Пусть все будет постарому. Как было. Хорошо?
«Ольга, не может быть по-старому», — хотел сказать
Сергей, но не смог. Впервые он сделал эту уступку ей и
себе:
— Пусть будет, как ты хочешь.
Она подошла к зеркалу и подняла тонкие руки, поправ­
ляя прическу.
— Это какая у тебя книга? — спросила она.
На щеках Сергея вспыхнул румянец, словно вопрос
Ольги застал его врасплох.
— Вот. Принес тебе, — сказал он печально, но тут же
улыбнулся смущенно, — первая.
— Твоя? — живо обернулась Ольга. Она опустила
руки, и одна коса, которую она не успела приколоть, упала
и скользнула на грудь. — Что же ты молчал так долго?
Она посмотрела на зеленую обложку с его именем, по­
том подняла глаза на Сергея и, тихо подойдя к нему, обня­
ла и поцеловала.
— Спасибо тебе, Сережа, за все. Прости, у тебя такая
радость, а я тут слезы... — Она провела по глазам обна­
женной до локтя рукой, держа в ней книгу. — Я ведь до
этой минуты не плакала. Это, наверное, от радости за тебй.
272


Она послала его вниз, сказав, что сейчас придет.
Входя в зал, Сергей услыхал слова маленького музы­
канта о всепрощении. Слова, оставшиеся без ответа. Ему
не хотелось говорить о том, что волновало всех, потому что
Ольга просила, чтобы все оставалось по-старому. Он нахо­
дился в таком состоянии восторженного спокойствия, когда
хочется быть одному.
Но Эсмеральда спросила:
— Ну, как она?
---- Ничего, — отмахнулся Сергей.
— Ах, Сережа! — простонала Эсмеральда, прижимая
сложенные вместе ладошки к груди и закатывая глаза. —
Ведь вы один разгадали этого страшного, этого ужасного
человека! Я никогда не забуду тот несчастный вечер. Ах!
Как у вас сверкнули глаза, когда вы бросили ему свою за­
гадочную фразу.
Нет, молчать уже было нельзя. Довольно того, что тог­
да он недоговорил. Сергей посмотрел на всех неспокойными
глазами:
— Вот что, — сказал он строго, словно перед ним на­
ходились не пожилые люди, а младшие товарищи, для ко­
торых слово его — закон. — Я говорил с ней. Она, это со­
вершенно необходимо для нее, хочет, чтобы все оставалось
так, словно ничего и не произошло. Понятно?
Он усмехнулся:
— Тихая пристань. Буря прошла. Поднимайте вымпел
спокойствия. Только смотреть в оба. Я замечаю, что уж не
очень она тихая, эта пристань, как думают некоторые. Вот
и все.
Повернувшись к маленькому музыканту, Сергей протя­
нул к нему руку:
— Сегодня вы поднимаете тихий бунт!
Варламов никак не ожидал, что его обвинят в бунтар­
стве, и стыдливо, но с достоинством поднялся.
— Молодой человек! Не может быть!
— Может, — рассмеялся Сергей. — Что такое бунт?
Это протест против существующего в этом доме порядка.
Я слыхал ваши слова. Простить человеку человеческое, а
если он друг, то простить вдвойне. А в этом доме не со­
гласны прощать. Здесь от человека требуют высокой чест­
ности и принципиальности. А если он друг, то требуют
вдвое. Другом может быть только очень честный и очень
хороший человек. Прочтите, что завещал боец револю­
273


ции. — Сергей указал на портрет Антона Комаристова. —
«Верен идее Ленина до конца». Вы говорите, прощать че­
ловеку. А если человек — враг? Не простим, друзья мои
дорогие, тому человеку. И не будем даже слов таких гово­
рить. Не будем.
Сергей схватил руки стыдливого бунтовщика и крепко
пожал их.
Савелий Семенович, желая сказать что-нибудь очень
значительное, ударил по столу кулаком и с сердцем произ­
нес:
— Эх!
— Вот и все, — безмятежно улыбнулся Сергей.—
И еще она хочет,— он сказал это нежным шепотом,— чтобы
сейчас, как и всегда, выпить чайку. И пусть останется все
по-прежнему.
И все стали делать вид, что действительно ничего не
произошло, но эта игра долго не могла продолжаться. Пер­
вой не выдержала Ольга и, сославшись на усталость, ушла
к себе.
Ольга хотела, чтобы все осталось по-прежнему, и верила
в такую возможность, считая, что все зависит только от
нее самой. Сохраняя внешнее спокойствие, она горячо взя­
лась за работу, по целым дням пропадая в школе, где скоро
должны были начаться занятия.
Она любила. В сердце ее продолжал жить образ Вик­
тора таким, каким она узнала его. Рассудок же, неумо­
лимый и холодный, требовал забыть все, вычеркнуть ра­
дость, которая была.
Любовь стала мукой, и надо было отделаться от нее.
Сердце и разум, когда они одинаково сильны, не могут ус­
тупить без борьбы. Но разум, как бы он ни был силен,
одержав победу, все же бессилен против памяти сердца.
Виктора не существовало больше, но в самом тайном угол­
ке сердца сохранилось чистое, радостное, как драгоценный
кристалл, сияющий в темноте, чувство первой любви.
Большое настоящее потрясение не вызывает слез, по­
этому все в доме были убеждены, что Ольга и в самом деле
начинает забывать свое горе, и все в доме, глядя на нее,
делали вид, что ничего не произошло.


Глава

четвертая

МУЗЫКА
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется...

А. Пушкин

1

Прошел год.
Постепенно, словно остывая, исчезла память о страшных
днях. Так исчезают детали пейзажа в наступающей тем*
ноте, когда гаснут последние отблески дня. Вот уже скры­
лось солнце, лучи его бледнеют, уступая место синим теням.
Еще слабо, как погашенные факелы, рдеют вершины гор,
но все, что находится ниже их, уже расплывается в сумер­
ках. Наконец и горы теряют свои мягкие формы, вырисо­
вываясь нечетким контуром на темном небе.
Исчезла, расплываясь в сумраке, память о Викторе.
Она старалась уничтожить все, что сколько-нибудь напо­
минало о нем, и все в доме по молчаливому договору не
вспоминали прошлого. Ольга с чисто женской деловитостью
и даже не свойственной ей мелочностью всячески способ­
ствовала этому.
Но оставалось одно самое большое и осязательное на­
поминание, от которого нельзя уйти, — это Владик. Можно
было утаить от него все, что связано с отцом, можно выду­
мать любой предлог, оправдывающий исчезновение его, но
как спасти сына от повторения видимых или подчас еле за­
метных повадок отца?
Конечно, наследственность — чепуха. Это понимала
Ольга. Но все же ей казалось, что мельчайшая деталь,
жест и даже взгляд, если дать им развиться, неизбежно
тайной тропой приведут к повторению худших качеств.
275


Наблюдая за Владиком, Ольга придирчиво следила за
каждым движением его, настойчиво искореняя все, что
сколько-нибудь напоминало ей Виктора. Она то и дело за­
глядывала в свою память. Постепенно она создала нового
Виктора, очень похожего на того, которого знала. Но этот
новый образ состоял из одних отрицательных деталей, к
которым отнесено было все, свойственное бывшему ее мужу.
Так удачный шарж бывает похож на оригинал.
Воспитание Владика строилось на прочной основе, соз­
данной в доме Комаристовых. Это воспитание получила она
сама и считала его лучшим. Сына своего она повела по тем
же дорогам, которые прошла сама, держась за надежную
руку своей матери.
Когда Владику исполнилось четыре года, он уже знал
все рассказы о Володе Ленине. Трогательные и поучитель­
ные, они переходят из поколения в поколение, не обрастая
небылицами, не превращаясь в сказку, потому что сама
простота и правдивость этих рассказов составляют их жи­
вую прелесть, не требующую прикрас.
Как и Ольга сама, Владик приучился сравнивать свои
поступки с поведением неизменного своего товарища и
сверстника, веселого, шаловливого и чуть лукавого Володи.
Потом, поднимаясь и мужая, он узнает о нем, о его
делах, постигнет его мудрость, его великую любовь, его
стремление вперед к новому, только к новому. В том и за­
ключена могущественная сила этого образа, что она ведет
человека от колыбели до самого конца жизни, являясь
неизменным путеводителем.
2
Зимний вечер собрал всю семью в маленьком зале.
Савелий Семенович, расстегнув китель, похаживал по ком­
нате, соображая, походить ему еще, или уже пора ужинать.
Эсмеральда, не умеющая сидеть сложа руки, вышивала не­
правдоподобные голубые розы и по привычке слегка по­
учала Савелия Семеновича:
— Не понимаю, какие у вас могут быть причины отка­
зываться. Сейчас вы простой телеграфист, а там будете
начальником. Всю жизнь телеграфист. С ума сойти.
— Начальник из меня, как из вязального крючка
удочка, — гудел он, недовольно поглядывая на жену, ко­
торая из женского тщеславия подбивала его на неспокой­
ный путь карьеризма, как ему казалось.
276


— Поздно мне в начальники идти. Молодые есть. Ушли
мои годы.
— Ох уж ваши годы, — вздохнула Эсмеральда, и на ее
щеках вспыхнул румянец.
Заметив это, Савелий Семенович самодовольно крякнул
и кончиками пальцев взбил свои усы.
Ольга, не вмешиваясь в бесполезные уговоры, читала у
стола. Перевертывая страницу, она бросала внимательный
взгляд на сына. Савелий Семенович принес ему сегодня
большой автомобиль, и Владик, упершись руками в борта
кузова, с грохотом катал его по полу, губами изображая гу­
денье сирены. Поглядывая исподлобья блестящими глаза­
ми, он совершал рейсы по всему залу, и, когда Савелий
Семенович останавливался, он проезжал между его рас­
ставленными ногами, крича:
— Под мостом проехали!
Потом ему надоела игра, и он, усевшись на скамеечке,
притих. Вот уже несколько вечеров с ним повторяется одно
и то же. Наигравшись, он, словно с разбегу, останавли­
вался, бросая свои шумные игры, и садился в уголок.
Молчал и к чему-то прислушивался.
Эта новая черта в поведении сына заинтересовала Оль­
гу. Она не могла понять ее причин и пока только наблю­
дала.
— Притих? — спросила Владика Эсмеральда. — Спать
захотел. Набегался. Ну, пойдемте ужинать.
Воткнув иголку в вышиванье, она танцующей походкой
скрывается в столовой, где уже звенят тарелки и стаканы,
расставляемые сонной Кириллихой.
— Пойди ко мне, маленький мой, — позвала Ольга.
Владик подошел, положил руки на колени и, запрокинув
голову, вопросительно посмотрел на Ольгу. Потом вдруг
тихо сказал:
— А дедушкин стакан поет: «На-лей».
Боясь излишней игры фантазии, Ольга укоризненно
протянула:
— Что ты, Владик, разве стаканы поют?
Оказалось, что стаканы поют на разные голоса и каж­
дый о своем. На этом Владик упорно настаивал. Оказа­
лось также, что поют и еще многие вещи. У вилок, на­
пример, голоса тоненькие, как у маленьких девочек, а та­
релки глухие — петь не умеют. Когда их ставят на стол,
они кашляют, как старухи.
277


— Да ты же послушай, мамулька, да послушай же, —
настаивал он, странно блестя глазами и смеясь от счастья,
что проник в одному ему доступный чудесный мир, где
слышны голоса вещей.
Он настаивал с таким торжествующим упорством, что
Ольга больше не разуверяла его. Она начала тщательно
наблюдать за сыном, за его поведением, за его играми, ста­
раясь проникнуть в мир сына. Больше, чем простую игру
фантазии, подозревала она.
Однажды, вернувшись из школы, она остановилась в
прихожей, услышав тихий голос Владика. Он один играл
в столовой. Он что-то невнятно говорил, делая большие
паузы, прислушивался и снова начинал говорить тихо, от­
рывисто. Так шепчут дети, играя в одиночестве. Они раз­
говаривают с воображаемыми собеседниками, отвечая за
них, поясняя события.
Она заглянула в дверь. Владик стоял на стуле, держась
за его спинку, и прислушивался. Потом он быстро заго­
ворил:
— Все посуды зазвонили... Как плита крикнет: «Жар­
ко!» А ножи: «Так-так-так». Заскрипела мясорубка, очень
ей не хочется. Расплакалась.
Ольга услыхала тоненькое поскрипывание мясорубки,
доносившееся из кухни.
В это время там уронили поднос. Великолепный про­
тяжный звон ошеломил Владика. Он восторженно расши­
рил глаза.
— Ча-анг!
Соскочив со стула, он повторял упоенно:
— Чанг! Чанг!
Прыгая вокруг стола, он пел одно это слово, понижая
и повышая звук. Он был похож на дикаря, самозабвенно
отбивающего такт в священном танце. Глаза его горели
восторженным мальчишеским удальством. Он прыгал и пел,
оглашая дом звонким своим голосом:
— Чанг! Чанг! Чанг!

3
Наконец Ольга решила проверить свои предположения.
Он$ принесла в свою комнату дядину гитару. Владик стоял
перед диваном, навалившись на него грудью, и задумчиво
обводил пальчиком голубые разводы.
278


Ольга сыграла простенькую мелодию. Владик, занятый
своим делом, казалось, не обратил на музыку никакого вни­
мания.
Положив гитару на диван, неподалеку от сына, она ото­
шла и занялась разборкой книг на этажерке, украдкой на­
блюдая за сыном.
Гитара для Владика не была новостью. Он даже как
бы не замечал ее, когда она появлялась в руках деда или
матери. Но сегодня он вдруг обратил на нее внимание. По­
дойдя к дивану, он тронул пальчиком одну струну. Раз­
дался густой протяжный звук. Он долго дрожал в корпусе
инструмента. Когда он замер, Владик снова повторил его
и снова долго слушал.
Потом он перешел на другую струну, прислушиваясь к
ее звучанию. Так он перебрал весь аккорд.
— Поиграй, поиграй еще, — словно мимоходом позво­
лила мать.
— Я не умею, — вздохнул Владик.
Она нажала его пальцем на струну — раздался звук
выше, чем на свободной струне. Так, передвигая палец Вла­
дика, она проиграла ту же мелодию, что играла сама. Вла­
дик, заметив это, сказал:
— Это твоя песня.
Гитара пролежала весь день в комнате на диване, но
Владик больше не подошел к ней, и Ольга решила, что
ошиблась, предполагая пробуждение ранних музыкальных
способностей у сына.
Это очень ее огорчило. Но какая-то неотвязная мысль
овладела ею. Она продолжала наблюдать за ребенком с
такой пристальностью и с такой болезненной придирчиво­
стью, словно здесь решалась его судьба.
Как-то вечером она взяла его на руки, сказала:
— Вырастешь большой и будешь музыкантом.
— Не буду, — решительно заявил ребенок.
— Почему?
— Нипочему. Я сказал, буду автомобильщиком, потом
самолетчиком.
И, болтая ногами, он загудел, изображая не то авто­
мобиль, не то самолет.
Она пробовала брать его на концерты, но в первый раз
он безмятежно уснул во время исполнения какой-то скри­
пичной сонаты, а на другом концерте, когда пела молодая
279


солистка гастролировавшей в городе оперы, он вдруг на
весь зал заявил:
— Мама, у нее рот, как у лошади.
Вокруг засмеялись, зашикали. Пришлось срочно поки­
нуть зал.
Одевая его в гардеробной, Ольга, покрасневшая от сты­
да за выходку сына, сказала:
— Ну разве так можно, Владик. Тетя очень хорошо
пела.
— Ничего не хорошо. Рот открыла большой и зубы по­
казывает...
— Ты ничего не понимаешь,—говорила Ольга, сдер­
живая смех, — всем очень понравилось.
— А почему все радовались, когда она замолчала? За­
смеялись, захлопали?
Гардеробщик, подавая пальто, вежливо заметил:
— Голосистая, это верно. Взрослые и то не все одоб­
ряют.
Шли по улице. Предвесеннее солнце рассыпало алмаз­
ные искры по голубому снегу. С крыш срывались длинные
сверкающие сосульки и падали, разбиваясь. Перед падением
они плакали звонкими искрами слез.
Шагая по талому снегу, Владик напевал в такт шагам:
— Ка-ап, ка-па, ка-па. А-ахх1 Сосульки поют, поют, да
как сорвутся: а-ахх!
Ольга растерялась. Владик слышал музыку во всем, что
его окружало. Для него все звуки, издаваемые окружающи­
ми его вещами, являлись песней, он тонко подмечал не
только звуки, но и характер их. Он, словно маленький ска­
зочный гений, понимал язык вещей, улавливая во всем
чудесную гармонию. Но эн упорно не слышал звуков, ко­
торые издают инструменты Ольга замечала это, но не
могла понять причин такого, как ей казалось, несоответ­
ствия. Обратиться к педагогам и людям, более сведущим
в музыке, она еще не решалась, опасаясь, что ее обманы­
вает материнское пристрастие.
И она наблюдала внимательно и терпеливо, то укреп­
ляясь в своих надеждах, то отчаиваясь.
Конец ее нерешительности положил сам Владик. Ранней
весной, когда все: и воздух, и тепло, и первые почки —
кажется хрупким, как льдинки по утрам, Ольга вернулась
из школы. Овеянная весенней свежестью, легкая й ожив280


ленная, как сама весна, она стремительно вошла в дом.
Кириллиха сказала, что в зале ждет гость.
В зале сидел Сергей Вьюга и о чем-то весьма серьезно
беседовал с Владиком. Разговор так увлек их обоих, что
они заметили появление Ольги только тогда, когда она
заговорила.
— Ну вот, наконец-то, пропадущий!—звонко восклик­
нула она и, как прежде, просто, словно только вчера рас­
стались, поздоровалась: — Здравствуй, Сережа.
Он поднялся, смущенный, и, пожимая ее горячую руку,
не мог оторвать восхищенных глаз от ее свежего сияющего
радостью жизни лица.
— Здравствуйте, — тихо проговорил он. — Здравствуй,
Ольга.
— Ну вот и хорошо, что наконец зашел, — заговорила
Ольга, усаживаясь и приглаживая растрепанные волосы •
сына.
— Большой у меня потомок. Ну, иди побегай,— сказала
она сыну.— Ты, Сережа, мне все расскажешь, все свои мыс­
ли, глубокие и мелкие. Ты долго не приходил, и я, кажется,
могу понять тебя. То, что не пускало тебя ко мне в эти
трудные дни, это я понимаю... О чем вы тут беседовали?
Сергей просто ответил:
— О тебе.
— Ого! И что же?
— Владик объяснялся в любви к тебе,
Ольга рассмеялась:
— А ты?
— Я тоже.
— Веселый разговор. Владику простительно. Он ма­
ленький. А ты, Сережа?
— А я? — грустно улыбнулся Сергей. — Что же я?
Мне эта тема еще никогда безнаказанно не проходила.
— Но я не создан для блаженства, ему чужда душа
моя, — покачивая головой, пропела Ольга и вздохнула.—
Старая тема, Сережа. И лучше не надо возвращаться к
ней. Я не меняю своих отношений в зависимости от собы­
тий. Ты не знаешь, сам не знаешь, как ты дорог мне. Как
я люблю в тебе умного, понимающего друга...
Она вздохнула, легкая тень тоски прошла по красивому
ее лицу, но она отогнала ее от себя и, встряхнув головой,
звонко спросила:
19 Новый Веней
281


— Ладно? Не надо об этом. Да? А сейчас расскажи,
что делаешь. Ты от нас не уйдешь скоро.
Сергею стало очень хорошо и очень грустно от того,
что сказала Ольга, и от того, каким голосом сказала она.
И вообще она такая новая, и вместе с тем ничего не изме­
нилось в ней.
— Ладно, — согласился он. — По совести скажу тебе,
что я очень люблю тебя, Ольга. Нет, я больше не буду.
Это я так, к сведению. Как говорится, к порядку ведения
собрания. Чтобы помнила об этом на всякий случай своей
жизни. Вот и все, что я могу рассказать о себе.
— Ну и неправда. Я ведь читаю газеты. Ты, Сережа,
очень вырос за это время, и мысли возмужали, и голос —
я про литературную, про газетную возмужалость говорю...
Про твои очерки и рассказы. Многие из них я храню. Нет,
это очень важно для того, чтобы ты понял, о чем я гово­
рила с тобой, когда тебя со мной не было. А ведь когда
ты шел сюда, то думал застать неутешную вдову? Да?
Не отвечая, Сергей заглянул в ее лучистые глаза, сияю­
щие свежестью, но еще более глубокие, чем прежде.
— Ты не раскаиваешься ни в чем, Ольга?
— Нет, — не раздумывая, словно ждала этого вопроса,
ответила она. — В счастье не раскаиваются. Даже в самом
крошечном, мимолетном счастье. А потом то, что случи­
лось, в этом я не виновата, и мне не в чем упрекать себя.
Я ни одной минуты не кривила душой. Даже, когда я мог­
ла бы спасти свое счастье, вот так просто, одним пальцем
взять и поставить на место. Я об этом и не подумала. По­
тому что это было бы против совести. Понимаешь ты меня,
Сережа? Ведь никто ничего не знал, он был на хорошем
счету, с полным правом на это. И у него за настоящее со­
весть чиста. Мне пришлось бы только простить его обман.
И я простила бы, если бы он только меня обманул. А он
лгал всем и не мог, не имел сил признаться в этом. Он
ушел, чтобы сознаться, но что-то оказалось сильнее моей
любви и его любви ко мне. Вот это простить трудно. По­
нимаешь, Сережа? Если он мог пересилить нашу любовь и
забыть ответственность перед обществом, значит, та си­
ла, которая увлекла его, оказалась сильнее. Вот этого про­
стить уже нельзя. В ту ночь он умер для меня, для всех
нас. И я похоронила его, и мне очень тоскливо, до боли
тоскливо без него. Без любимого. А другого я не знаю,
другой ушел ночью. Вот и все...
282


Наступило молчание, Сергей смотрел куда-то в сторо­
ну, но образ Ольги, чистый образ, навсегда поселившийся
в его сердце, стоял перед его глазами.
С нежной строгостью он посмотрел на нее:
— Я всегда так думал о тебе. Я очень рад, что не
ошибся.
Продолжая говорить, он заметил, что Ольга прислуши­
вается к чему-то. Прислушивается напряженно, и какая-то
робкая улыбка проступает на ее лице.
Прислушался Сергей.
Откуда-то издалека неслись тихие басовые звуки, на­
поминающие тоскливую музыку Серенького Козлика, когда
он ночью, возвращаясь с работы, несет на плечах медного
своего удава. Но сейчас стоял сверкающий день, и звуки
не были так уверенны и тоскливы.
— Сережа, — прошептала Ольга, — он, понимаешь, это
Владик.
4
Взбегая по лестнице, Ольга заметила, что Сергей сле­
дует за ней. Она обернулась и прошептала:
— Тише. Я потом расскажу.
В полураскрытую дверь виден был Владик. Он стоял
перед диваном, на котором лежала гитара. Он клал паль­
чик на струны, прижимал их и воспроизводил слышанную
им мелодию детской песенки про серенького козлика.
Лицо его имело хотя и очень сосредоточенное выраже­
ние, но видно было, что он просто забавлялся.
Когда Ольга тихо спускалась вниз, глаза ее сияли сча­
стьем. Она вся светилась тихой, внутренней радостью.
— Сережа, это так хорошо. Так хорошо, — повторила
она.
И, вспомнив, наконец, что он-то еще ничего не знает,
она, улыбаясь все той же чистой улыбкой, рассказала, как
долго и как пристально наблюдает за поведением сына.
— Больше всего я боюсь, чтобы он не был похож на
отца. Нет, даже не в поступках, не в жестах, хотя и это
опасно. Даже наружное видимое сходство пугает меня.
Я не могу представить себе, чтобы мой сын унаследовал от
отца хоть крупинку внутренних его качеств. Может быть,
это глупость. Характер по наследству не передается. Но ты
представить не можешь, как меня радует все, что несхоже.
И вот — музыка. Виктор не был музыкален. Он ничего не
283

19*


понимал в музыке, ну, просто не замечал ее. А Владик, я
убедилась сегодня, он музыкант.
И она рассказала несколько случаев проявления необы­
чайного слуха и музыкальности сына.
— Это надо проверить, — с какой-то восторженной
серьезностью проговорил Сергей. — Может быть, он ге­
ний. Это мы устроим. Почему же наш город, давший миру
Ленина, Гончарова, Языкова, не может дать Владимира
Комаристова?
- Ну, уж ты хватил, Сережа! — счастливо засмеялась
Ольга. — Да не в этом дело. Я хочу воспитать такого
сына...
— Подожди, Ольга, — перебил Сергей ее страстную
речь, — ведь у нас в городе есть музыкальная школа. Я до­
говорюсь, когда можно привести туда Владика для про­
верки.
На другой день Сергей позвонил Ольге, сообщив, что
сегодня в двенадцать часов можно прийти с Владиком в
школу.
В назначенный час они пришли.
Внимание Владика привлек большой рояль, и он все
время, пока ждали появления учителя, вертелся вокруг
него.
Вошел учитель, немного знакомый Ольге. Он угадал ее
волнение, поздоровавшись с ней, потер голую сияющую
лысину, окруженную венчиком черных волос, и неожидан­
но присел на корточки перед Владиком.
— Ну-с, молодой человек, начнем, пожалуй?
Владик, насупившись, смотрел на его удивительную лы­
сину. Она почему-то напоминала ему медную трубу малень­
кого музыканта. Дядя, разговаривающий с ним, тоже был
музыкант.
Владик вежливо спросил, укызавая на голову:
— Она у вас медная?
— Обязательно, — ответил учитель. — Я играю на ней,
ты не слышал?
— Владик! — ужасаясь, воскликнула Ольга.
— Ничего. Это очень хорошо. Я люблю смелых ребят,
которые не прячутся за мамашины юбки.
Владику учитель тоже понравился. И он доверчиво по­
дал ему руку, когда тот позвал его за собой.
Они подошли к роялю, и Владик долго и восторженно
284


слушал многоголосое пение, от которого в черном ящике
инструмента долго что-то гудело...
— Надо учить, — сказал учитель, закончив испыта­
ние. — Конечно, пока еще рано делать предположения, но
мне кажется, что тут стоит поработать.

5

Голубая светелка всегда радовала Ольгу своей чисто­
той и солнечным светом, который, казалось, пронизывает
все бодрой и бурной радостью.
Солнечные лучи вваливались по утрам в широкие стек­
лянные двери, бесцеремонно поздравляли с добрым утром,
бесчинствовали на балконе, на полу, добирались до кро­
вати, поднимая на ноги всех. Горячая их вакханалия не
имела предела.
Владик вставал, едва только золотые солнечные руки
лучей принимались ворошить его волосы, такие же блестя­
щие и легкие, как солнечный свет.
Каждый начинающийся день казался ему чудом, изу­
мляя своей яркостью и новизной, обещая необыкновенные
приключения.
Он выбегал на балкон. Волны свежего воздуха, напо­
енного солнцем, щебетаньем птиц, запахом тополей и си­
рени, подхватывали его, и казалось, что он летит, захлебы­
ваясь от счастья, в далекие голубые дали.
Отсюда, с высокого балкона, видны необъятные сады,
широкая сверкающая Волга в золотой оправе песков с
плывущими в ней белыми и золотыми облаками.
А дальше заволжские поля с бесчисленными рощами,
озерами, еще дальше горы, горы розовые, зеленые, сирене­
вые, а совсем далеко — голубые, сливающиеся с опаловой
далью. Но знал Владик, что и там еще не конец. Там, за
горами, за лесами, есть удивительные, сказочные страны,
а еще дальше таинственная черта-граница, обрывающая его
мир. За этой чертой начинается заграница, тоже необыкно­
венная, но совсем не* похожая на золотую солнечную полусказку, полужизнь, в которой он жил.
Из комнаты слышится голос, завершающий тот велико­
лепный солнечный аккорд, которым открывается утро. Го­
лос матери — лучшая музыка в мире.
— Солнышко, ты где?..
Владик спешит на зов. Мамины руки, такие теплые,
мягкие и золотые, как и все в это утро, обнимают его,
285


приглаживают мягкие колечки волос, горячие губы мягко
прикасаются к его лбу и шепчут какие-то ликующие и лас­
ковые слова.
Владик проводит пальцами по ее тонким вздрагиваю­
щим векам с длинными черными ресницами, по розовым
бархатным щекам.
— Вчера летел самолет, высоко-о! Он пел.
Мама смотрит на него внимательно. Она теперь знает,
что для мальчика озвучен весь мир. Вот он мягко от­
страняется от нее, подходит к столу, где лежит его ма­
ленькая скрипка.
Здоровый, загорелый, в одних красненьких трусиках, он
прижимает скрипку к подбородку. Глаза его удивленно
смотрят в пространство. Раздаются низкие басовые звуки.
Сначала тихие, они все нарастают, крепнут, наполняются
металлическим звоном, все выше, выше и улетают легко,
как воздух.
Владик звонко смеется:
— Улетел! Ты слышала? Сначала загудел, а потом за­
пел, и крылья совсем прозрачные от солнца.
Ольга ловит каждое слово сына. Больше всего она опа­
сается, чтобы его одаренность не помешала ему, не превра­
тила его в преждевременного гения, заносчивого и сознаю­
щего свою необыкновенность. Ее радует его смех, его про­
казы, его мальчишеские игры, и она втайне довольна, когда
слышит уличную ребячью ссору, в которой попадает и ему
наравне со всеми. Она оберегает его от похвал, с такой
щедростью расточаемых добрыми знакомыми. Все в доме
знают об этом и обращаются с ним как с самым обыкно­
венным мальчиком.
Вскоре после того, как Владик начал посещать город­
скую музыкальную школу, приехал из Московской консер­
ватории профессор, очень знаменитый и строгий.
Ольга, по совету старого учителя, который занимался
с Владиком, повела к нему своего сына. Их принял моло­
дой человек с бледным лицом. Это был профессор. Она,
ожидая встретить убеленного сединами мастера, растеря­
лась и, с трудом называя его профессором, рассказала о му­
зыкальных способностях сына встревоженно, словно гово­
рила об опасной болезни.
Он глядел на нее грустными черными глазами, погла­
живая тонкими пальцами подлокотник дивана.
— Попробуем, — сказал он, утомленно вздыхая.
286


После первой же пробы он оживился, от утомления не
осталось и следа, глаза его заблестели.
— Ого! — воскликнул он оживленно и с юношеской
живостью, столь свойственной его возрасту, заговорщи­
чески подмигнул Ольге. Она побледнела от ожидания, по­
няв, что сейчас решается судьба ее сына.
Профессор усадил ее на диван рядом с собой. Владик,
воспользовавшись тем, что его оставили в покое, востор­
женно разглядывал блестящий портсигар, лежащий на
столе.
Профессор сказал, что у мальчика замечательный слух
и необыкновенная музыкальная память, воздерживаясь от
более глубоких суждений.
— Надо учить. Учить немедленно и систематически.
Я дам указания здешним педагогам. А потом видно будет
Во всяком случае мальчик с задатками... Незаурядными.
В это время мальчик с незаурядными задатками, все­
цело поглощенный заманчивым блеском разноцветных ка­
мушков на портсигаре, посапывая от усилий, пытался
открыть его. Увидав его за этим совершенно заурядным
занятием, профессор рассмеялся.
— Больше всего берегите его и себя от зазнайства.
Пусть он будет для вас самый обыкновенный мальчишка.
Профессор поговорил с учителем музыки, старым опыт­
ным преподавателем, дал свой адрес. Записывая Ольгин
адрес, он сказал:
— Это можно бы и не записывать. Таких немного.
Она шла из школы, и светлая улыбка играла на ее
лице, а в глазах появилась сосредоточенная строгость.
Дома она бросилась на грудь Савелию Семеновичу и раз­
рыдалась:
— Дядя, ты знаешь, дядя!..
— Ну, что ты, что ты, — растерянно твердил Савелий
Семенович, по-своему истолковывая слезы молодой ма­
тери. — Не всем же быть Моцартом и Сальери или, на­
пример, Капустиными.
Капустина он помянул неспроста. Это был знаменитый
в городе музыкальный деятель, новаторство которого зашло
так далеко, что он исполнял фокстроты на сапожных колод­
ках, подбирая их по величине; был не понят публикой и,
не надеясь преодолеть музыкальный консерватизм, органи­
зовал первый в городе джаз, где временно приходилось
применять обыкновенные музыкальные инструменты.
*

287


— Да нет же, дядя, как ты не поймешь...
— Я, племянница, дорогая моя, в женских слезах, слава
богу, не разбираюсь.
Ольга счастливо рассмеялась.
— Дядя, у него очень большие способности. Очень
большие, даже страшно!
Тут пришла очередь растеряться дяде. Он удивленно
поднял черные скобки своих бровей:
— Вот и пойми, отчего женщины плачут. Так ведь это
великолепно! Ты расскажи все, подробно. Постой, я Эсме­
ральду позову, Кириллиху позову. Никого нет, пусть бы
послушали, каков наш род Комаристовых. Эсмеральда! —
восторженно буйствовал дядя. — Да иди же скорей! Эх,
Серенького Козлика нет.
Ольга замахала на него руками.
— Да что ты, дядя! Ах, дядечка!
Усевшись в зале на диване, устроили семейный совет,
— Вот верьте или не верьте, — таинственно сообщила
Эсмеральда, — а я видела вчера во сне нашего ангелочка, и
был он весь в грязи испачканный.
— Это ты и на яву можешь увидеть,— проворчал дядя,
растроганно двигая бровями, — при чем тут грязь?
— Грязь—это слава! — пояснила Эсмеральда и начала
было докладывать, как она и себя в детстве видела тоже
испачканной до невозможности, но Савелий Семенович пе­
ребил ее:
— Постой. Не лезь с глупостями. Тут надо обсудить
важные вопросы. Ведь о нем, может, через несколько лет
писать будут, и напишут: у истоков его жизни стояли та­
кие-то и такие-то. А?
Каменное лицо Кириллихи дрогнуло, слабая улыбка за­
светилась в сонных глазах.
— Ну, чай, про истоки-то не напишут, — недоверчиво
проговорила она. — Срам. Я их тряпкой вытирала, истокито эти...
И она обтерла фартуком губы, словно стыдясь, что ей
пришлось присутствовать при столь интимных делах буду­
щего гения.
— Милые вы мои! Хорошие!— радостно смеялась
Ольга, обнимая сидевших по обеим ее сторонам Эсме­
ральду и дядю.
Она вдруг затихла, сосредоточенно помолчала и напом­
нила о предостережениях профессора.
288


— Долго ли мальчика избаловать. Это правильно, —
согласился дядя, — но тут есть одно но. Скажи, подниму
ли я руку для физического, так сказать, вразумления, если
он, будущий гений, совершит озорство?
— Вы уж скажете!—пылко воскликнула Эсмераль­
да.— Гений. Это страшное слово, когда его дома говорят
про ребенка. Я знаю. Я насмотрелась у себя в театре на
таких «гениев». И не говорите этого слова, Савелий Семе­
нович.
Она проговорила все это с такой убежденностью, что
Савелий Семенович ничего не мог возразить. Конечно,
Эсмеральде хорошо известны все эти театральные тонко­
сти. Но на всякий случай он проворчал:
— Ну да ладно! Чего это ты на меня налетаешь!..
Говорили долго, мечтали и порешили, что все должно
остаться по-старому. Но все почувствовали, что в тихой
пристани появилось что-то значительное, наложившее на
все особый отпечаток.
6
В этот вечер Ольге не спалось. Она сидела на балкон­
чике, умиленная, счастливая, охваченная материнской гор­
достью, выше которой нет ничего на свете, потому что в
ней живет высокое сознание своей значимости. Сын, рож­
денный ею, может быть, явится гордостью своего народа.
Все ее муки, все материнские ее подвиги, всю любовь и
нежность, все радости жизни, все счастье борьбы и побед
он воплотит в музыке. В этом теперь его жизнь.
Уже давно наступила летняя ночь. Тишина, не нару­
шаемая ни единым звуком, стояла над миром. Влажный,
теплый воздух был неподвижен, очарованно замерли то­
поля, какое-то настороженное томление таилось в ночной
тишине. В такие минуты не жалеешь ни о чем, ни о чем не
думаешь, все подчинено великому очарованию ожидания.
Сколько времени так сидела она? Наверное, долго,
потому что уже издали чуть слышные долетали до нее зна­
комые звуки.
Они приближались. Маленький музыкант возвращался
домой с работы, на ходу играя любимую песенку дочери,
которая все еще оставалась для него маленькой девочкой,
засыпавшей под вздохи Могучей трубы.
289


Сколько раз слышала Ольга тоскливую эту песенку,
но сегодня впервые толкнула сердце тихая тоска, без жа­
лоб, без упреков. Маленький Серенький Козлик, ты ока­
зался сильнее всемогущей судьбы, и на громоздком грубом
инструменте, который взвалила она на хрупкие твои плечи,
ты сыграл нежнейшую из песен любви, любви к ребенку.
Какое робкое, но чистое сердце бьется в груди твоей!
; Жил-был у бабушки серенький козлик». Песенка о хрупком
счастье маленького человека, о его любви, трепещущей на
суровом ветру. Ольга улыбалась задумчивой, тихой улыб­
кой. Серенький Козлик. Была, была у нее любовь, и какието волки напали на нее, растерзали, уничтожили. Оставили
рожки да ножки. Нет, не то. Ничего не могли поделать
с ней серые волки. У нее есть такая любовь!
Внизу тихо распахнулось окно. Савелий Семенович
тоже не спал.
— Эй! Иван Степанович! — окликнул он маленького
музыканта.
Музыкант вздохнул, не отнимая мундштука от губ, от­
чего вздох его, повторенный трубой, прошумел тяжко, слов­
но тополь на знойном ветру.
— Не спите, Савелий Семенович? — грустно осведо­
мился он, подходя к окну.
— Не сплю, — вздохнул и Савелий Семенович,—не до
сна. Скоро мы с тобой на пару по ночам играть станем.
Ты на трубе, а я уж сам не знаю, на чем бы таком тоску
изобразить. Я, слышь-ка, волком выть буду. Право!
И он счастливо рассмеялся.
— Ас чего это вы начнете волком выть? — полюбо­
пытствовал Иван Степанович.
Савелий Семенович многозначительно крякнул. В сущ­
ности, он был очень доволен и маленького музыканта оста­
новил именно для того, чтобы поделиться с ним своей
радостью.
— Внучонка тоже в Москву скоро отправлять буду.
В консерваторию. Да ты лезь ко мне. Поговорим. Лезь
в окно. Ну, давай руку.
Маленький музыкант, увлекаемый сильной рукой хо­
зяина, тотчас же оказался в комнате. Его огромная
труба, оставленная в палисаднике, свернувшись в толстые
кольца, грелась под луной, тускло поблескивая в траве.
Ольге захотелось пойти к ним. Она тихо закрыла дверь
на балкон и спустилась вниз. В комнате дяди слышалась
290


тихая беседа. Савелий Семенович рассказывал о свидании
Ольги с московским профессором. Ольга слушала, стоя
за дверью. Она не хотела смущать рассказчика, который
от увлечения и гордости изрядно привирал, превознося
гениального внука.
Она вошла, когда Савелий Семенович закончил свое
повествование и Серенький Козлик о чем-то тихо расспра­
шивал, проникая в подробности. Появление Ольги немного
смутило обоих.
— Не могу спать, — сказала она, присаживаясь на дя
дину постель.
— Я понимаю ваше состояние, — почтительно обер­
нулся к ней маленький музыкант. — Ваш сын уходит в мир,
на который мы смотрим сняв шляпы. Вершины искусства
доступны избранным.
— Ну, я постараюсь не отставать от моего сына. Да
он один и дороги не найдет.
Маленький музыкант вздохнул:
— Один? У моей дочурки оказалось столько провожа­
тых и телохранителей, что меня сразу оттерли в сторону.
Ее понесли на руках. А я остался один.
Он еще раз так горячо вздохнул, что казалось неверо­
ятным, как в маленьком теле поместился такой огромный
вздох.
— Вы сами виноваты, — заметила Ольга, — нельзя от­
ставать от своих детей. Надо, чтобы они всегда чувство­
вали родственную привязанность. Чтобы любили вас не по
обязанности, не по привычке, а настоящей родственной
любовью.
Она говорила горячо, стремясь заглушить в себе опасе­
ния, вызванные горькими жалобами маленького музыканта,
положение которого так понятно стало ей сейчас.
Нет, Владик не будет таким, как его дочь, она не до­
пустит этого.
— Надо стать достойной своего ребенка, даже если он
будет великим человеком.
— Она скоро на большую сцену выйдет, а я так и
останусь последним человеком в оркестре.
— Это ничего не значит. Дело не в положении, ко­
торое занимаешь. Должна быть постоянная сердечная
связь.
Маленький музыкант сказал, что он дочь свою не ви­
дал с тех пор, как она уехала в Москву,
£91


— Сами виноваты. Я буду в Москве, разыщу ее. Она
поймет то, что я скажу ей. И приедет, обязательно приедет.
Уже совсем рассвело, когда маленький музыкант вспом­
нил, что пора идти домой. Он спустился в палисадник.
Труба его, потускневшая от росы, лежала на траве. Он
поднял ее и надел через плечо, как солдаты надевают ска­
танную шинель. Широкий зев трубы свесился вниз.
— Доброго утра,— покачиваясь, произнес он, глядя в
раскрытое окно. — Спокойной ночи.
Он снял шляпу. Буйные его волосы живописно взмет­
нулись над головой. Он поклонился, размахивая шляпой
перед собой.
— Низкий поклон вам, Ольга Антоновна, от малень­
кого человека. Я не забуду этого. Никогда не забуду.
— Постой, постой, — донесся из окна голос Савелия
Семеновича, — кого ты не забудешь?
Маленький музыкант рассеянно хлопал глазами.
— Мне показалось, вас двое. Я вижу два лица.
— Ты просто пьян, у тебя в глазах двоится, — расхо­
хотался Савелий Семенович. — Разговариваешь с Ольгой,
а она уже десятый сон досматривает. Часов, я думаю, семь
или больше.
Иван Степанович улыбнулся, и какой-то огонек блеснул
в его печальных глазах. Он поднял трубу и снова опустил
на плечи. Вытащив из кармана медный мундштук, он при­
ладил его на место, и снова блеснули его глаза.
И вдруг, как далекий гром, раздался звук.
— Что ты, — замахал на него Савелий Семенович.
— Серенаду, — ответил маленький музыкант, на се­
кунду отрывая губы от трубы.
И он снова, уже со всей силой дунул в трубу, исторг­
нув хриплый стон. Савелий Семенович делал страшные
глаза, махал руками, силился перекричать медный рев,
но все было напрасно. Маленький музыкант трубил, по­
сылая то хриплые, то стонущие звуки, взывая к невиди­
мой даме.
Из соседних домов начали выглядывать встревоженные,
заспанные лица. Савелий Семенович выбежал на улицу и
отнял у музыканта трубу, а его самого совсем уже бесце­
ремонно сгреб своей огромной рукой и потащил в дом.
Скоро все снова затихло, захлопнулось окно, и только
медная труба лежала на зеленой травке двора, блистая под
солнцем.
292


7

Владик проснулся и, лежа в постели, вспомнил, как
ночью кто-то трубил в трубу. Сейчас он решил, что все
это приснилось.
Убедившись, что мама спит, он в одних красненьких
трусиках поспешил на захлестнутый солнцем балкон. Пе­
ред ним весь в нежных туманах, неясный, словно расплав­
ленный утренним солнцем, возник знакомый, но вечно
неузнаваемый пейзаж.
Но самое интересное находилось не там. На зеленой лу­
жайке двора, около крыльца, лежала труба. Большая, спо­
койная, она грелась на солнечном припеке. Даже отсюда,
с балкона, она казалась живой.
На почтительном расстоянии от трубы с одной стороны
сидела на корточках очень юная особа в голубеньком в бе­
лый горошек платьице, с другой — белесоватый дворовый
песик Ершик. Оба не рискуют подойти ближе по различ­
ным мотивам, которые тщательно скрывают друг от друга.
Юной особе в горошковом платьице всего пять лет.
У нее черные локоны, которые приносят ей много горьких
минут. Она очень завидует мальчикам и легкомысленно
мечтает скорее вырасти, приобрести самостоятельность и
отделаться от своего неудобного украшения. Но это, ко­
нечно, потому, что она еще очень юная особа. Глаза у нее
большие и уже сейчас бархатные. Это украшение ее розо­
вого личика не причиняет ей никаких беспокойств, но сколь­
ко хлопот причинит оно в будущем тем самым мальчикам,
которые сейчас являются предметом ее зависти.
Все детское население зовет ее «немецкина дочка», по­
тому что ее мама преподает немецкий язык в девятой
школе.
Она очень любит все таинственное и непонятное; вот
лежит на зеленой травке труба, и какая-то она уж очень
живая. Кажется даже, что она дышит. Подойти девочка не
решается и подбивает на решительные действия Ершика.
— Ершик, куси. Она вовсе не живая! Ну, Ершик же!
Ершик — пес приблудный, пройдошливый, но крайне
осторожный. Он сидит, склонив голову набок, приподняв
одно ухо, и тихонько повизгивает. В нем борются два чув­
ства: подхалимство и трусость. И хочется услужить, и
страшновато. На своем собачьем опыте он убедился, что
293


люди, особенно маленькие, только и заняты выдумыванием
каверз, которые обрушиваются на его собачью голову. И на
все подстрекательства Ершик отвечает лишь вежливым
повизгиванием.
Увидев Владика, он повилял тонким, как прутик, хво­
стиком, но с места не тронулся.
Владик присел на корточки рядом с немецкиной доч­
кой. Она спросила шепотом:
— Живая?
— И вовсе дохлая, — также прошептал Владик, при­
двигаясь к трубе.
— Живая. Она кричать умеет громко-громко, даже по­
разительно. Ершик ее боится. Она проглотить его может.
Такая труба поразительная.
.— Ершик ничего не боится, — возразил Владик, зачмо­
кал и похлопал ладошкой по своей голой коленке, подзы­
вая собаку.
Ершик завизжал еще усерднее, но с места не тронулся.
— Вот видишь, боится.
— Он, этот музыкант, свою дочку трубой выкормил, —
таинственно сообщила немецкина дочка.
Владик насмешливо возразил:
— Что ли, она из трубы обедала?
— Наверно, из трубы, а может быть, еще как. Я сама
слышала, он маме говорил. Она в Москву уехала учиться
на знаменитую артистку. Она так будет петь, так хорошо!
Поразительно петь будет.
Все это было чрезвычайно интересно. Труба приобре­
тала в глазах детей таинственную сказочную силу. Она
притягивала их, и противиться этому притяжению было
уже невозможно.
Только Ершик, достаточно знавший жизнь и Совер­
шенно не видевший ничего таинственного, трезво решил,
что ожидать тут нечего. Он подошел к трубе, которая
пахла пустой кастрюлей, лизнул горячую медь, равнодуш­
но почесал за ухом задней лапой и разочарованно поплел­
ся к своему излюбленному месту около кухни.
— А утром, все еще спали, Серенький Козлик в трубу
трубил. Поразительно громко.
— Зачем?
— А я знаю? Его твой дедушка за спину схватил, да
как бросит, прямо в дверь. Трубу он и уронил. Вот она и
лежит здесь.
294


— А ты?
— А я сижу. Целый час. Ершик со мной. Он очень
рассердился, дедушка твой. Может, он его убил.
Глаза девочки возбужденно блеснули.
— Нет, — недоверчиво протянул Владик. — Когда уби­
вают, кричат.
— А Серенький Козлик и кричать-то не умеет. У него
весь голос в трубу уходит. А ты знаешь что? Сходи, по­
смотри.
Владик послушно встал. Ему и самому было очень
интересно посмотреть, не убивают ли в самом деле малень­
кого музыканта.
Он уже поднимался по ступенькам крылечка, как его
позвали:
— Владик!
Он обернулся, у калитки стоял Сергей Вьюга.
— Дядя Сережа! — заулыбался
мальчик. — Иди-ка
скорей!
— Ну, что случилось, Владик? — спросил Сергей, са­
дясь на траву.
Владик широко распахнул глаза:
— Дедушка убивает Ивана Степановича!
— Да ну? За что же он его?
— Не знаю. Уже, наверное, убил. Вот немецкина дочка
все видела.
Горошковая девочка, гордясь, что она узнала все рань­
ше всех, подтвердила:
— Да, знаю. За то и убил, зачем он так сильно трубил,
когда все спали. Даже поразительно, как трубил.
Сергей сделал серьезное лицо и поднялся.
— Ну, вот что. Я пойду посмотрю, а вы сидите и ни­
кому пока ничего не говорите.


Глава

пятая

ПО ЛЮБВИ ПОМИНКИ
Другие к празднику себя пусть украшают
Ты — праздник украшать собой имеешь дар

Омар Хайям

1

Вот и на нашей улице праздник сегодня. Пятьдесят лет
прожил на свете телеграфист Савелий Семенович Комаристов, из них тридцать пять лет простучал на телеграф­
ном аппарате.
В это раннее летнее утро меньше всего думается Саве­
лию Семеновичу о преклонных годах своих и предстоящем
торжественном дне. И никак нельзя связать его настрое­
ние с юбилеем, который предстоит отпраздновать сегодня.
Поглядел он на тихую Волгу, где уже начали зарож­
даться легкие туманы, тронутые робким румянцем зари,
и взыграло рыбацкое его сердце.
Недовольно покосившись на праздничный белый китель
с золотыми пуговицами, аккуратно повешенный на спинку
стула, словно стул этот, вытянув руки по швам, почти­
тельно поздравлял его с днем рождения, Савелий Семе­
нович с горечью убедился, что рыбацкое его обмундиро­
вание исчезло.
С минуту посидел он на пышной постели, разгляды­
вая длинные жилистые ноги, потом привычным жестом—
ударом пальцев в стороны — распушил свои седеющие усы
и удивленно громыхнул басистым смешком:
— Хм. Эсмеральда. Приложила ручки к этому делу.
Он осторожно прислушался, опасаясь, как бы эти ручки
не изъяли вместе с одеждой и рыболовную снасть и не
учредили наблюдение за ним. Выругав себя за то, что сам
виноват, — ведь не первый год по торжественным дням
296


получается такая неувязка, кажется, мог и предусмотреть,
Савелий Семенович начал искать выход из создавшегося
положения.
Верный своему обычаю выражаться витиевато, он сразу
же начал нехорошо обзывать себя.
— Заперли, гуляй теперь без штанов, словно Робинзон
на необитаемом острове. Дубина. Ребенка так не обмануть.
Дите невинное, цветок душистых прерий!
Но эти сравнения с Робинзоном и невинным цветком
не принесли никакого облегчения. Надо было принимать
меры, так как утро разгоралось своим чередом и драго­
ценное время безвозвратно уходило.
Он оглянулся. Все было на своих местах. Чистенькая,
веселенькая комнатка сверкала, как девичья обитель. Пле­
теный из цветных лоскутков половичок на желтом полу,
над пышной белой кроватью ковер с оранжевым полосатым
тигром, открывающим кровожадную знойную пасть, вокруг
тигра в стройном порядке расшитые кошелечки, сумочки,
футлярчики для часов, для гребешка и еще неизвестно
для чего. Поразвесила их здесь Эсмеральда, Над
кроватью на узорчатой полочке висело полотенце с выши­
той на нем красной зубчатой розой и приветственным тек­
стом: «С добрым утром». Подушечная накидка расшита
голубыми цветами, между которыми розовым шелком было
начертано: «Спокойной ночи, Савелий Семенович».
Все было на своих местах... Он еще раз распушил усы,
подкидывая их согнутыми пальцами, сдвинул черные дуги
бровей, отчего они сделались похожими на большую фигур­
ную скобку, как их пишут на уроках арифметики, и застыл
в скорбной позе.
Ну, хорошо, ну, родился человек, пятьдесят лет топчет
землю и сравнительно счастлив, и никому до него дела
нет. Но вот подходит день, в который его когда-то давно
угораздило появиться на свет, и все меняют к нему свое
отношение. Все лезут с поздравлениями, улыбаются, напра­
шиваются на выпивку, и даже тихая услужливая Эсме­
ральда в этот день делается свирепой, как ковровый тигр,
предъявляя на него какие-то особые права.
За окном тихо прошелестели тополя. Савелий Семено­
вич ясно представил себе, как это вот легкое дуновение
прошлось по зеркальной реке серебристой рябью. Хорошо
на зорьке с удочкой посидеть. Вода розовая, и от поплавка
легкая волна кружочками идет. А там, в глубине, осетрище
20 Новый Веней
♦ 297


острой мордой наживу нюхает и махалкой тихонько рабо­
тает. И думает тот осетрище, что он меня сейчас обманет.
Мечтает он наживку задаром съесть. И уже клюет не
спеша носищем своим. А поплавок перышком подпрыги­
вает, и кольцами бежит по воде легкая зыбь. Ах, да что
тут говорить... Уже на своих местах сидят знакомые ры­
баки, зоркими глазами наблюдая за каждым движением
поплавка. И только его место не занято. Безнаказанно гу­
ляют там щуки и сазаны, шевеля зелеными махалками.
Представив все это, он застонал от бессильной злобы
и забегал по комнате, потрясая кулаками. И так он стра­
шен был в это мгновенье, что даже оранжевый тигр на
ковре потускнел в знойной своей ярости.

2

В раннее это утро, когда в побледневшем небе только
начинали пламенеть розовые отсветы зари и серебристые
туманы бродили под влажными от росы яблонями между
белыми стволами, старая Загудуха выгоняла в стадо ехид­
ную однорогую козу.
Коза глядела желтыми бессмысленными глазами на
проходивших коров. Томные, сосредоточенные, они про­
плывали по улице, поводя круглыми серыми от росы бо­
ками и поглядывая по сторонам большими лиловыми гла­
зами. За ними тянулась односложная музыка берестяного
рожка.
Загудуха, не поддаваясь очарованию наступающего дня,
сухими коричневыми пальцами расчесывала седую прядь
волос, позевывая пустой ямой рта.
Звеня ведрами, пробежала остроглазая девочка, под­
брасывая острыми коленками подол короткой юбочки. Она
показала Загудухе язык, на что та скрипнула:
— Чтоб те утонуть в колодце.
Хотя давно уже был засыпан последний колодец и уста­
новлена водоразборная колонка, и Загудуха об этом знала,
но признавать не хотела, как вообще не хотела признавать
ничего, что появилось после семнадцатого года.
А утро разгоралось все ярче, все великолепней. Старуха
стояла у расшатанной калитки под тенью огромного тополя,
который казался покрытым розовой ватой, обсыпанной
блестками, и ждала, поглядывая по сторонам маленькими
Глазками, в глубине которых переливались злые искорки.
298


Чего она ждала? Может быть, скандала, может быть,
новости, может быть, клиента, который возымел бы жела­
ние воспользоваться ее нечистыми услугами. И она дожда­
лась.
По улице прошел человек в черном пальто и кепке. Он
так внезапно появился и так стремительно исчез в распах­
нутой калитке, прикрывавшей пролом в стене, что вряд ли
кто мог заметить и появление и исчезновение таинственного
посетителя.
Загудуха оглянулась и неторопливо пошла вслед за по­
сетителем, так крепко захлопнув за собой калитку, что
с обветшалых ворот сорвалась прогнившая доска и повисла
в воздухе. На этой доске была предостерегающая надпись:
«Осторожно, во дворе злая собака». Последнее слово давно
затерли какие-то загудухины антагонисты и на его месте
написали «старуха».
В берлогу Загудухи вела узкая лестница, сложенная из
кирпича, источенного временем. Сюда даже в самые яркие
дни не проникало солнце. В сводчатой конуре стоял вечный
полумрак, из которого выступали пятна позеленевшей шту­
катурки, волнистая поверхность покосившегося стола и
кое-какие предметы ее обихода.
Гость стоял против оконца с грязными стеклами, ши­
роко расставив ноги в грубых разбитых сапогах. Несмотря
на темноту, старуха сразу узнала его.
Не здороваясь, он спросил:
— Признала?
Старуха посмотрела на потолок и, беззвучно шевеля гу­
бами, не то молилась, не то вспоминала что-то.
— Три года тебя, дурака, не было. Я думала, уж не
увижу.
Не снимая пальто, он уселся за стол. Старуха из какихто тайников достала консервы, хлеб, помидоры и бутылку
водки.
— Жена его как живет?
— Там же все. Насупротив...
— Одна?
— Да разве узнаешь. Женщина молодая, около нее
много всяких ходит. Она красивая.
Алька жадно выпил полстакана водки и начал есть, а
старуха неторопливо продолжала:
— Сынок у ней. Хорошо живет, беленький мальчик,
ангельчик. На музыке учится, очень хвалят его, которые
299

20*


понимающие эту музыку. В Москву хотят везти к самому
главному профессору.
Старуха равнодушно рассматривала внука, убеждаясь,
что он не сильно изменился.
Поев, Алька рыгнул довольно:
— Виктор Петрович велел все узнать и отписать ему.
А ей письмо передать надо.
Старуха хотела что-то сказать, но на улице послышался
шум, трубные звуки, и чей-то голос произнес: «Герой!».
Загудуха с живостью, не свойственной ее летам, кинулась
к окну.
3
Мы оставили Савелия Семеновича в тот момент, когда
он более всего походил на оранжевого тигра, изображен­
ного на прикроватном ковре. В припадке бешенства и от­
чаянья он метался по комнате, готовый на самые отчаян­
ные поступки, но остерегался привлечь внимание Эсме­
ральды, так как понимал, что уж тогда не видать ему се­
годня, как трепещет на крючке серебряная рыбка.
Вспышка гнева проходила, к нему возвращалась способ­
ность рассуждать трезво, и первой мыслью его было, что
Эсмеральда при всей ее настойчивости все же легкомыслен­
ная женщина, не больше, и, значит, что-нибудь да не пре­
дусмотрела. Где-нибудь есть лазейка, и надо ею восполь­
зоваться.
Рассуждая так, он убедился, что положение его совсем
уж не так безвыходно. Он знал, где прячет жена его ры­
бацкую амуницию. Надо осторожно пробраться в чулан,
а сделать это возможно. Эсмеральда, занятая на кухне, ни­
чего не увидит. Соблюдая крайние предосторожности, он
открыл дверь и исчез в темном коридорчике. Скоро он
вернулся и торопливо начал облачаться в старые холщовые
брюки и такой же китель с потемневшими пуговицами.
Он открыл окно и, занеся ногу, перевесился в сад.
Серебряные с чернью щуки и красноперые окуни уже за­
владели его воображением. Довольный собой, он осто­
рожно спустил ноги и, оттолкнувшись от подоконника, очу­
тился в палисаднике.
И в этот напряженный момент, словно громовой удар
в ясном утреннем небе, раздался торжественный трубный
призыв:
— Герой! Герой!
300


Старый телеграфист дрогнул и присел от неожидан­
ности. Холодный пот проступил на его лбу. Но он мгно­
венно пришел в себя и, уже больше не раздумывая, пере­
махнул через розовые колышки палисадника, намереваясь
скрыться на одной из многочисленных тропинок. Но то,
что он увидел, сразу заставило его изменить курс. Щуки,
мелькнув зелеными хвостами, исчезли в глубине его вообра­
жения, и он с горечью должен был осознать, что и медные
звуки трубы, и крики «Герой!», «Герой!», и собирающиеся
по этому поводу обитатели улицы — все это имеет к нему
какое-то отношение.
Сверху от трех садиков, бойко семеня тоненькими нож­
ками, двигался маленький человек с большой трубой, ко­
торая, возвышая свой медный зев над головой, торжествен­
но ревела.
Старые тополя величественно колыхнули пламенеющими
кронами, стряхивая с себя остатки ночной дремы.
Солнце поднималось над Волгой в розовых снопах, бро­
сая золотые искры на величественную реку, на тихий
городок, просыпающийся на зеленом ковре садов.
— Герой! — кричал маленький трубадур, размахивая
черной шляпой. — Герой!
— Кто? — безнадежно вопросил Савелий Семенович,
озираясь.
— Вы, — торжественно выпалил музыкант, сияя рас­
красневшимся лицом.
Высокие удилища задрожали в могучей руке, маленькая
фуражечка полезла на бритый затылок, но в следующую
секунду Савелий Семенович уже овладел собой, пощелкал
по усам и крякнул:
— Что за парад! А ты не труби, не труби. Архангел.
— Восторг исторгаю, — виновато оправдывался ма­
ленький музыкант.
— Я вот тебе поисторгаю.
Виноватый вид Ивана Степановича остановил дальней­
шее излияние гнева.
— С праздничком вас, — поклонилась Загудуха, стоя
у своих ворот под качающейся доской с предупреждением:
«Во дворе злая старуха».
- Ну, ну, — недоверчиво протянул Савелий Семено­
вич, — что за торжество. За честь спасибо. Да, можно
сказать, нахожусь на вершине жизненного пути. На горке,
так сказать, как обелиск...
301


Он оглядел розовую улицу, пронизанную золотом ли­
кующего солнца, посмотрел на женщин, которых давно уже
подняли с постелей хозяйственные заботы, на улыбаю­
щихся молодых домохозяек, гордо поиграл плечами, рас­
правляя пушистые усы, и закончил:
— На горе нахожусь и спускаться книзу пока еще не
намерен. Нет-с, погуляем на горке.
Маленький музыкант оживился немного, видя хорошее
расположение духа грозного своего друга.
— Самое место в теперешнем вашем звании. На горке.
На виду.
— Что?—осадил его Савелий Семенович. — Что ты
сказал? Но, видя, что маленький музыкант что-то недого­
варивает, он схватил его за руку и ни слова не говоря
потащил в дом.
4

Маленький музыкант положил свою большую трубу на
траве около крылечка и, увлекаемый встревоженным хо­
зяином, очутился в его чистенькой комнатке.
Черную свою пыльную шляпу с краями, обвисшими, как
крылья черной курицы, он бросил на смятую постель.
Пышные волосы темной тучей витали вокруг его малень­
кого, с мелкими чертами лица, и только нос его возвы­
шался, словно утес, большой и чистый. Он казался сделан­
ным из сахара.
— Выскажись, — приказал Савелий Семенович, толк­
нув своего гостя в кресло. — Что за герой, а? Что ты
выдумал?
— Да разве я? — виновато моргал глазами Иван Сте­
панович. — Это свыше идет.
— Да что идет-то?
— Признание ваших заслуг.
Савелий Семенович вздрогнул и медленно опустился на
стул. С минуту он молчал. Воспользовавшись этим, ма­
ленький музыкант восторженно закончил:
— В газете про вас напечатано. В связи, дескать, с
пятидесятилетием и тридцатипятилетием работы...
- Да где написано-то? — робко пролепетал хозяин.
— В газете.
— Эсмеральда, — простонал
Савелий Семенович, —
газеты приносили?
За дверями послышались шаги строгой попечительницы.
302


Утратив волшебную способность танца, Эсмеральда приоб­
рела другую. Душевное ее состояние безошибочно опреде­
ляли звуки ее шагов. Они пели, они играли. Когда она
была в хорошем настроении, то мягко, еле слышно сту­
пала правой ногой и левую подтягивала с ласковым ше­
лестом. Ускорение этих звуков свидетельствовало о радост­
ном. даже игривом состоянии. Если же она ступала твердо
и другой ногой производила жесткий шаркающий звук, то
наверняка можно сказать, что Эсмеральда не в духе и в это
время лучше ее не задевать.
Услыхав танцующие шаги, даже привычный Савелий
Семенович насторожился. Это был какой-то каскад звуков,
словно в соседней комнате бурно танцевали двое. Один
твердил: «Туп-туп», другая порхала как ласточка: «Чшчш-чш!» Это было выражение бурного восторга, что и не
замедлило подтвердиться.
Дверь распахнулась, Эсмеральда перепорхнула порог.
И Савелий Семенович, увидя ее на короткое время, потерял
дар речи. Он не узнал свою скромную спутницу жизни.
Ее локоны, обычно спрятанные под шелковой косыночкой,
теперь взбитые и завитые, она перехватила толстым обру­
чем и распустила вокруг сморщенного личика. Бесцветные
глазки сияли под двумя пушинками бровей. Кругленький
носик глядел вверх. Она нарядилась в платье цвета апрель­
ского неба.
Прижимая к груди букет пестрых цветов, она пролепе­
тала:
— Поздравляю, поздравляю от всего сердца. Я всегда
была уверена, что вы будете знаменитостью.
Телеграфист поднялся. Несмотря на крайнюю возбуж­
денность, он был растроган. Воспользовавшись этим, Эсме­
ральда сразу взяла его в работу. Как он посмел надеть на
себя всякое рванье в такой день! Если он думает, что герой
и ему все позволено, то она готова принять свои меры.
Короче говоря, Савелий Семенович через полчаса был
умыт, побрит, переодет и сидел в маленьком зальце под
сенью фамильных фикусов н гераней.
Мужественной рукой взял Савелий Семенович свежую
газету и глубоко вздохнул. Да, его не обманули. На треть­
ей странице он увидел свой портрет, тот самый, что много
лет не сходит с Доски почета, вывешенной в красном
уголке. Под портретом в большой заметке перечислялись
заслуги телеграфиста Савелия Семеновича.
303


— Да, — произнес он растроганно. — Тридцать пять
лет. Все правильно. Но что же теперь будет?
— Я думаю, вам жалованье прибавят,— почтительно
высказал свое мнение Серенький Козлик.
Эсмеральда восторженно и строго перебила его:
— Должно быть, орден дадут или нашивки на ки­
тель — это украшает мужчину.
— Хоть ты-то похмолчи, — строго повел глазами расте»
рявшийся герой. — Ничего вы оба не понимаете.
5
Вечером маленькие комнаты Савелия Семеновича были
переполнены. Здесь были и местком в полном составе во
главе с председателем Худолеевым, и друзья телеграфисты,
и старинная приятельница Вероника Верова, и многие дру­
гие, о которых нет надобности упоминать сейчас, так как,
отбыв часть официальную, они разошлись.
Часам к десяти в маленькой гостиной осталось только
несколько самых близких друзей. Сам юбиляр, растроган­
ный и потный, сидел на диванчике. Он расстегнул взмок­
ший воротник белого кителя и несколько раз порывался
совсем снять тесную эту парадную одежду, но Эсмеральда
зорко следила за ним.
— Савелий Семенович, — сладко улыбалась она, угро­
жая глазами, — вы не в порядке.
По правую руку от него сидел маленький музыкант, по
левую — Худолеев. Поодаль в кресле устроился Сергей
Вьюга.
Все устало молчали, наслаждаясь тишиной, которая
наступила после ухода официальных гостей.
В соседней комнате Эсмеральда приготовляла стол к
ужину. Ольга и Вероника ушли укладывать Владика.
Скоро они пришли, и ужин начался.
Выпили за здоровье юбиляра, говорили по очереди, по­
том все вместе, порицали юбиляра за его скромность, вспо­
минали все его немалые заслуги.
— Такие, как вы, — кричал Вьюга, размахивая вил­
кой, — украшение нашего города!
Савелий Семенович покосился на него, но из уважения
К прессе, ничего не сказал.
— Эх, Савелий, — подхватил Худолеев, — тебе давно
начальником связи быть надлежит.
304


Этого уж Комаристов не мог перенести.
— А ты не дури, не дури. Пей водку. Какой я началь­
ник? Был телеграфистом, им и останусь.
— Ну, это мы еще посмотрим!
- Не порти мне праздник, — просил Савелий Семе­
нович, расстегивая последние пуговицы кителя и игнорируя
грозные взгляды своей супруги. Теперь уж ему было без­
различно, что скажет она, как посмотрит на эту его воль­
ность.
Телеграфисты загуляли. Савелий Семенович потребо­
вал гитару.
— Тряхнем стариной, Савелий, — обрадовался Худо­
леев. — Эх, какой же телеграфист не бренчит на семи стру­
нах, какой же телеграфист не поет сладкие серенады, когда
он от дежурства свободен?!
В это время провел Савелий Семенович по струнам,
заговорили они, тронули за сердце, разбежались серебря­
ной россыпью. Мигнул телеграфист телеграфисту, поднялся
председатель месткома, усы свои незначительные чернень­
кие расправил и встал за стулом приятеля своего.
И запел негромко, небольшим тенорком, с хрипотцой,
еле заметной, словно тенорок тот долго лежал без надоб­
ности и заржавел слегка:
Поговори-ка ты со мной....

А Савелий Семенович так же негромко, чистым баском
поддержал:
Гитара семиструнная.

Тенорок ободрился, окреп, гитара зазвенела звонче, и
все они втроем — два телеграфиста и семиструнная под­
руга— страстно и пылко пропели:
Вся душа полна тобой
А ночь такая лунная.

Это было так неожиданно и так волнующе — и простень­
кая мелодия, и слова, и чудесное исполнение, полное сердеч­
ной теплоты и неподдельной страсти, — что слушатели
замерли.
Отчего да почему, —

спрашивал тенорок, а Савелий Семенович, оглядев слу­
шателей блестящими глазами, подхватил:
На глазах слезинки?
305


И снова все втроем допели:
Это просто ничего —
По любви поминки...

И только потом, когда певцы, словно зачарованные
вдохновением своим, прислушиваясь не то к затихающему
звону последнего аккорда, не то к далеким звукам ушедшей
молодости, обвели гостей растроганным взглядом, все под­
нялись разом.
— Ведь это же чудесно! — воскликнула Ольга. — Боже
мой, как это хорошо! Ну еще! Ну. спойте же еще!
По любви поминки... Она задумалась на мгновенье, и
на одно только мгновенье блестящие глаза ее словно пеп­
лом покрылись.
Но уже через несколько секунд она стряхнула с себя
этот налет грусти и подошла к дяде. В ее глазах все еще
дрожали слезинки восхищения.
— Да просите же их еще спеть, — умоляюще прогово­
рила она. — Сережа, встаньте на колени...
— Хорошего понемногу, — вздохнул Савелий Семено­
вич и поставил гитару в угол.—Давно баловство это при­
кончить порешил, да вот распелся. А с чего бы это?
В старых-то моих годах...
Он соколиным взором обвел гостей и самодовольно
вскинул усы.
— Ничего. Поживем еще! А?
— Обязательно, — отозвался Худолеев, — обязательно
поживем. И споем мы с тобой, Савелий, не раз споем.
— С тобой споешь. У тебя что ни вечер — то заседа­
ние. Вот потому-то я не лезу никуда. Мне покой дороже
всего.
— А для чего? — быстро спросила его Ольга.
— Для того, чтобы жить, никому не мешать, не тол­
каться, не шуметь, не бегать по заседаниям, не стремиться
куда-то вдаль... — запальчиво заговорил Савелий Семено­
вич, но Ольга перебила его:
— Так тогда тебе и жить не дадут.
— Кто? Кто мне не даст, если я никого не трогаю.
Живу для себя...
— Врешь, — перебил его Худолеев. — И все ты врешь.
О твоих делах даже в газете напечатано.
— Ну, заспорили, — вмешалась Вероника, — и совсем
это не к месту. Ну, перестаньте, а то мы уйдем.
306


Комаристов широко взмахнул руками.
— Верно. Не люблю споров. Выпьем лучше, други.
Выпьем. И уж если я сегодня в центре внимания, то слу­
шайте меня. Расскажу я вам случай из молодости своей и
отчего я не женился до седых волос. По любви, так ска­
зать, поминки. Не смотри на меня так, Эсмеральда. Это
было давно. Ты мое утешенье, и тебя этот рассказ не дол­
жен задевать.
Гости одобрительно зашумели. Выпили за здоровье
юбиляра, сдвинули стулья потесней и приготовились
слушать.
— Ну, так, дорогие мои граждане, «дела давно минув­
ших лет, преданья старины глубокой», как правильно
высказался Александр Сергеевич Пушкин. И если бы эту
историю мою ему рассказать, он бы ее в бессмертных своих
стихах выразил. Большой шутник был. А история моей
погибели дсвольно шутейного свойства.
Налей мне, Эсмеральда, из той вон бутылки, вино это
нашего городского завода, называется «Гордость Волжских
садов» и создано для увеселения души и сердца. Налей,
Эсмеральда.
Ну, конечно, был я молодой и до чрезвычайности под­
вижной. До всего мне было дело, и, чтобы я минуту поси­
дел спокойно, этого и представить себе невозможно. Роди­
тели мои, мещане нашего городка, образование мне дали
самое первоначальное, да я и сам к наукам стремление имел
небольшое. Выучился телеграфному делу и начал жить.
Жить начал на маленькой станции Запань. И сначала
мне очень интересно показалось жить. Тут вот станция,
стрелки, семафор направо, семафор налево, а что там
дальше, за семафором, — об этом не думалось. И между
семафорами дел хватало.
А между семафорами находился домик дорожного мас­
тера. Такой упрямый был хохол, широкий и мордастый,
с усами и чубом. Просто Тарас Бульба. И в домике в этом
жила дочка его, Маруся. Очень живописная такая, черня­
венькая, голос звонкий, пела хорошо. Ну, обыкновенная
Маруся. Папина дочка. Он так и называл ее: «Моя Мару­
сенька». Ну, конечно, крутила эта Марусенька наши го­
ловы, и, надо прямо сказать, редкая голова выдерживала.
Как выйдет она, бывало, к поезду в белом расшитом
платьице, на черных косах цветной полушалок, стройная,
высокая, так даже пассажиры первого класса заглядыва­
ло?


лись. Очень хороша была. Да что я языком своим сукон­
ным размазываю. Хороша да хороша. Посмотрите на
Ольгу — точная копия.
Все посмотрели на Ольгу. Она немного смутилась, сдви­
нула тонкие брови, проворчав: «Ну вот, тоже нашел кра­
савицу», но видно было, что на рассказчика она не в обиде.
А слушатели многозначительно переглянулись, требуя про­
должения.
— В общем и целом, влюбился я в Марусеньку не­
замедлительно. Ну, прямо, готов хоть сейчас же на край
земли или в петлю. Так ей и сказал при звездах и при
луне. Волосы взъерошил, голос как с перепоя. Ну, чистый
Дон Жуан.
Она послушала меня, послушала, да и говорит:
— Вы это папаше моему расскажите. Он очень любит
про край света. А мне неинтересно.
У меня перед глазами черные слоны заходили, а в гру­
ди — ну, словно тигры друг на друга бросились. Зверинец.
— Ах, я несчастный, — кричу я, — зачем душу тер­
заешь! Зачем сердце топчешь!
— Ничего я не топчу, я сама—хоть под поезд. Сколько
на станции есть молодых людей, все вот на этом самом
месте про край света рассказывали. Вы хороший человек
и все такое прочее, а вот папаша мой, не знаю, что думает.
С ним поговорите.
— Значит, согласны?
— Спросите папашу...
Вздохнула и ушла. Налей, Эсмеральда, еще из той же
бутылки, сейчас самое нестерпимое начинается, и мне нужно
подкрепиться.
— Да, папаша у нее шутник был, — интригующе за­
метил Худолеев.
— Так вот, слушайте, какую он со мной штуку устроил.
Сейчас смешно, а в то время я от позора уже под паровоз
заглядывал: под какое колесо броситься. На другой день
после моего объяснения надел я новый китель, фуражку
мокрой ладонью почистил, усишки — штопором и являюсь
до этого папаши. Он сидит в садике на корточках и котенка
пугает из клумбы с резедой. Котенок маленький, а папаша
усы свои в резеду пихает и рычит. Очень ему интересно,
что котенок его, бегемота этакого, пугается. Да его не
только котенок, его сам начальник станции боялся. Очень
свирепо жил...
308


Ну, я иду к нему, как к палачу. Котенку этому зави­
дую. Вот, думаю, ко мне бы такое расположение. А тот
поднялся, на скамейку сел, коленки почистил, голову набок
склонил и сказал нежным голосом:
— Га! Я так думаю, это жених до моей дочки идет.
— Все, — говорю, — в ваших руках.
Он отвечает:
— То-то и лихо, что не все в моих руках. Если бы
тебя в мои руки, я б штаны спустил, а вместе и шкуру.
Я ему:
— Нынче уважение личности.
А он:
— А хиба ж ты личность в штанах носишь? От-то и
беда, что не тем ты местом думаешь. О личности рассужде­
ние имеешь, а лишних штанов не запас. Жену чем кормить
будешь? Ты вот сначала копила приобрети, а потом
о любви думай. А это что за любовь, когда жрать нечего.
Марусенька, — позвал он.
Мне бы тут ретироваться по-хорошему, а я петухом
таким по дорожке хожу и говорю умные слова, вроде: не
в деньгах счастье, да насчет века просвещения, а того не
соображу, что эти бы слова перед водокачкой произнести.
Пользы бы больше было.
— Смотри, дочу, жених. Хо!
— Да я уж насмотрелась. Не первый.
— Ну, как хлопец? Га!
— Ничего. Про край света хорошо рассказывает.
Папаша смеется:
— Так вы, молодой человек, сразу туда и шли бы.
Это не дуже далеко. Так гот прямо, а потом на пятой вер­
сте направо. До вечера там и будете, а к дежурству об­
ратно.
Смеется. Сидит, жирный, даже скамейка под ним тря­
сется. Слезы рукавом вытирает. Помощник начальника
мимо проходил, и его позвали:
— Зайди-ка. У нас новый жених. Ха! Ха!
Ну тут уж и я не выдержал, через забор — и ходу
домой. Опозорился на всю станцию. Ночь не спал. Но
переживал я напрасно. Не я первый, не я последний. Все
придумывал, как бы отомстить за свой позор. Марусенька
рисовалась мне не иначе, как в образе коварной царицы
Тамары, а папаша — беспощадным евнухом, убивающим
ее обожателей.
309


Но придумать ничего не мог. Пока не подошел случай,
о котором сейчас и расскажу. Подай-ка, Эсмеральда, мне
эту бутылку, надо ее допить. Да не смотри на меня так.
Рассказ этот очень для меня чувствительный. Во мне тогда
человека убивали, мне скотские идеи внушали. Через это я
людей бояться начал. Чувства дешево стоили, когда у чело­
века денег не было. Молодым это теперь даже непонятно.
Продолжение истории этой будет моя месть. Дело к
весне пошло. Дорога наша принарядилась, пути ремонти­
руются день и ночь. Станцию красят, колокол почистили,
песочку подсыпали, желтого и белого. Комиссию жду г.
А комиссия каждую весну выезжала. Начальник дороги
генерал Ермаков и с ним целый поезд разных чинов.
Ждем мы комиссию. Как раз на моем дежурстве при­
нимаю телеграмму. Принял я телеграмму. Переписываю.
И мелькнула тут у меня озорная мысль. Решил себя не
жалеть, .а дорожного мастера, врага своего, перед всеми
выставить на самое что ни на есть посмешище.
Взял в конце телеграммы и приписал: «Дорожному
мастеру приказываю быть во фраке и с шаблоном. Генерал
Ермаков».
Утром подаю телеграмму начальнику, а дорожному
мастеру — отдельно Тот прочитал и почернел как сапог.
— Шо это за хформа? Да у меня и нет этой хформы.
А время не ждет. Через час поезд должен прибыть.
Начальник говорит:
— Ничего не поделаешь. Телеграмма правильная.
Я сверялся.
А сверялся он на соседней станции. Там на телеграфе
сидел хороший мой друг. Он уж знал о моем намере­
нии и подтвердил, что так и этак — все правильно.
Бросились искать фрак. Кто-то вспомнил, что недалеко
в барском имении есть какой-то старик-лакей, подходящей
комплекции, и фрак у него должен быть. Поехали к нему,
привезли этакую курточку с хвостом. Мастер в нее влез,
так, не поверите, даже заплакал. Но приказ есть приказ,
а он службист был, да и разговаривать уже некогда, поезд
подходит к перрону. Начальство наше вытянулось. Все на
своих местах, и каждый за свое место трепещет.
А мастер... Ну и фигура же! Вот потеха была. Толстый,
здоровый, красный. Фрак этот на животе не сходится.
А под фраком рубашка расшитая украинская. Сапоги ши­
рокие, как паровозные трубы, и фуражка. В руках шаблон
310


держит — длинная такая железина, интервал между рель­
сами проверять.
Начальство из вагонов повысыпало. Генерала под ручки
ссаживают. Высокий, тонкий и грозный. Ну, словно не на
ревизию приехал, а на штурм неприятельской крепости.
А кругом трепет идет, как в осиновом лесу. Церемония
развертывается по форме. Рапорт, приветствия. Потом
вдруг заметил мастера. У генерала брови вверх полезли,
как семафоры. Он даже остолбенел. Спрашивает:
— Это что за фигура?
— Храк, ваше превосходительство!
— Какой «храк»? Почему?
И вдруг рассмеялся. Платочек достал, глаза утирает и
смеется громко, на всю станцию. Все, кто с ним приехал,
катаются от смеха. Глядя на них, и наши не выдержали.
Мастер только по сторонам глазами поводит и ничего
не понимает. Генерал рукой махнул:
— Так говоришь, «храк»?
И снова хохот пошел по всему перрону. Конечно, по­
теха эта дорого мне должна была стоить. Я домой пришел,
ве1ци свои собирать начал. К вылету готовлюсь. Прибе­
гает сторож, зовут. Прихожу, а там целое следствие идет.
Вызывает меня генерал. Являюсь. Сидит в своем вагоне за
обедом.
— Ну, — говорит, — твоя работа?
— Моя.
— И дальше думаешь работать?
— Нет, ваше превосходительство, не думаю.
— Это правильно. За такое озорство сечь надо.
Я тебя!.. — И пошел крыть всякими словами. А потом
надоело ему Спрашивает:
— Что ж ты прощения не просишь?
— Виноват, но удовлетворен местью.
— Ах, вот что? Страшная месть телеграфиста?
И заставил меня рассказать все, как было. Выслушал
он меня и снова расхохотался:
— Ловко. Молодец телеграфист, мастера во фрак на­
рядил. Ведь ты его на всю дорогу ославил. Ну, иди. Тут
тебе не жить, а я на тебя не сержусь.
Вышел я из вагона, да в тот же день в город уехал
к родителям. Дело на этом и закончилось. Так можете и
записать, — обратился он к Сергею, — жизнь моя вся со­
стояла из пустяков, к большим переживаниям стремления
311


не испытывал, уважая тишину, потому что в тишине рыба
хорошо клюет.
— Так вы Марусю эту больше и не встречали? —спро­
сил Сергей.
Савелий Семенович вздохнул, печально посмотрел на
Сергея и не сразу ответил:
— Да... как вам сказать... Видать видал, только уж
никаких попыток поухаживать не делал. На ней брат
мой женился. Он в ту пору машинистом ездил, ну и увез
ее. Тайно от отца. Потому что папаша ее в ту пору, не
дай бог, — фамилию нашу услышит, и то на стену лезет.
Ольга вдруг поднялась, зябко стянула пуховый платок,
накинутый на плечи, и встала, загораживая собою окно,
широко распахнутое для прохлады. Она была бледна.
— Мне нехорошо, — тихо произнесла она, прикрывая
тенью тяжелых ресниц потухшие свои глаза. — Я пойду
лягу. Простите меня. Нет, Сережа, не надо, не провожай.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась.
— Покойной ночи. И не беспокойте меня. Завтра буду
совершенно здорова.
И ушла.
Наступила минутная тишина. Простучали по лесенке,
ведущей в светелку, ее непривычно нетвердые шаги.
— Что это с ней? — спросила Вероника. — Может
быть, рассказ ваш ее расстроил? Марусенька ведь ее мать?
— Нет, это не то, — покачал головой Савелий Семе­
нович. — Все это она знает. Вот у окна она сидела...
Он выглянул в окно. Улица темная, теплая. Соловьиная
улица дышала тихим домашним покоем, благоуханием
тополей, мирным сном своих жителей, которые хорошо
провели день и надеялись еще лучше встретить день насту­
пающий.
Только через дорогу, в подвале старого замка, бледно
светилось грязное окно. То ли Загудуха не спала, то ли,
Может быть, боясь своих черных снов, не гасила тусклую
лампочку.
^Нет, ничего внушающего тревогу не замечалось на ти­
хой Соловьиной улице.

6
Ольга вбежала в свою светелку. Каким большим сдела­
лось сердце, если стуком своим вдруг заполнило всю грудь,
и дыхание стало коротким и частым...
312


А комнатка ее по-прежнему спокойна: лампа под пест«
рои голубой шалью затушевывала синим сумраком все
углы.
Спокойно и неторопливо стучат часы в голубом фарфо­
ровом футляре. Владик дышит ровно, как всегда. Над кро­
ваткой его висит маленькая детская скрипочка, и Ольге
всегда кажется, что она тихонько звенит туго натянутыми
струнами.
Этот мирный покой вдруг в это мгновение испугал ее,
как несколько минут назад испугала тень, мелькнувшая за
окном.
Она сидела у окна, слушая дядин рассказ, когда кто-то
тихонько дотронулся до ее руки. Она обернулась и успела
рассмотреть только темную фигуру, быстро исчезнувшую
в темноте. На подоконнике лежал пакет, завернутый в га­
зетную бумагу и перевязанный черной ниткой крестнакрест. Она быстро схватила его, спрятала под платком.
В своей светелке она развернула пакет. Знакомый по­
черк, знакомый до того, что, кажется, не прочла она, а
услыхала, как забытый ею, но не забытый сердцем голос
произнес эти строки: «Ольга, очень прошу прочесть».
И, словно испугавшись, что кто-то еще, кроме нее, мо­
жет услыхать этот голос, она быстро выпрямилась, дело­
вито поправила волосы и медленно аккуратно разгладила
ладонями концы белого платка. «Вы хотите что-то сказать
мне? Пожалуйста, я слушаю вас», — сказала она всем сво­
им надменным видом. Развернув пакет, она прочла:
«Зачем я пишу тебе, я и сам не знаю. Все совершившее­
ся настолько нелепо и несправедливо, что мне необходимо
сказать об этом именно тебе, самому близкому и дорогому
для меня человеку. Да, Ольга, несмотря ни на что, ты все
еще остаешься самой близкой. Ведь, кроме тебя, у меня
никого не осталось. Так выслушай меня. Мне станет легче,
если я скажу все честно, правдиво, так, как ты требовала
всегда.
Вот слушай злую мою правду. После всего нечеловече­
ски страшного и гнусного, что пришлось испытать мне, я
пришел к мысли, что мое «преступление» не стоит нака­
зания. Нам говорят, что преступник всегда отрицает свою
вину. Это общая истина, не имеющая ко мне никакого от­
ношения. Я не преступник. И я не собираюсь оправдывать­
ся. Нет», я не виноват. Мне всегда, всю жизнь навязывали
21

Новый Венеи

313


тяжелые обязанности преступника против общества. Вна­
чале, в ранней юности, эти обязанности были навязаны мне
моим отцом, который не видел иных путей в жизнь, кро­
ме как через обман, кровь, преступления. Я не пролил ни­
чьей крови, я не совершал преступлений. Но я сознательно
всю жизнь обманывал. Суди же сама, с какой опустошен­
ной и озлобленной душой пришел я в жизнь, какие заветы
отца носил я в себе! Я глядел вокруг и видел только вра­
гов. Врагов, которых надо обмануть, пока не придет мой
час. Надо льстить им, делать веселое лицо, работать для
них. Но у меня были хорошие документы, я научился
играть чужую роль, и меня хорошо приняла новая среда.
А потом жизнь захватила меня, я захотел работать так,
как работали другие. Я полюбил жизнь.
И вот в тот день, когда я понял, что люблю жизнь, я
понял также, что это несовместимо с ненавистью к миру,
который дал мне такую любовь. Я потерял ненависть и по­
нял, что жизнь возвращает мне все, отнятое ею. Все радо­
сти пришли ко мне. Я стал работать для увеличения этой
радости, потому что этого требовала ты. Я каждый вечер
возвращался домой. Какой чудесной лаской, теплом и неж­
ностью встречали меня!
И ни одной, ни одной черной мысли не закрадывалось
в голову. «Радостный труд счастливого человека» — это
сказала ты.
Так что же испугало меня, когда передо мной встала
грозная тень позорного моего прошлого?
Я не трус, и во мне достаточно здравого смысла, чтобы
не бояться прошлого. Я также не считал себя виновным ни
перед кем, и перед тобой тоже. Скорее, в этом главную роль
сыграла честность, о которой я имею свои понятия и кото­
рые так не вяжутся с твоими. Значит, не моя нечестность,
а твоя честность заставила тебя подумать, что я в чем-то
виноват перед обществом. Твоя любовь погубила меня. Ты
хотела любить честного, незапятнанного человека. Я из
любви к тебе решил снять со своей совести пятно лжи. Но
мне не поверили. Хуже того, меня обвинили в том, в чем я
не виноват. Меня обвинили в убийстве отца. Я убил его,
чтобы замести следы какой-то вредительской деятельности...
Так мне говорил следователь. Он не мог ничего доказать.
Я не хотел ничего доказывать, потому что против меня
были выставлены твои показания. Они, твои показания,
были беспощадно ясны, как твоя правда. Мог ли я восстать
314


против тебя? Я благодарю тебя за эту последнюю услугу,
за этот горький прощальный поцелуй! Ты очень хорошо
все рассказала, и мне осталось только подтвердить твои сло­
ва. А это куда легче, чем признаваться самому. А как ты
думаешь — надо ли было признаваться? Кому от этого
легче? Кто бы пострадал, если бы и ты и я похоронили бы
мое прошлое? Но ты рассудила иначе.
Теперь, я думаю, тебе понятно, что виновницей своего
падения я считаю тебя. Все остальное, все видимые причины
имели бы второстепенное значение, я бы справился с ними.
Ты, совесть твоя, против них я оказался бессильным, пото­
му что за такими, как ты, стоит нечто большее, чем вы
все, взятые по отдельности. Какой силой вы сильны! Это
та сила той единой правды, в которую верите вы и которой
поклоняетесь. Я не могу понять этой правды. Точнее, у
меня к ней совершенно другое отношение, чем у вас. По­
этому я и пишу именно тебе, не в оправдание свое, ты ни­
когда не найдешь мужества простить меня, а просто для
того, чтобы открыть тебе правду.
Горько говорить такие слова, но еще горше не сказать
их. Скорей всего я больше не увижу тебя, мой сын выра­
стет, так и не узнав, кто его отец. Я никогда не напомню
о себе, чтобы ему не пришлось испытать то, что выпало на
мою долю».
Подписи нет и не нужно. Все ясно, так ясно, что никуда
не спрячешься от нее, от этой беспощадной ясности.
Ольга провела ладонью по горячему лбу, сильно при­
жимая пальцы, — какой тяжелой, трудной работой каза­
лось это движение.
— Да, — сказала она вслух, — да. Ждать больше не­
чего.
Она оглянулась. Нет, ничего не изменилось в светелке
за это время. Тот же затаенный синий сумрак, где мирно
постукивают часы, легко дышит Владик и ночная про­
хлада тихо колышет легкую занавесь на балконной двери.
Что же произошло? Что-то большое, непоправимое,
может быть еще не понятое ею, разделило жизнь на
то, что прожито, и то, что окончательно похоронено.
И задумалась. Кто же прав в этом страшном споре?
Если прав он? Если в самом деле можно спокойно жить,
когда ложь хорошо спрятана?.. Выходит, все самое доро­
гое, что любил, чем дышал, — все ложь. И в сердце, и в
315

21*


жизни. Нет, этого не может быть. Не может один человек
быть прав, а все виноваты.
Все чувства в ней были возмущены. Она стояла по­
среди комнаты, высокая, неподвижная, сильно стянув плечи
белой шалью... И думала.
Владик вздохнул во сне.
Из дома доносились гихие голоса и мягкий перезвон
гитары: телеграфисты вспоминали молодость.
Что же, и они все: и Владик, и дядя Сава, и Серень­
кий Козлик виноваты перед тем одним человеком? Нет.
Она одна виноватой может быть, один против одного,
но не может весь мир быть виноватым перед одним че­
ловеком.
Он продолжает лгать. Ложь можно простить один раз.
И она давно простила. Но это письмо — новый обман. Он
обманывает уже не только ее, но и, что самое страшное, —
себя Как далеко он пошел в своей лжи!
Разве можно любить человека, уважать его и в то же
время помогать ему скрывать преступление? Соучастие и
любовь! Нет, это не для нее! Жить, опасаясь каждого шо­
роха, каждого намека. Жить под вечным страхом разобла­
чения. Передать в наследство сыну вечное опасение за доб­
рое имя отца? Учительница — чему она может научить де­
тей? Вот какую жизнь готовил он!
Можно ли простить это?
— Все, — прошептала Ольга, — вот все и кончилось...
Сегодняшняя ночь легла гранью между прошлым и на­
чинающимся, и она знала, что то, что начинается, будет
совсем иным, не омраченным памятью прошлого.
Измятое письмо все еще лежало на столе в кругу яркого
не защищенного голубой шалью света. Но теперь уже это
не пугало ее. Она перешагнула через самое страшное. Она
сказала самое главное, самое беспощадное, но необходимое
слово. Вот и все. Все до конца. До этой ночи она еще
ждала. Она надеялась, потому что жила памятью сердца.
То, что можно забыть разумом, все равно таится в глуби­
нах сердца.
Разве был такой день, чтобы она не ждала его? Ждала
мучительно трудно, боясь признаться в этом даже самой
себе.
Она распахнула дверь на балкон. Предутренний вете­
рок с Волги пробежал по вершинам тополей и, опьяненный
ароматом цветения, встал в дверях, вплотную прильнув к
316


ней. Ее растрогала эта целомудренная ласка, она сбросила
платье, и дыхание ее стало глубоким и спокойным.
Издалека донеслись тихие гитарные аккорды и мужские
голоса, вполголоса напевавшие старую песню. Да, это они,
друзья-телеграфисты, никак не желающие расставаться. Они
сидели в саду за домом под яблонями, справляя поминки
по любви.
Отчего да почему
На глазах слезинки?
Это просто ничего —
По любви поминки.


КНИГА ТРЕТЬЯ

ВОЗМуЖАНИЕ


первая

Глава

РАЗНЫЕ ВСТРЕЧИ
Но я-то здял. что так кельм —
Жить иллинаясь и скользя.

Л. Мартынов

1
Когда Катя окончила десятилетку, дядя спросил:
— Ну, так. Что же будет дальше?
Дома ее всегда спрашивали я никогда не утверждали,
не советовали, потому что все домашние были убеждены,
что у нее невозможный характер, но дядя, учитывая исклю­
чительность события, рискнул пойти дальше. Он сделал
предположение:
— В прежние времена, при царизме, у молодой девуш­
ки, получившей образование, были два пути: сделаться учи­
тельницей или выйти замуж. При настоящем режиме пу­
тей множество, причем замуж выходить не обязательно.
Разговор происходил во время обеда. За столом, кроме
хозяина, сидели его жена Олимпиада со своей сестрой Февроньей Ненашевой. Сестры — пышные, раскормленные
бабы. При последних словах они скривили а улыбках губы,
а тетка Февронья, показывая кашу, которую лениво пере­
жевывала, добавила:
— Нынче и девки рожают.
А Катя подумала: «Все, что угодно, только бы не си^
деть за этим столом», — и безразлично сказала:
— А ты даже и родить не сумела.
321


Тетка Олимпиада, играя толстыми черными бровями,
наставительно заметила:
— Рожают, которые без ума.
— Вот я и говорю, — сказала Катя, подымаясь со сту­
ла, — ума у вас не очень много, а родить не сумели.
И ушла в свою комнату, куда ни один из членов семьи
доступа не имел.
Собственно говоря, ведь дом принадлежал ей. Это был
дом ее отца. Еще был деревенский дом и хозяйство в Звя­
гине. Но все это недвижимое имущество она не считала
своим, им распоряжался дядя, назначенный опекуном.
Катя, если бы пожелала, могла бы все взять в свои руки.
Это учитывали ее родственники, но она была далека от вся­
ких мыслей о какой бы то ни было собственности. Для нее,
советской девушки, комсомолки, дочери геолога Фиалкина,
все это звучало так же дико, как если бы ее объявили на­
следницей престола.
Ей нужна была только ее комната, где находились па­
пины книги, рукописи, чертежи и его заветная тетрадь, тет­
радь записок геолога Фиалкина. Ее Катя берегла как самое
дорогое в жизни, но ценности ее пока не знала. Она с дет­
ства запомнила гордые слова, написанные рукой беспокой­
ного геолога, о том, что человек и гражданин способен про­
никнуть в любые тайны земли. Но для нее самой мысли
геолога оставались еще не ясными, хотя она много раз пы­
талась проникнуть в них. Не придавая запискам практиче­
ского значения, она берегла их как память об отце.
Но с недавних пор, она заметила, Кузьма Васильевич
начал проявлять необъяснимый интерес к запискам своего
брата. Он осторожно заговаривал с Катей о том, что ей не
понять мыслей геолога, что для этого нужен специалист,
и таким специалистом он почему-то считал себя.
До революции у него было небольшое имение, и он вся­
чески порицал революционную деятельность своего брата,
угнанного царским правительством в ссылку. После рево­
люции пЬложение изменилось. Имя брата оберегало его
имение от посягательств мужиков. У него был даже доку­
мент, из которого явствовало, что все принадлежит имен­
но старшему Фиалкину, а он, младший, является лишь его
поверенным.
Геолог Фиалкин в это время занимал немалый пост, он
заведовал губземотделом и не подозревал о том, что яв­
ляется собственником.
322


Когда в 1924 году он умер (жена умерла на год рань­
ше), Кузьма Васильевич привез к себе в деревню пятилет­
нюю Катю и объявил ее наследницей всего движимого и
недвижимого, а себя только опекуном.
Катя росла девочкой умненькой и очень самостоятель­
ной. Она рано привыкла отстаивать свои права, причем де­
лала это до того отчаянно, что взрослые начали ее побаи­
ваться, особенно после одного случая.
Ей было восемь лет. Олимпиада, тогда еще молодая
жена Кузьмы Васильевича, чем-то обидела девочку. Катя
объявила, что за это она сожжет дом. В тот же вечер она
привела угрозу в исполнение. Верно, огонь удалось зага­
сить, а Катю хотели наказать, но она заявила* что если
ее тронут, то она повторит поджог. Дядя ходил по ком­
нате и, заикаясь от пережитого волнения, твердил:
— Да как же это ты, дрянь, додумалась? Да тебя вы­
пороть мало...
Она выглядывала из-за двери, блестя уголками глаз,
маленькая, смуглая, тонконогая, этакий опасный звереныш.
— Захочу и сожгу. Мой дом.
Катины угрозы возымели свое действие. Ее оставили в
покое, но стали зорко следить за каждым шагом. А она,
усвоив, что ее боятся, что сносную жизнь она может обес­
печить себе, только запугав окружающих, вероятно бы, и
свихнулась на этом Но она росла в такое время, когда
нельзя было безнаказанно испортить душу человека. Шко­
ла научила ее не только грамоте. Потом, во время коллек­
тивизаций, Фиалкин расстался со своим кулацким хозяй­
ством и уехал в город. Дом заняли под правление кол­
хоза, хотя он продолжал считаться собственностью Кати.
В городе школа и комсомол, учителя, подруги — все это
благотворно воздействовало на нее. Только домашним сво­
им она никогда ничего не прощала.
Кузьма Васильевич в городе процвел. Он вдруг объ­
явил себя геологом, предъявив соответствующие докумен­
ты. Ему поручили исследования и борьбу с оползнями, ко­
торым были подвержены городские угодья, и он ревностно
взялся за дело, считая, что умный человек и на дренажных
работах не пропадет. Он не пропал, а наоборот, приобрел
репутацию опытного работника. Поэтому, когда растущая
промышленность страны потребовала увеличения добычи
нефти, он первый, сославшись на опыт брата, объявил, что
в окрестностях города может быть нефть. Он никогда не
323


верил в это и в свое время издевался над братом, но сей­
час дело повернулось совсем в другую сторону Нефти мо­
жет и не быть. Но это и неважно. Дольше протянутся ра­
боты по ее изысканию — больше денег можно перекачать
из государственных сейфов в свой карман.
В городе появилась контора нефтеразведки. Кузьма Ва­
сильевич, ссылаясь на преклонные годы и усталость, просил
дать ему должность в самой конторе, и, как знаток района
и геолог, он предложил себя на должность консультанта по
нефтеразведке.
Он пополнел, в движениях появилась солидность, бар­
хатный голос сделался совершенно начальственным, и, гля­
дя на него, никак нельзя было подумать, что он блудлив н
трусоват.
Только с Катей он по-прежнему не мог сговориться. До­
рого бы он дал, чтобы заглянуть в заветную тетрадь брата.
Хотя он втайне и считал, что выгоднее искать и не нахо­
дить, благо на поиски не жалелось денег, но ведь когданибудь могут призвать к ответу за такую деятельность. Ко­
нечно, он не очень опасался ответственности, были люди
постарше его чином, с них и спросят, но все же хорошо бы
порыться в записях брата, чтобы при случае козырнуть чу­
жим знанием и опытом. Но Катя не пускала его дальше
порога своей комнаты, а все материалы отца держала в
столе под замком. Открыть ей ценность записей геолога
Фиалкина он ч го-то не решался, зная, что уж ему-то она
никогда их не доверит.
Свое совершеннолетие Катя отметила тем, что отказа­
лась в пользу колхоза от деревенского дома. Кузьму Ва­
сильевича, когда он узнал об этом, хватил легкий удар, а
справившись с ним, он долго метался по комнате, держась
руками за розовые подтяжки и нюхая воздух мягким но­
сом. Девчонка распоряжается его имуществом, которое она
считает своим. И ничего тут не поделаешь. Не пойдешь
же заявлять, что документы на владение домами он сам
подделал. Надо терпеть.
Надо терпеть, если уж суждено ему было жить в такой
неудобный век. В душе он считал себя страстотерпцем, но
все жизненные неурядицы переносил довольно бодро. Он
; умнее всех, потому что еще не было случая, чтобы он когонибудь не обманул.
Обманывал он всегда, поэтому считал, что и его все
стремятся обмануть. Сейчас он обдумывал, как еще раз об324


мануть государство, чтобы не выплыл на свет божий его
прежний обман с открытием нового нефтяного месторож­
дения,
В этот вечер у него в гостях были начальник нефте­
разведки и главный бухгалтер. Катя слышала пьяный шум,
доносившийся из столовой, и не предполагала, что там ре­
шают ее судьбу. Сначала поговорили о том, что пора свер­
тывать работы, нефти все равно здесь нет. И главный кон­
сультант понял, что на этот раз ему придется довольно
круто, если он не примет мер. Потом начальник спросил у
Кузьмы Васильевича о здоровье племянницы. Все в доме
знали, что он давно посматривает на Катю не совсем равно­
душно.
Узнав, что Катя закончила школу и хочет поступать
куда-нибудь на работу, он сказал:
— Давайте ее к нам. Чего лучше? У меня секретарша
в декрет уходит.
— Поди-ка, уговори нашу комиссаршу, — поджала губы Олимпиада.
Но начальник знал, с какого конца лучше всего подойти
к Кате. Он позвонил в горком комсомола, сказал, что ему
нужна грамотная девушка для работы в конторе и что ■ у
него есть кандидатура, но он не хочет, чтобы его обвинили
в кумовстве. Ну да, ее дядя работает в нефтеразведке, но
это ничего не значит, потому что Катя не будет находиться
под его начальством. Вот, если горком найдет возможным
направить к нему дочь покойного геолога Фиалкина, это
будет как раз то, что надо.
Катю вызвали в горком, она дала согласие, даже и не
подозревая, кому обязана столь стремительной карьерой.
Но проработала она недолго. Через неделю она прибежала
домой, крикнула на ходу: «Какая скотина, этот ваш...» —
и хлопнула дверью своей комнатки.
Она не стала плакать, хотя ей очень хотелсь зареветь,
уткнувшись в подушку. Но как-то не было у нее этой де­
вичьей привычки. Стиснув зубы, мерила она свою комнатку
злыми, решительными шагами, чувствуя, как нарастает в ней
бешеная решимость сделать что-нибудь такое отчаянное,
чтоб стекла зазвенели.
В одном месте это уже было сделано. Сегодня звенели
стекла в конторе нефтеразведки. Она долго сдерживалась,
но больше ие хватило терпения. Целую неделю она выдер­
живала ухаживания этого типа в лаковых ботинках. Да и
325


весь он был какой-то лаковый, блестящий, вылощенный,
этот начальник разведки. Катя была уверена, что он жу­
лик, но не подозревала в нем такой наглости, какую он поз­
волил себе сегодня. Он ухаживал за своей новой секретар­
шей целую неделю. Сотрудники посмеивались, но добро­
желательно и даже несколько подобострастно относились к
Кате. Они уже знали, что с такой наружностью девушка
сделает себе карьеру. А потом, узнав Катин строптивый и
твердый характер, решили, что на этот раз начальник не
отделается так легко, как это получилось у него с двумя ка­
таными предшественницами.
В первый же день он позвал Катю к себе в кабинет и
преподнес ей коробку шоколадных конфет. Не подозревая
ничего, Катя взяла. Потом долго сидела за своим столиком
в приемной, соображая, что, пожалуй, ей не следовало
брать этих конфет. А может быть, так и полагается. Ведь
ему, наверное, лет сорок. По наивности она считала, что воз­
раст начальника может служить гарантией его просто доб­
рого отношения к ней.
Прощаясь с Катей в этот день, он, блестя пробором,
склонился над Катиной рукой, намереваясь поцеловать
ее. Она и это стерпела, хотя руку успела убрать, и на­
чальник чмокнул воздух жирными и тоже блестящими
губами.
На другой день утром Катя положила коробку с шоко­
ладом на его стол. Он сделал вид, что ничего не заметил,
и три дня разговаривал с ней строго, по-начальнически. Она
успокоилась. На четвертый день перед окончанием заня­
тий он вызвал Катю, улыбнулся ей, предложил сесть на ди­
ван и красивым печальным голосом начал жаловаться на
одиночество, на скуку, на ограниченность этого дикого го­
родка. Рассказал о Москве, о столичных развлечениях и
пообещал со временем дать ей командировку в Москву. По­
том он немного проводил ее, не позволив себе ничего лиш­
него.
Вчера вечером его вызвали в горком. Оттуда он позво­
нил, попросив Катю никуда не уходить, так как могут по­
надобиться какие-нибудь сведения.
Катя сидела одна в приемной на диванчике, слушая,
как гремит стульями уборщица тетя Саша. Вот кто-то во­
шел, какая-то женщина. Это была жена начальника. Катя
узнала ее по голосу, ей часто приходилось слышать по те­
лефону ее резкие слова: «Говорит Морева, где Басов?»
326


— Где мой?—спросила она, входя в приемную и не
здороваясь.
— В горкоме, — сухо ответила Катя, прямо глядя на
эту немолодую, некрасивую, но, как показалось ей,
роскошно и модно одетую женщину.
Та тоже, презрительно щуря злые глаза, рассматривала
Катю.
— Как вы думаете, — усмехнулась она, — жена спра­
шивает у совершенно посторонней девушки, где ее муж.
Странно, да?
— Я этого не думаю, — заносчиво отчеканила Катя. —
Секретарь по закону должен быть совершенно посторон­
ним для начальника.
Морева удивленно подняла брови и подошла к Кате
поближе.
— Да? Это для меня новость. До сих пор секретарши
недолго оставались посторонними для моего супруга. Ва­
ляйте. Я не возражаю.
— Что вы сказали?—Катя взвилась, как малень­
кая злая змейка. Морева отступила. Посмеиваясь, успо­
каивала:
— Ну, ну! Не надо волноваться. Все это проще, чем
кажется.
Катя сжала кулачки, сунула их под подбородок и отвер­
нулась к окну. Она не могла смотреть на эту грязную жен­
щину, которая так откровенно, с таким цинизмом говорит
о ней.
Продолжая посмеиваться, так что подрагивали ее пыш­
ные плечи, Морева уселась на диванчик, где прежде си­
дела Катя, и достала из сумочки папиросу. Глядя в на­
пряженную спину Кати, она своим резким голосом при­
казала:
— Дай спичку, девочка.
— У меня нет.
— Но ведь ваш патрон курит.
— У него и спрашивайте.
— Плохо же вы обслуживаете начальство.
— Обслуживают в столовой и парикмахерской.
Морева поднялась. Катя почувствовала ее приближение
по запаху пудры и пота.
— Если вы сейчас не уйдете, я вас выгоню, — не обора­
чиваясь, сказала Катя таким голосом, что Морева поняла:
шутки окончены.
327


На другой день сотрудники, извещенные тетей Сашей,
поглядывали на Катю с уважением и выжидающе. И они
дождались. Когда в конторе появился начальник, самоуве­
ренный и самодовольный, Кагя, бледная, решительным ша­
гом вошла в его кабинет, пробыла там не больше минуты и
так же решительно вышла оттуда. Лицо ее пылало. Она
бросила на стол ключи и ушла.
Из кабинета слышались тревожные звонки, вызываю­
щие секретаря. Пошла тетя Саша. Вернувшись, позвала
Фиалкина.
— Вас требуют.
И почему-то радостным шепотом сообщила:
— За щеку держится.
И все так же радостно закивали головами. В конторе
не любили начальника.
Дома, в своей комнатке. Катя с бешенством вспомнила,
как она вошла в кабинет к начальнику и возмущенно потре­
бовала увольнения. Он выслушал ее и скорбным с краси­
выми баритональными перекатами голосом сказал:
— Она дура, это все знают. Хотите, я разведусь с ней?
Катя ответила, что ей все равно, но он не унимался.
Протянув руку, он, страстно раздувая ноздри, сделал ей
предложение. Тогда Катя забыла все на свете и изо всей
силы ударила его по блестящей жирной щеке.
• Она подошла к зеркалу и с ненавистью посмотрела на
свое отображенье. Красивая? Бледное лицо, веснушки на
переносице, огромные злые глаза и пухлые губы. Ничего
красивого.
В дверь постучали.
— Ну, что там еще?—спросила она, не оборачиваясь.
— Катерина, открой, — раздался голос Кузьмы Фиал­
кина. По голосу ясно, что он взбешен, иначе бы не решился
побеспокоить ее. — Сейчас же открой.
— Уже выяснено, — отчеканила Кагя, — что я все
равно не открою. Ломайте дверь или говорите так.
— Ты должна извиниться. Немедленно.
— Если я его увижу, он получит еще. Так ему и ска­
жите.
Дверь слегка затрещала, словно к ней прислонили ме­
шок с мукой.
— Катя, — просительно заныл Кузьма Васильевич, — *
я тебя умоляю. На карту поставлено мое благополучие.
Они меня съедят. Помоги мне.
328


Ах вот оно что! Катя снова стиснула кулачки. Они за­
путались там в своей нефтеразведке. Это она давно по­
дозревала. Недаром дядя подбирается к папиным запис­
кам. А теперь еще и этот начальник. Как она сразу не
сообразила, что они все обхаживают ее. Благополучие свое
спасают Ну нет, это у них не пройдет.
— Я подумаю, — сказала она, удерживаясь от злых
слов и открыла дверь. — Уходи. Я сказала: подумаю.
2

Утреннее солнце так щедро заливало своими еще не жар­
кими лучами Соловьиную улицу, что живописные домики
казались аккуратными и легкими, как разноцветные пирож­
ные. Воздух чистый, пронизанный золотом солнечного све­
та, остер и свеж, как газированная вода в прозрачном
стакане: его хотелось пить, пить без конца большими глот­
ками до приятного стука в висках.
И даже За1удухина нора, черная и безобразящая улицу
в обычные дни, в это утро помолодела, словно древняя
старушонка, подвыпившая на крестинах правнука. Даже
она не устояла под невинной лаской солнца.
В такое голубое утро человек забывает черные мысли,
злую тоску, зеленую скуку. Ему хорошо. Хочется жить,
потому что жизнь все-таки прекрасна и жить очень отрадно.
Даже такая дрянь, как дефективный переросток Алька,
отрицающий заодно и радости жизни, и право чужой соб­
ственности, даже он не замышлял сегодня ничего противо­
законного. Ошеломленный лаской солнечного утра, он бес­
цельно плелся по прохладной пыли, мурлыча под нос
воровскую песню:
Если вас ударят в глаз —
Вы, конечно, вскрикнете...

Пел он хрипловатым тенорком, привычно блуждая по­
блескивающими глазами по разноцветной ленте улицы...
Раз ударят, два ударят,
А потом привыкнете...

Взор его зацепился за открытое окно маленького до­
мика, окрашенного такой яркой охрой, что казался он отли­
тым из золота. Это была чужая улица. На своей он не
воровал.
Если вас разденут раз...
22

Новый Венец

329


Дефективный Алька, не переменяя аллюра и вообще
ничем не выдавая сложных чувств, владевших им, ощущал
в себе страшную борьбу черных своих привычек с очаро­
ванием солнечного утра.
Вы, конечно, вскрикнете.

Он оглянулся. Черные привычки побеждали дефектив­
ную его душу.
Раз разденут, два разденут,
А потом привыкнете...

Улица была пуста, окно открыто, он сделал крутой
поворот через левое плечо и зашел под тень тихих тополей.
Кузьма Васильевич все эти дни выжидательно погля­
дывал на Катю, но беспокоить ее расспросами не решался.
Она сказала «подумаю». Что-то долго думает, а время не
ждет. Вчера звонили из Москвы, требуя от нефтеразведки
отчета о работе. А в чем отчитываться? В истраченных сот­
нях тысяч? Такой отчет вряд ли заинтересует кого-нибудь,
кроме прокуратуры.
Надо любой ценой добыть записи брата. Еще в те вре­
мена, когда Катя была маленькой, а он сам не думал, что
придется когда-нибудь выступать в качестве геолога, он
просматривал тетрадь, оставленную братом. Там находи­
лись прямые указания на те точки, где легче всего до­
браться до нефти. Сколько он ни напрягал свою, память,
он не мог вспомнить ни одного указания брата.
Будет нехорошо. Будет очень плохо, если в ближайшие
месяцы разведка не наткнется хоть на какие-нибудь следы
этой распроклятой нефти. Тогда определенно наступит ко­
нец. Разыграется такой шторм, что никто не устоит, а он,
Кузьма Фиалкин, ученый консультант,—в первую очередь.
Так он размышлял в это прекраснейшее воскресное
утро, когда даже сама мысль о штормах кажется дикой.
Старый пройдоха по укоренившейся привычке пожало­
вался своей жене на легкое недомогание. Ему и в самом
деле было плохо.
Олимпиада повела черными толстыми бровями:
— Так и скажи, банки тебе поставить.
Она знала привычки и слабости своего супруга. При­
страстие к банкам установлено ею много лет назад, и с той
поры по воскресеньям и нерабочим дням Фиалкин неукос­
нительно предавался излюбленному своему лечению,
330


В это утро он лежал на диване в одних полосатых пи­
жамных штанах, блаженно и сосредоточенно улыбаясь.
Ему казалось, он слышит, как в старческих жилах его на­
чинает играть кровь. .На его спине под двадцатью банками
вздувались розовые подушечки, он посматривал на ^асы,
когда можно будет подать сигнал снимать банки, так как
занятая праздничной стряпней Олимпиада могла и забыть
о священной своей обязанности.
Но блаженные эти минуты самоуглубления оказались
прерванными в самом разгаре. На нежно-голубом фоне
открытого окна показалась черная, причудливо изломан­
ная кепка, потом вихрастая голова, водянистые насторо­
женные глазки в припухших веках, розовый, как молодая
облупившаяся картофелина, нос и, наконец, все лицо. По­
рочная, худощавая, остроскулая морда.
Фиалкин сделал движение, банки звякнули, но черная
фигура, так неожиданно возникшая в голубом окне, предо­
стерегающе подняла руку, погрозив беспомощному консультану по нефти:
— Не шуми.
— Кто вы и что вы?—прошипел Фиалкин, верный
своей привычке в минуты потрясения выражаться корот­
ко и точно, на манер римских ораторов, изрекающих
лаконические формулы.
Алька, как видно, был не склонен к беседам. Он дело­
вито протянул руку к пиджаку, висевшему на спинке
стула.
— Замри! — произнес он с предельной лаконичностью
и исчез так же бесшумно, как и появился.
Пораженный деловитостью и античной выразитель­
ностью, с какой изъяснялся неожиданный посетитель, Фи­
алкин, вероятно, остался бы недвижим еще долгое время.
Но в его голове блеснула одна мысль, в которой, может
быть, заключалось все его спасение. Ему нужен жулик.
Он уже не рассуждал. Больше того, он забыл все на
свете,
С юношеской легкостью перемахнул он через под­
оконник и, стуча банками, бросился в погоню.
В утренней тишине до него доносился топот босых
пяток.
Алька бежал ленивой рысцой, снисходительно погля­
дывая назад, Фиалкин, одной рукой придерживая полоса­
тые штаны, другой делал призывные движения, уговаривая
331
22*


Альку остановиться и выслушать его заманчивое предло­
жение. Банки позвякивали на спине и, отрываясь с поце­
луйным чмоканием, падали в дорожную пыль.
— Остановись, — бархатным тенорком взывал он, де­
лая отчаянные прыжки. До его сознания еще не дошло, что
таким способом он никогда не заманит молодого травле­
ного волка.
Так бы, вероятно, и не состоялась встреча мелкого во­
ришки и старого матерого вора, если бы не явилось на
помощь совершенно неожиданное обстоятельство в лице
двух граждан, далеко не почетных.
Сохранились еще остатки вымирающего племени туне­
ядцев, паразитирующих среди трудового нашего люда.
Это — жулики всех сортов, от мелких воришек, залезаю­
щих в карман, до крупного вора, хапающего народные
рубли или торгующего своим положением распивочно и на
вынос; это сварливая и нахальная орда спекулянтов, тем­
ных дельцов, игроков и собирающих на бедность.
Среди этого сброда до сих пор коптит небо презренная
группа алкоголиков. Одичалое и дикообразное эго племя
«и вечерней и ранней порою» роится около распивочных
заведений, красными опухшими глазками, похожими на
непогашенные фонари, высматривая случайную добычу.
Алкоголики, увидев убегающего жулика и его пресле­
дователя, сразу оценили обстановку и бросились наперерез
правонарушителю, протягивая к нему длинные трясущиеся
руки.
Тот, мгновенно сообразив, что ему сейчас влетит, бро­
сил пиджак на руки, устремленные вперед, и, изменив курс,
исчез за углом.
С разбегу Фиалкин налетел на пьяниц и огляделся.
Его окружили небритые, дикие рожи, но опухшие глаза
смотрели приветливо. Видно было, что это мирные дикари.
Они не собирались его скальпировать. Скорей всего они
склонны были к обману.
— Держите его, — пролепетал Кузьма Васильевич.
— Не беспокойтесь, — ответил высокий сиплым ба­
сом,— получите ваш френчик. Проверьте, все в порядочке...
Вот здесь пушиночка, я ее стряхнул. Получите.
— Постарались для вас.
— Мы его — как сцапали! Извольте. Можете надеть,
а то вы, извините, вроде Каина и Авеля — в одних каль­
сонах.
332


Один из диких показал даже свое знакомство с литера­
турой, сказав:
— Вроде Робинзона Крузо. При подштанниках и при
бороде.
Ощущая на спине легкое покалывание, Фиалкин обер­
нулся и увидел маленькую старушонку. Ома под шумок
острым но отком сколупывала с его спины банки и склады­
вала их в большую сумку, висящую у ней на локте. Знаток
литературы крикнул:
— Эй, бабушка, нехорошо. Последнюю одежу с чело­
века сымаешь!
Старуху отогнали, после чего последовал торг. Алкого­
лики запросили за спасение пиджака литр водки. Фиалкин
подумал и согласился на пол-литра. Это предложение встре­
тили дружным ропотом:
— Имейте человечность, — завопил высокий, очевидно,
предводитель. — Пиджак же у вас увели! Не сморкательный платочек. Пиджак!
Это было убедительно. Достав из кармана потерянного
и возвращенного пиджака деньги, Фиалкин отдал их.
Мгновенно появилась водка. Отколупнув со спины послед­
нюю уцелевшую банку, предводитель налил водки и под­
нес пострадавшему:
— Причаститесь!
Фиалкин выпил и вступил с дикарями в тайный сговор.
Домой он явился навеселе. Пиджак развевался на плече.
Он шел, спотыкаясь и напевая игривую студенческую пе­
сенку про Коперника, который в поте лица и с опасностью
для жизни доказывал, что земля вертится.
«Дурак». — осуждающе блеял захмелевший консуль­
тант, — дур-рак, зачем он не напился, тогда бы не было
сомненья».
Но, подходя к дому, сверкающему охрой, сн при­
умолк. На крылечке стояла громоздкая его супруга.
При виде грозно сдвинутых дремучих ее бровей Фиал­
кин сразу понял, что помешало в свое время напиться
Копернику.
Хмехь сразу пропал. Он согнулся и покорно, как кро­
лик в пасть удава, двинулся в объятия супруги своей, при­
падая к ее обширной груди.
«У каждого Сократа должна быть своя Ксантиппа»,—
стоически размышлял он, отдыхая после столкновения с
мощной супругой своей. Он чувствовал себя умиротво*
333


ренно, словно побывав в бане, разнеженно отдыхал, исходя
легким парком.
Он любил минуты, следующие за семейным скандалом.
Умиленный и просветленный, томно прикрыв глаза, он
вспоминал стихи, выражающие его состояние:
С души, как бремя скатится.
Сомненья далеко.
И верится, и плачется,
И так легко, легко...

В молодости, да и в зрелых годах, он вел довольно
неспокойный образ жизни. За ним водились грешки, кото­
рые он, будучи человеком совестливым, скрывал от своей
супруги, чувствуя беспрестанно угрызения совести. Ему
противен был обман, но сказать правду также не позво­
ляла его совесть. Барахтаясь в плену двойной своей со­
вести, он страшно маялся, не находил себе места и от тоски
впадал в новые прегрешения. Но в конце концов тайное
становилось явным, и Фиалкин, переместив отягощенную
мерзостью преступлений душу в пятки, представал перед
супружеским судом.
— Тиран! — гремела Олимпиада плаксивым басом, —
Изверг! Мамай!
Сейчас душа его, освобожденная от греховной скверны,
ликовала. За открытым окном на благоухающие тополя
спускался такой чудесный сиреневый вечер, словно улицу
полили крепким одеколоном. Солнце, не успевшее растра­
тить своего золотого запаса, теперь торопилось использо­
вать лимиты, отпущенные на сегодняшний день. Оно щедро
золотило все, что попадалось под руку, и насыпало такую
массу лучей своих на письменный стол, что на него больно
было смотреть.
И вдруг какая-то тень возникла в сиреневой раме окна,
сметя со стола всю позолоту.
Фиалкин в испуге затрясся:
— Держи вора!—залепетал он, хватая со стула за­
писную книжку.
— Я извиняюсь, — испуганно произнесла тень. — Как
вы приказали, так мы и произведем. Еще на пол-литра, и
конец.
Получив просимое, человек исчез так же быстро, как и
появился.
334


3
Редактор сказал Сергею:
— Вчера на бюро слушали нефтеразведку. У меня, да,
кажется, и у всех, такое впечатление, что там дело не
чисто. Собираются свертывать работу. Они там у себя
убеждены, что нефти у нас нет. Вы, кажется, в прошлом
году занимались этим вопросом?
Сергей ответил, что он действительно писал о развед­
чиках. Но тогда это было новое дело, писать пришлось
больше о перспективах, а вообще нефтеразведкой ведает
производственный сектор.
— А сейчас я поручаю это вам. Только взяться мерт­
вой хваткой. Не выпускать. Будем драться за нефть.
За одиннадцать лет работы в газете Сергей честно
заслужил репутацию хорошего, настойчивого газетчика.
Верно, ему свойственно было ошибаться. Он втайне даже
считал, что лучше увлечься до ошибки, чем холодной ру­
кой написать вылощенную корреспонденцию. Он умел быть
беспощадным, когда нужно было организовать материал.
Он был нежен с секретаршами и машинистками, вежливо
настойчив с их начальниками. Он готов был вести беско­
нечные рукопашные бои со всеми, кто вставал на его пути,
но без материала, нужного ему, он еще ни разу не возвра­
щался в редакцию.
Он знал всех и всё, его знали все. Не существовало
таких дверей, которые бы устояли перед ним. Круг его
интересов был безграничен. Любая самая трудная тема
поручалась ему. Больше всего на свете он презирал шаблон
и вечно искал новый подход, неожиданный поворот, небы­
валую постановку вопроса. Он писал очерки, рассказы,
статьи, фельетоны, но основой газетной работы он считал
корреспонденцию, главным признаком которой, по его мне­
нию, была сенсация в хорошем значении этого слова. Он
искал ее со всей присущей ему страстью, тосковал, если не
находил.
— Нет у нас сенсации, хорошей, честной сенсации. Не
умеют ее создать. Вы только посмотрите, как пишут мои
несчастные соратники. Читайте: «В чистом воздухе прозву­
чал звук трубы». Звук прозвучал. Эх, вы! Где у вас огонь?
Это же преступление так писать о нашем городе, о наших
людях. Наш город. Его любить надо. За честь его вы долж­
ны бороться. Вы знаете, что ему предстоит великая будущ­
335


ность? Вот для нее и нужно работать. Надо создавать
будущее нашего города. Толкать надо, не давать спать
большим и маленьким работникам. Вы читали, как описал
наш город Гончаров? Почитайте «Обрыв» и вы увидите,
что было и что стало. Сон, обломовщина! А сейчас над
городом самолеты, в городе одиннадцать техникумов и три
вуза! Чтобы об этом писать, надо уметь. Вот подождите,
я вам покажу, как надо делать сенсацию.
И он искал. Везде, во всем искал большие и малые ры­
чаги, чтобы перевертывать, толкать все устоявшиеся исти­
ны, не давать жить спокойно.
У Сергея был тайный список лиц, которых он называл
«наши собственные сумасшедшие». Так называл он людей,
искренне, может быть, даже до фанатизма, преданных
своему какому-нибудь одному делу. Таких энтузиастоа
было множество. Они всегда могли дать все сведения, но
только по одному своему вопросу.
Одним из таких «сумасшедших» являлся бывший' учи­
тель, ныне научный сотрудник городского музея Авенир
Никандрович Кадмиев.
Совершались революции, сменялись правительства, че­
рез город проходили армии. На Соловьиной улице грохо­
тали пушки, посылая за Волгу воющие снаряды, но все
так же шумели тополя, и под их тенью горделивым своим
шагом проходил старый учитель с зеленым портфелем под
мышкой. Сначала дорога вела в гимназию, потом в школу
второй ступени, теперь в музей.
По вечерам, возвратившись домой и вздремнув после
обеда, он принимался за свой многолетний, тайно охраняе­
мый труд. Это была толстая с массой вклеек тяжелая тет­
радь в черной клеенчатой обложке. На титульном листке
много лет тому назад он написал:
«Выходы минеральных маслообразований по
берегам Волги.
Часть первая: экскурс в историю; часть вто­
рая: исследования и анализ проб; часть третья:
практические предпосылки».
Много лет работая над первой частью, он не пропустил
ни одного архивного документа и. не замечая стремитель­
ного хода времени, продолжал свой затянувшийся экскурс
в туманные анналы истории. Он совершал неторопливое
свое путешествие вплоть до того дня, пока старый корабль
его нежданно не попал в шторм.
336


Это случилось в хороший летний вечер, когда Кадмиев,
вздремнув после обеда, сидел за своим столом, собираясь
приняться за любимый труд.
В дверь постучались. Жена ушла к соседке, поэтому
Кадмиев сам выглянул в окно. У дверей стоял молодой че­
ловек в белой рубашке с полевой сумкой в руках. Пышные,
беспорядочно разметанные светлые волосы золотились на
солнце. Он приветливо улыбнулся и спросил, тут ли живет
Авенир Никандрович Кадмиев.
—Да. Это я, — недоверчиво отозвался Кадмиев. —
Чем могу служить?
Сергей Вьюга подошел к окну и, сказав — «вы разре­
шите?» — ловко вскочил на подоконник.
— У меня есть дверь, даже две двери.
Сергей улыбнулся:
— Вам же надо еще идти открывать. А так проще.
Потом я люблю неожиданный подход к теме.
— Да? А я, знаете ли, не любитель такого, я бы ска­
зал, неожиданного подхода... А потом, простите, я — что
же, тема?
— В данном случае — да, — несколько смущенно про­
говорил Сергей, — вы разрешите войти?
Разрешение было дано. Кадмиев предложил гостю
стул, и сам сел на свое рабочее место, где уже все было
приготовлено для работы. Сергей, уважительно заглядывая
в глаза хозяину, доложил:
— Редакцию газеты «Рабочий путь» интересует вопрос,
над которым вы работаете.
— Что же это за вопрос? — насторожился Кадмиев.
— Нефть, — внушительно произнес Сергей, восторжен­
но и строго блеснув горячими глазами.
Кадмиеву показалось, что под ним заходил пол. Он
вцепился похолодевшими пальцами в подлокотники кресла
и, вдруг подавшись вперед, словно выбросил из себя:
— Нефть? Какая нефть? Откуда у меня нефть?
Он подозрительно посмотрел на молодого человека, при­
шедшего через окно и покушавшегося на какую-то частицу
его собственности, ибо за долгие годы работы над истори­
ческими исследованиями он привык считать и самую нефть
чем-то своим собственным. Он еще не видел ее, она сущест­
вовала как абстракция, поддающаяся исследованию только
путем чистого мышления. Он наметил знакомство с выхо­
337


дами нефти только во второй главе своего труда, а еще и
первой не предвиделось конца.
Определенно этот молодой человек залезал в его кар­
ман, желая похитить его труд, его долголетние мысли, его
исследования. И он похитит, этот пират. У него такой ре­
шительный вид, что он не остановится ни перед чем.
— Мне нужно, — настойчиво сказал Сергей. — Редак­
ция просит вас написать статью о наличии нефти в окрест­
ностях нашего города.
Кадмиеву захотелось закричать на всю улицу: «Держи
вора!» — но он понял, что это уже не поможет, и тоскующе
произнес:
— Да ведь у меня только исторические исследования...
— Вот это как раз то, что надо, — радостно подтвер­
дил Сергей. — Ив архиве, и в музее мне сказали, что са­
мый полный исторический материал у вас. Так догово­
рились?
— О чем договорились? — испугался Кадмиев.
— О статье.
— Не могу. Нет, нет, не могу, — ответил Кадмиев,
вкладывая в свой ответ столько непреклонной решимости,
что, по его мнению, настойчивый охотник за нефтью дол­
жен был немедленно исчезнуть. Но он плохо знал своего
гостя. Сергей и не собирался исчезать.
— Вы поймите, — горячо убеждал он Кадмиева, кото­
рый уже не тосковал, а только ошалело хлопал глазами. —
Около нас, под нами миллионы тонн золота, а мы спо­
койно относимся к этому. Я покажу вам одно письмо. Сей­
час покажу.
Он порылся в своей сумке и, достав оттуда листок бу­
маги, вырванный из школьной тетрадки, прочел о том, как
ученики 67-й школы ходили на экскурсию с учительницей
географии Ольгой Антоновной и нашли ручей, вытекающий
из горы. На поверхности воды они заметили радужные
пятна, а на камешках и в мелких затончиках скопления
настоящей нефти. Нефть эту они собрали, и она находит­
ся у них в школьном музее.
«Мы думаем, что здесь есть нефть, и просим редакцию
расследовать и сообщить в Москву. Может быть, в недале­
ком будущем здесь забьют мощные нефтяные фонтаны. Да
здравствует пятилетка и товарищ Сталин! По поручению
7-го класса Таня Волгина».
Окончив чтение, Сергей вопросительно поглядел на Кад338


миева. И привычное ко всему сердце опытного газетчика
дрогнуло. Старческое лицо Кадмиева, неподвижное, камен­
ное лицо, отражало какую-то огромную внутреннюю неуря­
дицу. Оно, как бы сжигаемое пламенем, принимало все
цвета спектра, от лимонно-желтого до вишнево-красного.
— Что я скажу? — хрипло произнес он наконец. —
«Что я могу еще сказать, теперь я знаю, в вашей воле
меня презреньем наказать».
— При чем тут письмо Татьяны?—опешил Сергей.
Но Кадмиев уже овладел собой. Он величественно под­
нялся и положил тяжелую руку на клеенчатую тетрадь.
— Вот при чем! Вот, молодой мой человек. Вы, прости­
те, очень молодой. Вы начинаете свой путь, а я уже неда­
леко от окончания его. Будем кратки. Да нет, никогда я не
был кратким. Вот это письмо Татьяны, что вы прочли сей­
час, ведь это из третьей части моего многолетнего труда.
Ненужного теперь, бесполезного. Я всю жизнь посвятил
поискам нефти, я пробился через архивную толщу пустой
породы, но до цели я еще далек. Да и вообще, зачем это
нужно, зачем нужны исторические доказательства, что
нефть есть, когда она сама рвется наружу. Какая-то де­
вочка, так, между прочим, делает открытие огромного госу­
дарственного значения. Вот смотрите.
И он небрежным броском толкнул к Сергею заветную
свою тетрадь. Тот взял ее, раскрыл, но читать не стал, по­
няв, наконец, причину непонятного смятения, овладевшего
старым человеком. Он просто растерялся перед жадной мо­
лодостью, не замеченной им в слепом его плаванье.
— Вы не правы, Авенир Никандрович, — очень серь­
езно произнес он, — вы очень много сделали. Сделали то,
что нужно. Но наше время идет быстрее вас. Вы вдумчиво
плыли на старинном фрегате, а эта девочка, Танюша эта,
очень свободно, как в своем садике, прыгает по палубе
быстроходного теплохода. Она обогнала вас, заглянув впе­
ред, и ничего здесь нет страшного. Все правильно.
Кадмиев усмехнулся:
— Я знаю, у вас все правильно. Все ясно, все опреде­
ленно. А я? Что теперь осталось мне?
— Что?—весело и одобряюще ’ подхватил Вьюга.—
Что осталось вам?! Вам осталось пересесть на наш корабль!
Поедемте с нами, товарищ Кадмиев, со мной, с Танюшкой
этой, с ее седьмым классом. Самое главное, а это вы,
должно быть, основательно доказали, — нефть есть?
339


— Есть,— заражаясь оживлением Сергея, ответил Кадмиев.
— Ну, значит, будем двигать дело! Вы только поду­
майте, нашлись делъцы, которые бурили два года, ничего
Не нашли и теперь кричат, чго нефти нет.
— Как нет? — шепотом спросил Кадмиев, медленно
поднимаясь. Сознание большой строгой силы, которую чув­
ствовал за собой этот молодой человек, передавалось и
старому учителю. Он горько улыбнулся, поднимаясь из
своего кресла, и вдруг голос его зазвучал на высоких но­
тах. — Мальчишка, извиняюсь, молоко на губах. И вы
смеете говорить: нет!
Он вырвал у Сергея тетрадь и, шлепнув ею о стол,
устало плюхнулся в свое кресло, но и оттуда продолжал
поносить ни в чем неповинного своего гостя, обвиняя его
в антигосударственном подходе.
— У нас миллионы тонн нефти, а вы смеете утверждать
обратное.
— Да это не я, — успокаивал Сергей разбушевавшегося
хозяина, боясь как бы его не хватил удар. Но старик был
не из таких, чтобы сдаваться.
— Знаю, что не вы. Вообще почем я знаю, кто вы.
Зачем я с вами время трачу? Я им всем покажу Когда
нужна статья? Завтра! Что? Ну, нет. Пишите сами.
— Хорошо, — согласился Сергей. — С вашего разреше­
ния я возьму эту тетрадь? А потом мы подумаем, как надо
написать. Хорошо?
Кадмиев не успел ответить, как заветная его тетрадь
скрылась в объемистой полевой сумке, а он услыхал метал­
лическое щелканье застежки и в эту минуту понял, что
началась новая страница его жизни.
— До свиданья, товарищ Кадмиев. Не беспокойтесь.
Я в окно. До послезавтра.
За окном синий сумрак, тихо шелестят тополя. Так,
наверное, шумит море после бури, которая разбила древ­
нее судно. И пзрый человек сидит в темной тишине, слу­
шает, как постукивают о скалы обломки его корабля.

4
С самого утра всей редакцией искали Сергея Вьюгу.
Секретарь редакции Моделин звонил во все места, где
только мог быть непоседливый сотрудник.
— Нет?—кричал он в телефонную трубку. — И у вас
340


нет? Честное слово, нужно иметь десять рук, чтобы найти
Вьюгу!
— Дайте мне сюда это стихийное бедствие! — сверкал
выпуклыми очками редактор. — Где Вьюга? Вьюга где?
Моделин, повесив трубку, поглядел печальными гла­
зами на курьершу, ожидавшую приказаний, и продеклами­
ровал:
А он, мятежный, ищет Вьюгу,
Как будто в Вьюге есть покой.

— А? — вопросительно посмотрел он на курьершу.
— Ничего не знаю, — равнодушно ответила она. —•
Обыкновенный стишок.
Моделин зарычал:
— Стишок! Стишок! Я тебя про Вьюгу спрашиваю.
Слышишь, — кивнул он головой ва кабинет редактора, —
стол разбивает: подай ему Вьюгу. А что я его в кармане
держу? А?
— Не скажите. Я в этой редакции девятнадцать лет
служу, а такого сотрудника еще не видала. Так и мелькает,
за раз в десяти местах. А я разве за ним угонюсь?
Я тридцать шесть рублей получаю, а сапогов стопчу на сто...
А Сергей Вьюга в это время сидел у Кадмиева и «увя­
зывал» с ним статью, которую написал по его материалам.
Эта статья сегодня должна была пойти в набор. О ней
в редакции говорили, строили планы. Нефть стала злобой
дня, а Сергей на этот раз не торопился. Он внимательно
перечел записи Кадмиева, посоветовался со сведущими
людьми и теперь тщательно проверял каждую строчку.
— Вы понимаете, — доказывал он Кадмиеву, — дело
огромной, возможно всесоюзной важности, так что тре­
буется точность. Я медлителен, как Лев Толстой.
Старый учитель не разделял этой точки зрения, чув­
ствовал, что в присутствии Сергея у него кружится голова
и мелькает в глазах. Ведь все изученное и написанное им
за десять лет этот молодой человек ухитрился прочесть за
какие-нибудь сутки и втиснуть все самое основное в одну
статью.
— Это уже не пароход, в который вы предлагали мне
пересесть с утлого моего корабля, это даже не самолет.
Это — ракета!
— Не будем спорить, — четко убеждал его Сергей. —Вам не нравится статья?
341


— Нет, статья хорошая. Обоснованная. Все мои физи­
ческие данные в основном...
— Ну так в чем же дело? — торопил его Вьюга.
— Скоро очень. Тут надо взвесить... Подобрать аргу­
менты...
— Да нечего взвешивать. Нечего подбирать. Подписы­
вайте и начинайте писать вторую статью.
Кадмиев молчал. Сергей не отставал от него.
— Ну хорошо, сколько часов вы будете «взвешивать»?
— Каких часов? Дней десять, пятнадцать.
Сергей притих, скорбно глядя в растерянные глаза
Кадмиева.
— Тогда возьмите нож и зарежьте меня.
— Да что я, пират, что ли? Вот еще новости. То он
корабль выдумал, волны какие-то, то теперь режь его. Да
это, молодой вы мой человек, не серьезно. Да-с.
Кадмиев выпрямился, холодно поднялся с кресла, да­
вая понять, что разговор окончен. Но он забыл, что на
Сергея Вьюгу такие намеки не действуют.
— Значит, вы со статьей согласны?—наседал Вьюга
так спокойно, словно разговор только еще начинался.
— Согласен, — не сразу пришел в себя Кадмиев.
— Значит, если я напечатаю статью без вашей под­
писи, вы не откажетесь подтвердить это согласие и в даль­
нейшем? Что ж, хорошо. Тогда я могу идти. Редактор уже,
наверное, виселицу для меня поставил. До свиданья.
Когда Кадмиев подобрал подходящий аргумент для
достойного ответа, он обнаружил исчезновение оппонента.
Он даже снял очки и, протерев их, снова надел, но в ком­
нате все же никого не было. Да был ли вообще у него этот
головокружительный человек? По-видимому, был. Вот
тетрадь, которую он принес, вот копия статьи. Надо ска­
зать, хорошая, обстоятельная статья. Такую статью не
стыдно и подписать. Так в чем же дело?
Задав себе этот вопрос, Кадмиев начал соображать
быстрее. Статью он не подписал. Она будет напечатана без
его подписи. Он работал много лет и все пойдет так, слов­
но он и ни при чем. Нет, этого он не допустит.
Надо идти, надо спешить в эту редакцию.
Придя к такому выводу, Кадмиев оделся и направился
в редакцию. Он спешил. Незнакомый человек не обратил
бы никакого внимания на старика в старинной фуражке с
зеленым околышем, который, вероятно, вышел прогуляться.
342


Но знающие «профессора» много лет старожилы Соловьи­
ной улицы долго смотрели ему вслед, удивленно спраши­
вая друг друга:
— Что-то случилось с нашим профессором. Смотрите,
как спешит.
Кадмиев разыскал редакцию. Кряхтя, поднялся он на
второй этаж, и первая, кого он встретил, была редакцион­
ная курьерша.
— Скажите, где я могу увидеть гражданина Вьюгу? —
обратился он к ней.
Курьерша ошалело заморгала глазами.
— Да разве я знаю? Тут свои сотрудники с ног сби­
лись, редактор аж охрип, искавши эту самую Вьюгу, а тут
еще посетители будут его искать. А я за тридцать шесть
рублей цельный день на ногах, а присесть вот ни на ми­
нутку.
— Так вы присядьте, прошу вас...
— Старый вы человек, а надсмешки строите, — оби­
женно поджала губы курьерша и затопала по лестнице
вниз.
Кадмиев наконец добрался до секретаря. Тот порылся
в кипе длинных бумажных полос, нашел статью и подал ее
посетителю.
— Ваша статья уже набрана. Вот посмотрите гранки и
подпишите.
Надев очки, старик долго читал. Нет, положительно
отличная статья. Как скоро успели ее набрать, и получается,
как это теперь говорят, — здорово. Именно здорово это
все выглядит. Мог ли мечтать он, старый человек, что уви­
дит свои мысли, свои слова в печати. А завтра их будут
читать тысячи людей. Тысячи голов задумаются над тем,
что долгие годы вынашивал он один. И, возможно, многие
из этих тысяч своими руками будут добывать нефть.
Жизнь, которая еще вчера казалась бесполезно прожи­
той, наполнилась содержанием. От этого хотелось встать,
расправить плечи и сказать что-нибудь очень хорошее, зна­
чительное.
Было от чего растрогаться. Но ничего этого не понял
Моделин, одержимый газетной спешкой.
— Прочитали? — спросил он сухо.
— Прочитал, — значительно ответил Кадмиев, но, уви­
дев удивленные глаза секретаря, замолчал. Подписав
статью, спросил:
343


— А, скажите, этот... Вьюга, не очень пострадал?
— 2а что?
— Да вот задержал я его...
— Нет,— рассмеялся Модели«,— не очень. Будьте спо­
койны: от Вьюги страдали многие, а он — никогда. Этот
парень с головой.
— Ну, слава богу. А то я уж забеспокоился. Такой
энергичный молодой человек, все время по окнам лазает,
долго ль до греха. А где он сейчас?
Моделин поднял свое утомленное лицо и посмотрел на
посетителя грустными глазами:
— Если вас интересует местопребывание Вьюги, то это
безнадежно. Впрочем, можете подождать его.
Он провел его в репортерскую комнату, где старый учи­
тель, удобно расположившись на продавленном диване,
углубился в газету. Очень удобно отдыхать на этом редак­
ционном диване, похожем на гнездо чудовищной, не сов­
сем домовитой птицы. Да и сам старый учитель в поно­
шенном пальто с облезлым бархатным воротником очень
походил на такую птицу, залетевшую отдохнуть в свое
гнездо.
Но скоро его одиночество было нарушено. Пришел один
молодой человек, тщательно прилизанный и отглаженный
от кончиков сверкающих ботинок до такой же сверкающей
прически. Он с необычайной стремительностью бросился
к столу и сразу же без раздумья начал быстро строчить
что-то на длинной бумажной полосе. Вслед за ним так же
стремительно ворвался второй молодой человек. В противо­
вес первому он был так безнадежно растрепан, словно толь­
ко что вырвался из товарищеской схватки в футбол. Он
также без передышки накинулся на бумагу и начал писать,
сильно треща пером.
Кадмиев чувствовал, как эта стремительность, которой,
очевидно, насыщен был воздух в этой комнате, овладевает
и им. Хотелось куда-то двинуться, бежать, что-то хватать.
Он судорожно зевнул и вынул свои большие серебряные
часы с пожелтевшим циферблатом. Нет, не дождаться ему
Вьюги, а жаль Очень жаль.
В это время в комнату вошел третий репортер. Он
остановился около дивана, покачался на тонких нож­
ках, и в унылых глазах его мелькнул какой-то нехоро­
ший блеск. Он поклонился Кадмиеву и протянул влаж­
ную руку.
344


— Если не ошибаюсь, профессор Кадмиев. Я — Нев­
ский. Вы что-то хотите сообщить Вьюге?
- Да, хоть я и не профессор, но я именно жду това­
рища Вьюгу. Может быть, вы скажете, где он?
— Именно я. — ответил Ненский, — прошу вас, прой­
дите вон туда. Там кабинет Вьюги. Его нет. но это все
равно.
5

Статья Кадмиева нарушила тихий покой, который во­
царился в нефтеразведке. Ведь как хорошо все складыва­
лось. Уже была сочинена докладная записка с массой чер­
тежей и расчетов, где отличным техническим, в меру
туманным языком доказывалось, что продолжать поиски
нецелесообразно, уже бухгалтерия подводила скорбный
итог, и плановик исчислял суммы, необходимые на ликви­
дацию, уже сотрудники мечтали о перемене мест. И вдруг
этот удар.
Начальник, как и подобает в таких случаях, созвал
экстренное совещание руководящих работников, чтобы вы­
работать текст опровержения. Опровержение написали,
размножили и послали во все инстанции.
Но вместо опровержения газета поместила письмо, под­
писанное группой бурильщиков, что вызвало новый пере­
полох.
Борьба завязывалась не на шутку.
Начальник разведки Басов вынужден был намекнуть
Кузьме Васильевичу:
— Пока с меня голову снесут, я десяток сшибу. Имейте
в виду. Проволынили с вашими материалами. Теперь уже
и они не спасут.
— Извиняюсь, — ответил Фиалкин, замирая от страха,
но не сдаваясь, — я такого же мнения насчет голов. Изви­
няюсь.
Он ничуть не боялся угроз начальника. Уж очень крепко
они были связаны, эти два жулика. Понимал это и началь­
ник. Он сказал примирительно:
— Тетрадь эту достать надо. Хоть укради, а чтобы
была. Тогда никто не докажет, что нефть есть. А пока до­
кажут, время пройдет. Вы что, с девчонкой не сладите?
— Вы же знаете, какова она, — осторожно намекнул
Фиалкин.
23

Новый Венец

345


По дороге к дому он решил еще раз поговорить с Катей.
Ведь она обещала подумать. Сколько же думать-то можно?
А не выйдет по-доброму, придется прибегнуть к помощи
Альки. Пусть он влезет в окно, когда ее не будет дома, и
взломает стол. Этот план пришел в голову Фиалкину в тот
момент, когда он гнался за воришкой. Он даже подговорил
двух знакомых алкоголиков разыскать и выдать ему Альку.
Те обещали и в скором времени сообщили ему адрес во­
ришки. Но Кузьма Фиалкин не спешил воспользоваться
нечистыми услугами Альки. Не проще ли сделать все это
самому? Второй ключ от Катиной комнаты у него давно
имеется. Сломать замок, разбить окно, разбросать бу­
маги — он и сам сделает это не хуже любого вора... С та­
кими мыслями и намерениями он благополучно прибыл
домой.
Кати дома не было. Сели обедать, после обеда вздрем­
нули. Катя не приходила. Без нее сели за чайный стол.
Все вместе решили, что Катя ушла в кино или к подругам.
Про себя Фиалкин решил: если она не явится к ужину,
то, значит, в этом есть указание самой судьбы, что надо
действовать. Он направился к буфету и достал графин
с водкой.
— Это еще что? — лениво пригрозила Олимпиада.
Он собирался что-то ответить, но в эту минуту в дверь
постучались...
Все насторожились. Фиалкин пошел к двери. Открыл
ее. На крыльце стояли двое: один—пожилой, в чесучовом
пиджаке, крутил шеей, стараясь ослабить чересчур тесный
крахмальный воротничок, другой — помоложе, тонконогий,
с желтым лицом и блуждающим взглядом.
— Это дом Фиалкина?—спросил второй.
— Я — Фиалкин, — ответил хозяин, не предвидя от
этого посещения ничего доброго.
6

— А сегодня не иначе Волга обратно потечет, — сооб­
щила редакционная курьерша в репортерской комнате. —
Вьюга за своим столом с утра сидит, никуда не бегает.
— Явление знаменательное и необъяснимое, — отозвал­
ся Ненский. — Редкое зрелище. Чему обязаны?
Как бы отвечая на его вопрос, в комнату несмело вошла
девушка в голубом выцветшем платье с белым поясом
вокруг тонкой талии. Из-под белого берета беспорядочными
346


кольцами падали темные волосы. На бледном лице нежный
румянец смущенья. Она робкими глазами обвела репорте­
ров и, почему-то обращаясь к Ненскому, спросила:
— Мне нужно увидеть товарища Вьюгу. Где он?
Когда она вышла, Ненский прошептал, подняв глаза
к небу:
— Передо мной явилась ты, как мимолетное виденье,
как гений чистой красоты.
Никто не засмеялся.
— Не девушка, а мечта. Вьюга отыскал-таки сенсацию.
В самом деле, везет этому стихийному бедствию. Юного
гения он открыл, скоро будет концерт. Теперь нефть откры­
вает, улицы озеленил, дворников опрятности учит, автобус­
ных кондукторов — вежливости. Но что он здесь затевает?
Пойду послушаю, что там такое.
Через десять минут он вернулся.
— Ничего не понимаю, — сообщил он. — Это я, я ни­
чего «е понимаю! Девушка определенно с характером.
Вьюга уже по двум телефонам поругался, вызывает тре­
тий!.. Тут что-то есть. Вьюга зря шуметь не будет. Ожи­
дайте, братцы, сенсации.
Фельетониста грызла зависть. Вообще он завидовал
уменью Сергея разыскивать тему там, где, казалось бы,
уже все измазано редакционными чернилами, уменью остро
поставить вопрос, добиться результатов. Ненский преда­
вался отчаянью по поводу отсутствия злободневных вопро­
сов, Вьюга жаловался, что они, эти вопросы, вьются над
его головой тучей, как осы.
— Опять что-то нашел, — завистливо вздохнул Нен­
ский, грызя перо. — Но что, что?
Ненский уже совсем собрался снова проследовать к ком­
нате Сергея, как его внимание привлекла новая посетитель­
ница. Красивая молодая женщина, стремительно отворив
дверь, на секунду задержалась на пороге, осмотрела всех
какими-то удивленными глазами и звучно спросила:
— Товарищ Вьюга здесь?
— Здесь, — хором ответили репортеры, потому что
никак нельзя было не ответить на вопрос, заданный таким
голосом.
Ей показали, куда пройти, и она исчезла в комнате
Сергея.
— Ну, братцы, — значительно поднял палец Нен­
ский,— тут что-то есть. В продолжение десяти минут две
347
23*


посетительницы, и какие! Антик, музей западной живописи.
Не иначе затевает Вьюга конкурс красоты.
— Не пройдет, — заметил один из репортеров.
— У Вьюги все пройдет, — с горечью подхватил Нев­
ский. — Вот выучил мальчика на свою голову.
Он сел за свой стол, но работать не мог. Зависть овла­
девала сердцем старого газетного волка. Он опять ходил
подслушивать и, вернувшись, сообщил:
— Дело темное. Она его называет Сережа и говорит:
«Ты один все знаешь». Ни черта больше не разобрать.
Зовут Ольга. Темное дело. Сердечный разговор в казен­
ном доме.
Ненский и сам не подозревал, какую правду он сказал
на этот раз. В комнате Сергея происходил именно сердеч­
ный разговор.
Прежде чем перешагнуть порог редакции, Катя, выпол­
няя обещание, данное своему дяде, долго думала. Но если
бы он мог узнать, какие мысли бродят в хорошенькой го­
ловке племянницы, он не стал бы так долго медлить.
Мысли Кати были чисты и стремительны, как полет
голубя в весеннем небе. Первый человек, которому она сама
разрешила заглянуть в записи отца, был Сергей Вьюга.
Она вряд ли запомнила бы свою первую встречу с ним,
если бы так часто не попадалось его имя в газете. Наконец,
она прочла книгу «Дороги счастья», в которой Сергей
Вьюга очень верно описал деревню, где она выросла, и
людей, которых она знала. Такие имена не забываются.
Была еще одна встреча, совсем недавно. И если Катя не
решилась сразу обратиться к Сергею, то в этом виновата
именно эта вторая встреча, когда Катя, впервые изменив
себе, поступила нерешительно.
В школе, где училась Катя, книга Сергея Вьюги поль­
зовалась особым успехом, так как все знали, что он тоже
учился в этой школе, И все: и учителя, помнившие Се(>
гея, и учащиеся — гордились этим обстоятельством, кото­
рое, как им всем казалось, отличает их школу от осталь­
ных школ города.
Отблеск этой маленькой, семейной славы падал и на
учительницу Ольгу Антоновну, ведь она училась вместе
с Сергеем Вьюгой. Девочки, которые неизвестно каким об­
разом все знали, шепотом рассказывали целые поэмы об их
несчастной любви и совершенной дружбе.
Поэтому, когда возник вопрос о встрече с писателем,
348


выпускники обратились к Ольге Антоновне, прося ее взять
переговоры на себя. Она позвонила Сергею. Он согласился
с явным удовольствием и тайной робостью, хотя это была
не первая встреча с читателями. Вечером, когда Сергей
с Ольгой шли в школу, она рассказывала ему о своих уче­
никах и ученицах:
— Они там все влюблены в тебя, особенно девочки. Ты
не смущайся. Мы такими же были. Помнишь? Совсем, сов­
сем недавно.
Она вздохнула. Сергей, маскируя предательское волне­
ние, небрежно сказал:
— Ладно. Как-нибудь выдержу.
Он выдержал все: рукопожатия учителей в учительской,
куда его пригласили раздеться, настороженную тишину в
шумном до его появления коридоре, сотни любопытных,
блестящих глаз в старом, таком до мелочей знакомом
школьном зале.
На маленькой площадке сцены его усадили за стол. Он
выслушал вступительное слово директора школы, с удо­
вольствием узнав о себе массу лестных подробностей, о ко­
торых прежде и не подозревал. Потом его попросили рас­
сказать о своей работе.
Собираясь на этот вечер, Сергей не знал, что он скажет,
и будет ли интересно то, что он может сказать. Все эти
опасения рассеялись в первую же минуту. Его слушали с
таким жадным вниманием, что он увлекся и рассказал все,
что подсказала ему память.
Катя, сидя в зале, смотрела на Сергея жадными, неми­
гающими глазами. Она ждала, что вот он сейчас скажет о
ней, о маленькой девочке, что тогда, шесть или семь лет
тому назад, пыталась встать между Сергеем и дядей. Кузь­
ма Фиалкин никогда не пользовался ее уважением, но на­
падать на него она не разрешала никому, только она сама
была, по ее мнению, вправе делать это. Кузьма Василье­
вич был папин брат, а все папино должно быть священно
для нее. С годами она поняла свое заблуждение и, попрежнему считая своей привилегией осуждать дядю, пере­
стала лишать этого права и других.
В это время Сергей упомянул о Кате. Он назвал ее
тем именем, под которым она была выведена в его книге.
Он сказал, что эта маленькая девочка, по его мнению, дол­
жна вырваться из-под опеки такого враждебно настроен­
ного человека, как ее дядя, и если ему, Сергею, удастся
349


написать вторую книгу, то он расскажет, как это произо­
шло.
Катя решилась на отчаянный, по ее мнению, поступок.
Со свойственной ей смелой безрассудностью, она тут же
после вечера догнала Сергея на улице. Он шел с Ольгой
Антоновной. Это смутило Катю. Она решила, что подойдет
к нему, когда он проводит учительницу и останется один.
Ей надо, ей просто необходимо посоветоваться с ним, что
ей делать дальше. Жить под одной крышей с дядей давно
стало ей в тягость. А сейчас, когда Сергей с такой пря­
мотой открыл ее мысли, она решила спросить, что он ей
посоветует. Только он один может дать ей настоящий
совет.
Но встреча не сострялась. Сергей вошел в дом вместе
с Ольгой Антоновной. В окнах, закрытых ставнями с про­
резанными сердечками, вспыхнул свет.
Катя долго ходила по противоположной стороне улицы
под развалинами замка, глядя на светящиеся сердечки, и
ругала себя за нерешительность. Надо было подойти. Все
равно он бы рассказал Ольге Антоновне. Да она и сама
бы рассказала.
Но момент был упущен, и Катя ушла домой еще более
замкнутая, чем прежде. И вот сейчас, расхаживая по своей
комнатке, она обдумывала, как ей поступить. И она решила.
Единственно, кому скупая на сердечные излияния Катя
очень немного рассказала о своем сердце, была учительница
географии Ольга Антоновна. Но даже ей Катя не пожелала
ничего рассказать о семье, в которой жила. Такая семья —
камень на сердце. Не каждому расскажешь. Даже любимой
учительнице.
И вот, успокоив дядю своего обещанием подумать, Катя
и в самом деле задумалась. Куда пойти? Она знала путь.
Но идти так прямо в редакцию к Сергею Вьюге, который
вряд ли помнит ее, она не решилась. Проще обратиться к
Ольге Антоновне. Она подошла к хорошо знакомому ей
дому на Соловьиной улице. Был июльский полдень. Утом­
ленные полуденной жарой стояли тополя. Окна и двери
дома были широко распахнуты. Катя присела на перила
крыльца. Из дома доносились звуки фортепиано и скрипки.
Музыка не была стройной. Это нельзя было даже назвать
музыкой. Это были именно звуки. Там играли гаммы.
И еще доносились всякие домашние стуки и шумы, Кто-то
раскладывал на столе ложки и вилки, стучали чьи-то каб350


луки, два раза хлопнула дверь. Хорошо пахло вкусным
обедом.
Здесь жили хорошие, ничего не скрывающие от мира
люди. Катя решила: сегодня она уйдет из дому. Куда? Все
равно. Но уйдет.
Смолкла музыка. Что-то сказала Ольга Антоновна и
засмеялась. Хлопнула крышка фортепиано. По коридору
прошлепали босые ребячьи ноги. Катя встала. Она знала,
что у Ольги Антоновны есть ребенок, но никогда не видела
его. И вот он выбежал на крыльцо, босой, в красных тру­
сиках, загорелый.
Увидав незнакомку, остановился и отступил в темноту
коридора.
— Мамулька, к тебе тетя пришла.
Катя почувствовала, как тает в ней льдинка злобы.
Тетя! Это она — тетя! Еще немного, и она расплакалась
бы от умиления, но из окна выглянула Ольга Антоновна и,
узнав Катю, позвала ее.
7
Переговорив с Ольгой Антоновной, Катя, не умевшая
вообще долго раздумывать, пришла к Сергею. Она расска­
зала ему все, что знала, думала и хотела. Знала она не­
много, но зато ее желания были определенны и честны.
Она хотела уйти из дому и устроиться на работу.
Сергей был ошеломлен. Да, он, конечно, помнит ма­
ленькую смуглую девочку, которая, как взрослая, при­
крикнула на него, когда он обвинял этого «дядю» в какихто вредных мыслях. Но не в этом дело. Сейчас перед ним
сидела девушка в стареньком тесном платьице с беленьким
поясом и, глядя на него грустными синими глазами, гово­
рила:
— Вы можете понять, что так не должно оставаться?
Сергей все понял. Он не мог понять только одного: по­
чему все это так взволновало его. Он позвонил в горком
комсомола. Там сказали, что надо подождать, что сразу
ничего нельзя сделать. Он позвонил Веровой. Она, выслу­
шав его взволнованную речь, ответила: «Ну что же, пусть
она придет. Когда? Когда хотите». Он не обратил внима­
ния на это «когда хотите», ведь не он хочет, он только про­
сит устроить человеку нормальную жизнь.
Грустные глаза Кати потеплели. Она сказала спасибо
и ушла.
351


Пришла Ольга. Узнав» что у него все сделано, она ска­
зала:
— Ты молодец, Сережа.
На его лице появилась незнакомая ей тихая улыбка,
словно он улыбается, прислушиваясь к чему-то незнакомо­
му, но очень хорошему, что находится в нем самом. Он
даже вряд ли слушал, как она говорила о себе:
— Я как будто бы после трудной дороги вернулась до­
мой. И мне легко-легко, даже голова кружится. Ведь я так
глупо верила, что он вернется. Где-то в глубине сердца
была такая вера. И это очень тяжело. Ждать сердцем.
Звать, что нельзя ждать и желать ждать. Теперь кончено.
Это хорошо. И мне хотелось это сказать тебе, чтобы про­
верить себя. Потому что ты все знаешь и все можешь по­
нять. Я с тобой говорю, как сама с собой.
— Да? — спросил Сергей таким радостным голосом,
что она поняла все по-своему. Сергей молчал, думая о чемто своем. Он определенно хотел сказать что-то, но не ре­
шался или не знал, как сказать, и рассеянно передвигал на
столе какие-то листы бумаги, перекладывая с места на
место ручку и карандаш.
Наступило молчание.
Наконец Ольга сказала, стараясь быть веселой:
— Оставь, Сережа, свои бумаги и не терзай каран­
даш. Он тут ни при чем. Если хочешь, скажи еще раз то,
что уже известно и тебе и мне. То, что ты уже мне говорил.
Я как-нибудь перетерплю. Ну?
Наконец Сергею удалось сломать карандаш, и он от­
бросил его в сторону.
— В том-то и дело, — смутился он,— в том и дело, что
я хочу сказать то, чего еще не говорил тебе, Ольга.
— Да? Это интересно, — удивленно подняла брови
Ольга, и умная, понимающая улыбка чуть тронула уголки
ее губ. — Скажешь сейчас?
— Скажу, — нерешительно ответил Сергей. — Нет, по­
жалуй, потом. Это надо обдумать.
— Когда ты говоришь «обдумать»» значит что-то про­
изошло недавно. Только сейчас.
И» вздохнув, поднялась.
— Ну, думай. — И, сама подумав, спросила: — Катя?
— Ольга, потом, — ответил он с тихой строгостью.
И Ольга не стала больше ни о чем расспрашивать его.
352


8

Проводив Ольгу, Сергей вернулся обратно. Посре­
дине комнаты стоял Ненский, раскачиваясь на тонких
ногах.
— Располагаешь получасом? — спросил он.
— Для чего?
— Поговорить хочу. О смысле жизни.
— Бессмысленный разговор.
— Смотря по тому, как поставить вопрос.
— Ну, говори.
— Гран мерси.
Ненский положил руку на сердце и сел на уголок стола,
склонив голову на плечо, отчего скользкие черные волосы
упали на его острое желтоватое лицо. Он поглаживал узки­
ми, угловатыми пальцами брюки на коленке и говорил:
— Редакция, газета — мой дом родной, моя семья, и,
наверное, при появлении на свет я был спеленут газетным
листом. Возможно, это и не каламбур. Учитывая рассеян­
ность моей матери и ее феноменальную забывчивость, та­
кой вариант допустим.
— Ты всю биографию будешь рассказывать? — пере­
бил его Сергей.
— Нет, не всю. Я хочу сказать, что газета — моя
стихия.
— Ну, так бы и сказал.
Ненский грустным взглядом окинул своего собеседника.
— Ты еще хуже Моделина. Тот из моих очерков всю
лирику вычеркивает. А ты хочешь лишить лирики наши
отношения. Ну что ж, будем изъясняться языком, которым
пишутся заметки «Коротко обо всем». Хотя мне сегодня
очень хочется припасть к твоей груди, дабы поплакать в
жилетку. Можно, Сережа?
Сергей рассмеялся:
— Валяй, плачь.
Он подвинул стул к окну, сел на его спинку, поставив
воги на сиденье.
Вздохнув, Ненский пригладил свои блестящие скольз­
кие волосы.
— Несколько лет тому назад пришел в нашу редакцию
юноша. Он робко поморгал глазами и положил на кончик
стола очеркишко, где описывал свои чувства по поводу
окончания средней школы.
353


— Ага, помню, — оживленно поддержал его Сергей.
— Юноша этот, — продолжал Ненский, — поступил
под мою тяжелую руку на выучку. Газетное дело он схва­
тил шутя, одной рукой. У юноши оказались острые зубы,
меткий глаз и хорошо прилаженный язык. Его наставник,
его газетный дядька только хлопал себя по коленкам, ахал
и крестился от изумления перед неистовой бойкостью сво­
его воспитанника. А через год оный воспитанник шутя дал
наставнику пинок по сидячему месту и начал жить сам.
— Правильно, — подтвердил
Сергей,
одобрительно
блеснув глазами. — Пусть газетные дядьки не вертятся под
ногами.
— Но ведь обидно дядъке-то.
— Отчего обидно?—спросил Сергей. — И на кого ты
обижаешься, Ненский? Ты просто не можешь сообразить,
что тебя бьют для твоей же пользы. Придется повторить.
— Но, но! — отодвинулся Ненский. — Без шуток.
Сергей подошел к Ненскому.
— Ну что ж. Вспоминать так вспоминать. Действи­
тельно, в редакцию я вступил довольно робко и даже с
благоговением. Как послушник в святая святых. Попал я
под твою руку. Ты на меня смотрел сверху, как на букаш­
ку, и думал: раздавить? И начал было давить, но не дали.
Эпоха не та, чтобы букашек давить. Но все благовидные
приемы затирания ты применил. Я никогда не сказал бы
об этом. Мне не доставляют удовольствия такие воспоми­
нания. Но поскольку ты упомянул о неблагодарном воз­
действии на свое сидячее место, то позволь заметить, что,
не соверши я этого, не быть бы мне газетчиком. Сожрал
бы ты меня. А я не допускаю, чтобы меня жрали.
Он прошелся по комнате из угла в угол и снова оста­
новился перед Ненским.
— Довольно? Или еще?
— Хватит, — вздохнул репортер.
— Ну, тогда говори, что ты хочешь?
Ненский хмуро улыбнулся.
— Понимать я перестал, что ли? Раньше на лету темы
хватал. А теперь ничего не могу. Выпадаю из эпохи. Блед­
нею перед действительностью.
Сергей засмеялся.
— Бледнолицый брат мой, все дело в любви. Ты на
жизнь смотришь, как на постылую жену. А ты взгляни на
нее, как в молодости на девушку. Влюбись в нее. Честное
354


слово, стоит она этого. И тогда каждая веснушка на ее
лице покажется тебе прекраснее всей Третьяковской гале­
реи. Любить надо жизнь, город любить, в котором живешь,
газету, в которой работаешь. А у тебя, есть ли у тебя чтонибудь такое, что бы ты обругать не смог?
— Ха! Любить, — вызывающе засмеялся Ненский, —
любить, говоришь? А знал ли я любовь? Родила меня мать
от неизвестного дяди и родила по рассеянности. С детских
лет, едва смотреть научился, увидел мать свою на постели
с чужим дядей. С одним, с другим. Меня и не стеснялись.
При мне делали такое, что обычно делается без свидетелей.
Любовь! Я у ненависти в услужении могу пребывать.
А этого мало.
— Мало, — согласился Сергей. — Ненависть без любви
смерти подобна. Одним цинизмом не проживешь.
— А завистью? Я отчаянно завидую, и знаешь, кому?
Тебе!
— Вот это уже хорошо! — воскликнул Сергей. — За­
видовать влюбленному! Ты на верном пути, старик! Одна­
ко мы заболтались. Скоро Моделин начнет меня колесо­
вать. За все утро ни строчки не написал. Рандеву считаю
законченным.
— Хорошо, — поднялся Ненский,— хорошо. А ты зна­
ешь, что зависть толкает на преступление?
— Что? — спросил Сергей, не поднимая лица от бумаг,
которые он разбирал. — Зависть и преступление, кровавая
месть репортера. Это не подходит, Ненский. Ни по стилю,
ни по идее. Старо.
И, не обращая внимания на репортера, он положил пе­
ред собой стопку бумаги.
Но поработать ему не удалось. В ту минуту, когда он
взял перо и провел жирную черту под ранее написанным
заголовком, постучали в дверь.
Это была Вероника Верова. Ступая твердо, по-мужски,
она подошла к столу и крепко тряхнула руку Сергея.
— Здравствуй, Сережа, — смягчая
голос,
сказала
она. — Наконец-то ты обо мне вспомнил.
— Привет, — вздохнул Сергей. — Поверьте, сегодня
еще не написал ни строчки. Дела — свои и чужие...
— Дела свои и чужие, — повторила Вероника с такой
лирической грустью, какую трудно было предположить в
этой мужественной, громоздкой женщине.
Ненский нехотя выполз из комнаты.
355


В репортерской уже никого не было. Он остановился
около окна и стал разглядывать блестящую под солнцем
пролетку, на которой приехала Верова, ее лошадь и кучера,
старика в синем пиджаке и с разноцветной бородой.
— Сама приехала. А пойди я к ней за материалом для
газеты, за сведениями — еще не всегда и примет. А его
даже председатель горсовета не решится не принять. Знает,
что бесполезно. Вьюга все равно пролезет и докажет, что
его дело самое важное и неотложное. И председатель гор­
совета поверит ему... Почему так?
Долго еще стоял Ненский у окна, безнадежно завидуя
и жалуясь самому себе на свое одиночество и размышляя
о мести.
9
Он думал. Сергей так уверен в себе, в своей силе, что
пропустил мимо ушей замечание о мести. Он просто не
придал этому замечанию никакого значения. Ну что ж, тем
лучше. Сергей узнает все, когда дело будет сделано, когда
материал, за которым он гоняется, как молодой пес за ут­
кой, запах которой он слышит, но взять еще не умеет, ког­
да этот животрепещущий материал будет в его руках. Это
не архивные изыскания о наличии нефти. Это почти настоя­
щая нефть. И откроет ее он, которому очень откровенно
поют отходную. Рано. Ненский еще покажет, что такое ста­
рая газетная выучка.
Преступление против товарища? Ну, это уже область
психологии и к газете отношения не имеет. Да и вообще,
если разобраться, никакого преступления и нет. Кадмиев
ожидал Сергея. Этот ученый со старческой скупостью от­
дает свои материалы о нефти. И знает, конечно, гораздо
больше, чем удалось поживиться Вьюге. Это сразу учуял
Ненский и с настойчивостью, в которой соединились в рав­
ных дозах тактичность и нахальство, выпотрошил его до
основания. Он узнал, что новейшие материалы о нефти со­
брал геолог Фиалкин. Он умер. Все его записи находятся
у его дочери.
Провожая старика, Ненский пожал ему руку, обещая
немедленно доложить обо всем Сергею. Возможно, он и
сделал бы эту глупость, если бы Сергей хоть немного, хоть
одним словом выразил сочувствие по поводу внутреннего
кризиса, который переживал Ненский Но он не сделал это­
го. Ну что ж, тем лучше. Пусть он кусает себе локти.
356


Сведения» которые так легко повали в его руки, сразу
заставят замолчать утверждающих, что «Ненский выды>
хается». Он еще покажет себя всем этим газетным мла­
денцам.
Часы пробили пять. Пора идти. Он вышел на улицу,
изнемогающую от зноя, и пошел по теневой стороне, тороп­
ливо перебирая тонкими трясущимися ногами.
Кадмиев ожидал его у трех скверов. У старого учителя
был очень испуганный, но торжественный вид. Он поми­
нутно засовывал указательный палец за крахмальный во­
ротник, стремясь ослабить его, и ошалело крутил головой.
Увидав репортера, он встал, одернул короткополый чесу­
човый пиджачок и снова кругообразно повел головой: про­
клятый воротничок — дышать нельзя.
— А товарищ Вьюга? — спросил Кадмиев.
— Поручил мне вести переговоры, — сухо ответил Нев­
ский и спросил: — Для чего это вы так парадно?
— Полагаю, что при посещении частного дома с целью,
ч бы сказал, научной...
— А здорово вы отстали от жизни, профессор, еще
больше, чем я. Нынче не одевают парадных костюмов, от­
правляясь с визитом. Ну, вот мы и пришли. Дом 42ч Хо­
роший домик. Семейный.
Он постучал. Чье-то большое белое лицо мелькнуло
в окне, потом, не отпирая дверей, их долго допраши­
вали, кто да зачем. Получив ответы на все свои вопросы,
спрашивающий погрузился в раздумье. Ненский снова
вежливо стукнул. Загремели запоры, и дверь приоткры­
лась.
Там стоял человек с большим бледным носом и по­
движными ноздрями, которые все время находились в дви­
жении. Казалось, он обнюхивает подозрительных посети­
телей. Он был в ночной рубашке, спущенные розовые под­
тяжки при ходьбе били по бедрам.
— Это дом Фиал кина?
— Я—Фиалкин,— сказал человек в подтяжках, подо­
зрительно оглядывая гостей.
Он ввел их в обширную комнату, где пили чай две
пышнотелые женщины в одинаковых желтых платьях, от­
крывающих голые руки. Старый учитель неловко топтался
на пороге, не решаясь войти.
Хозяин сел напротив и спросил:
— Хотите чаю?
357


Одна из женщин налила две чашки, поставив их перед
Кадмиевым и Ненским.
— Собственно говоря, мы пришли... — начал учитель,
но Фиалкин перебил его.
— Пейтё чай, — повторил он приказывающим тоном.
Ненский схватил чашку и, обжигаясь, начал пить. Он
трусил. Нахальство и самонадеянность оставили его. Он
уже жалел, что пришел сюда...
Обтирая усы, Кадмиев собирался приступить к делу,
но в это время Фиалкин придвинул к нему чашку и вновь
произнес:
— Пейте.
Ненский поднялся.
— Куда?
— Пойду.
— Сядьте. Говорю, сядьте. Ну почему вы не хотите
выпить чаю?
— Мы пришли по поручению, — тоскливо произнес
Кадмиев. — Разве бы я сам пошел?
— По какому поручению?
— Сергей Вьюга нас просил... — начал Кадмиев, рва­
нув воротник. Отскочила запонка, сразу стало легче ды­
шать. Он заговорил, стараясь выражаться короче и проще:
— Мы, собственно, хотели видеть дочь геолога Фиа\кина. У нее среди бумаг покойного геолога есть его труды
по изучению полезных ископаемых. Он в свое время про­
делал большую работу. Понятно? Нам, то есть това­
рищу Вьюге и мне, нужны на время записи геолога Фиалкина, каковые мы и просим одолжить нам для научной
работы.
— Ах, им надо Катю! — поднялась одна из женщин.
Ее лицо, шея и даже руки покрылись красными пятна­
ми.— Катьку им надо!..
— Замолчи, — произнес
Фиалкин, — заткнись
ты.
Катька ушла и хорошо сделала. Я предлагаю, джентльме­
ны, сделать то же самое. Здесь честный дом и никакими
материалами не торгуют. Так и передайте товарищу Вью­
ге, с которым имеете честь быть знакомыми.
— Позвольте, — пролепетал Кадмиев. — Позвольте, то­
варищ Ненский, мы где же? Нас выгоняют.
Но Фиалкин вежливо, почти нежно подталкивал Кадмиева под лопатки. Ненский исчез. За ближайшим поворо­
том мелькнули его трепетные ножки.
358


10
Утром Ненский долго бродил по редакционным ком­
натам, подходил к столам, задумчиво глядел, как работают
другие, но сам за работу не принимался. Какая-то неотвяз­
ная мысль томила его, кружилась вокруг его головы, по­
добно злому оводу, перегоняя его с места на место и, на­
конец, загнала в кабинет Сергея.
— Могу сообщить для твоего сведения.
— Что тебе надо, Ненский?
— Мною установлено—пробормотал Ненский,—что у доче­
ри геолога Фиалкина находятся интересные сведения об этой
твоей нефти. Очень ценные материалы. Хватай их, Сергей!
Взглянув на Ненского, Вьюга спросил:
— Знаю. А ты что же сам?
Ненский вздохнул, провел ладонью по небритым щекам.
— Зубов нет. Хватка не та.
— Уже пробовал?
Не отвечая, Ненский гладил свои щеки, слушая, как
потрескивают отросшие волосы. Да разве обманешь Сер­
гея? Откуда у мальчика такая проницательность? И вооб­
ще не надо было ввязываться не в свое дело. А интерес­
но, которая из тех двух дочка Фиалкина? Как бы отвечая
на это, Сергей спросил:
— Ты что же, был там?
— Ну, был. Оставим этот разговор, Сережа.
— Нет, отчего же. Я ведь не обижаюсь. Ты что же,
дочку Фиалкина видел?
От Ненского не укрылось явное смущение, с которым
Сергей спросил о дочке. Уже не пробовал ли он сам до­
бывать эти материалы? Неужели и у него сорвалось?
— Там были две. Пудов до шести каждая. Которая
из них дочка, не знаю. Геолог вовремя умер. Такая дочка
хоть кого в могилу загонит.
Сергей рассмеялся так весело, что Ненский окончатель­
но утвердился в своем предположении, что у непобедимого
репортера тоже дело не получилось. Это сразу вернуло ему
прекрасное настроение. Он пошел побриться, вернулся че­
рез час, распространяя запах пива и редьки, которыми по­
чему-то пахнет одеколон в парикмахерских.
Сергей собрался было идти, а потом раздумал, бросил
свою полевую сумку на стол.
— Хорошо, Ненский, вот теперь мы с тобой поговорим.
359


Глава вторая

ПЕРВЫЙ РЕЙС
Когда Волга разольется,
Вотга матушка-река.
Сер дне кро <ыо обольется.
Заливает берега.
Песня

1
Вероника любила свое большое и сложное хозяйство^
Центр города составляли большие каменные дома с мага­
зинами, кино, клубами и учреждениями. Особняком стояли
величественные, построенные в стиле прошлого столетия
дворцы, в которых находились институлы, музей, Дворец
книги. И тут же сразу начинались маленькие домики, укра­
шенные ажурной резьбой, окрашенные в светлые, нежные
тона, с палисадниками и балкончиками. За каждым таким
домиком обязательно расположен сад.
На всех улицах по обеим сторонам росли старые липы
и тополя, а там, где их не было, насадили молодые де­
ревца, трепещущие на ветру светлыми листочками. От этого
город издали казался огромным парком, в зелени которого
мелькали разноцветные крыши и башенки и возвышались
белые дворцы с чистыми большими окнами.
Такой город нельзя не любить, нельзя было не работать
для него, и Вероника отдала ему всю свою жизнь и свою
нежность. В ее большом грубом теле жила поэтическая
душа. Она построила мост через овраг, разделяющий город
надвое, и распорядилась окрасить его в нежный зеленый
цвет. Городские автобусы блистали голубым лаком, на их
Окнах трепетали шелковые голубые занавески Автобусные
станции, тоже голубые с белым, походили на красивые
игрушечные домики.
360


Любовь к городу, забота о нем отнимали у заведующей
горкомхозом все время, поглощая все ее внимание. Она
отдавалась своей работе с деловитой энергией, доходящей
до настоящей страсти, которую хорошо видел Сергей.
— Люди не имеют права равнодушна относиться к
жизни, — говорила она. — Жить и работать равнодушно
нельзя: или любить, или ненавидеть.
Она, зная его отношение к Ольге, смотрела на него с
материнской нежностью. Он всегда охотно отзывался на ее
приглашение поехать на новую стройку, на интересное
собрание коммунистов или просто прокатиться по новой
дороге. Как-то в начале зимы она позвонила ему вечером:
— Хочешь прокатиться по первому снегу? У меня
новые сани.
Он согласился. Пара сытых лошадей подхватила новые
просторные сани и за несколько минут вырвала их из го­
рода. Снег, поднятый стремительным бегом, серебряной
пылью крутился по сторонам. Звезды в темном небе поте­
ряли свою неподвижность. Хрустальной чистоты и хруп­
кости воздух ударял в лицо.
— Хорошо, Сережа? — восторженно спросила Веро­
ника.
— Хорошо, — согласился он. — Чудесно!
На обратном пути Вероника стала жаловаться на оди­
ночество. Он посочувствовал, не понимая всей глубины ее
переживаний.
— Что-то сейчас наша Оленька?—спросила она.—Ску­
чаешь без нее?—И, словно одергивая себя, грубым голо­
сом сказала: — О, черт! С чего это я разнылась.
Весь остаток дороги она молчала, шумно вздыхая в
лохматый воротник тулупа, накинутого поверх пальто, и
только у самого дома спросила:
— Любишь ее?
Застигнутый врасплох, Сергей беспечно сказал:
— С детства. Вы же знаете.
— Ничего ты, наверное, не понимаешь.— И снова
вздохнула: — Не забывай ее, Сережа.
Все дальнейшие встречи и разговоры носили деловой
характер. Сергей нс придавал большого значения и той
торопливой готовности, с которой она выполняла его
просьбы, тоже только деловые. Поэтому, когда на его пути
попалась девушка, которой надо было помочь, он обра­
тился к Веронике.
24

Новый Венец

361


Не говоря, кто она и при каких обстоятельствах очи
встретились, он попросил устроить человека, которому
трудно живется.
Приехав к нему в тот же день, Вероника сказала, что
она сделала для девушки все, что могла, и он поблагода­
рил ее, но так как был очень занят, то от дальнейших раз­
говоров уклонился.
Через несколько дней Вероника снова приехала к нему.
— У тебя есть время?—глухим голосом спросила она
Сергея.
Она не смотрела на него. Ее суровое широкое лицо было
сумрачно.
— Поедем со мной, сейчас, — позвала она.
Он неохотно согласился.
Молча проехали они несколько минут и остановились
у большого дома.
Вероника пригласила Сергея войти. Они шли подлин­
ному коридору. Она спросила:
— Знаешь, куда мы идем?
Он ответил отрицательно. Она быстро взглянула на
него, но ничего не успела сказать, так как они подходили
к застекленной перегородке, где сидела дежурная по обще­
житию— пожилая женщина в синем халате. Увидев Веро­
нику, она искательно улыбнулась.
— Здравствуйте, товарищ Верова.
Как оказалось, это было общежитие работников комму­
нальных предприятий города. Вероника что-то тихо спро­
сила.
— Их нет дома, — ответила дежурная.
Вероника взяла ключ.
— Пойдем, — сказала она Сергею.
Они подошли к двери в конце коридора и, открыв ее,
вошли в маленькую комнатку, очень светлую и уютную,
еще не обжитую и потому не успевшую приобрести отпеча­
ток индивидуальности своей хозяйки.
Вдоль стены стояла простая железная кровать с тонким
матрацем, застеленным байковым одеялом. Белоснежная
простыня завернута на одеяло. У окна — стол, покрытый
белой скатертью. На окнах висели чистенькие марлевые
занавесочки, и около небольшого зеркала на комоде си­
ротливо стоял флакончик дешевого одеколона.
— Хорошая комнатка, — ничего не понимая, похвалил
Сергей. — Кто здесь живет?
362


— Катя Фиалкина, — чужим голосом сказала Вероника.
И сразу Сергею стало так неловко, словно он проник
в какую-то тайну, тщательно от него оберегаемую. Ему по­
казалось, что Катя стоит рядом и гневно смотрит на него,
посмевшего ворваться в ее мир. Он видел ее темные во­
лосы, крутыми локонами падающие из-под белого берета,
ее лицо, не потерявшее еще детской округлости, и пухлые
маленькие губы, но главное — глаза. Он припомнил их так
живо, словно она сейчас смотрела на него. Большие, яркие,
сверкающие затаенным огоньком грусти, они казались дву­
мя фиалками, робко выглядывающими на весеннее солнце.
— Нравится? — негромко и как-то устало спросила
Вероника.
Сергей так же тихо проговорил:
— Да. хорошо.
— Все ©го я сделала для вас, — мстительно сказала
Вероника.
Сергей не понял значения ее фразы.
Вероника, задыхаясь, словно ей нечем стало дышать в
этой светленькой девичьей комнатке, снова повторила:
— Для тебя, для вас!
— Да разве я просил вас делать все это для меня? —
грустно сказал Сергей и только сейчас начал постигать
смысл сказанного ею...—Да разве я! И как вы подумать
могли...
Вероника густо покраснела. Слезы блеснули на широко
раскрытых глазах ее.
— Я ничего не думаю, Сережа, — печально сказала
она. — За Ольгу обидно. Ну да это ваше дело...
Не слушая ее, Сергей выбежал из комнаты. Ему хоте­
лось уйти подальше от этого дома, где так нехорошо, так
стыдно истолковали его поступок.
2
Выходной день решено было провести на Волге. Стоял
конец августа, когда в ликующем празднике лета уже появ­
ляются первые, еле заметные признаки усталости. Замед­
лив течение свое, Волга как бы дремлет в нагретых солнцем
берегах.
Владик первый выбежал из дому и, прищурившись, по­
смотрел на жестяную рыбку, плывущую в голубом просто­
ре. Она казалась пылающей лучистой звездочкой. На нее
нельзя было смотреть: так знойно горела она.
363

24*


За ним вышли остальные. Ольга в просторном платье
из легкой голубой материи, трепетавшей при каждом ее
движении, в белом платочке, концы которого падали на ее
открытые золотистые от загара плечи. Эсмеральда, слегка
прихрамывающая и опирающаяся на величественного Са­
велия Семеновича, который являл собой образец надежной
опоры. Высокий, прокаленный солнцем, он казался любя­
щим папашей, прогуливающимся со своей дочкой, которая
до того непоседлива, что даже на ходу продолжает под­
прыгивать.
В другой руке он нес корзинку с провизией под белой
салфеткой. И эта тяжесть была ему нипочем. Глядя на
его выпуклую грудь под полосатой тельняшкой, на плечи,
едва прикрытые белым кителем, на коричневое лицо, сияю­
щее спокойным счастьем, никак нельзя было предположить,
что этот человек идет к шестому десятку.
По дороге на спуск к ним присоединился Серенький
Козлик. Приподняв белую маленькую панамку, он учтиво
поклонился и, приятно улыбнувшись, сообщил:
— Погода сегодня выдающаяся.
— Ну! А мы и не знали, — прогудел Савелий Семе­
нович.
Владик убежал вперед. Подходя к Волге, услыхали, как
он чем-то громко восторгался. Оказалось, что предметом
его восторгов была лодка. Сергей Вьюга пригнал ее к са­
мому ближнему пункту отправления. Он что-то прилаживал
на корме. Владик, забравшись на скамейку, веслом подни­
мал серебряные брызги.
— Все в порядке? — таинственно спросил Савелий Се­
менович.
— Полный порядок, — ответил Сергей.
Все вошли в лодку, которая под сильными ударами ве­
сел пошла наперерез течению. Со всех лодок доносился
звонкий женский смех, голоса мужчин и звуки гитар и
гармоний.
— Эх, говорил, гитару взять, — пожалел Савелий Се­
менович.
Вслед за ними, отчалив от пристани, шел паром, две
его высокие блестящие трубы дымили в голубое небо. Ста­
рое, широкое, похожее на глубокую тарелку судно, гулко
колотя воду широкими плицами, медленно нагоняло лодку.
Савелий Семенович приналег на весла.
— Нажмем, Сережа!
364


__ Врешь, не догонишь! — азартно крикнул Сергей,
усиленно работая веслами, от каждого удара которых лодка
вздрагивала и подавалась вперед. Наконец она далеко опе­
редила паром, и торжествующий Савелий Семенович, обер­
нувшись, поднял над головой обрывок каната, ехидно на­
мекая, что лодка может взять паром на буксир. В этом
было столько мальчишеского задора, что все рассмеялись
и никому в голову не пришло осуждать как будто не свой­
ственную его возрасту исконную волжскую шутку.
Высадившись на пляж, начали хозяйственно устраи­
ваться. Выбрали место, где маленький клочок горячего
песка с трех сторон окружен мелким кустарником, созда­
вая легкую тень. Расстелили пеструю скатерть, разделись.
Савелий Семенович и Сергей остались в одних трусиках.
Заразившись их примером, Серенький Козлик снял пиджак
и конфузливо повесил его на кустик.
Савелий Семенович сейчас же начал прилаживать ко­
лышки для чайника, Сергей рыл яму, добираясь до сырого
прохладного песка. Ему помогал Владик. В яму опустили
бутылки с пивом и вином.
Маленький музыкант принес воды. Эсмеральда взялась
за приготовление завтрака. Затем все отправились ку­
паться.
Ольга также сбросила с себя платье. Целомудренные
законы пляжа вступили в си^ху. Следуя им, маленький
музыкант засучил рукава рубашки, обнажив не тронутые
солнцем белые руки
3

— Почему не поехала Вероника? — спросила Ольга.—•
Мы ее усиленно звали.
Сергей ничего не ответил.
Они лежали на песке головами друг к Другу и лениво
переговаривались о всяких мелочах, предчувствуя, что глав­
ный разговор еще впереди. Ольга склонила голову на руку
и рассеянно чертила на песке пальцем другой руки.
— Какая-то странная она стала. Раздражительная.
Я редко ее вижу. Мне жаль тетю Веронику, она что-то
переживает и так скрытно. Ничего не говорит. Что же ты
молчишь, Сережа?
Сергей согласился, что действительно Вероника стала
странной и раздражительной.
365


— Недавно она приезжала в редакцию. Мне быхо
очень некогда Но, кажется, она что-то хотела сказать. А тут
Моделин над душой стоял. Я статью не успел сдать к сро­
ку Так я ничего и не понял Сидела и вздыхала Я спро­
сил, что с ней. Говорит: «Вы писатель, а ничего не пони­
маете в душе человека». И, кажется,— это трудно пред­
ставить,— ей хотелось плакать Только Моделин гак при­
вязался, что ей пришлось уехать. А потом произошла ди­
кая история. Я никак не предполагал, что она могла так
подумать обо мне.
— Скажешь?—быстро спросила Ольга настороженно
и строго. — Это ты должен мне сказать
— Скажу,—ответил Сер1ей,—это надо сказать, потому
что это мучит меня. И я сам не знаю, в чем я ошибся, что
обо мне очень нехорошо подумали.
Он рассказал ей о встрече с Катей Фиалкиной и обо
всем, что произошло после в общежитии коммунальников.
— Неужели она подумала, что я могу обратиться к ней
с просьбой устроить комнату
свиданий для меня? Ты
только представь себе, Ольга, всю глупость такой мысли.
Я звоню из редакции, от имени газеты прошу помочь
устроить девушку. Я знаю, что ты веришь мне. И мне даже
сейчас стыдно и больно за Веронику и за себя. Как она
могла...
Ольга подняла голову и с торжественной скорбью в го­
лосе сообщила:
с
— Сережка, ты влюбился!
И, хлопнув ладонью по песку, словно утверждая свою
мысль, решительно закончила:
— Это ясно.
Сергей, не поднимая головы, проговорил:
— Давно тебе такая мысль в голову забрела?
- Не хитри, Сережа. Я вижу. Почему ты не ска­
зал мне?
— Я и сейчас ничего не говорю.
Они говорили негромко, чтобы не разбудить остальных,
которые после обильного завтрака выпили, поболтали и,
наконец, позасыпали, прикрыв головы полотенцами.
Остров казался огромным кораблем, плывущим среди
знойного океана. Кругом еще слышались звуки музыки,
пения, шумных разговоров, но все это постепенно затихало.
Ненадолго воцарилась тишина.
Помолчав, Ольга сказала:
366


— Ведь я никогда ничего о г тебя не скрывала. Но, ес­
ли бы заметила что-нибудь, я сказала бы тебе. Подруге
не сказала бы то, что говорю тебе.
— Я уже знаю это, — с горечью отозвался Сергей. —
Но ведь я не женщина, и такая подчеркнутая откровенность,
может быть, даже унижает меня.
— Сережа!—укоризненно произнесла Ольга.
— И неужели я для всех такой? Я помню, еще в шко­
ле девочки были очень откровенны со мной. Сначала мне
даже нравилось это.
— Просто ты хороший товарищ, Сережа. Тебе можно
сказать все, ты поймешь, никогда не поднимешь на смех.
Я знаю, все наши школьницы считали тебя хорошим това­
рищем.
Сергей смотрел на Ольгу, подперев голову руками.
— Послушай, Ольга, — спросил он, — ты меня никогда
не любила? Или думала обо мне, как потом подумала, ска­
жем, о Викторе? Что я могу быть не только твоим това­
рищем...
— Нет, — даже не задумываясь, ответила Ольга, — та­
кой мысли не было ни разу. А почему ты спросил об этом?
Сергей молчал. Ольга с лукавой серьезностью посмот­
рела в его глаза:
— Сережа, у тебя что-то есть, ты что-то не договари­
ваешь.
— Есть, — смущаясь, но не отводя глаз от ее присталь­
ного взгляда, ответил он.
— Я это еще в редакции заметила. Скажешь?
— Сейчас нет. Поговорим о Веронике. Помнишь, с ка­
кой страстностью она привязалась к тебе? Она дня не
могла прожить без тебя.
— Помню. Милая тетя Вероника. Но это так давно
было. Я думаю, надо поговорить с ней. За последнее время
она стала чуждаться меня. Вот, как сегодня, нашла какие-то
неотложные дела, чтобы не поехать.
Чья-то тень упала на сверкающий песок. Человек подо­
шел так незаметно, что они не сразу узнали его.
— Гаврик! — воскликнула Ольга. — Откуда ты сва­
лился?
— Вот вы где, — задыхаясь от жары, охрипшим голо­
сом проговорил Гаврик, в изнеможении бросая на песок
свой пиджак. — Я вас с самого утра ищу.
Но Ольга и Сергей уже тормошили его, перебивая друг
367


друга, выкрикивали приветствия, задавали десятки вопро­
сов и не слушали его ответов.
— Гаврик! Гаврик!—поглаживая его плечи, востор­
женно повторяла Ольга. — Какой ты стал взрослый.
Сидя в тени под кустом, он снял кепку. Его рыжие
волосы мокрыми колечками топорщились во все стороны,
лицо пламенно горело, и, казалось, желтые веснушки плы­
вут по его щекам вместе с каплями пота.
— Не разводи церемоний, Гаврик, раздевайся, — ска­
зал Сергей, помогая стянуть с Гаврика синюю косо­
воротку.
— Сгорел до основания, как негр.
— Пить хочешь? Сейчас принесу.
Ольга принесла бутылку пива, Гаврик выпил ее всю.
— Ну вот, слушайте. В Москву еду.
— Зачем?
— Я там на Магнитке кое-что придумал. По части
радио. Но это секрет. А потом вы все равно не поймете.
— Ого! — воскликнула Ольга. — Гаврик, ты зада­
ешься!
— Да нет же, — засмущался Гаврик и вд|$уг стал
прежним отчаянным мальчишкой, которого уличили в озор­
стве. — Да нет. Я просто не имею права рассказывать об
этом.
Все вдруг замолчали. Потом Ольга сказала в тишине:
— Какие мы, оказывается, взрослые стали...
Все-таки пришлось Гаврику рассказать о себе. Послед«
нее время, около года, он работал на Магнитке, на радио­
узле. Усовершенствовал одну схему, да, очевидно, не только
усовершенствовал, потому что о его работе сообщили в
Москву. Чертежи засекретили. Несколько дней тому назад
его и самого вызвали в Москву. Он решил задержаться на
день, чтобы повидать друзей...
— Дай твою руку, дружище! — произнес Сергей под­
нимаясь.— Я за тебя рад, ну так рад!—От волнения он
не мог говорить и только сильно тряс руку забытого своего
друга.
— Гаврик, — напомнила о себе Ольга,— у тебя вторая
рука свободна. Дай мне ее. Ты молодец, Гаврик. Желаю
тебе удачи! Нет, по такому поводу я и то выпью. По­
дождите.
Она принесла вино и стаканы. Красное вино «Гордость
Волжских садов», сверкая на солнце, наполнило стаканы.
368


— За успех, — подняла свой стакан Ольга.
— За дружбу, — сказал Сергей.
Растроганно глядя друг на друга, гордясь друг другом,
выпили. Гаврик торопился. Пошли провожать его на па?ом, держась за руки, словно маленькие дети. Проводив
аврика, Сергей с Ольгой вернулись обратно. На их месте
сидел всклокоченный и хмурый Савелий Семенович.
— Пили? — спросил он, указывая на стаканы.— С кем?
Он страшно рассердился, что его не разбудили ради
такого исключительного случая.
Проснулись и остальные. Началась подготовка к обеду,
который состоял главным образом из чая и пива, так как
есть никому не хотелось.
По всему острову снова послышались голоса. Везде
перекликались. С разных сторон доносились звуки музыки.
Незнакомые люди с легкой непринужденностью знакоми­
лись, объединялись в большие компании, ходили друг
к другу в гости.
Сергей отправился на поиски гитары. Скоро он вер­
нулся, торжествующе потрясая инструментом. За ним шли
трое молодых людей — девушка и два парня — рабочие
с заволжского заводу Девушку звали Лия. Была она очень
серьезная, а потом выяснилось, что просто стеснительная,
а так вообще очень хорошая и веселая девушка. У нее ока­
зался отличный голос, и когда она запела под аккомпане­
мент гитары «Самарские страдания», то кругом замолкли
и целыми группами подходили, чтобы лучше слышать.
Потом спели хором про утес и «Вниз по Волге-реке».
И, когда уже все устали и наступила тишина, Савелий
Семенович бойко провел по струнам. Они зазвенели строй­
ными аккордами, словно брызги на солнце, и раздался его
прочувствованный басок:
Ах, зачем эта ночь
Так была хороша?

Владик, который очень бурно проявлял себя до начала
импровизированного концерта, вдруг притих и слушал,
прижавшись к матери, как захватывающую сказку. Широко
раскрытыми, немигающими глазами он смотрел куда-то
мимо людей, и видно было, что слышал он больше, чем
могли дать простая музыка и бесхитростное исполнение.
369


— Хорошо? — тревожно спросила его Ольга.
— Да> — не сразу ответил мальчик и, подумав, до­
бавил: — Хорошо. Это все вместе, — он широко развел ру­
ками, желая слить в единое впечатление и высокое голубое
небо, и застывшую в тишине необъятную гладь воды, и
восторженно слушающих людей. — Вот это все вместе. Как
симфония!
Ольга прижала к себе его побледневшее лицо, пригла­
дила рассыпавшиеся завитки золотистых волос.
— Милый мой, — прошептала она порывисто, — ты на­
пишешь ее! Напишешь. Только не думай сейчас об этом...

4
Ольга решила ускорить свой отъезд в Москву. Она не хо­
тела разлучаться с сыном и просила устроить ее преподава­
тельницей в ту же школу, где должен был учиться Владик.
Кроме того, отъезд задерживался из-за концерта во
Дворце пионеров, где Владик должен был выступить в
первый раз.
Поведение Владика пугало ее. За последнее время в ха­
рактере его появилось столько непонятного для нее, что
она растерялась.
Когда ехали в лодке, возвращаясь с пляжа, Владик
снова развеселился и шумно • выражал свои восторги по
любому поводу. Он так вел себя, что приходилось его
удерживать, чтобы он не вывалился из лодки.
Потом, утомившись, он уснул на руках у Савелия Се­
меновича, которому пришлось донести его до дома и даже
подняться с ним в светелку.
Утром Ольгу разбудили тихие звуки музыки. Она откры­
ла глаза. На фоне яркого солнечного прямоугольника балкон­
ной двери она увидела Владика. Он стоял неодетый, босой
и играл что-то совсем незнакомое, несвязное, какие-то об­
рывки музыкальных фраз, то медленных, то быстрых. После
целого каскада веселых отрывистых звуков последовала ме­
лодия вчерашней песни, которую пел Савелий Семенович.
Проиграв ее, мальчик опустил смычок, подумал несколь­
ко секунд и вдруг сказал шепотом:
— Паром!
Он подумал еще и тронул пальцем струну еще и еще
раз. Три звонка — сразу определила Ольга, напряженно
наблюдая за сыном. Последовал густой басовитый звук
370


отвального гудка, и паром тронулся, шипя и ударяя по
воде плицами. Все это выливалось в еще неопределенную
мелодию, но четкость ритма была поразительно точна.
Наконец определилась и мелодия. Это были так хо­
рошо знакомые «Страдания», под которые и шел нетороп­
ливый паром, шипящая и громыхающая старая черепаха.
Ольга неловко пошевельнулась. Музыка мгновенно
смолкла. Владик, положив скрипку на свою постель, под­
бежал к матери.
— Я тебя разбудил? — виновато спросил он, поглажи­
вая ее щеки. И укоризненно добавил: — Вот ведь какой я.
Ольга не знала, что сказать. На кровати, болтая бо­
сыми ногами, лежал ее сын, ее маленький шестилетний
Владик, который несколько минут тому назад был так да­
леко от нее! Ну что сказать ему? Овладев собой, она ве­
селым голосом ответила:
— Нет, я уже не спала.
— И все слыхала?
— Да. Ну ладно. Если проснулись, надо подниматься.
И не ходи босыми ногами по полу.
После завтрака Ольга сказала, чтобы Владик шел
погулять, но он вышел на двор, посидел на крылечке и
скоро исчез. Поискав его, поднялась к себе. Владик ока­
зался там. Он держал скрипку на коленях и тихонько тро­
гал ее струны. Еле слышная мелодия, видимо, не удовлет­
воряла его. Он хмурился, тряс головой, словно отгоняя
что-то, мешающее ему, и снова играл.
Увидев мать, он смутился, отложил скрипку и виновато
улыбнулся:
— Не выходит.
Она стала спрашивать, стараясь понять настроение
сына. Оказалось, что не выходит как раз то, что он на
пляже объяснил широким всеохватывающим взмахом рук.
— Понимаешь, мамулька, получается все отдельно.
А нужно, чтобы вместе.
— Тебе еще рано заниматься композицией. Для этого
надо много учиться. Ты ведь еще так мало знаешь. А по­
том это вредно. Оставь скрипку и пойдем погуляем вместе.
Но и на улице он оставался равнодушным ко всему,
погруженный в свои звучащие мысли.
Только к вечеру он немного отвлекся и занялся какой-то
постройкой из песка и палочек.
371


5
Приближался день концерта. Все в доме говорили об
этом шепотом, таинственно, обсуждали все мелочи, вплоть
до того, какой ужин приготовить юному дебютанту.
Меньше всего думал о предстоящем выступлении сам
Владик. Он то предавался обычным детским играм, в ко­
торых, как всегда, отличался бурным своим темпераментом,
то вдруг затихал, уходил наверх в светелку. Тогда Ольга,
следившая за каждым его шагом, незамедлительно явля­
лась к нему, стараясь отвлечь от недетских его дум.
За день до концерта Ольга получила телеграмму от
молодого профессора из Москвы. Он сообщил, что ждет
своего ученика, к приезду которого все готово. Немного
позже Ольга получила извещение о том, что и ее просьба
о работе удовлетворена.
Ольгу растрогало и то, что профессор, видавший Вла­
дика всего один раз, не забыл его и что там, где-то в боль­
шой столице огромной страны, есть люди, которым дорог
талант ее сына и которые уже заранее заботятся о том,
чтобы ему было хорошо жить и учиться.
Наконец настал и самый концерт. В большом голубом
зале Дворца пионеров к двенадцати часам дня все места
были заняты. Билеты заранее распределены по пионерским
отрядам и детским домам.
Боковые ложи предоставлены были гостям. Как всегда,
гостями являлись взрослые Сцена была убрана живыми
цветами.
Взволнованная Ольга, одевая Владика, старалась дер­
жаться ровно и весело, чтобы не взволновать мальчика.
Но эта осторожность оказалась лишней. Он был очень
спокоен и даже серьезен и отлично знал, что надо делать.
О чем же тут беспокоиться?
— Сегодня ты первый раз выступаешь перед публи­
кой, — сказала Ольга, напутствуя сына, — тебя будут слу­
шать и дети и взрослые. Ты играешь хорошо, тебе, навер­
ное, будут аплодировать. Ты не испугаешься?
Она не знала, что еще сказать. Благословляя его на
первый подвиг, закончила:
— И, пожалуйста, не засовывай руки в карманы. Это
некрасиво.
Вошла запыхавшаяся Эсмеральда и таинственно шеп­
нула:
372


— На машине приехали.
Ольга поднялась:
— Пойдем, Владик.
Они вышли на солнечную Соловьиную улицу. У крыль­
ца стояла сверкающая машина. Ее окружали уличные
друзья Владика. Они встретили его появление дружным
хором.
Взрослые выглядывали в окна, выходили на улицу, здо­
ровались с Ольгой, с Савелием Семеновичем.
Ершик подозрительно обнюхивал шины, удивляясь, что
они не вертятся, не убегают от него и поэтому нельзя на
них полаять. Увидев его, Владик не удержался и ти­
хонько свистнул. Какой же мальчик удержится, чтобы не
свистнуть при виде собаки!
Савелий Семенович, заметив это, улыбнулся и начал
расправлять свои белые усы.
Выступать Владик должен был во втором отделении.
Он сидел с Ольгой в одной из маленьких уборных, слу­
шая, как шумят зрители, как они аплодируют.
Наконец, настал его выход. Ольга, поправляя воротни­
чок его рубашки, слышала только биение своего сердца.
Все остальные звуки отсутствовали. Она не слыхала даже
своего голоса. Она хотела что-то сказать Владику, хотела
ободрить его, но только улыбалась и приглаживала его
белый воротничок. И вдруг он сказал:
— Да ты не волнуйся, мамулька, я, честное слово, хо­
рошо буду играть.
Старый учитель музыки волновался за своего ученика
не меньше, чем Ольга. Он что-то спросил ее, но она ничего
не поняла и кивнула головой. Учитель одернул на себе
пиджачок, откашлялся, словно приготовляясь петь, и вышел
на яркое пятно сцены.
Он что-то недолго говорил, зрители захлопали, словно
по полу запрыгали звонкие осколки стекла, и только из
ложи слышались редкие увесистые хлопки взрослых.
Вдруг в яркой щели между кулисами показалась фигура
старого учителя.
Он сказал, обращаясь к Владику:
— Пойдем, мой малыш.
Сжимая гриф скрипки, Владик вышел на сцену. Ольга
вдруг увидела своего маленького сына, одиноко стоящего
на ослепительно сияющей сцене. Он был один, без нее, пе­
ред лицом гремящего, не видимого в темноте зала. Он
373


улыбался. Это поразило ее больше всего. И вдруг она услы­
хала его голос. Он уговаривал ее не волноваться. Но ведь
он же не мог ничего ей сказать, он был страшно далеко,
и тут только она поняла, что эти слова были произнесены
им, когда они вместе стояли за кулисами. Только сейчас
дошли они до ее сознания.
Она улыбнулась для него, чтобы он мог видеть, что
она ничуть не волнуется. И неважно было, видит ли он ее,
она знала, что ей надо улыбаться, надо быть совершенно
спокойной, чтобы ему и одному было хорошо. Если мать
улыбается, то все хорошо для ее сына.
Владик не чувствовал ни страха, ни волнения. Его даже
развлекала вся обстановка концерта: шум детских голосов, к
которому он привык и любил его, аплодисменты, предназна­
ченные для него, яркий свет и блестящие гроздья цветов.
Он сначала не различал лиц. Перед ним была темная
яма, наполненная красными полосками галстуков, которые
ярко выделялись на белых рубашках, темными пятнами го­
лов и мелькавшими ладонями. Он даже забыл, что ему
сейчас предстоит играть. В боковой ложе он заметил своего
большого друга дядю Сережу и хотел уже улыбнуться ему,
но в это время его старый учитель положил ему на плечо
большую горячую ладонь и легонько подтолкнул, подводя
ближе к краю сцены.
Потом он услыхал голос учителя, напоминавший, что
он будет играть.
Владик поднял скрипку и привычным движением при­
жал ее к плечу подбородком. Раздались знакомые звуки роя­
ля. Лицо его побледнело, и взгляд ушел в невидимую даль.
Он заиграл. Первые звуки пронеслись над головами
робкие, неуверенные, но они крепли, наполнялись живым
теплом и какой-то веселой мальчишеской удалью. Через
минуту все с удивлением заметили, что этот маленький
музыкант своей детской скрипкой сумел заполнить звуками
огромный зал. И уже больше никто не боялся за него.
Когда он опускал смычок, раздавались дружные апло­
дисменты, но он снова прижимал инструмент подбородком,
и снова маленькая белая полоска смычка скользила по
струнам.
Никто не заметил, сколько времени прошло с тех пор,
как вышел на сцену маленький скрипач, вероятно, очень
мало, потому что всем хотелось слушать еще и еще, а мо­
жет быть, и очень много, ведь сейчас, в эти минуты слуша374


тели почувствовали, что в их жизнь вошло что-то новое
и значительное.
Аплодисменты не отпускали Владика со сцены. Ста­
рый учитель кричал, что это первое выступление, что маль­
чик устал, но никто не слушал его. Юная аудитория
неистовствовала. Мальчики выражали свой восторг отчаян­
ными криками, они вскакивали на стулья, а некоторые,
особенно азартные, от восторга награждали друг друга
увесистыми ударами. Девочки подняли отчаянный визг,
столпившись у барьера, отделявшего яму оркестра от зала.
А на сцене стоял Владик, препираясь о чем-то со своим
учителем. Шум смолк. Все услыхали, как мальчик настой­
чиво сказал:
— А я сыграю.
Аплодисменты усилились.
В центре зала под управлением какого-то бойкого вих­
растого парнишки образовался хор, который кричал, отче­
канивая слоги:
— Е-ще! Е-ще! Е-ще!
Старый учитель подошел к роялю и начал перебирать
ноты, отыскивая пьесу, которую Владик мог бы исполнить
без той тщательной шлифовки, с какой подготовлялась вся
его небольшая программа. Он не видел, как его ученик,
подмигнув разгоревшимися глазами, поднял смычок, и в
мгновенно наступившей тишине сказал:
— Паром в выходной день.
Старый учитель обернулся с такой живостью, словно
за его спиной раздалось по крайней мере рычанье льва.
Но было поздно. Владик уже давал отвальный сигнал
своему парому, и учитель, оставшись на пристани, мог
только поднимать в отчаянье руки, призывая в свидетели
пыльные театральные небеса, что он тут ни при чем.
Веселая музыкальная картинка, написанная озорной
мальчишеской рукой, развертывалась перед слушателями.
Они все отлично знали этот паром. Вот он идет, хлопая
плицами, урча от натуги, пыхтя паром, преодолевая тече­
ние. Ползет старая черепаха. А кругом разгорается веселье,
шныряют лодки, люди смеются и, поднимая над головой
обрывок каната, предлагают взять на буксир, слышится
полная лукавого веселья и грусти песенка:
Пароход идет по Волге,
Волга матушка-река...

375


Эта песенка, эта картинка так знакомы и так дороги
каждому волгарю, и если бы Владик мог наблюдать за
своими слушателями, он увидел бы, каким восторгом за­
блестели их глаза. Но он ничего не видел. Смычок так и
рвался из его неокрепших пальцев. С большим трудом эн
обуздал его, доводя до конца первый свой самостоятель­
ный, полный ошибок и живой прелести музыкальный рейс.
Прозвучала басовая струна. Пароход дал привальный гудок.
Владик опустил смычок и бросился прочь со сцены.
А вдогонку ему катился такой дикий рев и треск, что,
казалось, разбушевавшаяся аудитория разносит в щепы и
самый зал, и все, что есть в нем.
Занавес не успели дать. На сцену лезли первые смель­
чаки, и через секунду яркая площадка уже была заполнена
до отказа. Кулисы трещали. Савелий Семенович, стряхи­
вая с пыльных усов капельки слез, прибежал за кулисы, но
пробиться к Владику не смог. Разбушевавшаяся ребячья
толпа налетела на него, затерла, и он не мог двинуться ни
вперед, ни назад. Он слышал, как где-то недалеко пищала
Эсмеральда, но прийти ей на помощь он тоже не имел
возможности.
Через два дня Ольга увезла Владика в Москву.


Глава

третья

КАТЯ
Я помню, как в дни юности проходил
я одно селение и увидел прекрасную.
Муслихаддин Саада

1
С удивлением заметил Сергей, что новая разлука с
Ольгой не нарушила его душевного равновесия. Он скучал,
но не было того исступленного горя, как в первый ее
отъезд.
Он знал причину этого спокойствия. Катя вошла в его
жизнь стремительно, как приходит к нам весна, востор­
женно и деловито, сознавая, что здесь ее место. И это слу­
чилось так, что Сергей даже не удивился, как не удивля­
ются приходу весны, радостно открывая перед ней все
двери. Он часто думал о ней, она жила в его воображении
такой, какой он увидел ее в редакции. Только вмешатель­
ство Вероники удерживало его от новой встречи.
Он считал, что если он начнет искать ее, добиваться
встречи, то все будет принято именно так, как поняла
Вероника.
А потом как-то в один весенний вечер внезапно все
эти опасения оказались разбитыми одним взмахом малень­
кой Катиной руки.
Она позвонила ему в редакцию. Еще не узнав ее го­
лоса, он сразу понял, что говорит она, но, растерявшись,
спросил:
— Это вы?
— Я, — ответила девушка, видимо, тоже озадаченная
его вопросом. — Да, это я, Катя.
25

Новый Венец

377


И оба замолчали, слушая легкое шипение аппаратов,
принимая его за теплое дыхание друг друга.
— Это вы? — повторил Сергей.
— Ну да, я. Вы уже второй раз спрашиваете.
— Я думал, что вы не расслышали.
Катя тихо рассмеялась.
— Нет, я х о рошу слышу.
И спросила:
— Вы заняты сейчас?
Он ответил, что совершенно свободен. Девушка замя­
лась, видимо, храбрости, с которой она начала разговор,
уже не хватало. Он ждал. Потом она сбивчиво заговорила:
— Вы можете, я очень прошу. Хотя мне неудобно и
просить вас. Приходите сейчас ко мне. Очень прошу.
Кровь отхлынула у Сергея от головы. Ему казалось, он
сейчас потеряет сознание.
— Катя! — кричал он, забывая, что его могут услы­
хать. — Я приду, Катя!
Осторожно повесив трубку, повторил:
— Катя!
Он еще несколько секунд постоял у телефона, поглажи­
вая телефонную трубку и тихо повторяя:
— Катя, Катя...
Было темно, и шел мелкий дождь. Колючие капельки
ударяли в лицо. Ветер приглаживал мокрые стебли и по­
черневшие оголенные головки цветов. Электрический свет
лежал на всем яркими беспокойными бликами.
Войдя в длинный теплый коридор, он сразу увидел
Катю. Она стояла около своей двери, видимо, ожидая его.
Она не сделала ни шагу, но Сергею показалось, что тонень­
кая девушка в синем платье летит к нему навстречу. Он
даже слегка расставил руки, чтобы поймать ее, и так и по­
дошел к ней с расставленными руками, имея вид радушного
хозяина, который сейчас скажет: «А, милости просим».
Катя толкнула дверь — она распахнулась.
— Здравствуйте, — тихо произнесла она, глядя на Сер­
гея широко раскрытыми глазами.
— Здравствуйте, Катя, — так просто сказал Сергей,
что девушка радостно рассмеялась. И его слова, и ее от­
крытый сердечный смех сразу уничтожили неловкость пер­
вой встречи.
— Вот вы и пришли, — произнесла Катя, уступая ему
дорогу.
378


Он шагнул через порог — и остановился в смятении.
В Катиной комнате у стола сидела Вероника.
— Должна ли я извиниться перёд тобой, Сережа? —
сказала она, стараясь поймать его взглядом. — Катя здесь
ни при чем. Это я просила позвать вас.
Но Катя не желала оставаться в стороне. Она хотела
показать, что здесь хозяйничать будет она.
— Снимайте ваше пальто, — с гостеприимством хлопот­
ливой хозяйки обратилась она к Сергею, — можете пове­
сить здесь, у меня одна вешалка. Вот сюда.
Катя пододвинула ему стул. На другом сидела Веро­
ника, и, так как больше стульев не было, сама она села на
кровать.
— Поговорить надо сразу? — спросила она, обращаясь
к Веронике.
Та кивнула головой.
— О чем? — спросил Сергей, догадываясь, что его
приход сюда был вызван каким-то значительным раз­
говором.
— Да обо мне же, — вздохнула Катя, словно оправды­
ваясь, что наделала столько хлопот. — Ия никуда не уйду.
Говорите при мне. Говорить можно все. Я не боюсь прямых
слов. Говорите.
Наступило минутное молчание. Если бы Сергей был
немного менее озадачен всем, что произошло за несколько
минут, он, вероятно, не узнал бы Катиной комнатки. Те­
перь здесь все имело обжитой вид, каждая вещь свидетель­
ствовала о вкусах и характере хозяйки.
Комната была освещена, пожалуй, слишком ярко, боль­
шой лампочкой под легким розовым абажуром. На столе
белая скатерть, на комоде большое зеркало, перед кото­
рым разместилось несколько коробочек и флаконов. Но
по обеим сторонам зеркала стопочки книг. Стена перед
кроватью завешена пестрой материей, над ней большой
портрет Горького. Над столом репродукция Шишкинского
«Утра в лесу». Садясь на кровать, Катя отодвинула рас­
крытую книгу, потом взяла ее, закрыла и, поставив на
колени, оперлась на нее локтями.
На Кате было синее шерстяное платье с узеньким
прозрачным поясом на тонкой талии, только слишком
густые волосы не поддавались общему порядку. Они кру­
тыми кольцами вились вокруг ее головы, падая на круг­
лые покатые плечи.
25*
379


Но все это Сергей разглядел позднее, когда разговор,
ради которого вызвала его Вероника, закончился так не­
ожиданно для всех. А сейчас он сидел, стараясь взять себя
в руки, чтобы не оказаться на последнем месте в предстоя­
щем разговоре, где, как уже определилось, все претендо­
вали на первенство.
— Придется начать мне, — решительно произнесла Ве­
роника.— Ты тогда обиделся на меня, Сережа, и, кажется,
справедливо. Но я хотела как лучше, как бабья глупость
подсказала. Я так подумала: молодой человек нашел себе
девушку. И хочет устроить свою любовь.
— Пока ничего глупого не вижу, — вызывающе сказала
Катя.
Сергей удивленно посмотрел на Катю, стараясь понять,
что значат ее слова: наивность или заносчивость очень са­
мостоятельной девушки.
— Ну да. Разве это невозможно? Откровенно скажу.
Я ждала вас.
— Катеринка! — рассердилась Вероника.—Ты дашь
мне говорить? Совсем я ничего тогда о тебе не думала. Ты
молчи Еще наговоришься. Я о себе хочу сказать, Сережа.
Я тебя обидела, оскорбила. Но я тогда еще не знала Катю.
Теперь бы я не подумала этого. У нее очень нелегкая
жизнь была.
— Об этом я расскажу сама, — неторопливо прогово­
рила Катя, смотря немигающими глазами прямо перед
собой.
Не слушая ее, Вероника продолжала:
— Я плакала, слушая ее рассказ...
— А я, — задумчиво говорила Катя, — я еще ни разу
не плакала, от души. От злобы — плакала, от бессилья и
обиды — плакала.
— Подожди, Катеринка. Я сейчас уйду, тогда ты бу­
дешь говорить. Я тебя позвала, Сережа, вот для чего. Мне
очень обидно стало за тебя. Вся твоя жизнь на моих гла­
зах прошла. Ведь ты Ольгу очень любил, с детства. И мне
казалось, мне хотелось, чтобы вы всегда вместе были.
Она очень одинокая, Ольга-то. Трудно молодой женщине
одной. Ты этого знать не можешь. Вот за Ольгу я и рев­
новала. Какие глупости тебе наговаривала. Ну вот и выска­
залась.
Катя тихонько погладила руку Вероники и вздохнула.
Вероника тоже вздохнула.
380


— Смешно? Вот и решила сказать все. Обоим вам ска«
зать. А теперь я пойду.
— А теперь никуда вы не пойдете, — уверенно сказала
Катя и положила тонкую ладонь с розовыми кончиками
пальцев на колено Вероники. — Мы как уговорились? Сна­
чала поговорим по душам. Что у кого. А потом все вместе
поужинаем. А уж потом разберемся, кому уйти, кому
остаться. Верно ведь? — обратилась она к Сергею.
- Не знаю, — отвел он глаза от пристального Кати­
ного взгляда. Он опять не знал, как понять девушку. Он
боялся, что она вдруг окажется не такой, какую он создал
в своих мечтах. Он еще не знал, что сказать еж как от­
нестись к ее вызывающему тону. Обращаясь к Веронике,
он сказал:
— Все это я знаю.
— Догадался?
— Помогли догадаться. Ольга помогла. Вы же знаете,
у нее тайн от меня нет. Мы с ней много о вас говорили.
По-настоящему не вам, а мне надо было начать этот раз­
говор. Но начали вы. Я бы и сам пришел сюда, без вашего
зова.
— Пришли бы?—воскликнула Катя.
— Пришел бы, — сознался Сергей. — Я думал о вас
столько, сколько ни о ком не думал еще.
— Это правда? Только хорошо, что вы не явились
раньше.
— Почему?
Катя покачала головой.
— Не знаю. Я и сама сначала не поверила, что вы это
для меня просто так делаете. Думала: придете, а я вас
выгоню или сама уйду. Как из дома ушла. Взяла, собра­
лась и ушла. Вы знаете моего дядю? Разговаривали с ним
тогда в деревне. Он вообще дрянь. Трус. Ну, я, пока учи­
лась, терпела. Никому не говорила. Вообще, как я вижу
теперь, всего я боялась, хоть и бойкая была. Боялась и
людям не верила. Ух, какая я злая была. Один раз от
злости дом поджигала.
Она вздохнула, опустила ресницы, поглаживая пальчи­
ком корешок книги, лежащей на ее коленях.
— Ну, вот и все, — облегченно сказала она, словно отде­
лалась от какой-то неприятной, но необходимой работы.
— Скажите же вы теперь, — робко попросила она
Сергея.
381


Ему самому хотелось сказать что-нибудь хорошее,
ободряющее, но не находилось ничего такого. А она ждала.
— Я не знал, — проговорил он медленно, — что в на­
шем городе есть такая грязь...
— Есть, — тихо сказала она. — Есть. Ведь об этом
даже в газетах пишут. Во многих домах еще живет это.
Большое или маленькое. Как живут около человека собаки,
кошки, птицы в клетках, так и мелкие пакости живут
И в таком доме привыкли к ним, думают, так и надо. Если
есть собаки, то на воротах пишут: «Во дворе злая собака»
А никто не напишет: «В доме злая судьба».
Вероника сказала усталым голосом: «Я пойду» — к
поднялась, но Катя живо вскочила, положила тонкие руки
на ее плечи.
— Никуда вы не уйдете! Мы еще не так знакомы, чтобы нам мешать! Верно ведь? Ну и нечего тут. Сидите. На
ваших дверях вы написали: «Здесь злое одиночество».
А это неправда. Хорошие люди не бывают одиноки. Вер­
но, Сережа?—несмело и чуть нежно произнесла она'
его имя.
Какая-то буйная сила заставила его подняться. Никогда
еще его имя не казалось таким красивым. Он стоял, зады
хаясь, как на крыле летящего самолета.
— Сядьте, — повелительно сказала она Сергею, — и
расскажите что-нибудь о себе.
Повинуясь ее приказу, он заговорил о встрече трех
мальчиков и одной девочки и о том, как они стали мушке­
терами и что со всеми ими стало. Катя слушала, задумчиво
склонив голову. Выслушав, вздохнула:
— Как хорошо! Даже не верится, что так бывает.
А Ольга! Я ее знаю. Ольга Антоновна. Я училась у нее
— Она сейчас в Москве.
— А Гаврик?
— Гаврик не знаю где. И Олег не пишет. Каждый
по-своему трудится на славу родины. Я уверен в этом.
— А вы?—настороженно спросила Катя, — вы как,
Сережа?
— Моя работа здесь. Мой город — мой труд. Я очень
тщеславен, Катя, надо это вам прямо сказать. Поэтому
я записываю все, что сделано мной или по моему
почину.
Он прошел по маленькой комнатке, твердо ставя ноги,
словно на каблуках его были шпоры, которыми надо зве382


неть, чтобы всем было видно, что он готов и в поход, и
в бой.
— Не терплю равнодушных. Эти еще хуже врагов.
Помню, написал я об одной барышне из земотдела, что она
бесстрастно регистрирует входящие сведения о скверной
работе. Так она меня доняла. «Так эю я бесстрастная,
я вам покажу, какая я бесстрастная. Это же позор для
меня!» Вот это я люблю. Всегда, везде, во всяком деле по­
казать такую страсть, чтобы другим стало стыдно за
свое равнодушие.
— Вот это да! — восторженно воскликнула Катя, трях­
нув головой. — А ведь я думала, об этом только в книгах
пишут, неправда все это. Можно, я вас поцелую, Сережа?
Она легко вскочила, поднявшись на носках, закинула
угловатую руку на его шею и по-детски старательно поце­
ловала его. Он закрыл глаза, ему показалось, что он сор­
вался с крыла самолета и падает куда-то, подхваченный
горячей воздушной волной.
Катя вдруг, словно опомнившись, притихла. Ее рука
медленно сползла с его плеча.
— Не смотрите на меня так, Вероника Васильевна.
Я истеричка, наверное. Да? Только я не могла его не поце­
ловать. Сейчас бы умереть хорошо. Нет, жить, жить, жить!
В голосе ее зазвенели слезы. Она упала на постель, пря­
ча лицо в подушку. Вероника, не глядя на Сергея, который
стоял в замешательстве, подошла к постели и положила
свою большую руку на вздрагивающие плечи девушки.
— Не дури, Катерина, — низким голосом сказала она.
Катя поднялась, ее лицо, мокрое от слез, вспыхнуло неж­
ным румянцем, отчего глаза сделались еще голубее и ярче.
— Расплакалась, дура.
И, посмотрев на Сергея и Веронику, которые все еще не
пришли в себя от внезапных изменений ее настроения,
спросила, как нашалившая девочка:
— Наверное, вы сердитесь на меня? Не надо. Я сегодня
один вечер такая. Давайте лучше ужинать. Ведь у меня се­
годня такой праздник. Ну, дайте мне руки.
Она вскочила с постели, быстро поцеловала Веронику
в щеку и, подойдя к комоду, поправила перед зеркалом
свои растрепавшиеся волосы. Все ее движения быстро сле­
довали одно за другим, она больше не останавливалась ни
на секунду. И до конца ужина была весела и чуть задум­
чива.
383


2

На другой день под вечер Катя пришла к Сергею в ре­
дакцию. Он не удивился, хотя они не уславливались о
встрече. Но весь день у него было такое чувство, что она
непременно должна прийти.
На ней была черная меховая курточка, осыпанная мел­
кими капельками дождя, словно серебристой пылью, и бе­
лая вязаная шапочка. В этом наряде она показалась Сер­
гею еще более хрупкой^
— Я пришла, Сережа, — улыбаясь, сказала она, словно
оправдываясь в том, что она не могла больше ждать.
Он порывисто схватил ее тонкие иззябшие пальчики и
ответил, что сам собирался к ней, только не знал, когда она
придет с работы и где работает. Оказалось, Вероника
устроила ее у себя в горкомхозе секретарем. Работы не
много, но требуется, чтобы Катя всегда была на месте,
даже когда нет Вероники. Ее часто не бывает, другой раз
целый день, но то и дело она звонит по телефону, давая
распоряжения, требуя справок, а иногда просто, чтобы
узнать, нет ли новостей. Но сегодня она, позвонив из гор­
кома, сказала, что если Катя устала, то может идти домо&
Катя промолчала, и Вероника низким голосом повторила:
«Да уж иди, иди».
— И вот я и пришла, — улыбнулась она.
— Я ждал целый день.
— Ну, а я заблудилась немножко. Проводите меня.
Несмотря на скверную погоду с холодным порывистым
ветром и нудным мелким дождем, они шли не торопясь,
словно гуляя, тесно прижавшись друг к другу.
Становилось темно, зажгли фонари. Окна маленьких
домиков сияли ровным светом, отражаясь на мокрых подо­
конных кустах оголенной сирени и акации. Вокруг фона­
рей сияли мерцающие радужные кольца.
Редкие прохожие с удивлением посматривали на Сергея
и Катю, гуляющих в такую погоду, в какую на улицу вы­
ходят только в случае крайней необходимости.
Вдруг Катя резко остановила своего спутника.
— Вот смотрите. Вот этот дом.
Он понял, что она показывает дом, в котором прожила
трудные свои годы. Снаружи ничем особенным дом не от­
личался от сотен других. Такой же небольшой, деревянный,
с палисадничком и крепкими воротами, как и его соседи.
384


Ставни уже закрыты, но из трубы поднимался дымок, по­
казывая, что хозяева еще не собираются отдыхать.
— Зайдем, — вдруг предложила Катя.
— Зачем?
— Я хочу посмотреть, какие у них будут лица. Может
быть, мне захочется сделать что-нибудь такое, чтобы стекла
зазвенели. А потом я не хочу оставлять у них ничего
своего. Зайдем.
Сергей крепко взял ее под руку и потащил от дома.
Она упиралась изо всех сил.
— Нельзя, — уговаривал он. — Послушайте, Катя, мы
придем потом и возьмем все ваше.
— Там папины книги. Они мои, — упорствовала Ка­
тя. — Пустите, я одна войду.
— Не пущу, — твердо сказал Сергей. — Ну, хорошо.
Я скажу вам. За этим домом следят. Ну да, разве я не
сказал вам, что буду бороться против всякой дряни? В га­
зете, само собой.
Катя перестала упираться. Она стиснула кулаки, и Сер­
гей почувствовал в голосе ее беспредельную ненависть:
— Ух и злая же я! Держите меня, Сережа, а не то сей
час подожгу это гнездо.
— Тише, Катя, тише, — серьезно и нежно говорил
Сергей, — я должен сказать... Нет, не сейчас. Сначала надо,
чтобы вы успокоились. Ну зачем вам, мне и вам, выходить
из себя по всякому пустяку? А теперь я должен сказать,
Катя, что я совсем не чувствую спокойствия. Я думаю, что
еще никому никогда не приходилось объясняться в любви
под осенним дождем такой злой девушке, как вы.
Катя сразу остановилась и подняла свое лицо, загляды­
вая в глаза своего спутника.
— Сережа! Это вы все сказали? Или мне послышалось
го, что я думала?
— Ну да, сказал. Я люблю вас, Катя!
— Я тоже люблю вас, — медленно прошептала она,
опуская тяжелые ресницы, ь вдруг, рассмеявшись светлым,
радостным смехом, проговорила торопливо:
— Ия люблю тебя, Сережа. Я буду теперь очень,
очень хорошая и, насколько смогу, умная.
Они остановились, ошеломленные признанием.
Внезапный свет вспыхнул в кромешной тьме. Они пере­
стали замечать и все окружающее, и свои чувства, и самих
себя. Все смутное, непонятное томление последних дней,
385


охлаждение к радостям жизни, скука, вялость движении и
мыслей, все то темное и неопределенное, что обволакивало
их, угнетало своей неопределенностью и своей неуязви­
мостью, вдруг оказалось сметено ослепительным лучом.
Исчезли и темная улица, и унылый осенний дождик, и мер­
цающие отблески оконного света в лужах. Они оказались
одни в целом мире.
Сергей поцеловал Катю в мокрые от дождя губы. Поце­
луй был долгий, томительный, и он вернул их на землю.
Все окружающее, что оказалось забытым на какое-то одно
мгновение, вдруг показалось им исполненным особого зна­
чения. И они сами тоже изменили свое отношение к жизни,
и к самим себе, и друг к другу.
Поцелуй отрезвил их и в первую минуту внес неловкость.
Если бы в это мгновение они оказались внезапно разлу­
чены, то каждый испытал бы чувство стыда за неведомое им
обоим влечение. Но неловкость прошла, они почувствовали
землю под ногами и поняли, сколько радости таит в себе
жизнь на этой земле и что главная радость заключается
в них самих. Жизнь, которую они оба очень любили, сдела­
лась еще дороже, приобрела особую ценность и значение.
Как хороша эта темная улица, украшенная праздничным
трепетом оконного света в лужах, как хорош осенний ле­
нивый дождь, как прекрасен притихший город, в теплых
домах которого приютились очень хорошие люди.
Сергей с неизведанным чувством нежного могущества
взял Катю под руку, она с радостью приняла его покрови­
тельство и пошла рядом. Но тут же напомнила:
— Сережа... Был ничей, стал мой. Мой!
Они бродили по темным улицам, по пустынному буль­
вару на Новом Венце. Катя зачерпнула калошей воды и,
как отчаянная девчонка, запрыгала на одной ноге, пытаясь
сковырнуть пальцем калошу. Сергей стремительно нагнулся
и, чего никогда бы не позволил себе раньше, осторожно
взял ее ногу у щиколотки и снял калошу. Он вылил воду
из нее и рукавом пальто отер потускневшую от сырости
туфельку. Он был уверен, что имеет право поступить
именно так, и он с удовольствием осуществлял это прекрас­
ное право.
Катя стояла, опираясь на его плечо одной рукой, а дру­
гой — так, что он даже не заметил, — погладила его мок­
рую кепку.
Они были так полны новыми для них ощущениями, что
386


почти не могли говорить. Но все отрывочные, лишенные
связи между собой фразы казались им исполненными осо­
бого смысла, хотя ни Катя, ни Сергей даже на другой день
не смогли бы вспомнить, о чем они проговорили до полу­
ночи. Они твердо знали только одно — им было очень
хорошо. Так хорошо, что день, проведенный на работе,
был им в тягость.
Они стремились друг к другу, но при этом им казалось
совершенно необходимым скрывать ого всех свои отноше­
ния, что, как они думали, вполне удавалось. И, конечно, им
некогда было оглянуться, чтобы понять свое заблуждение.
Их отношения видели все, кому этого хотелось.
Постепенно они привыкли друг к другу. Поцелуи в чер­
ной тени тополей на Новом Венце приобрели новую пре­
лесть и уже не действовали ошеломляюще. Они были по­
хожи на открытия, которые возбуждали жажду новых
открытий. Они с удивлением прислушивались к новому, что
зарождалось в них. Они знали об этом новом, не боялись
его, но еще не настолько знали, чтобы откровенно желать.
Не так уж много времени длились их странствования
во мраке осенних ночей. С удивлением они обнаружили, чго
прошло всего две недели со дня первой прогулки.
— Я думала, прошли годы, — сказала Катя.
Сергей согласился:
— Ия так думал.
В этот день они, как и всегда, встретились на условлен­
ном месте. Из бездны черного неба сыпались редкие сне­
жинки. Не успели они дойти до Нового Венца, как снег
повалил огромными мокрыми хлопьями.
— Пойдем под крышу, — предложил Сергей.
— Где эта крыша? — не сразу спросила Катя
— У меня или у тебя.
Катя молча прижалась к нему.
— Холодно? — спросил Сергей.
— Не знаю. Лучше ко мне.
Она не сказала, почему у нее лучше, да Сергей и не
спрашивал. Так сказала Катя, значит, это и в самом деле
будет лучше.

3
«От счастья не умирают», — хотел сказать Сергей, а
может быть, и сказал, хотя старался вообще не употреблять
избитых выражений, но в то время меньше всего думал
388


о том, какое выражение избито и какое новое. Для него,
как для новорожденного, все казалось новым.
Необычайное чувство радости не покидало его всю ночь,
спал ли он или нет. Даже во сне оно жило в нем, и с этим
ощущением он проснулся.
Катя сидела на кровати. Аккуратно поставив локти на
коленки, она тонкими пальчиками подперла свой круглый
детский подбородок и сидела тихо. Ей казалось, что даже
движение пушистых ее ресниц способно потревожить его
сон.
Но едва он открыл глаза, как с нее слетела вся насто­
роженность. Она с ребячьим озорством прильнула к нему,
положив голову на грудь. Теплые волосы закрыли его лицо,
и, глядя сквозь эту мягкую золотистую волну, он увидел чу­
десный радужный свет, который струился от яркого окна.
— Наверное, поздно, — счастливо рассмеялся он.
— Не знаю. Я еще не знаю, это сон или нет. Скажи, я
проснулась?
— Не знаю.
— А как узнать? Я, когда маленькая была, проснусь и
увижу солнышко, полежу и снова проснусь, и снова солнце
светит. Так и не знала, какое же солнце во сне и какое в
самом деле... А вдруг проснусь — и ничего нет...
— А зачем ты об этом думаешь?
— Не знаю. Думается. К счастью тоже привыкнуть
надо.
— Привыкай скорее.
— Хорошо, — согласилась она. — Сразу, как увидела
тебя в тот вечер, когда ты пришел, подумала: вот мое сча­
стье идет. Сразу.
В дверь тихо постучали. Катя подняла голову.
— Кто там?
Дежурная по общежитию сочувствующе проговорила за
дверью:
— Катенька, вас Вероника Васильевна к телефону
требуют.
— А сколько времени, тетя Маша?
Оказалось, что уже половина десятого. Катя лукаво
поглядела на Сергея. Он счастливо рассмеялся.
— Вот теперь нам нагорит!
— Не страшно. Ну-ка, отдернись на минутку.
Она накинула единственное свое синее платье, то, в ко­
тором ушла из дому, и, бойко постукивая каблучками,
389


ушла к телефону. Сергей поспешил встать и оделся. Скоро
она вернулась. Оказалось, что Вероника звонила три раза,
все справлялась, не проснулась ли Катя. Будить не велела.
Катя предполагает, что ей все известно. Ну, конечно, кори­
дорная тетя Маша сообщила.
— Она меня поздравила с законным браком, — отвела
Катя смущенный взгляд. — А какое им дело, законный или
незаконный?
Сергей привлек ее к себе и, заглядывая в глаза, спро­
сил:
— А тебе все равно?
Катя подумала:
— Нет. Я не хочу ничего незаконного. Видишь, я по­
немножку делаюсь благоразумной. А еще я хочу сегодня
ни о чем не думать. Это можно?
Сергей согласился, что один день можно и не думать.
И вообще он берет все это на себя. Одевшись окончатель­
но, он подошел к зеркалу и причесал свои волосы. Потом
смотрел, как причесывается Катя. Просто стоял и смот­
рел, и это было веселое и волнующее занятие, полное пре­
лести, какую создают новизна и неловкость от сознания
тайны, в которую позволяют проникнуть.
Сергей позвонил в редакцию, веселым тоном сообщив,
что сегодня он не придет. Видимо, в редакции, не разде­
ляя его радости, допытывались, в чем дело.
— Сказать? — спросил он у Кати.
Она кивнула ресницами, посмотрев на тетю Машу, ко­
торая с появлением Сергея в ее стеклянной будке приняла
вид, подчеркивающий, что ее хата с краю...
— Женюсь! — крикнул Сергей в телефонную трубку
так 'торжествующе, что в редакции сразу поверили. — На
ком? На девушке. На какой? —он снова оглядел Катю.—
Ну, конечно, на самой лучшей.
Тетя Маша не выдержала и рассмеялась.
Сергей повесил трубку.
— Оглашение сделано, — сообщил он, — пойдем благо­
словения просить.
Под руку вышли они на притихшую по-осеннему улицу.
Вымытая дождем, чистая и пустая, она грелась под не­
жарким солнцем. Влажные дощатые тротуары заглушали
шаги, усиливая впечатление светлой тишины.
Они пришли на Новый Венец. Здесь, на краю обрыва
под необъятным голубым небом было еще больше пустоты
390


и тихого солнечного простора и такого чистого воздуха, что,
казалось, в нем звенит каждая песчинка, потревоженная их
шагами. Это была величественная тишина, так гармони­
рующая с их настроением.
Изумленные этой обстановкой торжественности, они
притихли, прижавшись друг к другу, стараясь осторожнее
ступать, чтобы не потревожить хрупкого желтого ковра
опавшей листвы. И только спустившись вниз по мягким от
сырости ступенькам лестницы, они начали разговаривать
тихими счастливыми голосами.
— Мне немножко страшно, — сказала Катя и тут же
поправилась: — Нет, тревожно. Как меня встретит твоя
тетя?
— Ты не знаешь мою тетю. Это такая тетя! Если она
только дома. Она хоть и дежурит по ночам, но днем тоже
дома не сидит. Я не уверен, что она не знает тебя. Она
всех знает.
Катя вздохнула:
— Ну, тогда, значит, надо идти. Я никогда никого не
боялась так, как сейчас твоей тети. Почему?
— Ничего, ничего, — улыбался Сергей, и Катя не могла
понять, отчего ему весело, когда она волнуется.
У калитки одного из небольших садов стояла ма­
ленькая старушка в коричневом платье и с волосами, подевичьи повязанными розовой ленточкой. Она так строго,
почти надменно смотрела на молодых людей, что Катя
струсила. Она вообще привыкла не бояться людей и не
обращать внимания на их настроения, но здесь совсем
другое дело. Это была тетя Сергея.
— Доброе утро, тетя, — дружески, но без всякого на­
мека на почтительность, произнес Сергей.
— Вот уж и перепутал все. Какое утро? Двенадцатый
час. Где гулял?
Не смущаясь суровым приемом, Сергей так же весело
и широко представил ей свою спутницу:
— Катя. Моя жена. Сделай, тетя, приветливое лицо.
Можно пустить слезу. Можно и не пускать.
Старушка оттолкнула Сергея маленьким своим кулач­
ком, и Катя, затрепетав, одна оказалась перед нею.
— Иди, непокорь. Я тут с ней сама поговорю.
И вдруг она с такой залихватской игривостью подмиг­
нула Кате, что та сразу поняла значение слов Сергея: «Это
такая тетя!».
391


— Да иди уж, иди! — продолжала тетя гнать Сергея
и, взяв Катю под руку, повела ее в дом.
— Да ты не стыдись, Катя. Не в гости к молодому че­
ловеку пришла. Хозяйкой в дом входишь. Ишь ведь, какая
ты красоточка получилась. Чья дочка-то?
Катя ответила, что папа умер, когда ей еще не было и
пяти лет, а маму она совсем не помнит.
Они вошли в маленькую пестренькую комнатку с кар­
тиной кораблекрушения, где на голубой волне с полным
комфортом подплывала под поцелуй тонущего матроса
розовотелая красавица. Узнав, кто был отец Кати, стару­
шка заморгала глазами, стараясь вспомнить что-то.
— Дочка Фиалкина, — вдруг тоненько воскликнула
она. — Так я же тебя на дому принимала. Родильный дом
в ту пору не работал, дров не было. Катенька Фиалкина.
Сережка негодный. И не сказал. Хоть бы вчера сказал!
Ну-ка ты, мужик, иди сюда. Теперь тебя и за уши-то не
выдерешь. Милые вы мои. Ну, станьте рядом. Парочка.
Дети от вас красивые будут... Да ты не красней, Катенька.
Дождусь я: своего приму, не чужого. Тогда на покой
уйду, внучонка нянчить. Своего. Довольно мне по чужим
бегать...
— Тетя, — страшным шепотом перебил ее Сергей. —
А мы еще ничего не ели.
Это заявление вернуло тетю к ее обычному шутливому
тону.
— А вам и не положено. Любовью сыты. Я и не гото­
вила ничего. Разве что у Марфушечки-душечки что най­
дется.
И, высунувшись в окно, тетя звонко, словно свистнула
в серебряный свисточек, крикнула:
— Душечка!
— Иду, — раздался, словно из-под земли, трубный
голос.
Марфушечка-душечка, старая тетина подруга, жившая
у нее на правах домоправительницы с тех пор, как Сергей
помнит себя, скоро явилась, отряхивая белый передник. Это
была громадная, широкая старуха с грубым коричневым
лицом и веками, нависающими маленькими влажными ме­
шочками над светлыми искорками глаз. Руки ее, засучен­
ные по локоть, были красны и мокры. Видно, что она яви­
лась прямо из погреба, где колдовала над какими-то соле­
ниями и маринадами.
392


— Вот, полюбуйся, — сказала тетя, маленькой ручкой
помахивая на молодых людей, — есть хотят.
— Умираем,
Марфа — посадская
дочь,—добавил
Сергей.
— Угу! — протрубила старуха.—Я бы на твоем месте
давно померла б. Сутки гулял.
— Женился, — торжествующе шепнула тетя.
Марфушечка-душечка с оглушительным шумом броси­
ла длинные руки на свои колени:
— Ну! Да как же так?! А свадьба?
— Завтра, — твердо сказал Сергей.
- Ну, то-то же, — прогудела Марфушечка. — Мы это­
го дня который год ждем. Наготовим, насолим, насушим.
А он хоть ты что. Ну, слава богу. Ступайте в столовую, я
сейчас.
Сергея отправили в его комнату. Тетя ни за что не хо­
тела расстаться с Катей, заявив, что ей надо «посекретни­
чать».
Когда через полчаса они сошлись в столовой, где их
ждал стол, уставленный массой тарелок и тарелочек со вся­
ческой едой, то даже Сергей не мог удержаться от удив­
ления:
— Действительно, тут на добрую свадьбу хватит.
— Это тебе не свадьба, — сурово возразила Марфушеч­
ка-душечка. — Это тебе завтрак на скорую руку. Садись,
Катериночка, садись, доченька. Ах ты, цветик, аккурат­
ненькая возросла какая.
Катя повернула к Сергею взволнованное лицо. Он
твердо взял ее дрогнувшую руку и повел к столу, как бы
вводя в свою семью, где ее любили уже за то, что ее полю­
бил Сергей.
4

Когда Сергей сказал Невскому: «Ну вот, теперь мы с
тобой поговорим», ничего хорошего от этого разговора
Невский не ожидал. И ошибся.
— Есть тема, — предложил Сергей. — Я бы сам напи­
сал, но у тебя лучше выйдет. Предупреждаю, дело ответ­
ственное и запутанное. Надо встряхнуть контору нефтераз­
ведки.
Через несколько дней в газете появился фельетон Нев­
ского «Золотая долина» о ворах и жуликах, присосавшихся
26

Новый Веней

393


к нефтеразведке. Выплыли на свет такие дела, о которых
забыли даже сами герои фельетона — начальник нефтераз­
ведки, консультант Фиалкин и бухгалтер. Ненский дока­
зал, что если подсчитать все затраты, то долина, в которой
идет бурение, окажется как бы засыпанной золотом. Для
фельетона он использовал только финансовую отчетность
нефтеразведки.
— Хорошо, старик, — похвалил Сережа. — В люди вы­
ходишь. Теперь держись.
Кузьма Васильевич не решился ограбить племянницу
ни в тот день, когда приходили Ненский с Кадмиевым, ни
в последующие дни. Его удержал страх. Открыть комнату,
взломать замок, разбить окно — все это он уже неодно­
кратно проделывал мысленно. Ну, а дальше что? Он про­
бовал продумать ход дальнейших событий, и каждый раз
они, эти события, обертывались не в его пользу.
Алька, предупрежденный им, несколько раз проходил
мимо, вопросительно поглядывая на окна. Но Кузьма не
подавал знака. Он даже начал прятаться от вора, прокли­
ная себя за то, что связался с ним.
Но вот настал день, когда оттягивать дальше стало не­
возможно. Утром начальник нефтеразведки скорбно сказал:
— Доигрались... — и бросил на стол газету.
Кузьма не выписывал газет. Он считал, что они все
врут. Но на этот раз он вынужден был изменить свое мне­
ние. Газета сообщила правду. Раздувая мягкие ноздри, он
прочел фельетон Невского и почувствовал необычайную
слабость в ногах. Начальник шепотом выругал его и при­
казал немедленно лететь домой и немедленно изъять записи
геолога, потому что, если и будут их судить, а скорей все­
го будут, то за простую растрату. Сидели жулики и, зная,
что нефти нет, воровали. Больше пяти лет не дадут. Все
хорошо и спокойно. А в случае, не дай бог, найдут тетрадь
Фиалкина, его чертежи, да докажут, что нефть есть, а тут
сидели и вели разведку по ложному следу, тут уж пахнет
вредительством. Статья 58, пункт девятый.
Подгоняемый страхом, пришел домой Кузьма Василье­
вич. Новый страх всегда страшнее старого, к которому уже
притерпелся. На домашнем совещании он, заикаясь и про­
должая ощущать нетвердость в ногах, рассказал о фелье­
тоне и угрозе суда. Решено было, дождавшись темноты, со­
вершить налет на Катину комнату. Олимпиаде немедленно
собрать все ценное, в первую очередь деньги, и выехать в
394


неизвестном направлении. Февронье дождаться развязки и,
в случае ареста главы дома, скрыться в том же направле­
нии, которое остается для всех окружающих неизвестным.
Дрожащей рукой открыл Кузьма дверь в Катину ком­
нату. Сиротливая печаль оставленного гнезда не потрясла
его. С помощью кухонного ножа, который принесла ему
Олимпиада, взломал он замок, выдернул ящик, тут же вы­
валил его содержимое на пол и при свете спички начал
рыться в куче бумаг. Под руку попадались какие-то кон­
верты, открытки, ученические тетради.
Спичка обожгла пальцы, он бросил ее и зажег другую
Наконец тетрадь была найдена. Он выполз в столовую
и устало опустился на стул. Куда же деть эту главную ули­
ку? Сжечь, бросить в воду? Кто-то осторожно постучал
в дверь. Он заметался по комнате, засовывая тетрадь под
рубаху. Клеенчатая обложка была холодна, и это ощущение
несколько успокоило его.
— Тебя спрашивают, — шепотом сообщила Олимпиа­
да. — Мальчишка какой-то.
Он вышел в переднюю. Там стоял Алька, засунув руки
в карманы, и улыбался.
— Не надо, тебя не надо, — замахал на него Кузьма.
Но Алька, продолжая улыбаться, шел прямо на
него. Кузьма попятился. Так они вошли в столовую.
— Сам сделал?—спросил Алька, указывая на дверь
Катиной комнаты. — Ну и дурак. Сразу накроют. Я вот
пойду и донесу.
Трепещущими руками Кузьма начал шарить по карма­
нам серенького пиджака, который он надел в ожидании
ареста. В карманах на тот же случай были приготовлены
деньги. Он нашел их и сунул Альке. Тот пересчитал, поло­
жил в карман:
— В расчете. Ну, пойдем. Наведем порядок.
Он разулся, надел перчатки и вошел в Катину комнату.
Пробыл он там минут пять, в такой тишине, что, не знай
Кузьма, что там орудует вор, он никогда бы об этом не
догадался. Завидуя необыкновенной Алькиной способно­
сти и деловитости, с которой тот держался, Кузьма начал
приходить в себя.
Алька, закончив работу, бесшумно вышел из комнаты.
— Порядок. Чего прятать есть?
Кузьма вынул из-под рубахи согревшуюся на животе
тетрадь и отдал Альке.
395

26*


5

Через несколько дней после свадьбы Катя зашла в ре­
дакцию, и по ее виду Сергей понял, что она чем-то очень
взволнована, но не огорчена, а наоборот, возбуждена и
вообще настроена очень воинственно.
— Ох, Сергей! Только ничего не спрашивай. Одевай­
ся, все по дороге расскажу.
— Подожди, — взяв ее за руку, пытался успокоить ее
Сергей, — подожди, не бей стекла. Остынь.
Все же он оделся и, увлекаемый ею, почти выбежал из
редакции.
— Если тот — Вьюга, — посмотрела им вслед курьер­
ша, — то эта — не лучше. Буря. Сейчас была тут, а сейчас
вон уже где.
— Девушка с характером, — сказал Ненский. Он вздох­
нул и начал закуривать, думая, что вот он всю жизнь же­
лал и ничего не получил, искал и не нашел. А уже ста­
реет. И все от того, как уверяет Сергей, что он ничего и ни­
кого не любил. Может быть, это и так. Ни любви, ни не­
нависти за ним не водилось.
А Сергей, увлекаемый Катей, быстро шел по улицам,
слушая ее отрывистый рассказ:
— Понимаешь, вызывает меня сегодня следователь. Ну
да, по делу моего дядюшки. Оказывается, он арестован и
все в доме опечатано. Потом я сказала, что там мои вещи
остались. Книги моего отца. Он согласился отдать их мне.
Пойдем. Он будет ждать нас в этом доме.
По дороге она рассказала, что после ареста Фиалкина
тетка Олимпиада с сестрой кинулись в бега. Это ей сказал
следователь. Собственно, за этим он и вызвал Катю, пред­
полагая, что, может быть, ей известно, куда они могут
удрать.
Они уже подходили к дому, на крыльце которого их
ожидал милиционер. Катя уверенно пошла вперед. В заль­
це, заставленном фамильными фикусами и неприбранном,
их ожидал следователь.
— Жена?—спросил следователь, дружелюбно улыба­
ясь.— Настойчивая. Ну что ж, начнем. Гражданин Фиалкин, — позвал он, и только сейчас Катя и Сергей увидели
Кузьму Васильевича. Он скромненько стоял в углу, зало­
жив руки за спину.
—• Здесь, — отозвался он и, одернув старенький помя­
396


тый пиджачок, вышел из своего угла. Он как-то неловко
боднул воздух головой, не зная, полагается ли арестован­
ному здороваться.
— Укажите, какие вещи принадлежат Екатерине Вью­
ге, — сказал следователь.
Фиалкин растерянно взметнул взгляд на Сергея, на
Катю. Следовало бы в таком случае поздравить с закон­
ным браком, но, наверное, и этого не полагается в его по­
ложении. Он ограничился тем, что нелепо поклонился, занеся
ноги назад.
— Вещи, — сказал он, виляя голосом, — их вещи в той
вот комнатке. Под ключом.
— Вот ключ, — сказала Катя.
Следователь снял печать и открыл дверь. Катя не уз­
нала свою комнату. Все было сдвинуто со своих мест, двер­
цы шкафа открыты, и ее платья валялись разбросанными
на полу, перемешанные с какими-то бумагами. Поверх всего
лежал перевернутый вверх дном ящик из письменного сто­
ла. Среди этого беспорядка чистым, нетронутым островом
белела одна Катина кровать.
Катя вскрикнула и хотела броситься именно к этому
ящику, но следователь остановил ее.
— Подождите. Здесь еще одно преступление.
Он осторожно захлопнул комнату и, что-то шепнув ми­
лиционеру, вышел.
Фиалкин снова скрылся в свой угол и стал там в позе
мученика, готового претерпеть все муки, ниспосланные ему
судьбой-злодейкой. Катя, сжав кулачки в кармане меховой
курточки, ходила по комнате.
Скоро вернулся следователь. С ним — двое сотрудников
уголовного розыска. Один из них вел на поводке собаку.
Они прошли в Катину комнатку, оставив открытой дверь.
Сергей заглянул туда и сказал:
— Окно разбито. В окно влезли.
Из комнаты вышла собака. Она кинулась к наружной
двери, пробежала под окнами, но скоро вернулась обратно.
Проводник что-то коротко сказал, собака шевельнула уша­
ми, понюхала воздух и, стуча лапами, направилась в угол,
где смиренно ожидал своей участи Кузьма Фиалкин Он
немного подался назад и тоже, как собака, начал нюхать
воздух мягкими ноздрями. Собака залаяла и схватила его
за полу пиджачка. Фиалкин визгливо крикнул:
— Это безобразие! Собакой травят!
397


— С какой целью вы произвели этот грабеж? — спро­
сил следователь.
— Ничего не знаю. Я третий день в тюрьме сижу. Без
меня это. Дом без надзора остался. Кто в этом вино­
ват? Я?
Следователь сказал, что дома остались жена и ее сест­
ра, которые еще ответят за имущество, описанное и сданное
нм под расписку.
Наконец Катю пригласили в ее комнату. Вместе с ней
составили опись вещей. Пропала только тетрадь с записями
ее отца, которую, как уверяла Катя, мог украсть только
один человек — Кузьма Фиалкин.
Катя деловито собрала свои вещи. Следователь осмот­
рел книги и бумаги, собранные в большую папку. Это были
наброски, планы городских земель с пометками красным и
синим карандашом.
— Это что?
— Что-нибудь геологическое, — ответила Катя. — Отец
был геолог. Тут еще была серая тетрадь с его записями.
— Найдем, — успокоил ее следователь. — Бумаги эти
я временно возьму. Я думаю, возражений не будет? — об­
ратился он к Кате.
После оформления выдачи вещей их вынесли на улицу.
Дом опечатали. Милиционер увел Фиалкина. Катя ушла
разыскивать ближайший телефон, чтобы вызвать из горкомхоза лошадь для перевозки вещей.
6

Катя не торопилась домой. Она приводила в порядок
свои дела, несколько запущенные за последние дни. Во всех
комнатах стояла тишина, везде потушен свет. Из своего
кабинета вышла Вероника:
— Заработалась?
Катя, слегка вздохнув, ответила, что у нее сегодня та­
кой вечер, Сергея долго не будет, какие-то у него там дела.
Было заметно, что она отлично знает, какие именно дела
задерживают Сергея, но говорить об этом не следует. Это
немного задело Веронику. Вот уже и эта девчонка скрывает
от нее какие-то свои тайны. Ну что ж, так и должно быть.
Она снова скрылась в своем кабинете. Скоро туда вошла и
Катя.
— Я вас обидела, Вероника Васильевна.
398


— Ну что ты, Катюша. У каждого свои дела.
— Да нет же. Не такие свои. Ну, я не могу сказать
даже вам. И мне очень трудно так. А нельзя.
В Катинон комнатке коротко звякнул телефон. Сергей
просил ее сейчас прийти. Сердечно распрощавшись с Веро­
никой, она ушла.
В Кабинете следователя на столе разложены бумаги ее
отца. Их внимательно изучали, но ничего добиться не мог­
ли. И следователь и Сергей чувствовали, что за этими по­
метками на картах и планах мысль человека скрывала ка­
кую-то, может быть, большую тайну. Но этого человека
уже нет.
— Вот эти красные кружки, — говорил следователь, —
они поставлены даже на плане города, на улицах, в садах.
Я был на некоторых из них. Ничего. Самые обыкновенные
улицы.
Он обратился к Кате:
— Может быть, вы припомните, чем особенно интере­
совался ваш отец. О чем говорил. Кто бывал у него. Давай­
те поговорим по-товарищески. Это не допрос. Вспомните об
отце все, что можете. Сколько вам было лет, когда он умер?
— Около пяти. Времени много прошло, и я ничего не
помню о его делах. Он был очень веселый, большой и силь­
ный. Схватит меня, подбросит к потолку и потом своей бо­
родой щекотать начнет. И мы оба смеемся. Он так громко
смеялся, что стекла звенели. Ну вот, ничего больше не
помню. Потом я его тетради пробовала читать, но ничего
не поняла и отложила. Когда вырасту, думала, пойму.
Этот, — она с минутку молчала, не зная, как назвать Кузь­
му Фиалкина, — арестованный этот давно подбирался к
этой тетради. Ему она очень была нужна.
Следователь вздохнул:
— Нет, дружеский разговор не получается. Не могу я
этого не записать.
Пока он писал, Сергей тихонько спросил Катю:
— Скучала?
Она прижалась к нему чуть смущенно и горячо шепну­
ла одним вздохом:

- Да1

Подписывая свои показания, Катя спросила:
— Не нашли этих баб? Они бы сказали все. Дуры и
трусихи.
Следователь устало махнул рукой:
399


— Они, конечно, скажут все, но не сразу. Царапаться
будут до конца. Мы их задержали, конечно. Пока след­
ствие идет.
— Знаете что? —предложила вдруг Катя. — Можно их
при мне допросить?
Сергею казалось, что он знает Катю, по крайней мере
ее неровный характер. Но она обещала строго следить за
собой, а тут, кажется, снова начинается приступ, близкий
к истерике. Он взял ее руку:
— Катя, спокойно!
— Да нет, — настаивала Катя, — я поговорю с ними.
Они все скажут.
Следователь, подумав, согласился:
— Ну, что ж. Это можно. Вы сядьте вот сюда.
Он указал на диванчик у стены и приказал привести
арестованных женщин.
— Спокойно, Катя! — предостерегающе
проговорил
Сергей.
Катю волновала только необычность обстановки и ее
положения. Встретить же здесь тех, кого она ненавидела
сейчас больше, чем в то время, когда жила с ними, она не
боялась нисколько. Наоборот, она предвкушала огромное
удовольствие сломить упорство этих баб, которые душили
ее юность.
За дверью послышались шаги. Вошли две женщины.
Они остановились у порога. Это были тетка, жена Кузьмы,
толстая красивая женщина, и ее сестра, тоже толстая, но
не красивая.
Дверь за ними закрыли.
— Подойдите ближе, — сказал следователь. — Сади*
тесь.
— Катя! — ахнула тетка.
Ее сестра бессильно прислонилась к стенке.
Следователь спокойно и настойчиво потребовал:
— Подойдите сюда и сядьте.
Не отводя растерянных взглядов от Кати, женщины,
вздыхая и всхлипывая, выполнили его требование.
Катя чувствовала, как злоба охватывает ее. Хотелось
броситься на этих разъевшихся баб, но она, закрыв глаза,
подавила в себе приступ гнева.
— Олимпиада Фиалкина.
Тетка вздрогнула.
- Я!
400


— Февронья Ненашева.
— Я это.
•
Катя видела, что обе женщины достаточно ошеломлены,
и, поняв это, она почувствовала, что спокойствие возвра­
щается к ней. Она смогла даже улыбнуться.
Отодвинув бумаги от себя, словно ему надоело зани­
маться делами и хочется так просто поболтать со старыми
знакомыми, следователь спросил:
— Ну, как там у вас?
— У нас ничего, — поджала губы тетка.
— А за что это нас? — всхлипнула Февронья и, заме­
тив злобный взгляд сестры, заморгала белесыми коровьи­
ми ресницами.
Катя хорошо знала, что тетка только принимает вид
оскорбленной невинности, чтобы сообразить, с какого конца
подъехать к следователю. Не ожидая, пока она оконча­
тельно придет в себя, следователь сказал, обращаясь
к Кате:
— Вы хотите задать арестованным вопрос? Пожа­
луйста.
Катя подошла к столу и просто, как дома, спросила:
— Кто из вас сломал замок в моем столе? Чего вы там
искали? Книги, что ли? Так вы, дуры, и читать-то не
умеете.
Женщины молчали.
— Я этого вам не прощу. Папину память испачкали.
Это ты? — грозно спросила она Февронью.
Та ахнула.
— Она это, — указала она на тетку.
- На что мне книги? — злобно взглянула тетка на
свою сестру. — Ври, да знай место!
— Не умею врать, от тебя не научилась.
Слушая, как разгорается перебранка между бабами,
Катя подошла к ним.
— Я думаю, что ты, — указала она на Февронью. —
Всегда ты вороватая была.
— Вот и я говорю, она, — обрадовалась тетка неожи­
данной поддержке, — она и она! Меня-то они загодя в де­
ревню отправить хотели, чтоб, значит, не мешала.
Расплакавшись, Февронья заговорила:
— Да не я это, не я. Сказал он мне: «Принеси нож».
— Кто? — спросила Катя.
Следователь, прерывая их перебранку, спросил:
401


— Так. Значит, Фиалкин велел принести нож, и вы
принесли?
. — Я принесла.
— Отдали кому?
— Ей, — указала она на сестру.
— Фиалкина, кто взломал замок?
— Не знаю.
— Не знаете? Хорошо. Это запирательство, и вам же
будет хуже. Вы укрываете преступника. А я знаю, кто он.
Хотите, скажу. Ваш муж.
Тетка в испуге открыла рот. В самом деле, откуда
здесь известно, кто это сделал.
— Я вам, гражданин следователь, уж и сказать-то что
не знаю. Так расстроившись была. Так расстроившись. Катенька-то в ту пору ушли от нас...
Следователь начал быстро писать, изредка спрашивая
растерявшихся женщин, уточняя их показания.


Глава четвертая

ВЕСТИ ИЗ МОСКВЫ
— Говорит Москва!..
Радио

1

Утром Вероника позвонила Савелию Семеновичу и по­
просила зайти к ней, когда будет время. Пришел он после
работы. Его встретила Катя и попросила подождать:
— Сейчас Вероника Васильевна придет. Ее вызвал
председатель горсовета.
Катю Савелий Семенович видел всего несколько раз.
На ее свадьбе он исполнял почетную роль посаженого
отца, и это как бы определяло родственные отношения.
— Ну, посижу... — согласился он. — И что ж ты, на­
званная доченька, не заглянешь?
— Ой, Савелий Семенович, что вы говорите. Ну просто
минуты нет свободной. Вот он скажет, если мне не верите.
Скажи, Дрига-Ляляй, — и она указала на горкомхозовского кучера. Тот дипломатично крякнул:
— Как тебе сказать, с одной стороны, и времени нет,
а с другой, от тебя вся причина зависит. Иной суетится,
как воробей, а посмотришь: делов-то и нет.
— Так это я, как воробей?! — вспыхнула Катя.
Савелий Семенович расхохотался, а Дрига-Ляляй ре­
зонно толковал:
— Да разве я про тебя? Какой же ты воробей? Он —
птица бестолковая. Вокруг своего хвоста вертится. А ты
вокруг дела. Разница.
— Дипломат, — смеялся Савелий Семенович, — и так
хорошо, и этак правильно. Дипломат.
403


— Он у нас такой, — махнула рукой Катя. — На него и
обидеться нельзя.
Старик самодовольно почесал бороду и подмигнул Кате.
— То-то, спокойствие жизни означает гниение. Послед­
няя былинка в поле и та качается. Да. Если желательно,
могу всесторонне осветить факт из колхозной жизни, ста­
рика одного. Он спокойствия искал. Чтоб душа, значит,
растворилась в мире и тишине. Старик этот колхозник
очень дельный был. Всякую работу твердой рукой брал.
Одно слово — хозяин. Ну вот и зашла ему в голову мысля
насчет души спасения. Суета, значит, в глазах мелькание.
Захотелось ему в тишине пожить.
Приходит к председателю и говорит. Так, значит, и
так, — докладывает, — сейчас, дескать, зима начинается, с
работой вроде полегче, и дай ты мне в тишине вздохнуть.
Председагель-то человек с понятием. Видит, человек в
сомнении и беспокойстве. А колхозник, говорю, хороший
был. Он и отвечает:
— Мое согласие я тебе даю. Если хочешь, иди в степь
на полевой стан сторожем. Там тебе полное спокойствие.
Как в пустыне. Целую зиму один. Хочешь, богу молись, хо­
чешь, песни пой. И трудодни, само собой, согласно уставу.
Вот и хорошо. Отвезли туда старика этого. Продукцию
дали, сколько надо. Ружьишко. Собак пару, чтоб на вол­
ков брехать. И стал он жить.
День живет. Два живет. Душу обманывает. Трудодни,
как положено, на стенке химическим карандашом ставит.
О грехах думает. Волков пугает. Только они не шибко бо­
ятся и на третью ночь обеих собак утащили. Ну, ничего.
Живет. Еще день-два пожил, ночью слышит: стучат.
— Кто?
— Открой, отец.
Открыл. Заходят человек уж не знаю сколько. Полная
изба. Солдаты не солдаты, вроде как бы летчики. В об­
щем, лыжники. А метель была — пальца на улицу не вы­
совывай. Занесет. И, выходит, что же? Лыжные эти бе­
гуны, может, через весь земной шар идут в Москву, а путь
у них получается обязательно через ту халупку, где чело­
век в тишине душу спасает.
Пожили лыжники ночь, метель утихла. Понаехали охот­
ники. Облава на волков. Два дня крутились.
А потом к нему людей прямо с неба кидать стало.
Верно.
404


Сидит этот пустынник ночью, спать не может. Хочет о
душе подумать, а не получается такая думка. И снова к
нему стучат.
Открывает. Заходят двое. Тоже вроде летчиков. У од­
ного щека повреждена, кровь льется. Ну, туда-сюда, разго­
ворились.
— Мы, дед, к тебе прямо с неба упали.
А он уж привыкший. Удивляться не может. С неба,
значит, с неба.
— Мы из Москвы на воздушном шаре летели смот­
реть, где небо кончается, а попали к тебе.
В атмосфере неувязка или шар расклеился, уж не знаю,
как там у них.
— Это обязательно, — отвечает пустынник, — где бы
человека ни носило, а на меня все равно он налетит.
Утром показали* ему шар, только воздух из него уже
вышел, и лежит он, вроде бугра, под снегом. Потом колхоз­
ники приехали, два дня жили, шар из снега добывали, кор­
зинка под ним, а в ней — машинки разные да пузырьки.
А те, которые прилетели, говорят:
— Хочешь, мы тебе, дедушка, радио поставим, а то
скучно тебе здесь. Как монах в пустыне.
— Ставьте. Все равно, как на большой дороге живу...
— Вот тебе и спокойствие, — закончил Дрига-Ляляй
свой рассказ о человеке, захотевшем в тишине пожить. —
Сколь ни спасайся, какие замки ни навешивай, а жизнь по­
зовет. От нее не загородишься. Нет.
— Значит, — сокрушенно спросил Савелий Семено­
вич, — спокойной жизни нет?
Дрига-Ляляй цепко поглядел на него, и опытный ста­
риковский взгляд сразу определил все.
— Как вам сказать... Какой человек... Иной в самом
пекле спокойствие видит. Ко мне пожарный один ходит.
Тот все жалуется. Недовольство высказывает. Пожаров нет,
говорит, а это — самое для него беспокойство. Стоишь, гово­
рит, на дежурстве, и сердце не на месте: не случилось бы
чего. А как сигнал дадут, то, выходит, все в порядке. Зна­
чит, можно спокойно в огонь лезть. Так его с дежурства
отставили. Ходит теперь по домам, дымоходы проверяет.
— Значит, понять тебя надо так, — спросил Савелий
Семенович, — спокойствия ищи в работе, в движении?
— Можно и так, — согласился Дрига-Ляляй, — душа
свое место ищет, к чему она лежит, там, значит, и место
405


ей. А в живом человеке и душа живая. Куда ты ее ни
прячь, она свой выход найдет.
— У меня вот лежит душа к рыбалке.
— Очень хорошее дело для отдыха.
— А тянут меня в другую сторону. Тогда как? Душа
у меня на Волге, а сам я здесь. Как же?
Дрига-Ляляй подмигнул своему собеседнику, словно
призывая к тайному сговору:
— А вы ее не оставляйте, душу-то. Без души чело­
веку жить не полагается. Вы ее при себе имейте и на ра­
боте, и на Волге. В каждом деле душа скорей всего нужна.
Если человека на дело ставят, значит, достоин он, почет
ему оказывают. Это и душе радость.
Дрига-Ляляй поднялся, и только тут увидел Савелий
Семенович, как мал старик ростом. Поднялся и он.
— Вон ведь какой вы, — с явным недоумением произ­
нес старик, поглядывая снизу вверх. — Ну, так пошел я.
Если потребуется, позвонишь, красавица.
И, запахнув свой старый кучерской тулупчик, он вышел.
Случайный разговор о душе и ее местонахождении и
рассказ о неудачливом пустыннике встревожили все суще­
ство Савелия Семеновича. В его годы поздно жалеть
об ошибках, о времени, растраченном на преодоление пу­
стяков, из которых, как казалось ему, состояла вся его
жизнь.
Пришла Вероника, оживленная, раскрасневшаяся от мо­
роза. Усадила Савелия Семеновича рядом с собой на ди­
ване и сразу заговорила о деле.
— Проводится конкурс на лучший дом. Возглавить эту
работу должен человек хозяйственный, знающий город.
Поняв, к чему она клонит, Савелий Семенович хмуро
буркнул:
- Не знаю, на работе у меня перемена намечается.
— Какая перемена?
— В заместители начальника связи выдвигают, — с тай­
ной гордостью ответил Савелий Семенович.

— Hyl
— Вот вам и ну. Упираюсь. А упереться не во что, как
рыба на крючке.
— Поздравляю, Савелий Семенович, — пожала ему
руку Вероника. — Ну, а у нас дело небольшое, а надо
человека знающего.
406


— Не пойду, — решительно помотал головой Савелий
Семенович. — Работать некогда будет.
— Да там и работы-то немного. Съездить, посмотреть,
указать, что делать. Дам вам в помощь маленькую
Вьюгу. Она уж ничего не пропустит. Она никому не дает
покоя.
Савелий Семенович посмотрел на Катю. Она подтвер­
дила:
— Не дам.
Не торопясь, шел домой Савелий Семенович, раздумы­
вая об ошибках, которые случались в его жизни. А у кого
их нет? Вот и Ольга. Ошиблась. Она молчит. Не скажет и,
тем более, не напишет об этом. А если подумаешь, в чем ее
ошибка, и не скажешь. В том, что за Виктора вышла?
А может быть, так и надо. В этом счастье. Когда оттолкну­
ла, не тут ли она ошиблась? Трудно понять.
Ошибки были, их не исправишь, они вообще не подда­
ются исправлению, и тот, кто думает, что исправляет свои
ошибки, только признает их и стремится больше не повто­
рять. Разве можно вернуть вчерашний день, чтобы про­
жить его снова?
Жестяная рыбка трепетала на свежем ветру, предупреж­
дая хозяина о предстоящей буре. Молчалив был в этот ве­
чер Савелий Семенович. Не спорил с Эсмеральдой и сей­
час же после обильного ужина ушел в свою комнату и
начал курить папиросу за папиросой. Дым крутился вокруг
усов, и казалось тогда, что отрастают чудовищные усища
и седыми завитками исчезают в темных углах.
Но одиночество всегда томило его. Поговорил бы с ти­
хим сговорчивым маленьким музыкантом, хотя знал напе­
ред, что будет тот больше слушать, чем говорить, но так
хорошо, сочувственно слушать, словно сейчас жизнь готов
отдать, только бы ему, Савелию Семеновичу, легче стало.
Или скажет в утешение всегдашнее свое:
— Человека по-человечески понимать надо. Все слабо­
сти его терпеть и прощать. А если он тебе друг, то тем
более.
Только при Ольге или Сергее он этого не говорил. Те,
наоборот, прощать не соглашались и утверждали, что если
есть у тебя друг, то он должен быть достойным твоей
дружбы. Заслужить ее. Будто дружба — орден. А такие
речи, как известно, не успокаивают, а совсем наоборот, от
них кулаки сжимаются.
407


А за окном бушует непогода. Стонут тополя, постукивая
ветками по стеклам и крышам; белые смерчи с посвистом
пляшут по улице, погромыхивают ставнями, в буйном весе­
лии взлетают на гребни крыш, гремя железом, и, заглянув
в трубу, взвывают и уносятся в черную мглу.
И снова вспомнил Савелий Семенович горкомхозовского конюха. Стоит он перед ним и качает головой:
— Вот вы какой!
И Савелий Семенович добавляет в окончательное осуж­
дение самого себя:
— Большой вырос, а дурак!
С оглушительным шумом выбив окурок из янтарного
мундштука, начал раздеваться.
Но спать не мог. Он снова в сотый раз перевернулся
на своей постели. Нет, видно, не уснуть сегодня. Напрасно
лег так рано.
Только успел он подумать об этом, как услыхал за
окном условный сигнал. Возвращаясь с концерта зимними
ночами, маленький музыкант не мог наигрывать песенку
своей печали. Да и незачем. Завывание ветра — вполне
подходящая музыка для грустных воспоминаний. Но, про­
ходя мимо дома Комаристовых, он все же проигрывал
одну-две фразы, а если не спал еще Савелий Семенович, в
комнате трижды вспыхивал огонек, видимый в отверстиях
ставен, прорезанных в виде двух сердец, по одному на каж­
дую половинку.
Но сегодня звуки казались особенно торопливыми и
настойчивыми. Маленький музыкант явно был возбужден
чем-то.
Услыхав настойчивый сигнал, Савелий Семенович по­
спешно вскочил с постели и три раза повернул выключа­
тель. Завернувшись в одеяло, он осторожно отпер дверь,
впустив позднего, но желанного гостя.
Пока тот раздевался в передней, Савелий Семенович
накинул на себя кое-какую одежду.
— Не спите? — конфузливо спросил маленький музы­
кант. И, чувствуя неловкость от того, что он задал совер­
шенно ненужный вопрос, так как еще на улице убедился,
что не спит его большой друг, тут же сообщил:
— Нехорошая погода Пурга.
Но все это подействовало на Савелия Семеновича так
успокоительно, словно Иван Степанович сообщил ему не­
что чрезвычайно приятное.
408


— Ну, садись. Ты у меня ночевать останешься. Куда
тебе в такую погоду идти!
— Сколько сейчас времени?—растерянно поинтересо­
вался гость.
— Да что случилось-то? — спросил Савелий Семено­
вич, вытаскивая серебряные часы из бокового кармана ки­
теля, висевшего на стуле. — В самом деле, что-то рано ты
сегодня оттрубил. Половина десятого. Что случилось?
Маленький музыкант вытащил из кармана телеграфный
бланк.
— Вот. Прочитайте. И мне это обязательно послушать
надо.
Телеграмма была от дочери Ивана Степановича. Она
сообщала, что сегодня в десять тридцать состоится кон­
церт, в котором впервые принимает участие и она.
— Это первый ее концерт, первое выступление, —
растерянно твердил музыкант. — Ия должен послушать.
Непременно должен. Десять лет ждал. Так я и сказал
маэстро Капустину. Сегодня — не играю. Скажите, дей­
ствует ваше радио?
— Да ты успокойся. Еще целый час. Успеем. Приемник
у меня в полном порядке. Все-таки я работник связи. Этого
не забывай. Даже заместителем начальника буду. Ну, пой­
дем в зал.
2

Разбудили Эсмеральду. Она сначала заворчала, но,
узнав в чем дело, быстренько оделась и вышла в зал. На
круглом столике появился холодный ужин, хотя поздний
гость заявил, что он в таком настроении, что ему не до еды.
Послышались негромкие звуки хора. Пели какую-то
русскую печальную и широкую, проникающую в сердце
песню. Маленький музыкант вздохнул и потер пальцами
покрасневшие веки.
— Получил я от нее письмо, месяц тому назад. Очень
она с Ольгой Антоновной подружилась.
Все это знал Савелий Семенович. Ольга в одном из
первых писем писала о встрече с маленькой дочкой малень­
кого музыканта.
«Да, несмотря на ее двадцать лет, — писала Ольга, —
она маленькая, эта Татьяна. А голос такой большой! Она
пела вчера в своем классе. Это был настоящий концерт,
несмотря на то, что слушали ее только свои, учащиеся кон27

Новый Венец

409


серватории и педагоги. Мне казалось, что она поет только
для меня и обо мне. Но потом оказалось, что это кажется
каждому, кто слушает ее. Я потихоньку всплакнула, что
бывает со мной очень редко. Настоящая маленькая вол­
шебница».
Читая эти строки, маленький музыкант глотал слезы
умиления, восторга и гордости.
— Да, — твердил он, — да. Маленькая. Да...
Сейчас, ожидая, когда же, наконец, он сам услышит
совершенно забытый им голос, он достал из кармана своей
серой курточки пачку ее писем и, взяв одно из них, раз­
вернул:
— Это последнее письмо ее. Позвольте прочесть. Вот.
«Сегодня познакомилась с Ольгой Антоновной и милым
Владиком. Она передала мне твое письмо и целый вечер
рассказывала о тебе. Первый раз за десять лет я узнала
о тебе то, чего ты никогда мне не писал. Дорогой мой,
прости, что я ни разу за эти годы не приехала в наш го­
родок. Как же это могло так получиться? Ты ни разу даже
не намекнул ни одним словом о своей тоске. Прости меня,
прости. Как я жалею, что столько лет не была на родине,
не видела Волги. Это, кажется, не на пользу мне».
— Ага, — растроганно громыхнул Савелий Семено­
вич, — сердце заговорило. Волга, она крепко человека дер­
жит. Теперь жди. Приедет.
— Приедет? — радостно воскликнул маленький музы­
кант.
— Непременно!
Посмотрев на часы, Савелий Семенович поднялся.
— Через десять минут начало.
Прошло еще десять минут. В маленьком зал^ воцари­
лась тишина, нарушаемая только легким шипением и по­
трескиванием радиоаппарата. Наконец, включили концерт­
ный зал. Послышался шум, который всегда бывает в боль­
шом зале, где собралось много зрителей. Конферансье
объявил начало концерта.
>
Сначала играл оркестр, потом глубокий бас сообщил
о том, что «любви все возрасты покорны». И, наконец,
конферирующий объявил о первом выступлении молодой
певицы. Публика зааплодировала. Маленький музыкант
уронил платок и не поднял его. Эсмеральда прижала ручки
свои к груди.
Аплодисменты неслись издалека, сливаясь с шумом ме­
410


тели. Казалось, что за стенами дома аплодируют бесчислен­
ные слушатели, ободряя невидимую маленькую певицу.
И вот она запела. Никто в маленьком зале занесенного
снегом домика не заметил, как это началось. Словно так,
просто, вошла к ним маленькая певица, как к детям в полу­
сне сказочная фея, и шепнула каждому то, о чем только
думалось втайне, о чем мечталось. Секрет очарования и
состоял в том, что пела она для всех, кто хотел слушать
ее, но каждому казалось, что поет она только для него од­
ного, и не поет, нет, она тихонько говорит ему что-то беско­
нечно нежное, слегка грустное, как несбывшаяся надежда,
и радостное, как доброе обещание грядущего счастья.
И каждый начинал понимать, как сложен и красив мир,
тот, который вокруг тебя, и тот внутренний мир, не види­
мый для всех и часто не замечаемый и самим носителем
этого богатства. И тогда пробуждались в человеке хорошие
чувства гордости тем, что он человек, тем, что он любит
все, что достойно красивой его любви.
— Да, брат, дорогая это вещь, — растроганно прошеп­
тал Савелий Семенович, и все поняли, что он говорит о
жизни.
Тихонько плакала Эсмеральда.
Маленький музыкант поглаживал полированную по­
верхность приемника.
— Дочурка, — повторял он, — дочурка. — И глаза его
светились бесконечным счастьем.
4
Закончился концерт, отшумели аплодисменты, 'щелкнув
выключателем, Савелий Семенович бурно поднялся со сту­
ла и зашагал по маленькому залу.
— Вот она жизнь какая! У каждого человека вот
здесь, — он показал на грудь, — столько! Эх! Выпьем да­
вай за дочку твою. Много лет ей жить.
Подняв свою рюмку, маленький музыкант сияющими
глазами посмотрел на своих друзей и, обращаясь почему-то
к радиоприемнику, поднял рюмку дрожащей от волнения
рукой:
— Татьянка. Будь здорова, Татьянка. И никогда не
знал я, что так счастлив может быть человек. За все эти
десять .лет не мог понять то, что сегодня понял.
— А что ты понял?
— Жить надо, — воскликнул маленький музыкант, —
по-хорошему надо жить. И что-то такое сделать надо, хо­
рошее. Эх, медное мое горе, ну куда я с ней, с трубой моей.
411

27*


Что я хорошего могу? Какую радость дать людям спо­
собен?
— А вот в этом вопросе ты, брат, срываешься, — го­
рячо перебил его Савелий Семенович.—Ты подумай, ка­
кой же оркестр, если все на флейтах играть станут. Комуто и на трубе надо. А ты на трубе играй и не думай, что
она в наказание на плечи твои положена. Видел я, ты всегда
как на похоронах играешь. Это, брат, не годится.
Эсмеральда, любуясь оживленным лицом мужа, все же'
не утерпела, чтобы не напомнить ему о вечерней его хандре.
- Что? Я? — воскликнул уличенный телеграфист. —
Это погода на меня действует, а во-вторых...
Но ничего больше не мог придумать в свое оправдание.

3
Новый начальник нефтеразведки Юлий Иванович Бер­
кутов считал, что в эту историю он влип неожиданно и
глупо, как муха в деготь. При старом руководстве он со­
стоял в должности старшего коллектора. Когда же были
сняты с работы и арестованы прежние руководители, он
дал согласие временно руководить работой. Он и сам не
понимал, как это он, опытный работник, доверился этим
проходимцам. Ведь сразу было ясно, что в нефти они ничего
не понимают. Еще хорошо, что не попал с ними за ре­
шетку. С него взяли подписку о невыезде, и он уже привык
к частым вызовам следователя.
Его лицо с далеко ушедшими под брови глазами и вдав­
ленными щеками, загорелое и обветренное лицо человека,
привыкшего жить в открытой степи, было всегда мрачно и
уныло.
Несмотря на то, что за всю свою изыскательскую прак­
тику он еще ничего не нашел, даже там, где находили дру­
гие, он почему-то считался дельным, исполнительным ра­
ботником. Вероятно, потому, что его отчеты и описания
всегда отличались аккуратностью. Буровой журнал блистал
точностью и основательностью. Все там было обосновано,
объяснено, не забыт ни один пункт, не обойдено ни одно
обстоятельство, а ящики с кернами — хоть сейчас на
выставку.
Под унылой его внешностью иногда просыпались страс­
ти, доходившие до дерзости. Это случалось в те минуты,
когда требовалось отстоять свое мнение, доказать свое за412


ключение, поставить на место тех, кто вздумал оспаривать
его слова. Он с такой энергией и пунктуальностью умел
оправдывать свою бездеятельность, что его часто прини­
мали за весьма делового человека.
Таким его считал и следователь, который вел дело быв­
ших работников нефтеразведки и любил беседовать с но­
вым начальником запросто, «без протокола», как он пре­
дупреждал каждый раз.
Беркутов принял дела поздней осенью, когда работы
уже свертывались. По существу, можно было бы спокойно
заявить, что нефти здесь нет, погрузить оборудование и
уехать, но в дело вмешались инстанции, которые потребо­
вали доказательств. Пришлось отложить отъезд до буду­
щего лета.
И вот он сидит в удобном кресле, смотрит в окно, где
сквозь неплотно задернутую портьеру виден кусочек стекла
с морозным узором, и уныло тянет:
— Конечно, записи геолога Фиалкина вряд ли могут
что-нибудь доказать. Буровых работ он не производил,
нефти не видал. Все это теория...
Следователь сидит в другом, соседнем кресле, терпе­
ливо слушает и иногда вставляет замечания, похожие на
продолжение мысли собеседника, но, по существу, опровер­
гающие их:
— ...как таблица Менделеева...
— Не понимаю.
— Менделеев тоже многих элементов не видал, но знал,
что они существуют, а потом оказалось, что он был прав.
— Менделеев — гений, — вздыхал Беркутов.
— А Фиалкин?
— Ну, не знаю.
Следователь достал из сейфа нетолстую папку, в ко­
торой были подшиты бумаги, изъятые у Кузьмы Василье­
вича. Это были чертежи, схемы, случайные пометки на кар­
тах района, сделанные его братом. Но, что означают эти
пометки, понять было невозможно.
— Не думаете ли вы, что здесь, — следователь показы­
вал на какой-нибудь значок, — именно здесь намечал Фи­
алкин буровые скважины?
— Думать нам не полагается. Нам знать надо.
— Это верно. Но, чтобы знать, надо думать.
Соглашались на одном: надо найти тетрадь геолога.
Катя хорошо помнила, что тетрадь хранилась вместе с най413


денными бумагами. Кузьма Васильевич изо всех сил дока­
зывал, что клеенчатой тетради он не боал. В том, что взлом
совершен им, он давно сознался, но признать себя винов­
ным в похищении тетради, значит взять на себя тяжелую
вину. Тогда выйдет, что он имел прямые указания, где
бурить, не использовал их и тем самым умышленно вел
изыскательские работы по ложному пути. А это уже вреди­
тельство. Выгоднее признаться в простом жульничестве.
И Кузьма Васильевич даже от самого себя хотел бы скрыть
место, где спрятана страшная для него тетрадь.
И он, и его сообщники с такой готовностью признавали
себя жуликами, так предупредительно перечисляли доку­
менты, по которым незаконно были выданы крупные суммы,
что их начали подозревать именно во вредительстве.
За себя Юлий Иванович был спокоен. Он бурил по
указанию старшего геолога и с весны будет продолжать
начатые работы. А там пришлют нового начальника или
совсем ликвидируют разведку, и все будет хорошо.
4

Катю вызвал следователь. Он сказал по телефону, что
не задержит ее больше пяти минут. Она пошла, ие преду­
предив Сергея. И в самом деле, она пробыла у следователя
меньше, чем он назначил. Он протянул ей небольшой па­
кет из плотной пожелтевшей от времени бумаги. На пакете
рукою ее отца было написано. «Моей дочери Екатерине
Фиалкиной, когда меня не будет».
— Как это к вам попало? — спросила Катя, задыхаясь
то ли от того, что быстро шла, то ли от волнения. Она сама не
могла этого сейчас понять. Она также не совсем поняла все,
что сказал ей следователь. Какой-то воришка принес тет­
радь геолога Фиалкина, которую Кузьма Васильевич велел
хорошенько спрятать. Воришка, узнав, что Кузьма аресто­
ван и будет судиться за вредительство, испугался. Он
сказал, что он — вор, это верно, но «контриком» быть не
согласен.
Следователь показал ей знакомую тетрадь и пообещал
вернуть ее Кате после суда.
— Ну как же я не видела этого письма? Оно было
в тетради?
|
— Да нет же. Письмо обнаружено в бумагах вашего
отца, которые найдены при обыске у Кузьмы Васильевича
Фиалкина.
414


Катя вышла на улицу, так и не поняв ничего. Она
плохо слушала, что говорил ей следователь, охваченная
желанием скорее прочесть письмо. Она злилась на всех,
кто, словно сговорившись, мешал ей остаться одной: ведь
не станет же она на глазах у всех читать то, что завещал
ей отец. Это может видеть только один Сергей, и то не
сейчас — сейчас она должна остаться одна.
Но по улице шли люди, и Кате казалось, что все они
и вышли-то на улицу только назло ей. А ей сейчас никак
не найти места, чтобы скрыться от всех. И она решила
тоже назло всем прочесть письмо здесь, на улице.
Она шла, читала на ходу и ничего не могла понять, ни
одной строчки.

5

— Вот, Сережа, я тут без тебя столько пережила, что
и не знаю, простишь ли ты меня за то, что без тебя. Но
ты так долго не шел сегодня. А ты знаешь, я не умею
ждать.
Говоря так, Катя помогла Сергею снять пальто, стрях­
нула с его шапки снег, подпрыгнув, накинула ее на колышек
вешалки и, пританцовывая от нетерпения, дожидалась, пока
он снимет калоши.
В их комнате она подтащила его к дивану и, усевшись
с ним рядом, достала письмо.
— Вот. Давай читать вместе.
На белом, пожелтевшем от времени конверте почерком
геолога Фиалкина было написано: «Моей дочери Екате­
рине Фиалкиной, когда меня не будет».
Пальцы Кати слегка дрожали, как и голос, когда на­
чала она читать это послание:
«Дочка моя.
Ты еще не настолько выросла, чтобы понять все то,
что я хочу тебе сказать, перед тем, как последний раз за­
крою глаза. И ждать, пока ты подрастешь, не хочет моя
болезнь. Может быть, я и переживу эту весну и дотяну до
осени, но эта уступка смерти ничего не изменит. Госпожа
смерть очень капризная и своевольная госпожа, она в лю­
бую минуту может соскучиться по моей жизни, поэтому
я хочу спокойно встретить ее, зная, что сказал самой моей
любимой, самой дорогой последнее слово.
415


У тебя нет никого. Ты останешься одна...»
Прочитав эти строки, Катя опустила письмо на колени
и, жарко задышав, прижалась к Сергею. Успокоив ее, он
хотел сам прочесть письмо, но она, вытирая слезы, снова
взяла пожелтевшие листки и продолжала читать.
Умирающий от туберкулеза отец в коротких фразах, за
которыми слышалось его напряженное порывистое дыхание,
учил дочь любить жизнь, которая так хороша, что расста­
ваться с ней мучительно и больно. Он завещал ей никогда
не кривить душой, не прятать в мыслях и в сердце свои
желания, не обманывать жизнь и живущих в ней, ненави­
деть ненавидящих радость жизни, не отступать от намечен­
ной цели.
«Я всю жизнь отдал своему делу, но, к сожалению,
жизнь человеческая так ограничена, что почти никогда не
удается воспользоваться тем, что открыл. А я еще и
открыть как следует не успел. Мои записки расскажут тебе
о моих трудах и радостях. Я мечтал о том времени, когда
смогу из рук в руки передать тебе свои дела, но этого
никогда не будет.
Моя мечта, мое желание — видеть тебя продолжатель­
ницей моего дела или верной помощницей того, кто захочет
продолжать его. Ты вырастешь и полюбишь. Я очень хочу
одного — твоего счастья. Тебе не трудно понять меня, по­
тому что ты вырастешь в том обществе, которое мы начали
строить для вас. Запомни одно: никакая самая пылкая
любовь не может быть прочной, если ты и тот, кто полю­
бит тебя, поставите свое чувство выше долга — служить
Родине. Это главное. Никогда не подчиняй долг любви —
это путь мелкого, ничтожного существа обывателя. Я хочу
думать, что ты выполнишь мою последнюю волю.
Мы, наше поколение, всегда думали о счастье народа
и совершенно не думали о себе, о своем счастье, и в этом
мы умели видеть свое личное счастье.
Будь достойной того мира, который создан нами для
вас...»
Дочитав письмо до конца, Катя еще раз вздохнула и
тихо задумалась. Сергей хотел обнять ее, но она отвела
его руку и сказала словно издалека:
—Подожди, Сергей. Я хочу что-то сказать, но не
знаю, хорошо это или плохо. Вот это завещание отца. Нет,
не сейчас. Я скажу потом. А сейчас не тревожь меня,
любимый.
416


Сергей подошел к окну, за которым шумела начинаю­
щаяся пурга, постукивая по ставням тоненькими ветками
яблонь. Он и сам постучал в ответ, словно сообщив, что
в душе у него так же неспокойно, как и в саду.
Катя тихо подошла к нему и, прижав пылающее лицо
к его щеке, сказала:
— Я тут еще не все понимаю.
Он погладил ее волосы, мягко прильнувшие к лицу, и
обернулся к ней:
— А еще что ты хочешь сказать? — спросил он.
— Сама не знаю.
Обняв ее, он крепко прижал к себе.
— Ты только одно запомни, — медленно заговорил
он, — я не позволю тебе сделать ни одной глупости. Я тебя
люблю и, уважая память отца, я не позволю даже ему ме­
шать нам. Ты все поняла?
Она ничего не ответила.


Глава пятая

КОГДА ВСТРЕЧАЮТСЯ ДРУЗЬЯ
Казацкие сердца, когда встретятся,
как не выбьются из груди навстречу
друг другу!

Н. Гоголь

1
С приездом Ольги снова ожил маленький домик Комаристовых. Не испытывая знакомой восторженной радости,
как в свои прежние возвращения в отчий дом, Ольга все
же была очень растрогана. Вновь оживало в ее памяти все
пережитое здесь, радостное и грустное, все рождало тихую
печаль, затаенный вздох и улыбку сквозь тонкий туман за­
думчивых слез.
Стены родного дома, между прочим, еще и тем дороги,
что умеют хранить тайны, не рассказывая о них, а только
напоминая. Непосвященный, чужой ничего не поймет, и
только тому, кто жил под их сенью, они напомнят все, даже
то, что забыто в жизненной суете.
В первый же вечер случилось так, что Ольга осталась
одна. Савелий Семенович ушел на почту. Он принимал
дела заместителя начальника связи и, втайне гордясь этим,
сетовал по поводу утраченного покоя. Эсмеральда хлопо­
тала на кухне и в саду, готовя ужин с помощью сумрачной
Кириллихи. Владик буйствовал на дворе, обретя старых
своих друзей, и в открытые окна доносился его звонкий
голос.
Стоял золотой предзакатный час, когда солнце, словно
остановившись, оглядывает землю, румяную, с теплыми
тенями, всю пронизанную золотистой пыльцой косых лу­
чей. И такая наступает торжественная тишина, что ее вели­
418


чия потревожить не могут никакие земные звуки. Они как
бы растворяются в этой тишине, усиливая ее.
Ольга обошла дом, молчаливо поздоровалась с вещами.
Все стояло на своих местах, все было, как прежде, словно
ничего не случилось за все время, как она помнит себя.
Легко вздохнув, она отошла к окну и задумалась.
Так и застал ее Сергей. Он вошел и несколько секунд
стоял в дверях, не решаясь нарушить тихий покой.
Бледно-зеленая лавина листвы, сквозь которую стреми­
тельно прорывались огненные лучи, это был фон, на кото­
ром мягкими, нечеткими линиями вырисовывался тонкий
силуэт молодой женщины.
Она не слышала, как он вошел, но, почувствовав, что
в зале кто-то появился, медленно обернулась.
— Сережа? — вопросительно позвала Ольга.— Ты при­
шел в тихий час.
Глядя в ее полуприкрытые тяжелыми веками глаза, он
ответил:
— Но это не соответствует моему настроению.
— Садись и рассказывай, — мягко приказала она. —
Мы давно-давно не говорили. И вообще я рада, что ты
счастлив. И за себя тоже рада.
Сергей сел в кресло против Ольги. Они всегда разго­
варивали так, чтобы видеть друг друга. Она приняла свою
любимую позу: вольно откинувшись на спинку дивана и
бросив руки в стороны.
— Рада. Почему?
Она подумала минутку.
— Ты знаешь, почему. Пока не было Кати, ты слишком
много думал обо мне.
— Это верно. Я любил тебя. Теперь об этом очень
легко говорить, и я не знаю, что было бы, если бы эта
любовь пришла к благополучному концу, то есть мы стали
бы жить вместе. Но этого не могло случиться. Теперь
я знаю, что всегда, даже когда ее не было, я любил только
ее. Это стало ясно для меня сразу, как увидел ее. И когда
я сказал ей об этом, то оказалось, что говорить не надо.
Она знала сама, что я ее люблю.
Он помолчал и с каким-то напряжением договорил:
— И сейчас тоже.
Его замешательства нельзя было не заметить. Ольга
видела, что он не говорит самого главного.
— Ну и что же сейчас? —• спросила она.
419


— Да так. Не стоит об этом говорить. Она любит
меня, это ясно.
Ольга пристально посмотрела в лицо Сергея и взяла
его за руку.
— Не надо молчать, Сережа. Лучше будет, если ска­
жешь мне. Почему она не пришла с тобой?
Сергей сказал, что Катя придет обязательно. Она, ко­
нечно, пришла бы вместе с ним, но задержали какие-то
дела в нефтеразведке, куда она перешла на работу.
— Я не узнаю тебя, Сережа, — с тревогой говорила
Ольга. — Ты что-то не можешь сказать мне. Ты что-то
замалчиваешь.
Сергей в волнении встал, подошел к окну, взглянул на
улицу, словно ожидая кого-то, снова вернулся на свое
место.
— Ну, хорошо. Я, кажется, в самом деле, должен ска­
зать тебе. Хотя это очень необыкновенно все. Ты не удив­
ляйся ничему. Какое-то средневековье, этот случай. Честное
слово, даже трудно вообразить себе, что в наше время мо­
жет случиться подобный фокус. Между нами стало завеща­
ние отца.
— Какое завещание? — с изумлением
воскликнула
Ольга.
Сергей невесело улыбнулся.
— Нашлись записи ее отца. Он был геолог. Вел
записи, очень ценные. Сейчас их изучают в геологической
разведке. Он дал почти точные сведения о нефти в нашем
городе. Но дело не в том. Там оказалось письмо, адресо­
ванное Кате. «Моей дочери, когда меня не будет». Он
много пишет ей, советует, как жить, учиться. Очень хоро­
шее письмо. Она принесет его. И там есть его посмертная
воля, почти приказ. Продолжать его дело. Он пишет, что
если сама она не сможет стать геологом, то должна вручить
свое сердце, так и сказано, вручить сердце человеку спо­
собному искать дальше, пользуясь его указаниями, чтобы,
по крайней мере, стать помощницей в благородном поиско­
вом деле. Понимаешь?
Ольга с сомнением покачала головой.
— Тут что-то другое, Сережа.
— Другое тоже есть, — согласился Сергей. — Он пи­
шет, что настоящие коммунисты умели жертвовать всем:
своим счастьем, благополучием, даже жизнью, если этого
требует дело. Он пишет, что мог бы очень хорошо и спо420


койно жить, не связывая себя с борьбой за свободу, но
тогда он вообще не смог бы жить. Он и сейчас призывает
Катю не гнаться за мелким счастьем, если оно стоит в сто­
роне от главного дела, которому надо посвятить всю жизнь.
— Да, это — серьезно, — задумалась Ольга. — Это все
гак. Но ведь она может спокойно любить тебя, не нарушая
завещания отца. Ты ей сказал об этом?
— Нет. Я хочу, чтобы она сама все поняла.
— Но какая же девушка в наше время может так слепо
повиноваться, так безвольно подчиняться каким-то посто­
ронним обстоятельствам? — воскликнула Ольга. — Не по­
нимаю.
— Может, — жестко сказал Сергей. — Ты знаешь
Катю? Она в чем-то похожа на тебя.
— Да? — повеселела Ольга. — Это тебе кажется.
И вдруг она побледнела и на минуту закрыла глаза.
И он и она в первый момент не придали значения сло­
вам, вырвавшимся у Сергея. Он совсем не хотел напоми­
нать о том, что Ольга, подчинившись каким-то обстоятель­
ствам, убила свою любовь. Ему казалось, что Катя похожа
на Ольгу своим отношением к долгу, пусть даже навязан­
ному ей. И только, когда он увидел изменившееся лицо
Ольги, он понял скрытый смысл сказанного им.
Он в замешательстве встал и подошел к окну. Ольга
сказала чужим бесцветным голосом:
— Ты думаешь, я раскаиваюсь?
— Прости меня, Ольга. Я не то хотел сказать.
Она вздохнула и крепко постучала ладонью по подло­
котнику кресла.
— Глупо оплакивать прошлое.
Посмотрев через плечо в сторону Ольги, он предостере­
гающе сообщил:
— Катя идет«
2
Этот разговор встревожил Ольгу. Она знала, что Сер­
гей очень счастлив, но то, что сказал Сергей, совершенно
разрушило ее представление о счастье. Поэтому она с не­
терпеливым ожиданием смотрела на дверь, где сейчас поя­
вится Катя. И Катя вошла именно такой, какой Ольга
помнила ее, какой хотелось увидеть ее сейчас. Катя вошла
свободно и весело с таким выражением радостного удивле421


ния, с каким поутру выходишь в цветущий сад, блистаю­
щий капельками росы.
Ольга поднялась и пошла ей навстречу.
Перемена в жизни Кати изменила отношения бывшей
учительницы и бывшей ученицы. Они еще не знали, как им
держаться друг с другом, и так долго смотрели одна на
другую, что Сергею показалось, что он должен познако­
мить их, но они обошлись без его помощи. Их руки встре­
тились в тот момент, когда они только еще смотрели одна
на другую, и их взгляды не успели еще принять оттенка,
определяющего новые впечатления. Они, казалось, гово­
рили: «Так вот ты какая стала!» И, поняв эти взгляды,
молодые женщины невольно рассмеялись, довольные друг
другом. Все остальное, что полагается говорить и делать
при встрече и к чему обе готовились, оказалось уже ненуж­
ным.
— Пойдемте на мое любимое место, — пригласила
Ольга, увлекая Катю на диван. — Правда, уютно здесь?
Особенно если снять туфли и забраться с ногами.
Катя согласилась, сказав, что в этом домике все очень
уютно и, хотя она была здесь всего один раз, ей очень
понравилось. Говоря это, она старалась незаметно разгля­
деть Ольгу. Она столько слыхала от Сергея об Ольге, о ее
жизни, о ее семье, о всей тяжести борьбы с собой, что та
в ее представлении выросла в существо почти нечелове­
чески возвышенное, непорочное в своей любви и поступках.
Ольга стала ее идеалом отношения к миру, к живущим
в мире, идеалом честности, любви и ненависти.
Но первая же встреча, первый взгляд — и все это пред­
ставление рассеялось. Оказалось, что она совсем ничего
не знает об Ольге и знакомство надо начинать сначала. Но
это ничуть не огорчило Катю. Она с восторгом вымела
весь хлам, который накопился в ее воображении, устремив­
шись к Ольге всем сердцем и мыслями.
Сергею бросилось в глаза посветлевшее лицо Кати. Он
заметил и сердечный порыв и милый в простоте своей и
волнующий, как ветерок из сада, всколыхнувший зана­
веску на окне, приветственный жест Ольги. Ему показа­
лось, что он, пожалуй, будет здесь лишним. Чтобы оправ­
дать свой уход, он спросил у Кати, что нового в нефте­
разведке.
— А что может быть нового? — пожала она плечами,
и глаза ее потемнели. — Мне этот Юлий Цезарь с каждым
422


днем все больше не нравится. Это временный начальник
разведки, — пояснила она, обращаясь в Ольге. — Можно
же представить такое сочетание — Юлий Иванович Берку­
тов. Да и весь он какой-то выдуманный.
Она вдруг рассердилась, словно перед нею был началь­
ник разведки, которого она явно недолюбливала, и, чтобы
Ольге было понятно ее настроение, она начала рассказы­
вать с горячностью обиженной женщины:
— Представьте себе, является такая фигура. Лет ему
сорок, а он какой-то потасканный, медлительный, ну... как
отремонтированный. И все время говорит или компли­
менты или неприятности. Помнишь, Сережа, как он ска­
зал, когда только приехал: «А ну пощупаем, где тут нефть».
Будто нефть — это распухшие гланды. Он первую сква­
жину в саду пробурил. Я, как увидела на цветущей яблоне
нефтяные пятна, мне показалось, что я вся в чем-то испач­
калась. Я думала, что это нефть из скважины, но оказа­
лось до нее еще далеко, это от компрессора, который сжа­
тый воздух подает. Говорит: «Расковыряю весь город».
Да как же это можно?
Ее глаза гневно блеснули, она стукнула своим малень­
ким загорелым кулачком по столу:
— Нельзя!
И спросила, поглядев поочередно на Ольгу и Сергея:
- Да?
Они улыбнулись ее гневу, требующему подтверждения.
Сергей сказал:
- Ну, это не страшно.
— Нет, страшно, — со страстью воскликнула Катя. —
И не то страшно, что он говорит. Он — болтун. Ничего он
не сделает. Страшно равнодушие. Я показала ему па­
пину тетрадь. Он даже и не взглянул: <^Я в это не верю».
Он не верит! А во что он верит? И кто же, наконец, по­
верит? Кто продолжит папину работу, осуществит его
мечту?! Где эти руки?
Она требовательно посмотрела на Сергея и Ольгу и,
махнув рукой, гневно закончила:
— Нет человека, товарищи! Беркутов? Он сказал, что
здесь нет нефти.
— Он
сказал? — встревожился
Сергей. — Ну это
нельзя. Он серьезно сказал?
Сергей добавил, что сегодня он узнает и, если надо,
придется подраться, и как следует. Нефть есть. Катя ска­
423


зала, что надо поспешить, так как Беркутов еще днем уехал
в горсовет и сидит там до сих пор. Тогда Сергей решил
сейчас идти туда же. Он пошел к двери и остановился
в раздумье:
— Катя, — сказал он хмурясь, — я все сказал. Ольга
знает все.
— Очень хорошо, — удивленно приподняв бровь, отве­
тила Катя и тут же, улыбнувшись, исподлобья поглядела
на Ольгу, как девочка, которая нашалила немного, но все
же достаточно, чтобы ее наказали.
Оставшись вдвоем, Ольга и Катя испытующе посмот­
рели друг на друга.
— Я только что вошла в свой дом и сразу привыкла,—
сказала Ольга, чтобы начать разговор.— Он мне никогда не
покажется тесным, как одежда, из которой мы выросли.
Пускай это назовут ограниченностью.
— Нет, — протестующе подняла руку Катя, — это лю­
бовь. Я знаю. Я тоже очень любила этот клочок земли, где
выросла. Я дом свой любила бы, но у меня его нет.
— Есть, — тихо напомнила Ольга, помогая Кате ска­
зать то, ради чего она и пришла сюда.

3
Обыкновенно Катя не допускала, чтобы в ее делах ктонибудь хозяйничал. Этого она не позволяла еще никому.
Но здесь впервые она имела дело с человеком, с женщи­
ной, которую ждала со всей своей страстью. И когда Ольга
сказала, что и у нее есть дом, достойный любви, она имела
на это право.
— Да, есть, — пролепетала Катя, пряча свой взгляд, —
есть. А если приходят и говорят: «Какое имела право ты
забраться сюда? Твое место не здесь», — тогда что? —
Катя взглянула на Ольгу, на ее лицо и замолкла, ожидая
ответа.
В зеленовато-золотистом полумраке комнаты, создан­
ном вечерним светом, пробивающимся сквозь прозрачную
зелень, оно, это красивое лицо, светилось внутренним теп­
лым светом. Спокойно из-под тяжелых век улыбались
глаза, и такая же спокойная умная улыбка чуть тронула
уголки губ.
— Катя, — с легкой укоризной сказала Ольга. — Я не
могу поверить вам. Не верю, чтобы вы не смогли ответить
на этот вопрос.
424


И вдруг глаза ее, словно сбросив обременяющую их
тяжесть век, жарко блеснули. Катя услыхала слова, полные
гнева и страсти:
— Надо ответить: я здесь по праву любви, и выше
этого права нет ничего на свете. Кто бы он ни был, этот
спрашивающий о праве жить в своем доме, он поймет.
А если у него сердце настолько окаменело, что не тронет
его любовь, то он просто отступит в испуге, потому что,
где закрывают двери для любви, туда свободно заползает
страх. Настоящая любовь ничего не боится. Кто не сможет
этого сказать... Ну, тому придется уйти из дому.
Катя поняла, что Ольга говорит не столько о ней,
сколько о себе. Ей стало неловко, словно она невольно под­
слушала чужую тайну. Очень хотелось спросить: «Значит,
у вас не было настоящей любви?»
Но она сдержала себя, и, оттого что ей было трудно
сделать это и чтобы не показать Ольге свое замешатель­
ство, она порывисто прижалась к ее плечу. Смеясь и глотая
слезы, она зашептала:
— Когда я шла сюда, думала, что знаю вас очень
давно. И Сергей мне рассказывал, как у вас получилось.
Я все знала. Ну отчего я плачу? Глуго, да? Оказалось,
ничего-то я не знала. Только сейчас увидела, какая вы. Не
подумайте, что я истеричка. И это, конечно, есть. Но сей­
час у меня очень хорошо на сердце.
Она замолчала, вздохнула легким детским вздохом и
прошептала:
— Хорошо!
С улицы доносился голос Владика в крикливом хоре
его друзей и самозабвенный лай Ершика. Вот послышался
басовитый смех Савелия Семеновича. Он в чем-то убеждал
внука, торжествующе восклицая:
— Это тебе, брат, не Москва!
По-видимому, они никак не могли договориться, и ско­
ро Владик показался в дверях зала, буксируя за указатель­
ный палец довольного деда. Зарвавшийся Ершик тоже
вскочил было за ними, но, вовремя одумавшись, удалился.
— Нет, это тебе не Москва, — упорствовал Савелий
Семенович.
— Мама, да объясни ты ему.
Увидев Катю, он подтянулся, пылающее возбужденное
лицо его стало на секунду серьезным, он поклонился в ее
сторону, отрекомендовавшись:
28

Новый Венец

425


— Владик Комаристов. Да объясни ты ему, мама.
— А ты сам не можешь? — спросила Ольга.
Владик задумчиво протянул:
— Могу Да он не слушает. Голос у него громкий
очень.
Когда спор был улажен и Эсмеральда увела Владика
умываться перед ужином, Савелий Семенович сказал:
— Какой он упрямый...
—Это не упрямство, — ответила Ольга, не скрывая
своего удовлетворения поведением сына, — если он решил,
что он прав, то с ним не сговоришься...
Взглянув на Катю, она торжествующе улыбнулась.
— Он умеет отстаивать и свои убеждения, и свои права.
— Это вы его научили, — вздохнула Катя. — А я не
помню свою маму, а папа ничему не успел научить меня.
— Нет, он не у меня учился, — серьезно ответила
Ольга.— Я только помогала ему понять. Этому учит жизнь.
Катя, милая моя, что вы так на меня смотрите?
Эсмеральда позвала ужинать.
— Он — Комаристов? — спросила Катя.
— Да. Наверное, у его отца не было настоящей любви.
«А у вас?» — снова хотела спросить Катя, но вовремя
удержалась. Как трудно, оказывается, разговаривать с
Ольгой, если еще не имеешь права сказать все то, что
думаешь. Не усйеешь подумать, а она уже поняла.
Направляясь в столовую, Ольга обняла Катю.
— Мы еще поговорим с вами об этом...
Сергей пришел, когда уже все сидели за ужином. Он
был очень возбужден. Беркутов считает, что дальнейшие
поиски не дадут ничего.
— Но ведь нефть есть! — воскликнула возмущенная
Катя. — Ведь доказано.
— Это всем ясно! Вы слушайте, — продолжал Сер­
гей.— В горсовете с ним не согласились. В горкоме партии
тоже. Решили обратиться в Москву. Но ведь это все когда
будет. За это время Беркутов ликвидирует разведку.
— Да что же это за человек, этот ваш начальник? —
спросила Ольга.
— Мелкий человечишко, — возмущенно ответила Ка­
тя. — Любитель тихой жизни. Эх и ненавижу таких. Сидит
на солнышке, спит не спит, а ни на что не смотрит. Или вся­
кую чепуху рассказывать начнет: как у них в Бузулуке мост
уплыл, или еще что-нибудь подобное. Ненавижу таких.
426


Ольга слушала молча, положив локти на стол. И только
когда Сергей кончил рассказ и за столом наступило напря­
женное молчание, она спросила:
— Ну, а ты что же, Сережа?
— Как что?—удивился Сергей, словно не понимая,
как Ольга может спрашивать об этом. — Всякое дело начи­
нается с неприятности. Поборемся.
— Я так и думала, — вздохнула Ольга, посмотрев на
Катю, которая при последних словах Сергея снова вспых­
нула, стукнула ладошкой по столу, но не сказала ничего.
Подтолкнув Сергея, Савелий Семенович быком взгля­
нул на него, растопырив усы:
— Опять аврал? А ты говоришь, тихая пристань...
Свистать всех наверх? А?
И оглянул большой стол, окруженный притихшими оби­
тателями пристани, словно капитан, от которого ждут спа­
сительной команды.
— Вы что же, Олега забыли?
Сергей стремительно вскочил с места:
— Я сейчас.
— Куда ты? — спросила Ольга.
— Я в горком. Там сегодня этот вопрос обсуждать
будут.
— Олег скоро будет здесь, я думаю, — спокойно ска­
зала Ольга. — Владик, положи вилку. Я не успела вам рас­
сказать. Его не было в Москве, когда я звонила ему.
Пришлось послать письмо. Я думаю, он приедет. Конечно,
я тогда не знала, что его помощь понадобится нам. Если
бы знала, постаралась бы встретиться.
На самом деле все было не так просто, как сказала
Ольга сейчас за обеденным столом. Давно уже Олег не
писал ни ей, ни Сергею. В Москве она думала о нем, хо­
тела позвонить, но не решалась. Она считала себя ви­
новатой перед ним. Узнав его телефон, позвонила. Ей
сообщили его служебный адрес, но это было уже перед са­
мым отъездом.

4
Из музыкальной школы привезли пианино. Ольга, брав­
шая уроки музыки в Москве, решила продолжать их и
здесь. Поставив себе задачей не отставать от сына, она за
одну зиму не только вспомнила все, что ей дали уроки
427
28*


музыки, которые она брала в детстве, но и шагнула так
далеко вперед, что ее московская учительница заподозрила
в ней талант.
Не мешая этому заблуждению и ничуть не преувеличи­
вая своих способностей, Ольга относила свои успехи только
за счет желания матери быть, насколько это возможно,
ближе к сыну. Это значило, прежде всего, жить одними
с ним интересами, входить в круг его деятельности не как
непрошенная гостья, а понимающим, умным другом.
Она часто присутствовала на уроках у Владика. Много
разговаривала с его руководителем, читала, занималась му­
зыкой и с удовольствием замечала, что ее авторитет в гла­
зах сына нисколько не тускнеет, как это часто случается.
Уезжая на целое лето из Москвы, она получила под­
робные указания и теперь ежедневно сама занималась с
Владиком.
Она любила утренние часы занятий. В доме все за­
тихало, в распахнутые окна веяло прохладой начинающе­
гося дня. Неподвижные тополя стояли зеленой прозрачной
стеной, пропуская приглушенные, спокойные солнечные
лучи, и в этой тишине отчетливо раздавался каждый звук.
Занятия обычно состояли из повторения уже пройден­
ного в училище. Ольга, аккомпанируя, внимательно слу­
шала игру сына, изредка взглядывая на него.
Владик всегда становился спиной к окну, и ей виден
был его профиль. Он смотрел прямо перед собой, немного
опустив веки, но Ольга уже знала, что если Владик не
смотрит на ноты, то он никуда не смотрит.
Он как бы вырастал в эти минуты, исчезала его детская
неловкость, с которой он вначале водил смычком по стру­
нам, лицо бледнело или вдруг загоралось жарким пламе­
нем, и в глазах вспыхивали огоньки, то мальчишески дерз­
кие, то упрямые и холодные. Тогда казалось, что смычок
держит не девятилетний ребенок, а юноша. В эти минуты
Ольга начинала играть особенно отчетливо, напоминая
сыну, что он еще только ученик, и стараясь вернуть его
к действительности. С большим удовольствием она поправ­
ляла его.
— Бемоль, Владик, не просто ля.
Взглянув на ноты, он исправлял ошибку и снова про­
должал играть, чувствуя направляющую руку матери.
Но он редко ошибался.
На один из первых уроков пришел старый учитель му­
428


зыки. Его появление несколько смутило Владика, но, же­
лая блеснуть перед ним, он играл с особым воодушевле­
нием, так, что Ольга выпустила из рук руководящую нить.
Он метнул на нее взгляд, полный немальчишеского азарта,
и, проговорив: «Сбилась, мамулька», продолжал играть
Старый учитель, протирая очки, шепотом сказал:
— Ну и темперамент. У него огонь в пальцах.
И с боязливой восторженностью поглядел на своего
бывшего ученика.
Прошло две недели с тех пор, как Ольга приехала в
родной дом. В это утро она, занимаясь, как всегда, с Вла­
диком, увидела, что дверь в зал тихо отворилась, но
никто не входил. Доиграв до конца, она нетерпеливо спро­
сила:
— Ну, кто там?
Вошел человек, высокий, немного сутулый. Казалось,
он идет, пробивая себе дорогу четырехугольным упрямым
лбом. При встрече с этим человеком, вероятно, каждый
спешил посторониться. На нем был синий просторный
костюм, сидевший с той небрежностью, которую при бли­
жайшем знакомстве перестают замечать.
Серую кепку он зажал в кулаке, прижав к груди. Этот
жест и то, как он вошед, как остановился на пороге, во­
просительно и удивленно блеснув серыми строгими глазами,
свидетельствовали, что он совсем не думал о том впечатле­
нии, какое произведет своим появлением. На лице его была
улыбка, немного растерянная и выжидающая, которая поя­
вилась у него, когда он стоял еще за дверью, не желая
прерывать музыку.
В первый момент Ольга не узнала в этом высоком
нескладном человеке друга своего детства, но что-то такое,
очень знакомое, сохраняемое в недоступном уголке памяти
было во всем его облике. Такое знакомое, что она еще до
того, как он заговорил, ясно услыхала прозвучавшее в ней
самой слово:
— Олег!
И вошедший, не отнимая кулака с кепкой от груди,
боднув воздух широким лбом, произнес:
— Узнали?
— Олег! — воскликнула Ольга, протягивая к нему
руки.
Он уронил кепку и, наступая на нее, порывисто схватил
ее руки.
429


— Ольга, Ольга Антоновна,— прошептал он.
Мягким движением освободив свои руки, она смотрела
на него. Наступила минута замешательства, словно оба
одновременно почувствовали себя виноватыми в том, что
встретились, пропустив какие-то сроки, и теперь уже ни­
чего прежнего не вернуть
— Мой сын, — сказала Ольга, указывая на Владика,
который удивленно наблюдал за встречей, чувствуя ее
необычайность.
Олег стремительно обернулся к мальчику. Владик
поклонился сдержанно, как с эстрады, держа в одной руке
скрипку и сжимая другой смычок. Он вопросительно погля­
дел на мать. Она сказала, что сегодня урок закончен.
— Я получил вашу телеграмму, — деловым тоном за­
говорил Олег, пока Владик убирал ноты и укладывал
скрипку, — и мне очень захотелось приехать. Я да?ке не
догадался предупредить вас.
Он огляделся.
— Здесь все так же, как и прежде. Тихая пристань.
Если и были бури, то они прошли стороной. Верно или
нет?
— Нет, неверно, — ответила Ольга. — Бури, которые
вы предполагаете, не проходят стоооной. Но всё, кроме лю­
дей, всё осталось по-С1арому. Значит, крепко стоит наша
тихая пристань.
5
В этот же первый час свиданья Олег рассказал Ольге
столько, что потом, оставшись один, он и сам не moi объ­
яснить причину своей разговорчивости и откровенности.
Ольга ни о чем не расспрашивала. Она предложила пойти
на Новый Венец, о котором у Олега сохранилось детское
представление, как о чем-то чистом и необъятном. Его и
сейчас поразил величественный вид, открывавшийся перед
глазами.
Они находились высоко над Волгой, вокруг было столь­
ко солнечного воздуха, что, казалось, расширяется грудь
от глубокого чистого дыхания.
Над низенькой скамеечкой раскинулись ветки огромных
зачарованных тишиной тополей, бросавших кружевную тень
на желтый песок дорожки.
Внизу величественно лежала Волга. На широкой глади
воды сверкали и переливались слепившие глаза серебряные
430


искры. По ним шел черный пароход, таща на буксире
баржи, выкрашенные в оранжевый цвет. Все это не могло
не напомнить Олегу детства.
Он вздохнул и сказал что-то о мудрости жизни. Ольга
промолчала, тихо улыбаясь своим мыслям, и Олег вдруг
так, без всякого повода заговорил о себе.
Окончив институт, он уехал на Север, где открыли
нефть. Было трудно, но об этом никто не думал. Потом
оказалось, что он шел по чужим следам, являясь предан­
ным и настойчивым исполнителем, искал то, что уже от­
крыто другими. Он ходил по таежным тропам, где уже
прошли до него, и когда попробовал пойти сам, то заблу­
дился, пришлось вернуться, не найдя ничего. Его буровые
не дали нефти, и только первая научная работа, проделан­
ная им, принесла не меньшую пользу, чем другие приносят
своими открытиями.
Началась работа в лаборатории. Он консультировал,
писал доклады, составлял инструкции, и под конец все это
так надоело, что он не выдержал и подал докладную
записку с просьбой откомандировать его туда, где ищут
нефть.
Некоторые смотрели на его желание, как на простую
блажь молодого преуспевающего ученого.
Но время шло, сезон начался, изыскательские экспеди­
ции ушли, а он остался.
Телеграмма из далекого волжского городка возбудила
в его сердце новые надежды. Его звали не только как ин­
женера, он должен поспешить на помощь забытым друзьям.
Он не имел права ни минуты оставаться в Москве. На
этот раз ему не отказали в командировке, желая дать воз­
можность немного отдохнуть и встряхнуться, потому что
никаких надежд на предполагаемое месторождение не воз­
лагалось. Официально он приехал для вынесения оконча­
тельного приговора: есть нефть или нет. Это даст ему
право искать самому. И если нефть есть, он найдет ее, как
бы глубоко она ни запряталась.
— В конце концов я должен сделать что-то, ведь мне
уже тридцать лет, а я все еще ничем не оправдал своего
существования. Зачем я живу?
Ольга сдержанно засмеялась:
— Не все же совершают подвиги.
— Я не говорю о подвиге. Я о деле говорю. Помните,
мы давали клятву? Давно это было. Когда в мушкетеров
431


играли. Вот тогда простительно было мечтать о подвигах.
Хорошая, честная клятва. Я и сейчас не откажусь от нее.
Да, — почему-то со вздохом добавил Олег, — в эти годы
кажется, что и подвиг совершить не так уж трудно. Надо
только постараться. А вот ничего не удается.
Наступило молчание. Оба понимали, что надо сказать
все или ничего не говорить. Они замерли, как ученики,
не знающие урока, в ожидании, что их сейчас вызовут
к доске.
Олег сказал:
— Так и живу.
Ольга спросила:
~ Да?

— Живу один, — спокойно ответил Олег. И, улыбнув­
шись каким-то своим мыслям, добавил: — Заходил ко мне
Гаврик. Он на Севере сейчас.
Тягостное ожидание вызова к доске нарушил звонок.
Они обрадовались и заговорили о Гаврике. Потом легко
было заговорить о Сергее, о Кате.
— Она очень милая и строгая маленькая женщина.
— Да? — спросил Олег.
Снова начался урок. Положение стало до того невыно­
симым, что они оба одновременно рассмеялись.
— Помните, я надоедал вам своими письмами? — ска­
зал Олег, как о чем-то веселом.
— Когда я перестала их получать, мне показалось, что
солнце потускнело.
— А потом оказалось, что солнце светит?
— Оказалось. Но не сразу. Долго помнила вас.
Олег спросил:
— Долго?
Не ответив, Ольга вздохнула. Тогда Олег заговорил
о себе:
— В тайге меня найти было трудно. Поэтому я и не
ждал писем. Ну, не только поэтому.
Он сейчас снова стал похож на того мальчика, который
когда-то предстал перед Ольгой, вызывающе засунув ку­
лаки в карманы. Он ни о чем не сожалел, он только него­
довал:
— Черт его знает, как это все нескладно получилось.
Именно сейчас, в эту минуту, поняла Ольга, что ей
придется столкнуться с его устрашающей настойчивостью.
И это чувство, опережая все остальное, не испугало ее.
432


В конце аллеи показался Сергей. Он искал их. Олег
поднялся ему навстречу.
— Сережка!
Они бурно обнялись, и потом, стоя друг против друга,
то пожимали руки, то били по плечу один другого, выкрикивая бессвязно:
— Вон он какой! Олег!
— Сережка. Дружище!
— Искатель. Ждали тебя!
— Ждали?
— Как бога!
Их буйство, казалось, будет продолжаться бесконечно.
Ольге пришлось взять их за руки и рассадить на скамейке,
рядом с собой по сторонам, но и тут они долго не могли
остыть, продолжая перебрасываться короткими, бессмыс­
ленными восклицаниями.
— Мы тебя ждали, хоть бы слово написал. А сейчас
захожу в нашу тихую пристань, мне Владик сообщил: Олег
приехал. Он все знает. Ему полслова услыхать, а дальше
сам догадается. Ну, я по горячим следам — и сюда. Да
как же я рад! Теперь запляшут лес и горы!
— Запляшут. Горы обязательно, — ударил Олег Сер­
гея по колену.
Сергей ответил таким же ударом по колену друга.
— Эх, мушкетерище! Да как же я рад! Мы эту землю
вывернем наизнанку.
— Вывернем, Сережа!
Они хлопали друг друга по коленям и хохотали как
дети.
Наконец Ольга возмутилась:
— Скоро вы прекратите этот танец диких? Или мне
уйти?
Но Сергей заявил, что все равно она никуда не уйдет.
— Сделаем, Сережа, сделаем. Вот мы тут до тебя го­
ворили о всяком. Ребяческие годы вспомнили. Мечты наши
о подвигах. Мне кажется, здесь пахнет если не подвигом,
то по крайней мере большим делом. Если так, то мы с то­
бой не зря пожили на белом свете.
Узнав, что Олег остановился в гостинице, Сергей потре­
бовал немедленного переселения к нему, сообщив, что он
человек семейный и нефть является как бы приданым, ко­
торое Катя принесла в его дом.
433


— Тут сейчас такие нефтяные настроения, что страшно
огонь зажигать.
Решили, что Олег сегодня отдохнет, а завтра начнет
знакомиться с положением дел. После обеда он вместе
с Сергеем перетащил свой чемодан. Тетя ушла на дежур­
ство, их встретила Марфушечка-душечка.
— Вот. Мой лучший друг, — сказал Сергей, — будет
жить у нас.
— Заходи, заходи, — равнодушно приветствовала Оле­
га Марфушечка-душечка, — только хоромы наши не рас­
шиби.
И одобрительно заметила:
— Ишь, лоб-то какой! Чисто облом.
— Как?—спросил Олег. — Облом? Это что?
— Облом и есть облом, — сообщила старуха, выходя
из комнаты.
Сергею пришлось рассказать, что на Волге так называ­
ются обломки скал, в силу своей массивности неподвижно
лежащие в воде. Отсюда ведь и гончаровский Обломов.
— А теперь отдыхай, — приказал Сергей и пошел к
двери.
Но стук в дверь помешал ему уйти. Вошла Катя.

6
Сергей познакомил их. По дороге он уже успел расска­
зать Олегу о геологе Фиалкине и его дочери, возбудив его
любопытство только в отношении записей. Олег, имевший
столько дела с подобными документами, очень надеялся
на их помощь.
Бережно пожимая крепкую Катину ручку, он с интере­
сом, уже не имеющим никакого отношения к геологии, рас­
сматривал молодую женщину. Ее испытующий взгляд
немного сбил его с толку.
Она смотрела на него с таким выражением, с каким
каждая женщина ощупывает в магазине материю, которая,
как уверяет продавец, не линяет и не выгорает.
Он понял это и усмехнулся, но Катя не смутилась.
— Я надеюсь, что вам не придется жаловаться на
неудобства, — заботливо сказала она, как бы сомневаясь,
сумеет ли он оправдать ее заботу о нем.
— Жалуются обиженные, а обижают только слабых,—
засмеялся он, отчетливо понимая все, что беспокоит ма­
ленькую хозяйку. — А мы с вами так условимся: говорить
434


начистоту. Что не понравится, выкладывать на стол. Идет?
— Идет, — вызывающе встряхнула Катя своей задор­
ной головкой. — Это мне нравится.
Она повернулась на каблучках и исчезла. Сергей вопро­
сительно взглянул на друга, как бы спрашивая его мнение
о Кате. Олег покачал лобастой головой, как человек, оше­
ломленный необычным событием.
— Вот именно, — счастливо засмеялся Сергей, — она
тебе еще покажет. И не вздумай с ней хитрить, высечет
как ребенка.
Вернулась Катя.
— Вот, — сказала она, подавая Олегу папку с бумагами.
Он благоговейно принял ее и открыл клеенчатую об­
ложку тетради. Это был дневник геолога, где с точностью
и последовательностью излагались все его путешествия по
окрестностям города. Олега сразу же поразила именно точ­
ность определений и расчетов, которые бросились ему в
глаза даже при беглом просмотре первых страниц.
С жадностью исследователя он вчитывался в лакони­
ческие записи. Уже первые искры упали на костер, разло­
женный искателем в дикой пустыне. Уже блеснул первый
огонь, готовый жадным пламенем охватить сухие ветви.
Привычной рукой потянулся Олег к боковому карману,
где лежала записная книжка. Он вынул ее, но взгляд его
упал на Сергея и Катю. Недоумение мелькнуло в глазах:
зачем они здесь?
Он положил записную книжку на стол рядом с дневни­
ками геолога.
— Вы думаете, нефть есть? — спросила Катя.
Он строго посмотрел на нее и с грубостью, приведшей
ее в восторженный трепет, ответил:
— Тут думать нельзя. Надо знать! А для этого надо
изучать и искать.
Три дня он не выходил из комнаты, отведенной ему в
маленьком домике. Он только читал и записывал. Иногда
вставал из-за стола и делал несколько шагов по комнате.
При этом он курил, насыпая табак в бумагу из узорчатой
берестяной табакерки.
В первое утро, когда Марфушечка вошла в его комнату,
чтобы прибрать его постель, он не обратил на нее никакого
внимания. Как все суровые и громоздкие люди, она обла­
дала жалостливым сердцем, кроме того, она любила побол­
тать, хотя разговаривала грубоватыми, но короткими фра­
435


за ми, и с первого взгляда казалось, что она презирает
своего собеседника.
Молчание Олега подействовало на нее. Она не вытер­
пела и спросила:
— Спал-то как?
— Спал, — ответил тот.
Она яростно поколотила по подушкам мощной ладонью,
спросила что-то насчет завтрака и, не получив ответа,
проворчала:
— Да что у тебя, уши табачищем затянуло, что ли?
Я тебя дело спрашиваю. Лоб-то отрастил...
Повернув к ней лицо, Олег спокойно посоветовал:
— А вы знаете что? Не спрашивайте. Мне разговари­
вать некогда.
— Да как же это так, некогда? Да кто же тебе голо­
дать дозволит?
— Выйди, сорока, — обЪзлился Олег, — и не входи.
У меня работа.
Марфушечка сразу окаменела от грозного окрика и,
не найдя, что ответить, возмущенно хлопнула себя выше
колен.
— Я тебе не сорока! Я таких, как ты...
Но не договорив, она плюнула и с достоинством вышла.
Усевшись на кухне, она долго не могла отдышаться. В та­
ком положении и застала ее Катя.
— Проснулся Олег? — спросила она.
— Проснулся, — прогудела Марфушечка, — да он и не
ложился. Не такой это человек. Самостоятельный муж­
чина. Зверь умом.
Катя удивленно посмотрела на Марфушечку. Никогда
еще грозная домоправительница ни о ком с такой похвалой
не отзывалась.
— Откуда ты знаешь?
— Уж знаю. Выгнал он меня.
— Как выгнал?
— Иди, говорит, прочь и не входи. Не мешай, говорит,
научно думать. А изо рта дымище хлещет. Вот это че­
ловек!
Катя сразу поняла восторг Марфушечки, и ей непре­
менно захотелось посмотреть, как Олег встретит ее. Она
должна была войти туда. Она не могла иначе.
Постучав, Катя услыхала тяжелые шаги, дверь распах­
нулась.
436


— Это вы? — спросил Олег, глядя выше ее головы. —
Что надо?
— Поздороваться надо.
— Здравствуйте, — злобно боднул он головой. — Все?
— Нет, не все. Идемте завтракать.
Олег вдруг улыбнулся. Подмигнув Кате, он взял ее за
плечи, повернул лицом к двери и легонько подтолкнул от
себя.
Когда она, взбешенная и изумленная, повернулась к
нему, дверь уже хлопнула, щелкнув задвижкой.
Больше к нему никто не входил.
Марфушечка, отворив окно, осторожно заглянула в ком­
нату и, встретив быстрый взгляд Олега, вызывающе поста­
вила на подоконник поднос, нагруженный тарелками и
кувшинчиками.
— Лопай, — проговорила она.
На третий день Марфушечка, как и всегда, принесла
Олегу завтрак. Поставив поднос на подоконник, она, удив­
ленная тишиной в комнате, заглянула в окно. Олега не
было. Подождав немного, она снова взглянула в окно и,
убедившись, что грозный гость исчез, сообщила Сергею.
— Придет, — успокоил Сергей.
Но Олег не пришел и к вечеру.
Беспокойство овладело всеми.
Поздно ночью Марфушечку разбудил негромкий стук.
Она не спала: исчезновение Олега тревожило ее больше
всех, хотя она первая, равнодушно махнув рукой, сказала:
«Не маленький, не пропадет».
Она открыла дверь. Олег молча прошел мимо нее. От
его одежды пахло сыростью, свежей землей и слегка керо­
сином.
— Явился, пропащий, — тихо проворчала старуха. —
Иди в комнату, раздевайся. Зайти-то к тебе можно?
Она пришла через несколько минут. Олег сидел за сто­
лом и, перелистывая тетрадь Фиалкина, что-то отмечал на
карте.
— Да отдохни ты, непутевая твоя голова, — властно
сказала она, кладя большую темную ладонь на тетрадь.
Олег поднял на нее усталые глаза и тихо засмеялся:
— Нефть нашел, Марфушечка.
— Ну, слава богу, — мрачно ответила она,— хоть один
нашел. Вот выпей-ка водки, промок весь. Да раздевайся.
Сымай все. Глинищей-то обляпался, не отстираешь.
437


Через полчаса Олег сидел за столом. Голова его слегка
кружилась от водки и от сознания победы, в которой он
уже не сомневался. На столе кипел самовар, стреляя го­
лубым паром.
— Выпей со мной. Марфушечка, — счастливым голосом
говорил Олег, — за удачу выпей.
—Не пила я с мужиками по ночам-то, а с тобой
выпью, — согласилась старуха и жеманно, сквозь сжатые
губы, выцедила водку.
— Ну, дай тебе бог удачи. Наши-то как обрадуются.
Помешались на нефти на этой. Ну, пей чай да ложись.
Олег послушно лег в постель. Собрав его грязную одеж­
ду, Марфушечка унесла ее, старательно притворив за собой
дверь.
Ранним утром он вышел в сад, благоухающий, прохлад­
ный, наполненный птичьим гомоном и струнным гудением
шмелей.
Вздохнув полной грудью, он направился по дорожке и
увидел маленькую старушку, собиравшую в белый фарту­
чек упавшие за ночь сливы. Легкие дымчатые тени и сол­
нечные блики окрашивали эту картину в такие тихие лири­
ческие тона, что Олегу очень захотелось стать маленькиммаленьким, чтобы подбежать к старушке и почувствовать
на своей голове ее ласковую руку.
Сережина тетя тоже увидела нелюдимого своего гостя
и страшно сконфузилась, словно поймали ее в чужом саду.
Олег тихо приблизился к ней.
— Славно у вас тут, — вздохнул Олег, — позвольте
помочь.
— Ну что вы, — ответила тетя, — уж если такое ваше
желание, то лучше достаньте с верхних веток. Я думаю, вам
и лестница не нужна.
Вышедшая в сад Марфушечка на минуту лишилась спо­
собности двигаться, увидав, как грозный затворник, под­
прыгивая, словно мальчишка, доставал сливы с верхних
веток и бережно складывал их в фартучек, который ма­
ленькая тетя поддерживала двумя пальчиками.
— Марфушечка-душечка, — жеманно складывая губки,
позвала тетя, — принеси пеструю корзиночку, у меня под
столом стоит.
Из окошка выглянула растрепанная головка Кати и
сразу исчезла, но Олег успел увидеть ее. Он в два прыжка
оказался у окна.
438


— Катя, Сережка, — орал он, заглядывая в окно, —
идемте купаться! Марфушечка, — вдруг бросился он к
строгой старухе, — сердишься на меня?
Он схватил ее в мощные объятия и, с трудом оторвав
от земли, понес к тому месту, где стояла тетя, качаясь от
смеха.
— Вот, получите корзиночку!
— Да что ты, шальной, право, шальной, — гудела Мар­
фушечка, зачем-то отряхивая юбку, — что я тебе на елке
досталась, игрушку нашел...
Подхватив под руки Сергея и Катю, он стремительно
потащил их под гору к Волге.
Через час все сидели за завтраком. Олег болтал без
умолку, словно вознаграждая себя за трехдневное молча­
ние. Буйное его веселье заразительно подействовало на всех.
Катя пыталась узнать у него о результатах его трудов.
— К черту нефть, — отмахнулся он, — сегодня у меня
отдых. Завтра пойду портить кровь Юлию Ивановичу.
Может быть, заодно придется испортить и его карьеру.
После завтрака он попросил Катю проводить его к учи­
телю Кадмиеву. Через Новый Венец они поднялись на
Соловьиную улицу. Олег, не умолкая ни на минуту, расска­
зывал разные смешные истории из своей жизни, заставляя
и ее говорить о себе. Катя, чувствуя, как покоряет ее волю
неуемная энергия Олега, вдруг рассердилась:
— Я на вас обидеться должна.
— Ничего не выйдет, — уверенно заявил Олег.
— Почему?
— Да я просто не обращаю внимания на это. Тогда
обижающемуся делается скучно, и он вынужден прекратить
свою игру. Обидчивость вообще мелочное чувство, вы на
это не способны.
— Комплимент? Спасибо, — иронически усмехнулась
Катя.
Олег искоса посмотрел на нее, проворчав одобрительно:
— Ого, кусаетесь.
Они приближались к дому Комаристовых. Все окна
были открыты. Из них неслись чистые прозрачные звуки
музыки. Олег остановился у крыльца. Катя, вопросительно
поглядывая на него, ждала.
— Удивительно, — тихо сказал сам себе Олег и мед­
ленно пошел дальше.
— Вам нравится Ольга? — спросила Катя.
439


Олег взял ее под руку.
— Мне нравится, — прошептал он, наклоняясь к ее
уху, — мне нравится не отвечать на подобные вопросы.
7
Разговор с Кадмиевым занял часа два. Услыхав фами­
лию Олега, известную ему по газетным и журнальным
статьям, Авенир Никандрович проникся благоговением к
столь ученому своему посетителю и, отвечая на вопросы,
порывался встать, как ученик перед учителем.
Олег понял состояние старика и с преувеличенной
почтительностью кое-как привел его в чувство, заставив
рассказать все, ради чего он и пришел в его домик.
Кате показалось, что здесь сидит совсем не тот Олег,
который несколько минут тому назад забавлял ее веселыми
рассказами и попутно успел сделать выговор за то, что она
вмешивается не в свои дела. Это был серьезный, пытливый
человек, с огромной энергией и тактом. Но вот кончилась
беседа, и не успели они отойти двух шагов от домика Кадмиева, как он снова начал вести себя по-мальчишески.
— Мы с вами в конце концов подружимся, — зая­
вил он.
Принимая равнодушный тон, она ответила:
- Не знаю, как это будет выглядеть. Уважать вас —
это я могу. Но дружить...
— Уважение — уже дружба, и наоборот.
В горкоме партии он держался, будто он здесь свой
человек, а секретарь горкома Мартынов — его старинный
приятель, и вообще они понимали друг друга с полуслова.
Так бывает, когда интересы одного дороги и другому.
Выслушав Олега, Мартынов мрачно спросил:
— Беркутова вы знаете? С его мнением знакомы?
— У меня есть свое мнение, — веско сказал Олег, за­
совывая сжатые кулаки в карман. — Я его носом ткну в са­
мую нефть.
Это было сказано с такой уверенностью, что на лице
секретаря мелькнула улыбка.
— Вы считаете, что нефть у нас есть?
Олег смотрел на секретаря, уставив на него свой огром­
ный лоб, и не торопился или не хотел отвечать на вопрос,
который считал праздным. В эту минуту Катя простила
ему все: и насмешливо снисходительный тон, и даже гру440


бость. Он был олицетворением силы и уверенности. Не
сдержавшись, она звонко выкрикнула, задыхаясь от вол­
нения:
— Ну, конечно же, есть!
Секретарь горкома быстро глянул на нее и попросил:
— Скажите секретарю, пусть вызовет машину. Поедем
к Беркутову.
Когда Катя вышла, он спросил:
— Кто она? Ваша сотрудница?
— Да, коллектор. Дочь геолога Фиалкина. Поэтому
нефтеразведку считает своим родным, кровным делом.
Беркутов ожидал Олега. Высокий, худой, никогда не
снимавший грязного брезентового плаща, он казался очень
усталым, хотя большую часть дня находился в состоянии
какого-то оцепенения, дремал на солнечном пригреве или
при случае рассказывал кому-нибудь, как в девятнадцатом
году ездил в Ташкент за хлебом. Это была его любимая
тема. Беркутову, конечно, известно, какой вес имел Олег
в управлении, и он знал, чем вызван его приезд, но на вся­
кий случай сделал вид, что все в порядке и он ничуть не
удивлен.
— Свертываетесь?—спросил Олег, пожимая большую
холодную руку Беркутова.
— Да. Я уже послал свое заключение. Дальнейшие поис­
ки бесполезны. Здесь ничего нет, или мы пока бессильны...
Олег заметил, с какой ненавистью глядела Катя на своего
начальника, и засмеялся. Решив, что смех этот относится к
нему, Беркутов тихо проговорил:
— Прошу убедиться. У меня есть копия докладной.
— Хорошо. Давайте мне ее. Как-нибудь прочту. У меня
есть некоторые предположения. Короче говоря, дайте сигнал
перебросить все оборудование на Северный выгон. Там я
место отметил. Ближе к обрыву. Хорошо, хорошо, ваши воз­
ражения мне известны, я вас еще успею выслушать.
И он направился к рабочим, укладывавшим трубы в
штабеля. Мартынов уже был там. Он разговаривал с буро­
вым мастером, широкоплечим рыжеволосым человеком с
мальчишески блестящими глазами, которые так не шли к
его красной бороде и грубому лицу.
Он уже, видимо, догадался о цели приезда Олега, пото­
му что, едва тот подошел и поздоровался, спросил волж­
ским окающим басом:
29 Новый Венец
441


— По новой начнем бурить?
— Обязательно.
- Где?
— Думаю, на Северном выгоне.
— Во! — сверкнул глазами мастер. — Я что говорил!
Я говорил, не может быть, чтобы здесь нефти не было. Там
от Северного выгона, если под кручу спуститься, ручьи
есть. Из горы. Видели, наверное?
— Видел, — ответил Олег. — Мне еще лет двенадцать
было. Мальчишкой все здесь облазил.
— Так вы здешний? — обрадовался мастер. — Ну, тог­
да порядок. Будем знакомы. Фамилия моя Вихрев, Иван
Демьянович. Так, значит, на Северный выгон? Там я
бугорок один облюбовал. Высотка. На ней бы ладно
было.
Только к вечеру Олег приехал домой. Марфушечка на­
кормила его обедом. Она сказала, что Сергей с Катей
ушли к Ольге. За обедом Олег шутил, вызывая улыбку
даже на каменном лице Марфушечки. Казалось, ни напря­
женная работа, ни сегодняшний день, полный хлопот, не
утомили его. Перед обедом сменил свой темный костюм
на серый, широкий и отлично сшитый. Темные волнистые
волосы он зачесал назад, еще более открыв свой выпуклый
большой лоб.
После обеда Олег пошел к Ольге. В маленьком зале он
застал одного Сергея, который сидел у пианино и одним
пальцем наигрывал что-то мало понятное. Он сказал, что
Ольга у себя наверху и Катя тоже с ней.
— Ну что?—спросил Сергей.
— Сергей! Как говорится, давай не будем. О деле не
будем говорить. Надоело, — обнял его за плечи Олег.—
Вот придет Ольга, тогда и скажу все сразу в двух словах.
У меня сейчас отдых. Ты что-то изображаешь на фортепианах. Я тоже хочу. Подвинься немного, тут клавишей
на двоих хватит. Есть где развернуться.
Ольга и Катя еще из светелки услыхали концерт, ко­
торый устроили внизу два друга. Когда они входили в зал,
им навстречу неслись стоны терзаемого инструмента и
пение двух голосов, совершенно игнорирующих мелодию.
— Нет, вы только послушайте! — восторженно крик­
нул Олег, не отрываясь от клавишей. — Послушайте, что
могут создать два талантливых человека, каждый одним
пальцем.
442


И они, отважно тыча пальцами в клавиши, с чувством
запели:
Жил-был у бабушки серенький козлик..«

Ольга, смеясь над буйным чудачеством Олега, стара­
лась оторвать от клавишей его руку.
— Олег! Да перестаньте же. Вы пропадали три дня,
буйствовали, прожигали жизнь и теперь устраиваете не­
вообразимый концерт. Я хоЧу услыхать от вас все.
Олег поднялся. Обеими руками он бережно пожал
Ольгины руки.
— Жаль, что вы меня оторвали. Очень трогательная
песенка про старушку, от которой удрал ее любимый коз­
лик. Прозевала старушка свое счастье. Очень справедли­
вая песенка. И мы делаем несомненные успехи. Верно, Се­
режа? Ну, делать нечего, придется покориться. Слушайте.
Это будет самый ’ краткий доклад. А после мы все же
исполним симфонию о козлином исчезновении.
Катя поймала себя на том, что слишком пристально
следила за каждым движением Олега, когда он здоровался
с Ольгой. Она заметила все: и быстрый огонек нежности,
блеснувший вею глазах, и предупредительность, с какой он
выполнял ее желания, и полное отсутствие того покрови­
тельственно-шутливого тона, с которым он обращался к
ней самой...
Обнаружив нечто похожее на обиду и зависть, она рас­
сердилась на себя. Фиалковые глаза ее потемнели. «Дура
ты, да как же ты смеешь, как смеешь думать так?» — по­
думала она сама про себя.
Она подошла к Сергею, положила смуглые руки свои
на его плечи.
— Соскучилась. Целый день не видела,— сказала она,
тоскующе склоняясь головой своей на его плечо.
— Бабушка козлика очень любила, — фальцетом про­
пел Сергей, похлопывая по Катиным рукам, обвивающим
его шею. — Я тоже соскучился по тебе, старушка.


Глава шестая

КОВАРСТВО И ЛЮБОВЬ
Ночь будет страшна*, и буря будет злая.
Сольются в мрак и гул и небо, и земля,
А завтра, может быть, вот здесь волна седая
На берег выбросит обломки корабля.
А. Фет

1
Олег шел в город. Перед ним тянулось широкое хол­
мистое поле, поросшее мелкой, выгоревшей на солнце трав­
кой, блестевшей огненными капельками росы. Слева поле
оканчивалось резким обрывом, спускавшимся к Волге. Там
рос невысокий кустарник и какая-то ползучая трава.
Оттуда сейчас поднимался туман, изодранный в клочья,
окрашенный в нежные розовые и голубые тона.
Он почти не спал. На его лице, словно ночные тени,
лежали темные следы бессонной ночи. Глубокая складка
залегла между бровями на широком лбу.
Он шагал прямо по траве большими решительными
шагами, засунув сжатые кулаки в карманы широких брюк.
Его окликнул знакомый голос. Олег остановился. Пере­
резая дорогу, к нему спешил Беркутов. Брезентовый плац;
висел на его плечах как на вешалке. Он сунул широкую
и потную, словно из мокрой доски вырезанную ладонь в
руку Олега и спросил:
— Ну что?
— Ничего,—-низким, словно отсыревшим за ночь го­
лосом ответил Олег.
— Ничего?
— И не пахнет.
444


Оба помолчали. Беркутов сбивал палочкой засохшие
головки ромашки и ждал, что скажет Олег. Но тот
молчал.
— Сколько прошли?—спросил наконец Беркутов.
Олег назвал цифру.
— Ого! И вы думаете...
— Я не думаю. Я знаю, заметьте это себе, Юлий
Иванович. Черт ее побери, есть нефть, под нами течет. —
Он ударил каблуком по росистой траве. — Вот здесь, мо­
жет, но есть.
— А я не уверен в этом.
Глаза их встретились. Беркутов вздохнул и отвернул­
ся, сказав как бы между прочим:
— Я снимаю разведку.
— Вы? Кто вам позволит?
— Получен приказ, — продолжал Беркутов, не глядя
на Олега, — поиски прекратить. Наша партия перебрасы­
вается ниже по Волге.
— Но это же невозможно, Юлий Иванович, — спокой­
но заговорил Олег. — Я только начал. И я послан сюда не
для того, чтобы свертывать разведку. Я приехал для про­
верки вашей работы. И я проверяю ее. Разведку снимать
не разрешаю. У меня есть на это полномочия. Сейчас дам
телеграмму в управление.
— Я должен выполнить приказ. Ничего не поде­
лаешь, — вздохнул Беркутов.
— Что вы писали в Москву? — спросил Олег.
— У вас есть копия моего заключения.
— Это абсурдное заключение, основанное на поверх­
ностных изысканиях.
Беркутов запальчиво перебил его:
— Вы были в овраге? Вы знаете, что это за овраг?
Как он произошел? Город подвержен оползням. Он мед­
ленно сползает к Волге, образуя трещину, овраг. В этот
овраг вместе со сточной водой попадает нефть со спирто­
водочного завода, с механической мельницы. Посмотрите:
на дне оврага есть ручей, там сплошные масляные пятна.
Подземные ручьи, проходя под городом, несут эту нефть,
что и создает у несведущего человека впечатление о ка­
ких-то месторождениях. Но ведь вы это должны знать
сами...
Олег рассмеялся:
— Довольно. Я читал эту сказку в вашем заключении,
445


но и ей не верю. У меня есть документы, подписанные
людьми, которые всю жизнь посвятили изучению местной
нефти. Вот им я верю.
— Записки сумасшедшего геолога Фиалкина?
— Дай бог нам такое сумасшествие. Вы их читали?
Беркутов сказал, что он верит не в интуицию геолога
Фиалкина, не в сверхъестественное чутье его, а только в
точное исследование. Фиалкин же ничем не доказал и не
может доказать своих предположений.
— Хорошо, — возразил Олег. — Фиалкин не может.
А с Кадмиевым вы знакомы? Напрасно. Этот человек со­
брал документы трехсотлетней давности. Уже тогда эти
подземные ручьи выносили радужные пятна нефти. Тогда
еще не только упомянутых вами заводов не существовало,
но и овраг, вероятно, не был заметен. Кроме того, я иссле­
довал асфальтные отложения на обрыве.
Сказав это, Олег глубоко засунул в карманы свои ку­
лаки, словно мальчишка, готовый ринуться в драку и ожи­
дающий только повода для этого.
— Это вас убеждает в чем-нибудь? Если вы меня счи­
таете мало знакомым с местными условиями, то эти два
человека, которые много и добросовестно трудились, им-то
вы не можете отказать в компетентности.
Беркутов хлестал по засохшей траве своей палочкой.
Он уже опустошил вокруг себя все, что росло, поднимаясь
над мелкой травкой. Убедившись, что на этом месте ему
делать нечего, он передвинулся в сторону на два шага и
оттуда спросил:
— Ваши предложения?
Олег резко и повелительно сказал:
— Я убедился, что вы не можете и не хотите помочь
мне. Не хотите — и не надо. Я принимаю на себя всю
ответственность. Никаких приказаний отдавать вы не бу­
дете. Рабочие сейчас отдыхают. Я думаю, мне поверят
там, где я заслужил это доверие. И там знают, как важно
открыть нефть именно здесь, на Волге. Это дело не толь­
ко моей или вашей совести. Нельзя забывать об этом.
— Но я должен выполнить приказ. — Беркутов шумно
вздохнул. — Вы ответите за это. Начальник разведки — я.
Вы уполномочены только проверять мою работу, а не
срывать ее, я должен сообщить об этом. На вашем месте
Я никогда бы не взял на себя столько. Я сообщу в управ­
ление.
446


Олег подошел к нему. Вероятно, он страшен был в эту
минуту, потому что Беркутов перестал размахивать своей
палочкой и попятился.
— Знаете что, — угрожающе сказал Олег, — я всегда
был уверен, что вы только бездельник, так оставайтесь им
до конца. И не пытайтесь стать провокатором. Идите
спать. До свиданья.
Не взглянув на Беркутова, он стремительно зашагал к
городу.

2
Когда Олег проходил мимо старых полуразрушенных
сараев давно бездействующего кирпичного завода, его сно­
ва окликнули. Он стремительно обернулся. Догоняя его,
на велосипеде ехала Катя.
Как и Олег, провела она беспокойную, полную ожида­
ний и волнений ночь, как он и, может быть, острее его
перенесла новую неудачу.
— Олег, да постойте же, Олег, — кричала она, зады­
хаясь от усталости и возбуждения.
Он сильной рукой поймал машину за руль, и Катя
спрыгнула с седла. Стоя против Олега с пылающим лицом
и спутанными ветром волосами, она крепко по-детски за­
жмурила глаза и вновь широко распахнула их.
— Я сейчас ударила по лицу Беркутова, — сообщила
она, злясь на себя.
— Ну вот, только этого не хватало.
— Да, ударила, — продолжала Катя и рассказала, как
это произошло и почему она должна была ударить. Она
просто не могла, не имела права поступить иначе.
— Я сидела и записывала то, что вы велели. Вдруг —
он. Возник, как тень отца Гамлета. Глаза провалились.
И скорбным голосом спрашивает: «Регистрируете очеред­
ной провал?»
Она очень похоже передразнила голос Беркутова.
— Говорю: «Регистрирую». А у самой сердце кипит.
Ну, сами знаете, какое у меня настроение. И говорю еще:
«Под вашим руководством привыкли регистрировать про­
валы». Он говорит: «Так, так. Еще одна с ума сошла».
Я молчу, а вы знаете, как трудно мне было смолчать. «Ну
что ж, — говорит, — один сумасшедший написал, другой
ему поверил». «Кто же эти сумасшедшие?—спрашиваю.—
447


Отец и Громов? Да?» Он ответил: «Да». Тогда я сказа­
ла все, что думаю о нем. Можете теперь меня ругать как
хотите, но я не могла сдержаться.
— Ну, все это напрасно, — поморщился Олег. —
И вообще не надо этого было бы делать.
Они шли рядом, держась за руль машины. Олег осто­
рожно взглянул на Катю. Она шагала, стараясь не
отставать от него, решительная и злая. Но нелепость все­
го, что произошло, уже начинала раздражать его.
Хуже всего, когда человек начинает осознавать глу­
пость, совершенную им, не имея в то же время мужества
признаться в этом. Тягость невысказанного признания
бродит в нем, приводя в состояние раздражительности.
Катя понимала, что погорячилась, не нашла сил сдержать
злой порыв, но разве можно в этом сознаться?
В синем комбинезоне и красном испачканном глиной
берете на спутанных волосах, она была очень хороша
сейчас. Заметив взгляд Олега, она быстро повернула к
нему пылающее возбуждением лицо.
— Я уверена, — негодующе сказала она, — уверена, что
я поступила правильно. И вы не осуждаете меня. Ведь
нет? Вам нравится даже.
— Глупая девчонка, — рассердился Олег, — какую ка­
шу заварила.
Катя резко вырвала у него руль машины. Слезы гне­
ва брызнули из ее глаз.
— Сама знаю, что надо и что не надо, и прошу нота­
ций не читать!
Вскочив на велосипед, она свернула в переулок, и синий
ее комбинезон скрылся за домами.
Посмотрев ей вслед, Олег покрутил головой и пошел
своей дорогой.

3
Вечером он сидел у Ольги в ее зале и меланхолически
наигрывал на пианино ему одному понятную мелодию. Он
уверял, что это «Серенький козлик», но никто ему не
верил.
Он только что пришел к Ольге. Она заметила радость,
сверкнувшую в его взгляде, когда он, по обыкновению,
пожимал обе ее руки.
— Устали?
448


Он сказал, что уже отдохнул. Поспал даже. И вообще,
пока до дела дойдешь, драки не оберешься. Подраться
придется как следует. Ну да этим его не испугаешь...
Он подошел к пианино, опустил палец на одну кла­
вишу.
— Я поиграю немножко? — просительно сказал он. —
Очень успокаивает. Можно?
Ольга, сидя на любимом месте, встревоженно улыбну­
лась своим мыслям.
— Жил-был у бабушки серенький козлик, — пропел
Олег и пожал плечами. — Не понимаю. Мне понятно, а до
вас не доходит. Или я плохой музыкант, или моя музыка
выше вашего понимания, — засмеялся он. — И вообще мне
не всегда верят.
— Кто не верит вам?—тихо спросила Ольга.
Он, не отрывая пальцев от клавишей, посмотрел на нее
долгим взглядом и строго ответил:
— Беркутов не верит.
— И только?
— Пока довольно.
Ольга видела сегодня Сергея, он рассказал ей** о неуда­
чах и бурях, которые пережил сегодня Олег. После бес­
сонной ночи и разочарования, которые могли бы подорвать
его волю, он отважно отразил атаки Беркутова, добивал­
ся согласия Москвы на отмену приказа, в чем поддержал
его горком партии. И вот после всего этого он спокойно
наигрывает невообразимую мелодию, не без юмора утвер­
ждая, что его гений выше толпы.
«Этот человек может добиться всего, — думала Оль­
га. — Ну и пусть. Этот человек любит меня робко, как мо­
гут любить только сильные, решительные люди. А я, люб­
лю ли его я?»
— Бабушка козлика очень любила, — качая головой,
самозабвенно напевал Олег.
«Очень любила. Очень любила, — отдавалось в сердце
Ольги. — Ну и пусть. Нет, это хорошо. Очень любила.
Очень».
Она подошла к нему и положила руки на его плечи.
— Не выходит? — спросила она, улыбаясь светлой
улыбкой. Он не оглянулся, он не видел ее лица. Задорным
тоном упрямого мальчишки он ответил:
— Выйдет. Слушайте: «Вот как, вот как, очень любила».
Услыхав шаги у дверей, Ольга не сняла рук. Привле449


ченный беспомощными звуками, которые издавал инстру­
мент, в зал вошел Владик. Он нерешительно остановился
у порога. Ольга позвала его. Владик подошел, вопроси­
тельно глядя ей в лицо. На его пухлых губах застыла не­
ловкая, натянутая улыбка.
Олег обернулся к нему.
— А, Владик, — обрадовался он, — ну, как я играю?
Вот мама говорит, ни на что не похоже.
— Да, мама?—спросил Владик.
— А ты как думаешь?
Владик вздохнул:
— Не похоже.
Олег огорченно развел руками.
— Не везет мне сегодня. Ну, тогда я покажу, как
медведь треску ловит. Это я сам видел и, наверное, будет
похоже. Один знакомый медведь видел и очень одобрял.
Он встал, подогнул колени, наклонив вперед свое боль­
шое тело, и пошел, покачивая головой и тихонько рыча.
И в самом деле, в своем широком костюме и с растрепан­
ными волосами, он очень походил сейчас на крупного
медведя. Вот он остановился у воды и осторожно провел
лапой по воздуху, поглядывая на воду. Вдруг медведь
присмирел и насторожился. Он увидел большую треску,
легкомысленно подплывшую к берегу. Неуклюжее и вместе
с тем ловкое движение — и уж бьется на песке крупная
рыбина, а мишка, ухватив ее, с чмоканьем начинает сосать
рыбью голову.
Владик захлопал в ладоши, покатываясь со смеху.
— Еще, еще!
— Ну нет, — погрозил Олег пальцем. — За это ты
должен меня научить играть этого «козлика» так, чтобы
даже вот мама поняла. Идет?
Владик подошел к инструменту и бойко проиграл не­
хитрую мелодию. Олег, с уважением поглядев на мальчика,
покачал головой и сказал, что так он не сумеет, и попро­
сил показать, как сыграть одним пальцем. У них начался
веселый, шумный урок. Они спорили и смеялись так, слов­
но Олег не был старше Владика.
4

Секретарь горкома партии Мартынов редко выходил
из себя, но когда это случалось, он вдруг, как могло по­
казаться не знающим его характера, становился очень спо450


коен. И все, кто в это время слышали его тихий со злове­
щими нотками голос, вылетали из кабинета, утирая пот, и
потом долго, как в предбаннике, отсиживались в приемной,
отдуваясь и охая.
Но чтобы привести Мартынова в состояние зловещего
спокойствия, требовалось особое стечение обстоятельств.
Так бывало только в том случае, если какому-нибудь делу,
которому он придавал первостепенное значение, грозил
провал и приходилось принимать крайние меры.
Как раз так получилось в это утро. Ему подали утрен­
нюю почту, среди которой он нашел грозную телеграмму,
предписывающую немедленно свернуть нефтеразведку.
Он велел своей секретарше немедленно разыскать Оле­
га и Катю.
— А этот ждет?
— Сидит.
— Ну пусть посидит.
Секретарша, выйдя из кабинета, сочувственно посмот­
рела на «этого» Беркутова, не сомневаясь, что на его
уныло склоненную голову сегодня свалится немало шишек.
Когда все собрались, Мартынов попросил к себе Олега.
— Как дела?
Олег подробно доложил о ходе бурения.
Выслушав его, Мартынов тихо спросил:
— Последняя буровая даст хоть каплю нефти?
— Я же говорю, что уже идут нефтяные пески. Может
быть, сейчас пошла нефть...
— А что же этот, как его, Беркутов? Вот ответ на его
заключение. Это второе приказание. Вы — зачинщик, я —
потатчик. Нагорит обоим.
Олег прочел телеграмму и сказал, что он тоже получил
такую же, но на свой риск — пусть будет что будет — раз­
ведку он продолжит.
— Я знаю, что совершаю преступление по должности,
можете ставить вопрос в партийном порядке. На бюро, где
мне будут выносить взыскание, я принесу нефгь, добытую
нами. Вот тогда мы поговорим.
Мартынов медленно выговорил:
— Вы против кого поднимаетесь?
— Я поднимаюсь против обманывающих партию И с
этого пункта меня не собьешь, хоть бы пришлось доводить
дело до ЦК. Я достану нефть, и партия скажет, что я
поступил правильно. Вы первый скажете...
451


— Постойте, не горячитесь, — спокойно, но твердо
обрезал его Мартынов. — Вы не выполнили указание ваше­
го управления. В этом есть и моя вина. Я не стану пере­
кладывать все на вашу голову. И если бы против нас был
только один Беркутов, а то ведь он действует по предпи­
санию свыше. Формально прав он, а мы кругом виноваты.
— Но не бросать же дело накануне успеха?
Мартынов подумал несколько секунд, потом, положив
руку на телефонную трубку, сказал:
— Надо ехать в Москву.
— Долго.
— Самолет дам. За сутки обернетесь?
— За сутки? Лечу.
Мартынов позвонил на аэродром. Начальник согла­
сился предоставить самолет.
Мартынов положил трубку, провел ладонью по лбу, и
снова на лице его появилось выражение пугающего спо­
койствия.
Он перебросил через стол заявление Беркутова и,
позвонив, велел вошедшей секретарше позвать Сергея и
Катю.
Катя вошла с таким независимым видом, словно хоте­
ла сказать, что она за себя не ручается. Сергей всем своим
видом подчеркивал, что в данном случае он также не ру­
чается за Катю.
Мартынов усмехнулся: герои. Потом вздохнул: зелень.
И затем сурово нахмурил брови:
— Ну, а теперь поговорим о поведении вашей сотруд­
ницы, товарищ Громов. Вот есть заявление того же Берку­
това. Что у вас там вышло? Вот почитайте. Читайте вслух.
Он подал Олегу пространное заявление. Беркутов
всегда и во всем, даже в стремлении завести склоку, был
пунктуален. Любая бумажка, написанная им, носила тот
колорит деловитости и вседоказующего толка, что, каза­
лось, не требовалось ни расследования, ни доказательства.
Это была музыка, способная привести в тихий восторг
каждого любителя документов. Все было на месте, ничего
не пропущено, ни один пункт, выдвинутый противником
в свою защиту, не обойден.
Для автора подобного произведения не имело значе­
ния, что при первом же столкновении с живым делом, со
свидетелями или просто со здравым смыслом все его зда­
ние разрушалось, рассыпалось в пыль. Ведь прежде-то оно
452


успевало сыграть свою роль, внеся сумятицу и бестолков­
щину, затормозив ход ясного дела.
Всякий честный человек, подержав в руках кляузную
бумагу эту, долго еще испытывает желание вымыть
руки.
Заявление существовало, гнусное, кляузное, но это был
документ, требующий расследования, потому что, если его
не прижать здесь, не раздавить, он поползет дальше. Не­
чистая, но необходимая работа.
— Ну что? — спросил Мартынов.
Черная тень прошла по лицу Олега. Он хотел сказать
что-то очень нелестное по поводу автора, но, вздохнув,
посмотрел на Катю.
— Тут все сказано, — вызывающе ответила Катя.
— Тут сказано, — заговорил Мартынов, пряча улыб­
ку,— что вы не умеете держать себя. Вспыхнула! За честь
вступилась! Все это хорошо: и благородный гнев и честь
советского гражданина,— но только тогда хорошо, если за
это борются делом.
— А мы не боремся?—заносчиво спросила Катя.
Но Мартынов осадил ее:
— Боретесь? Ваша борьба на хулиганство похожа. Ру­
гаться зачем? Мелкие страстишки при широких жестах.
Вот мы какие хорошие. Самоотверженные.
— Так, значит, надо с обывателями в ладу жить? —
хмуро спросил Сергей.
Мартынов взглянул на него так задумчиво, словно
размышлял над заданным вопросом. Сергей понял, что
сказал глупость. Но секретарь горкома уже успокоился.
Он втайне был на стороне Кати, но старался не показы­
вать этого.
— За такие слова обычно маленьких секут, — наконец
заговорил он. — Я тебе это припомню, товарищ Вьюга.
Идите. Работайте.
Они поднялись и гуськом пошли из кабинета.
— Попарились? — сочувственно спросила секретарша,
когда они вышли в приемную.
— Было, — хмуро ответил Сергей, поглядев на Берку­
това, ожидавшего своей очереди. Начальник разведки си­
дел, уныло опустив голову, и дремал, словно он и ни при
чем во всей этой истории.
— Пожалуйста, — пригласила его секретарша, откры­
вая дверь в кабинет Мартынова.
453


5
Чудесный вечер стоял над землей. Волга, спокойная,
вся в теплых молочных тонах, несла неторопливые воды
В такой вечер не одно рыбацкое сердце замрет в ожидании
и тревоге.
Уже подходя к своему привычному месту, знал Саве­
лий Семенович: будет редкостный клев! Как никогда ра­
зыгралась рыба. То здесь, то там блеснет жемчужный
смерч, и послышится звонкий удар могучего хвоста, или
махалки, как скажет каждый настоящий рыбак.
Раскинув удочки веером, уселся поудобнее старый
охотник. Дрожащей от нетерпения рукой расправил он
пышные усы, не спуская глаз с разноцветных поплавков,
по ним читая тайны подводной жизни.
Ждать пришлось недолго. Длинный поплавок, связан­
ный из сухого камыша, дрогнул и, словно утка подняв
хвост, ушел под воду. Не успел Савелий Семенович схва­
тить удилище, как туго натянутая леска, вспарывая воду,
пошла в сторону, потом метнулась обратно.
— Окунь берет, — послышалось за спиной Савелия
Семеновича, но он, казалось, не слышал ничего.
И только когда серебряная с красными плавниками
рыба заплескалась в садке, он оглянулся, зверем посмот­
рел на нежданного гостя, в котором сразу узнал Берку­
това.
— Да, окунек, — ответил он таким тоном, словно же­
лал Беркутову убраться подальше.
Но тот, не поняв намека, спокойно уселся на берегу.
Высокий с вытянутой шеей, он стал похож на цаплю,
когда она высматривает добычу.
— Ого! Снова взяла! По всей вероятности, сазан.
Он даже привстал, согнувшись углом и .опираясь ру­
ками на расставленные колени.
— Дайте ему леску, — зашипел он. — Не тяните, да
не тяните же! Выбирайте помалу.
Не слушая гусиного шипения непрошенного советчика,
Савелий Семенович сбил фуражку на затылок и трясу­
щейся от страсти рукой выбирал лесу. Он чувствовал тре­
петание напряженного тела, ходящего в зеленой глубине.
— Помалу, помалу, — шипел над его ухом Беркутов.
Куда делась его апатия? Глаза его горели, руки тряс­
лись, он топтался на песке и, глотая слюну, подавал со454


веты. Наконец он не вытерпел, ступил на мосточек и,
хватая Савелия Семеновича за рукава, плачущим голосом
зашипел:
— Да скорее, упустишь. Черпаком ее...
— Вот я тебя черпаком по шее налажу. Отпусти ру­
кава, — сдавленным голосом хрипел Савелий Семенович,
подсовывая сачок под рыбье усталое тело. Он ловко — и
сачком и леской — выволок полупудовую белугу на песок,
и оба они, толкая друг друга, сопя от волнения, наброси­
лись на нее.
Убрав добычу в садочек, оба, потные, счастливые,
уставшие от борьбы и волнений, уселись на берегу, как
старые добрые друзья. Трудно было предположить, что
минуту назад в их сердцах бушевала лютая ненависть, что
каждый из них готов был растерзать другого. И по мере
того как улетучивалось волнение охотничьей страсти, обо­
ими начинала овладевать неловкость за все те нелестные
эпитеты, которыми они так щедро награждали друг друга.
Наступило напряженное молчание.
— У нас в Бузулуке, — произнес, как говорится, ни
к селу ни к городу Беркутов, утирая потный лоб, — в Бу­
зулуке милиционер был с двойным носом.
— Ну? — с живостью подхватил Савелий Семено­
вич. — С двойным?
— Очень любопытно. Из других городов приезжали
посмотреть. А дети у этого милиционера ничего. Одна
дочка даже замуж вышла и, представьте, за бухгалтера
семеноводсоюза...
Беркутов оживился, даже огонек замелькал в унылых
его глазах. Чувствовалось, что он сел на какого-то своего
конька, но что это за конек, не мог еще понять Савелий
Семенович. Он переменил насадку и, закинув удочки,
снова уселся рядом с Беркутовым. Какое-то болезненное
любопытство возбуждал в нем этот человек.
— А еще у нас в Бузулуке, — бубнил Беркутов, —
почтовый чиновник жил, Линьков Так тот из телеграф­
ных столбов дом построил. И очень хороший дом. Неда­
леко от речки Самарки. Он столбы менял. Новые ставил,
а из старых дом сгрохал. На пять комнат.
Увидев, что его слушают, и очень охотно, Беркутов
рассказал о драке в городском саду, которую ликвидиро­
вал милиционер с двойным носом, причем дерущиеся кри­
чали: «Уйди, а то мы тебе четыре сделаем»; потом пере455


шел на перечисление пожаров, насчитав их до двух десят­
ков, и, воодушевившись, начал рассказ о железнодорож ­
ном кассире, умершем от непонятной болезни и воскрес­
шем по пути к кладбищу:
— Дорога у нас, можете представить, яма на яме, ну,
его и растрясло, покойника-то. Поднялся он в гробу и
спросил: «Где я?» Ну, все, конечно, в ужасе разбежались.
Катафальщик тоже в ужасе, лошадей бросил и в канаву
залез, смотрит, что будет. Ну, а он, кассир-то, глазами
хлопает, лошади хвостами от мух отмахиваются, а кру­
гом— ни души. Что ему делать? Вылез он из гроба, по­
добрал вожжи, начал лошадей заворачивать. Поехал на­
зад. А катафальщик за ним бежит, ругается. Бежать-то
ему трудно, на нем халат этот. Все-таки догнал. «Нико­
гда, — говорит, — назад не возил покойников». Пили они
потом вместе целую неделю.
Беркутов совсем развеселился и даже посмеялся жи­
деньким, бледным смехом. Савелий Семенович тоже басо­
вито, как-то невесело громыхнул смешком, вздохнул и на­
чал сматывать удочки.
— Не будет сегодня клева.
Он лгал. Вечер разгорелся такой румяный и теплый,
как парное молоко, самый рыбацкий вечер, но впервые за
всю свою жизнь он не испытывал никакого интереса к лю­
бимой своей охоте. Он лгал, он злился на себя, неприятен
был ему этот человек, рассказывающий чепуховые исто­
рии о родном своем городе, и вместе с тем непонятная
болезненная сила влекла его к Беркутову. Что-то род­
ственное виделось ему в этом человеке, какие-то уродли­
вые черты его самого проступали в каждом движении его.
И даже благородная, не сравнимая ни с чем охотничья
страсть оскорбительно роднила их.
Нет, он не мог так расстаться с Беркутовым.
— Прошу вас, — приподнял он козырек фуражки. —
Прошу вас ко мне. Посидим под яблонькой, вы мне чтонибудь еще расскажете. Любитель я чужими глазами на
жизнь посмотреть.
6
Спускалась душная ночь над тихим городком. Ни од­
ним листочком не шелохнет яблоня, под которой сидели
Савелий Семенович и его гость. Окна в маленьком зале
были раскрыты. Оттуда доносились звуки меланхоличе456


ского вальса. Ольга грустила. Отблески далеких молний
вспыхивали бледно-зеленым слабым светом. Черно-фиоле­
товые тучи сползались, как усталые чудовища, на ночлег.
Далекая шла гроза.
А Беркутов блеклым деревянным голосом повествовал
о том, как в девятнадцатом году он ездил в Ташкент за
хлебом. Графинчик стоял перед ними на круглом столике,
освещенном пятилинейной лампочкой, вокруг которой со­
вершали легкий свой танец ночные бабочки.
Рассказывал Беркутов долго и обстоятельно. Доложил,
какие вещи он выгодно обменял на ташкентскую пше­
ницу и урюк, как умело и ловко давал взятки станцион­
ным чинам. Иногда в унылых глазах его, подобно отдален­
ным молниям, вспыхивали огоньки. Савелий Семенович
слушал, изредка поощряя рассказчика одобряющим вос­
клицанием или предложением выпить еще по одной.
Все яснее начинал он понимать, что привлекало и вме­
сте с тем отталкивало его в этом человеке. Он отчетливо
видел теперь, что схожи они именно теми пустяками, на
которые легкомысленно разменяли жизнь и которые даже
считали смыслом жизни. Но что видел и осуждал он сей­
час, беспощадно осуждал, того не видел Беркутов. И это
наполняло сознание старого телеграфиста горделивой ра­
достью. Он вспомнил Гаврика Фитаева с его стремлением
к чему-то, может быть, неосознанному, но великому,
вспомнил маленькую учительницу, ее слова о ржавчине на
сердце и тракториста, простого парня, который в вагоне
получает правительственные телеграммы, — вспомнил и
впервые йозавидовал. Он не был завистлив. Наоборот, он
всегда довольствовался малым, даже мелочным.
— Два мешка привез я тогда из Ташкента, в одном
три пуда, в другом четыре, — торжествующе закончил
Беркутов, закладывая руку за брезентовый борт своего
плаща. Подчеркивая торжество, молния зажгла свой три­
умфальный огонь, мгновенный и стремительный, и через
минуту громовой удар треснул над головой.
Савелий Семенович расправил грудь и распушил усы,
раскинув их по бронзовым щекам.
— А известно ли вам, уважаемый Юлий Иванович,—
начал он,—известно ли вам сочинение Жюль Верна «Дети
капитана Гранта?»
— В юности читывал, — недоумевающе повел очами
Беркутов, не понимая, к чему клонит его слушатель, и не
•М)

Новый Веней

457


хочет ли он из слушателя превратиться в рассказчика,
чего совершенно не выносил Юлий Иванович.
— Так вот, — продолжал Савелий Семенович, — в кни­
ге этой имеется описание Австралии, причем автор утвер­
ждает, что климат упомянутой части света невыносим для
преступника, в том смысле, что злонамеренная мысль как
бы растворяется под действием воздуха. Я, конечно, этому
не верю, но придумано хорошо, в применении к нашей
стране.
— То есть, как это? — заносчиво вопросил Беркутов.
— А так. Воздух у нас такой, что бездельники и бол­
туны начинают мыкаться, как, извиняюсь, телка весной.
Я, может быть, неясно выражаюсь? Простите. А только
чувствую я это очень хорошо. И вижу.
— Что видите вы?—поднялся Беркутов.—Я наме­
ков ваших понять не могу. В каком смысле телка?..
Он оскорбленно поднялся и пошел из садика, высокий,
в болтающемся как на вешалке балахоне. Он остановился
посреди двора. Ершик подбежал к нему, хотел полаять на
чужого, но, по-видимому, решил, что не стоит он этого,
задрал заднюю лапу и почесал у себя за ухом.
Снова плеснула молния зеленым огнем.
Издалека послышался шум: ветер катил колесницу
свою по верхушкам тополей. Яблоня, под которой одиноко
сидел Савелий Семенович, вздрогнула и затрепетала. Лам­
почка, стрельнув огнем, погасла. Савелий Семенович спря­
тал ее под стол, туда же убрал графин и стаканы. Первые
капли с барабанным протяжным гулом ударили по кры­
шам.
Ольга играла в зале, не закрывая окон. Она не боя­
лась грозы. Музыка стала громче — приближение грозы
чувствовалось и в ней. Это был бурный вальс, заставляю­
щий стремительнее кружиться, громче биться сердца и
говорить то, чего не сказать в другое время.
— Куда же вы? — крикнул Савелий Семенович, заме­
тив, что гость его направляется к выходу. — Переждите
дождь.
— Не размокну, — обидчивым голосом ответил Берку­
тов, занося порыжевший свой сапог на высокий порог
калитки. — Прощайте, австралиец.
Савелий Семенович рассмеялся и вышел вслед за ним.
Музыка смолкла.
— Дядя Сава, — позвала Ольга, — домой.
458


Стоя у окна, взволнованная музыкой и начинающейся
грозой, она глубоко и порывисто дышала.
— Не размокну, — ответил Савелий Семенович.—
Дождь-то какой! Человеку под таким дождем постоять—
радости сколько!
Он ловил тяжелые капли дождя, подставляя широкие
ладони.
— Хорошо! — кричал он и крякал так, словно выпил
хорошую рюмку водки. — Отлично!
Наконец Ольга заставила его войти в дом. Они долго
стояли у окна, вдыхая грозовой воздух, любуясь долгими
вспышками молний, раскалывающими вдребезги черное
небо. Дождь хлестал по земле, по блестящим крышам и
листьям протяжно шумящих тополей. Несокрушимая дру­
жественная си\а чувствовалась в этом разгуле стихии.
— Ты что? Что с тобой, девочка моя?—спросил Са­
велий Семенович, обнимая трепещущие плечи Ольги.
7
Савелий Семенович проводил Ольгу до ее светелки и
ушел спать. Было уже поздно, потому что под окнами
тихо прозвучала тоскующая песенка про серенького коз­
лика и смолкла. Протяжно шумели тополя под теплым
ветром. Ольга закрыла балконную дверь, легла в постель
и уснула мгновенно, как и всегда в минуты тоскливого
волнения.
Она увидела сон. Тихо отворилась дверь, обозначив­
шись черным прямоугольником на сияющей голубой стене.
На пороге никого не было, но Ольга знала, что за поро­
гом в густой черной мгле стоит Виктор, и она знала, чтр
он пришел с каким-то страшным намерением. Она притаи­
лась, притворившись спящей, хотя знала, что ее глаза ши­
роко раскрыты, но закрыть их не было сил. Вот он вой­
дет сейчас и увидит, что она не спит, что она обманывает
его. Ей хочется сказать ему, что это не обман, и если он
увидит, что она не спит, то совершится то самое страшное,
ради чего и пришел Виктор. Но говорить громко она
боится, она шепчет, глядя в жуткую темноту: «Я сплю, я
сплю» — и знает, что он не слышит ее. Ужасное, мучи­
тельное состояние бессилия, как долго оно продолжается.
И вдруг она поняла, что это сон, и, сделав усилие, про­
снулась.
459

30*


Бледный рассвет освещал комнату, делая все неясным,
расплывчатым, углубляя неопределенность, вызванную
сном. Она с тревогой посмотрела на дверь. Послышалось
тихое поскрипывание ступенек под осторожными шагами.
Все это было так знакомо ей. Это его шаги. Сколько раз
она прислушивалась к ним, ожидая возвращения мужа
с работы.
Дверь отворилась тихо, как во сне, и вошел Виктор.
Не сводя с нее взгляда, он прикрыл дверь и снял
шляпу.
— Что вам нужно? — спросила Ольга почти без­
звучно.
— Ольга! — И восклицание это, и взгляд его, вспых­
нувший тихим пламенем радости и безнадежной печали,
еще больше наполнил тревогой ее сердце.
— Зачем вы пришли? Как вошли в наш дом?
Он устало прикрыл глаза, так, как это делает очень
утомленный человек, достигший, наконец, желанной цели.
— Вам надо уйти, — жестоко сказала Ольга.
Он открыл глаза. Недобрая улыбка мелькнула на его
лице и погасла.
— Я — камень, — сказал он. — Камень, который ле­
жит на дороге. Ты можешь наступить на меня и пройти
дальше. Иди, Ольга. Нет, я не осуждаю тебя. Ты очень
прямолинейна, Ольга, до беспощадности прямолинейна.
Я понял, что честь и слово у тебя выше любви. Это не
женственно, но это твое, тебе присущее качество. И ты
красива. Ты женщина, созданная для нежности, и я один
знаю, как ты умеешь любить. Но я для тебя — камень.
Иди, Ольга.
. И Ольга увидела, что действительно на дороге лежит
камень. Она знает, что это Виктор, но это камень, на ко­
торый она уже наступила и прошла через него. И впереди
большая и прямая дорога. И она идет по ней одна. Сов­
сем одна. Далеко впереди она видит: идут люди. Много
людей. Она различает там своих близких и друзей. Ма­
ленький музыкант, дядя, Сергей с Катей и даже Владик.
Они не замечают ее. Им весело. Они идут, взявшись за
руки, и смеются. Ольга хочет бежать, но не может. Она
еще движется, и некому ее поддержать. Под ногами мяг­
кая, вязкая земля. Она стремится вперед и не может
сделать ни шагу. Мучительное, до отчаяния мучительное
состояние, когда кажется — еще секунда и наступит ко460


нец. Она делает последнее, отчаянное движение — и про­
сыпается.
В комнате тихо. Так тихо, что она слышит биение
своего сердца. Несколько секунд она лежит, оглушенная
этим стуком, потом поднимается, подходит к двери и ши­
роко открывает ее.
— Не боюсь, — шепчет она, стоя перед черным четы­
рехугольником .двери, резко выделяющимся на стене, по
которой уже скользит первый розовый луч зари.
— Не боюсь!
Потом ей делается стыдно за свои ночные кошмары,
которые вызвали эту вспышку. Она ложится в постель,
закрывается одеялом и думает. Приснилось. Какая че­
пуха. Разве она одинока? И разве может человек быть
камнем? Он может только воображать себя камнем. На
Виктора это не похоже. Чепуха.
8
Утром, когда она заканчивала занятия с Владиком,
пришла Катя. Ольга сразу заметила в ней какое-то не­
обычное, нервное возбуждение. Как и всегда в таком со­
стоянии, Катя походила на девочку, совершившую просту­
пок и ожидающую наказания. Но гордость бушевала
в ней, поэтому глаза ее смотрели то виновато, то вызы­
вающе.
Сдерживая короткое и бурное дыхание, она поздоро­
валась с Ольгой.
Она подняла смуглое лицо, полузакрыв глаза влаж­
ными блестящими веками. Четкие губы потемнели.
— Я не могу больше. Это, наверное, подло. Но я всетаки не могу, — горячо прошептала она.
Ольга взяла ее горячую неспокойную руку. Она знала,
что Катя хочет сказать. Она давно знала и видела все.
Она ждала естественного взрыва, и вот он наступил.
— А Сергей знает? — спросила Ольга.
— Я не говорила ему, наверное, уже знает. Я оста­
вила ему записку...
— Ты Сергея любишь?
— Не знаю. Люблю. Нет, я ничего не знаю.
— Врешь, — на секунду растерявшись, жестко ска­
зала Ольга.
Катя вскинула голову. Она была прекрасна сейчас.
В ней бродило свежее вино, играя неумолимой силой мо461


лодости, для которой тесны все условности и все законы
и которую не уговоришь самыми лучшими словами.
— Я никогда не вру, Ольга Антоновна, — звонко от­
ветила Катя. — Вам я не сумела бы соврать, если бы и
захотела. Я только говорю то, что уже не выдерживает
сердце.
— Эх, Катя, Катеринка, — вздохнула Ольга. — Надо
бы тебя за кудри твои оттаскать и в угол на два часа. Ну,
ничего. Посиди. Может быть, и так пройдет.
— Не проходит. Он приедет сегодня, и я должна ему
сказать. Вот, как вам, нет, не так. Ему легче сказать. Ведь
вы любите его? Да? Я знаю, что любите, и все-таки я
скажу. И не знаю, куда мне деваться сейчас. Можно мне
остаться у вас до вечера? В ночь я уйду на буровую. Но
все равно, я ему скажу.
Катя вызывающе вскинула голову.
— Скажу!
— Это завещание отца? — спросила Ольга.
Катя с минуту смотрела на Ольгу, в ясные строгие
глаза ее и вдруг, пряча свое лицо в маленьких ладонях,
заплакала.
— Не знаю. Нет. И не надо спрашивать меня.
Потом они сидели на диване, и Катя, прижимаясь к
Ольгиному плечу, жаловалась:
— Как-то сразу пришло все вместе. И письмо это, и
он. Сразу. Это очень много для меня.
— Глупая ты девочка, — заговорила Ольга, поглажи­
вая Катю по голове, по плечам. — Любишь Сергея?
— Люблю.
— Ну и забудь все остальное. Если бы сейчас был
жив твой отец, он то же самое бы сказал.
— А вы как же? — спросила Катя то, что не осмели­
валась спросить прежде.
— Я? — легко ответила Ольга. — У тебя этого нет.
Я очень его любила. И он любил. Он, наверное, только
меня и любил, а все • остальное просто принимал так, как
оно есть. На этом он и споткнулся. Первое же испытание
сбило его с ног. И он превратился в камень, на который
я наступила и прошла.
— Знаете что? — беспомощно сказала Катя.— Я уста­
ла. Можно, я усну?
Катя легла на постель Ольги и уснула так мгновенно,
что Ольга не успела выйти из комнаты. Чистое безмятеж­
462


ное дыхание срывалось с пухлых розовых губ. Словно ни­
что не тревожило ее. Она была, похожа на девочку, совер­
шившую проступок, но не считающую себя виноватой.
Ольга стояла среди комнаты и ожидающе смотрела на
дверь так же, как смотрела во сне. Тогда она не испыты­
вала страха, и ликующе гордилась тем, что она не боится.
Страх пришел только теперь. Этот страх — одиночество.
Она — одна. Одна.
У нее есть все, что создает впечатление счастья. Она,
безусловно, счастлива. На совести ее не лежит ничего.
На сердце — тоже.
Катя дышала чисто и безмятежно. У нее, конечно, нет
на сердце тяжести.
— Я люблю Олега, — беззвучно, одними губами про­
изнесла Ольга, глядя на дверь, которая была плотно за­
крыта. — Люблю!
Но сказать твердо и вызывающе, как ночью: «Не
боюсь!» — она сейчас бы не смогла.
9

Вечером Савелий Семенович передал Кате телеграмму.
— Этому вашему Юлию. Вы сейчас туда?
Катя кивнула головой и развернула телеграфный
бланк. «Форсируйте бурение указанию Громова».
— Здорово, — сказала Катя, и глаза ее восторженно
заблестели. — Олег добьется. Но где же до сих пор он
сам?
На велосипеде она доехала до буровой, вручила теле­
грамму Беркутову. К ее удивлению, начальник разведки
очень горячо воспринял новое указание. Его унылое лицо
даже порозовело.
— Ну, вы тут действуйте, — сказал он и отправился
к вышке.
Ночь пришла и ушла, как непрошенная гостья, она
никому не нужна и никому не мешает. Ее просто не заме­
чают. Слишком много событий свершилось за это время
на буровой. Даже дневная смена не ушла ночевать, даже
Беркутов, с таким треском похоронивший месторождение,
даже он сказал:
— Нефть будет!
463


Сказал это с такой уверенностью, что Кате показа­
лось, будто это сказал Олег.
Прошла короткая летняя ночь.
Последняя полоска зари растаяла под солнцем. На­
чался знойный день. Катя села на велосипед, и город,
сверкающий дымкой, поплыл навстречу.
Около Ольгиного дома она остановилась, прислонив
машину к палисаднику. «Серенький козлик», разыгрывае­
мый неумелыми пальцами, резвился в маленьком зале.
Играли двое. Сомнения не было — Сергей и Олег.
Только они вдвоем умели извлекать звуки, напоминаю­
щие неуверенные прыжки начинающего ходить козлика.
Она притаилась у окна в своем синем порядком испачкан­
ном комбинезоне. Хорошо бы сейчас зареветь от обиды
на то, что никто ее не обидел. Хорошо бы сейчас попла­
кать, и все сомнения, все глупости — вон из сердца.
— Остались у бабушки рожки да ножки,— запел Олег
вполне козлиным голосом. Катя положила руку на сердце.
Тугой комочек четко застучал о ладонь. В это время Сер­
гей тоже запел, тоже козлиным голосом:
— Вот как, вот как, рожки да ножки.
Он знает, он все знает — и поет?
Сердце отчаянно билось о Катину ладонь.
И вдруг над головой ее раздался голос Ольги:
— Ты что, Катя?
Она, наклонившись через подоконник, погладила ее
волосы.
— Девочка, милая, успокойся.
Музыка оборвалась. Оба, Олег и Сергей, протягивали
ей руки, оживленно уговаривая:
— Давай руки, мы тебя втащим в окно. Ну, скорей.
У обоих лица такие дорогие, радостные, и не понять,
кто из них знает все. Или никто — ни тот, ни другой —
ничего не знает?
Она протянула им руки, они подхватили ее, легко пе­
ребросили через подоконник. Она задохнулась на минуту.
Сердце билось так, что слышно, даже если ладонь не при­
кладывать. Все смотрели на нее. Сергей протянул руку,
чтобы обнять ее. Она слегка отстранилась. Побледнев,
она посмотрела прямо в глаза Олегу и сказала:
— Я очень торопилась. Вас нет. А я хотела сказать.
Прямо измучилась за эти дни. Я так хотела сообщить пер­
вая, что нефть есть. Беркутов даже сегодня сказал. Есть.
464


И, прижавшись к Сергею, дала волю слезам.
— А я давно знал это, — рассмеялся Олег, — и тут
нечего реветь. Ольга мне все рассказала. Про нефть.
... Вечером, когда Катя вышла на кухню, чтобы
умыться на ночь, Марфушечка позвала ее. Ухватившись
за концы полотенца, висевшего у Кати на шее, она притя­
нула ее к себе.
— Записки только полюбовникам пишут. А он тебе
муж. Муж. На-ка, порви...
Нежным пламенем вспыхнуло лицо. Катя вскинула
руки на могучие плечи Марфушечки и, прижавшись мок­
рой щекой к ее лицу, облегченно прошептала:
— Не знает. Он ничего не знает!
— А ты здесь хозяйка, — поучала Марфушечка не­
громко,— хоть и в штанах бегаешь, а все же баба. Ты это
учти. Хоть и в штанах, а я на это не. посмотрю. Все равно
приду и домой притащу. Куда бы ты ни убежала. На ру­
ках принесу. А черта этого, начальника твоего, не боюсь.
Ты это учти.


Глава седьмая

ОДНАЖДЫ УТРОМ
Творить жизнь — значит творить
беспокойство.
Бернард Шоу

Г
Ночью Сергей ворвался в типографию. В наборной
было пусто и темно, пахло керосином и пылью.
«Газета уже в машине», — подумал он, услыхав мерное
громыхание печатной машины.
В печатном цехе ярко горели лампы в садовых мато­
вых шарах. Накладчица, розовощекая девушка в синем
халате и красном платке с торчащими в стороны концами,
накладывала на барабан листы бумаги. Она моргала рес­
ницами, отгоняя сон.
— Останови! — с разбегу крикнул Сергей.
Машина плавно выдвинула талер с набором и остано­
вилась.
На бумажной кипе дремал печатный мастер. Он про­
снулся, едва умолкло монотонное погромыхивание ма­
шины.
— Что? — спросил он, увидев Сергея.
Махнув ему рукой, Сергей скрылся в типографской
конторе, где находился телефон.
Он долго звонил, вызывая квартиру редактора.
— Товарищ Светов! — кричал он —Я говорю из ти­
пографии. Пошла! Да, ударил фонтан! На первую полосу
сверху. Там можно снять одну заметку. Строк двадцать.
Есть!
— Замена? — спросил печатник.
466


— Да, пошла нефть!
Они разбудили дежурного наборщика. Зажгли свет
в наборной. Шел первый час ночи.
Без двадцати час наборщик последний раз постучал
по набору, выравнивая его, печатник пустил машину;
деревянные пальцы приняли из-под барабана бумажный
лист и, подняв его, опустили на руки Сергея.
Выхватив его, он прочел сообщение о нефти и только
сейчас почувствовал, всем сердцем газетчика понял, какое
событие совершилось.
Это была прежде всего сенсация, которую он поднял и
упорно тащил и о которой, наконец, он первый оповестил
страну.
— Хорошо! — устало сказал он.
Печатник уступил место накладчице.
— Задержка на час, — думал Сергей, — к утру вряд
ли успеют отпечатать тираж. Эта печатная машина —
старый рыдван. Когда же у нас будет ротация?
Сергей вышел на улицу. У дверей стоял его велосипед.
Хотелось пить, но улицы города были пустынны. Городок
спал, и, конечно, не имело никакого смысла искать, где
бы можно было утолить жажду.
Городок спал. Спали горожане. Они могут спать, они
знают, что ни одно событие не пройдет мимо них. Об этом
позаботится он и такие, как он, которые знают, когда
можно спать и когда нельзя. Но, оказалось, что не спали
многие.
Сегодня спать определенно нельзя.
Во-первых, надо на телеграф — дать телеграмму в
«Правду». Жаль, что ночью нет Савелия Семеновича. Он
будет очень недоволен. Ведь все главные события пришли
в город через его руки. Из города уходили — тоже.
Сергей втащил велосипед в вестибюль телеграфа и по­
дошел к окошку. Дежурная телеграфистка ответила на его
приветствие. Она зевнула, похлопав пухлой ладошкой по
губам.
Прочитав текст телеграммы, она сказала:
— Вот и наш город выходит в люди. Нефтяной фон­
тан я видела только на картинках...
Во-вторых, надо поднять Сашку Маркелова. Он же
утверждает, что может фотографировать даже при свете
собственных зубов. Жена редакционного фотографа от­
крыла окно:
467


— Это вы, Сережа? Уже уехал. Разве он пропустит?
Сергей спросил, откуда стало известно о нефти. Ока­
залось, что рядом за стенкой живет инструктор горкома,
ему кто-то позвонил. Сегодня ночью всем звонят о неф­
тяном фонтане. Инструктору звонили три раза. Событие
проникало в городок через все поры.
Одно место, куда очень хотел завернуть Сергей, была
тихая пристань, домик на Соловьиной улице, Ольгина све­
телка.
На повороте он чуть не сшиб высокую темную фигуру.
Человек спешил.
— Какого дьявола тут носит? — выругался высокий.
Оказалось, это Савелий Семенович.
— Товарищ Вьюга, Сережа! Вы? Куда? К нам, за
мной?
Сергей подошел к старому телеграфисту. Не желая
огорчить его, он соврал:
— К вам. Такие события.
— Я знаю, — самодовольно засмеялся Савелий Семе­
нович. — У меня дело поставлено. Как что-нибудь выдаю­
щееся, мне дежурный сейчас по телефону. Можете спо­
койно следовать по своим делам. Все это я отстукаю сам.
Своею собственной рукой. Ну, я пошел!
— Ольга знает? — вдогонку крикнул Сергей.
— Знает.
— Все. Теперь можно ехать на буровую.
Колеса зашумели по дороге.
Нет, определенно надо заводить хотя бы мотоцикл. Не
может быть, чтобы теперь редакции не дали машину.
Нельзя же на велосипеде. События такие, что без машины
не обойтись.

2
Олег вбежал в горком партии и, распахивая высокие
белые двери, пронесся в кабинет Мартынова. Сотрудники
горкома устремились за ним.
— Есть! — крикнул Мартынов, поднимаясь ему на­
встречу.
Олег поставил перед ним черную бутылку, отлива­
ющую синим блеском.
Когда Мартынов взял бутылку в руки, на столе оста­
лось коричневатое расползающееся кольцо.
468


Чистоплотность — болезнь Мартынова, но на этот раз
ее как рукой сняло, эту болезнь. Он испачкал в корич­
невой, пахнущей керосином жидкости руки и с наслажде­
нием растирал пальцами темные пятна.
— Нефть. Наша нефть!
Все, кто был в его кабинете, а были здесь все, пожимали
руку Олегу, твердую, ухватистую руку в коричневых пятнах
нефти.
Казалось, его руки только сейчас вырвали нефть из
земли, и они хранят еще жар таинственных недр.
— Большевики, — сказал Мартынов торжественно и
растроганно, — еще одна победа!
И эти слова никому не показались митинговыми. По­
беда была налицо, зримая, весомая победа.
— Еще одна победа, — повторил Мартынов, очищая
место на столе.
Все поняли, что работа продолжается и что пора уже
возвращаться к своим делам. В кабинете остался только
Олег.
Мартынов вызвал секретаршу и начал диктовать текст
телеграммы, извещающей о новом событии.
Потом они поехали на буровую.
— Надо заехать к Кадмиеву.
Кадмиев сиде\ за самоваром, когда у крыльца остано­
вился автомобиль.
Это испугало Кадмиева. Он побледнел и уронил нож,
которым намазывал масло на хлеб.
В дверь постучали.
Встревоженный Кадмиев медленно поднялся и пошел
встречать приехавших.
— Поздравляю и благодарю, — сказал Г ромов, пожи­
мая дрожащие руки Кадмиева.
— Позвольте, Олег Владимирович, так вы уже нашли
эту нефть? Я сяду. Простите, это так неожиданно. Так
скоро. Тридцать лет я доказывал, что она есть. Я мечтал
о ней, я пункт за пунктом выполнял намеченную програм­
му. А вы пришли — и так сразу.
— С вашей помощью, — бурно обнял Олег старика. —
Поехали. Я вам немедленно устрою свидание с вашей
мечтой.
469


3
Неожиданно обнаружилось исчезновение бурового мас­
тера Вихрева Ивана Демьяновича. Несколько минут назад
он был здесь, Сергей заметил даже, как он умывался, рас­
чесывал кудрявую рыжую бороду и надевал чистую ру­
башку. Голубую, полосатую, с мелкими стеклянными пу­
говичками. Надел и пропал. Словно рубашка была волшеб­
ной рубашкой-невидимкой.
Его искали.
Он был необходим.
Саша Маркелов хотел сфотографировать его на фоне
вышки.
Ненский собирался побеседовать с ним, чтобы дать
статью «Рассказ бурового мастера И. Д. Вихрева».
А Вихрев И. Д. — исчез.
Саша прицелился на вышку. Щелкнул ее крупным пла­
ном и сказал.
— Ни черта. Я его поймаю. Он у меня будет на фоне
вышки.
— От меня еще никто не уходил, — возбужденно бахва­
лился Ненский. — А мастера этого, Вихрева И. Д., я по
следу найду.
Сегодня он был готов на все.
Сергей отдал Ненскому свой велосипед.
— Найдите этого мастера, — сказал он, — а потом надо
найти еще одного человека.
Он отдыхал на траве в тени горкомовского «газика»,
Мартынов, Олег и еще несколько человек из города си­
дели около дощатой постройки, откуда вырывались белые
клубочки пара. Окруженные рабочими нефтеразведки, сво­
бодными от работы, они доказывали им и себе, что это
только начало, что дальше надо трудиться еще лучше. Все
деликатно соглашались, понимая, что никого уговаривать
не надо, но таков порядок. Чтоб не забывали и не зазна­
вались.
— Найдите мне одного человека, — повторял Сергей,
роясь в своей полевой сумке. — Зовут Таня. Татьяна.
— Ужель та самая Татьяна? — вытирая пот платком,
испачканным коричневыми пятнами нефти, озабоченно про­
говорил Саша Маркелов. И спросил:
— Больше ничего не добавишь? Никаких особых при­
470


мет. Найти трудно. Невозможно. Послушай, Сергей. Тебе
обязательно эту надо Татьяну? Может быть...
— Ничего не может быть, — сурово обрезал Сергей. —
Слышишь, Ненский, никакой халтуры.
Сергей отозвал Кадмиева в сторону и что-то шепотом
спросил у него.
— Позвольте, позвольте. Как же ее, — заморгал гла­
зами старый учитель.— Да я же ее на всю жизнь запомнил.
Она явилась и зажгла. Вот. Татьяна Волгина, 67-я школа.
Я не забуду ее.
Сергей рассказал о письме Татьяны в редакцию. Это
письмо — начало всего. Все, что мы видим сегодня, эта де­
вочка видела уже тогда, год тому назад. Найти ее, побесе­
довать, пригласить в редакцию. Словом, он надеется, что
ему не надо учить таких матерых газетчиков. Но сначала—
Вихрева на фоне вышки.
Нажимая на педали, фоторепортер сказал Ненскому:
— Я думаю, придется его снимать на фоне бутылки. Ну
ни черта. Вышку я уже снял.
Он не ошибся.
Буровой мастер загулял. Не очень капитально, судя по
бутылке, но все же в меру.
Ненский первый заметил его. Газетчики поехали не по
дороге, а по окраине мелкого кустарника, что раскинулся
по обрыву.
В тени орешника отдыхал Вихрев И. Д. Он сидел на
траве. Его розовое, чисто вымытое лицо рдело как мак на
фоне зелени, пронизанной солнечными лучами.
Небольшая рыжая борода не скрывала могучей шеи и
выпуклой груди, поросшей такими же, как и борода, крас­
ными волосами.
Против него сидел Юлий Иванович. Он все-таки снял
свой плащ и сидел, прямой и горделивый, в синей косо­
воротке и черном пиджаке.
Между ними на разостланном плаще стояли две бу­
тылки и лежала нарезанная толстыми кружочками кол­
баса.
Увидев спешившихся газетчиков, Беркутов крякнул и раз­
гладил усы. Буровой мастер сразу надел свой суконный
картуз.
— Дорогих гостей прошу, — сказал он, не меняя своей
позы,
471


Газетчики, положив на траву велосипеды, подошли к
пирующим.
— Минутку, — сказал Саша Маркелов, наводя «лейку»
на бурового мастера.
Он щелкнул два раза.
Вихрев похвалил:
— Ловко! Люблю, когда без волокиты. Юлий Ивано«
нович, отодвинься, дай место гостям. Я угощаю.
— Мы по делу, — начал Ненский, но мастер широко
повел рукой и настоятельно повторил:
— Я угощаю! Могу я угостить? Могу я премию про­
пить на лоне природы?
— Разве уже получили?—осведомился удивленный
Ненский.
— Получу, в этом ты не сомневайся.
— Получит, — подтвердил Беркутов. — Ему ведь это
не впервой.
— А ты помалкивай. С тобой бы мы получили под зад
коленкой. Я тебе прямо скажу, Юлий Иванович, у меня
к тебе уважения нет.
Беркутов уныло согласился:
— Это верно. Меня не уважают, но это еще не оконча­
тельно.
Стакан был один. Сначала выпил Саша. Ненский по­
смотрел водку на свет, вздохнул, но пить не стал.
— Иван Демьянович, я на работе.
И вынул блокнот.
Вихрев облизал румяные губы.
— Ага. На работе. Понятно. Ну чего ж тебе надо?
— Мне надо поговорить с вами. Для газеты. Два слова.
Побеседуем, и тогда выпью. Только для уважения выпью.
Мне сегодня весь день работать надо.
Вихрев снял фуражку, сложил могучие руки на коленях
и обстоятельно начал рассказывать;
— Так вот и учти, самое главное: земля, грунт, при­
рода. И самое главное — ничего не видать. Все в подзем­
ном мраке. Надо в руках сознательность иметь. А также
соображение.
4
Теперь дело оставалось за Танюшей, девочкой, учени­
цей 67-й школы. В школе было по-летнему пусто. Сторо­
жиха могла сообщить только, что про это знает Анна
472


Власьевна, директорша. Так было определено местожи­
тельство Тани Волгиной.
Саша махнул рукой.
— Уже двенадцать. Мне еще проявлять надо. Пусть
она придет в редакцию.
Сел на велосипед и уехал.
Ненский решил выполнить задание во что бы то ни
стало. Но девочка оказалась неуловимой. Дома ее не было.
Его встретил Танюшин отец. Он подозрительно смотрел
на Ненского, шевеля губами, словно подсчитывая веснушки
на его лице.
— А зачем она вам? — допрашивал он репортера. —
А для чего? На велосипедах к ней не подъезжайте. Уже
был один с велосипедом. К ней даже летчик присматри­
вается. Чтобы пришла в редакцию? Ладно, скажу.
В редакции на Ненского набросился Моделин. Он
брызгал слюной и кричал на него, как на Сергея. Блажен­
ное чувство собственного достоинства овладело Ненским.
Давно с такой страстностью не выхватывали у него мате­
риал.
Он преобразился. Выпрямил сухие плечи и начал го­
ворить отрывистым голосом. Ему страшно некогда. Дайте
ему машинистку, он будет диктовать. Он покажет, как надо
подавать материал. Оперативно и четко. Пожалуйста. Он
еще не разучился писать. У него есть о чем писать. Да,
у него есть тема, у него на сто лет хватит материала.
Он диктовал машинистке беседы с лучшими людьми
нефтеразведки. Моделин рвал материал прямо из машинки.
Это был смерч, ураган. Вот когда забил фонтан творческой
энергии.
Ненский диктовал и бесновался. Он даже не заметил,
как в комнату кто-то вошел и спросил его.
— Ненский, к вам, — сказали ему.
Он оглянулся и увидел очень молодую, очень стройную
и очень хорошенькую девушку в сиреневом платье с белым
кушачком. Она смущенно стояла у двери, вопросительно
глядя на него.
— Ко мне? — недоверчиво спросил он.
— Да, мне папа сказал, вы просили зайти. Я — Вол­
гина.
Волгина, Танюша. Ужель та самая Татьяна? А он ду­
мал, девочка. Разве это девочка? Хотя, в восьмом классе!
Он предложил ей стул. Она села, натянув на коленки по31
Новый Венец
473


дол платья. Надо пока ее сфотографировать. Пришел Саша
Маркелов. Приятно пораженный, он галантно пригласил
Таню в свою комнату. Ненскому показалось, что тот очень
долго фотографирует молодую красавицу, и он приревновал.
Наконец с этими бесконечными беседами было закон­
чено. Каждая из них являлась шедевром, он-то уж знает
в этом толк.
Маркелов прицелился сфотографировать Танюшу в про­
филь. Он уже снял ее во всех возможных положениях и до­
говорился, что придет на водную станцию, где девушка
тренируется по прыжкам с вышки. Он обещал сделать
чудные спортивные этюды.
— Пожалуйста, — прервал Ненский эту фотовакхана­
лию. — Я вас жду.
Он хотел усадить ее на редакционный диван, похожий
на растрепанное гнездо чудовищной птицы, но раздумал и
предложил стул.
Она охотно рассказала ему про экскурсии, которые со­
вершали они когда-то с преподавательницей географии
Ольгой Антоновной. Да, география — ее любимая наука.
Она безусловно будет географом. Это уже решено. На
нефтеразведке она была. Все очень интересовало ее. Нет,
письмо в редакцию она написала сама. Конечно, Ольга
Антоновна ей помогала.
Отпустив Таню, Ненский пошел к Сергею.
Сергей сидел на своем месте. Выслушав Ненского, он
переспросил:
— Как фамилия этой учительницы? Комаристова?
Ольга Антоновна? Да, круг завершен. Нет, это не имеет
к газете никакого отношения. Но это очень важно для
меня, Ненский. Потом, может быть, я расскажу вам.
Ненский не уходил. Ему что-то надо сказать еще, но
Сергею хотелось остаться одному. Надо было продумать
то, что в разговоре с Ненским сформулировалось в одной
фразе: «Круг завершен». Он еще и сам неясно представ­
лял себе этот круг, очерченный кривой линией, которая
началась в тихой пристани и вернулась туда же.

5

Вечером Катя рано вернулась домой. Тихая, в ситце­
вом платьице с красными и коричневыми цветочками, она
казалась необыкновенно юной.
474


— Я тебя очень люблю, Сережа.
Она прильнула к нему всем телом, легкая, как ветерок
на Новом Венце.
— Я знаю, Катериночка.
— И ничего ты не знаешь, — смущенно и все-таки чуть
лукаво протянула она. — Ты ничего не знаешь. И никто
ничего не знает. Только Ольга да я.
Они стояли у окна. Яблони собирали в свои кроны
лиловый сумрак вечера. Благоухание цветов и спелых яблок
наполняло комнату.
— Ты не знаешь, Сережа. Я ведь уходила от тебя.
Совсем уходила. И записку оставила. Хорошо, что она не
попала тебе на глаза. Я к Олегу уходила. Нет, не думай
ничего. Его не было в то время в городе. Ты помнишь,
я пришла в то утро и стояла под окном? Вы играли с Оле­
гом, каждый одним пальцем. И пели. Про серенького коз­
лика. И вдруг Ольга сказала. Помнишь, она сказала: «Ну
что ж ты? Ведь это твой Сергей открыл нефть, а ты ре­
вешь».
— Она не сказала этого, Катя.
— Нет, это самое! Может быть, и не это. Но мне по­
слышалось то, что я тебе сказала. И вдруг я так полюбила
тебя. Так полюбила, что все вокруг потемнело. Ну, все
равно. Она сегодня мне сказала, что ты во всем этом был
первым. Ты. И не спорь. Я хочу думать, что ты. Только
ты один сделал все!
Сергей нежно гладил непокорные ее кудри. Круг замы­
кался. Тихая пристань покачивалась на серебряных волнах.
— Самой первой во всем этом была Ольга, — сказал
Сергей.
Он не добавил: «Потому что Ольга — это любовь»,—
но все было понятно и так. Об этом можно было и не го­
ворить.

6

Это был день одиночества и легкой грусти. В такие
дни Ольга делала смотр всего, что накопилось в сердце и
в памяти, оценивая, хорошо это или плохо.
Когда она была маленькой, ей нравилось, вырвавшись
из общего хоровода, остановиться, перевести дух, посмотреть
со стороны, как выглядит игра, в которой кружилась и
она. Хорошо или плохо. В то время всегда выходило —
475
31*


хорошо. Но долго выдержать не могла. Через минуту она
самозабвенно бросалась в самую гущу веселья.
С годами она становилась требовательнее к себе и уже
не ограничивалась простым созерцанием. Она проверяла
себя.
Дядя, вернувшись с телеграфа рано утром, сказал, что
ночью видел Сергея, который спешил к ним. Но, узнав,
что уже все известно, уехал обратно.
Конечно, Сергей спешил, это понятно, но ведь мог бы
он все-таки найти для нее пять минут? Конечно, мог. И так
все, даже Олег. Она знала, что он думал о ней, но не
приехал. Даже Олег, не говоря уже о Кате. Никому нет до
нее никакого дела. Может быть, нити, связывающие их с
тихой пристанью, с годами становятся тоньше.
У тебя есть все, но если у тебя нет друга, у тебя ни­
чего нет.
«Надо прощать, — говорил маленький музыкант. —
Надо уметь все прощать человеку и, если это друг, то
больше, чем все».
«Ну вот, я уже начала думать афоризмами», — чутьчуть улыбнулась Ольга. Она стояла перед зеркалом, за­
канчивая прическу. Внизу гремели посудой, приготовляясь
к завтраку. Владик, наверное, ушел с дедом купаться. Он
отлично плавает, но Савелий Семенович плавает лучше
его, поэтому Ольга спокойна, когда они вдвоем
Она улыбнулась перед зеркалом.
— Есть у меня друг? Друзья есть, а друг? А прощать
я не люблю. Не умею прощать, и если это друг, то тем
более.
Она задержалась у зеркала немного дольше, чем всегда.
Потом надела кремовое платье из легкой шелковой материи
и спустилась в столовую.
Владик пил чай, наклонив голову над блюдцем. Он
глянул на мать исподлобья, блеснув глазами. На выпуклом,
темном от загара лбу блестели мелкие капельки пота.
Ольга на секунду остановилась на пороге, глядя с ра­
достным изумлением на знакомую дорогую картину утрен­
него чаепития. На открытых окнах от утреннего ветерка
колышутся занавески. Столовая наполнена свежестью. Теп­
лые блики щедро разбросаны по белой скатерти, по сте­
нам. Они жарко сияют на круглых боках самовара, на
гранях посуды, отражаясь трепещущими зайчиками на по­
толке.
476


Савелий Семенович пьет чай из своего большого раз­
золоченного бокала. Лицо его, красное и блестящее, пыла­
ет как самовар.
Маленькая Эсмеральда пухлыми ручками намазывает
масло на хлеб и, аккуратно складывая губки, угрожает:
—Да не пей же, Владик, пустой чай. Пока не съешь
этот кусок, не уйдешь из-за стола. Так и знай.
Растроганно поздоровавшись с дядей и Эсмеральдой,
Ольга с удовольствием поцеловала Владика прямо в мелкие
бисеринки пота на лбу.
— Ты, мамулька, сегодня прямо необыкновенная,—
сказал он, глядя на мать такими же, как у нее, счастливо
удивленными глазами.
— Какая?
— Красивая. И немножко минор.
Ольга замечала ребячью влюбленность Владика, кото­
рая примешивалась к сыновней любви. Он еще находился
в том возрасте, когда мать кажется ребенку самой кра­
сивой. Десятилетние мальчики уже убеждаются, что мать
есть мать, может быть, самый лучший, самый любящий,
но не самый красивый человек. Наступает период разочаро­
вания. Ребенку еще не ясны внутренние качества матери.
Подсознательно он чувствует их, и часто они отталкивают
его. Он любит по инерции до тех пор, пока не вырастет
настолько, чтобы понять великую силу материнской любви
и оценить ее душевную любовь. А до тех пор в нем
зарождается разочарованность, он чувствует себя обману­
тым, у него появляется тот снисходительно-грубый тон,
какой он зачастую замечает в отношениях мужчин к жен­
щине.
Владик не испытывал этих болезней. Давно еще Ольга
познакомила его с мальчиком, который незримо рос и му­
жал вместе с ним.
— Володя Ленин делал вот так, — говорила Ольга.
И Владик всем сердцем, всем существом своим пони­
мал, что так должен поступать и он.
Кроме того, Ольга знала, что она не обманула его. Она
была красива. Сын мог гордиться ею. А когда пройдет
красота, он возмужает настолько, что научится видеть кра­
соту ее сердца.
Влюбленность сына до сих пор только радовала ее. Но
за последнее время к этой радости начало примешиваться
легкое беспокойство, которое все росло, наполняя сердце
477


тревогой. Найдет ли она слова, чтобы сказать, что она лю­
бит не только его одного? Сумеет ли он понять это и не
осудить ни ее, ни того, кого она любит?
Это и был тот страх, который назревал давно, но кото­
рый с особой остротой она почувствовала в тот день, когда
Катя сказала ей о вздорном своем порыве.
Пока еще не было таких слов. Она искала, но не нахо­
дила.
И, пожалуй, тут дело не в словах. Логика вряд ли по­
действует на него сейчас. Можно доказать, но не убедить.
Надо действовать на его воображение, на повышенную его
восприимчивость. Остальное договорит жизнь, которая
всегда логична.
После завтрака Владик ушел готовиться к уроку. Ожи­
дая сына, Ольга сидела у пианино. Клавиши лежали перед
ней ровной лентой. Ей вдруг захотелось сыграть груст­
ную песенку о сереньком козлике. Но это была минут­
ная слабость, момент безвольной грусти. Нет, это не для
нее, это пусть маленький музыкант покорно склоняется пе­
ред жизнью в трудную минуту.
Она тихо, но решительно тронула клавиши. Как вызов
судьбе, прозвучал строгий решительный аккорд.
Владик стоял около нее, готовый на все. Прислушиваясь
к замирающим звукам, он старался понять их значение.
Он не понимал, и это заставило его насторожиться. Недо­
умевающе подняв брови, он вопросительно смотрел на мать.
Он впервые не понимал настроения матери. Она, заметив
растерянность сына, заставила себя улыбнуться тихой,
нежной улыбкой.
Владик поднял скрипку к лицу. Все в порядке. Если
мать улыбается, все в порядке.
7
Все в доме без уговора условились, что, когда идет урок
музыки, должна быть тишина. И кто бы ни пришел, ему
предлагали подождать.
Так было и на этот раз. Пришла женщина. Ее жирное
тело обтягивало серое, очень опрятное платье. Белый пла­
точек, обшитый тоненькой полоской кружев, повязан акку­
ратно и даже кокетливо. Толстое лицо с пуговичным носи­
ком и маленькими ласковыми глазками было приятно, так
же как и ее пухлые с короткими пальцами руки.
478


Она вздыхала, робела и прикрывала глаза веками, по­
хожими на маленькие подушечки. Женщина говорила благо­
говейным певучим голосом. От нее пахло жиром, и вся
она — и руки, и лицо, и даже слова—казалась масляной.
Кириллихе она очень понравилась.
— Ольга Антоновна тут проживают?
Кириллиха, смягчив суровость, подтвердила предполо­
жение посетительницы.
— Только сейчас к ним нельзя, — доложила она, пони­
жая голос, — у них сейчас музыка.
Музыка тихо и спокойно доносилась из-за прикрытых
дверей. Толстая женщина стояла умиленная и неподвиж­
ная, как в церкви.
— Пройдите сюда, не знаю, как вас звать-то, величать.
— Мария Никоновна — наше звание,— сообщила жен­
щина, следуя за Кириллихой в столовую.
— Чисто живете, — вздохнула она, располагая на стуле
жирное свое тело.
— Наблюдаем, — ответила
польщенная Кириллиха,
смахивая с подоконника упавший из сада подсохший листок.
Наконец урок закончился. Владик порывисто открыл
дверь. Посетительница поднялась и сложила руки, словно
перед ней явился не загорелый в белой рубашке мальчишка,
а, по крайней мере, сам херувим с церковных стен.
Когда появилась Ольга, стройная и красивая, и вопро­
шающе взглянула на посетительницу, та совсем растрога­
лась. Она заморгала своими подушечками и поклонилась.
— Як вам, Ольга Антоновна. От сына моего Гаврилы
Семеныча Фитаева с письмом.
— Гаврик! — удивленно и радостно воскликнула Оль­
га.— Где он? Идемте, идемте сюда. Мы же с ним учились
вместе.
Мария Никоновна вошла в зальце. Ей сразу броси­
лись в глаза портреты, висевшие над диваном.
— Родители?
- Да.
— За мамашу, за душеньку ее святую панихиды зака­
зываю каждый год. Может быть, это вам и смешно?
— Нет, — ответила строго Ольга. — Это не смешно. Ее
память для всех нас священна.
Она развернула письмо, поданное ей.
— Это надо подумать, — умилилась Мария Нико­
новна, — за чужого мальчишку жизнь загублять.
479


Она вздохнула и розовым платочком отерла пухлые
мешочки под глазами.
Ольга сначала прочла письмо. Гаврик писал о своих
успехах. Он не сообщал подробностей. Ольга понимала, что
о них говорить нельзя, но, очевидно, они были немалые.
Он награжден орденом Ленина. Не писал долго потому,
что летал много и далеко, об этом тоже ничего нельзя
говорить.
«С радостью и гордостью сообщаю вам это все. Мне
очень хочется, чтобы вы поняли мои чуьства. Я не на­
прасно жил. Думаю, хоть немного я оправдал жизнь, за
которую ваша мать уплатила такой дорогой ценой, и вы­
полнил свое обещание перед вами. Буду очень счастлив,
если в маленьком вашем доме, около портрета вашей ма­
тери будет находиться прилагаемая фотография. Надеюсь,
не последняя, потому что моя жизнь принадлежит Родине».
На фотографии был орден. Только один орден, полу­
ченный Гавриком.
Ольга встала.
— Гаврик, — сказала она ликующим голосом, — ты
молодец, Гаврик.
Она подошла к портрету матери и прикрепила орден
уголком за раму.
Мария Никоновна просто сказала:
— Ну вот, как хорошо! Господи, как хорошо все во­
круг вас. Это надо же так!
Письмо к матери, которое Ольга прочла по ее настоя­
нию, отличалось краткостью и строгостью.
«Моя работа и мое звание несовместимы с ващим
позорным занятием. Я приеду домой в свой родной город,
и все будут знать, что я сын торговки с рынка. Прошу
вас, мама, бросить это занятие. Ведь я регулярно высылаю
вам деньги, так что можете жить, не наживаясь на мелкой
спекуляции. Еще советую вам поговорить об этом с Ольгой
Антоновной».
Ольга не пропустила восторженных описаний своих
качеств. Прочтя их, она улыбнулась спокойной улыбкой.
— Ах, Гаврик! До чего же он хороший.
Мария Никоновна утерла платочком лоснящиеся губы.
— Ну ладно, — сказала она, — я это дело уже при­
кончила. Я пирожки пекла и на базаре торговала. Я его на
этом выкормила. Ведь отец-то, не тем будь помянут» себя
480


не содержал по причине вина. Но только я вам скажу, си­
деть так, сложа руки, мне характер мой не позволяет.
— Что вы думаете делать? — спросила Ольга.
— Да что? Я — баба неграмотная. Печь да варить, да
в доме порядок наблюдать. Вот и все мое умение.
Ольга сказала, что она поговорит, посоветуется кое с
кем и, конечно, работа найдется.
Проводив Марию Никоновну, Ольга долго ходила по
комнате. Она думала. Она вышла из хоровода. Жизнь,
сверкая яркими и темными красками, жизнь такая, какой
видела ее Ольга, продолжала свой стремительный бег.
А она стояла в стороне и смотрела.
Но разве можно долго стоять в стороне?
8

Олег приехал только к вечеру.
Ольга была одна. Она ходила по комнате. Услыхав
звонкое щелканье автомобильной дверцы, она остановилась
и вопросительно взглянула на дверь.
Так и застал ее Олег посреди комнаты, с руками, скре­
щенными на груди, и взглядом, который ждал.
Он вошел шумный, оживленный. Совсем не чувство­
валось в нем намерения оправдываться. Еще не улеглось
его возбуждение, и было очевидно, что этот человек
твердо уверен в своем деле, в своей правоте и своей
силе.
— Ольга, — восторженно сказал он, — я до такой сте­
пени чувствую себя победителем, что могу отважиться
на все!
Он достал из кармана флакон, наполненный нефтью, и
поставил его на стол.
— В общем, это мой свадебный подарок. Вам, Ольга.
А теперь скажите: мне уйти или вы дадите мне руку?
Ольга вздохнула:
— Вы неисправимы, Олег. Теперь я знаю, почему у вас
нет жены. Вы даже о любви говорите так, как можно
только вызывать на бой. Веселая у нас жизнь будет...
— Значит, да! Значит, согласна, Ольга! Смотрите, на
ваших руках тоже нефть, это я испачкал. Честное слово,
я научусь этим всяким нежностям. Вот дождусь только
лунной ночи и объяснюсь в любви по всем правилам, при
звездах и при луне!..
481


Он стоял перед ней — белой и чистой — большой, рас­
трепанный, грязный и говорил ненужные громкие слова,
говорил, понимая, что они не нужны, но не мог остано­
виться. И все говорил, пока Ольга не подошла к нему
вплотную. Тогда он замолк и, не доверяя своему счастью,
обнял ее.
— Да что же это? — спросил он.
— Я люблю тебя, — ответила она сурово, словно бро­
сала вызов.
Хорошо, что он догадался поддержать ее. Она, как
тающая свечка, опускалась вниз. Олег подхватил ее, поднял
и бережно понес к дивану.
— Я люблю тебя, Ольга.
— Да, — ответила она. — Я знаю. Сядь вот здесь.
Любимый мой.
Еще не село солнце, когда Олег пришел домой.
9

— Явился зверь шатущий, — хмуро приветствовала его
Марфушечка.
Она вышла из сада на дорожку и, вытирая руки фар­
туком, грузной походкой направлялась от него в дом. Он
догнал ее, подхватил на руки и понес к веранде.
— Явился, Марфушечка-душечка! — орал он возбуж­
денно.
— Да пусти ты! Что я тебе, девочка, что ли? Пусти,
зверь. Силищу-то девать некуда. Ох, нечистый, измял всю.
И пожаловаться на тебя некому.
Но Олег уже не слушал ее. Оставив старуху на веранде,
он шел по комнатам, с треском расталкивая двери и крича,
как в лесу:
— Сережа! Катеринка!
Через час они втроем подходили к тихой пристани.
Катя в своем легком платьице с коричневыми и красными
цветочками, посредине между Олегом и Сергеем.
— Встречайте победителей! — требовал Олег, входя в
маленький зал. — Почему не вижу лавровых венков и духо­
вых оркестров. Хотя одна труба налицо!
Маленький музыкант сидел в кресле против Савелия
Семеновича. Он поднялся, вежливо приветствуя гостей.
Савелий Семенович распушил усы ударом пальцев.
— Лавровые венки тоже есть. Вечером из треста при­
482


нял телеграмму. Вам всем, всему коллективу нефтеразведки
благодарность, премии и тому подобное.
В зал, привлеченный шумом, заглянул Владик. Олег
поднял его над головой.
— Здравствуй, Владик, — сказал он таким проникно­
венным и теплым голосом, что Катя удивленно взглянула
на него.
Она одна поняла кое-что, улыбнулась про себя и ушла
разыскивать Ольгу. Она нашла ее в саду. На круглом
столе под яблонями стоял большой букет ярких астр. По­
следние отсветы догорающей зари огненными лучами про­
бивались сквозь листву, осыпая Ольгино платье оранже­
выми пятнами.
Увидев Катю, Ольга протянула ей обе руки:
— Пришли!
Катя прижалась к Ольге, робко и чуть лукаво загляды­
вая в глаза. В них было счастье и ожидание. Ольга спро­
сила:
— Все прошло?
Катя счастливо смеялась. Ольга поцеловала ее в лоб:
— Ну, пойдем к ним.
Мужчины молчаливо стояли перед портретом матери.
Владик возвышался над ними, сидя на плече Олега. У две­
рей стояла Кириллиха, загибая пальцы. Она считала при­
сутствующих. Загнув восемь пальцев, она подумала, загну­
ла девятый и десятый. Два кулака. Так она ушла, крепко
сжимая пальцы.
— А где тетя Вероника? — спросила Ольга.
— Мы здесь, здесь, — послышался голос Эсмеральды,
и, кокетливо припадая на одну ножку, она вышла в зал.
С ней была Вероника. В синем шелковом платье, с 1ладко
причесанными волосами, она была величественна. Спокой­
ная, немного скорбная улыбка оживляла ее суровое лицо.
— Вот теперь все. Вся команда в сборе.
Савелий Семенович могучей рукой расправил усы, как
и подобает начальнику тихой пристани в столь торжествен­
ный день. Он откашлялся, глянул на всех быстро и весело.
— Кириллиха! — загремел он.
— Подождите, Савелий Семенович, вы все перепу­
тали, — заметила Эсмеральда.
Вошла Кириллиха с подносом, на котором стояло десять
стаканов, наполненных рубиновым вином.
— В этом деле чем больше перепутаешь, тем веселее,—
483


строго заметил Савелий Семенович. — Возьмем, друзья
мои, по стакану этой гордости волжских садов и осушим
их за новую гордость берегов волжских, которая добыта
сегодня нам на радость, врагам на страх!
— Ура, дядя! Ты научился произносить речи.
— Я многому научился, племянница.
Владик стоял около матери. Он еще ничего не знал
о вечном содружестве трех мушкетеров, о их привязан­
ности к его матери, но замечал в отношениях старших
что-то большое, значительное и втайне гордился, что при­
надлежит к семье этих больших, уверенных в себе людей,
так хорошо любящих друг друга.
— Я хочу, — сказала Ольга, — вспомнить все сначала.
Она обняла сына, положив на плечо ему руку.
И все поняли, что она хочет этого для сына. Но только
Олег по-настоящему догадался, в чем дело, и посмотрел
на Ольгу благодарным взглядом.
— Хорошо, — сказал он, — вспомним. У нас есть что
вспомнить. Жили три товарища. Вот мы с Сережей да
Гаврик. И маленькая девочка жила. Звали ее Оля. У нее
были мама и дядя Сава. А папа ее, герой гражданской
войны, погиб, но не отдал врагам советскую власть.
— У нас есть что вспомнить, — повторил Сергей. — Но
у нас нет того, что бы мы хотели забыть. На нашей совет­
ской земле удивительно жизнь устроена. Каждый может
так прожить, что ему не будет стыдно ни за один день
жизни, ни за одно свое дело.
Так они вдвоем и рассказали всю повесть о клятве
трех друзей, и как держали, и как сдержали ее.
Все время, пока друзья вспоминали свою жизнь, Вла­
дик стоял у колен Ольги. Он смотрел то на Олега, то на
Сергея. И только один раз, осторожно повернув голову,
встретил взгляд матери.
Она слегка прижала его к себе.
Какие мысли сейчас зарождались в его голове, какая
музыка пела в нем?
Он видел трех мушкетеров, трех мальчишек на солнеч­
ном берегу Волги, он не мог представить их себе такими,
какими они были на самом деле. И ему казалось, что все
они чем-то напоминают кудрявого мальчика с живыми
смышлеными глазами, который всегда являлся примером
для него самого. Они не могли быть не похожи на него,
ведь они старались все делать так, как сделал бы он.
484


10
После ужина гости разошлись. Все были утомлены пре­
дыдущей бессонной ночью и событиями дня.
Ольга проводила Олега до дверей. Он поцеловал ее
руку.
— Скоро? — спросил он.
- Да.
Она поднялась в свою светелку. В комнатке сына было
тихо. Она вошла туда. Хотела поправить одеяло, сползшее
на пол, но в это время маленькая рука нежно погладила
ее руку.
— Ты еще не спишь, Владик?
— Я давно не сплю, мамулька. Сначала немного по­
спал, а потом проснулся.
— Нехорошо. Надо спать.
Она села на край кровати. Погладила его волосы.
— Спи.
— Сейчас усну. Олег Владимирович тоже ушел?
Ольга почувствовала, как вдруг ударило сердце. Она
вздрогнула.
— Почему ты вспомнил о нем? — глухо сказала Оль­
га.— Он, конечно, ушел.
Владик помолчал. Вздохнул и приподнялся на локте:
— Не знаю. Так, вспомнилось. Ему, наверное, скучно
одному. Все вместе,, а он — один. Пусть бы он жил тут.
Склонившись над сыном, Ольга целовала его лоб,
щеки. Она тихо смеялась. Сердце спокойно, может быть,
только немного чаще, чем обычно, стучало в груди.
— Сын мой. Большой сын мой. Он очень любит и меня
и тебя.
Она просидела на постели, пока Владик не уснул. Ды­
шал он ровно и тихо. Все было хорошо. Все было так, как
хотела она, как должно быть.
Убедившись, что Владик спит, Ольга вышла из
его комнаты. Пожалуй, пора спать. Она открыла бал­
конную дверь, чтобы проветрить перед сном свою ком­
нату.
Внизу кто-то говорил. Она узнала голос маленького
музыканта. Он стоял у крыльца, на ступеньках которого си­
дел Савелий Семенович. Ольга вспомнила: ведь малень­
кого музыканта не было за столом. Он ушел так незаметно,
что никто и не вспомнил о нем.
485


Сейчас Савелий Семенович допрашивал:
— Ушел. Взял да ушел. Нет, ты мне шарики не крути.
Почему ушел?
— Ну хорошо, Савелий Семенович. Я вам все скажу,
вы понимаете, тут такая штука, такая тонкость. Движение
души. В общем надо вам сказать... Ушел я из этого вер-*
тепа.
— Из какого еще вертепа?
— Да из джаза этого. Довольно мне позора. Отдал
трубу и ушел. Капустин обиделся. Потому что ухожу,
а больше за вертеп. Я ему так и сказал: «Вы ежедневно
до часу ночи втаптываете искусство в грязь». Грозил мне
профсоюзом. А я говорю: «Никакой профсоюз не заставит
меня безобразничать в искусстве. У меня дочь певица.
В опере будет петь. А я с трубой этой безобразничаю».
Савелий Семенович басовито кашлянул.
— Так. Хорошо. Значит, по ночам больше не станешь
играть?
Маленький музыкант слегка посмеялся.
— Может быть, и стану. Я в оркестр поступлю. При
Доме Красной Армии собирают оркестр. Меня возьмут.
Я так начал думать, Савелий Семенович, что не легко
в настоящее время серым волкам нападать на серенького
козлика.
— Это ты к чему?
— А к тому, что, по мыслям моим, серенький козлик —
это я, маленький человек. А волки — это превратности
судьбы. Я вот взял да бросил эту трубу. Прямо волку
в пасть. Бросил трубу.
— Наденешь другую.
— Нет, не надену, — твердо возразил маленький му­
зыкант. — Нас слушать будут. Мне повыше должность
дают. В настоящем оркестре. Дочурка приедет — не стыдно
будет.
Наступило молчание. Тихо колыхались тополя, одобри­
тельно шелестя над головами.
— Что ж ты раныпе-то? — спросил Савелий Семе­
нович.
Серенький Козлик вздохнул:
— До каждой точки дойти надо.
Савелий Семенович рассмеялся:
— Эх ты, маленький. А думаешь правильно. До точки
дойти надо, а запятые мешают. Так, что ли? Я на этих
486


запятых тоже много покуролесил. Как Сергей-то говорил?
Дни нашей жизни не стыдно и вспомнить? А у нас вот не
то, — он шумно вздохнул. — Сколько пустяков в жизни
было. Запятые. Да, брат, твердая это штуковина жизнь.
Не всякому по зубам. Пойдем ко мне ночевать. Что тебе
домой-то шагать? Время позднее. Часов, я думаю, около
двух уже.
Ольга тихо закрыла дверь. Спать не хотелось. Малень­
кий музыкант дошел до точки. И собирается в новый путь,
до какой-то следующей точки. Вот и она поставила точку
на целом большом периоде своей жизни. Остановилась,
чтобы перевести дух и броситься дальше, жадно глядя впе­
ред пытливыми глазами.
Жизнь не останавливается и не дает остановиться.
Даже здесь, в тихой пристани, в ее светелке, какие дни,
какие ночи пришлось пережить. Сколько радостей, страда­
ний, счастья, горя испытано здесь во имя бессмертной
любви. И сколько их еще впереди! Человек живет. Он пе­
реходит через тысячу препятствий и жив остается. И если
указать прямой безоблачный путь к счастью, то какая
настанет смертельная скука. Надо идти, ошибаться, падать,
вставать и снова идти.
Ольгу разбудили удары грома. Она испуганно открыла
глаза. За окном буйствовала листва тополей, ударяясь
о стекла. На небо стремительно набегала темно-фиолетовая
лохматая туча, закрывая утреннее сияющее небо. Надвига­
лась буйная летняя гроза. Ее светелка утонула в грозовых
сумерках, освещаемых вспышками молний.
Ольга закинула руки и потянулась, улыбаясь тихой
улыбкой женщины, думающей о любви.
Куйбышев — Молотов
1949—1957


ОГЛАВЛЕНИЕ
КНИГА ПЕРВАЯ. ТИХАЯ ПРИСТАНЬ.
Глава первая. Соловьиная улица
5
....
5
5
Глава вторая. Три мушкетера
.
.......................................... 45
Глава т р е т ь я. Счастливого пути!.........................................
81
Глава четвертая. Бытие и сознание
.
.
.
.
;
101
Глава пятая. Первые встречи
.
.
....
139
Глава
шестая. Соперник Коперника....................................... 166
КНИГА ВТОРАЯ. ПОЗНАНИЕ ДОБРА И ЗЛА.

Глава
Глава
Глава
Глава
Глава

первая. Пожар сердца................................................. 185
вторая. Конец дня
.
.
4
•
.
;
.
.
третья. По темным улицам
•••...
четвертая. Музыка
.
*
....
пятая. По любви поминки........................................
.

223
251
275
296

КНИГА ТРЕТЬЯ. ВОЗМУЖАНИЕ.

Глава первая. Разные встречи
.
• .
. ч. ;
; 321
Глава вторая. Первый рейс
.
.
•
.
. .
^ 360
Глава третья. Катя........................................
•
. .
. 377
Глава четвертая. Вести из Москвы......................................... 403
Глава пятая. Когда встречаются друзья
•
•
•
.
418
Глава шестая. Коварство и любовь
.....
444
Глава седьмая. Однажды утром
.
•
•
...
466

Лев Николаевич Правдин
новый ВЕНЕЦ

Редактор С. М. Гини,
Художник Д. Л1. Демин
Художественный редактор М. В. Тарасова
Техн, редактор Н. Г. Неудакина
Корректоры: М. Ф. Кузьмичев и В. Ф. Сукманов
Подписано к печати 3 октября 1957 г.
Бумага 84x108% — 7,625 бум. л. 30,5 п. л.
Уч.-изд. 27,6 л. + I вклейка.
ДБО6573
Тираж 30 000 экз.
Цена 10 руб.

2-я книжная типография Облполиграфиздата.
г. Пермь, ул. Коммунистическая, 57.
Зак. 698.


Цена 10 руб.

ПЕРМСКОЕ КНИЖНОЕ к 1А1ЕлЦтГВО
г. ПЕРМЬ —19П г