Skaning, Djvuing Lykas
В. ГАТИЛОВ
Рассказы
КРАСНОДАРСКОЕ КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО, 1975
Р2
Г23
Художник П. Г. ПОНОМАРЕНКО
(g) Краснодарское книжное издате.'
ГЛАЗА НЕУБИТОГО МЕДВЕДЯ
Я шел к Хасу Гора у нас такая есть, с укороченным
человеческим именем, — Хасан. Шел затертыми дождя-
ми тропами или, по старой памяти, прямиком, среди притих-
ших лесов и скал, над речками с улыбчивыми форелевыми
заводенками.
Под ногами бронзовой фольгой гремела листва. Раз-
гребу ее прикладом ружья, а под ней — каштаны, еще в
коричневой лакировке, сердечко к сердечку лежат. И по-
веет от них грустным холодком. И словно попросят они:
«Ну, побудь с глазу на глаз со своим прошлым!»
Да, каштаны были первой пищей жителя наших гор.
Их пекли и варили, как картофель, хозяйки готовили из
них суп-пюре, приправленный отжатым из ядер грецкого
3
ореха маслом. Сухие, очищенные от кожуры каштаны
размалывали и, прибавляя в эту муку кукурузной, пекли
лепешки, а то и хлебы. И не было беды в том, что хлеб
припахивал жженой костью и прилипал к деснам.
Вспомнилось, как я больной ел приторно-сладкий суп,
а мать глядела на меня, как на обреченного, и говорила:
— Вижу, сынок, не ты его ешь, а он тебя.
И я успокаивал не столько ее, сколько себя:
— От этого еще никто не умер. Без него хуже..*
Однако я готов поклониться хлебу лесному, как доро-
гому мне памятнику. За себя и за всех, кого в трудные го-
ды он поддержал на земле. Да и сейчас, пожалуй, с ним
не терпят нужды ни птица, ни зверь, ни путник, который
пренебрег простой мудростью: идешь на день — возьми
харчей на неделю...
Я шел и раздумывал. Почему не подождал меня охот-
ник Лях? Передал через жену: «Пусть идет к Хасу» — и
ушел раньше условленного времени. Непонятный посту-
пок. Мало я знаком с Ляхом. Диковат он и, кажется, са-
молюбив.
А вот и Хас. Салам, дорогой Хасан! Много лет не ви-
делись. Ты все такой же—оторочен скалами, иссечен
промоинами и на верхушке твоей, как в нашу последнюю
встречу, горят нежаркие лучи солнца, точно они и не гас-
ли. А я начал сдавать. Годы нас, людей, не красят...
И вдруг:
— Э-геей!.. Подворачивай сюда-а!
Это Лях увидел меня. Долговязый, в кургу:
ке, он стоит под горой на такой же серой, как
жине и машет мне треухом.
Охотник, оказывается, пришел не один. Смут ху-
дощавый паренек с едва проклюнувшимися	н-
дя на листве, ощупывает меня умными арн вами*
Где я видел парня?.. Ах да! Киномеханик	Ут-
кин. Он как-то показывал у нас фильм,	немного
познакомились. Тоже, стало быть, напроси.- апарни-
4
ки к известному зверобою. Что же, большой котел ве-
селее кипит.
Митя встает, степенно пожимает мою руку, а Лях
часто моргает когда-то голубыми, а теперь точно выли-
нявшими глазами, подергивает щекой, испорченной мед-
вежьими когтями, и бубнит:
— Прости, что не подождал тебя. Думал, ты пошу-
тил насчет охоты. А тут еще Митрак явился. Ну и, того...
— Не стоит об этом,— прервал я его.— И сам добрал-
ся, не гость в горах.
— Лучше, дядя Вася, про медведя заканчивайте,—
сказал Уткин.
Моим перваком интересуется. Ясное дело — но-
вичку занятно,— оживился Лях, садясь между мной
и Митей на бревно.— Ну вот... Иду я, значит, на рассве-
те за рыбой. Спускаюсь преспокойно к речному перекату,
где моя снасть стоит. А он, прохвост, оказывается, рань-
ше моего пришел. Взял в охапку мою вершу вместе с
уловом и правится к тому берегу. Несет, как человек. И
такой меня азарт взял, что, помню, даже жилки в ногах
заиграли. Рыбы не жалко — пустое! Медведя добыть за-
хотелось. А я, между прочим, с ружьем был. Отцово ук-
радкой брал, своего еще не имелось. Пульнул в него из-
за куста жеканом, а из другого ствола — картечью. Ви-
жу — верно положил свинец. Вода под зверем рыжая
стала... Бросил он мою посудину и — к берегу: ковыль,
ковыль. Доковылял до сухого места, на столько духу
хватило... Так-то, парень, с первым было. С него и пош-
ло..-
— Ав глаза живому медведю когда-нибудь смотре-
ли? — вдруг спросил в упор Митя.
— Что?.. В глаза, говоришь?
— Да, в глаза!
Охотник вскинул удивленно желтую шерстку бровей
и засмеялся надломленным фальцетом.
5
— Забавный ты, Митрак! В глаза смотреть медве-
дю. Девка он, что ли?
— А вы бы посмотрели все-таки, какие они? Может,
поняли бы, что пулять не всегда полезно.
Спокойное упорство парня кольнуло ^яха. Он вско-
чил и заговорил резко:
— Иди-ка ты со своими глазами куда подальше! Хво-
ста медвежьего не видел, а туда же, с подковырками.
ГЛне они, глаза эти, что волну бюллетень! Понял ты это?
— Ничего не понял, — холодно отрезал Митя.
Правая ладонь Ляха сжалась в кулак. Шрам на лице
побагровел. На виске проступили паутины жилок. Искра
мала, говорят, да пожар родит. Он готов был ударить пар-
ня. Но пересилил себя. Отошел к родничку, что с клекотом
выбивался из расселины в скале. Напился и начал при-
горшнями плескать воду в лицо.
Повидал я гордецов, а такой — редкость. Из-за чего
завелся — глаза медведя! Шутя Дмитрий поджег его или
с целью? Кажется, неспроста.
— А вы как встретились с первым? — обратился Ми-
тя ко мне.
— Неожиданно и просто,— говорю я и рассказал, как
мы с медведем под одним деревом, скрытые туманом, со-
бирали орехи, как сошлись с ним чуть не нос к носу, и
оба — я, мальчишка, и он, лесной силач, напуганные
встречей, удирали в разные стороны.
— Ав глаза ему не посмотрели?— стоял своем
Митя.
— Нет, — говорю, — не до глаз было.
Подошел поостывший, но еще хмурый Лях. Буркнул:
— Пора... Лясы — делу не подмога.
Выгревные склоны озарял оранжевый а у ручья,
куда мы шли вслед за Ляхом, уже густел; ‘черняя тень.
Берега скалистые, и мы прыгали с	камень у
самой воды.
Вот по обе стороны — распадок.	ловпо рассе-
6
*• ченные могучим ударом, открывали проход через ручей.
Много следов, особенно медвежьих. Этими воротами зве-
ри проходят на пастбище и, возвращаясь надневку, пользу-
ются попутным водопоем.
— Кто будет на переходе?— спросил, изучая следы,
охотник.
Я останусь,—отозвался Митя.
Садись, пожалуй... Да в глаза не засматривай, не
невесту пришел выбирать.
Идем уже вдвоем вверх по сыпучему откосу. Плитня-
чок похрустывает: труфф, труфф... Неожиданно вышли
на след медведя. Хорошо, что листвы нет. По каменному
крошеву можно подойти почти бесшумно.
Возле куста лещины охотник остановился. Отодвинул
мешавшую смотреть ветку и, когда я подошел, зашептал:
Гляди, какой забрел в наши места! Жалко, что
отсель заряд не достанет. Не упустить бы!
Огромный медведь с серебристой шерстью пасся вдали
под каштанами.
— Ты вот что. Подбирайся к нему отсель, а я подска-
чу вон на тот перешеек, — указал Лях вправо на отло-
гий взгорок.— Если у тебя промашка выйдет, то ко мне
пойдет или на переход, больше некуда. Не спугни только!
Иду с гулко стучащим сердцем, точно на войне «язы-
ка» брать. Прикрываясь стеной ожинника, держусь на-
ветренной стороны, чтобы обмануть чуткость зверя. А
в голове, как буравчик, Митин вопрос: «А в глаза ему
не взглянули?» Зачем это парню? Почему и я думаю о
том же?
Лежит буреломина, мохом, как шерстью, поросла и от
средины делится на два рожка. Смотрю в пролысину.
Зверь в десятке шагов. Передвигается вразвалку, набива-
ет рот каштанами и, приседая, вышелушивает из них
мякоть. Тяжелый и неуклюжий, он с треском ломает по-
падающие под ноги ветки.
И снова — Митин вопрос о глазах. Какие же они? Не
7
видно. Бросаю через валежину камешек. Зверь круто по-
ворачивается и смотрит на меня.
Вот они, глаза! Маленькие, округлые, как две череш-
ни, упавшие в мох. В них — крошечные фонарики трево-
ги и вовсе нет хищного накала, как у волка или рыси. Не
помню случая, чтобы наш медведь напал ради пищи па
человека или животное. А если, скажем, он порвал ще-
ку Ляху, то лишь потому, что был в отчаянии полу-
ченных ран. Тут и ящерица защищалась бы!
Смотрю и смотрю в медвежьи глаза, чтобы потом рас-
сказать о них.
Бить? Нет, ни за что! Отвожу дуло ружья в сторону
и нажимаю спусковой крючок. Живи, Топтыгин! Может,
твои дети или внуки станут цирковыми артист; и я
буду аплодировать их талантам. И вообще' Morv
стать твоим убийцей!
Пуля шлепнулась о какое-то дерево. Медведь прошел-
8
ся по кругу, словно в танце, и спорой иноходью, так уди-
вительной при его тучности, помчался к перешейку.
— Не туда! Там — смерть! — кричу ему тревожно.
Он будто понял меня. Круто свернул к переходу и
скрылся за пригорком.
А у ручья — не смерть? Идут беспокойные минуты.
Митино ружье молчит. Слабо донесся свист, а выстрела
так и не было. И я вздохнул облегченно.
Подбежал Лях. Лицо потное. Шрам горит. Шапчонка
чудом держится на левом ухе.
— На меня не пошел. Светрило, кажется. Ты прома-
зал, что ли? — И он начал бранить Митю: — А тот свистун
небось под самым носом пропустил! Морду бы ему побить
за это! Какая туша ушла!
А мне досадны его переживания, и сам он становится
противным. Человек работает станочником на лесозаводе.
Заработки, как говорится, дай бог каждому. Свиней дома
откармливает. Ну зачем ему убитый медведь? Да он, ка-
жется, ни перед косулей, ни перед оленем не устоит...
И вдруг, словно утверждая мою мысль, Лях вскинул
ружье и выстрелил. К его ногам упал кровавый комок лес-
ного доктора-дятла.
Тут я шагнул к нему и, не пряча злость свою, сказал:
— Волк ты, Васька, кровожадный! Что же ты дела-
ешь в своём доме?
— Ну, ты легче на поворотах,— ощетинился он. —
Не то...
Не знаю, что произошло бы между нами, если бы из-
за орешников не показался Дмитрий. Лицо парня сияет
счастьем. Чему радуется — не поймешь сразу.
Лях загреб щебнем свою жертву и, нахохленный, вы-
шел навстречу Уткину.
— Почему не бил-то?
Как не бил?— Парень смерил его насмешливым
взглядом. — Дважды ударил: в профиль и в фас.
— Что городишь? Свихнулся, что ли, с испугу?
9
Да стрелял же, честно говорю! Только не из ружья,
а вот из чего. — Он расстегнул ватник и, к нашему удивле-
нию, показал фотоаппарат. Потом с живостью начал расска-
зывать мне: — Смотрю, мчится этакая махина, с бизона
ростом. А у меня точки съемки уже подготовлены и аппа-
рат перед глазами. Щелкнул в профиль. Бежит ближе.
Свистнул — остановился. Щелкнул крупно в фас. Ох и
снимочки будут! А глаза! Видели бы, какие это глаза! В
них все сразу — растерянность и решимость, страх и от-
вага, даже мысль видна.
— Смотрел, Митя,— говорю. — Но ты лучше видел...
— Понятно! — отрубил Лях и зло плюнул в сторо-
ну. — Черт меня дернул пойти с такими!
Вобрав в плечи морщинистую шею, он зашагал вниз, в
мутную синь вечера.
— Чужак! — коротко оценил его Митя.
И я был согласен с ним. Такому, как Лях, лес — поле
боя.
УЧЕНИК СОЛОВЬЯ
Осколок крупповского металла, так и не извлеченный
хирургами, опять уложил меня в постель. Было трудно. И
не столько от боли, притерпелся за много лет, а от того,
что на дворе — и звон, и жужжание, и цветение, и весен-
няя теплынь, а я, огороженный стенами, глотал пилюли.
Врачи твердили: «Главное — покой». Жена перед ухо-
дом на работу раскрывала окно в сад и предусматривала
все, чтобы мне не пришлось вставать. Только сын Геща
был иного мнения. Утрами, приоткрыв комнату, он спра-
шивал:
— Ты, пап, скоро встанешь?
Не знаю,— выговаривал я с трудом.— Может,
скоро.
Геша вздыхал, моргал влажными глазами и скрывался
за дверью.
В одно утро за окном на расцветшей черешне неожи-
данно запел дрозд. Старался изо всех сил, но чувствова-
лось, молод еще, недоучен. И все-таки пел приятно. Не
Косой ли? Другой, пожалуй, не осмелится на такую бли-
зость к человеку. Посмотреть бы!
И — решаюсь. Опираясь о спинку кровати, потом о
шкаф и стол. Вот и окно. Прямо в весну! Белая ветка по-
стукивает по стеклу, а где-то на верхушке дерева — певец.
В глазах рябит, ничего не вижу. Геша в соседней комнате
зубрит теоремы об углах.
— Подай-ка, — говорю, — сынок, бинокль.
Он вбегает в комнату и радостно вскрикивает.
— Ура! Папка ходит!
— Тсс! — предупреждаю я и киваю на дерево. — Слы-
шишь? Не наш ли Косой пожаловал? Давай бинокль.
Долго всматриваемся. Наконец отыскиваем птицу.
Окрашенная утренними лучами, она кажется отлитой из
11

меди. Вот склонила к нам голову: правый глаз прикрыт
пленкой, точно лепестком. И мы с Гешей почти одновре-
менно воскликнули:
Он! Наш Косой!
Мне долго не выстоять, и сын провожает меня в по-
стель, Косой вновь запел. Я слушал и думал о нем.
Прошлой весной я увидел его на камне в лесу урод-
ливым пуховичком. Лапки беспомощно раскинуты, клю-
вик приоткрыт, а правая сторона головы кровоточит. Перед
ним — приподнятая голова гадюки. Работает язычком,
готовая впиться.
Отогнал я змею. Поднял дрозденка. Попоил изо рта,
как поил в детстве слабых цыплят. Он похлопал клювиком,
значит, должен выжить. Гнездо было высоко на гладкой
бучине, не добраться. И какой смысл? Жила бы дроздиха,
давно помогла бы малышу.
Кормили мы с Гешей его вдоволь, берегли от кошек и
прочих хищников. И птенец начал одеваться в перо. Толь-
ко глаз пропал. Наверное, падая из гнезда, выбил сучком.
Потом выросли маховые и рулевые перья, и он стал
темно-сизым красавцем. Мы перестали стеречь его. Пусть
привыкает к самостоятельности! И он улетал на целые
10
дни, а на ночь возвращался в клетку, которую мы, на вся-
кий случай, запирали.
Но в конце лета наш Косой уже не прилетал. Мы пони-
мали, что лес —• его стихия, да и готовили-то мы его не для
неволи, но все-таки погоревали...
Теперь он как бы вернулся с певческих курсов: оце-
нивайте, мол! Что же, плохим пение не назовешь, хотя оно
далеко от совершенства. Но мне стало как-то покойнее от
птичьего голоса.
С того дня Косой навещал нас каждое утро. Стал даже
надоедать своим небогатым «репертуаром». Я думал: «На-
шего бы, курского, соловья сюда, тот бы спел!» Подумаю и
сразу увижу заросший дедовский садик, седые березки
над болотистой речкой и себя, мальчишку в холстяных
штанишках, считающим в пахучем вечернем мареве со-
ловьиные коленца. Чудесный голос до сих пор живет во
мне, хотя прошла груда лет и событий.
И чем больше я думал о соловье, тем сильнее росло
недовольство пением Косого. Иногда я даже пробовал на-
свистывать по-соловьиному. Когда-то выходило натураль-
но, теперь не очень, отвык.
И вот раз, рано утром, в полусне услышал настоящего
соловья. Откуда? Гоню дремоту. Нет, не бред, взаправду
поет! Да так верно, четко и красиво, что боюсь шевельнуть-
ся, чтобы не спугнуть.
Прошла, может быть, четверть часа, и трель оборва-
лась. Неужели спугнули? Подхожу к окну. Осторожно ог-
лядываю черешню, уже обронившую цвет. Вон он, на
верхушке! Да это же не соловей! Это наш Косой! Неужели
он пел? Но стоило посмотреть под дерево, как все проясни-
лось. Мой желтоголовый Геша возился там со свое «Яу-
зой». Выходит, пела не птица, а машина,	на
электронных лампах!
Как же догадался Геша о моем желании? Слышал мой
свист или просто почувствовал, что дрозд перестал устраи-
вать меня? Добрая, глазастая душа! И решил я делать вид,
14
что не знаю о его хитрости. Только спросил, когда он во-
шел в комнату:
По-моему, соловей прилетал. Слышал?
— Да, пап, кажется, он. Может, поселится у нас.
Откуда же? Никогда не было,
— Это ты, наверное, не примечал,— пробубнил он,
опустив голову, и поспешно вышел. Неправда, хотя она и
для добра, смутила его.
И Гешин «соловей», распевая по утрам, всегда уводил
меня туда, под Щигры, к березам моего детства. И оско-
лок войны, так мучивший меня, становился покойнее,
словно тоже прислушивался к трелям. Геша, чтобы не
ждать конца записи, сделал для своего «мага» автовыклю-
чатель, а сам садился за уроки или уходил куда-нибудь по
своим ребячьим делам.
Но однажды «соловей» торопливо чокнул и замолк. По-
думалось: сын что-то налаживает, не надо смотреть.
Пение наконец возобновилось. Но уже не с земли, а с
дерева. Не такое уверенное и красивое, но все-таки соловь-
иное.
15
Что же там произошло? Осторожно выглянул в окно.
Магнитофон осыпай кусочками ленты, и ее нить протяну-
лась на черешню, петляя среди сучьев и листвы, а на са-
мой высокой жердочке заливался наш Косой, подражая
соловью.
Выходит, это он погубил механическую птицу, как не-
когда Сальери Моцарта, чтобы самому стать знамени-
тостью округи. Зависть, оказывается, и у птиц — послед-
няя ступенька к варварству.
— Ах ты, шилоносый! — браню Косого. — Как же ты
посмел напасть на учителя! Если твои трели близки к
его, так ты думаешь уже соловей! А у кого дальше учить-
ся будешь? Глупо, ох как глупо!
Косой выслушал меня, склонив голову, отряхнулся и
опять засвистел-защелкал. И мне показалось, что на этот
раз он пел великолепно.
Вечером в палисаднике я понюхал первый цветок жас-
мина.
ПОСЛЕДНЯЯ УСЛУГА
Погружены последние пожитки лесника. Вороные кра-
савцы Ночка и Леший давно были готовы катить гремучую
полуарбу Но Сухов укладывал вещи аккуратнее, чтобы
не повредить чего тряской, не замочить на бродах. Впере-
ди не дорога, а десять километров воды и камней! В ста-
рых шрамах вдоль щек его сверкал, как ручейки в балках,
пот, а в глазах-щелках — ясная грусть.
Но вот он приладил в задке арбы подушку для сына,
который еще что-то делал в пустом домике, и позвал:
— Эй, Юрок! Слышишь? Пора трогать. А то засветло
не доберемся.
Лесник еще раз оглядел домик с резными наличника-
ми, хлевушку, дровяник и яблоневый садик, обрывавший-
ся пропастью над речкой. Жаль оставлять это место —
не потому, что здесь многое сделано своими руками, а
из-за его красоты, удобств и здорового покоя. Если бы не
Юра, выросший в школяра, не решился бы Сухов пере-
17
ехать в село. Но сыну нужна школа. Окно в люди, так
сказать.
Из дому наконец выбежал конопатенький крепыш. Ру-
башка и штаны — в пыли, голова — в паутинах, а на ру-
ках — серая кошка с робкими, но цепкими глазами.
— Насилушку достал. На потолке под сваю залезла,—
сообщил он, подбегая к подводе.
Коричневые, точно из сухого мха, брови Сухова-отца
сердито сошлись в одну.
— А ну, брось! крикнул он так, что кошка сощу-
рилась, как от удара, и повторил еще резче:— Брось, го-
ворю, и полезай на подводу.
— Как же, пап? Она же наша... И мама велела...—
растерянно проговорил Юра.
— Сказано — делай без разговоров! Мало еще в се-
ле этой гадости!
Из глаз мальчика покатились слезы, но кошку он не
отпускал. Тогда Сухов схватил ее и швырнул к крыльцу.
Она мигом вскарабкалась на крышу и прижалась к трубе.
А лесник усадил сына на подводу и тронул лошадей.
Пока был виден домик, Юра смотрел на свою люби-
мицу и горько всхлипывал. С вытянутой вперед шеей,
кошка, казалось, вот-вот спрыгнет на землю и догонит под-
воду. Такой и запомнил ее мальчик — тянущейся к лю-
дям...
Позапрошлой весной Юрина мать принесла ее из села
котенком, забавным и цепким, как репей. Серый комок, ка-
залось, не бегал, а летал по комнате. За это Юра и назвал
котенка Мушкой. То она, бывало, пряталась где-нибудь и,
увидев идущего мимо малыша, повисала на его куртке, то
они играли в прятки, и как Юра ни хитрил, Мушка непре-
менно находила его. Еще она любила всюду совать свой
влажный носик. Раз обожглась кипятком, а то чуть не уто-
нула в ведре — бросилась за живыми плотвичками.
А когда она выросла, Юра и его мать однажды увиде-
ли ее непохожей на себя. Ни глаз, ни «носа одни ушки на
18
большой, круглой, как мячик, голове. Решили было, что
ее изжалили лесные пчелы, но, увидев под ухом ранку,
догадались: змея! Досовала нос куда не следовало!
После этого кошка долго где-то пропадала. Думали, не
выжила. И вдруг появилась во дворе. Худая, как щепка,
неторопливая и настороженная. Юра попробовал затеять
с ней прежние игры, но она смотрела на него так, будто
не понимала, чего от нее хотят.
Зато, окрепнув, Мушка стала вылавливать мышей и
крыс, с которыми явно не справлялись хозяйские ловушки.
Добычу она не ела, а складывала у дверей: принимайте,
мол, мою работу! Не стало грызунов — принялась за змей.
Вонзит зубы у основания головы и — все, отползалась
змея. Раз, когда лесник, сняв обувь, отдыхал в тени ябло-
ни, гадюка забралась в сапог. И не миновать бы Сухову
ядовитого укуса, если бы Мушка вовремя не выволокла ее
из голенища.
Сухов видел это и все-таки не стал добрее к Мушке.
Когда она через несколько минут после случившегося ос-
мелилась пройти мимо него, то получила пинок. Впрочем,
он не любил не только ее — всех кошек на свете.
19
А началось вот с чего. Как-то, еще парнем, он поймал
капканом дикого кота и захотел принести его ради хва-
стовства в село живым. Накинул ему на шею петлю и по-
нес. Кот вскоре начал задыхаться. Сухов сел, положил его
рядом с собой и замечтался. Воспользовавшись этим, кот
неожиданно бросился на него и с такой свирепостью начал
рвать щеки, что Сухову едва удалось спастись. С той поры
он и носил на лице глубокие борозды и возненавидел весь
кошачий род.
..После переезда Суховых лесной кордон стал приста-
нищем охотников и любителей путешествий. Кто ночевал в
нем, рассказывали, как слышали осторожные кошачьи
шаги по комнате, мяуканье и тягучие крики на потолке или
за домом. В комнате на полу порой валялись перья, шерсть,
рыбные объедки, а то и целые форели. Видно, Мушке хва-
тало пищи и друзей — лес всем богат.
Особенно удивлял рассказ одного охотника. Он видел,
как Муха ловила рыбу. Для промысла она выбрала удоб-
ное местечко недалеко от дома лесника — мелкую заво-
денку под скалой, образованную оттоком от большой
речки. Кошка, говорил он, смело прыгала в воду, распуги-
вая своим шлепком форелей, и вскоре какая-то из них,
20
спрятавшаяся в камнях, становилась ее добычей. С рыбкой
в зубах кошка выплывала на берег, долго сушила под
солнцем шерсть и только потом неторопливо съедала улов.
Такой способ рыболовства она, наверное, подсмотрела у
выдры. Но как она, от природы сторонящаяся воды, су-
мела одолеть в себе это и так свободно чувствовать себя
в заводи? Этого никто не мог сказать точно: не видели ее
первых шагов в воду.
А Сухову не приходилось останавливаться в своем
бывшем жилье. Он проходил у того местечка, да ночевать
не случалось.
Но как-то под вечер, когда он возвращался из очеред-
ного обхода, надвинулась осенняя непогода. Небо налилось
свинцом, и тучи словно придавили горы. Все помрачнело, на-
чалась-гроза. Ближе и надежнее, чем этот домик, укрытия
не было. Там можно переждать ненастье, а если оно затя-
нется, и заночевать.
Едва лесник переступил порог, как на домик обрушился
дождевой вал. В комнате потемнело и зашумело, как на
водяной мельнице. Вскоре за окном с нагорной стороны
все залило, а за глухой стеной на низкой ноте завыла река.
Обычное время ливней — конец лета, а в октябре Су-
хов такого не ожидал. Он вскипятил чай, поужинал. О
возвращении домой нечего и думать. Ливень то слабел,
то усиливался. Прилег на полу и, усталый, согретый ужи-
ном, крепко уснул.
Во сне чудились крики, похожие на детские, но он не мог
пробудиться. Только когда кто-то царапнул его руку, он
открыл глаза. Пошарил вокруг — никого. Встал, прислу-
шался. Дождь уже не шумел, но за стенами что-то угрожа-
юще хлюпало, а домик скрипел, как будто перемещался.
Бросился к двери, толкнул — не открылась. Приналег
плечом — не подалась. Необъяснимая ловушка! Потом,
подбежав к окну, он увидел в свете молнии большой гря-
зевой поток. Обожгла догадка — плывун! Не оставалось
сомнений: мощный сель гнал вниз каркасный домик, сняв

его с каменных подставок. Но куда? К пропасти, в речной
поток! Сколько еще до края? Десять или, может быть,
два шага? Страх, которого он еще никогда не ощущал с
такой силой, сковал тело, остановил мысли.
В эти секунды у его ног вдруг мяукнула кошка. Сухов
вздрогнул и пришел в себя. Чиркнул спичкой.
— Мушка? Ты? — Он схватил ее, холодную и влаж-
ную, на руки, вышиб плечом боковую раму и выпрыгнул в
клокочущую слякоть.
Перед ним сказочными чудищами копошились бревна,
камни, коряги, напирая друг на друга и глухо скрежеща.
Он побежал, огибая при свете коротких молний наиболее
опасные места. Ноги грузли выше голенищ, их точно вса-
сывала в себя крупнозерная жижа.
Но'Вот напор грязи ослаб. Самое страшное осталось по-
зади. Уже на твердой земле он услышал сильный треск и
грохот. Обернулся. Подождал очередного сполоха. И уже
не увидел ни домика, ни сараев — сплошь бугрилась се-
ребристая жижа. Задержись он в комнате минут на пять,
не стоять бы ему здесь, в безопасности.
Пошел к скалистому гребешку по вьючной тропе. Там
он знал нишу, похожую на беззубую пасть. Если снова
польет, в ней можно спокойно отсидеться.
В сапогах хлюпала студеная жижа, болела ушибленная
о камень нога, сердце отчаянно колотилось. Страх посте-
пенно отдалялся. Он подумал: «Быть бы мне под облом-
ками дома, если бы не кошка. Ах ты милая моя Муха! До
чего же разумными, оказывается, бывают животные». И
он впервые понял, как несправедлив был к ней. Да и не
только к ней.
Устроился под скалой. Заговорил с кошкой, поглажи-
вая ее потеплевшую спину:
— Прости, Муха, за все! С того чертова кота на всех
вас обиду перенес. Ясно, по глупости. Вон ты какой ока-
залась! Больше не обижу и не оставлю.
Кошка вытянула шею, навострила уши во тьму. Потом
23
начала рваться из рук. Он отпустил ее на з#млю. Какое-
то время, она постояла у его ног. Затем не спеша пошла
во мрак ночи и растаяла в нем.
— Муха! Мушка! — позвал ее Сухов.
Но она не отозвалась, не вернулась.
И он подумал: «Не простила... Спасла, а обида оста-
лась. И Юрик не прощает — три месяца скрытничает.
Поделом мне, заработал. Задурил мне голову тот дикий
разбойник».
Больше о Мушке никто ничего не слышал. А у Сухо-
вых жила другая кошка, Ласка. Но уже не такая умная,
какой была Муха.
В том году они были у зайчихи первыми. Он, которого
люди потом назовут Веселым, и его сестра — слабенькая
и потому, наверное, слишком пугливая.
Он был не по возрасту крупным, выносливым и наход-
чивым. Через две недели после рождения начал ради за-
бавы перепрыгивать ручей, что журчал в камнях перед
их жильем. Шлепнулся в воду, дрожал от утренней све-
жести и все-таки научился брать препятствие. А еще че-
рез несколько дней он уже не отставал от матери, спасаясь
от преследования шакала, и, почти как она, делал прыж-
ки в стороны и на высокие камни.
А сестра этого не могла. Скоро уставала в беге, в из-
неможении припадала к земле. И однажды оказалась в
беспощадных зубах лисицы. Веселый долго помнил ее от-
чаянный вскрик и трусливое бегство матери, которую
25
того утра больше не видел. Теперь он был оставлен на
произвол судьбы.
В первый самостоятельный вечер, когда лес огласили
птицы, он выбрался из-под родительского пня на зеленую
поляну. Пробежал разок и присел. Невесело с пустым же-
лудком. Попробовал травку, красивую на вид и сочную,—
обожгла язык, пожевал другую — потянуло ко сну. По-
дремал в траве, хотя это было так неосмотрительно. К ут-
ру отыскал вкусные веточки, которые ел с матерью... И
полезное, и вредное, и опасное — все надо испытать и за-
помнить. Иначе — не жить.
Потом к двум заботам — о пище и о серой шубке —
прибавилась еще одна: жажда общения. Этого почему-то
не получалось. Подбегал он к какому-нибудь собрату, а
тот, едва взглянув на него, подскакивал и уносился прочь.
Иногда обиженный Веселый настигал неучтивого зайца,
кусал, и тот удирал еще быстрее.
Наконец ему надоели эти бесполезные поиски зна-
комств, и он решил мириться с одиночеством. Когда на
виду появлялись зайцы, он просто разгонял их, а потом
долго лежал в зарослях травы с открытыми глазами, точ-
но в раздумье. Одиночество все-таки не бывает легким.
Раз утром, возвращаясь на дневку в свое новое жили-
ще, сделанное в скальной нише над речкой, Веселый
ВДРУГ увидел в светлом тиховодье двойника. Все у того
было заячьим, только рот невиданного зверя. Нижняя губа
была слишком толстой и отвисшей, а верхняя, вздернутая
и перекошенная, открывала крупные и тоже кривые рез-
цы. Этот рот изображал усмешку, надменную и свирепую.
Веселый поднял уши — тот насторожил свои; он сел
столбиком — то же сделал двойник. Тогда, обозлившись,
Веселый прыжком бросился на пересмешника. Но, ощу-
тив лишь холод во рту и под шерстью, выскочил на камни.
Повернулся: на воде только крупная рябь... Что-то тре-
вожное, чего он не мог осознать, осталось в нем после это-
го, и он уже никогда не смотрел в подсвеченное тиховодье.
26
Шло время, и Веселый мужал. В каких только перед-
рягах он не побывал! Обессиленный бескормицей, барах-
тался в снегу, грыз кору, какая только попадалась. А на
чернотропье раз угодил в петлю. Она захлестнула шею, но
еще не затянулась. С силой оттолкнулся задними лапами,
и, к его счастью, тонкая проволока не выдержала, оборва-
лась. В него стреляли, но издали, лишь несколько дробин
осталось под шкурой. А виноват он был только в том, что
появился на свет и хотел жить.
Как-то угоняла его большая собака уже готовилась
сомкнуть челюсти на его шее. Тогда он, вдыхавшийся,
сделал последний прыжок в сторону и сел перед собакой
столбиком: умирать, так достойно, глядя смерти в лицо.
Но удивительно!—когда встретились их взгляды, соба-
ка отвернулась. Еще глянула на него и побежала назад.
Это запомнилось Веселому, хотя поступок собаки остался
непонятным.
27
Почему ясе он получил кличку Веселый? Кто-то из
охотников-острословов, наверное, увидел его в фас, и
уродливый рот зайца показался ему смеющимся. А у лю-
дей так: понравится что-то и — закрепилось.
С годами заяц становился разборчивым в пище. Искал
ночами чего-то вкусного.
Один из таких поисков завел его в сельские огороды.
Вот где было добра! Похрустел молодой капустой, сгрыз
несколько морковин. Но больше всего понравилась фа-
соль. От нее не было сил оторваться!
Нет, от такой пищи не возвращаются к далекой леж-
ке, где все уже надоело и казалось безвкусным. Пусть
здесь много людей и ненавистных собак, ну и что яс, он ни
в чем не уступит им.
Где же поселиться? Выбежал по шуму за поселок к
обмелевшей речке. Привычный и приятный плеск. Выше
того места, где он остановился, речка делилась на два
русла, а перед ним был островок. Веселый запрыгал по
редким надводным камням. На островке у куста — огром-
ная серая глыба. Вот то, что ему нужно.
Работая передними лапами, он вырыл под камнем
просторную лежку и успокоился в пей. Сухо, прохладно,
безопасно. И рядом — отличная столовая.
Так и зажил Веселый в уюте и довольстве.
Но это не понравилось хозяевам огородов. Веселого
подстерегали с ружьями, а собаки гонялись за ним по пя-
там. И он то замирал в траве или у куста, то хитро запу-
тывал след, то прыгал от умной собаки в недоступную ей
расселину или останавливался перед какой-нибудь двор-
нягой, пугая ее своим уродством. Так что охота на него
не имела успеха, а от фасоли оставались голые стебли.
Беда пришла с другой стороны. Горные речки ковар-
ны: то ручейки воробью по колено, а то вспухнут, взроко-
чут, не подступиться. Не учел Веселый, что его жилье не
над скалой, а на низком островке.
Как-то в предрассвет, когда высокогорья отзывались
28
грозой и по ущелью тянула сырость, он, как всегда, сы-
тый и довольный, пришел с огородов и улегся отдыхать.
Только задремал, как под ним дрогнула земля, вокруг за-
гудело, застонало. Навострил уши и снова положил их на
спину: вроде ничего страшного, привычный шум воды.
Потом вода заплескалась у самого камня. Он выскочил
из лежки. Кругом бурлящий разлив! Броситься вплавь, к
скорой смерти, или выскочить на камень, немного отда-
лить гибель? Выбрал последнее.
Вода сердито хлестала о камень, а Веселый то подска-
кивал к краю, всматривался в буруны, то пятился назад.
Нот, не доплыть, не спастись! Гибель была неминуемой.
И он сел на задние лапы, а взгляд его выражал покор-
ность судьбе.
В. эту минуту из-за холма, где было кукурузное поле,
до его слуха донесся лай. Приближаясь, он четко выделил-
29
ся из шума воды. Заяц вскочил и опять прилег: что ему
теперь собаки!
II вот там, где делилась речка, с крутого откоса, четко
очерченного, скатился здоровый секач. Веселому случа-
лось видеть таких в лесу, и, хотя они не преследовали его,
он побаивался их. Но сейчас ничего не было опасней во-
ды, и он спокойно смотрел, как кабан решительно вбегал
в речку, как поплыл, резал и резал быстрину мощной
грудью. Собаки сбежались на берег и, возбужденные, лая-
ли и скулили.
Как ни силен был пловец, Веселый видел: течение
сносило его вниз, подгоняло к камню, который уже начала
поглощать вода. Тут нашего героя осенило. Он привстал
и, выждав удобный момент, оттолкнулся... Прыжок полу-
чился точным, как умелый выстрел.
Веселый опустился у темневшего над водой загривка.
От толчка секач на секунду погрузился в воду до ушей, но
заяц устоял на спине этого первого в жизни друга. Об-
хлестываемый волнами, он поводил ушами и будто ус-
мехался счастливо.
КАБАНЬЯ ЛЕЧЕБНИЦА
В кудрявой папахе каштана пичужка трепыхнулась,
потукала клювиком о сук и тревожно проверещала:
— Ты кто?.. Ты кто?..
На этот ее бессмысленный интерес я ответил ребячьей
шуткой:
Дед Пихто — вот кто!
Птичка пугливо порхает в листве и замолкает, а я про-
должаю свои певеселые зигзаги по косогору Вверх и
вверх к чистой голубизне неба. От трудности подъема ис-
хожу потом. Едкий запах азалии, цветущей на склонах,
кружит голову
А охотник Шилкин, мой неутомимый спутник, уже на
горе. Снял помятую кепчонку и, наклонив седую голову,
присматривается к чему-то. Этот лесной чародей, наверно,
опять нашел что-то занятное. В горах ему все доступно
как у себя во дворе. И я по-хорошему завидую ему и со-
жалею, что не родился, как он, в этом дремучем краю.
Гляди-ка, инвалид прошел,— указал он мне ещ?
издали на кабаний след. — Недавно протопал. Не иначе —
лечиться.
Вот оно, занятное! Начинается.
След нечетким пунктиром уходил по глинистому скосу
вниз, в ольшаник. Зверь подволакивал заднюю ногу, пе-
речеркивая этот пунктир. Кабан, видно, шел на трех но-
гах. Но что значит «лечиться»?
Как лечиться?— спрашиваю. Куда?
В лечебницу. Куда же ходят еще? Пойдем-ка, тут
недалеко.
Заманчиво — звериная больница. Как не посмотреть?
Идем вниз, в темную лощину Тихо-тихо в лесу, как
будто все сговорились друг с другом: «Помолчим!» Старые
деревья сомкнули кроны, стоят бобылями, без молодняка,
31

а которые отжили свой век, лежат вразпохлест, как сол-
даты на поле битвы. Следы, следы кругом: и кабаньи, и
медвежьи, и козьи, даже округлые волчьи вмятины
встречаются.
В низину продираемся сквозь заросли бузины, ожин-
ника и цепкого держидерева. Вот Шилкин неловко, по-
верблюжьи, подгибает ноги мне показывает па землю:
пригнись!
Подползаю к нему, расцарапывая лицо и руки. Он
раздвигает спереди ожинник и шепчет у самого уха:
— Гляди вот туда! На камень... Лучше гляди!
Огромный и словно бы отформованный песчаник вы-
сится над сырой равнинкой, а тыльным краем упирается в
скальную крепь, одетую зеленью. По обе стороны камня
ручейки сочатся из скал и поблескивают ломаными зер-
кальцами.
А что за рисунок па моховище валуна? И вроде бы
изображение движется... Так это же олень! Не рисованный,
а живой красавец гор! Он делает несколько глотков из
правого ручья, потом переходит к левому и торопливо
пьет из него. Я любуюсь его чудесным сложением. Вот
олень, почуяв опасность, спорой иноходью скрывается в
зарослях. Чего он испугался? Хочу спросить у Шилкина,
но он прикладывает палец ко рту.
У камня появился медведь. И удивительно: до этой
минуты я не чувствовал за спиной ружья, а тут оно вроде
потяжелело, вот, мол, я — нужно? Ощутил я его, но ле тро-
нул. Ведь давно себе слово дал: любить зверя живым.
Медведь глухо проворчал: точно побранил кого-то, и
начал прикладываться то к одному, то к другому зеркаль-
цу. Напился, почесал о камень спину и важно заковылял
на гору.
— Теперь пойдем,— сказал, вставая, охотник.— По-
пробуешь воду. Может, догадаешься, почему звери из
двух ручьев пьют.
2 Глаза лесной чащи
33
У камня я беру пригоршнями воду, пробую на вкус. В
правом источнике горько-соленая, в левом — обычная,
питьевая. Два источника рядом, два вкуса воды. Новое
чудо природы!
Ну, что?—торопит меня Шилкин. Догадался?
Эти источники, наверное, им соль-лизунец заменяют.
34
А я иначе думаю,— убежденно заговорил он.— В
правом ручье — микстура от желудка, в левом — запивка.
Получил лекарство — топай дальше. Вот такая штука! А
теперь спустимся ниже.
Иду за охотником и думаю: «Так оно или нет, но ска-
зано резонно. Ведь лечатся животные травами. Почему же
им не пользоваться при недуге целебной водой?»
Чащоба становится все гуще и мрачней. Постепенно
к чистым запахам земли и леса примешивается еще один —
острый запах сероводорода.
Пробираемся к уступчику в скале, с которого хорошо
просматривается лощина. Устраиваемся среди камней, и
Шилкин опять шепчет:
— Вглядись во все хорошенько.
Изчюд горы вытекает омутненный и чуть парящий ру-
чей, а-ниже на равнине он разливается вширь. И на стоп-
танном черноземе — логовище к логовищу
А это место я считаю ванным отделением,— басит
Шилкин.— Вон, наверное, и тот инвалид, что оставил след
на косогоре... Смотри правее!
Я наконец нашел глазами темно-серый клин кабаньей
головы над одной из «купален». Рука невольно коснулась
приклада ружья.
Оставь! — Охотник туго сжал мой локоть. — Разве
в больнице стреляют? И вообще, не таскал бы ты свою
«тулку», если на ум такое приходит.
И неловко мне от этих слов, и досадно на себя. Не будь
рядом этого доброго горца, я бы, пожалуй, выстрелил.
Выходит, что еще не одолел в себе привычку: увидел зве-
ря — бей. А на самом деле, на что мне ружье? Я же сло-
во дал...
— Пойдем-ка отсюда,— оборвал мои мысли Шил-
кин. — Не будем мешать лечению.
Оставили мы свой пост над «ванным отделением» и
пошли к ближайшему охотничьему шалашу. И опять я ду-
мал о природе, о людях, о себе. Велик человек, но приро-
2*	35
да принадлежит не одному ему. Она дает нам, людям,
свою долю, и мы не должны отнимать у других необхо-
димое. Напротив, надо помогать получать от нее каждому
свое, а не тянуться безрассудно к ружью, увидев зверя.
Это, наверное, по-своему, но глубоко понимает человек,
который спокойной походкой хозяина земли идет впереди
меня. И не только понимает, но и делает лесную жизнь
приятной себе и другим.
И я чувствую, как растет во мне неприязнь к болтаю-
щемуся за спиной ружью.
ДЖИНА
Вкось по крутизне Дерябин спускался в полутемную
лощину. Кто-то шарахался от него в чащу и уносился в
скалы, кто-то тревожно вскрикивал и дробно шуршал в
лесной ветоши.
Обидной была Дерябину эта повальная боязнь лесных
обитателей. Кто первый принес в лес страх? Того, конеч-
но, нет, но страх остался.
И все-таки убегали не все. Ои никогда бы не подумал,
что у дерева, мимо которого шел, могла затаиться рысь.
И какая! В глазах се были радость и ненокой: ш! Ждала,
вот скажет: «Джина, ко мне!» Но Дерябин молча удалялся
в распадок к ручью. Ветер-верховик плутал в молодой
листве и уносил к далекому морю терпкш запах дубов.
Рысь вышла на след: страстно захотелось побыть возле
старого друга. Если бы она умела говорить, сколько бы
рассказала о нем и о себе!
Он, лесник, нашел ее, маленькую, осиротевшую и обес-
силенную голодом, у пустотелой валежины и в шапке при-
нес домой. Отпоил козьим молоком, откормил кусочками
мяса и назвал Джиной. Подрастая, она сдружилась с хо-
37
зяином, научилась понимать и слушаться его, стала верной
спутницей во всех его походах.
В лесу он позволял ей добывать на ужин малоценную
дичь, а если это ей не удавалось, то подстреливал для нее
коршуна или сойку. Ночами, лежа у костра, она слушала
шорохи. Когда находила что-то опасным или просто ску-
чала, то начинала урчать у самого уха Дерябина и щекотать
его жесткими усами. Он просыпался, прислушивался к ле-
су, трепал ее за «бачки» и приказывал: «Спи и мне не
мешай». И она успокаивалась до утра.
А в прошлую осень... Нет, может быть, она долго не
оставила бы своего друга, если бы в ту холодную ночь нс по-
манил ее дикий красавец и не увел в далекую чащу.
И вот она снова пошла за человеком, только по-иному,
крадучись. Не беда, что сумерки скрыли его,— она умеет
«видеть» и ушами, и носом.
У ручья Дерябин сбросил рюкзак и поставил к дере-
ву ружье. Л рысь свернула на взгорок и устроилась в раз-
вилке орешины. Смотрела, как он припасал дрова, разжи-
гал костер, ужинал,— все, как в тот осенний вечер, толь-
ко теперь их разделяло что-то невидимое и неодолимое.
Впрочем, если бы он окликнул ее, она опять прыгнула бы
ему на грудь и обняла бы тяжелыми лапами. И все-таки
ушла бы к детям, к полюбившейся воле.
Поужинав, он смастерил зеленую постель, подложил
в огонь сушняка, лег и уснул. И рысь отважилась подой-
ти к нему. Прилегла у ног, замурлыкала, как кошка, не
сводя с него глаз.
Так она лежала, пока догорел костер. Дерябни, пере-
став ощущать тепло, проснулся и еще не успел открыть
глаза, как она прыгнула в темноту. Он подложил дров и
снова лег, а она неохотно побрела по сонному лесу.
На полянке, у молодой черешни, ей удалось взять
зайца. С добычей в зубах она перешла ручей, поднялась
по скалистому откосу к старому одинокому каштану и тихо
позвала: «Мрр, мрр...»
38

Из дупла вывалилась пара рысят. Принялись тормо-
шить зайца, урча и толкаясь. Третьего Джине пришлось
вытаскивать из гнезда самой. Слабый, он едва ползал и не
ел, а сосал кусочки мяса, которые клала перед ним мать.
Крепкие вскоре наелись и заигрались. А когда рысь
прятала в листве остаток пищи, они скрылись в дупле.
Только слабый все ползал и толкался носом о дерево.
Джина подняла его зубами, постояла, точно в разду-
мье, перед дуплом и вдруг пошла вниз...
В лесу синел рассвет. Из низин сочилась влажная све-
жесть. Какой-то дрозд уже настраивал голос. Встал и
Дерябин, рослый и жилистый. Потянулся и сказал себе:
— Что ж, начнем и этот день с чая.
Нашел глазами котелок и, пораженный, попятился на-
зад. Что в нем? Рысенок! Откуда?
Схватил малыша и, не переставая удивляться, спро-
сил:
Откуда зялся-то, шкет?
Рысенок таращил на него глаза и пытался пикнуть, но
звук не получался.
Потом у котелка, где вечером был вылит остаток чая,
лесник нашел две округлые, сплюснутые вмятины. Сра-
зу догадался: Джина, другая не решится. Начал звать:
— Джина! Джина! Ко мне!
40
Но лес отзывался шепотом листвы и нарастающим го-
моном птиц.
Можно бы отыскать гнездо Джины. А зачем? Ее ре-
шение отмене не подлежало. Дерябин ограничился изуче-
нием по следам ее ночных похождений. Вот и я услышал
от него этот рассказ. И рысенка Тобу, который жил у лес-
ника, увидел уже довольно крепкого и ловкого.
ЛИСЬЕ КОВАРСТВО
Не припомню, чтобы в наших горах был когда-либо
такой жестокий зной, как в то лето. Все от пичужки ма-
лой! до крупного зверя — откочевало в теснины высоко-
горий, к живым еще речкам, или укрылось в дуплах, но-
рах, в гущине зарослей, где сохранилась свежесть. Не-
давно шумевшие водой овраги теперь глядели на мир
плешивыми камнями: листва высыхала и осыпалась на
землю гремучими желобками. Под кронами деревьев,
где зной как бы аккумулировался, было жарче, чем под
чистым небом.
Я спешу к единственному «якорю спасения» к сы-
рой пещерке, примерно в километре пути, чтобы пробыть
в ней до вечерней прохлады. Но что такое? Справа от
тропы послышались пересвист, щелканье, кряканье...
Птичьи голоса сбивались в настоящую какофонию. А
ведь утром в этих местах не раздавалось ни единого голо-
са, не считая потрескивания цикад.
42
Сворачиваю с тропы под шатер леса, иду на шум, ко-
торый становится все гуще и отчетливее. Вот особняком
от других стоит дерево. Не такое, как все: крупное, свежее,
с -налитой соками листвой. А в кроне его резвятся птицы.
Как их много! Такое скопище пернатых можно увидеть
разве только на «птичьем базаре». Тут скворцы и дят-
лы, синицы и поползни, мухоловки и дрозды — кого
только нет в этом необычном рое! Что собрало их сюда и
чем они так довольны? Пока загадка.
Подхожу к дереву. Десятки вспугнутых пичужек взле-
тают от комля и скрываются в зелени кроны.
А вот и отгадка. Могучий корень вышел из земли,
изогнулся кольцом и снова ушел в глинистые недра, а в
кольце, как в чаше, - вода, чистая-пречистая.
Пью. пригоршнями. Холодная, здоровая влага, словно
настой Женьшеня, возвращает силы и будит доброе чув-
ство к природе, притупленное жарой. Наверное, глубин-
ная жила, встретив под деревом скальный барьер, промы-
ла среди корней ходок и удачно попала в готовую для нее
посудину. Пейте, кто хочет! Чудесный зодчий — природа!
Ухожу под соседнее дерево, чтобы не томить птиц. Нас-
лаждайтесь, друзья! И птицы густой россыпью бросаются
к воде. Пьют, плещутся, верещат кто во что горазд. А я
прилег на обомшелый камень и любуюсь чудом.
Но вот из бузиновой рощи, что подходит к каштану,
вывалилась, точно вышибленная пинком, лисица. Бока за-
пали, рыжеватая шубка местами свалялась и вздыбилась
щеткой, а из открытой пасти торчит, как перчина, воспа-
ленный язык.
Я затаился.
Лиса огляделась и бросилась ik воде. Птицы, словно из
мешка вытряхнутые, в-змыли на дерево. Припав на перед-
ние лапы, лиса жадно залакала из чаши. Отпугнуть?..
Нет, жалко. Тоже, видно, настрадалась от жажды, иначе
не отважилась бы бродить днем и в такой зной. Пусть
пьет, на всех воды хватит.
43
Долго опа не отрывалась от чаши. Нетерпеливые пти-
цы, осмелев, одна за другой начали слетать с дерева и рас-
саживаться вблизи на веточках, ожидая очереди.
И вдруг — короткий бросок, и неосторожный дрозд, те-
ряя перья, забился в лисьих зубах. И это тут, у источника
жизни! Какое коварство!
Вскакиваю, Бросаю в лису камень. Кричу:
Ах ты, вероломная! За это тебя из шкуры вытрях-
нуть мало!
В замешательстве она выронила еще живую птаху. Но
тут же снова сжала ее в зубах и нырнула в чащу...
После нападения птицы не решались спускаться к воде:
перепрыгивали с ветки на ветку и тревожно верещали.
Чтобы не мешать нм, я ушел.
Поднимаюсь на каменистый взгорок. Слышу, впереди
что-то дзинь-звяк, дзинь-звяк. Совсем близко позванивает,
а что, зелень мешает увидеть.
Выхожу на самый верх. И прямо передо мной — лиса.
Какой-то нерадивый зверолов не спустил пружины капка-
44
на на лето и, оказалось, кстати. Заднюю ногу лисы схва-
тила стальная пасть.
— Все-таки не ушла, плутня!
Лиса рванулась вперед. Потом сжалась и трусливо
заскулила. Жалость шевельнулась в моей груди. Но все
же я срезал в лещиновом кусте хворостину: накажу ее
хоть этим.
Вжих... вжих... вжих...— режет воздух хлесткий
прут, а я приговариваю:
Вот тебе птица! Вот тебе дрозд!
Лиса то рвется вперед, взвизгивая, то бросается к моим
ногам, угрожающе щелкая зубами. Однако капкан, рассчи-
танный на волка, держит крепко.
Но хватит с нее. Сжимаю ногой упругую сталь, дуги
капкана расходятся.
— Теперь беги,— говорю.— Да впредь не дури, а то...
Какое-то время она лежит без движений, а когда я под-
талкиваю ее ногой, вскакивает и убегает.
Шагах в пятидесяти она неожиданно остановилась. Гля-
нула на меня и круто свернула. Прямо через глыбы кам-
ней она побежала к... «птичьему раю».
Я пожалел еще раз и вот о чем: прут, которым я нака-
зывал, был тонок.
ХОЗЯИНА РЫЖЕИ ШУБКИ
Охотник Зернов придавил сапогом попавшую в капкан
лисицу и поднял над ее головой приклад. Еще секунда, и
зверек перестанет грести ногами шершавый снег, а в гла-
зах померкнет этот белый мир, расчерченный темными
мазками деревьев, ручьев и скал.
Меня обожгла мысль: а не последняя ли это лисица в
округе и не придется ли потом ставить ей памятник?
— Семка! — крикнул я. — Остановись!
Приклад дрогнул и опустился в снег. Продолжая дер-
жать лису, охотник посмотрел па меня из-под густых чер-
ных бровей. Сказал:
— Понимаю. Но и ты пойми: я — охотник, и это
моя работа. Если не можешь смотреть, отвернись.
Был он, конечно, прав, и я отвернулся. Зря я напро-
сился в напарники к Зернову. Пойти бы лучше в горы с
каким-нибудь природолюбом.
Когда я снова посмотрел на охотника, то он уже загре-
бал лисицу крупитчатым снегом. Она еще била лапами о
молодой дубок и судорожно вздрагивала.
— Такое наше дело. Тем и живем. И планы тоже име-
ем,— сказал он, глядя в сторону, на отбеленную выем-
ку. — На обратном пути заберем ее. А сейчас пойдем вон
к тому ручью. Там мои капканы на куниц и кошек.
Пока дошли до устья ручья, впадавшего в пенистую
речку, осмотрели десятка два капканов, расставленных на
бревенчатых переходах, и сняли две куницы-белодушки.
Бить не пришлось: все они были неживые.
Разговор не вязался. Вроде что-то невидимое встало
между нами. Речка плескалась в своем тесном ложе и
яростно бросалась на скалы, точно хотела убрать их с пу-
ти. Зернов долго смотрел на стремительный поток. Потом
сказал:
46
Вертайся-ка. Собери улов и отнеси в балаган. А я
пройду по Сосновой балке. Там у меня еще капканы.
Я с радостью пошел назад. По пути положил в рюк-
зак застывших куниц. Но, подойдя к лисе, увидел у ее заб-
рошенной снегом головы продушину, а ее огнистая шерсть
едва заметно вздрагивала. Живая?! Не может быть! Но,
подняв ее за шубку, ощутил под пальцами теплоту А в пути
отчетливо почувствовал за спиной в мешке возню. На ду-
ше стало радостно, и я не заметил, как побежал к темнев-
шему впереди балагану Скорей отогреть, спасти!
Балаган, срубленный когда-то охотниками в пять вен-
цов и накрытый дубовой щепой, обветшал и прогнил, но
еще не пропускал воду, держал тепло и был удобен для ноче-
47
вок. Двери плотно прикрывались. Посредине — каменный
очаг, у правой и левой стен — деревянные нарки для
спанья. Все застлано сухим трескучим папоротником.
Положил рюкзак, смотрю, лиса забарахталась сильнее,
чем в дороге. Бросил на тлеющие угли щепок, раздул
огонь. Развязал рюкзак и сделал шаг назад. Вдруг из не-
го выткнулась острая мордочка и уставилась па меня.
Шагнул вперед — лиса мигом .выпрыгнула и, приседая на
поврежденную капканом правую заднюю йогу, ушла в тем-
ный угол.
Ни за что, думаю, не позволю Семке убивать. Приру-
чу и отдам ребятам в школьный живой уголок. А то у них
там одна мелюзга...
Давно просят они принести им какого-нибудь большого
зверька. Вот и вчера, когда мы с Зерновым собирались в
горы, приходила юннатская делегация, напоминала
зверьке. Что же, теперь, кажется, будет у них настоящая
лиса. Пусть ухаживают, наблюдают. Сколько же она про-
была в капкане? Сутки? Двое? Здорово, пожалуй, оголода-
ла. Протянул вперед кусок вареной свинины, начал осто-
рожно подходить. Вытянула шею, понюхала, фыркнула и
ускакала в другой угол. Не голодна или, может, не ест
свинину? Нашел в Семкиных запасах вяленую козлятину.
Подал — схватила. Прилегла на папоротнике, начала
жевать.
На дворе, когда я запасал на ночь дрова и ходил к
ручью по воду, солнце уже собрало с гор лучи, и синий
вечер залег в ущельях. Вернувшись, развел большой ко-
стер. Скоро явится Семка. Как он отнесется к ожившей
лисе?
Уже в сумерках под его ногами послышался скрип
примороженного снега. Вошел, плечистый и сутулый, бро-
сил у двери шкурку дикого кота и, словно продолжая свои
думы, пробасил:
Не знаю лучше куничьих мест, чем в Сосновом, а
поймался только этот мышатник, — кивнул он на шкур-
ку.— Ни одного куничьего следа. Как будто перекочевали
куда... Ну что ж, сниму шкуры с лисы и куниц, а потом —
за ужин.
Я посмеивался в душе, когда он, выложив из мешка
куниц, недоуменно уставился на меня.
— А где рыжая? Не принес, что ли?
— Как же, — говорю, — принес. Но дай слово, что не
убьешь ее.
Жива, значит? — И увидев в углу лису, закончил с
иронией: — Живуча! Придется еще раз.
Не смей, Семен!—твердо сказал я, встав перед
ним. — Школьникам для живого уголка отнесу.
Он сердито ругнулся и начал молча готовить свой «Юж-
ный» суп, который очень любил и брал в лес десятками
пачек.
Когда ужин был готов, он отставил котелок, чтобы пи-
ща немного остыла, прилег на свои нарки и сразу задре-
мал.
Лег и я, но только притворился спящим. Смотрел
вполглаза, что будет делать лисица. Не будет же опа такой
спокойной всю ночь. Вот она осторожно подскакала ко
49
мне. Понюхала руку, прислушалась. Потом приблизилась
к Зернову. Постояла возле него. Затем обследовала дверь,
посмотрела на потолочный дымарь. Направилась к котел-
ку с супом. Сдвинула носом крышку, хлебнула раз-другой.
Суп был, видно, еще горяч для нее, и она начала обсле-
довать стены, мягко похрустывая папоротником.
Как хотелось ей уйти в родную стихию! Мысленно я
ставил себя на ее место. Наверное, я перебрал бы десяток
возможностей, чтобы стать свободным, и воспользовался
бы какой-то из них, пусть даже неудачно... А что если
отпустить ее, пока Зернов спит? Нет, ее очень ждут ребята.
У них ей будет хорошо. Окрепнет, наберется сил, привык-
нет к людям.
Остановилась, наконец, у того места стены, от которо-
го потягивало морозцем. Долго скреблась там, помахивая,
как фонариком, концом хвоста. И вдруг затихла. Сделала
гнездо и улеглась? Не верилось. Приблизился, посмотрел.
Лисы не оказалось, а под папоротником в стене дыра.
Бревно там сгнило, и ей не стоило большого труда, чтобы
сделать в нем лаз.
— Семен,— кричу,— проснись! Лиса ушла!
Охотник сразу сел и, шумно зевнув, спросил:
Сам, наверное, выпустил?
Нет, ушла. Вон там в гнилом дереве сделала щель
и только что выбралась.
Зернов схватил ружье, и мы выбежали из балагана.
Над горами висела полная луна, и снег был расписан
хитро сплетенными тенями. Лиса метрах в пятнадцати
темным шариком катилась в низину.
Подержи,— сунул мне ружье охотник.— На трех
лапах не уйдет, догоню.
Он быстро нагнал лису. Но почему-то не взял. Остано-
вился. Бросал в нее снежками, пока она скрылась за уль-
трамариновым увалом.
Вернулись в балаган. Я не стал спрашивать, почему он
не поймал пленницу. Это можно было понять по улыбаю-
50
щемуся лицу охотника. И еще по тому, как он, хлебая суп,
впервые интересно говорил о повадках зверей, сожалел о
том, что в лесу все меньше становится дичи.
И уже в полусне до меня дошло:
— Брошу промысел. Пойду лесником или егерем.
Сонливость вдруг прошла. До спа ли, когда рядом с то-
бой зверобой перерождается в зверолюба? Хотелось ска-
зать Зернову, что-то важное, запоминающееся, но свежих
и точных слов не приходило на ум, а обычные не достигли
бы цели, напротив, могли бы, пожалуй, повредить. Сожа-
лел, что ребята и на этот раз не получат в свое распоряже-
ние большого зверька. Но пусть потерпят, старая лисица
могла н не прижиться в неволе. Веспой постараюсь оты-
скать ее гнездо и взять для детей малыша. Это будет
вернее..
СОЛЕНАЯ ВОДА
Орешина, под которой мы отдыхали с лесником Дени-
сом Глуховым, стояла на жухлой полянке и напоминала
постового в накидке из зеленых лоскутиков. Летний зной
выпаривал горную округу, и к небу шли прозрачные об-
лачка, чтобы потом вернуться на землю дождем пли гра-
дом.
В горах мы пробыли дольше, чем рассчитывали, и еще
вчера из провизии осталась только коробочка соли. Наст-
роение было прескверное. Денис дремал, нацелив сивую
бородку в листву дерева, а мне не спалось: мучили духота
и боль в натруженных ногах, отчаянно хотелось есть.
Вот на суховатую Денисову руку села пчела. Крылыш-
ки оттопырились, брюшко дробно пульсировало. Тоже, из-
мученная зноем, решила отдохнуть.
Лесник открыл глаза. Оперся на локоть. На лице поя-
вилась добрая улыбка.
— И ты умаялась... Еще бы! С цветка на цветок по
такой жаре. И цветы еще найти надо. Вон как прижари-
ло все, — говорил он пчеле. — В гости бы позвала, медком
накормила. Видишь, подбились.
Пчела оживилась. Пробежала на конец Денисова указа-
тельного пальца и круто обернулась: медок, мол, есть, да
не про вашу честь — и полетела к лесу.
Проводив ее глазами, Глухов тихо запел любимую:
«Уж ты сад, ты мой сад...» Я ждал, что он, как всегда,
перейдет с песни на рассказ о чем-нибудь интересном из
своей долгой жизни. Но он пел и пел, тягуче, баюкающе,
и я уснул под его голос...
Кончай-ка, парень! Дома доспишь. Пчелы в гости
зовут, — дошло до меня сквозь глубокую дрему.
Пчелы в гости? Ерунда! Но, слышу, жужжат. Показа-
лось, на самом деле зовут. Открываю глаза. Денис заки-
52

дывает за спину рюкзачок и ружье, берет свежевыдолб-
ленное корытце с какой-то жидкостью. Вокруг него мель-
тешат и звенят пчелы.
— Поспеши! Медку поедим — и домой,— сказал он
мне и понес корытце к опушке.
Пчелы полетели за ним. Пошел и я.
Миновали полянку ,и сухую плешивую промоину Вош-
ли в перестойный каштанпик, полный влажного жара.
Углубляемся в рощу. Глухов с пчелами впереди, я за
ними. Как он приручил пчел и что все это значило — не
понять.
Вот лесник остановился. Начал присматриваться к де-
ревьям. Потом поставил корытце, сбросил рюкзак и ружье.
Пошел к каштану с усохшей верхушкой и уродливыми сучь-
ями. Там кружили пчелы. Догадался: каштан — пчелиный
дом.
Любопытно, что в корытце? Оказалось, чистая соленая
вода. Пчелы садились на плавающие соломинки и жадно
припадали к воде. Очередная Денисова «шарада»!
А он уже открывал охотничьим ножом пчелиную «кла-
довку».
— Собери сухих гнилушек. Придется дымком подку-
рить,— прокричал он мне.
Через несколько минут котелок был наполнен сотами и
«кладовка» аккуратно закрыта.
Когда под одним из деревьев мы ели ароматный мед,
запивая его водой из фляжек, Денис все посматривал на
меня глазами мудреца и улыбался. Наконец заговорил:
В лесу надо всегда со смекалкой быть. Без нее, как
без доброго ружья, лесник — не лесник, охотник — не
охотник... Тебе было байдуже, когда пчела села мне на ру-
ку. А я подумал: недалеко пчелиное гнездо. И еще вот о чем:
сушь, взяток слабый, пчелам нужна вода, а она теперь,
сам знаешь, километров за пять отсюда, не налетаться. Я
и решил их напоить, а сам смотрю, куда летят. Вот и по-
вели они меня за собой.
54
Но почему соленая?— недоумевал я.
Просто они такую больше любят. Наверное, и им
нужна соль, как там. — Он побулькал из фляги, стара-
тельно вытер бородку и заключил: Получается так: мы
служим природе, а она — нам. Иначе как жить?
Мед вернул нам силы, и горный путь стал куда легче.
с природой наедине
СЕМЕЙНЫЕ ДЯТЛЫ
В перестойном ольшанике работал дятел: выбирал дере-
во под семейный очаг. Прикогтится, пробежит снизу вверх
спиралью, остучит, ослушает — нет, не годится. То лесина
слишком крепкая и сочная, то трухлявая, может обло-
миться. А ведь будут дети!
Только, наверное, на десятой ольхе он радостно прове-
рещал: нашел, сюда! Прилетела будущая мать. Тоже бе-
гала, тукала клювом — не ошибся ли благоверный? На-
конец одобрительно гикнула: согласна.
Не теряя больше времени, дятлы запустили свои доло-
та. Сроки жесткие, многие уже отстроились...
Я стал чаще бывать в этом ольховом распадке. По не-
свежей посорке у дерева понял — строительная часть окон-
чена, по полуденной смене птиц в гнезде — высиживает
яйца, по частым прилетам с кормом — появились птенцы.
Ну и аппетит у малышей! Дятлы таскали и таскали
крупных муравьев, червей, короедов, личинок, а птенцы
все раздирали рты: мы голодны!
Раз пришел и вижу: над знакомым окошком еще одно,
вроде второго этажа. Понятно: вконец измученные дятлы
выдолбили себе особнячок. Кто-то кормил детей, а кто-то
мог отдохнуть в покое.
Однажды под вечер дятлиха прилетела с кормом и, как
обычно, поскребла у окошка когтями: а ну, дети, ко мне!
И в черном кружке появились открытые рты. Это увидела
и куница, которую я приметил на соседнем дереве. Навел
на нее бинокль: шея вытянута, ушки вздрагивают.
Как только кормилица улетела, куница соскочила со
своего поста и мигом к дуплу. Сунулась — один нос во-
56
шел. Нервно забила хвостом по коре. Надо, думаю, пуг-
нуть свистом. Пусть занимается мышами, а будущих лес-
ных докторов оставит в покое. Но не потребовалось.
Удар по голове! Еще удар и еще! Хищница не спусти-
лась, а сорвалась с дерева. Кувыркнулась на землю и про-
пала в подлеске.
57
Это дятел-отец, отдыхая в спаленке, услыхал скребки
чужих когтей. Прыгнул на шею слишком увлекшейся ку-
нице и применил грозное оружие. Не суй, проныра, нос
куда не следует!
ЛЕСНОЙ ПАТРУЛЬ
На орешине пел дрозд. Красиво и содержательно,
почти по-соловьиному. Звон пчел в каштановом цвете, по-
гудка речного переката в низине и барабанная дробь дятла
в зеленой глуби как бы аккомпанировали солисту.
Хорошо! Даже топот возвращавшегося с охоты ежика
не был лишним в этой музыке.
Причуяв меня, еж остановился. Подул носиком в па-
поротниковый стебель. В угольном глазке — тревога. На
иглах — и ящерица без головы, и старый гриб, и сухая
прошлогодняя груша, и соленый огурец, наколотый на
чьем-то привале. Работящий домовитый 'зверек!
— Ну, чего оробел?—говорю.— Давай знакомиться.
Шагнул к нему, а он —в котышку и лег неприступным
репьем: иди-ка, дядя, своей дорогой.
Он лежит, а я рядом сижу. Он, наверное, думает, как
поскорей удрать, а я опять ухожу в лесную музыку.
Вот ежик несмело выдвинул носик и лапки. Встал. И
только бы мне заговорить с ним, как на берегу отчаянно
завопила лягушка. Пропал «аккомпанемент», и голос «со-
листа» едва прослушивался в трескучем надсадном кри-
ке.
Догадался: лягушку схватил уж. И ежик, кажется, по-
нял это: повернулся на крик, принюхивается.
Вот что, друг,— говорю ему.— Назначаю тебя
патрулем. Пойдешь туда и наведешь порядок. Ясно? Вы-
полняй!
Он, словно поняв меня, застучал ножками вниз по плит-
няку. На иглах — только огурец, остальное валялось воз-
58
ле меня. Да и что это за добыча в сравнении с той, кото-
рую можно взять на берегу!
Фальшивая нота, так грубо ворвавшаяся в чистую ме-
лодию, затихла. Молодец, колючий патруль!
ФОРЕЛИ И ВЫСОТА
Речушка Бабучек маловодная, неприметная. С ломки-
ми зеркальцами у скал и тесными незвонкими перекатами.
А форели в ней было много. Правда, некрупная, но не
нуждалась в живце — шла и на червяка, и на рачка, и да-
же на слепня. Та заводь, у которой я удил, считалась гра-
ницей обитания рыб на Бабучке. Путь вверх преграждал
высокий и крутой водопад.
Закончив лов, я устроился у воды и жалел, что солнце
убрало с нее свой рисунок водопада. Он был куда красивее
натуры. Оставалось просто смотреть на каменный желоб,
окаймленный зеленью самшита и азалиевика, на катив-
шийся с огромной скоростью тугой поток. Какая силища!
Турбину бы ей!
Почти на середине водопада неожиданно увидел плы-
вущую против течения форель. Неужели одолеет? Нет,
плеснулась и скрылась в буруне.
А может, есть такие, которые выходят? Подсел ближе.
59
Смторю. Вдруг из пены поя-вилаь рыбка покрупнее. Мед-
ленно, но уверенно пошла вверх. У этой надежный метод.
Временами она высовывалась из воды почти наполовину.
Работали только брюшной плавничок и хвост. Это повы-
шало скорость. Вот добралась до верхнего загиба воды и
скрылась. Хотелось крикнуть: «Браво!» —так обрадовала
ее победа.
Но одна ли она ловка и сильна? Сидел, ждал. Вот берет
препятствие другая. За ней — еще и еще... Некоторые, на-
верное, малоопытные, возвращались с полпути.
Что вело рыб на такой немыслимый приступ? Поиск
сытого покоя? Избыток сил и резвости? Или, может быть,
зов новых высот? Этого нельзя было понять.
Бывал я потом и за водопадом. Форели там оказалось
много. Она спокойно плавала на тиховодьях. И ничего не
было сверхособенного. Хорошо освещенные, богатые кор-
мом и скрытые от рыболовов места были просто вроде рыбь-
его санатория. Нагулявшись здесь до конца лета, форели
спускались к большим речкам на нерест. Потом, с моло-
дью,— опять сюда.
И все-таки форели — отменные верхолазы. Можно
сказать — рыбы-молнии!
РАСПЛАТА
В неодетом ранневесеннем лесу рассвело настолько,
что было видно, как медведь выбирал из листвы прошлогод-
ние каштаны. Ел и урчал свою песенку Исхудавший за
зиму и лохматый, он казался не диким, а ручным, по
неухоженным.
Когда свет оконтурил горы и подрумянил выгрева,
медведь насытился. Напился из ручья припадкой. Пошел
косогором недалеко от моего тайника. Ни качнувшейся ве-
точки, ни треска не оставлял за собой. Подушечки ступней
мягко ступали на сушняк, и если треснет, то глухо.
Но вот что-то заинтересовало его у дуплистого дуба.
Потоптался, посопел. И вдруг сунул лапу в отверстие и
ловко, как рукой, выгреб из дупла серый комочек. Осмот-
рел находку и зашлепал по ней лапой. Прихлопнул он и
другой такой же комок. Положил их друг к другу и, рабо-
тая передними лапами, забросал лесной ветошью.
С кем он расправился? Только собрался пойти посмот-
реть, как из черничника выпрыгнула дикая кошка.
Котята?! 'Какая жестокость!
Кошка сунула голову в дупло. Потом разгребла хол-
мик. Позвала голосом, потрогала лапой. Ни отклика, ни
движений. Шерсть на ней вздыбилась. Хрипло простонав,
она бросилась прыжками по медвежьему следу.
Решила отомстить? А что она, маленькая, сделает лес-
ному силачу? Прихлопнет и ее, как котят, — на том и
кончится.
61
Спешу за пригорок, куда ушли звери. Там их не ока-
залось. Дальше иду, к перешейку, поросшему бучин-
ником.
И вдруг с сопением и 'стоном мчится навстречу мед-
ведь. Я едва успел отскочить за дерево. На его спине —
кошка. Вцепилась когтями в шкуру и рвала ее зубами.
Шерсть зверя набухала кровью...
Там, где они скрылись, я высмотрел мертвое дерево,
похожее на согбенного человека с дубинкой в руке. Фигу-
ра точно замахнулась на кого-то, но природа остановила
удар. Подумалось: преступление и возмездие всегда ря-
дом: сделал зло — к расплате!
ГРУШЕВАЯ КАПЕЛЬ
Из серой чащи шагнула к поляне грушина и останови-
лась у опушки, точно вдруг застеснялась своей обломлен-
ной верхушки и неприличного дупла.
По-зимнему лысое и полусонное, дерево было обвеша-
но плодами. Капало ими, как слезами, в прикоржавленный
снег. Груши сбивал дятел в белом нагрудничке. Обопрется
хвостом о сучок, клюнет раз-другой — и пролетит золоти-
сто-зеленая капля. Казалось, птичка помогала дереву оп-
лакивать свою старость...
Было, рассказывали, так. В трудное время ушел чело-
век по кабаньему следу в эту лесную глубинку. За сча-
стьем-долей будто бы. Врубился в ольховую заросль, врос
в нее жильем, огородом, садиком. Окоренился и начал
жить сытно. А потом понял: счастье — не в пище единой.
Протоптал обратную тропу н людям. Пусть небогат стол, но
вместе с друзьями.
После того прошла груда лет. От труда человека оста-
лись только полуодичалая поляна, частицы каменной
кладки и эта старая грушина, названная людьми по фами-
лии бывшего хозяина — Лютовой..
Я доставал из снежных кармашек плоды. Сочные, вкус-
62
ные, хотя и жестковатые. Разумен был садовник. Надо же
вырастить такую зимостойку! Одно тревожило: умрет де-
рево, а с ним — память о человеке. Дичков много вокруг,
но они не заменят чудо-дерево, зачатое от прикосновения
умелой руки. Весной надо непременно привить молодняк
этим сортом.
Однако меня опередили. Вон лесовка уже окультурена.
А вон — еще... И какие крепыши! Через год-два будут с
урожаем,
Доброе дело человека продолжают другие. И это —
закон жизни. Не умолкать в зимы грушевой капели у Лк>
товой поляны. Не умолкать!
СОЛНЕЧНЫЙ ЦВЕТОК
Густолесье скрывало дали. Только по яркости неба над
головой определил: солнце отрывалось от гор. В распад-
ке же, где я заночевал, было еще сумеречно, свежо, и
деревья мылись густой росой. Каштаны едва расцветали,
но уже пахло медовыми куличами.
Ждал от природы необыкновенного, волнующего. От-
кровения какого-нибудь. А она молчала, словно обдумы-
вая, чем бы удивить.
Наконец выдала... В ультрамариновом подлеске вспых-
нула желтая звездочка. Косой лучик ткнулся в низовую
листву чинары и обломился в пей. Подумалось, встретил
волшебный цветок папоротника, за которым так много и
безуспешно охотился в детстве. Вот он, всесильный,—
бери! И открылся не в опасную ночь, а спокойным утром.
Вспомнил я, сивая голова, о детском увлечении и опять
вроде ребенка стал. Заволновался. Бросился в заросль.
Успеть, пока не отцвел! Колючие лианы хватали за одежду,
не пропускали. Вырывался — и вперед, вперед!
Оставалось протянуть руку, когда лучик оборвался и
цветок погас. Не успел, неторопь! Отцвел!
63
Но улеглось волнение, с ним отошло и детство. Что же
светилось? Там, где должен быть цветок, нашел всего-
навсего кожистый листок держидерева. Безвременно по-
желтевший и залитый росой. Луч, оказывается, шел не
снизу, а сверху, через щелку в листве, как через нетуго
сжатый кулак. Пока я одолевал заросль, солнце отошло
от щелки и цветку — конец.
В подлеске вспыхивали новые оранжевые цветы. Да не
такие лучистые и яркие, как первый, и не волновали, не
звали к себе. Ведь тот, первый, был не только солнечным,
но и волшебным.
РУКА ПРИРОДЫ
Стройная чинара как будто только что выпрыгнула из
чащи и, пораженная глубиной простора, замерла на креп-
кой ноге над коричневой осыпью. Там ее и нашло солнце,
отделившееся от голубого перевала, — нашло и надело
на нее, красивую и смелую, золотую корону. Обдуваемая
ветерком, она робко улыбалась.
Вот на чинаре, на высоте двух наших ростов, означился
поясной портрет женщины. Светотень не проработала де-
тали лица, но и без того рисунок живо напомнил мне
знаменитую Джоконду. Даже тревожно стало: вдруг к
дереву протянет руку великий Леонардо? Смотрел на
рисунок, как на чудо, с неуемным волнением.
Портрет, однако, экспонировался мало. Когда изобра-
жение распалось, между чинарой и солнцем увидел двух
подростков — дубок и каштанчик. Это, стало быть, они
спроэцировали свет и тень на дерево и вместе с солнцем
составили «талантливую руку».
Какая удача — попасть в мастерскую природы именно
в то утро и именно в нужное время обратить внимание на
дерево, избранное природой для творчества. И еще думаю:
человечное, как этот нерукодельный рисунок, — всегда
просто, правдиво, разумно.
64
ПТИЧИЙ СТАРШИНА
Сгущались летние сумерки. Но птицы все старались:
звенели серебряными бубенцами. А какой-то дрозд, при-
строившись на каштане у моего ночлега, так упоительно
заливался, что, казалось, вот-вот сорвет голос.
Темнеть начало. Где-то вдали сонливо прогугукала
сова. А ну, мол, весельчаки, отбой!
Птицы закрыли рты. Но мой сосед, как видно, оглу-
шенный своим же вдохновением, не послушал команды,
продолжал петь. А когда затих, чтобы собраться с духом,
то уже совсем близко раздалось угрожающее: «У-у-ууу!»
А ну, мол, подать сюда возмутителя порядка! Больше с
каштана не раздалось ни звука. Попробуй пикни перед
такой грозой!
Наступило совино-сычиное время. Но было слышно не
только их. На близком болотистом озерке гомонили ква-
кушки. Ночные пернатые старшины им не указчики. Вот
если свои — ежик или уж — тогда другое дело.
3 Глаза лесной чащи
66
ПРИРОДА И МЫ
ХОЛОДНЫЙ КАМЕШЕК
Иногда мне попадался на глаза неудачный' снимок мед-
ведя, сделанный ночью года три тому назад, и я, посмеи-
ваясь, показывал его Геше: помнишь, мол? Он мрачнел и
уходил из комнаты...
А было так. Пошли мы с Гешей в дальний лес. На фото-
охоту. Днем ничего путного не «подстрелили». Остались
на ночь у одной из звериных троп. Лампа-вспышка у нас
сильная: кромешную тьму обратит в день.
К полуночи, слышу, подходит медведь. Трещит, поса-
пывает, не чует нас. Это я, опытный, узнал, а Геша,
новичок, прошептал:
— Кто, по-твоему?
— Сам,— отвечаю многозначительно.— Генерал Топ-
тыгин!
Сказал и почувствовал, как он мелко задрожал у меня
за спиной, задышал жаром в шею. Ничего, думаю, привы-
кай, когда-то и я волновался.
Горел он, горел и вдруг проговорил у самого уха:
— У меня во рту блестит.
Надо бы сказать «пересохло», но он плохо владел со-
бой. Может, думаю, помешать съемке, придется чем-то
отвлечь. Выколупнул из земли холодный камешек и вло-
жил его в Гешину руку.
Зажми туже, пройдет!
И сразу ни дрожи у него, ни жара. Поднял я фото-
агрегат, надавил кнопочку. Ярко мигнуло. Успел увидеть:
медведь к нам задом. Должен-обернуться после сполоха.
Но вторым разом снял пустоту. Удрал он потихоньку из
зоны вспышки.
Гешу, понятно, обижал тот ребячий страх, о котором
66
напоминал ему снимок. Но сегодня, посмотрев на фото, он
тоже, как и я, усмехнулся и сказал солидно:
— Теперь обошелся бы без камешка.
И я понял: Геши не стало — есть Геннадий.
ЦАРЬ-КОЛОКОЛ И БЕЛКА
На ромашке работала пчела. Митька Жиганов, флег-
матичный паренек, по-ребячьи подобрался к пей и захлоп-
нул в спичечный коробок.
Слушал, как она «жундит». А когда надоело, вырыл
ножом ямку и схоронил живую в коробке.
— Зачем ты? — спрашиваю.
Ухмыльнулся. Сказал:
Так... От нечего делать.
Потом шли с ним лесом. Увидел он белку на грушевом
суку с грибком в лапках. Запустил камень, который прямо
под ней стукнулся о дерево. Уронив гриб, белка опро-
метью бросилась по ветвям в чащу.
3*
67
— А это зачем?
— Во заладил: зачем, зачем. А на кой она? Мотается
по лесу, фрукты переводит. Какой нам от нее толк?
По его выходило: все земное обязано доказывать чело-
веку свое право на жизнь, оправдывать перед ним свое
существование. Вот куда он замахнулся камнем!
—- Ты говорил, что недавно был в Москве, по Кремлю
ходил.
— Ну? — насторожился он.
— А не подумалось ли тебе, что, скажем, и царь-
колокол бесполезен? Его же не стригут, не доят и на мясо
не разделывают.
— Брось разыгрывать. Тот колокол — не белка ка-
кая-нибудь, а экспонат древности, есть на что посмотреть.
— А если белка — тоже экспонат! Да такой, который
в отличие от колокола, нашими руками не создать. И пче-
лу, которую ты закопал, нам не изобрести. Об этом не
думал?
На это он, видно, не нашел, что возразить. Шел молча
позади. Вдруг повернул назад.
— Ты что? — удивился я.
— Так... Раздумал... Пойду домой.
Вечером на обратном пути я увидел у ромашковой
полянки пустую ямку. Интересно: жива еще пчела?
ЛЕСНИЧКА
Темнело. Лещинник, уже тронутый осенью, подступал
к ручью хмурой гатью. Со скалы в заводенку падали тугие
капли. Они словно перекликались: «Ты?» — «Я!» —
«Ты?» -* «Я!» — и это смягчало едкое чувство одиноче-
ства. Тут и решил я поселиться на ночь. Дрова и вода есть,
тихо и покойно — чем не дом?
Но только сбросил рюкзак, как увидел внизу над своим
ручьем огонек. Кто там обосновался? Такой же лесной
шатун, как я, или кто-то недобрый таился в глухомани?
Да что гадать? Кто бы он ни был2 двум кострам рядом не
69
гореть. Доброго человека встречу — мочь скорее пройдет,
недоброго — может, узнаю, с чем он пришел.
Костерок, окаймленный ломким ореолом, потрескивал
на -стороны искрами, точно живыми светляками. На сош-
ке — котелок. Человек на обломке лесины протирал ружье.
За ним — силуэт легкого шалаша. Всматриваюсь из мут-
ной тени в «робинзона». Хотелось заранее понять, кто он и
что делает в горах.
Но что такое? Кажется, женщина! Ну да, она. В этом я
окончательно убедился, когда она, поставив ружье к стенке
шалаша, повернулась в мою сторону и сказала:
— Чего остановились? Идите к свету.
Мягко сказала, спокойно, а мне эти слова выстрелами
показались. Как она увидела меня во тьме?
Подошел. Снял рюкзак. Поздоровался.
— Добрый вечер! — ответила. Серые глаза смотрели
широко и остро, как у ночной птицы.
— Не напугал? — спрашиваю.
А чего в вас страшного? — усмехнулась она озор-
но. — Я слышала, как вы еще в балку ломились. А если
человек идет по лесу, как горец на скрипучей арбе едет, то
он, по-моему, честен и добр... Что же стоите? Садитесь.
Она заправляла кипяток чаем и сахаром, а я рассмат-
ривал ее лицо. Свежие, чуть припухшие губы, уверенно
вздернутый носик и румянец на смуглых щеках очень
молодили ее. Только морщины у глаз, как птичьи следы,
да стойкие прорези на крутом лбу напоминали об уже нема-
лых годах.
Перехватив мой взгляд, она жестко спросила:
— Кто вы и что делаете в горах?
Я назвал себя. Сказал, чем занимаюсь. Брови ее при-
поднялись, в глубине глаз засветилась радость.
— Так это, значит, вы предлагали, кроме всех иных
мер, лишать замеченных в браконьерстве трудовых отпус-
ков? Помню, читала.
Я обратил, наконец, внимание па ее форменные гимна-
70
стерку и брюки. Мирнава! Кто же еще? Другой лесиички в
этих местах нет. Вот какая она, «хозяйка зеленого дома!»
— А это вы, — говорю, — заставили директора нашей
промбазы за покушение на оленя перенести в горы два
центнера соли-лизунца?
Вовсе не два, много меньше. — Она мягко усмехну-
лась. — У него ожирение сердца, и я едва самого его
доволокла от Хаса. Хлюпок, а туда же, в браконьеры...
Да что о них? Давайте пить чай. — Выложила из рюкзака
на салфетку домашние припасы, сняла с сошки котелок. —
Кружка у вас, надеюсь, есть? А то я не собиралась прини-
мать гостя.
— Найдется, — говорю. — Такие гости, как я, обязаны
носить шансовые инструменты.
Много я слышал с Галине Мириовой. Рассказывали,
например, что вскоре после Отечественной какой-то заез-
жий фотокорреспондент женился на этой «дикой серне» и
увез ее в город. Но не прижилась горянка к городскому
двору. Года через два с сынком Веней па руках она вер-
нулась в родное село. Говорили, что она смеялась и пла-
кала, глядя на горы, пила из каждого ручейка, попадав-
шегося на пути. Что случилось между ней и мужем, так
никто и не узнал толком. Любопытным Галина говорила:
«Хорошо жилось — не работала, одевалась модно, в театр
ходила... В общем, как сыр в масле...» На вопрос, почему
разошлась, отвечала туманно: «Слишком, мол, хорошо —
тоже нехорошо». Тогда же она поступила в лесную охрану
и, оставив родное село, ушла с матерью и сыном на дале-
кий лесной кордон. И здесь, в теснинах гор, она нашла
свое призвание.
— Ну 'как чай? — остановила она ход моих мыслей.
— Отменный! Не пойму только, чем приправлен.
Эх вы, натуралист! Даже вкуса иван-чая не знаете.
— Что поделать,— говорю,— не все сразу. Хожу
вот, учусь.
О многом хотелось спросить эту лесную фею. Но бы-
ло как-то неловко приставать к ней с расспросами.
7!
Так ничего и не боитесь? — опять спросил я.
А чего, по-вашему, надо бояться?
— Как же? Звери, человек злой и вообще... жен-
щина вы.
О лешем бы еще вспомнили, — блеснула она усмеш-
кой. — Со зверями я дружна с детства. А злой человек
пусть меня боится. Женщина вовсе не слабее мужчины,
если она здорова и не белоручка. Меня пугает не это...
Она вдруг насторожилась. В притаившейся за костром
тьме что-то заскреблось и застучало: дук-дук-дук, как
палкой по дну ведра.
Ну, задам я этой нахалке! — пообещала Мирнова
невидимому возмутителю порядка и стремительно растая-
ла в темноте.
Что там произошло? Предположить было можно, а точ-
но не сказать. А вот она словно нешифрованную радио-
грамму прочла. Я бросил в огонь сушняка — тьма отступи-
ла и затаилась шагах в пяти.
Вот тишину резанул свист. Что-то закопошилось, за-
шуршало в прикоржавленной листве. И опять — покой.
Его не нарушали, а подчеркивали шум ручья и треск
валежа на костре.
Вернулась лесничка неожиданно. Возбужденная, с
беретом в руке. Села на прежнее место и облегченно
вздохнула.
— Куница ловила белку. Такая настырная, не угомо-
нишь. Как будто белки для того и живут, чтобы их съеда-
ли.— Легким движением убрала волосы подберет и,
продолжая прерванный разговор, сказала: — Я боюсь
другого. Малодушия перед природой и всем созданным ею.
Взять хотя бы зверей. У них же не то что у нас — нет ни
суда, ни милиции, им некому жаловаться на свои беды. Их
заступники — только мы. Но есть люди, которые смотрят
на природу прямо-таки по-волчьи.
Подбросила в огонь недогоревшие концы дров. Поду-
мала, глядя во тьму мимо меня. Снова заговорила:
72
— Идет такой по лесу и примеривается: это ему годно
а это нет. Как будто все на земле подходит под эту мерку.
Ненужное ему — пусть само гибнет, а нужное — он погу-
бит. Для таких нет ни красот, ни ценностей. Есть одно: бей-
дери. Одни кромсают кору деревьев ножами на память о
своей дикости. Другие, чтобы собрать орехи, рубят под
корень саму орешину или, чтобы сварить уху, морят в
заводи все живое. Есть которые поджигают подлесок и по
гарищу собирают жареные каштаны. Им бы закрыть все
двери сюда и — наверно, вы правы — не давать таким
обычных отпусков, а учить их в отпускное время поведе-
нию в лесу... Невосполнимой потери сокровищ наших
гор — вот чего я боюсь...
В лесу опять стало тревожно. Истошно захохотал
филин. Зашуршал подлесок. Кто-то отчаянно вскрикнул и
протопал по взгорку за шалашом. Лесничка схватила
ружье и, щелкнув на бегу курками, опять пропала в ночи,
как в пропасти.
Бросился я за ней, чтобы при необходимости помочь,
но в десятке шагов больно ушиб ногу о камень и вернулся,
досадуя на свою неповоротливость. Привычное чувство
превосходства над всякой дичью начало таять во мне,
казаться худым спутником. А она, Галина Мирнова, пожа-
луй, никогда и не думала о таком превосходстве. От того,
кажется, и природу мы любим по-разному: я любуюсь ею,
без вмешательства, а она несет ей добро.
Где-то за увалами хлопнул выстрел, и его раскат смутил
птичий покой. Ждал лесничку с тревогой, как в былое
время фронтового друга из разведки. Чью жизнь отстаива-
ла? Кого жалела и кого наказывала? Удивительная
женщина!
Пришла усталая, но довольная. И не одна — с косу-
ленком на руках. Поднесла его к свету. Из раны на шее
сочилась кровь, и малыш бился в ее руках и дрожал.
— Все-таки поранил, разбойник! Темно было стрелять,
а то бы...— Тронула его лоб.— Шишечки зреют — козлик!
73>

— Шакал нападал? — спрашиваю.
— Нет, опасней. Его ненасытное величество — Трехла-
пый. Прошлой ночью мать разорвал, а нынче вот сына
еле спасла. Пугнула волка выстрелом, а он, сиротка этот,
ко мне под ноги — и трепещется, как листок на осине.
Я его — на руки, а он особо и не противится.
Освободила рюкзак и посадила в него перевязанного
салфеткой малыша, стянув у шеи шнурок. В непривычной
упаковке он опять засучил ногами.
— Ничего, дружок. Поживешь у меня, пока ранки
зарастут, и — на волю. Приятель у тебя будет — зайка с
больной лапкой.
Волк, — спрашиваю, — на самом деле инвалид?
Да. Попал однажды в капкан и, чтобы уйти, пере-
кусил лапу. Теперь еще коварней стал. Из засады, как
рысь, берет.
Устроила косуленка в шалаше. Вернулась к костру.
Задумалась, глядя на языки пламени. И я на своем поход-
ном одеяльце отдался мыслям, может быть, о том же, о
чем она, — о неисчислимых дарах природы, полученных
из прошлого, о том, как бы полнее донести их до новых
поколений. Как важен труд этой женщины и подобных
ей людей!
Незаметно сон окутал меня теплым туманом, и я заснул.
— Как вы жадны на сон! В ручей оттащить — не по-
чувствуете. Пойдемте, одно чудо покажу. Потом позавтра-
каем и — в дорогу.
Плеснул в лицо воды. Обтерся платочком и пошел за
лесничкой. Походка у нее верная и легкая, и я почти бе-
жал по камням ручья, по гребнистому откосу на хребтик,
обросший дубовой молодью.
— Смотрите, — указала она вниз по откосу. — Видите,
75
передняя левая короче правой. На рассвете капкан звяк-
нул, и я нашла Трехлапого в таком виде.
Зверь висел вниз головой на прогнувшемся дубке
шагах в пятнадцати впереди. Увидев нас, он задергался,
но капкан, скрепленный цепью с верхушкой дерева, держал
крепко. Догадался: дубок был согнут и верхним, заломан-
ным концом прикреплен к земле. Попался серый, рванул-
ся и повис в воздухе. Тут и лапу не перегрызть — не
дотянуться.
— Тяжелую, — говорю, — вы ему пытку приготовили!
Это мой Веня, когда приезжал на практику из
института, наделал с ребятами таких ловушек на Трехла-
пого. Другие надо убрать, чтобы не попал кто.— Подала
мне ружье. — Ударьте, чего ему мучиться.
— А вы что же? Ночью стреляли, а теперь, выходит,
разучились?
Вверх стреляла, чтобы малыша отбить. Держите! —
Сунула мне в руну централку и пошла, не оборачиваясь,
к шалашу.
Прицелился... Нет, не могу. Хотя передо мной далеко
не безобидное животное, а убить, чувствую, нет сил. Вы-
стрелил вправо. Пуля прошлась рикошетом по деревьям.
— Оставьте! — крикнула Мирнова из-за увала.
А когда я подошел, она по-мужски сжала мою руку и
сказала:
— Вот и узнала вас. Если волка щадите, то за осталь-
ное я спокойна.
Сердце наполнилось признательностью к этой женщине,
труженице гор. Ответил ей таким же горячим рукопо-
жатием.
СОДЕРЖАНИЕ
Глаза неубитого медведя.............3
Ученик соловья ................... 11
Последняя услуга ..................17
Заяц, который смеялся..............25
Кабанья лечебница ................ 31
Джина .............................37
Лисье коварство....................42
Хозяйка рыжей шубки................46
Соленая вода.......................52
С природой наедине ............... 56
Семейные дятлы ...................—
Лесной патруль ................. 58
Форели и высота..................59
Расплата.........................60
Грушевая капель..................62
Солнечный цветок ................63
Рука природы.....................64
Птичий старшина..................65
Природа и мы.......................66
Холодный камешек..................—
Царь-колокол и белка.............67
Лесничка ..........................69
Виталий Васильевич Гатилов
ГЛАЗА ЛЕСНОЙ ЧАЩИ
(рассказы для детей среднего и старшего
школьного возраста)
Редактор Л. И. Муратова. Художе-
ственный редактор М. К. Омелянчук. Тех-
нический редактор В. И. X л о б о р д о в. Кор-
ректор 3. И. Нестерова. Сдано в набор
26 сентября 1974 г. Подписано к печати 8 де-
кабря 1974 г. Бумага типографская № 2.
Формат бумаги 70x 108/32. Усл. печ. л. 3,50..
Учетно-изд. л. 3,07. МА 02280. Заказ 3775. Ти-
раж 50 000 экз. Цена 10 коп. Краснодарское
книжное издательство, Краснодар, улица им.
Шаумяна, д. 95.
Типография издательства «Советская Кубань»,
Краснодар, улица имени Шаумяна, 106.
Гатилов В. В.
Г 23 Глаза лесной чащи. Рассказы.
Краснодар, Кн. изд-во, 1975.
80 с. с ил.
Р2
7-6-3
102-75