/
Tags: языкознание
ISBN: 5—02—010876-6
Text
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
Ответе г венный редактор
кандидат филологических на> к
ЮА СОРОКИН
МОСКВА
"НАУКА"
1 9 8 S
ББК81
Э91
Авторы:
Ю.А. СОРОКИН, И.Ю. МАРКОВИНА, А.Н. КРЮКОВ, А.А. ЗАЛЕВСКАЯ,
А.И. БЕЛОВ, А.П. ВАСИЛЕВИЧ, О.В. АНДРУШКЕВИЧ, СВ. НЕВЕРОВ,
В.И. ЖЕЛЬВИС, Т.М. РОГОЖНИКОВА, В.А. МАСЛОВА, Т.В. ШМЕЛЕВА,
А.В. ВОЛОВИК, Д.А. ФИЛИППОВА, Г.А. КАЛИМОВА, В.А. ЧИРИКБА,
О.Д. КУЛЕШОВА, Н.В. УФИМЦЕВА
Автор предисловия: Ю.А. Сорокин
Рецензенты:
кандидат филологических наук Н.Э. Клюканов,
доктор филологических наук ГЦ. П юр бее в
Э 91
Этнопсихолингвистика/ Ю.А. Сорокин, И.Ю. Марковича,
А.Н. Крюков и др. Отв. ред. и авт. предисл. Ю.А. Сорокин,—
М: Наука, 1988. -192 с.
ISBN 5—02—010876-6
В монографии рассматриваются вопросы национально-культурной специфики
речевого поведения представителей самых различных лингвокультурных
общностей.
Для социолингвистов, социологов, психологов, этнографов, культурологов.
4602000000-362 тлл м ,„
» 300—87—IV ББК 81
042(02)-88
Сорокин Юрий Александрович, Марковина Ирина Юрьевна,
Крюков Анатолий Николаевич и др.
ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИКА
Утверждено к печати Институтом языкознания АН СССР
Редактор издательства А.И, Кучинская
Художник Э.А. Дорохова, Художественный редактор Г,П, Валлас
Технический редактор Л.И. Богданова, Корректор О. А. Разуменко
Набор выполнен в издательстве на электронной фоюнаборной системе
ИБ № 35869
Подписано к печати 01.12.87. Формат 60 X 90 1/16
Бумага офсетная № 1. Гарнитура Тайме. Печать офсетная
Усллечл. 12,0. Усл.кр.-отт.12,3. Уч.-издл. 14,8
Тираж 4350 экз. Тип. зак. 2074. Цена 1р. 90к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство "Наука'*
117864 ГСП-7, Москва В-485, Профсоюзная ул., д. 90
Ордена Трудового Красного Знамени 1-я типография издательства 'Наука*1
199034, Ленинград В-34,9-я линия, 12
ISBN 5—02—010876—6 © Издательство "Наука", 1988
Предисловие
Эту книгу можно считать логическим продолжением предыдущих
иэданий группы психолингвистики и теории коммуникации
Института языкознания АН СССР (см, "Национально-культурная
специфика речевого поведения", М„ 1977 и "Национально-культурная
специфика речевого общения народов СССР". М„ 1982), в которых
рассматриваются различия и совпадения в вербальном и
невербальном поведении носителей тех или иных языков, В ней
представлены статьи, ориентированные на изучение — с различной
степенью полноты и точности — фрагментов этого поведения:
его системное (организмическое) описание является, по-видимому,
делом будущего, Сознавая этот факт, авторы тем не менее считают,
что анали1 и этих фрагментов может быть дан лишь при
понимании феномена культуры как адаптивно-адаптирующего механизма,
взаимодействующего в свою очередь с языковыми/речевыми и
этническими (психо-био-социальными) механизмами, Иными словами,
анализ и описание фрагментов вербального и невербального
поведения ведется в рамках триады "этнос — язык — культура",
что позволяет судить не только о поверхностных, но и глубинных
структурах ("архетипах"), управляющих ментальным и нементаль-
иым поведением представителей тех или иных лингвокультурных
общностей и формирующих у этих представителей определенную
"картину мира".
Авторы книги сознают также, что выявление, описание и анализ
этих поверхностных и глубинных структур зависит и от степени
разработки понятийного аппарата этнопсихолингвистики (как
первый шаг н этом направлении мы рассматриваем гипотезу Ю,А,
Сорокина и И.Ю. Марковиной о лакунизированном характере
вербального и невербального поведения одной лингвокультурной
общности по отношению к другой), и от возможности проверки
теоретических допущений в ходе тех или иных пилотажных и
непилотажных экспериментов (например таких, какие были
проведены Н,В. Дмитрюк. изучавшей национально-культурную
специфику русских и казахских ассоциативных рядов, и О.Д. Кулешовой,
изучавшей фоносемантическое строение русских и английских
поэтических текстов)*,
* Результаты этих исследований предполагается опубликовать в одном из
аналогичных "Этнопеихолимгвистике" изданий, См,: Дмитрюк И.В Ианионалыю-куль-
туриая специфика печальных ассоциаций. Автореф, дне, ,., канд. филол. наук,
М„ 1985; Кулешова ОД. Фоноеемаитичеекая структура текста (экспериментальное
исследование на материале английского языка), Авюреф, дис... канд филол. наук.
М„ 1985
Композиционная структура монографии такова: в первом разделе
("Теоретические проблемы этнопсихолингвистики") предпринимается
попытка выявить и проанализировать тот набор
понятий-конструктов, который может использоваться в сфере этнопсихолингвистики,
а также определить круг проблем, подлежащих изучению в ее
рамках; во втором разделе ("Этнопсихолингвистика и ее
прикладные аспекты") представлены результаты исследований вербального
и невербального поведения представителей тех или иных лингво-
культурных общностей, позволяющие судить о соотношении в них
универсального и специфического; в третьем разделе
("Пролегомены к метатеоретическим основаниям этнопсихолингвистики")
обсуждаются составляющие естественно-научного и гуманитарного
контекста, в который вписывается этнопсихолингвистика.
Книга не свободна от недостатков, но они, очевидно,
неизбежны в такого рода поисковых (культуролого-герменевтических)
работах.
Замечания и пожелания просим высылать по адресу: 103009
Москва, ул. Семашко, д. 1/12, Институт языкознания АН СССР,
Группа психолингвистики и теории коммуникации.
Ю.Л. Сорокин
I раздел
Теоретические проблемы
этнопсихолингвистики
КУЛЬТУРА
И ЕЕ ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ
Содержание и объем понятия "культура" все еще нуждаются
в уточнении, о чем свидетельствуют материалы, посвященные
рассмотрению проблем традициологии [СЭ 1981] и
целостности/цельности культуры [ППП 1981, 1982].
Определяя культуру как "специфический способ человеческой
деятельности", как систему "надбиологически выработанных средств,
благодаря которой эта деятельность осуществляется" [Маркарян 1982,
51], а культурную традицию как "выраженный в социально
организованных стереотипах групповой опыт, который путем
пространственно-временной трансмиссии аккумулируется и воспроизводится
в различных человеческих коллективах" [Маркарян 1981, 80], Э.С.
Маркарян упускает, по-видимому, из вида тот факт, что под эти
определения могут быть подведены и другие понятия (в
частности, понятия "язык/речь", "вербальное/невербальное поведение",
"социум"). Эти определения не дают также возможности провести
разграничение между понятиями "культура" и "цивилизация", хотя
такое разграничение крайне необходимо для выявления и
описания механизмов культурогенеза и цивилизациогенеза, а также
для аксиологического "шкалирования" семиотической массы
культуры и цивилизации.
По-видимому, целесообразно понимать культуру — в
прикладных и в теоретических целях — как сумму
персистентной/резистентной технологии, а цивилизацию — как сумму
развивающейся технологии [Сорокин 1977i].
Вряд ли правомерно считать, что "культура — это не любая
технология, но технология, ориентированная аксиологией, не
любая программа, но программа ценностно-ориентированная" [Сага-
товский 1981, 16], ибо и цивилизацию также можно,
по-видимому, рассматривать как "ценностно-ориентированную" программу
(деятельности).
Различие между культурой и цивилизацией следует, очевидно,
искать лишь в структуре той или другой технологии, которая
оценивается по определенной шкале в силу "презумпции
человеческой заинтересованности".
Культура и цивилизация есть явления однопорядковые только
в том отношении, что они возникают и взаимодействуют в
определенной среде (в определенной экологической нише, в рамках
определенного биоценоза). Культура и цивилизация становятся
феноменами разнопорядковыми с некоторого момента икс, когда
выявляется различие в их телеологии: культура "опредмечивается" как
закрытая или полузакрытая система, цивилизация "опредмечивается"
лишь как открытая система.
По мнению В.Л. Глазычева, об организации "среды культуры" можно судить
по трем ключам: 1) по средовой деятельности, 2) по средовому поведению и
3) по средовой рефлексии {Глазычев 1981, 103]. Исследования Л.Н. Гумилева
свидетельствуют о том, что механизм взаимосвязи биоценоза — этноса — культуры
остается неясным [Гумилев 1979; см. также: Анучин 1982; Бромлей, Пучков 1983].
Вес культуры, — пишет С. Лем, — это как бы множество w
высказываний** некоего "сверхъязыка", который одновременно и технически-деятелен, и инфор-
мационно-адаптабелен, и самоорганизационно-автономен" [Лем 1969, 54; см. также
1976].
С. Лем рассматривает культуру в качестве вида игры, "окаймляющей
техническую цивилизацию" [Лем 1969, 57]. Представляет интерес, например, и точка
зрения А.А. Блока, противопоставлявшего культуру цивилизации и
рассматривавшего культуру как транцензус к миру должного.
Различая в каждой культуре общие и локальные компоненты
(некоторые инварианты и варианты) на уровне синхронии и
диахронии (Э.С. Маркарян) и учитывая необходимость трансляции внутри-
культурных и межкультурных ценностей, следует считать
правомерной дальнейшую разработку понятийного аппарата теории
лакун, которая позволяет выявлять различия и совпадения,
существующие в вербальном и невербальном опыте тех или иных
лингвокультурных общностей (предметом рассмотрения может быть
одна лингвокультурная общность, ценностный опыт которой также
не является однородным и на уровне синхронии, и на уровне
диахронии). Имеются основания полагать, что выявленные виды
лакун [Сорокин 1977г; Марковина 1981; 1982} позволяют
эффективно описывать фрагменты ценностного опыта, нуждающиеся в
адаптации при переносе их из одной лингвокультурной общности в
другую.
Описание опыта той или иной лингво культурной общности в
терминах теории лакун должно дополняться результатами
наблюдений и экспериментальных исследований, проведенных с помощью
других теоретических и операциональных процедур. Несомненный
интерес, например, представляет социально-психологическое
исследование В. и Дж. Уайтингов (ориентированное на нужды
этнографии), в ходе которого выяснилось, что "дети, воспитанные
в сложных культурах, имеют более высокие показатели по шкале
зависимости и доминантности- и более низкие по шкале
заботливости и ответственности, нежели дети, воспитанные в простых
культурах. В то же время дети, воспитанные в обществе с иде-
ально-нуклеарной структурой домохозяйства, кажутся более
дружественно-теплыми я менее авторитарно-агрессивными, чем дети,
воспитанные в среде, в которой нуклеарная семья не является
идеалом структуры домохозяйства... То, что мальчики более
агрессивны к менее заботливы, чем девочки, не объясняется полностью
ни биологическое, ни культурной моделью. Дети каждой культуры
уникальны в одних и сходны в других отношениях. Различия
6
в "средах научения*' вызывают различия и в социальном
поведении детей" [Цит. по: Кон 1983, 31—32, 34]. Не менее
интересны и данные У. Ламберта, согласно которым "в целом во
всех этнических группах родители из более низкой социальной
среды склонны к большей строгости и требовательности, чем
представители средних слоев. ... Большая разница выявилась между
европейским и американским стилем воспитания (американские
родители выглядят более либеральными, терпимыми). ... родители,
в этнической культуре которых сильнее выражена потребность в
достижении, склонны больше опекать своих детей, незамедлительно
откликаясь на их просьбы о внимании; в то же время они
гораздо острее реагируют на проявления дерзости, чем люди,
придающие первостепенное значение ценностям аффилиации,
поддержанию дружественных отношений с окружающими даже ценой отказа
от личных достижений" [Там же, 36—37]. Как попытку
комплексного описания репертуара форм речевого и неречевого поведения
носителей японского языка следует рассматривать, например, книгу
В. Пронникова и И. Ладанова "Японцы" [Пронников, Ладанов
1980]: материалы, представленные в этой книге, позволяют делать
определенные выводы о специфике ценностно-коннотативного
профиля японской лингвокультурной общности.
Полезный материал для выявления специфики составляющих
национально-культурного репертуара того или иного этноса,
несомненно, могут дать и такие психолингвистические исследования,
в которых анализируется соотношение инвариантного и
вариантного (совпадений и различий) в стереотипизированной лексике при
ее предъявлении (оценке) носителям (носителями) тех или иных
языков [Рыжков 1983]. Не менее ценны и исследования, в
которых предпринимаются попытки установить специфику
ассоциативных полей и полей ключевых слов, предопределяющих оценку
русскими и болгарами степени адекватности текстов на ИЯ и ПЯ
[Илиева 1983], а также исследования, посвященные
сопоставительному изучению "фонетической содержательности" поэтических текстов
на ИЯ и на ПЯ [Журавлева 1983].
В свою очередь, в лингвистических работах указывается на
необходимость разработки понятийного аппарата, в рамках
которого можно было бы эффективно и точно анализировать феномены
культуры. В частности, предложены такие понятия, как "изодокса"
и "изопрагма" ("линии, разграничивающие элементы духовной и
материальной культуры разного содержания или формы, но одного
порядка" [Толстой 1982, 402]), а также высказываются соображения
относительно специфики тех или иных культур. Так, по мнению
Вяч. Вс. Иванова, «в "холодных" культурах, к которым
принадлежат все архаические культуры и пласты "неофициальной"
карнавальной культуры внутри традиций нового времени, установка
делается на возможно более точную передачу во времени основных
текстов, в частности мифопоэтических и фольклорных. ...
Напротив, в "горячих" культурах, к которым принадлежат все
европейские (и позднее втянутые в их орбиту неевропейские) nocnt
7
Возрождения и в особенности начиная с победы рационального
научного мышления в XVII—XVIII вв., основная установка
заключается не в сохранении уже существующего текста, а в создании
нового текста, который должен быть принципиально отличен от
всех ранее существовавших и соответственно нести максимальное
количество информации в статистическом смысле. ... представление
о некотором наборе основных текстов, являющихся каноническими
(классическими), остается существенным и в "горячих" культурах,
где эти тексты воспроизводятся (с соответствующими пояснениями)
в неизменном виде. Однако для "горячей" культуры всегда
остается существенной проблема новой интерпретации классического
текста.
... Теория лингвистической относительности, предполагающая
особую роль "языкового каркаса" ... по отношению к модели мира,
может быть проверена главным образом на материале "холодных"
культур, чрезвычайная стабильность которых оказывается и в
неизменности словаря» [Иванов 1982, 416—417].
Если признавать, что гипотеза лингвистической относительности
есть не что иное, как гипотеза о наличии в каждой лингво-
культурной общности своей картины миры, формирующейся за счет
языковых и неязыковых средств, то предпочтительность выбора
"холодных" культур в качестве объекта анализа оказывается
спорной [см.: Сорокин, Тарасов, Уфимцева 1982]: материалы исследований
А.А. Залевской свидетельствуют о несовпадениях "ассоциативных
картин мира" в языках, которые обслуживают и "горячие"
культуры [Залевская 1979], наблюдения Л.А. Шеймана подтверждают
факт наличия интерференции "художественных картин мира" при
восприятии киргизскими школьниками произведений русской изящной
словесности [Шейман 1981 —1982]. Показательно также и то, что
для "горячей" культуры не во всех случаях остается актуальной
проблема "новой интерпретации классического текста". Так, в статье
Ж. Симона обсуждаются вопросы реконструкции мировоззренческих
и операциональных установок Кеплера в их "натуральном" виде,
ибо, по мнению автора статьи, "телеология вызывает два
последствия: во-первых, она мешает нам понять, почему события
произошли так и тогда, а во-вторых, она скрывает от нас самих то,
что имеется специфичного и несводимого в нашей собственной
современности" [Симон 1983, 15]. Если, в свою очередь, интерпретация
Ж. Симоном контекста деятельности Кеплера и "нова", то лишь
в той мере, в какой позволяет выявить существование "иной формы
правдоподобности, связанной с другим априорным кодом
интерпретации опыта" [Там же, 23].
Изучение национально-культурной специфики речевого и
неречевого поведения тех или иных лингвокультурных общностей
предполагает, таким образом, необходимость наличия некоторой общей
теоретической и операциональной базы, на основе которой могли
бы вестись и дополнять друг друга исследования, относящиеся к
ведению самых различных научных дисциплин. Попытки создать
такую базу засвидетельствованы в исследовании Э.С. Маркаряна
8
"Теория культуры и современная наука" [1983]. По мнению
автора, "к классу явлений культуры относятся особые, надбиологи-
ческие, выработанные в процессе генезиса и дальнейшего развития
общественной жизни людей средства, обеспечивающие осуществление
их активности в различных сферах жизнедеятельности" [Там же,
86]. Эти средства и составляют суть культурной традиции. Э.С.
Маркарян считает также, что "условием обобщенного исследования
общественно-экономических формаций выступает максимально
возможное отвлечение от локально-неповторимых свойств исследуемых
исторических общностей. При построении же понятия "этнос" ...
наоборот, в центре внимания оказываются именно локальные
исторические связи, непосредственно существующие между этими
единицами (единицами общественного развития. — Ю.С., И.М.) и
окружающей их природой и социально-культурной средой. Локально-
неповторимое своеобразие этносов, кристаллизующееся в массивах
этнокультурных традиций, выражается понятием "этническая
культура" [Там же, 189—190].
Предлагая (вслед за А.Н. Северцовым) использовать понятия
"ароморфоз"1 и "идиоадаптация" для решения проблемы
эквивалентности объектов культуры, Э.С. Маркарян дает им следующее
определение: "Ароморфозы... означают прогрессивные изменения,
имеющие общий характер для различных систематических групп
биоорганизмов, например, переход от пассивного питания к
активному, качественные сдвиги в организации нервной системы. В
отличие от ароморфозов идиоадаптации означают приспособления
к конкретно определенным условиям среды и поэтому в целом
носят релятивный по отношению к этим условиям характер
(например, бесчисленные изменения окраски биоорганизмов,
модификация их форм). Благодаря таким изменениям биосистемы не
поднимаются на более высокую ступень организации, хотя и лучше
приспосабливаются к заданным условиям среды обитания" [Там же,
208—209]. Э.С. Маркарян считает также возможным говорить о
существовании "идиокультурных адаптации", обусловливающих
специфичность тех или иных семиотических феноменов в одной лингво-
культурной общности по сравнению с другой [Там же, 209].
Понятие "идиокультурная адаптация", по-видимому, может быть
использовано и в рамках теории лакун: наличие или отсутствие
лакун в том или ином тексте является свидетельством успешности/
неуспешности натурализации его в определенном культурном
контексте [см. в связи с этим: Флорин 1983].
Так как "текст культуры представляет собой наиболее
абстрактную модель действительности с позиций данной культуры"
[Лотман 1973, 549], точнее говоря, текст сигнализирует о
некотором фрагменте этой модели, то мера лакунизации или нелаку-
низации текстов, возможность заполнения или компенсации лакун
1 Ароморфозы с культурологической точки зрения следует, очевидно, понимать,
как такое состояние маргинальной лингвокультурной общности, при котором
произошла или происходит коренная перестройка или замена системы ценностей.
будут свидетельствовать о степени устойчивости или
неустойчивости модели к инокультурным влияниям, о ее проницаемости для
чужого культурного опыта и границах его ассимиляции. Учитывая
тот факт, что культура (модели культуры) является наиболее
целесообразным (в идеале) инструментом приспособления этноса к
экологической нише2, становится ясным, что выявление и анализ
способов этой адаптации и их взаимодополнительности, а также
"шумов", возникающих в культурном поле этноса, является крайне
необходимым для оптимизации интракультурного и интеркультурного
общения (для общения людей с людьми и "общения" людей с
окружающей их средой, как внутри одного этноса, так и вовне его).
В связи с тем, что общение такого типа подчиняется правилам
метаинформационной конвенции третьего типа [Свинцов 1983,71—72], в
рамках которой сложно взаимодействуют трансинформационные
и дезинформационные факторы (и в частности фактор молчания,
умолчания)3, необходимо также найти способы, позволяющие
характеризовать лингво культурную общность и модели культуры,
существующие в ней, с точки зрения ориентации их на облига-
тивность или факультативность передачи информации в тех или
иных зонах культурного поля. Подробнее остановимся на самом
процессе адаптации фрагментов ценностного опыта некоторой
культуры, зафиксированных в текстах, адресованных ино культурному
реципиенту. Выявление механизмов такой адаптации удобно
проводить в рамках теории лакун. Процесс адаптации фрагментов
ценностного опыта одной лингво культурной общности при
восприятии его носителями некоторой другой культуры, по существу,
сводится к процессу элиминирования лакун различных типов.
Перенос некоторого фрагмента опыта из одной культуры в другую
осуществляется, как правило, под воздействием двух основных
факторов. Во-первых, это определение цели переноса тех или иных
элементов одной культуры в другую. С одной стороны, целью
такой межкультурной трансляции может быть максимальная
передача национальной специфики той или иной лингвокультурной
общности. С другой стороны, целью может быть максимальное
приближение описываемой культуры к культуре-реципиенту. Стремление
наиболее полно перенести специфику одной культуры в другую
крайне затрудняет понимание реципиентом фрагментов чужой
культуры, в то время как обеспечение понимания элементов опыта
незнакомой культуры предопределяет элиминирование в той или
иной степени ее национальной специфики. Во-вторых, это уровень
(степень) значимости фрагментов опыта, подлежащих переносу из
одной культуры в другую. Ценность или значимость фрагментов
2 "Сама по себе жизнеспособность обществ свидетельствует не об
оптимальности присущих им культур, а лишь о том, что последние отвечают
определенному минимуму адаптивных условий" [Маркарян 1983, 210].
3 В культурном поле одной лингвокультурной общности могут "замалчиваться"
факты, о которых в поле другой лингвокультурной общности "говорят открыто".
По-видимому, запреты на "молчание" или на "разговор" обусловлены телеологией
той или иной культуры.
10
опыта, подлежащих трансляции, может определяться размерами
культурологической дистанции между культурами-коммуникантами,
задачами общения, характером текста, в котором эти фрагменты
зафиксированы. В зависимости от этих двух факторов (цели
межкультурной трансляции элементов опыта и их значимости)
выбирается адаптационная стратегия.
Элиминирование лакун в тексте, адресованном «некультурному
реципиенту, осуществляется двумя основными способами:
заполнением и компенсацией.
Заполнение лакун представляет собой процесс раскрытий
смысла некоторого понятия/слова, принадлежащего незнакомой
реципиенту культуре. Заполнение (и языковое, и относящееся к сфере
культуры в целом) может быть различной глубины: поверхностное
или более глубокое, подробное, полное, что зависит от характера
элиминируемой лакуны, от типа текста, в котором лакуна
существует, а также от особенностей реципиента, которому адресован
текст [Подробнее см.: Марковина 1981, 1982].
Особый интерес представляет процесс компенсации лакун в тексте
в ходе межкультурного общения. Суть компенсации состоит в
следующем: для снятия национально-специфических барьеров в ситуации
контакта двух культур, т.е. для облегчения понимания того или
иного фрагмента чужой культуры в текст в той или иной форме
вводится специфический элемент культуры реципиента. Таким
образом, в тексте некоторой культуры появляются элементы другой
культуры — схожие или близкие к элементам исходной культуры,
но не совпадающие с ними (возможно также и полное
элиминирование этих элементов из текста автохтонной культуры). При
этом, как правило, облегчается понимание текста инокультурным
реципиентом, но в определенной степени утрачивается национально-
культурная специфика исходной культуры. Компенсация лакун,
следовательно, влечет за собой утрату национальной специфики
исходной культуры и обязательно вводит в текст новые элементы,
принадлежащие культуре реципиента.
Одним из видов компенсации лакун в тексте, репрезентирующем
фрагмент чужой культуры на языке реципиента (автор
принадлежит культуре реципиента), является указание на реалию,
знакомую читателю и тем самым помогающую понять чужую реалию
или ситуацию: У него густая раскидистая крона» продолговатые
листья, как у нашей черемухи» только в несколько раз крупнее
(Пиляцкин, 16). Вариантом этого вида компенсации являются
случаи обращения не к элементам своей (для автора и читателя)
культуры, а к Широко известному носителям тех или иных культур
факту, реалии, ситуации какой-либо другой культуры: Пьеса Коу-
верна получила Пулитцеровскую премию 1978 года, исполнители —
премию "Тони", что в американском театре так же почетно, как
"Оскар" в кино (Асаркан, 134—135). "Опорным" компенсационным
элементом может служить литературная цитата, ссылка на хорошо
знакомое реципиенту произведение отечественной литературы,
помогающая точнее понять характер феномена чужой культуры и
11
вызвать нужное к нему отношение: актеры вступают в резкий
конфликт со своим антрепренером... директором акционерного
общества "Какое красивое представление" (так и хочется перевести
это название словами Маяковского "делайте мне красиво!') (Си-
люнас, 124). Сама форма названия акционерного общества выглядит
для носителя нашей культуры непривычной, странной. Ссылка на
известный фрагмент из пьесы В. Маяковского "Баня" (искусство
должно отображать жизнь, красивую жизнь, красивых живых
людей... — Да, да! Сделайте нам красиво!") — раскрывает смысл
конфликта в этом колумбийском спектакле, направленном против
тех, кто не хочет, чтобы искусство говорило о серьезных
проблемах.
Другой вид компенсации лакун встречается в переводных
текстах. Осуществляется такая компенсация переводчиком в тексте
на ПЯ и, как правило, не осознается реципиентом. Название
американской пьесы "The Gin Game" ("Игра в джин") было
переведно на русский язык как "Игра в карты"4. Лакуна была
компенсирована (в связи с тем, что у нас такая карточная игра
не распространена) путем замены конкретного названия игры общим
понятием "карточная игра" (любая, неважно какая). Название
советской пьесы "Тихий сотрудник" было переведено на английский
язык как "Quiet editor"5. В английском варианте названия
указывается, кем конкретно является герой пьесы, т.е. по сравнению
с оригиналом искажается часть смысла, так как для автора было
неважно, где работает и кем конкретно является герой пьесы —
автор сознательно не указывает в названии пьесы сферу
деятельности героя, подчеркивая этим, что он мог бы быть сотрудником
любого учреждения. В первом случае утрачивается не только часть
сем оригинала, но именно национально-специфическая часть (игра
распространена в Америке и мало известна в нашей стране). В
варианте названия на ПЯ эта утрата компенсирована общим
понятием, присущем обеим культурам (оригинала и перевода). Во втором
случае используется "контекстуальная" замена: в название
включается "контекст" пьесы, тогда как в авторском варианте
"контекст" и название намеренно удалены друг от друга. Иными
словами, в обоих случаях потеря оригинальных сем сопровождается
появлением некоторого дополнительного нового смысла.
Компенсация имеет место и там, где сохранить лакуну нельзя,
так как необходимо сделать текст максимально понятным, а
заполнить ее по тем или иным причинам невозможно. Неслучайно,
когда перед переводчиком стоит цель максимально приблизить
текст к читателю, например, добиться воздействия на реципиента
перевода, аналогичного тому, которое оказывал оригинал на
читателя И Я, переводчик заменяет (иногда полностью) оригинальный
контекст на контекст культуры ПЯ. Широко используется прием
компенсации при переводе рекламных текстов: чтобы вызвать у
4 См.: Театр, 1980, N 5. С. 134.
'См.: Театр, 1981, N 3. С. 192.
12
реципиента желание приобрести товар, необходимо пользоваться
рекламными символами, которые эффективно воздействуют именно
на лингвокультурную общность-адресат. Например, в северных
странах с суровым климатом апельсиновый сок можно рекламировать
как "концентрированную мощь южного солнца". Использование
такого рекламного текста в южных странах должного эффекта не
вызовет. Здесь необходима иная символика: в Италии, например,
в рекламе этого товара указывается на пользу содержащихся
в нем витаминов [Райе 1978, 222].
Как отмечает К. Райе, аналогичные проблемы возникали при
переводе Библии. "Для того, чтобы библейские повествования могли
обосновывать и* укреплять веру", необходимо было учитывать
специфику "культурной ситуации определенного языкового сообщества,
говорящего на ПЯ". Например, в переводе для индейцев северной
Мексики истории о путешествии за море был использован более
близкий образ болота: без изменений текст не вызвал бы
нужного эффекта, так как живущие в пустыне индейцы не имеют
представления о море [Там же].
В сходной ситуации нередко оказываются и переводчики
поэтических текстов. Как указывает А.Д. Швейцер (ссылаясь на П. Ной-
берта), при переводе на арабский язык 18-го сонета В.
Шекспира, который начинается словами: Shall I compare thee to a
summer's day 'Сравню ли с летним днем твои черты?' (пер. С.
Маршака), следует иметь в виду, что у арабского читателя образ
знойного летнего дня вряд ли вызовет те же ассоциации, что
и образ летнего дня у англичанина [Швейцер 1978, 160].
По-видимому, единственный выход в такой ситуации — компенсация
возникающей лакуны путем введения в текст на ПЯ такого
сравнения, которое вызовет у читателей перевода те же ассоциации,
какие предполагает оригинальный текст.
Практически непереводимыми адекватно можно считать древние
японские пятистишия, построенные на традиционных для японской
культуры литературных приемах, обусловленных: а)
специфическими особенностями японского языка (реализации в одном
звуковом комплексе значений двух и более омонимов/омофонов);
б) спецификой японской культуры (быта, общественного порядка,
хозяйственной деятельности, религиозных представлений) [Воронина
1978, 358, 366]. Особым видом компенсации лакун при переводе
поэтического текста можно считать приблизительную передачу
древнего японского пятистишия с юкари-котобд с помощью двух
параллельных пятистиший на русском языке, пример которых приводит
И. А. Воронина [Там же, 217]:
Покинувшею свет Покинувшею свет
Рыбачкою в море Монахиней тебя увидев»
Тебя увидев» надеюсь» Надеюсь я,
Что хоть морской травой Что подаришь мне
Ты угостишь меня! Хоть нежный взгляд
Однако в некоторых случаях компенсация может
оказаться не самым удачным способом перевода поэтических текстов.
13
Например, тогда, когда переводятся произведения, написанные
в специфической для исходной культуры стихотворной форме,
незнакомой или непривычной для носителя ПЯ. В казахском
переводе антологии эстонской поэзии "Береговая ласточка"
верлибр был заменен рифмованным силлабическим стихом.
Переводчики, по-существу, компенсировали лакуну, вызванную
непривычностью этой стихотворной формы для культуры ПЯ. Замена
верлибра рифмованным и силлабическим стихом, по-видимому,
придала текстам более "привычный" вид, но сделала их
квазиидентичными исходным.
Проблема сохранения национально-культурной специфики
оригинала и компенсации лакун при переводе приобретает особую
важность в тех случаях, когда суть авторской стилистики
заключается в "обыгрывании" специфических для данной культуры
элементов. Цель такого "игрового" произведения заключается в том,
чтобы вызвать у читателя — носителя одной с автором культуры —
комплекс непосредственных и косвенных ассоциаций (вызвать
эффект "узнавания"). В этом случае произведение полностью лаку-
низировано для инокультурного читателя, заполнение же лакун
в таком тексте практически невозможно. В таких случаях
переводчики прибегают к компенсации, заменяя специфические фрагменты
текста на ИЯ такими фрагментами на ПЯ, которые создают
аналогичный оригинальному эффект в воздействии на читателя ПЯ.
В этой связи представляет интерес сопоставление различных
переводов книги Л. Кэрролла "Приключения Алисы в стране чудес",
в которой общение автора с читателем строится на их общей
"культурной памяти" как носителей английского языка и английской
культуры. Это произведение, по мнению специалистов, является
особенно трудным для перевода именно в силу своей
ориентированности на носителей конкретной лингвокультурной общности.
Сопоставляя тексты переводов, принадлежащих В. Сирину, Б. За-
ходеру и Н. Демуровой [Carroll 1962; Карроль 1923; Кэрролл
1975; Кэрролл 1979], мы попытались выяснить: 1) в какой мере
сохраняется переводчиком специфика оригинала и в какой мере
осуществляется компенсация лакун с помощью элементов культуры
ПЯ; 2) какие фрагменты оказались элиминированными из текстов,
ориентированных на читателя — носителя русского языка и какие
из элементов были сохранены; 3) какой характер имеют элементы
культуры ПЯ, являющиеся эквивалентами тех, которые имеются
в оригинальном тексте.
Рассматриваемые нами варианты переводов существенно
отличаются друг от друга в отношении интересующих нас вопросов.
В переводе В. Сирина наблюдается явная тенденция
компенсировать по возможности все, начиная от собственных имен (Alice -
Аня, Bill - Яшка, Pat - Петька), места, где происходит действие
{Perhaps it doesn't understand English, thought Alice — Может быть,
она не понимает по-русски? — подумала Аня) и кончая ссылками
на историю страны, где разворачиваются события (William the
Conqueror, whose cause was favoured by the Pope, was soon sub-
14
mitted to by the English — Утверждение в Киеве Владимира
Мономаха мимо его старших родичей повело к падению родового
единства в среде киевских князей).
В переводе Н. Демуровой компенсация встречается значительно
реже. Установка переводчицы на сохранение
национально-культурной специфики оригинала предопределяет появление лакун в тексте
перевода. Например: // sat for a long time with one finger
pressed upon its forehead (the position in which you usually see
Shakespeare in the picture of him) — Он застыл на месте, приложив
ко лбу палец (в такой позе обычно изображают Шекспира,
помнишь?). Сама поза, о которой идет речь, возможно и знакома
детям среднего школьного возраста (которым адресована книга),
однако отсылка к портретным изображениям В. Шекспира вряд
ли является для них значимой. Представление о "позе Шекспира"
скорее всего носит лакунизированный характер для репициентов
ПЯ (ср. перевод этого фрагмента у В. Сирена: Он долго стоял
неподвижно, приложив палец ко лбу (как великие писатели на
портретах); у Б. Заходера: Он долго стоял неподвижно,
приставив палец ко лбу (в такой позе нередко изображают на
картинках великих людей — например, Шекспира).
В варианте перевода, принадлежащего Б. Заходеру, наблюдается
тенденция к заполнению одних лакун и к компенсации других.
Установка переводчика и на заполнение, и на компенсацию
(лакун) позволяет, с одной стороны, сохранить специфику содержания
оригинала, а с другой стороны, вызвать у читателя ПЯ тот же
эффект, какой стремился вызвать автор оригинала у, носителей
английской культуры. Ср.: Это, наверно, французская мышь. Приплыла
сюда с войсками Вильгельма Завоевателя! Комментируя эту фразу,
автор перевода отсылает читателя к рисунку на полях книги
и комментарию к нему: В лето 1066 Вильгельм Завоеватель
высадился со своей дружиной на берегах Альбиона. Комментарий
и рисунок ориентированы на раскрытие смысла следующего
высказывания: хотя Алиса знала историю хорошо, она не очень ясно
себе представляла, что когда происходило, В тех случаях, когда
автор оригинала трансформирует, "перепутывает" и зашифровывает
стихи и поговорки, знакомые англичанам с детства, переводчик
поступает аналогичным образом.
Компенсация лакун у В, Сирина и Б, Заходера осуществляется
различным образом, Б, Заходер компенсирует лакуны, ориентируясь
на авторский прием, например: Алиса читает вслух стихи,
переделывая их: Звери, в школу собирайтесь! Петушок пропел давно!
Ориентируясь на компенсацию практически всего текста, В, Сирин
пытается сохранить те оппозиции и соотнесенности, которые
представлены в оригинальном тексте: во-первых, перепутываются
стихи, знакомые всем с детства; во-вторых, сохраняется образное
содержание оригинального стихотворения, в частности, основной
образ — крокодила; в-третьих, сохраняется оппозиция "большой //
маленький* (крокодил — пчела — в оригинале, крокодил — птичка —
в переводе), х
15
Рассмотренные нами примеры компенсации лакун в
художественном переводном тексте свидетельствуют о различном подходе
к приему компенсации: свободная или более последовательная по
отношению к оригиналу, сплошная и выборочная, сочетающаяся с
элиминированием лакун и сохранением их в тексте оригинала.
Сопоставление приемов компенсации лакун в переводах одного
произведения, выполненных разными переводчиками и в разное время,
позволяет судить об объеме общей для переводчика и читателя
"культурной памяти". Вот какие, например, строки трансформирует
В. Сирин (1923 г.): Как ныне сбирается вещий Олег... / Как дыня
вздувается вещий Омар...; Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-
баю... J Вой, младенец мой прекрасный! а чихнешь — побью!;
Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром... /
Скажи-ка, дядя, ведь не даром тебя считают очень старым...;
Птичка божия не знает... / Крокодилушка не знает ни заботы,
ни труда...; Чижик-пыжик, где ты был? / Рыжик, рыжик,
где ты был? На полянке дождик пил? и т.д. Б. Заходер (1975 г.):
Дети, в школу собирайтесь... / Звери, в школу собирайтесь...;
Колокольчики мои... I Крокодильчики мои, цветики речные...;
Заяц белый, куда бегал? Чижик-пыжик, где ты был?, Аты-баты
шли солдаты... (цитируются без трансформации); Прибежали в избу
дети, второпях зовут отца... / Как известно повсеместно,
второпях зовут отца!; Что ты ржешь, мой конь ретивый?..., Он
уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог... / Закричал
отцу сынок: Что ты ржешь, мой конь ретивый? / Лучше
выдумать не мог... и т.д. Самыми популярными источниками
"локальных цитат", используемых переводчиками в процессе
компенсации (лакун), являются произведения А.С. Пушкина. Таким
образом, анализ переводов, в которых используется прием
компенсации лакун, может быть полезным при изучении различных
"субстратов" культурного фонда, характерного для представителей
соответствующих локальных культур.
Наиболее четко действие "механизма" культурологической
компенсации можно показать на примерах постановки инокультурных
пьес. Национальная пьеса, созданная автором в некоторой
культуре и ориентированная, прежде всего, на носителей этой
культуры, является в известном смысле моделью данной культуры:
это утверждение следует из положения о моделирующей функции
театра по отношению к порождающей его культуре [Каган 1981,
87]. Различного характера трансформации, осуществляемые при
постановке ино культурной пьесы, направлены на то, чтобы в той или
иной степени компенсировать национально-специфические различия
(лакуны) между культурами-коммуникантами (сделать произведение
более близким и понятным инокультурному зрителю). Анализ
различных трансформаций текста национального драматургического
произведения, используемых при "переносе" пьесы в некоторую
другую культуру, может способствовать раскрытию механизмов
культурологической компенсации в процессе ретрансляции культуры.
Оригинальным способом культурологической компенсации явля-
16
ется соединение в одном сценическом произведении (тексте) двух:
инокультурной пьесы и включенной в нее пьесы с "местным"
сюжетом. При постановке в Колумбии пьесы по роману Д. Рида
"10 дней, которые потрясли мир" для сокращения
культурологической дистанции между пьесой и зрителями была использована
"вторая" сюжетная линия: рассказ о колумбийских актерах,
пытающихся поставить пьесу по роману Д. Рида (Силюнас, 124).
Развитие второй сюжетной линии основано на конфликте молодых
актёров труппы с ее руководителем, который препятствует
постановке пьесы, не желая выносить на сцену социальные и
политические проблемы. Актер, играющий руководителя труппы,
исполняет в пьесе' о России роль сержанта, агитирующего за
продолжение войны с Германией, буржуа, лезущего без очереди за
хлебом, эсера, пытающегося проникнуть на съезд Советов. Эта "вторая"
сюжетная линия, таким образом, является своеобразной
компенсацией лакуны, которую представляет для колумбийского зрителя
пьеса о России.
Одним из способов компенсации культурологических лакун
является создание вариантов одной и той же пьесы. Киргизская
пьеса "Дуэль" М. Байджиева имеет два варианта: один — для
киргизского зрителя, другой — для зрителя, чье восприятие
сформировано широким контекстом русского языка и культуры [Га-
ниев 1979]. В зависимости от ориентации на того или иного
реципиента, в пьесе предусмотрены эквивалентные замены и
культурологические варианты (начиная от бытовых деталей и кончая двумя
различными финалами пьесы). Автор в данном случае сам
компенсирует культурологические лакуны, используя в тексте пьесы
сигналы национальной специфики той аудитории, которой адресовано
произведение и ориентируясь на национальные стереотипы
восприятия драматургии, театральную традицию, в которой воспитан
зритель.
Такая вариативность характерна не только для
драматургических произведений. В автопереводе на английский язык романа
Р. Тагора "Крушение" можно найти существенные отклонения от
текста на ИЯ. По мнению С. Влахова и С. Флорина, в тексте
автоперевода неоправданной выглядит замена местных реалий и
понятий на западноевропейские [Влахов, Флорин 1980, 176—178].
Такая сверх компенсация обусловлена, по-видимому, стремлением
преодолеть культурологическую дистанцию между автором и читателем
ПЯ (сделать понятным смысл произведения).
Масштабы культурологической компенсации при "переносе"
произведения в другую культуру могут быть и не столь
значительными: в спектакле по пьесе А. Гельмана "Протокол одного
заседания" на сцене театра им. Ш. Руставели русские имена
персонажей были заменены грузинскими6 и тем самым сокращена
культурологическая дистанция между текстом русской пьесы и
грузинским зрителем.
6 См.: Чхаидзе А. Была бы хорошая пьеса. — Театр, 1979, N 3.
2. За к. 2074
17
В ряде случаев процесс компенсации распространяется не только
на вербальный текст пьесы, но и на другие субтексты спектакля
(игровой текст, сценографический, музыкальный). Иными словами,
для того, чтобы сделать произведение более понятным ино
культурному реципиенту, из субтекста спектакля изымаются
невербальные фрагменты оригинальной культуры, вместо которых используются
невербальные фрагменты родной для реципиента культуры. Как
правило, такая трансформация происходит в тех случаях, когда
исходная культура и культура реципиента находятся в различных
точках культурологического пространства.
Прием компенсации интеркультурных и интеръязыковых лакун
в пьесе A.M. Горького "На дне" был использован японским
кинорежиссером А. Куросавой. Сохранив общую суть социального
конфликта оригинальной пьесы, режиссер полностью заменил
вербальное и невербальное поведение, характерное для одной
локальной культуры (русской), на другое (японское). В результате таких
трансформаций возникает некоторое новое произведение:
специфический инокультурный вариант пьесы.
Еще одним видом культурологической компенсации можно
считать заимствование "ино культурного" сюжета и "перенос" его на
другую национальную почву. Такой "перенос" может сопровождаться
изменением названия произведения, имени автора, сдвигами в
развитии сюжета. Киносценарий "Не для денег родившийся",
написанный В.В. Маяковским, является своеобразным "переносом" на
русскую почву сюжета романа Дж. Лондона "Мартин Идеи", а
сюжет картины "Барышня и хулиган" был заимствован В!В.
Маяковским из повести Э. д'Амигиса "Учительница рабочих".
Таким образом, анализ процесса заполнения и компенсации
лакун позволяет судить о способах поведения культур в процессе
контакта между ними, а также сравнивать эти культуры между
собой, что в свою очередь дает возможность получить
дополнительный материал для описания этнопсихолингвистического
фрагмента картины мира, существующей в той или иной
лингвокультурнои общности. Используемый нами метод установления лакун
в текстах тех или иных культур способствует реализации двух
целей. Во-первых, он позволяет устанавливать различия и
совпадения, характерные для двух (нескольких) контактирующих
культур, а также судить о степени проницаемости и устойчивости
некоторой культуры в отношении инокультурных влияний. Во-вторых,
этот метод дает возможность наблюдать реально действующие
механизмы адаптации элементов семиотического опыта при "переносе"
их из одной лингвокультурнои общности в другую в процессе
межкультурного общения.
ИСТОЧНИКИ
Асаркян А. Игра со старостью // Театр, 1980, N 5.
Пиляцкин Б. Остров запахов // Неделя, 1981, N 10.
Силюнас В. Театр Наций в Южном полушарии // — Театр, 1979, N 6.
18
ФОНОВЫЕ ЗНАНИЯ И ЯЗЫКОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ
"Это поймет только тот, кто знает, в чем дело**, — говорит комический педант в одном
старом водевиле, заканчивая длинную свою тираду; но в сущности все, что мы говорим,
нуждается в слушателе, понимающем, **в чем дело**. Если бы все, что мы желаем
высказать, заключалось в формальных значениях употребленных нами слов, то нужно было
бы употреблять для высказывания каждой отдельной мысли гораздо более слов, чем
это делается в действительности. Мы говорим только намеками; раз они вызывают в
слушателе нужную нам мысль, цель достигается; и говорить иначе было бы безрассудной
расточительностью**.
(Е.Д. ПОЛИВАНОВ)
К выводу о необходимости владения коммуникантом помимо языка
совокупностью фоновых знаний — которые ныне определяются как
"обоюдное знание реалий говорящим и слушающим, являющееся
основой языкового общения" [Ахманова 1966, 498], — а следовательно,
необходимости отражения этих знаний в теоретических моделях языка
в разное время и в разной связи пришли многие ученые,
занимавшиеся и занимающиеся исследованием языка человека во всей его
глобальности. Характерно, что среди них были и, так сказать, "чистые"
лингвисты, как, например, Э. Сепир, сделавший в свое время
пророческое предсказание: "Чрезвычайно важно, чтобы лингвисты, которых
часто обвиняют — и обвиняют справедливо — в отказе выйти за
пределы предмета своего исследования, наконец, поняли, что может
означать их наука для интерпретации человеческого поведения вообще.
Нравится ли им или нет, но они должны будут все больше и больше
заниматься различными антропологическими, социологическими и
психолингвистическими проблемами, которые вторгаются в область языка"
[Сепир 1960, 181]. Об опасности игнорирования фоновых знаний
предупреждал и А. Мейе, подчеркивавший, что "нельзя понять язык, не
имея представления об условиях, в которых живет народность,
говорящая на этом языке" [Мейе 1954, 8].
На проблему существования фоновых знаний "натолкнулись"
также исследователи языковых контактов и явления билингвизма. "Точно
так же, как бывают языковые акценты, — констатировал Э. Хауген, —
бывают и акценты в отношении культуры, являющиеся следствием
интерференции сталкивающихся моделей поведения, и от них бывает так
же трудно (или нежелательно) избавиться, как и от языковых
акцентов" [Хауген 1972, 64].
Проблема фоновых знаний со всей остротой возникла в
лексикографической практике. "Сказать, что слово имеет значение "до
свидания", — замечает Е.А. Найда, — ... относительно бесполезно, если
мл не знаем, при каких обстоятельствах это произносится: в какое
время дня или ночи, на какой срок предполагается расставание, с
какого рода людьми, до или после других слов прощания, в
сочетании с какими жестами, интонацией, голосовыми данными и т.д."
[Найда 1962, 47].
"Формы и условия поведения, существенные для речи" [Хаймс,
1975, 50] стали предметом исследования по этнографии языковой
коммуникации в серии работ американских ученых во главе с Д. Хайм-
сом [Hymes 1972]. В нашей стране изучение фоновых знаний уже
19
давно и небезуспешно ведется в русле лингвострановедения, предмет
которого Е.М. Верещагин сформулировал следующим образом:
"Участники акта общения должны иметь до известной степени общую
социальную историю. Под социальной историей человека понимаются
те его характеристики, которые у него возникают в результате
воспитания в пределах определенной социальной группы или — шире —
языковой общности. Сюда относится поведение человека, система его
мировоззренческих взглядов, этических оценок, эстетических вкусов
и — самое главное — большая часть его знаний" [Верещагин
1969, 13].
Проблема фоновых знаний широко дискутируется и в теории
перевода. Еще И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг считали что «ситуация,
в особенности ситуация социальная, должна описываться на так
называемом уровне восприятия или коллективной оценки» [Ревзин,
Розенцвейг 1964, 50]. Более четко сформулировал данную проблему
А.Д. Швейцер, введя в научный обиход понятие "детерминантов
процесса перевода" и показав ограниченность изоляционистского
изучения процесса перевода. "Представляется невозможным, —
подчеркивал ученый, говоря о том, какой должна быть общая теория
перевода, — построение такой (общей.— А.К.) теории на основе только
формально-структурных или художественно-эстетических критериев,
так как модель, конструируемая с учетом лишь одного из аспектов
моделируемого процесса, не может быть признана
удовлетворительной с точки зрения ее объяснительной силы" [Швейцер 1970, 143].
Наконец, существование фоновых знаний и комплекс связанных с
ними проблем стали на пути создателей искусственного интеллекта
и, в частности, автоматизированных систем обработки текста (АСОТ),
моделирующих способность человека понимать текст. "Мы
предполагаем, — пишет в этой связи Ю. Чарняк, — что важной чертой, общей
для большинства случаев использования языка, является применение к
тексту или к отдельному высказыванию предварительно накопленных
знаний для выделения умозаключений" [Чарняк 1983, 173]. Наиболее
перспективным для решения проблемы фоновых знаний применительно
к данным конкретным задачам разработки АСОТ следует, вероятно,
признать фреймовый подход, предложенный М. Минским [Minsky 1975,
211—277].
Итак, можно, по-видимому, резюмировать, что наличие у
коммуникантов в момент порождения речевого высказывания совокупности
фоновых знаний — научно установленный факт, который вряд ли
нуждается в дальнейших подтверждениях. В настоящее время назрела другая
задача большой теоретической и практической значимости, которая
могла бы быть, на наш взгляд, очерчена тремя взаимосвязанными
вопросами:
1. Насколько и какие фоновые знания можно считать
лингвистически релевантными?
2. Как хранятся фоновые знания в индивидуальном сознании?
3. Каким образом фоновые знания "вплетаются" в речевую "ткань"?
Решение этой задачи означало бы новый шаг на пути познания
20
феномена речевого общения, так как позволило бы вскрыть
функциональное бытие фоновых знаний.
Вопрос о том, что считать лингвистически релевантными
фоновыми знаниями, для ^науки о языке отнюдь не праздный, поскольку
ответ на него в значительной степени определяет объект
филологической науки в целом и языкознания, в частности. Дело в том, что,
признав за фоновыми знаниями право на участие в языковой
коммуникации, в порождении речевого высказывания, филологи
заинтересовались тем, насколько в конце концов "филологичны", а тем более
"лингвистичны" фоновые знания. "При решении вопроса о статусе
языкового контекста, — предостерегал Г.В. Колшанский, —
необходимо иметь в виду то главное обстоятельство, что язык является
средством воплощения всего мыслительного содержания человеческого
сознания, культурных, социальных, исторических, эстетических и
других ценностей, поэтому привлечение указанных содержательных
моментов в само понятие лингвистического контекста практически
ликвидирует границу между языком, его внутренней системой и
структурой и тем содержанием, которое проецируется на реальный мир с
помощью языковых средств" [Колшанский 1980, 38].
Так как же все-таки поступить, чтобы, с одной стороны, избежать
упреков в выходе за пределы области лингвистики и филологии, а
с другой стороны, обеспечить корректную интерпретацию языковых
высказываний? Выход, который предлагает автор цитированной книги,
не представляется нам удачным. Так как "факторы, создающие так
называемый культурный и социальный фон языковой коммуникации, —
считает ученый, — вряд ли могут быть отнесены непосредственно к
образованию того или иного конкретного текста, — ...
функционирование собственно языковых единиц должно рассматриваться в
рамках языковых отрезков, достаточных для однозначного восприятия
конкретных языковых единиц, требующих лишь знаний,
непосредственно относящихся к данному речевому акту" [Там же, 38]. Но ведь
может оказаться так, что к "данному речевому акту" будут самым
непосредственным образом относиться какие угодно обширные области
фоновых знаний. Так, один из разделов устава бронетанковых войск
США открывается фразой: "Armor is an arm of speed and violence".
Составители документа сочли, что данная фраза и есть тот самый
"языковой отрезок, достаточный для однозначного восприятия
конкретных языковых единиц", ибо далее в тексте никаких разъяснений на
этот счет не содержится. Нет необходимости доказывать, что только
знание боевых возможностей современных бронетанковых войск и
тактики их использования на поле боя позволило бы обеспечить
корректную интерпретацию и перевод данной фразы: 'Бронетанковые войска —
это род войск, способный вести высокоманевренные и решительные
боевые действия'.
Таким образом, ограничение фоновых знаний минимальными
языковыми отрезками, с которыми эти знания соотносятся, не делает
автоматически фоновые знания более "лингвистичными", чем они есть
на самом деле, ибо, как мы видели, даже минимальный языковой
отрезок может "вобрать" в себя максимальный экстралингвистический
21
контекст. Но дело даже не столько в объеме экстралингвистической
информации, сопряженной с тем или иным речевым отрезком, а в ее
непредставимости в значениях конкретных слов, составляющих
данный речевой отрезок. Как замечает Ч. Филлмор, "мы даем различную
интерпретацию предложений Муха на стене и Кот на стене именно
потому, что знаем о возможности этих существ занимать устойчивое
положение, а также потому, что мы знаем, что одно и то же слово
стена может использоваться для обозначения вертикальной
поверхности комнаты или здания и для отграничения части местности...
В приведенном случае неизбежно приходится обращаться к
информации такого рода, которая не может быть инкорпорирована в
определение соответствующего слова" [Филлмор 1983, 118].
По другому пути пошли О.С. Ахманова и И.В. Гюббенет,
предложившие различать два понятия: "фоновые знания" — "тот социально-
культурный фон, который характеризует воспринимаемую речь"
[Ахманова, Гюббенет, 1977, 47], и "вертикальный контекст" —"историко-
филологический контекст данного литературного произведения и его
частей и поэтому часть науки филологии", в то время как
"фоновое знание... принадлежит страноведению" [Там же, 49].
Нам представляется, что отнесение фоновых знаний (сведений
культурно- и литературно-исторического характера) к объекту
страноведения, а "вертикального контекста" ("историко-филологического
минимума" [Там же, 50], определяемого знанием мифологии,
произведений классиков древности, библии и произведений современников) —
к объекту филологии является по отношению к языковой
коммуникации несколько искусственным, основанным на внешних, видимых
признаках явлений, и, что самое главное,, разрушает целостность
функционального бытия фоновых (в широком смысле) знаний. Дело в
том, что в создании "вертикального контекста" — указания на знания
чего-то, "горизонтально" в тексте непосредственно не
раскрываемого — могут принимать участие как, например, образы литературных
героев или героев мифологии, так и имена реальных исторических
личностей. Комический эффект шуточной сценки между рядовым и
сержантом американской армии основан на знании читателем того, что
Самсон — библейский герой, отличавшийся необыкновенной силой:
A soldier for the first time on a work party was completely worn out. He went
to the sergeant and asked: "Are you sure, sergeant, you' ve get my name spelled
right on the duty roster?"
"Certainly, the sergeant replied, "John Simpson", he spelled it. "Right?"
"Yes, I guess it is. I thought you had me down as Samson" (Судзиловский, 12).
С другой стороны, для той же цели — минимальными
"горизонтальными" средствами создать максимальный "вертикальный"
контекст, увеличить емкость высказывания (ибо намек способен выразить
больше, чем длительное повествование [Верещагин, Костомаров 1971,
32—33]) зачастую используется имя реального исторического деятеля.
Так, для создания исторического фона и временной плоскости
повествования автор может, например, лишь ограничиться указанием «"during
King Phillip's War» (N. Hawthorne) 'во время войны с королем
Филиппом' (имеется в виду война поселенцев Новой Англии с индейцами
22
в 1675—1676 гг.; королем Филиппом поселенцы называли вождя
индейцев Мита кома, возглавлявшего восстание объединенных индейских
племен)» [Томахин 1981, 66].
Отсутствие у читателей знаний как первого, так и второго рода
(а не только филологических, как считают О.С. Ахманова и И.В. Гюб-
бенет) в равной мере может привести к "непониманию текста,
сведению процесса чтения, в особенности произведений классической
литературы, просто к поверхностному восприятию более или менее
занимательной фабулы" [Ахманова, Гюббенет 1977, 49].
Отнесение фоновых знаний к компетенции страноведения, а
"вертикального контекста" — к компетенции филологии,
означает исключение первых из объекта лингвистики, но еще не
предполагает включения вторых в ее объект. Ведь провозглашение
"вертикального контекста" филологической проблемой не равнозначно его
обоснованию как проблемы лингвистической. Сводить "вертикальный
контекст" к творчеству писателя — значит неоправданно суживать
проблему использования коммуникантами совместного опыта в
языковой коммуникации. Совершенно очевидно, что в функциональном
плане "фоновые знания" и "вертикальный контекст" не могут быть
противопоставлены друг другу и "лингвистичность" этих понятий было бы
бесперспективно определять через принадлежность к филологии.
Нефилологические знания ничуть не в меньшей мере важны для
интерпретации текста, чем собственно филологические. Онтологический
статус этих знаний в процессе речевой деятельности принципиально
един. Разведение понятий "фоновые знания" и "вертикальный
контекст" по объектам разных наук для языкознания, по-видимому,
методологически неплодотворно, поскольку неоправданно сужает и
упрощает объект языкознания, в то время как "прогресс в
языкознании, как и в других науках, прямо связан с тем, насколько оно
способно увидеть сложность своего объекта; этапы в развитии науки
о языке и есть ступени в осознании этого" [Бенвенист 1974, 17].
Можно ли все-таки как-либо иначе связать такие разноплановые,
но тем не менее предполагающие друг друга в процессе
коммуникации стихии, как язык и фоновые знания, чтобы стало возможным
изучать их не порознь, как это преимущественно имеет место
сейчас, а в рамках одной науки, единого целостного подхода, не упрощая
в то же время проблемы, не подменяя знания языком и наоборот?
Попыткой найти и обосновать такую точку "встречи"
лингвистического и экстралингвистического можно считать развиваемую Е.М.
Верещагиным и В.Г. Костомаровым континическую, или
рационалистическую, теорию языка [Верещагин, Костромаров 1980, 21]. Суть
выдвинутой авторами концепции сводится к тому, что строевые единицы
языка — лексика, фразеология и языковая афористика (пословицы,
поговорки, крылатые выражения) — наделяются кумулятивной
функцией. Коль скоро слово есть «"вместилище знаний", раз на лексему
"навешиваются" идеи, сведения, мысли» (с. 7—8)\ то слово (наряду с
7 В скобках указаны страницы анализируемой работы Е.М. Верещагина и В.Г.
Костомарова [1980].
23
фразеологизмом и афоризмом) "может стать также ее (информации. —
А.К.) источником; требуется только разработать эффективные приемы
извлечения, презентации и закрепления лингвострановедческих
сведений" (с. 194). По замыслу авторов, континическая теория открывает
возможность лингвистическую единицу — слово — "сделать
средоточием подачи упомянутой страноведческой информцации" (с. 194).
Тем самым диалектическое противоречие между лингвистическим и
экстралингвистическим началами как будто разрешается. Все
необъятные фоновые знания, поскольку они "навешаны" на лексемы,
оказываются вовлеченными в объект лингвистики.
Итак, континическую теорию можно рассматривать как попытку
теоретического обоснования страноведческого аспекта в
преподавании иностранного языка и шире — в языкознании вообще. Но, к
сожалению, предложенная Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым
концепция также не свободна от некоторых противоречий и
опирается на ряд уязвимых теоретических посылок (что, впрочем, не умаляет
ее практической ценности).
Основной исходный постулат теории — слово — "вместилище
знаний" (с. 8), "хранитель человеческого опыта" (с. 18). Но слово —
сложное образование. Попробуем выяснить, какой именно компонент
слова имеют в виду авторы и подставим его на место первого члена
постулата. "Как мы считаем, — уточняют далее Е.М. Верещагин и
В.Г. Костомаров, — лексический фон и есть тот фиксатор
информации, индивидуальной и общественной, которая передается в актах
коммуникации" (с. 64). Тогда исходный постулат принимает новую
форму: "Лексический фон" — "вместилище знаний", "хранитель
человеческого опыта"8. Теперь нам остается только выяснить, что
понимают авторы под "лексическим фоном"? При введении в текст
изложения это понятие определяется как совокупность непонятийных
семантических долей (СД) в семантике слова (с. 25). Однако авторы сами
признают неудачность подобного определения, где одно неизвестное
определяется через другое. В другом месте мы находим еще одно
определение интересующего нас понятия: «"лексический фон" — это
совокупность знаний, которые относятся к предмету или явлению,
обозначаемому словом"»(с. 131). Итак, круг замкнулся. Исходный постулат,
обогатившись по ходу изложения новым содержанием, принял
окончательный вид: "знания" — "вместилище, фиксатор" знаний.
Обнажившаяся бессодержательность и тавтологичность краеугольного постулата
ставит под сомнение методологическую корректность всей контини-
ческой теории.
В чем же коренное противоречие кумулятивной концепции языка?
На наш взгляд, оно кроется в том, что данная концепция зиждется
на двух взаимоисключающих утверждениях: 1) знания хранятся в
голове человека в неязыковой форме и 2) язык (точнее, слово) —
хранитель знаний. Характерно, что эти противоречивые суждения
существуют не только в виде скрытых пресуппозиций в рефлексии
ученых, но и "выходят" на поверхностный уровень текста: "Знания, —
8 Кстати, авторы и сами приводят уточненную формулировку первоначального
постулата: "лексический фон" — "фиксатор знания" (с. 65).
24
утверждают авторы, — преобразуются в невербальные (понятийные и
фоновые) СД для хранения в индивидуальном языковом сознании,
т.е. знания отрываются от того языка, посредством которого они
вошли в сознание человека" (с. 103). Но сделать такое заявление и
поставить на этом точку — равнозначно исключить из объекта
языкознания... язык, что, конечно же, не входило в планы авторов.
Поэтому следующим утверждением они стремятся найти место наряду
с фоновыми знаниями и для языка: знания "в сознании человека
преобразуются, свертываются и непременно соотносятся (sic! А как же быть
с только что цитированным "отрываются от"? — А.К.) с ключевыми
словами, терминами, именами, номинативными или фразеологическими
словосочетаниями, афористическими фразовыми формулировками —
короче говоря, с некоторыми языковыми единицами, которые в
дальнейшем исполняют функцию хранителя усвоенной информации" (с. 219).
Как видно, даже в такой научно интересной и практически полезной
работе, какой является анализируемая книга, диалектическое
противоречие между языковым и неязыковым компонентами коммуникации
решается весьма механистически.
На какие размышления и выводы наводит вскрытое здесь
противоречие континической теории? Первое и самое главное, что хотелось
бы подчеркнуть, так это то, что авторы смешивают (а точнее, не
различают) два уровня сознания: языковое (вербальное) и
невербальное (смысловое). А между тем — и противоречия концепции Е.М.
Верещагина и В.Г. Костомарова еще раз подтверждают это — "старая
гипотеза о двух уровнях сознания — эксплицитном сознании, или,
по другой терминологии, вербализуемом, коммуницируемом и
логически осознаваемом уровне — и имплицитном подсознании, т.е.
нижнем, невербализуемом, некоммуницируемом и неосознанном уровне,
уже не представляется одиозной для современной когнитивной
психологии и психолингвистики" [Пиотровский 1981, 32].
Фоновые знания, или лексический фон, по терминологии Е.М.
Верещагина и В.Г. Костомарова, принадлежат именно невербальному,
смысловому уровню сознания. Значения же слов своим субстратом
имеют языковой уровень сознания. Поэтому "привязывание" фоновых
знаний к лексеме методологически неправомерно, а как методический
прием имеет ограниченный характер: авторы оперируют лишь
"ключевыми" словами и номинативными словосочетаниями.
Теоретическое осмысление взаимоотношения фоновых знаний и слова (языка),
если мы в итоге не хотим получить утверждения типа "знания суть
хранилище знаний" — должно быть иным.
Проиллюстрируем сказанное на примере из А. Кристи, который
приводится в анализируемой книге Е.М. Верещагина и В.Г.
Костомарова: Мисс Политт взялась за молоток (took hold of the knocker)
и вежливо постучала в дверь. Авторы объясняют бессмысленность
подобного перевода несовпадением фона слова дверь у русского и
английского читателя. "Стимул дверь, — считают они, — у русских
не имеет ассоциата молоток" (с. 51), а следовательно, в
семантике этого слова не содержится СД молоток. В связи с данным
примером и его интерпретацией сразу же возникают два вопроса:
25
1. Почему бессмысленность перевода следует объяснять
несовпадением лексических фонов слова дверь, а не, скажем, молоток!
2, Действительно ли в значении русского слова дверь, как полагают
ученые, содержатся семы "костяшки пальцев", "кулак" и "нога", с
помощью чего в русской лингвокультурной общности можно постучать
в дверь? По-видимому, уже априори можно полагать, что стимул
"дверь" вряд ли дает подобные ассоциаты.
В другом примере на лингво культурную интерференцию —
вопросе иностранной студентки, адресованном московскому доктору:
Сколько я вам должна! — также непонятно, лексический фон какого
слова явился иточником интерференции. Может быть, фон
отсутствующего в вопросе слова доктор! Тогда в значении английского слова
doctor, следуя логике авторов, придется постулировать наличие СД
"Докторам следует платить", но подобная перегрузка значения слова
не оправдана практически и весьма уязвима теоретически9.
Фоновые знания, формирующие смысловой уровень сознания,
действительно, существуют в неязыковой (здесь мы полностью принимаем
аргументацию Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова) форме, но не в
форме СД слов и словосочетаний, а в форме многочисленных
логических импликаций и пресуппозиций. Если мы попытаемся их
вербализировать, то рискуем заговорить в свое время уже
высмеянными А.П. Чеховым банальными истинами (высмеянными именно за
их банальность, общеизвестность для данной лингвокультурной
общности), в то время как коммуникация должна быть не тавтологичной,
а эффективной, ориентированной на передачу "с помощью языка
такой информации, которая дополняет, но, как правило, не повторяет
уже имеющуюся у коммуникантов информацию о соответствующих
предметах и явлениях" [Колшанский 1980, 74—75]): "Волга впадает
в Каспийское море", "Лошади кушают овес".
Кстати говоря, ни наличием ли на смысловом уровне сознания
приказчика Ивана Евсеича последней пресуппозиции объясняется, на
первый взгляд, странное отнесение к "лошадиной" фамилии Овсов!
А между тем приказчику-то по долгу службы лучше других было
известно, что лошадь и овес объединяет именно то банальное
обстоятельство, что первая "кушает" последний. Но это знание не
языковое, а пресуппозициональное, это — принадлежность
глубинного уровня сознания, это — внутренняя, идеальная модель внешнего
материального мира или его фрагмента, актуальное осознавание и
вербализация которой требует известных усилий (не случайно
чеховский Иван Евсеич так долго не мог вспомнить фамилию лекаря).
Фоновые знания не исчерпываются языковым сознанием,
значениями языковых знаков. Материальным субстратом идеального
содержания, формой фиксации обобщенного отражения действительности
9 Не случайно авторы все СД вынуждены были поделить на эзотерические и
экзотерические, выведя последние за пределы семантихи слова. Но, если пользоваться
предложенной терминологией, в примере с иностранной студенткой лингвострановед-
ческую интерференцию объясняла именно экзотерическая СД. Если же ее вывести,
как учат авторы, за пределы семантики слева доктор, то как же тогда с отстаиваемых
ими позиций можно объяснить сам факт интерференции?
26
может быть не только слово с его объективным значением, но и
«умения как обобщенный "образ действия", нормы поведения и т.п.»
[А.Н. Леонтьев 1981, 299]. "Хотя языку принадлежит огромная,
действительно решающая роль, однако, — подчеркивает далее А.Н.
Леонтьев, — язык не является демиургом человеческого в человеке...
... Онтогенетический процесс формирования человеческой психики
создается не воздействием самих по себе словесных раздражителей,
а является результатом... специфического процесса присвоения,
который определяется всеми обстоятельствами развития индивидов в
обществе" [Там же, 378]. Аналогичную точку зрения высказывают и
философы Д.В. Вичев и В.А. Штофф: "Мы считаем ограниченным широко
распространенное определение знания как того, что выражено только
в языке, поскольку такое определение упускает из виду, что знание
выражается также в актах целесообразной деятельности человека"
[Вичев, Штофф 1980, 50].
О том, что "лошади кушают овес", упомянутый приказчик Иван
Евсеич узнал, конечно же, не из значений слов лошадь и овес, да и в самих
денотатах этих слов нет видимых указаний на их взаимную
соотнесенность. «Применительно к предметам и явлениям реальной
действительности, взятым в их объективном бытии, у нас нет
никаких оснований говорить о системности. Она возникает лишь тогда,
когда эти предметы и явления включаются в деятельность,
возникают как "система содержательных общественных связей", в
дальнейшем переносимая на квазиобъекты и "превращенная" в них как
структура деятельности с этими предметами и явлениями» [А.А.
Леонтьев 1976, 56]. Иначе говоря, смысловой уровень сознания
формируется прежде всего в ходе овладения индивидом разными
структурами деятельностей.
В отличие от невербального, смыслового уровня сознания, языковое
сознание формируется значением слов национального языка. "Что же
является той конкретной формой, в которой реально происходит
осознание людьми окружающего их объективного мира?" — задается
вопросом А.Н. Леонтьев и сам же отвечает. «Этой формой (разрядка
наша. — А. К.) является язык, который и представляет собой, по словам
Маркса, "практическое сознание" людей» [А.Н. Леонтьев 1981, 289].
Языковое сознание вообще и значение слова как его фрагмент, по
А.Н. Леонтьеву, стало быть, есть форма структурации и
фиксации общественного опыта людей, знаний о мире. Значения
принадлежат не лексемам (только в противном случае можно было бы
говорить, что значения "вмещают" в себя нечто, находящееся вне слова —
в сознании), а сознанию, "поскольку, как и всякое идеальное, они
не могут существовать вне той высшей формы материи, вне того
субстрата, продуктом которого они являются, т.е. вне мозга
говорящего и слушающего" [Панфилов 1979, 12].
Значение слова само по себе, подчеркнем еще раз, так как здесь
мы расходимся с мнением Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова,
не есть "вместилище знаний", а лишь форма презентации и
актуального удержания знания в индивидуальном сознании. Это означает,
что одним и тем же общественным опытом, одним и гем же знанием
27
об окружающем мире можно овладеть в форме различных значений.
То, что человек может сознательно перемещать предметы и тяжести в
пространстве, я узнал, "присвоив" (в марксовом смысле) значения
глагола нести, но если бы моя социализация проходила, допустим,
в индонезийской лингвокультурной общности, мне бы для этого
пришлось овладеть несколькими значениями: membawa 'нести в руках',
memikul 'нести на плече', menyandang 'нести, перекинув через плечо',
mendukung 'нести на спине', mengepit 'нести под мышкой', menjunjung
'нести на голове'. Различалось бы тогда мое языковое сознание?
Несомненно, да. А пострадало бы, или, наоборот, обогатилось мое
когнитивное сознание? Очевидно, нет. Не обогатилось бы, поскольку
я все-таки так и не узнал такого способа переноски, который бы не
был представлен в моей внутренней, психической модели данного
фрагмента действительности. А не пострадало бы потому, что вне
зависимости от наличия в языковом сознании слова с общим значением,
классифицирующая и обобщающая деятельность моего когнитивного
сознания без труда выделила бы у всех этих глаголов общую сему
(что подтверждает практика преподавания русского языка
индонезийцам).
Безусловно, формирование языкового сознания, свойственного
носителям иной лингвокультурной общности, может вести, и чаще всего
ведет, к расширению когнитивного сознания. Этот аспект проблемы в
лингвострановедении и теории перевода обсуждается в связи с понятием
реалии. Однако, к сожалению, реалии и там, и там связываются
со словами10, в лучшем случае — словосочетаниями {Мамаев курган,
дом отдыха) или афоризмами {Не все коту масленица; Что скажет
свет, княгиня Марья Алексеевна) [Вайсбурд 1972, 98], что, хотя в
известной мере и обогащает когнитивное сознание, тем не менее
искусственно ограничивает его сферу рамками языкового сознания.
При такой постановке обучения языку и изучения языка — от
языкового сознания (значений языковых единиц) к когнитивному — мы
рискуем не увидеть сведений, не входящих в состав языкового сознания,
т.е. непосредственно не означенных в словах, но составляющих часть
когнитивного сознания и потому крайне важных для интерпретации
и порождения как отдельных речевых высказываний, так и целых
текстов, произведений литературы и искусства.
Так, в романе индонезийского писателя А. Муиса мать, убеждая
сына жениться на девушке по имени Рапиах, напоминает ему, что ведь
он берет в жены "дочь своего дяди" (Moeis, 73). Для того, чтобы
русскому читателю было понятно не только значение, но и смысл
высказывания, в русском переводе необходимая для понимания
пресуппозиция эксплицируется: "а это по нашим обычаям считается очень
достойным" (Муис, 65). К значению какого слова можно "привязать"
данную пресуппозицию? Совершенно очевидно, что она не
принадлежит языковому значению какого-либо слова, это факт смыслового
уровня сознания, который хранится там, в данном случае, в виде
обобщенного образа нормы поведения.
О понятии реалия-предмет и реалия-слово см.: [Влахов, Флорин 1980].
28
В одном японском романе описывается такая сцена [Суксов 1983].
В харчевню заходит бедно одетый самурай, заказывает себе чашку
риса, скромно садится в углу и ест. Компания четверых
подвыпивших гуляк начинает подсмеиваться над нищенским видом путника,
который, однако, продолжает есть, не обращая внимания на шутки в
его адрес. Когда же состязание в остротах достигает апогея, самурай,
на секунду отвлекшись от своего занятия, ловит рисовыми
палочками летавшую рядом муху и вновь продолжает есть. Его обидчики
же, мигом протрезвев, хватают свои мечи и с дикими воплями
исчезают из харчевни.
Описание этой сцены может вызвать законное недоумение у
европейского читателя: одно дело поймать муху рисовыми палочками,
другое — в бою доказать свое превосходство над четырьмя
вооруженными противниками. Вся описанная ситуация (и другие,
аналогичные ей, используемые в японской художественной литературе и кино)
может быть адекватно интерпретирована только в контексте знания
(опять-таки не соотносимого ни с конкретным словом,, ни
словосочетанием) национальной японской идеологии. Дело в том, что
старая система японского воспитания исключала "однобокое"
совершенствование мастерства в какой-либо одной области без одновременного
усовершенствования всей личности в целом. Поэтому молниеносная
реакция, продемонстрированная в данном случае (в другом,
например, физическая сила, когда герой вначале "скручивает" в трубку
металлическую тарелку, а затем вновь ее "раскручивает" и т.п.)
равнозначна демонстрации соответствующего уровня мастерства владения
мечом (в другом случае — приемами каратэ и т.п.).
А вот пример гораздо более широкой пресуппозиции,
направляющей и организующей смысловое восприятие не только отдельных
высказываний или сцен, но целой совокупности текстов и произведений
искусства. Накануне второй мировой войны и во время ее в Японии
появилось много фильмов, изображающих ужасы войны, мученическую
смерть воинов. Эти фильмы в рамках европейской цивилизации
воспринимались как антивоенные, что было странным и не согласовалось
с милитаристским курсом Японии. Но на самом же деле фильмы,
оказывается, пропагандировали и воспевали войну, так как в сознании
японского солдата мученическая смерть во имя императора была
высшей честью и пределом наслаждений [Генц 1972, 31].
Таким образом, мы считаем методологически и методически
неправомерным сводить реалии и фоновые знания в целом в
лингвистическом плане к словам или иным номинативным единицам. Фоновые
знания могут вообще не быть представлены в языковом сознании в
виде готовых значений языковых знаков, а если и представлены, то
далеко не исчерпывающим образом. «Строго говоря, — отмечает
А.А. Леонтьев, — знак, взятый в изоляции, вообще не есть ни орудие
познания, ни орудие общения. Он — лишь своего рода "клеточка",
используемая для общения и обобщения действительности в составе
более сложных "построек"» [Леонтьев 1976, 58]. Есть достаточно
оснований считать, что "в коммуникации человек формирует
первоначально высказывание (разрядка наша. — А.К.), а поэтому целостность
29
высказывания есть предварительное условие вхождения в него тех или
иных слов и словосочетаний. Другими словами, высказывание не
складывается из слов с их значениями, а скорее, наоборот, слова с их
значением получают свое реальное существование только в рамках
высказывания9' [Колшанский 1980, 137].
Целостность высказывания, о которой говорил Г.В. Колшанский,
как раз и задается на смысловом уровне сознания как
психический "образ результата" [Миллер и др. 1956] — представление о цели
высказывания, как установка "на наречение" — «когда уже есть
осознание "чего-то"» сознание, что "что-то* произошло... но еще нет
самого наречия» [Ананьев 1960, 367]. "Образ результата" накладывается
далее на "нейрологическую" модель текущей обстановки. Но
обстановка представляется в сознании не просто в виде застывших слепков
с предметов и явлений, а в силу признакового характера сознания
в виде динамики находящихся в пропозициональных отношениях
обрезов. "Все окружающие вещи, — подчеркивает Л.И. Ибраев, —
выступают для нас как признаки, т.е. ассоциативно и мысленно
вызывают образы других вещей" [Ибраев 1981, 19]. Поэтому на этапе
вербализации "образа результата" создаются психологические
предпосылки вызвать желаемый "образ" в сознании слушающего—читающего
путем актуализации определенных фрагментов модели обстановки,
которые и индуцируют в его сознании пресуппоэициональные ряды,
составляющие "образ результата". «В сознании каждого человека
имеется некоторая Сумма накопленных знаний о связях между
предметами, явлениями, которые, будучи закрепленными человеческой
практикой, приобрели устойчивый характер, Эти устойчивые связи и
позволяют нам открыто их не высказывать, но подразумевать, "держать
в уме" » [Кривоносое 1979, 29]. ~"
Подлинное осмысление "образа результата" — это всегда
реконструкция в сознании слушающего—читающего модели ситуации
общения и шире — модели внешнего мира в изложенном выше понимании.
В телевизионном художественном фильме "Человек меняет кожу"
сотрудник ГПУ в поисках бывшего басмача, злостного врага
советской власти, заходит в дом его родственника и, увидев пожилого
мужчину, занятого шитьем, открывает дверь в женскую половину,
несколько секунд рассматривает женщину в парандже, затем,
извинившись, закрывает дверь. Спокойно разговаривает с хозяином дома и
вдруг, резко вытолкав его за порог, закрывает на запор входную
дверь, достает пистолет и со словами "Руки вверх!" вновь
распахивает дверь в женскую половину. Это простое и ясное "Руки вверх!",
обращенное к женщине, тем не менее остается непонятным
зрителям, пока герой фильма не помогает нам нужным образом
смоделировать обстановку, т.е. так, чтобы видимые предметы стали
признаками других, непосредственно не наблюдаемых, но составляющих
пресуппозицию понимания речевого высказывания: а) если мужчина-
таджик сам шьет, значит, в доме нет женщины; б) женщина, будучи
одна в своей половине дома, никогда не надевает паранджу; в) рядом
с женщиной нечего делать нардам (кстати, предмет, который многие
зрители даже просто не идентифицировали), поскольку этой игрой
увлекаются преимущественно мужчины.
Теперь и нам становится понятным, почему мирно сидящая на полу
"женщина" должна поднять руки.
Здесь мы подошли к самому главному — вопросу о том, где
сливаются языковые и фоновые знания в одно речесмысловое
единство. Ранее мы уже пытались показать, что считать слово такой
точкой встречи двух начал неправомерно. Фоновые знания
проявляют свое реальное бытие только в осмысленном высказывании,
насквозь пронизывая его и придавая ему многомерность. Фоновые
знания — это результат присвоения индивидом как материальных,
так и духовных ценностей. Сами по себе фоновые знания (включая
и "вертикальный" контекст) могут не иметь к языкознанию никакого
отношения, изучаясь в рамках многих других естественных и
социальных наук. Однако лингвистика — а мы полностью согласны с Г.В. Кол-
шанс ким [1980, 137] в том, что "лингвистика — это прежде всего
теория высказывания", не может не включать фоновые знания в свой
объект. Но чтобы язык "не растворился" в необъятном море
мыслительного содержания человеческого сознания, коммуникативная
лингвистика формирует свой специфический предмет исследования,
который составляет стык "фоновые знания — система языка". Иначе
говоря, коммуникативную лингвистику интересуют фоновые знания не
сами по себе, но с точки зрения того, как в той или иной линг-
вокультурной общности фоновые знания как невербальный компонент
речевого общения вплетаются в текст речевого произведения, что в
языковой коммуникации имплицируется и что эксплицируется. 4Хотя всем
словам, словосочетаниям и синтаксическим конструкциям всегда что-то
соответствует в мысли, — формулирует данную проблему Р.А. Буда-
гов, — далеко не все содержания мысли непосредственно выражется
в словах, словосочетаниях и синтаксических конструкциях. Поэтому
возникает все еще почти совсем не изученная проблема: как следует
понимать степень передачи означаемого с помощью означающего и
каковы границы "полноты" подобной передачи?» [Будагов 1967, 12].
Безусловно, замечание Е.Д. Поливанова [1968, 296] о том, что мы
говорим не все, что хотим сказать, и говорим "намеками", само по себе
чрезвычайно важно. Д. Гордон и Дж. Лаков выдвинули даже "постулат
смягчения коммуникативного намерения" как общий принцип
языковой коммуникации [Gordon, Lakoff I971]. Более того, "есть указания,
что слушатели могут быть оскорблены, если им сообщают чрезмерно
большое количество языковой информации" [Лабов 1976,22]. Но все же
основная задача коммуникативной лингвистики состоит именно в том,
чтобы выяснить, на чтб и ккк мы "намекаем", чтобы выразить то
или иное коммуникативное задание ("образ результата"). В качестве
выводов из предшествующего изложения мы предлагаем схему,
моделирующую процесс речемыслительнои деятельности человека в самом
общем виде. Нас интересует только то звено этого процесса, где
когнитивное сознание "переходит" в языковое.
В результате ориентировочной деятельности коммуниканта
•54
[А.А. Леонтьев 1974, 29—33] потребность превращается в мотив —
представление о той или иной цели речевого высказывания, которое
закрепляется в виде "образа результата" и соответствует
объективации коммуникативной интенции. Затем коммуникант производит
вторичную ориентировку — теперь уже в условиях возникшей
коммуникативной задачи, чтобы выбрать способ ее решения. Условия
задачи — это и есть знания о мире, нервная модель текущей обстановки,
с которой коммуникант соотносит возникший "образ результата".
Моделирование же обстановки — это функция когнитивного сознания,
поэтому оно определяется не языковыми структурами, а жизненным
опытом индивида, структурами интериоризованных деятельностей и
норм поведения. Поскольку общность языка сама по себе не
гарантирует общности когнитивного сознания, то когнитивное сознание
различно даже у носителей одного и того же языка. На
общесоциологическом уровне анализа можно говорить об абстрактном
инварианте когнитивного сознания всех членов данной лингвокультур-
ной общности, в котором результируются общие экономические,
социальные, идеологические, культурные, географические и этнические
факторы.
Имея "образ результата" и общую с партнерами по речевому
общению нервную модель обстановки, в которой одни образы пресуп-
понируют другие, и опираясь на эту модель, коммуникант может
вызвать аналогичный образ в сознании слушающего—читающего
двумя способами.
1. Вербально эксплицировать образ, который, не будучи "образом
результата", непосредственно находится с последним в пресуппози-
циональных отношениях и, следовательно, "тянет" его за собой в
сознании слушающего—читающего. Хрестоматийный пример:
высказывание Здесь прохладно пресуппонирует "образ результата" —
"Закройте окно", "Выключите кондиционер" и т.п.
Интересная методика логико-лингвистического изучения данного
способа "опредмечивания" фоновых знаний в языковой коммуникации
предложена А.Т. Кривоносовым [1979]. За эталон, с которым
сравнивается высказывание естественного языка предлагается брать
логический силлогизм, структурно состоящий из трех посылок: первой
общей, второй и тезиса. В ходе такого сопоставления выяснилось,
что "человеческая мысль движется в основном в формах энтимем
(сокращенных силлогизмов. — А.К.)" [Там же, 31]. Сам по себе вывод
для лингвистики довольно тривиален. Гораздо больший интерес
представляет возможность определения предпочтительных форм энтимем,
т.е. того, какая (какие) из трех посылок чаще актуализуется в
разных формах речи, жанрах, стилях, наконец, в разных языках: общая
посылка, причина или следствие. Данная методика может быть
дополнена чисто лингвистическим анализом: выяснив, каким формам
энтимем отдается предпочтение в анализируемых текстах, можно пойти
дальше — исследовать, какие грамматические формы в
высказывании—энтимеме чаще редуцируются, задается ли посылка в
утвердительной или отрицательной форме и т.д.
Нам представляется, что изучение данного способа вовлечения
32
фоновых знаний в языковую коммуникацию позволит выявить формы
взаимодействия грамматики и логики, о несовпадении и даже
значительном расхождении которых писал Р.А. Будагов: "Проблему
взаимодействия грамматики и логики нельзя сводить к мысли о том, что
правильность первой будто бы должна обеспечить правильность второй.
Если бы дело обстояло так, то всякий человек, изучивший правила
грамматики своего родного языка, обеспечил бы себе тем самым и
логическую безукоризненность мысли. Проблема взаимодействия
грамматики и логики предполагает совсем другое: изучение логического
фона грамматики... При этом расхождения между грамматикой и
логикой (а такие расхождения между грамматикой и логикой постоянно
наблюдаются)... свидетельствуют... о сложности отмеченного
взаимодействия, об его универсальном и вместе с тем в каждом
конкретном случае национальном характере" [Будагов 1979, 20].
2. Вербально эксплицировать синкретический образ, который
соотносится с "образом результата" опосредованно, через
промежуточный образ. Иными словами, вербализуемый образ пресуппонирует
некоторый другой образ и только уже этот другой пресуппонирует
"образ результата". Для иллюстрации вернемся к нашему
хрестоматийному примеру. Только на этот раз вместо прямого указания на
образ — "Здесь прохладно" — укажем на признак, вызывающий этот
образ: У меня зуб на зуб не попадает. Любопытно, что и этого
замечания достаточно11, чтобы кто-то из сидящих в аудитории, где
Вы читаете лекцию, встал и закрыл окно. Иными словами, "образ
результата" идентифицируется и в том случае, когда при наличии
совместных фоновых знаний эксплицируется признак признака образа.
Но если в данном случае фоновые знания — это
пресуппозиция "вегетативная реакция — характер раздражителя", то в принципе
признак признака может задаваться самыми разнообразными знаниями,
включая исторические и филологические. Вот фрагмент диалога:
— Давай попросим у Вадима!
— Ты что, не знаешь этого Плюшкина?
В ответе, во-первых, пропущено логическое звено —
эксплицируется только одна посылка — причина ("Вадим — скуп"). Во-вторых,
эта посылка, в свою очередь, также выражена лишь намеком, путем,
так сказать, атрибутирования Вадиму некоего признака Плюшкина.
Если первый способ "опредмечивания" фоновых знаний в языковой
коммуникации связан с изучением конкретных форм энтимем,
реализуемых в высказывании, то второй способ выливается в изучение
невербальных компонентов коммуникации, национальной системы метафор,
сравнений, эпитетов, которые как раз и служат в языковой
коммуникации признаками признаков. Наконец, результы обоих
направлений исследований в русле коммуникативной лингвистики могут
быть интегрированы в третьем, которое, пользуясь терминологией
Н.И. Жинкина, можно назвать изучением "меры скважности" текста.
"Во всяком тексте всегда будет смысловая скважность, величина кото-
11 Взаимопонимание в данном случае может быть достигнуто и без обращения к языку:
студенты увидели Вашу физиологическую реакцию на температуру воздуха в аудитории и
закрыли окно.
3. За к. 2074 33
рой определяется взаимопониманием партнеров коммуникации" [Жин-
кин 1970, 75—76). Скважность текста — дискретность перехода
от одного смысла к другому — будет комплексной характеристикой
текста, выражающей отношение языковой информации к неязыковой.
Есть основания предполагать, что коэффициент смысловой скважности
текста (отношение эксплицированных пресуппозиций к
имплицированным) может служить надежным критерием классификации текстов
по трудности.
Таким образом, изучение постулируемых нами двух (возможно,
их больше) способов "опредмечивания" фоновых знаний в языковой
коммуникации может и должно составить особый предмет
исследования, будь то в рамках коммуникативной лингвистики,
психолингвистики либо этнопсихолингвистики. В ходе подобного рода разысканий
будут выявлены уникальные данные, уникальные в том смысле, что
они одновременно будут характеризовать как когнитивное сознание
данной лингвокультурной общности, так и ее языковое сознание, и
в то же время ни то, ни другое в отдельности. Результаты
подобных исследований позволят смоделировать тот диффузированный слой
сознания, который неизбежно формируется на границе фоновых и
собственно языковых знаний и который остается вне предмета логики,
психологии, этнографии и вне предмета лингвистики, но
имманентные характеристики которого в значительной степени объясняют
национально-культурную специфику речевого общения и
закономерности перевода.
ИСТОЧНИКИ
Судзиловский Г.A. Fall out for Laugh. — Военный юмор, вып. 15. М.,« 1974.
Муис А. Неправильное воспитание. М., 1960.
Moeis A. Salahasuhan. Djakarta, 1967.
НЕКОТОРЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ СПЕЦИФИКИ ЯЗЫКА
И КУЛЬТУРЫ ИСПЫТУЕМЫХ В МАТЕРИАЛАХ
АССОЦИАТИВНЫХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
В целях выявления принципов организации единиц лексикона
индивида было предпринято межъязыковое сопоставление материалов
ассоциативных экспериментов, проведенных нами и другими авторами с
носителями разных языков. В ходе этого исследования обнаружены
ассоциативные пары слов, которые могут интерпретироваться как
продукты проявления специфики языка и культуры испытуемых, явно
прослеживающиеся на фоне универсальных тенденций актуализации
ассоциативных связей между единицами лексикона. Ниже будут
приведены некоторые из установленных фактов с использованием
материалов свободных ассоциативных экспериментов. [См.: Бутенко 1979;
Залевская 1971; Титова 1975; Щтова 1981; Jenkins 1970; Kiss et al. 1972;
Kurcz 1967; MarSalova 1974; Rosenzweig 1970; Russell 1970.] Поскольку
не все названные публикации содержат полный массив полученных в
эксперименте данных, сопоставление материалов по 12 группам
испытуемых оказывается возможным лишь по частым ассоциативным реак-
34
\
циям, однако при ограничении числа сопоставляемых групп в анализ
включаются и малочастотные, единичные реакции.
Рассмотрим для примера ассоциативные поля четырех русских цве-
тообозначений БЕЛЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КРАСНЫЙ и СИНИЙ и их
коррелятов в белорусском, украинском, словацком, польском,
английском (по американским и британским ассоциативным нормам),
немецком, французском, казахском, киргизском и узбекском языках. Частые
парадигматические реакции на эти слова по 12 экспериментальным
группам сведены в табл 1, где по техническим причинам приводятся
лишь переводы зарегистрированных в экспериментах ассоциатов.
Двойной перевод "синий/зеленый" вызван тем, что в казахском,
киргизском и узбекском языках слова квк, квк и кук имеют оба этих
значения.
Анализ представленных в табл. 1 данных показывает, что
подавляющее большинство частых парадигматических реакций на
исследуемые исходные слова составляют цветообозначения, однако не все они
встречаются в этой таблице одинаково часто. Проделав несложные
подсчеты, можно установить, что испытуемые разных групп чаще
всего использовали цветообозначения черный, синий, зеленый, красный,
белый и желтый (они встречались 40, 30, 30, 30, 28 и 20 раз
соответственно). Остальные зарегистрированные в табл. 1 цветообозначения
фигурируют в ней лишь по 1—2 раза. Это позволяет сделать вывод,
что в лексиконе носителей каждого из исследуемых языков имеется
некоторое "ядро" весьма активных цветообозначений, при этом
наиболее активным оказался ассоциат черный. Сделанный вывод хорошо
согласуется с результатами анализа "ядра" лексикона носителя
английского языка: в числе выделенных нами 75 английских слов,
имеющих по данным "Ассоциативного тезауруса английского языка" [Kiss
et al. 1972] наибольшее число "входящих" ассоциативных связей с
другими единицами лексикона, мы видим цветообозначения black
'черный' — 549 связей, red 'красный' — 477 связей, white 'белый' —
450 связей и green 'зеленый' — 395 связей (подробнее о ядре лексикона
и об "Ассоциативном тезаурусе английского языка" см. [Залевская 1981;
1983; Золотова 1981; 1983]).
В число парадигматических ассоциативных реакций, не являющихся
цветообозначениями, входят ассоциаты светлый, темный, яркий,
которые, видимо, могут трактоваться как занимающие промежуточное
положение между цветообозначениями и прилагательными оценочного
характера, типа встретившегося в табл. 3 ассоциата красивый,
использованного украинцами и словаками в связи с коррелятами трех
рассматриваемых исходных слов — БЕЛЫЙ, КРАСНЫЙ, СИНИЙ —
и белорусами в связи с коррелятом слова СИНИЙ. Большой
интерес представляют ассоциаты чистый, честный, пьяный. Первый из них
соотнесен с коррелятами слова БЕЛЫЙ шестью группами испытуемых
(русскими, белорусами, словаками, американцами, англичанами и
французами) и может быть вызван актуализацией типичного для
представителей соответствующих культур использования понятия белизны в
качестве эталона чистоты. Иными причинами вызвано появление
ассоциатов честный и пьяный: корреляты слова БЕЛЫЙ в иссле-
35
Таблица 1
Сопоставление частых парадигматических ассоциативных реакций
на корреляты слов БЕЛЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КРАСНЫЙ, СИНИЙ
(по 12 экспериментальным группам)
Исходные
слова
в
3
ч
ш
LQ
«
3
н
*
в
3
и
<
а.
и
в
s
S
и
русские
черный
желтый
серый
зеленый
розовый
чистый
красный
зеленый
синий
белый
оранжевый
зеленый
черный
синий
белый
желтый
зеленый
красный
белый
голубой
черный
белорусы
черный
серый
светлый
чистый
синий
красный
зеленый
белый
красный
черный
светлый
белый
желтый
красный
яркий
синий
черный
голубой
красивый
черный
красный
яркий
желтый
Экспериментальные группы
украинцы
черный
светлый
красный
яркий
красивый
прозрачный
зеленый
белый
светлый
синий
красный
яркий
белый
красивый
хороший
желтый
синий
голубой
светлый
красивый
яркий
желтый
красный
словаки
черный
чистый
красный
красивый
бесцветный
—
черный
белый
зеленый
синий
красивый
синий
(синоним)
красивый
черный
яркий
ПОЛЯКИ
черный
темный
светлый
холодный
зеленый
красный
белый
синий
светлый
черный
зеленый
белый
красное и
черное
синий
черный
зеленый
красный
холодный
белый
американцы
черный
темный
синий
красный
чистый
синий
красный
зеленый
черный
коричневый
белый
синий
черный
зеленый
желтый
красный
зеленый
желтый
черный
белый
дуемых тюркских языках имеют лексико-семантическии вариант
честный', а немецкий коррелят слова СИНИЙ имеет разговорное
значение 'пьяный', таким образом, в обоих названных случаях явно
прослеживается реализация фактора специфики языка испытуемых.
Частые синтагматические ассоциативные реакции на исследуемые
слова (по 12 экспериментальным группам) сведены в табл. 2. Можно
проследить следующие основные виды связи между исходными
словами и ассоциатами, общие для всех рассматриваемых групп: 1)
подведение исходного цветообозначения под общее понятие; 2)
увязывание исходного слова с некоторым объектом окружающего мира —
типичным носителем названного этим словом признака; 3)
включение исходного слова в некоторое более или менее устойчивое
сочетание слов; 4) символическое переосмысление исходного слова.
Первый из названных видов связи для всех обсуждаемых слов
36
Экспериментальные группы
англичане
черный
красный
синий
темный
чистый
красный
черный
зеленый
синий
оранжевый
синий
белый
зеленый
черный
желтый
черный
зеленый
красный
белый
желтый
немцы
черный
светлый
красный
синий
темный
красный
зеленый
синий
белый
черный
зеленый
синий
желтый
белый
черный
зеленый
желтый
красный
пьяный
белый
французы
черный
светлый
чистый
синий
желтый
зеленый
светлый
синий
красный
черный
черный
синий
зеленый
белый
алый
красный
зеленый
белый
черный
розовый
казахи
черный
беловатый
синий
(зеленый)
желтый
русый
красный
синий
(зеленый)
белый
зеленый
черный
зеленый
синий
(зеленый)
желтый
черный
белый
зеленый
красный
белый
черный
синеватый
киргизы
черный
синий
(зеленый)
красный
желтый
светло-серый
честный
красный
синий
(зеленый)
зеленый
черный
белый
синий
(зеленый)
зеленый
желтый
черный
белый
зеленый
красный
белый
желтый
черный
узбеки
черный
желтый
синий
(зеленый)
красный
красный
белый
синий
(зеленый)
черный
синий
(зеленый)
желтый
черный
белый
зеленый
красный
желтый
зеленый
белый
фиолетовый
реализуется одинаково: будучи цветообозначениями, все они вызывают
суперординату цвет. Это заставляет подчеркнуть условность
включения рассматриваемого ассоциата в таблицу синтагматически
связанных с исходным словом реакций: в данном случае несомненна
реализация глубинной парадигматической связи, что свидетельствует о
недостаточности традиционного использования формального признака
принадлежности исходного слова и ассоциативной реакции к одному
и тому же или к разным лексико-грамматическим классам для
разграничения парадигматических и синтаксических реакций. Назрела
необходимость психолингвистической трактовки парадигматики и
синтагматики с позиций глубинных процессов установления индивидом
связей между словами в ходе ассоциативного эксперимента
[подробнее см. Залевская 1979]. При этом обнаруживаются расхождения в
подходах к анализу одних и тех же ассоциативных пар с точек зрения
37
Таблица 2
Сопоставление частых синтагматических ассоциативных реакций
на корреляты слов БЕЛЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КРАСНЫЙ, СИНИЙ
(по 12 экспериментальным группам)
Исходные
слова
«
3
ч
(А
в
3
lira
*
я
3
зс
и
<
S
S3
и
русские
снег
свет
заяц
медведь
дом, пух
хлопок
лист
цвет
цветок
свет
одуванчик
осень
флаг
галстук
цвет
мак
шар
свет
небо
цвет
шар
океан
озеро
цветок
белорусы
снег
хлеб
сахар
медведь
дом
цвет
цвет
лист
лимон
цветок
месяц
песок
флаг
галстук
цвет
мак
нос
яблоко
небо
экран
небосвод
цвет
глаза
день
Экспериментальные группы
украинцы
снег
бумага
цвет
лебедь
птица
день
лист
цвет
карандаш
лимон
солнце
подсолнух
флаг
галстук
цвет
мак
помидор
кровь
цвет
небо
карандаш
иней
птица
словаки
снег
цвет
свитер
стена
одежда
—
кровь
свитер
цвет
роза
цветок
небо
славянин
цвет
море
бабочка
поляки
снег
ДОМ
каньон
цвет
клык
цвет
цветок
китаец
сыр
лимон
знамя
цвет
капор
мак
кровь
небо
птица
цвет
глаз
чернила
американцы
снег
свет
ДОМ
цвет
Рождество
цвет
цветок
масло
трус
солнце
цвет
кровь
коммунист
флаг
свет
небо
цвет
вода
парень
птица
лингвистики и психолингвистики; например, связь СИНИЙ — цвет
будет рассматриваться как синтагматическая при анализе продукта
ассоциативного эксперимента — связного сочетания двух слов,
принадлежащих к разным лексико-грамматическим классам (ср. синий цвет),
однако при попытке проследить характер процесса, дающего такой
продукт, мы обнаружим идентификацию значения исходного слова
испытуемым (т.е. осознание того, что означает слово-стимул) через
подведение его под более общее понятие (СИНИЙ — это 'цвет*). Во втором
случае выявляется также неправомерность прямого перенесения
заключений по результатам лингвистического анализа на трактовку
материалов психолингвистических экспериментов (ср. утверждение Дж. Лайон-
38
Экспериментальные группы
англичане
снег
листок
лед
ничто
Рождество
солнце
банан
птица
цвет
цветок
флаг
цвет
шар
роза
небо
море
цвет
глаза
немцы
снег
цвет
стена
платье
капуста
цвет
зависть
лимон
цветок
желтуха
цвет
любовь
бык
кровь
губы
небо
цвет
алкоголь
глаза
пиво
французы
снег
чистота
белье
цвет
сукно
лимон
золото
яичный
желток
солнце
цвет
кровь
губы
цвет
огонь
бык
небо
море
лазурь
солдат
морской пехоты
ночь
казахи
рубашка
материя
молоко
медведь
январь
масло
рубашка
человек
цветок
тюльпан
цветок
флаг
цвет
свекла
небо
трава
рубашка
Волга
море
киргизы
снег
молоко
платье
намерение
чайка
платок
хлопок
деревянное
ведро
цветок
платье
человек
платок
масло
цвет
яблоко
платок
платье
разнородные красные
предметы
цветок
небо
трава
платье
море
озеро
глаз
узбеки
дорога
медведь
хлопок
дом
ребенок
просо
цветок
голова
цвет
арык
галстук
цвет
флаг
карандаш
цветок
небо
глаз
весна
чаи
карандаш
за, что для лексемы, принадлежащей к одной части речи, не может
быть гипонима, который принадлежал бы к другой части речи [Lyons
1977, 297]). Ассоциат цвет в табл. 2 зарегистрирован 36 раз, из них 11
(из 12 возможных) — с коррелятами слова КРАСНЫЙ, 10 (из 11) — с
коррелятами слова ЖЕЛТЫЙ, 8 (из 12) — с коррелятами слева
СИНИЙ и 7 (из 12) — с коррелятами слова БЕЛЫЙ. Конечно, при
универсальности процесса идентификации исходного слова через
подведение под более общее понятие нельзя не учитывать проявления
фактора специфики языка испытуемых, вызванного тем, что в ряде
исследуемых языков исходные цветообозначения в совокупности с
коррелятами слова цвет образуют привычные для участников экспери-
39
мента словосочетания. Можно полагать, что именно взаимодействие
этих двух причин объясняет, почему носители сопоставляемых языков
реализуют обсуждаемую ассоциативную связь более или менее
активно. Так, все рассматриваемые исходные слова вызвали в числе
частых реакций ассоциат цвет у русских, белорусов, украинцев,
словаков, поляков, американцев и немцев. Тюркоязычные испытуемые
использовали этот вид связи в ограниченных пределах. Как видно
из табл. 2, в число частых реакций на четыре исследуемых слова
ассоциат цвет у узбеков вошел дважды, а у казахов и киргизов —
по одному разу.
Следует отметить, что различия в использовании суперординатных
реакций носителями разных языков давно привлекают внимание
исследователей. Более того, при сопоставлении ассоциативных норм,
полученных от носителей одного и того же — английского — языка
в 1910 и в 1952 гг. обнаружилось, что в начале века реакции
такого типа были почти вдвое более частыми, чем в середине века [Jenkins,
Russell 1960]. Установлено также, что американские и французские
рабочие дали суперординатные реакции почти вдвое чаще, чем
студенты — носители тех же языков в тех же странах [Rosenzweig
1964], в то время как каждая из французских экспериментальных
групп дала почти вдвое меньше высокочастотных суперординатных
реакций, чем соответствующие американские группы [Там же].
Последнее нельзя объяснить фактором языка, поскольку говорящие на
французском языке канадцы дали такой же процент суперординатных
реакций, какой был получен от американцев и от канадцев,
говорящих на английском языке [Lambert, Moore, 1966]. Суммируя подобные
данные и учитывая результаты проведенного нами анализа
ассоциативных полей коррелятов 111 слов в ряде языков, можно сделать
следующие выводы: во-первых, высказанные нами выше соображения
относительно роли фактора языка в формировании ассоциативной
связи типа СИНИЙ — цвет нельзя распространять на другие
случаи подведения под суперординату (уточним, что традиционно к
числу таких случаев принято относить лишь связи типа ОРЕЛ — птица)',
во-вторых, нельзя строить гипотезы, объясняющие причины
актуализации того или иного типа ассоциативной связи без учета: а)
специфики семантической структуры исследуемых слов, б) динамики
развития значения слова как в индивидуальном сознании, так и в
языке как достоянии общества, и в) динамики способов
идентификации значения слов, принятых в различных социальных группах в
разные периоды их существования. Представляется важным
подчеркнуть, что подведение под более общее понятие составляет лишь один
из возможных способов разъяснения самому себе или другим значения
того или иного слова; в материалах ассоциативных экспериментов
можно проследить идентификацию через пример (ГРЫЗУН — крыса)
или признак (КРИЧАТЬ — громко), через соотнесение с близким по
значению или противоположным по значению словом (ЕСТЬ —
кушать и ЖИЗНЬ — смерть) и т.д., подобные способы
используются и в повседневном общении (ср. разъяснение через пример в
40
стихотворении В.В. Маяковского "Что такое ХОРОШО и что такое
ПЛОХО").
Возвращаясь к анализу табл. 2, следует отметить, что реализация
связи исходного цветообозначения с названием некоторого объекта
окружающего мира, выступающего в роли типичного носителя
соответствующего признака (цвета), занимает основное место среди частых
синтагматических реакций по всем исследуемым экспериментальным
группам, однако при наличии совпадения модели связи называемые
разными группами испытуемых объекты совпадают далеко не всегда.
Все сопоставляемые группы оказались единодушными только в одном
случае, увязав синий цвет с небом. Для 10 групп из 12 носителем
белого цвета явился снег; 9 групп из 11 ассоциировали желтый цвет
с цветком, а 5 групп — с лимоном; для 8 групп из 12 типичными
носителями красного цвета являются флаг, знамя, а для 6 групп —
кровь; 7 групп из 12 увязали синий цвет с морем, океаном. Далее
можно говорить скорее о расхождении, чем о совпадении объектов,
названных испытуемыми разных экспериментальных групп. Так, для
узбеков "эталоном" белого цвета является не снег, а хлопок, для
казахов и киргизов — молоко (у последних — наравне со снегом).
Интересно отметить, что русские испытуемые, проживающие в регионе,
где возделывается хлопок, также называют его в связи с цвето-
обозначением БЕЛЫЙ. Цветообозначение ЖЕЛТЫЙ у русских,
белорусов и украинцев вызывает образ осеннего листа, у русских
ассоциируется с одуванчиком, у украинцев — с подсолнухом, у
французов — с золотом и с яичным желтком, у американцев, казахов
и киргизов — с маслом, а у узбеков — с просом. В одних
случаях такие расхождения объясняются особенностями условий жизни и
культуры испытуемых, а в других — спецификой их языка.
Фактор языка проявляется по нескольким направлениям. Это,
прежде всего, актуализация ассоциатов, вызванных отдельными лек-
сико-семантическими вариантами коррелятов исходных слов в разных
языках. Так, немецкий коррелят исходного слова СИНИЙ — BLAU —
имеет разговорное значение 'пьяный', которое определило появление
ассоциативных реакций, выступивших в роли средств идентификации
t именно этого значения слова-стимула, ср. идентификацию через
синоним betrunken и через установление связи типа "следствие —
причина" в ассоциативных парах BLAU — Alkohol и BLAU — Bier
(ПЬЯНЫЙ — алкоголь; ПЬЯНЫЙ — пиво). Одно из значений
английского коррелята исходного слова ЖЕЛТЫЙ — YELLOW
'трусливый'; это нашло свое отражение в ассоциате coward 'трус' по группе
американцев. В тюркских языках корреляты цветообозначения
ЖЕЛТЫЙ имеют значение 'рыжий', реализовавшееся в реакциях типа чело-
век, голова по группам казахов, киргизов, узбеков (САРЫ — адам,
САРЫ — киши, САРИК — бош). В английском языке это
значение реализуется в связи с коррелятом цветообозначения КРАС-
' НЫЙ — RED, который опознается испытуемыми-американцами и
в значении 'цвет кожи' (ср. малочастотную связь RED — Indians).
Специфичные для русских испытуемых значения слов КРАСНЫЙ и
БЕЛЫЙ реализуются через малочастотные ассоциаты Октябрь,
4!
партизан, Деникин. Корреляты слова БЕЛЫЙ в тюркских языках
могут означать 'честный, добрый', что стимулировало
парадигматическую связь по группе киргизов АК — квтл (идентификация через
синоним со значением 'честный') и актуализацию словосочетаний с
исходным словом по группам киргизов и узбеков: АК — ниет 'честное
намерение' и ОК —йул! 'Доброго пути!'. В то же время в русской
ассоциативной паре БЕЛЫЙ — арбуз реализовалось значение
исходного слова 'незрелый', а в киргизской ассоциативной паре КЫЗЫЛ —
таттуу (КРАСНЫЙ — сладкий) — значение 'спелый, зрелый'.
Реализацию фактора языка можно также проследить в киргизской
ассоциативной паре КЫЗЫЛ — тазыл, где совокупность
исходного слова и ассоциата означает 'разнородные красные предметы';
парные слова такого типа характерны для тюркских языков.
Специфичные для разных языков деривационные возможности и привычные
словосочетания проявляются в таких ассоциативных парах, как нем.
WEIB — Weifikraut (БЕЛЫЙ — капуста), каз. АЦ — ацпан
(БЕЛЫЙ — январь), узб. КУК — куклам (ЗЕЛЕНЫЙ — весна) или
каз. САРЫ — май 'сливочное масло', узб. КУК — чой 'зеленый
чай'. Конечно, было бы ошибочным объяснять подобные случаи
исключительно проявлением фактора языка; первичным, очевидно, было
выделение носителями соответствующей культуры того или иного
существенного для них признака называемого объекта, далее
закрепившегося в языке с возможной утратой первоначальной
мотивированности, ср. наличие признаков "белый" и "зеленый" в приведенных
выше казахском и узбекском названиях зимы и весны. Заметим, в
частности, что включенная в табл. 2 с^амая частая ассоциативная
реакция на киргизский коррелят слова ЖЕЛТЫЙ скорее всего не
осознается испытуемыми как имеющая значение 'деревянное ведро',
поскольку сочетание исходного слова с ассоциатом САРЫ — Челек
представляет собой топоним [Титова 1975, 42]. Пересечение факторов
языка и культуры прослеживается и в ассоциативных парах типа
WHITE — house (БЕЛЫЙ — дом) у американцев и в цитатных
ассоциациях типа CZERWONY — Kapturek (КРАСНЫЙ — Шапочка) у
поляков.
При анализе примеров символического переосмысления исходных
слов опять-таки трудно разграничивать случаи реализации факторов
языка и культуры испытуемых (см. табл. 3, где по техническим
причинам мы смогли привести данные1 лишь по семи
экспериментальным группам, при этом перевод ассоциатов несколько нивелировал
исходные данные). Так, слово чистый передает в этой таблице два
немецких слова (rein, sauber) и четыре французских (immacule, limpide,
propre, pur).
Как видно из табл. 3, белый цвет у русских, белорусов,
украинцев, поляков, американцев, немцев и французов связан с
представлениями о чистоте, невинности, свадьбе, а также о больнице и
смерти (для сравнения отметим, что для носителей исследуемых нами
тюркских языков этот цвет связан лишь с чистотой). Американцы,
немцы и французы ассоциировали белый цвет с представлениями об
ангеле, душе; украинцы — с верностью и честностью, а поляки — со
42
спокойствием. Специфичной для американцев (а также и для англичан,
по не вошедшим в табл. 3 данным) оказалась связь WHITE — Christmas
(БЕЛЫЙ — Рождество). Желтый цвет у русских, белорусов,
украинцев, поляков, немцев и французов символизирует измену, разлуку,
у немцев он связан с ненавистью, завистью, фальшью, у поляков —
со злостью, у американцев — с трусостью, у белорусов, украинцев,
поляков — с болезнью и смертью; для русских, поляков,
американцев и немцев этот цвет также связан с предупреждением об
опасности. Красный цвет у всех рассматриваемых групп
символизирует революцию, коммунизм (при несомненных различиях в
коннотациях!) и воспринимается как сигнал опасности (в том числе — в
связи с уличным движением); пять групп из семи вспомнили о корриде;
у украинцев, американцев и французов красный цвет также связан с
представлением о гневе, а у русских, украинцев, немцев и
французов — с любовью, страстью. Синий цвет для русских, американцев
и французов связан с надеждой, мечтой, для поляков — с нежностью,
для немцев — с верностью; поляки, американцы, немцы и французы
актуализуют также представления об униформе моряков и летчиков.
Сопоставление рубрик, выделенных в табл. 3 в связи с
коррелятами слов БЕЛЫЙ и ЖЕЛТЫЙ, наводит на мысль, что первые из этих
коррелятов вызывают у испытуемых рассматриваемых групп
преимущественно положительные, а вторые — отрицательные эмоции. Для
проверки этой гипотезы в табл. 4 сведены ассоциаты, которые можно
интерпретировать как выражающие положительную или
отрицательную оценку обозначаемых исходными словами разновидностей цвета.
Наибольшее количество реакций оценочного характера встретилось в
материалах эксперимента с группой немцев, давших преимущественно
отрицательную оценку желтому цвету и преимущественно
положительную — синему. Интересно для сравнения указать, что у тюркоязыч-
ных испытуемых корреляты слова ЖЕЛТЫЙ отрицательных эмоций
не вызвали; возможно, это объясняется, с одной стороны, наличием
сильной ассоциативной связи типа ЖЕЛТЫЙ —цветок, ЖЕЛТЫЙ —
тюльпан, а с другой — отсутствием предрассудков, которые связаны
с желтым цветом у других исследуемых нами групп (ср. хотя бы
связь: ЖЕЛТЫЙ — разлука у украинцев и белорусов).
В свое время нами был проведен эксперимент со студентами,
которым предлагалось оценить по 7-балльной шкале (от "очень
хороший" до "очень плохой") набор русских цветообозначений.
Наивысшую положительную оценку получил в этом случае красный цвет, а
черный был отнесен к числу самых плохих. Между ними в следующем
порядке расположились остальные исследовавшиеся цветообозначения:
красный, зеленый, синий, белый, желтый, коричневый, серый, черный.
В свободном ассоциативном эксперименте, где не дается установка
высказать свое отношение к обозначаемым исходными словами
объектам (или к словам — разграничить это в эксперименте
практически невозможно), испытуемые делают подобную оценку непроизвольно.
Важно подчеркнуть что, воспринимая исходные слова вне ситуации и
вне контекста в его традиционной трактовке, испытуемые
немедленно (и непроизвольно) включают эти слова в контекст своего пред-
43
fc
Таблица 3
Реализация символических связей в ассоциативных реакциях на корреляты слов
БЕЛЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КРАСНЫЙ, СИНИЙ (по семи экспериментальным группам)
Исходные
слова
«
БЕЛЬ
ЖЕЛТЫЙ
Содержание
связи
чистота
невинность
свадьба
больница
смерть
прочие
измена
разлука
русские
чистый
чистота
свадьба
фата
халат
саван
смерть
Деникин
измена
Примеры
белорусы
чистый
—
смерть
халат
боль
доктор
—
разлука
неверность
расставанье
i ассоциатов по экспериментальным группам
украинцы
чистый
чистота
нареченная
фата
больница
врач
халат
бинт
верность
честность
разлука
поляки
чистый
фата
невинный
невинность
бракосочетание
госпиталь
боль, скорбь
смерть
успокоительный
спокойствие
ревность
измена
американцы
чистый
невеста
Дева Мария
венчание
санитарная
повозка
больница
сиделка
ангел
Рождество
—
немцы
чистый
чистота
невеста
невинность
больница
ангел
ревность
французы
чистый
чистота
невинный
девственный
замужняя
врач
душа
ангел
обманутый муж
ревность
преданность
зависть
ненависть
злой
ненависть, злость
ядовитый,
завистливый,
раздражение
фальш
обман
поддельный,
лицемерие
Н
ш
трусость
трус,
испуганный
предупрежде- светофор
ние
опасность предупреждение внимание,
опасность,
сигнал "стоп!" химическая
опасность
болезнь
смерть
смерть болезнь
лихорадка больной
слабость
смерть
болезнь
лихорадка
оспа, трупный
«К
3
Я
и
<
От
коммунизм партизан
партизан партизан
революция коммуна
революция
коммунизм коммунист коммунизм
коммунист, май русский, Россия коммунист
партия, совет- СССР Россия
ский
коммунист
опасность светофор светофор светофор
сигнал
сигнал тревоги
опасность
сигнал "стоп!"
опасный
опасность
Стой! светофор
опасность
сигнал
о*
Таблица 3 (окончание).
Исходные Содержание
слова связи
Примеры ассоциатов по экспериментальным группам
русские
белорусы украинцы
американцы
французы
X
и
<
Ou
гнев, ярость
вспыльчивость
любовь,
страсть
любовь
любовь
любовь
эротический
страсть
коррида
тореадор коррида
бык
торреро, бык
бой быков
манеж, бык,
тореадор, Испания
К
X
К
и
униформа
мундир
флот
ВВС, флот
солдат
униформа
матросы
Военно-морские
силы
солдат морской
пехоты
надежда
мечта
мечта
счастье
надежда
надежда
верность
любовь
нежность
любовь
верность
преданность
Таблица 4
Реализация фактора оценки в ассоциативных реакциях на корреляты цветообозначений
БЕЛЫЙ, ЖЕЛТЫЙ, КРАСНЫЙ, СИНИЙ (по 3-м экспериментальным группам)
Исходные
слова
БЕЛЫЙ
Характер
оценки
положительная
отрицательная
Примеры
американцы
beautiful
'прекрасный1
ассоциатов по экспериментальным группам
немцы
schon 'красивый'
zart 'приятный'
французы
ban 'хороший'
doux 'нежный'
положительная pretty 'хорошень- angenehm 'приятный' calme 'спокойный'
кий' gut 'хороший'
schon 'красивый'
weich 'нежный'
>5
2
н
c=t
«
X
РАС
X,
отрицательная
положительная
отрицательная
ugly
'безобразный'
beautiful
'прекрасный'
exciting
'возбуждающий'
grafilich
'отвратительный'
hart 'резкий'
hafilich 'безобразный'
knallgelb 'кричащий'
nicht immer angenehm
'не всегда приятный'
schmierig 'мерзкий'
unangenehm
'неприятный'
unschon 'некрасивый'
schon 'красивый'
aigre 'резкий'
laid 'некрасивый'
excitant
'раздражающий'
5
X
X
и
положительная pretty, nice*хоро- angenehm 'приятный' beau 'прекрасный'
шенький'
beruhigend 'успокой- calm 'спокойный'
тельный'
Lieblingsfarbe 'люби- doux 'нежный'
мый цвет'
ruhig 'спокойный' joli 'красивый'
отрицательная ugly 'безобраз- duster 'мрачный' dur 'резкий'
ный'
шествующего эмоционального опыта, взаимодействующего с принятой
в соответствующем социуме системой норм и оценок. Отсюда
становится понятным, почему в материалах ассоциативных
экспериментов так хорошо прослеживаются расхождения в реакциях оценочного
типа у представителей разных культур.
Национально-культурная специфика вербальных ассоциаций
особенно наглядно прослеживается при целенаправленном сопоставлении
названных испытуемыми носителями того или иного признака,
объектов некоторого действия и т.п. Например, испытуемые восьми из
исследуемых нами языковых групп ассоциируют корреляты слова
КИСЛЫЙ с лимоном, пять экспериментальных групп называют уксус,
однако для русских, белорусов и украинцев актуальным в таком
случае оказывается борщ и квас, а для киргизов — айран и кумыс.
При этом необходимо тщательно анализировать и редкие
ассоциативные реакции. Так, одним из носителей желтого цвета для
белорусов, украинцев и поляков является зрелый колос (ср. бел. колас,
авёс, укр. злак, зерно; польск. zboze). Чрезвычайно интересны
результаты сопоставления ассоциативных полей, полученных от проживающих
в одном и том же регионе носителей разных языков, что дает
единый природно-географический фон и позволяет ярче выявить
особенности языка и культуры. Так, совмещение значений "кислый9 и
'горький' в слове АЧУУ объясняет, почему киргизы ассоциируют это
слово, в частности, с водкой и луком. В то же время некоторые
расхождения в ассоциациях могут быть отнесены именно на счет
специфики традиционного уклада жизни носителей отдельных языков.
Ср. рус. КАРАУЛИТЬ — дом, магазин, склад, сад..., но кирг.
КАЙТАРУУ — кой'овца', мал. 'скот', жылкы 'лошадь'; рус. ЧЕРНЫЙ —
кот, ворон, но кирг. КАРА — кой (ЧЕРНЫЙ — овца).
Мы надеемся, что в недалеком будущем появится возможность
широкого охвата экспериментальных данных, полученных от
носителей различных языков и культур в одних и тех же и в дистантно
расположенных регионах. Думается, настала пора перехода от
исследований описательного типа к объяснению установленных фактов с
учетом специфики процессов категоризации окружающего мира в
индивидуальном сознании, схем хранения знаний о мире,
взаимодействия языковых и энциклопедических знаний и преломления их через
призму вырабатываемой в социуме системы норм и оценок и
эмоционального опыта индивида. Только при этом условии анализ
национально-культурной специфики вербальных ассоциаций перестанет
быть самоцелью и окажется неотъемлемым звеном широкой
программы исследований, направленных на решение актуальной проблемы
взаимоотношения языка, мышления и культуры.
// раздел
Этнопсихо лингвистика
и ее прикладные аспекты
ЦВЕТОВЫЕ ЭТНОЭЙДЕМЫ
КАК ОБЪЕКТ ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИКИ
В последние годы внимание этнопсихолингвистов все больше
начинает привлекать исследование факторов, связанных с наличием в
тезаурусе каждой лингвокультурной общности тех или иных
специфических реакций, понятий и т.п. [см. НСРП 1977; ЭПС 1978; НСРО 1982;
см. также Марковина 1982; Рыжков 1983]. Сюда следует отнести и
традиционные образы, сравнения, символическое употребление
определенных денотатов1.
.Здесь мы затрагиваем лишь один аспект этой проблемы —
выявление национально-специфических особенностей цветообозначений на
материале русского и финского языков/культур. Интерес к цвету не
случаен. На протяжении всей истории человечества различные цвета,
цветообозначения выступали в функции идентификатора дихотомии
"мы—они", отражая разнообразные межгрупповые, национальные,
классовые, партийные и другие отношения. Достаточно вспомнить
боевые цвета индейских племен, войну Алой и Белой Розы, "веселый
Роджер", цветовую "палитру" гражданской войны в России. С
определенными цветами ассоциируются практически все крупные перемены в
жизни общества. "Красный" — цвет социального прогресса,
революции. Красно-бело-синяя гамма связана в нашем сознании с
временами Великой Французской революции. Период бурной политизации
переживает в настоящее время зеленый цвет. Интересное замечание
в отношении идентифицирующей роли цвета принадлежит В.И. Далю:
"...народного цвета у нас нет". Неоспорима эстетическая роль
цветообозначений в национальной фольклорной и поэтической традиции.
Несмотря на все это, проблема цветообозначений остается
малоизученной. В научной литературе можно найти отрывочные,
фрагментарные сведения по этому вопросу. Не выяснены причины
интуитивно ощущаемого многими предпочтения того или иного цвета или
сочетания цветов представителями разных этнических,
половозрастных и социальных групп. Не исследовано, почему те или иные цвета
традиционно включались в состав строго кодифицированных
литургических и геральдических цветов, и соответственно их воздействие
на дальнейшее формирование языка и общественного языкового
сознания. Цветообозначения исследовались более или менее систематически
'См. Вопросник по особенностям коммуникативного поведения народов мира
[НСРП 1977].
4. Зак. 2074 49
лишь для составления языковых таксономии, а также проверки
различных вариантов гипотезы лингвистической относительности. Вместе
с тем связь цветообозначений с определенными,
культурно-закрепленными эмоциональными состояниями и ситуациями позволяет
рассматривать цветообозначения как своеобразные "концепты мировидения",
"словесно-образные лейтмотивы текста" или "этноэйдемы". Понятие
"этноэйдемы", лежащее в основе психолого-литературоведческой
концепции Л.А. Шеймана [см. Шейман, Варич 1976] и наиболее
адекватно описывающее интересующие нас явления, определяется автором
как сквозной образ, значимый для конструирования национальных
"картин мира". Инструментом исследования национальной словесно-
художественной картины мира является парное (бинарное)
противопоставление образов, т.е. разноязычной пары коррелирующих этно-
эйдем или их разверток, способствующих созданию условий для
наиболее естественного сопряжения двух культур.
К категории цветовых этноэйдем относятся далеко не все
цветообозначения. Изучение различных литературных источников,
словарей, опрос информантов и анализ данных ассоциативных
экспериментов дают нам основание утверждать, что в традиционной русской и
советской культуре к цветовым этноэйдемам следует прежде всего
относить такие цветообозначения, как "красный", "белый", "черный"
и "голубой" (отчасти "синий"). Для финской лингвокультурной
общности — "синий" ("голубой"), "белый", "черный", "зеленый",
"желтый" и "серый".
Каждое из этих слов вызывает у представителей соответствующих
культур определенные, достаточно стабильные ассоциации. С этими
цветами связаны своеобразные системы разрешений и запретов, табу
и т.д. В.Л. Муравьев [1981] предлагает называть слова, вызывающие
у большинства носителей языка стойкие ассоциации, порожденные
национальной внеязыковой действительностью, национальным
мышлением, ассоциативными лакунами. Для выявления ассоциативных лакун
может быть использован метод установления лакун Ю.А. Сорокина
[1973, 298—300; 1977г]. Он заключается в сопоставлении понятийных,
языковых и эмотивных категорий контактирующих лингвокультурных
общностей при рассмотрении матрицы совпадений и различий на уровне
языка, культуры и поведения. Соответственно могут сопоставляться
и полученные в ассоциативном эксперименте ассоциативные поля
(структуры) эквивалентных слов-стимулов двух языков. При полном
несовпадении ассоциативных полей (случайные, окказиональные связи не
учитываются) стимулов-цветообозначений они могут быть
классифицированы как абсолютные ассоциативные лакуны. Частичное же
пересечение ассоциативных полей указывает на наличие относительной
ассоциативной лакуны. По мнению Ю.А. Сорокина, лакуны
свидетельствуют об избыточности или недостаточности опыта одной
лингвокультурной общности относительно другой. Лакуны есть явление,
принадлежащее коннотации, понимаемой как набор традиционно
разрешенных для данной локальной культуры способов интерпретации
фактов и процессов вербального поведения. Как считает В.И. Жельвис
[1977, 136—137], лакуны — это то, что в одних языках и культурах
50
обозначается как отдельности, а в других не сигнализируется, т.е.
не находит общественно закрепленного выражения.
Учитывая текстообразующую роль ассоциаций, их место в
процессах речевосприятия и речепроизводства, можно предположить, что
если двуязычный индивид не усвоит такие социально-значимые
"отдельности", не овладеет правилами интерпретации смыслов,
традиционно функционирующих в осваиваемой локальной культуре, это
может привести к определенным "сбоям" в коммуникации. Такой
индивид скорее всего частично или полностью не поймет текст,
относящийся к другой культуре, вследствие реализации в тексте иных,
непривычных для него, правил. Соответственно в создаваемом им
тексте этот билингв воплотит правила родного языка и
родной культуры, что осложнит восприятие текста инокультурны-
ми/ иноязычными реципиентами.
Овладение системой таких правил (включая совокупность наиболее
значимых цветовых этноэйдем) — необходимая предпосылка
формирования культурно-эстетического двуязычия (биэтнокультурализма), т.е.
"навыков оптимально адекватного восприятия опорных словесно-
художественных структур текстов двух вербальных культур" [Шей-
ман 1981]. Цветовые этноэйдемы, очевидно, целесообразно относить
к имплицитным (скрытым) лакунам (по терминологии В.Л. Муравьева).
Их национальное своеобразие не всегда осознается. Обучаемый склонен
приписывать им феномены, относящиеся к его собственной культуре
и языку, поскольку большинство цветообозначений имеют словарные
соответствия в другом языке.
Под таким углом зрения мы рассмотрим некоторые
представляющиеся важными особенности цветообозначений в русской и финской
культуре/языке, сделав основной упор на факторах,способных затруднить или
вообще исключить нормальную коммуникацию. Предполагается также
затронуть вопрос о том, сколь успешно происходит овладение
культурным компонентом цветообозначений в процессе формирования
двуязычия.
СИНИЙ — SININEN
Во-первых, необходимо отметить, что все без исключения
просмотренные нами словари [см.: ССРЛЯ 1950—1965; Ожегов 1973; ТСРЯ
1935—1940; Даль 1913] определяют "синий" через другие цвета или
указание места в солнечном спектре, а не путем отсылки к некоторым
денотатам "Лазоревый, темно-голубой, цветом гуще, темнее
голубого" — у В.И. Даля, "находящийся в спектре между голубым и
фиолетовым" — все остальные словари.
В финском языке sininen 'синий' — понятие синкретическое,
включающее в себя различные цвета и оттенки, относящиеся к голубой,
синей, а также в некоторой степени зеленой и фиолетовой части
спектра. Это позволяет определять "синий" как цвет василька
(в русском языке, хотя и говорят — синий василек, существует
самостоятельное цветообозначение васильковый, относящееся скорее к
голубому цвету. Ср. у В.И. Даля: "Васильковый цвет: густо-голубой,
ярко-голубой, самый чистый голубой"); спелой черники (как в
русском, так и в финском языке сама этимология слова, его внутренняя
51
форма указывают на значительно более темный оттенок); яркого
неба (соответствующего в русском языке голубому цвету); фиалки
и т.д.
Анализ словарей позволяет заключить, что "синий" — одна из
важнейших цветовых этноэйдем в финском языке. Не случайно
Финляндия — "страна синих озер" (Suomi sinisten jarvien mad). С синим
цветом связываются различные, подчас противоположные, качества
человека, его эмоциональные состояния. Это цвет верности, надежд,
наивности и идеалистических представлений, голубых грез,
благородства, но в то же время и цвет возмущения {sininen suuttumuksesta). "Синий"
ассоциируется с тоской, печалью, грустью {sininen kaipuu, sininen
ikava jne). В финском языке на выбор и закрепление определенного
цвета за тем или иным эмоциональным состоянием, особенно при
образовании эпитетов и метафор, влияет аллитерация, т.е. созвучие
начальных согласных, ср. sinisalo 'синий лес', wvu saunasta sininen
'голубой (синий) дымок над баней' и т.д. В литургии "синий" — цвет
раскаяния и благословения. С синим цветом ассоциируется
национальный флаг. "Синими рубашками" (sinipaidat) финны называют своих
спортсменов (сейчас чаще "львиные рубашки"), а также членов
Социалистического союза учащихся.
Проводя сравнения ассоциаций, полученных в эксперименте на
стимулы-цветообозначения от русских и финнов, необходимо сделать
следующую оговорку. Традиционно при межъязыковых сопоставлениях
ассоциаций к стимулам-прилагательным за точку отсчета в русском
языке берутся реакции к стимулам мужского рода. Однако при
несовпадении деления существительных по родовому признаку (русский —
немецкий языки) и тем более при отсутствии категории рода
(английский, финский и т.д.) результаты анализа могут не соответствовать
реальной картине. Как показали наши эксперименты, признак
грамматического рода, выступая в роли своеобразного фильтра, существенно
ограничивает набор предметов, явлений и состояний, ассоциируемых
со стимулом-прилагательным, хотя сами испытуемые в большинстве
случаев "не замечают" род стимула. Поэтому в наших
экспериментах цветообозначения предъявлялись во всех родах. Определение
степени сходства [см. Белов, Скокан, Хлынин 1984] ассоциативных
дистрибуций, составленных из ответов (реакций) испытуемых,
например на стимулы "синий", "синяя" и "синее", дало следующие
результаты: СИНИЙ — СИНЯЯ — 0.37170; СИНИЙ — СИНЕЕ — 0.36802;
СИНЯЯ — СИНЕЕ — 0.70777.
Аналогичные данные получены по всем остальным
стимулам-прилагательным. Дополнительный эксперимент, проведенный с русскими
информантами, показал, что они зачастую не могут различить на слух
стимулы женского и среднего рода. Это наблюдение согласуется с
исследованиями восприятия безударных слогов.
В эксперименте были получены следующие результаты;
монолингвы-русские:
СИНИЙ (группа N 8): диплом, галстук, цвет, чулок...
СИНИЙ (группа N 9): чулок, небо, голубой, море, диплом...
52
СИНИЙ (группа N 10)2: цвет, зеленый, красный, голубой, небо,
чулок, белый, платок, море...
СИНИЙ (группа N 11): чулок, цвет, шар, карандаш, небо...
СИНЯЯ (группа N 11): небо, форма, тетрадь, море...
СИНЕЕ (группа N 11): небо, море, форма...
СИНИЙ (-ЯЯ, -ЕЕ) (группа N 11): небо, форма, море, чулок, цвет...
SININEN (монолингвы-финны): 'небо', 'белый', 'красный', 'цвет',
'море'...
Таким образом, заметны существенные расхождения дистрибуций
к стимулам мужского рода, с одной стороны, и женского и
среднего рода, с другой стороны. Ассоциаты "небо" и "море" можно,
очевидно, отнести к межъязыковым ассоциативным универсалиям,
по крайней мере, для народов, знакомых с морем. Полное
подтверждение этому было получено при пересечении ассоциативных
дистрибуций монолингвов-русских и билингвов-финнов, реагировавших на
русском языке.
В реакциях монолингвов-финнов ни разу не встретилась
ассоциация синего цвета с птицей, достаточно широко представленная
в ответах русских испытуемых (птица, синяя птица, птица счастья
и т.д.). В обеих культурах синий цвет ассоциируется с холодом
(синий от холода, от мороза, нос, лицо; 'холод', 'прохладный*).
При анализе ассоциаций монолингвов-финнов было замечено, как
мощно в реакциях отдельных групп пробился "национальный"
аспект: 'финский', 'Финляндия', 'отечество', 'родина', 'патриотизм',
'свобода', 'нейтральный', 'победа', 'партия национальной коалиции'
(консервативная партия) и т.д. Аналогичная тенденция, но с
меньшей силой, просматривается и в ответах финских билингвов на
русском языке: финский, цвет свободы, национальный.
Большой интерес для выявления национально-культурных
коннотаций синего цвета представляет рассмотрение ассоциируемых
с ним цветообозначений. Реакции-цветообозначения, полученные в
эксперименте от монолингвов-финнов, составляют почти четверть
всех ответов, причем на "белый" и "красный" цвета приходится
около 80% цветовых реакций. Русские дают значительно больше
разных ответов-цветообозначений, но все они, за исключением
реакции "красный", низкочастотны. От билингвов получено в среднем
больше цветовых реакций, что связано, очевидно, с некоторой
трудностью подбора других ассоциатов.
Определенных уточнений требует совпадение ассоциативных пар
"синий—красный" / 'синий' — 'красный' в ответах
представителей обеих лингво культурных общностей. Регулярное появление
ассоциата "красный" в ответах советских студентов — как моно-
лингвов, так и билингвов при реакции на финском языке — можно
объяснить принятым в Советском Союзе делением дипломов на
красные ("с отличием") и синие (все остальные). Правильность
этого предположения подтверждается еще и тем, что русские испы-
2 По данным А. А. Залевской [1971].
53
туемые дали к стимулам "красный" \ "синий" такие реакции, как
диплом, корочки диплома, книжечкл, выпуск, отличный,
университет и т.д. Ассоциация красный явилась также наиболее
частотной к стимулу "диплом" (около 1/4 всех ответов). Появление этой же
реакции в ответ на предъявление стимула "diplomi" следует
рассматривать как случай ассоциативной интерференции, т.е. неадекватного
переноса ассоциативных связей, сложившихся в родном языке,
на изучаемый язык. В современной "финской культуре диплом
напоминает скорее похвальный лист, который обычно хранится под
стеклом на стене. Поэтому упоминание в речи двуязычного
советского студента определений "красный" и "синий" применительно
к диплому вызывает недоумение у слушателей и ведет к
нарушению коммуникации.
У финнов же 'синий' как "национальный, отечественный, свой"
цвет противопоставляется 'красному', т.е. революционному,
социалистическому, в известном смысле "чуждому" цвету. Оппозиция
'белый' — 'красный', относящаяся к временам революции и
гражданской войны в Финляндии (например, красная и белая гвардия)
постепенно заменяется более изощренным противопоставлением 'сине-
белого' 'красному' или 'синего' 'красному'. Налицо достаточно
успешная попытка подменить прежнюю, выраженную красным и белым
цветом, внутринациональную, классовую по своей сути оппозицию
"буржуазия — пролетариат" противопоставлением финского, т.е.
синего цвета, не-финскому (красному), затушевывающем классовые
антагонизмы современного буржуазного общества. Это наблюдение
косвенно подтверждает и проведенный нами анализ предвыборных
обращений различных партий Финляндии. Если расположить эти
воззвания слева направо по наличию/отсутствию красного и синего
цвета, то место на шкале будет во многом соответствовать
политической ориентации той или иной партии. Попутно заметим,
что "свой" цвет или "своя" цветовая гамма, закрепившиеся в
качестве своеобразного этнонима за каждой партией, — характерная
черта внутриполитической жизни Финляндии. Так, о возможности
альянса партии национальной коалиции и партии центра (бывший
Аграрный союз) аллегорически говорят как о "соединении сини
василька и зелени клеверного листа".
По меткому замечанию финского обозревателя Э. Силвасти
[Silvasti 1981, 15], патриотически-синий цвет безоговорочно
доминирует в гардеробе финских политических деятелей. На финском
политике, утверждает Э. Силвасти, независимо от его политических
убеждений, безукоризненно серо-голубой (синий) костюм и синий
галстук в голубую полоску.
БЕЛЫЙ — VALKOINEN
По богатству коннотаций белый цвет в финской культуре
приближается к синему (голубому). Белый традиционно определяется
как цвет снега, молока, соли. Он сравнивается с простыней,
облаком, смертью.
В последние годы, очевидно, под воздействием законов
аллитерации, широко распространились следующие сравнения: valkoinen
54
kuin kalkki 'белый как известь' и valkoinen kuin kalkkilaivan кар-
teeni 'белый как капитан корабля, перевозящего известь'.
В русской культуре белый цвет ассоциируется с мелом,
снегом, молоком, полотном, скатертью, березой, лебедем, аистом,
чайкой, парусом, сахаром, черемухой. По данным ассоциативного
эксперимента его можно определить как "монотонный, нежный,
чистый, холодный".
В обеих культурах белый цвет, белизна символизируют
невинность (viattomuuden valkoinen asu 'белый наряд невинности') —
на невесте белое подвенечное платье. Душевную чистоту финны
соотносят с белизной лилии (kuin valkoinen lilja on sielusi pundas
ja sorja 'словно белая лилия чиста и изящна твоя душа*). Белый
цвет ассоциируется с совестью (в русском языке — чистая,
незапятнанная) и чистой доской (valkoinen taulu - tyhja taulu -
tabula rasa). Белая (невинная, безобидная) ложь (valkoinen viaton valhe)
противопоставляется черной. В тексте популярной несколько лет
назад советской песни находим оппозицию белая зависть —
черная зависть.
Анализ данных ассоциативного эксперимента дает следующие
результаты; монолингвы-русс кие:
БЕЛЫЙ (группа N 8): лист, снег, черный...
БЕЛЫЙ (группа N 9): снег, черный, лист...
БЕЛЫЙ (группа N 10)3: снег, черный, цвет, серый, хлеб...
БЕЛЫЙ (группа N 11): снег, пароход, цвет, лист, платок,
черный...
БЕЛАЯ (группа N И): ворона, мышь, бумага, ночь, скатерть...
БЕЛОЕ (группа N И): мышь, ворона, небо, ночь, платье,
черное...
БЕЛЫЙ (-АЯ, -ОЕ) (группа N 11): снег, мышь, ворона, пароход,
ночь, платье, бумага, лист, черное...
VALKOINEN (монолингвы-финны): 'снег', 'черный', 'чистый',
'фуражка', 'синий', 'студент'...
Легкоч заметить значительное сходство реакций на стимулы
мужского рода по всем группам испытуемых. Ассоциации снег и
черный встретились во всех без исключения группах. В то же
время дистрибуции ассоциаций к стимулам мужского и женского
(среднего) рода существенно различаются между собой. Например,
по группе N И получены следующие результаты: БЕЛЫЙ —
БЕЛАЯ — 0.15279; БЕЛЫЙ — БЕЛОЕ — 0.15188; БЕЛАЯ —
БЕЛОЕ — 0.54441.
При почти полном совпадении наиболее частотных реакций к
стимулам женского и среднего рода (группа N 11), ни одна (!)
из них не попала в число ассоциатов к стимулу "белый" в
эксперименте А.А. Залевской. Это еще раз подчеркивает влияние
грамматического рода стимулов-прилагательных на состав
ассоциативного поля. В ответах финнов ни разу не встретились
высокочастотные для русских испытуемых реакции 'ворона' и 'мышь',
3 По данным А.А. Залевской [1971].
55
указывающие на нечто необычное, странное, аномальное, "не от
мира сего". Интересно заметить, что, по всей видимости, эти
словосочетания — сравнительно недавнее приобретение русского
языка, поскольку ни одно из них не зафиксировано в словаре
В.И. Даля.
В материалах эксперимента с монолингвами-финнами широко
представлены ассоциации белого цвета с чистотой и невинностью
('чистый', 'чистота', 'ангел', 'голубь', 'невеста', 'фата' и т.д.). В обеих
культурах белый цвет связан с больницей, скорой помощью,
врачом. Многие испытуемые, и русские, и финны, в ответ на стимул
"доктор" дали ассоциации белый, белый халат и т.д. Среди наиболее
частых ассоциаций к стимулу "белый" по группе монолингвов-
финнов — 'фуражка', 'белая шапочка', 'абитуриент', 'выпускник',
'студент', 'экзамены'. Аналогичные ассоциации систематически
появляются и у финских билингвов при реагировании на русском
языке, а также в тестах на межъязыковое ассоциирование. В числе
170 ассоциативных реакций на тот же стимул, полученных от
советских студентов, изучающих финский язык, лишь одна подобная
ассоциация. Это свидетельствует о практически полном отсутствии
у обучаемых таких связей, относящихся в финской культуре к
окончанию школы, церемонии превращения "абитуриента", т.е.
учащегося последнего класса лицея, в "студента" (выпускника). После
сдачи выпускных экзаменов лицеистам торжественно вручается белая
студенческая шапочка или фуражка. "Белыми фуражками" ("бело-
фуражечниками") несколько возвышенно называют выпускников школ
и студентов вузов. Говорят о заслуженной, незапятнанной,
белоснежной фуражке.
В советской культуре с белым цветом устойчиво ассоциируются
лица, боровшиеся в годы революции и гражданской войны против
советской власти. Это нашло широкое отражение в реакциях
русских испытуемых (армия, гвардия, враг народа, офицер, беляк,
Деникин, мятеж, офицерство и т.п.).
Анализ финских толковых словарей, различных литературных
источников и данных ассоциативных экспериментов позволяет
заключить, что по своим идеологическим "обертонам" белый цвет
синонимичен синему ('Финляндия', 'Маннергейм', 'свобода', 'свободный',
'флаг', 'нейтральный' и т.д.). Белый цвет ассоциируется с
буржуазией, правыми политическими партиями, лицами,
придерживающимися правых убеждений. Например, mielipiteiltaan valkoinen henkilo
'белый по своим убеждениям человек'.
Если для русских, с известными оговорками, белый — цвет
радости (ср. у В.И. Даля: белое венчальное, черное печальное),
то для финнов — это еще и цвет печали, смерти. Одним из
символов смерти в национальной поэтической традиции, восходящей
к древним рунам Калевалы, считается белый лебедь, а также белый
журавль (обычный домашний аист), valkoinen tuonenkurki, букв,
'белый журавль смерти'. Очевидно, именно эта соотнесенность
позволила финнам глубоко понять и полюбить песню Я. Френкеля
"Журавли" на слова Расула Гамзатова (перев. на финский А. Хилту-
56
нен). По нашим данным, образ белого журавля вызывает у
носителей русского языка — даже хорошо знакомых с этой песней —
ассоциации с грустью, тоской по Родине, но не со смертью.
И все же самым важным цветовым стереотипом, цветовой эт-
ноэйдемой для финской культуры следует считать не отдельный
цвет, а сочетание синего и белого цветов. В этом сочетании
как бы сфокусированы положительные, эмоционально насыщенные
коннотации синего и белого. Сине-белый — это цветовой символ
Финляндии, цвет национального флага. С сине-белой гаммой
ассоциируется все национальное, патриотическое, финское,
отечественное, возвышенное. Финны говорят о "наших сине-белых цветах",
призывают "сине-белых" к победе на международных соревнованиях.
Это официальные цвета национальной коалиционной партии.
Финские делегации по протоколу возлагают венки из синих
(голубых) и белых цветов. Эстетическому закреплению этого образа
в языковом сознании финнов способствует и широкое совместное
использование этих цветов в национальной поэтической и песенной
традиции как символа красоты, грусти, печали, символа любви
к Родине.
Итак, человек живет в цветовом мире. Цвет подчас
бесцеремонно врывается в нашу жизнь. Создается впечатление, что его
фетишизация не знает границ. В преддверии Нового года модницы
с трепетом ждут, в каких же тонах — темно-бурых или пастельно-
розовых — предстоит на этот раз встречать праздник! Нас
шокируют малейшие отклонения от освещенного опытом
предшествующих поколений цветового стандарта. Умение найти "свой" цвет,
оставаясь в рамках дозволенных цветов, свидетельствует о
развитом вкусе. Тысячами невидимых нитей цвет связан с каждым
из нас. Один оказывается "белой вороной", другой — "темной
лошадкой", третьего независимо от цвета волос называют "рыжим".
Случайно ли мы краснеем от стыда, белеем от страха,
чернеем от горя, синеем от холода, зеленеем от злости
и желтеем от зависти? Цвет — мощнейшее средство
манипуляции общественным сознанием, например в коммерческой и
политической рекламе.
Однако одни цвета мы словно не замечаем, другие, наоборот,
подобно снежному кому, стремительно обрастают всевозможными
коннотациями. Их закрепление в языковом сознании народа с
последующей трансляцией в пространстве и времени ведет к
образованию цветовых этноэйдем — своеобразных кирпичиков, атомов
нашего мировидения. Специфика каждой этнической культуры,
воплощающаяся и в цветовых предпочтениях, дает основания говорить
о цветовых лакунах и соответственно цветовых универсалиях.
Относительная константность этноэйдемы как концепта, элемента
"картины мира" не противоречит возможности ее диахронных
изменений. Под воздействием различных экстралингвистических и чисто
лингвистических факторов этноэйдемы могут приобретать
дополнительные коннотации или утрачивать их. Поворотными в судьбе
белого цвета стали, с точки зрения носителя русского языка, дни
57
Октябрьского вооруженного восстания в Москве. Белый цвет,
выступавший в традиционной русской культуре как коррелят красного
(в значении "лучший", "красивый"), стал с ним в оппозицию.
Еще в 60-е годы синий цвет устойчиво ассоциировался в сознании
советских людей с милицией ("люди в синих шинелях"), но
последующий переход на новую форму цвета маренго привел к почти
полной утрате этноэйдемы "синий".
Все это дает основания заключить, что интерес этнопсихолингви-
стики к цвету вовсе не случаен. Анализ цветовых этноэйдем —
ключ к познанию психологии народа. Овладение ими позволит
глубже проникать в смысл текста, и прежде всего поэтического.
Знание этноэйдем сокращает дистанцию между коммуникантами,
активно содействуя преодолению "культурологического дальтонизма".
ЯЗЫК И КУЛЬТУРА:
СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ
ГРУППЫ СЛОВ-ЦВЕТООБОЗНАЧЕНИЙ
Одной из основных функций языка является передача зрительной,
слуховой и т.п. информации, воспринимаемой органами чувств
при взаимодействии со множеством предметов, свойств и явлений
внешнего мира. При этом окружающая нас действительность в
большинстве случаев предстает перед органами чувств как своего рода
континуум, так что бывает трудно сказать, например, где кончается
одно и начинается другое явление. Поскольку сама система языка
включает в себя отнюдь не безграничное число элементов,
становится очевидным, что континуум, существующий в природе,
оказывается сегментированным в языке. Понятно, что задача
расчленения (категоризации) действительности может быть решена по-
разному в зависимости от того, каким множеством языковых средств
обладает данный язык. Возможно и обратное: овладев
определенной структурой сегментации действительности (структурой,
"навязанной" родным языком), индивид будет воспринимать окружающую
действительность заведомо определенным образом (и таким же
будет воспринимать ее вся совокупность индивидов, говорящих на
этом языке). "Мир, в котором живут общественные образования,
говорящие на разных языках, представляет собой различные миры,
а не один и тот же мир с различными этикетками... Язык
является замкнутой продуктивной системой символов, которая не
только имеет отношение к опыту, приобретенному в значительной
степени без помощи языка, но в действительности определяет для
нас опыт в силу своей формальной структуры...; мы бессознательно
переносим установленные языком нормы в область опыта" [Sapir
1931, 578]. Приведенный тезис Э. Сепира представляет собой в
сущности изложение основной идеи гипотезы Сепира-Уорфа, о
которой сейчас много говорят и пишут.
Итак, разные языки сегментируют действительность по-разному.
С чем это может быть связано? Как отмечал Ф. де Соссюр,
не существует языков, в которых нет ничего мотивированного.
58
Соответственно в некоторых случаях и различия в членении
действительности удается объяснить, исходя из различий в условиях
жизни и труда людей и вытекающей отсюда практической
необходимости в более детализированном или, наоборот, в более
обобщенном отражении действительности в языке (ср. известные
примеры о наличии большого числа названий для льда в языке
эскимосов или большого числа названий для верблюдов в арабских
диалектах).
Однако в большинстве случаев причины расхождений в
категоризации действительности оказываются труднообъяснимыми. Почему,
например, в русском языке нет противопоставления названия всей
руки названию кисти или же названия пальцев на руках названию
пальцев на ногах (ср. англ. arm - hand, finger - toe)1 К числу
труднообъяснимых различий сегментации действительности относятся
и различия в членении цветового пространства: подобными
примерами особенно часто украшаются работы сторонников гипотезы
Сепира-Уорфа. В поисках наиболее ярких иллюстраций обращаются
обычно к экзотическим языкам, однако иногда весьма показательные
различия обнаруживаются и между известными европейскими
языками (ср. пример сопоставления английских и уэльских цветонаиме-
нований [Ельмслев 1960, 311]). В литературе были сделаны попытки
найти причины указанных различий. Прежде всего их искали,
исследуя цветовое зрение соответствующих носителей языка. Однако
этот путь почти ничего не дал. Даже те люди, в родном языке
которых имеется всего несколько слов для обозначения цвета,
оказываются способными различать (физически) не меньше
оттенков, чем различают носители развитых европейских языков, а в
некоторых случаях и больше. Так, по некоторым наблюдениям
дальтонизм у европейцев в среднем встречается в три-четыре раза
чаще, чем у коренного населения Австралии [Mann, Turner 1956].
Принято считать, что различия в системах цветообозначений
разных языков являются чисто количественными: в одних языках
существует "много" лексических средств для передачи
цветоощущений, а в других их "мало" (два, три и т.п.). В последнем
случае нередко говорят о "бедности" языка, вытекающей из
трудности выразить при помощи слов различия в оттенках цвета [ср.
Шемякин 1960i; 196(h]. На наш взгляд, подобный ход мыслей
является следствием весьма поверхностного понимания выражения
"выразить при помощи слов". При таком подходе под "словами"
понимаются только так называемые основные цветонаименования
{basic color terms) — типа красный, синий, белый и т.п. для
русского языка. Как мы уже отмечали ранее [Василевич 1982],
в выделении слов этой группы наблюдается определенный произвол
и уж во всяком случае не выдерживается единый принцип при
анализе разных языков. Так или иначе принято считать, что
наиболее "развитые" ("богатые*]) языки располагают всего лишь 11—12 сло-
вами-цветонаименованиями, Но представляется несколько странным
сводить возможности русской лексики к обозначению всего лишь
12 оттенков цвета. Почему надо исключить из этого ряда такие
59
слова и словосочетания, как малиновый, сиреневый, рыжий, бледно-
голубой, ядовито-зеленый, цвет морской волны? По-видимому, и
в так называемых бедных языках есть способы передавать
множество цветоощущений, коль скоро носители этих языков способны
различать соответствующие оттенки.
Сказанное нами отнюдь не перечеркивает гипотезу о
своеобразии языков в членении цветового пространства. Мы хотим лишь
подчеркнуть, что исследование этого своеобразия следует
проводить на материале всего множества соответствующих лексических
средств. Свою основную задачу мы видели также и в том, чтобы
выявить различия в восприятии цветового пространства
носителями языков, обслуживающих две кардинально разные культуры —
европейскую и африканскую.
Материал. Поскольку в небольшой работе дать полную картину
сегментации цветового пространства в нескольких языках было
невозможно, мы решили прежде всего ограничить множество
рассматриваемых оттенков: к сопоставительному анализу привлекались
цветонаименования, относящиеся к области фиолетовых, красных,
розовых и оранжевых оттенков цвета.
Далее следовало решить вопрос, какие языки привлечь к
сопоставительному анализу. Для того, чтобы получить более
убедительные данные, мы решили избрать следующую схему
исследования. Во-первых, для анализа было отобрано четыре весьма
далеких друг от друга языка — русский, английский, амхарский
(Эфиопия) и бамана (Мали). Во-вторых, мы привлекли
дополнительный материал, получив данные от информантов-билингвов. При
этом мы рассуждали так. Пусть русский язык некоторым образом
сегментирует выбранный нами участок цветового спектра, и русские
информанты по разработанной нами методике соответствующим
образом выразят это имманентное свойство своего языка.
Аналогичным образом проявят свое представление о цветовом
пространстве малийские информанты, работая со словами на языке
бамана. Предъявим теперь группе малийцев, овладевших русским
языком, множество русских цветонаименований. Какие результаты
будут получены в этой группе информантов? Такие же, как в
группе малийцев, имевших дело со множеством слов на бамана,
или же такие, которые были получены на этом же наборе русских
слов в группе носителей русского языка? Если верна гипотеза
Сепира-Уорфа, следовало бы ожидать первого, т.е. членение
цветового пространства, усвоенное носителями данного языка, должно
проявляться даже в том случае, когда индивид работает со
словами другого языка. В нашем распоряжении оказались следующие
группы информантов: 1) группа эфиопов, работавших с родным
амхарским языком; 2) группа эфиопов, работавших с английским
языком; 3) группа малийцев с родным языком бамана; 4) группа
малийцев с русским языком; 5) группа русских информантов,
работавших с русским языком; 6) группа русских, работавших
с английским; 7) группа англичан, работавших с родным языком.
60
Такой подбор информантов давал хорошую возможность проверки
гипотезы Сепира-Уорфа.
Проблема отбора слов по каждому из языков решалась
следующим образом. Поскольку, как мы говорили, нам надо было
получить множество всех наиболее существенных цветонаименований,
мы обратились к методике ассоциативного эксперимента с
соответствующими носителями языков. Детали методики описаны в работе
А.П. Василевича [1983], в которой показано, что получаемые при
таком опросе данные достаточно полно отражают существующую в
языке активную лексику цветообозначений (и в этом смысле
превосходят по качеству данные толковых словарей и даже данные
анализа литературных текстов большого объема). В результате
для нашего исследования было отобрано 69 цветонаименований для
русского языка, 45 — для английского, 28 для амхарского и
18 — для языка бамана4.
Процедура сопоставительного анализа. Каким образом мы могли
бы судить о различиях в восприятии цветового пространства
по тем множествам слов, которые имелись в нашем распоряжении?
Тривиальное заключение, скажем, о более "дробном" делении
пространства русскими по сравнению с носителями языка бамана
(исходя из того, что русское множество в несколько раз превышает
множество слов бамана) было бы явно поспешным. В самом
деле, легко убедиться в том, что русский язык "богат" прежде
всего за счет синонимов (целая группа слов: алый, ярко-красный,
кумачевый, огненно-красный и т.д. обозначает в сущности один
и тот же цветовой тон). Языку бамана синонимия
цветообозначений, в общем, не свойственна, но ведь 18 цветонаименований
бамана в совокупности могут вычленять в пространстве те же
оттенки цвета, что и вместе взятые многочисленные слова русского
языка. Во всяком случае, что этому противоречит? Подчеркнем
еще раз, что нас интересует не число цветообозначений,
употребляемых в языке, а число, так сказать, денотативных значений
этих слов, число кусочков реального мира, нашедших отражение
в цветовой лексике языка. Поэтому в основу методики нашего
исследования был положен эксперимент с предъявлением носителям
языков набора цветонаименований и одновременно набора
образцов цвета. Опишем кратко процедуру эксперимента [подробнее
см.: Аллмере, Василевич 1982].
Из цветовых таблиц Манселла было отобрано 11 образцов,
представляющих оранжевые, красные, розовые и фиолетовые оттенки.
Информантам в индивидуальном порядке предлагалось
отождествить каждое цветонаименование данного языка с тем или иным
цветообразцом (тем самым выявлялось представление информанта
о денотативном значении каждого слова). Конечно, мы принимали
в расчет не одно конкретное мнение, а усредненное мнение всей
группы информантов. Численным выражением этого усредненного
"Заметим, что из доступных нам литературных данных следовало, что в бамана
для всего цветового пространства имеется лишь шесть слов!
61
мнения было распределение оценок (суждений). Например, в группе
русских информантов слово темно-красный в 66% случаев
отождествлялось с образцом N 5 (темно-красный тон); в 20% — с
образцом N 10 (ярко-фиолетовый с большой примесью красного)
и еще в 14% случаев — с образцом N 11 (темно-фиолетовый).
Подобное распределение мы будем в дальнейшем называть
"смыслом" цветонаименования (в рамках использованного нами набора
цветообразцов; понятно, что при ином наборе этот "смысл"
выглядел бы несколько по-иному). Сравнивая распределения суждений
для разных слов, можно с достаточной определенностью говорить
о наличии/отсутствии сходства или близости "смыслов". Так,
согласно нашим данным "смысл" слова темно-красный оказывается
весьма близким к "смыслам" таких русских слов, как багровый,
рубиновый, гранатовый или такого английского слова, как ruby
(в последнем случае мы сопоставляем "смыслы", полученные по
данным разных групп информантов).
Рассмотрим пример со словом темно-красный более подробно.
Тот факт, что русские информанты отождествили его с тремя
разными образцами, говорит, в частности, о том, что в
психологическом пространстве носителей русского языка соответствующие
цветовые оттенки весьма близки. Эта близость еще более
подчеркивается наличием целой группы слов, отождествляемых с этими
же образцами (багровый, рубиновый и др.). В английском языке
слов, "смысл" которых сближает упомянутые образцы (N 5, 10
и 11), мало; значит, в восприятии англичан соответствующие
оттенки отстоят гораздо дальше. На этих соображениях мы и
построили процедуру сопоставительного анализа.
В каждой группе информантов (напомним, что всего их было
семь) были получены данные о близости всех возможных пар
цветообразцов (N 1 и N 2; N 1 и N 3... N 10 и N 11).
В большинстве случаев образцы в парах не обнаружили никакой
связи ни в одном из языков (например, ни один оранжевый
оттенок не объединялся ни с одним фиолетовым и т.д.). В
некоторых же случаях связь образцов оказывалась весьма
существенной в одном, двух и даже во всех четырех языках. Из числа
этих пар мы выбрали 15 наиболее показательных (см. табл. 5).
В пределах каждой группы информантов выделенные пары
образцов были ранжированы по степени близости. Полученные
ранжировки представлены в табл. 5. Из нее видно, например, что в
группах малийцев, русских и англичан весьма тесной оказывается
связь между образцами N 10 и 11, а связь между образцами
N 2 и 9 — весьма слабой. Сопоставление ранжировок
естественно было проводить с' помощью коэффициента ранговой
корреляции р Спирмана. В случае, если значение р для каких-либо
двух ранжировок превосходит критическое значение, можно говорить
о наличии корреляционной связи между двумя рядами данных.
В нашем случае это означало бы, что цветовое пространство
в сравниваемых группах информантов воспринимается сходным
образом.
62
Таблица 5
Группы информантов
>азцов
1—2
2-3
2-4
2-6
2-7
2-8
2-9
5-6
5-8
5-10
6—10
7-10
8—10
9-11
10-11
малийцы
бамана
8
6
7
9
15
10,5
14
2
12,5
5
3
10,5
12,5
4
1
рус.
3
12,5
5
6,5
8
14,5
14,5
2
11
9
4
6,5
12,5
10
1
русские
рус.
11
4
10
13,5
5
9
15
1
12
3
6,5
6,5
8
13,5
2
англ.
11
5
10
8
1
6
15
9
13
7
3
12
4
14
2
англичане
англ.
8
5
9
10
3
7
15
4
14
11
6
12,5
2
12,5
1
эфиопы
англ.
7
13,5
6
10
15
11
5
3,5
13,5
1
12
3,5
2
8
9
амхар.
4,5
12
3
9
10
13
15
1
14
2
11
4,5
7
8
6
Таблица 6
Мал.-рус. Рус-рус. Рус.-англ. Англ.-англ. Эфиоп.-англ. Эфиоп.-амхар.
Мал.-бамана 0,62 —
Мал.-рус. х —
Рус-рус. х
Рус.-англ.
Англ.-англ.
Эфиоп.-англ.
Критическое значение р для п = 15 составляет: 0,52 для 95% уровня и 0,66 — для 99% уровня
значимости.
Результаты. В табл. 6 приводятся критические значения роз
и poi для п = 15 и значения полученных коэффициентов р для
тех случаев, когда значение р превышает критическое. Как мы
видим, таких случаев очень немного. Рассмотрим их более подробно.
Начнем с африканских языков. Группа малийцев, работавших
с бамана, проявила то же восприятие цветового пространства,
что и группа малийцев, работавших с набором русских слов.
Других значимых совпадений у этих двух групп не было (если
не считать случая, когда совпали данные малийцев, работавших
с русским набором, и эфиопов, работавших на своем родном языке;
но этот результат представляется нам случайным). Таким образом,
у малийцев обнаружилось своеобразие в восприятии цветового
пространства, которое проявляется и в том случае, когда они имеют
— — — 0,66
0,65 0,66 - -
х 0,86 — —
х — —
х 0,66
дело со словами родного языка, и в том случае, когда они
работают с набором слов неродного языка.
Аналогичная картина наблюдается и для групп информантов-
эфиопов. Здесь тоже выявилось сходство ранжировок у групп,
работавших с родным (амхарским) языком и с английским
языком. Во всех остальных случаях существенного сходства не
обнаружено.
Иная картина сложилась в группах русских информантов. Здесь
существенное сходство обнаружено в трех случаях: англичане «*
русские с родным языком; англичане *> русские с английским
языком и, наконец, русские с родным языком «* русские с английским
языком. Этот результат наталкивает нас на мысль о том, что
восприятие цветового пространства зависит, по-видимому, не столько
от языка индивида, сколько от особенностей
культурно-исторического плана. Понятно, что русский и английский языки сильно
различаются. Однако носители этих языков принадлежат к одному
и тому же европейскому культурному ареалу. Следует добавить,
что имеющиеся в нашем распоряжении данные по группам
информантов с эстонским и болгарским языками говорят о безусловной
близости русских, англичан, эстонцев и болгар в характере
восприятия цветового пространства. Как мы уже показывали ранее на
материале значительно большего числа языков и применительно
к несколько иному аспекту восприятия цвета [Василевич 1982],
можно говорить о наличии такой реалии, как "европейская
культура". Результаты, полученные в настоящей работе, на наш взгляд,
подтверждают эту точку зрения. В таком случае проблема проверки
гипотезы Сепира-Уорфа в эксперименте становится сложнее: ведь
культура — понятие емкое, и выделение составляющих ее факторов
(а язык — всего один из них) — сама по себе непростая задача.
ТИПЫ КИТАЙСКОЙ СИМВОЛИКИ В ЯЗЫКЕ И КУЛЬТУРЕ
В данной работе предполагается проанализировать некоторые
символические средства выражения, характерные для китайского
языка и художественной культуры Китая и, в частности, для
классического театра. Анализ принципов организации
символических средств выражения в различных сферах культуры,
по-видимому, позволит выявить некоторые общие типы китайской
символики. Знание этих типов (в числе другой информации)
необходимо для решения проблем взаимопонимания участников процесса
межкультурного общения. Символика в китайской культуре может
иметь несколько уровней организации, а также сложную "этимологию".
Какую же информацию можно передать с помощью символических
средств, имеющихся в культуре? Рассмотрим, как происходит
общение со зрителем в классическом китайском театре.
О характере персонажа (и амплуа актера) может
свидетельствовать цвет костюма и грима исполнителя. Красный
цвет символизирует преданность и честность, черный — простоту
и прямолинейность, синий — упрямство и жестокость, желтый —
64
замаскированную хитрость или коварство. Каждый тип характера
имеет свои особенности в поведении на сцене. Например, улыбка,
при которой не видны зубы, характерна для персонажа в амплуа
"добродетельной женщины", а персонаж в амплуа "достойного
пожилого мужчины" должен смеяться звучно и с достоинством [Zung
1937, 41, 44; Комиссаржевский 1971, 212].
О социальном положении персонажа говорит строго
условная комбинация цвета и типа костюма. Император должен
носить одеяние желтого цвета, богатые и знатные люди —
красного; у бедного человека вся одежда (даже головной убор) покрыта
разноцветными заплатками; одеяние мандарина контрастирует с
одеждой других персонажей: у него обувь на высоких
деревянных подошвах, очень длинное верхнее платье и т.д. [Zung
1937, 19, 22]. Цвет костюма может также указывать на возраст
персонажа: молодые герои носят светлую, белую одежду, старые —
темную, коричневую [Там же, 19].
Оситуации, в которой появляется персонаж, можно
узнать по типу костюма. Особого покроя и определенной длины
юбка указывает на то, что некто путешествует; длинная до пола
накидка означает, что некто только что встал с постели или
же, что он болен [Там же, 21].
Об эмоциональном состоянии персонажа
свидетельствуют иные символические средства. Смущение (замешательство)
обозначаются с помощью кинемы "скрывающий рукав" (ср. рус.
"закрыться рукавом"). Эта кинема сопровождается паузой, глаза
исполнителя должны быть опущены. Определенные движения рукавами
одежды могут символизировать раскаяние или глубокое сожаление,
испытываемые героем, уважение к кому-либо и т.д.
О действиях, совершаемых героем, зрителю
сообщается с помощью набора разнообразных жестов (движений рукавами
одежды, движений кистью руки и всей рукой), а также движениями
ног и корпуса тела [Мэй Лань-фан 1963; Zung 1937]. Кинема
"рукав, дающий тень" выполняется, когда персонажу необходимо
прикрыть голову от палящего солнца или сильного дождя.
Движение рукавом одежды может быть также знаком привлечения
чьего-либо внимания, знаком принятия решения, символизировать
особое уважение к кому-либо и т.д. Поиски кого-либо (чего-либо)
"означиваются" следующим набором символических средств:
во-первых, точным местом расположения актера на сцене — если
персонаж ищет кого-либо (что-либо) впереди себя, то он должен стоять
лицом к занавесу, закрывающему выход со сцены; если он ищет
кого-либо (что-либо) позади себя, то стоять должен лицом к
занавесу, закрывающему вход на сцену; во-вторых, выполнением
конкретного движения, именуемого "рукавом, изображающим внимание";
в-третьих, выполнением данного движения определенной рукой:
оно выполняется только правой рукой, если актер ищет кого-
либо впереди себя; движение выполняется только левой рукой,
если актер ищет кого-либо позади себя [Zung 1937, 135].
Действия персонажа на сцене могут носить как сугубо услов-
5. За к. 2074
65
ный, так и условно-имитационный характер. Например, действие,
получившее название "приготовление кисти для письма", по
существу воспроизводит реальное действие: в процессе подготовки кисти
к письму ее "очищают" от опавших волосков, встряхивают и т.п.
Сугубо условный характер носит движение, называемое "рукав,
изображающий внимание": правая рука поднимается справа от
головы, круговым движением запястья рукав вскидывается кверху и
свободно от запястья повисает сзади руки. Это движение
эквивалентно высказыванию "Смотри вперед!", а в ряде случаев
сопровождается высказываниями "Вот!", "Смотри!". Если "степень
условности" в первом примере можно считать близкой к минимальной,
а во втором примере — близкой к максимальной, то
промежуточным случаем является, по-видимому, такое изображение
ситуации, когда персонажу приходится преодолевать естественные
препятствия на своем пути. Если актер встает на стул (который
символизирует гору или холм), а затем слезает с него, то
китайскому зрителю ясно, что персонаж во время своего путешествия
перешел гору или холм [Там же, 135—136, 91, 23].
Важно подчеркнуть, что высокая степень символичности
классического театра Востока, и, в частности, китайского, ощущается
как чужеродная зрителем, воспитанным в традициях иной культуры
(например, европейской). Своеобразная "призма" своей театральной
традиции и культуры опосредует восприятие восточного театра
даже европейцем-специалистом в области драматургии5.
Одним из типов традиционного для китайской лингвокультур-
ной общности способа существования менталитета является
использование омонимических средств китайского языка ("омонимические
• ребусы", палиндром) [Шер 1968; Сычев, Сычев 1975].
В изобразительном искусстве явление омонимии используется
в оформлении одежды, например, в росписи декоративных кругов —
туаней. Изображение в таком круге гриба линчжи, бамбука, пиона
и персика составляет своеобразный омонимический ребус, который
читается следующим образом: "Святые бессмертные желают (вам)
счастья" [Сычев, Сычев 1975, 78].
В художественной литературе омонимические средства языка
используются для создания "имен-ребусов". В романе Цао Сюэциня
"Сон в красном тереме" два второстепенных персонажа
комментируют на протяжении всего произведения развитие событий. Имена
этих персонажей Чжэнь Шиинь и Цзя Юйцунь. Омонимическая
замена составляющих эти имена иероглифов дает возможность
"прочитать" их следующим образом: "Истинные дела скрыты
вымышленными фразами", что "внешне подчеркивает аллегоричность
повествования, а внутренне таит в себе более сложную концепцию
взаимосвязи между явью истинного бытия и сном жизни" [Там же, 82].
Таким образом, имена персонажей, служащие символом, имеют три
5 Режиссер и театровед В.Г. Комиссаржевский следующим образом описывает
свои впечатления от выступления японского театра Кабуки: **Я любовался этой
"ожившей живописью", но испытывал при этом скорее удивление и
признательность, чем искреннее волнение" [Комиссаржевский 1971, 156].
66
уровня смыслов , как связанных с самим романом, так и
принадлежащих китайской культуре в целом (философская трактовка бытия)
(см. схему 1):
Схема
философская концепция
"ключ" к пониманию
романа
фраза-омоним
ИМЯ}
имя2
В процессе перевода на русский язык имен этих персонажей
все три уровня, по-видимому, окажутся за пределами текста на ПЯ.
Следовательно, и понимание этого произведения инокультурным
реципиентом будет неполным.
Язык (иероглифическая письменность) занимает важное место в
китайской культуре. Как известно, иероглифическую письменность,
как и другие составляющие художественной культуры (театр,
живопись и др.), оценивают сугубо эстетически. Важнейшим понятием
китайской художественной культуры является понятие красоты.
В Китае высоко ценится умение красиво писать иероглифы, тем
более, что у китайцев тысячелетиями воспитывалось преклонение
перед иероглификой, как перед чем-то священным. Красиво
выписанные иероглифы нередко включаются в композицию живописных
произведений [см. Шер 1968, 114, 122].
Для китайского театра характерны многочисленные запреты на
движения. Например, актеру запрещается опускать руки вдоль тела,
так как это некрасиво смотрится. Если по ходу* развития сюжета
не требуется значимых движений, актер принимает позу, именуемую
"отдыхающие рукава": правая рука опущена вниз и чуть влево,
левая рука помещается на правую ниже локтя. Даже кулак
сжимается по-особому (кинема "сражающийся кулак"), так как
считается, что обычным образом сжатый кулак выглядит на сцене
неэстетично [Zung 1937, 91, 100—101]. Представление о красоте
может не совпадать в различных лингвокультурных общностях:
кинема китайского традиционного театра "плачущий рукав",
имитирующая вытирание слез рукавом [Zung 1937, 87], вряд ли будет
воспринята в нашей культуре как красивая, даже если
предположить, что зрителю известно значение этой кинемы (рукав служит
носовым платком): вытирать слезы рукавом в нашей культуре не
принято в силу некоторых социальных и эстетических запретов.
6 Процесс перевода рассматривается нами как частный случай межкультурной
коммуникации.
67
По-видимому, можно предположить наличие определенной связи
между национальными особенностями мышления и восприятия
окружающего мира, находящими своеобразное выражение в
иероглифическом способе "фиксации" значения предметов и понятий, в
традиционном стремлении китайского классического театра связать
каждый жест с определенным вербальным сопровождением, а каждое
высказывание, произносимое со сцены, с определенным
выразительным жестом7.
Наблюдения над символикой в различных сферах китайской лингво-
культурной общности позволяют выявить несколько типов
символики, которые можно представить в виде следующих оппозиций.
Общечеловеческая — специфическая (символика). К типу
общечеловеческой символики относятся такие случаи, когда, например,
луна (месяц) символизирует ночь8, солнце — день; красный цвет
символизирует кровь, огонь [Zung 1937, 41; Комиссаржевский 1971,
154—155].
К специфическому типу китайской символики относится
использование в художественной литературе и в изобразительном
искусстве костюма персонажей в качестве "символических картин" с
определенным философским содержанием [Сычев, Сычев 1975, 81]. К
этому же типу символики относится использование явления
омонимии в изобразительном искусстве (росписи декоративных
кругов — туаней, читающихся как омонимический ребус), а также
создание имен-символов, имен-ребусов в произведениях
художественной литературы. К этому типу можно отнести и особенности
цветовой символики: черный цвет в китайской культуре
символизирует зиму, Север; белый цвет — осень (ср. с русской культурой,
где зима, Север ассоциируются с белым цветом).
Имитационно-условная — условная (символика). К типу
имитационно-условной символики можно отнести такие действия, как,
например, "приготовление кисти для письма" или
"открывание/закрывание двери" в китайском классическом театре, основанные на
имитации [Zung 1937, 135—136]. К этому же типу относится случай,
когда лампа или свеча (не обязательно горящие) являются
символом того, что на сцене зажжен свет [Там же, 25]. Движение
рукавами одежды, имитирующее сметание пыли, имеет прямую связь
с реальным поведением: место особо уважаемого гостя
символически "обметают" рукавом одежды или платком (так по обычаю
делает невеста во время свадебного обряда, "очищая" место, где
7 Ср. у Мэй-Лань-фана описание кинем, сопровождающих следующее высказывание
(пьеса "Опьянение Ян Гуй-фэй"): "Гм, гм! Тьфу! Кто станет проводить с вами
целую ночь!" При первом "гм" героиня складывает веер, при втором — опускает
сложенный веер концом вниз; когда она произносит "Тьфу!", то поворачивает
руки ладонями вниз и указывает ими на слугу; высказывание "кто станет проводить
с вами" сопровождается полукруговым движением веера слева направо (жест
относится ко всем присутствующим); говоря "целую", она опускает веер и ударяет
им по столу; говоря "ночь", она кладет левую руку на правую, поворачивает
голову влево и поднимает глаза вверх [Мэй Лань-фан 1963, 259].
8 Месяц как символ ночи рисуется на лбу традиционного персонажа китайского
театра — Волшебника, посещающего Землю Духов.
68
должна сидеть ее будущая свекровь) [Там же, 83]. Движение "рукав,
дающий тень", можно также отнести к имитационному типу
символики.
Характерной чертой символики собственно условного типа
является то, что связь между предметом (действием, движением)
и его символическим значением в большей степени условна, чем в
имитационном типе. К этому типу мы относим символ горы или
холма, используемый в китайском театре, а также кинему "рукав,
означающий вступление в игру": пока рука поднята, актер
представляет публике самого себя (не начинает играть), после того,
как рука опустилась, он уже персонаж пьесы [Там же, 89]. Сугубо
условный тип символики представлен кинемой "уступающие руки",
с помощью которой выражается разочарование, сожаление или не
по своей воле принятое решение: правая рука поднята на уровень
лица, ладонь при этом обращена наружу, левая рука ладонью вверх
располагается на уровне талии; затем правая рука плавно
опускается вперед, а левая одновременно поднимается вверх; когда руки
опишут круг, правая рука тыльной стороной резко опускается на
левую ладонь; для придания большей эмоциональности жесту
рекомендуется при этом притопнуть правой ногой [Там же, 101].
В классическом китайском театре символика может быть как
сугубо условной, так и более близкой к реальному поведению
носителей этой культуры. По-видимому, условно-имитационный тип
символики является более "архаичным", чем собственно условный
тип. История китайского театра свидетельствует о том, что
развитие его шло "от более простого к более сложному, от большого
бытового правдоподобия к подчеркнутой театральности, сугубой
условности, символике" [Гайда 1971, 110].
Однозначная — многозначная (символика). Многие из
рассмотренных нами символов являются однозначными: луна символизирует
ночь, солнце — день, свеча — горящий свет; кинема "рукав,
сметающий пыль" имеет лишь одно значение — проявление особого
уважения к кому-либо и т.д.
Многозначной является цветовая символика. Например, красный
цвет в китайской культуре служит символом лета, стихии
Огня, планеты Марс, Юга; белый цвет — символом осени,4 стихии
Металла, планеты Венера, Запада [Сычев, Сычев 1975, 22]. Кинема
"беспомощные руки" может в зависимости от ситуации означать,
что персонажу чего-либо не хватает или что он находится в
беспомощном состоянии; кинема "препятствующая рука" может означать,
во-первых, что персонаж мешает кому-либо; во-вторых, что он
не одобряет кого-то [Zung 1937, 99].
Один из наиболее сложных случаев многоуровневой символики
в литературе (в романе Цао Сюэциня "Сон в красном тереме")
подробно прокомментирован Л.П. и В.Л. Сычевыми [1975, 82—
83]. Согласно трактовке этих авторов, имена главных героев
романа указывают на существование по крайней мере пяти
символических уровней менталитета:
1) символическое значение имеют имена главных героев: Бао-юй'дра-
69
гоценный нефрит', Дай-юй 'краска для бровей' и 'нефрит', Бао-
чай 'драгоценная шпилька для волос'; 2) в именах Дай-юй и Бао-юй
имеется общий элемент "юй", который, по крайней мере,
амбивалентен: он "прочитывается" как эпитет владыки Неба (Юйхуана),
а также как "Небо" (подчеркивается небесное происхождение связи
Бао-юя и Дай-юй); 3) в именах Бао-юй и Бао-чай имеется общий
элемент "бао", который означает "богатство, накопленное под
крышей"; "бао" также омонимично таким семемам, как "обнимать",
"насыщать" (подчеркивается земной характер связи Бао-юя и Бао-
чай); 4) имена героинь также имеют свой символический смысл:
"дай" в имени Дай-юй может иметь значение "пояс", "чай" в имени
Бао-чай означает головную шпильку; пояс и шпилька наряду с
шапкой и юбкой в китайском языке и культуре, как правило,
являются образным обозначением мужчины и женщины; в контексте
романа эти символы являются указанием на то, что Дай-юй —
носительница мужского начала Ян, а Бао-чай — носительница женского
начала Инь; 5) элемент "дай" в имени Дай-юй дает возможность
"прочитать" это имя следующим образом: "под краской для женских
бровей (мы видим) мужской пояс"; это высказывание, в свою очередь,
может быть интерпретировано следующим образом: "смертное женское
начало есть лишь способ существования бессмертного мужского
начала"; многозначность элемента "дай", таким образом,
противопоставлена однозначности элемента "чай" в имени Бао-чай, что
отражает сложность характера одной героини и простоту другой.
Анализ и выявление типов символики, характерной для
китайской лингвокультурнои общности, имеют немаловажное значение
для оптимизации процесса общения между разными (в данном случае
русской и китайской) лингвокультурными общностями. Изучение
специфических черт той или иной культуры может способствовать
выявлению трудностей, неизбежно возникающих в процессе
межкультурной коммуникации из-за объективно существующих различий в
способах существования менталитета контактирующих общностей.
Такие различия можно выявлять с помощью метода установления
лакун как сигналов специфики той или иной лингвокультурнои
общности [Сорокин 19772; Марковича 1981].
Рассмотренные нами типы символики свидетельствуют о том,
что наиболее трудными для понимания инокультурным реципиентом
являются типы, стоящие в правой части оппозиций (специфическая,
условная, многозначная символика). Эти типы китайской символики
являются лакунами для носителей русской культуры. Типы
символики, стоящие в левой части оппозиций (общечеловеческая,
имитационно-условная, однозначная символика), по-видимому, могут
легче осознаваться и расшифровываться инокультурным реципиентом.
Но если имитационно-условный символ связан со спецификой быта
и особенностями поведения, характерными для некоторой культуры
(такова, например, кинема, имитирующая приготовление китайской
кисти для письма), то и он может представлять определенные
трудности для понимания инокультурным реципиентом.
По-видимому, и в других культурах можно выделить такие
70
диадические типы символики. Их, следовательно, можно
использовать и для описания, и для сопоставления символики различных
лингвокультурных общностей. Если перед исследователем стоит
задача по прогнозированию трудностей, возникающих в процессе
меж культурного общения (выявлению возможных случаев
непонимания при восприятии текста некоторой культуры), то изучать
и сопоставлять следует, в первую очередь, типы символики, стоящие
в правой части оппозиций. Специфика той или .иной культуры в
области символики (или специфика текста, содержащего
символические выразительные средства и принадлежащего той или иной
культуре) состоит, по-видимому, в том, в каком соотношении
функционируют в культуре (в тексте) проанализированные типы
символики. Правые и левые части оппозиций могут быть представлены
в текстах культуры в самых различных соотношениях:
специфическое может быть однозначным, имитационно-условное —
специфическим и т.п. Возможно также преимущественное использование
однозначной или многозначной, общечеловеческой или специфической
символики (что может быть обусловлено и спецификой культуры,
и ориентацией на носителя своей или чужой культуры). Иными
словами, специфику культуры в области символики следует искать
в особой, свойственной только данной культуре комбинаторике
элементов оппозиций — типов символики. Принцип соединения и
соотношения этих элементов позволяет выявлять различия в семантико-
коннотативных профилях некоторых сравниваемых текстов, выявлять
различие в хронотопах, структурированных по определенным
правилам текстопорождения, присущим той или иной лингвокультур-
ной общности.
Если считать, что принцип комбинаторики есть не что иное,
как принцип непредсказуемости, то уровень непредсказуемости
(определяющей ценность сообщения) следует рассматривать в качестве
характеристики "культурологической дистанции" между
сопоставляемыми (контактирующими) общностями: чем больше
"культурологическая дистанция", тем выше уровень непредсказуемости.
Выявление типов оппозиций (типов символики), по-видимому,
можно рассматривать как первый этап в составлении словаря и
"грамматики" символов, функционирующих в той или иной лингво-
культурной общности. I
НЕКОТОРЫЕ ОСОБЕННОСТИ ИЗОБРАЖЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА
В КИТАЙСКОМ КЛАССИЧЕСКОМ РОМАНЕ
(ПОПЫТКА ОБОБЩЕНИЯ)
Произведение литературы, как известно, есть выражение
идеологии писателя или (если автор не имеет регулярных
мировоззренческих установок) его конкретизирующейся сообразно
житейской ситуации жизненной философии. Развитый интеллект
создателя художественных произведений делает возможным
сосуществование противоречивых философских и литературно-теоретических
тенденций. Иногда представление писателя о себе самом (и
вытекающих из "я-концепции" образцах действий) вступает в конфликт
71
со стихийным, собственно творческим началом его духа. Так
возникают вещи, созданные "для других" и "для себя". Классический,
часто используемый в литературоведении пример — несхожесть
дидактических произведений Л.Н. Толстого ("Дьявол") и таких, как
"Хаджи-Мурат" и "Живой труп". Здесь налицо конфликт этических
и эстетических мотивов, который всегда волновал Толстого,
насколько можно судить по следующей дневниковой записи писателя:
"Эстетическое и этическое — два плеча одного рщчага: насколько
удлиняется и облегчается одна сторона, настолько укорачивается
и тяжелеет другая сторона. Как только человек теряет
нравственный смысл, так он делается особенно чувствителен к
эстетическому" [Толстой 1978, 262]. Последняя мысль Толстого
полемична. Рассуждение о рычаге, думается, справедливо лишь чисто
в литературном смысле, в котором оно касается соотношения
морализаторства и чисто художественных достоинств. Резонирующий
автор, как правило, проигрывает как художник. Дидактический
эффект в творчестве возможен только тогда, когда
демонстрируется безобразие (скрытое или явное) безнравственного и красота
(опять-таки не всегда заметная) нравственного. Художник почти
никогда не может отказаться от красоты. В одном из
стихотворений Н.К. Рериха изображается ситуация невозможности отказа от
наслаждения красотой даже ради преодоления последних
препятствий на пути к постижению Абсолюта:
Я нашел, наконец, пустынника. Самое дорогое? Я отвечал:
Вы знаете, как трудно найти "Красота". — "Самое любимое
пустынника здесь на земле. ты должен оставить". — "Кто
Просил я его, укажет ли заповедывал это?" — спросил я.
он путь мой и примет ли "Бог", — ответил пустынник,
благосклонно мои труды? "Пусть накажет меня Бог —
Он долго смотрел и спросил: я не оставлю самое прекрасное,
что у меня самое любимое? что нас приводит к Нему".
И это при интенсивнейших морализаторских тенденциях Рериха!
Не мог отказаться от красоты (но, конечно, не от красивости)
и Толстой. Он способен любоваться стойкостью цветка репейника,
хотя готовность к защите самого себя силой не входит в число
декларируемых Толстым добродетелей. В "Фальшивом купоне"
толчком к раскаянию убийцы становится как раз полный отказ жертвы
от какого-либо сопротивления. В "Хаджи-Мурате" доставляют
эстетическое удовольствие даже натуралистические моменты. Аристотель
отмечал способность людей восхищаться безобразным, если оно
искусно скопировано художником.
Толстым руководило в "Хаджи-Мурате" стремление изобразить
объект, а не оценить его. Метод адекватного изображения, как
это, конечно же, понимал Толстой, больше отвечал диалектической
пестроте жизни и содержал значительные ресурсы также и в
дидактическом плане. В своем дневнике Толстой пишет: "Видел во сне
тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был
тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем
пьющий и ругатель. Я в первый раз понял ту силу, какую приобре-
72
тают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи-
Мурате и Марье Дмитриевне" [Там же, 264—265]. Толстой
захвачен возможностью показать "тип", т.е. нечто лишенное этической
определенности. "Тип" безнравственного человека тоже может быть
"хорош", причем "хорош" опять-таки с эстетической точки зрения,
по отношению к которой позитивные или негативные качества
("святой", "пьющий и ругатель") второстепенны и служат лишь
составными эстетической значимости. "Тени", т.е. негативное
человеческой природы, осознается не как нечто подлежащее элиминированию,
но как что-то придающее личности "оригинальный стиль", свою
неповторимую физиономию, а также эстетическую цельность и
законченность. Прерогатива моральных оценок как бы передается
читателю, и чем (внешне) безразличней к нравственному наполнению
своих героев писатель, тем решительнее суждения читателя о них.
В известном письме А. Суворину по поводу рассказа "Воры"
А.П. Чехов пишет: "Вы хотите, чтобы я, изображая конокрадов,
говорил бы: кража лошадей есть зло. Но ведь это и без меня
давно уже известно. Пусть судят их присяжные заседатели, а мое
дело показать только, какие они есть... Конечно, было бы
приятно сочетать художество с проповедью, но для меня лично это
чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники...
Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что
недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам"
(письмо от 1 апреля 1980 г.) [Чехов 1956, 428—429]. Письмо
Чехова симптоматично. Как художник он жертвует назидательностью
в пользу эстетического ("техника"). Толстой не случайно
вспоминает Чехова в своем рассуждении о старике9.
Чехов-человек не всегда был тождествен себе-художнику. Широко
известны обвинения в нравственном нигилизме и объективизме,
которые адресовала ему современная критика. Чехов же лишь
сужал функциональную сферу литературы.
В.М. Алексеев приводит в своей "Лекции четвертой" ("Китайская
поэзия. Идеологический очерк") показательный пассаж из Конфуция.
Философ спрашивает своих учеников, что бы они сделали, если бы
какой-нибудь правитель пригласил их на службу. Ученики дают,
как им кажется, вполне отвечающие духу своего учителя ответы:
сделать государство процветающим, просвещенным, продолжить
изучение истины. Лишь Дянь дает нестандартный ответ: "Я бы хотел
совсем другого. К концу весны я бы оделся сообразно сезону,
взял бы с собой несколько молодых людей, и мы отправились
бы купаться в реке И и обсыхать у танцевальных алтарей,
чтобы вызвать дождь... — Я согласен с ним, — сказал учитель"
[Алексеев 19782, 94].
'Конечно, Толстой не всегда подчинялся притягательности писания "для себя".
Но как человек он был сложнее себя-писателя и многих знавших его
современников удивлял неожиданным для "хрестоматийного Толстого" высказываниями и своим
гениальным юмором. В литературные произведения писателя эти неканонические
стороны его натуры не проникли.
73
Здесь мы стоим у истоков двух тенденций китайской литературы —
морализирующей и нигилистической, о которых часто упоминает
в своих работах В.М. Алексеев. Тенденции эти порой находились
в противоборстве, иногда же сочетались в различных видах
компромисса (как, например, у Пу Сунлина), часто по принципу
разделения функций (конфуцианство — учение "внешнее", даосизм и
буддизм — "внутреннее"). Личность оценивается иногда сковозь призму
одной из этих двух тенденций, иногда же — и той, и другой
вместе. "Пример этого дуализма, — пишет /В.М. Алексеев, —
мы видим в знаменитых Ли Бо и Ду Фу... прицем в зависимости
от индивидуального вкуса один назовет вам Ли Бо, другой почти
замолчит его, предпочитая неудержимой фантазии Ли Бо строгий
конфуцианизм Ду Фу" [Там же, 92]. Пу Сунлин иногда дает
собственную этическую оценку изображенному событию, иногда
нет. Порой его привлекает идеал социальной справедливости, но
столь же часто он обрушивается на духовную ординарность своих
героев. "Пошлый" — эпитет довольно частый у Пу Сунлина,
и вкладывает он его в уста даосов и пресловутых лисиц —
личностей не всегда безупречных нравственно, но всегда незаурядных.
Пошл тот, кто, например, предпочитает золото утонченной беседе.
Китайская литература не всегда учит, но она всегда — гим-
нология незаурядности, которой в высшей степени обладают
"люди необычайные" и которая часто вытесняет из художественного
произведения все другие мотивы. Анонимный китайский новеллист
с умилением изображает блюющую куртизанку, ибо ее
необыкновенные женские достоинства придают особый характер этому весьма
прозаическому акту, в котором, однако, и писатель, и читатель
находят некий причудливый шарм (повесть "Продавец масла покоряет
Царицу Цветов").
Авторы китайских героических романов стремятся показать также "прикладной"
аспект дарований своих героев. Особенно престижны физическая сила и владение
оружием. Упражнениям в боевом мастерстве герои "Речных заводей" предаются с
большим энтузиазмом. Различные виды оружия (чаще всего мечи, сабли, топоры,
пики, палицы, плетки, ножи, лук и стрелы, посохи, грабли, молоты, трезубцы
и т.д.) становятся как бы опознавательными знаками, по которым читатель легко
узнает персонажей романа [см. Семанов 1962, 81]. В многочисленных сценах драк
угадываются приемы китайского рукопашного боя. К "военным" талантам примыкают
умение плавать, долгое время оставаться под водой и искусно пользоваться лодкой
(река вообще излюбленный фон изображаемых приключений; в романе Ши Юйкуня
(XIX в.) "Трое храбрых, пятеро справедливых" под водой происходят целые
сцены), взбираться по столбам, преодолевать препятствия (главным образом стены),
ходить по крышам и даже проникать сквозь горы, пользуясь вырытыми
животными норами. Можно предположить, что эта вторая группа военно-прикладных
искусств восходит к народной акробатике и в чем-то аналогична некоторым разделам
японского искусства шпионажа и диверсий синоби (дзиндзюцу). Более скромное
место занимают "свободные профессии" — искусство письма и счета, врачевания,
гравирования и т.п.
Д.Н. Воскресенский выводит интерес старой китайской прозы к "прикладным"
способностям персонажей из ее "бытовизма", и сами эти способности определяет,
как окрашенные в "бытовые тона" [Воскресенский 1966, 66]. Это не совсем так.
Способности такого рода являются героическими атрибутами персонажей. Для
китайца, не было "низких" и "благородных занятий". Чжуан-цзы опоэтизировал
даже искусство ловить цикад на палочку, обмазанную клеем. "Высоко" то занятие, ко-
74
торое осмысляется как сверхзадача; реализовав ее, мастер может проявить свою
"сакральность-необычайность". Особенно эффектно автор может показать эту истину
через максимально "неподходящий" материал, через намеренно приземленных героев —
плутов, люмпенов — которые, впрочем, оказываются весьма артистичными и
талантливыми людьми, что отмечает и сам Д.Н. Воскресенский [Там же, 66—69]10.
Д.Н. Воскресенский в своей работе о стиле китайской
повести — бурлеск — приводит интересный пример сочетания
"несочетаемого". Персонажи повести Фэн Мэнлуна (? — 1646) "Союз
дракона и тигра" — убийца и недалекий гарнизонный солдат —
промышляют кражей собак и кур, затевают драки и ссоры. Но
все это" ничто в сравнении с тем блестящим будущим, которое
их ожидает, и которое проявляется уже сейчас, в неприглядном
настоящем. Вот портрет одного из двух "антигероев" повести:
Тело его окутал
густой лиловый туман,
Брови — точно у Яо,
словно у Юя — стан.
Глазами похож на Шуня,
плечами — вылитый Тан.
(пер. И. Смирнова)
Д.Н. Воскресенский подчеркивает, что с Яо и Шунем
сравнивается дебошир, убивший человека. Эту "странность" исследователь
объясняет внутрижанровыми закономерностями, что, на наш взгляд,
не исчерпывает вопроса [см. Воскресенский 1969]. По существу
мы наблюдаем здесь те "смело накладываемые тени", о которых
писал Толстой, с тем исключением, что они с точки зрения
европейца наложены более чем смело. Очевидно, тут сказывается не
только своеобразие художественного приема, но и специфика образа
мышления, о чем будет сказано ниже. Как нам кажется, метод
"накладывания теней" наиболее ярко проявился в китайском
классическом романе, где его можно наблюдать в наиболее чистом
виде, поскольку, как писал В.М. Алексеев, "именно в романе
развертывается в блеске вся та сложность китайской общественной
культуры, которая в классической и по классической литературе
не могла иметь места, как слишком вульгарная откровенность"
[Алексеев 1978i, 44]11. Конечно, китайский классический роман неод-
10 О поэтике "военных" эпизодов см. [Воскресенский 1977г, 234]; об иконографии
образов-атрибутов оружия см. [Рифтин 1979, 290—257]; о происхождении культа
способностей см. [Голыгина 1983, 200—204]; об эстетизации профессионального см.
[Свиридов 1981, 200—202].
11 Как замечает Пан Ин, "в глазах конфуцианских ученых роман как таковой
был произведением вульгарным, "дурного тона". Конфуцианские ученые нападали
на этот жанр, презирали и поносили авторов" [Пан Ин 1981, 202]. Тянь Жучэн
(1522—1556) говорил, что "три поколения потомков Ло Гуаньчжуна стали немыми,
ибо такова была месть Неба" [Там же]. "Поэтому, — пишет далее Пан Ин, —
авторы классических романов никогда не выставляли своих имен, ограничиваясь
в крайнем случае псевдонимами" [Там же]. Ши Найань (1296—1370), имея ученую
степень цзиньши, добровольно оставил службу и, несмотря на приглашения служить
дальше, продолжал жить в уединении, работая над "Речными заводями". Он
пользовался репутацией мудрого и добродетельного человека [Там же, 205]. Согласно
одному из источников, его учеником и помощником был другой известный
романист — Ло Гуаньчжун (ок. 1300 — ок. 1400), названный в издании "Речных
заводей" 1559 г. даосским монахом [Там же, 201].
75
нороден, он содержит фольклорные элементы, и мотивы,
привнесенные авторским творчеством. Эти два начала не всегда стыкуются
и часто сосуществуют параллельно. Кам нам кажется, намерения
Ло Гуаньчжуна — автора "Троецарствия" — не всегда совпадают
с характером реакции читателя. Образ Цао Цао вызывал у
читателя ненависть [Федоренко 1974, 332], но сам автор, кажется,
смотрел на эту одиозную фигуру китайской истории с известной
долей объективистского равнодушия, и даже смерть Цао Цао,
трактуемая с точки зрения теории воздаяния, не вызывает у
автора каких-либо комментариев, имеющих личный характер. Изображая
сторонников Цао Цао, Л о Гуаньчжун хладнокровно отмечает их
сильные и слабые стороны. Но, несмотря на сдержанность автора,
точка отсчета в романе существует. Это, по-видимому,
"справедливость", понятие о которой существовало уже в глубокой
древности и составляло ядро многих архаичных идеологий, как,
например, в историософии Геродота. Жестокость, порой беспощадность
героев классического китайского романа вроде бы есть, пусть
несколько несоразмерное, следствие оскорбленного чувства
справедливости. Но более внимательный анализ поведения романтических
мстителей и правдолюбов позволяет увидеть, что любовь к
справедливости вытекает у них из другого, не зависящего от чего-
либо начала, которое можно определить различным образом — как
темперамент, импульсивность или спонтанность (цзы жань). Эта
спонтанность, реализуясь, с равной степенью вероятности может
вылиться и в добро, и в зло. Герои "Речных заводей" часто
превращают акт мщения в настоящее избиение людей, порой совершенно
невинных. Создается впечатление, что мстителями движет не столько
жажда справедливости, сколько их собственная неудержимость. Сун
Цзян прославился своим народолюбием, но это не мешает ему
(пусть в припадке гнева) стать убийцей. Гуань Юй — персонаж,
несомненно, положительный, но и он не застрахован от
обвинений, выдвигаемых, правда, с позиций буддийской морали, которая,
прежде всего как учение о воздаянии,была ассимилирована народной
идеологией и, возможно, лишь потому, что в какой-то степени
отвечала идее справедливости.
Д.Н. Воскресенский в одной из своих статей [1974], дает развернутый портрет
героя китайской авантюрной прозы. Он отважен, груб, несдержан, импульсивен,
гневлив и жесток. Эмоции его гипертрофированы и непродолжительны. Нам
представляется, что явно одобрительное отношение авторов авантюрной прозы к
гневливости и беспощадности своих героев объясняется общей для старой китайской
прозы тенденцией изображать не личность, а социальный тип. Поэтому человек
"хорош" или "плох" в меру того, насколько он совершенен в своей "социальной
роли". Его недостатки, следовательно, суть "профессиональные качества" — бойцу
незачем быть рефлектирующим интеллектуалом, а милосердие для средневекового
авантюриста-одиночки было равносильно самоубийству. Гнев же как "возбуждение
энергии-ци" служил быстрейшему переходу в боевое состояние, в исступление,
когда активизировался "экстремальный разум".
Как отмечает Л.С. Васильев [1976, 77], в китайской книжности "личность
рассматривалась не как индивид, а как социальный тип", что вообще характерно
для средневековой (и не только китайской) литературы и, в особенности, театра
с его жесткой градацией актерских амплуа. Когда Ши Найань рассказывает
историю у Суна, его меньше всего интересуют переживания этого персонажа. Глав-
76
ное — это то, как великолепно и страшно У Сун исполняет роль мстителя.
На этом автор заостряет внимание читателя, и делает это успешно —
недаром У Сун остается для китайца идеалом бесстрашного мстителя. Моральные
аспекты мщения как факта традиционного китайского быта остаются в тени.
Дело, по-видимому, в том, что в старом Китае частная, "человеческая" мораль
и мораль родовая (которая в Срединной империи подключалась и в правовом,
и в нравственном отношении к морали официальной), как правило, не
находились в конфликте, а совпадали: ритуал не приглушал искренность, но выражал
(должен был, во всяком случае, выражать) ее. В силу конкретности
традиционного китайского мировоззрения мораль воспринималась как поступок в
соответствии с нормой. Герой не тратит времени на этический анализ ситуации, а отдается
эмоции и действует. Ему не нужно размышлять, ибо общество уже заготовило для
него возможные варианты реакций. Даже когда китаец нарушает нормы и
принципы, определенные родом-государством, он, по словам Л.С. Васильева,
"продолжает находиться под влиянием привитых ему с детства представлений и
традиций" [Там же, 77]. Так, У Сун, допустивший некоторое своеволие в своей мести,
безропотно и добровольно предается властям. Деклассированные индивиды
"Речных заводей", как бы выкинутые силой обстоятельств за пределы освященнрй
метафизикой социальной иерархии и поэтому — реально и умозрительно —
находящиеся "вне закона", закона природы и общества, возвращаются в эту
иерархию, вступая в разбойничью общину, которая, с одной стороны, заменяет
им утерянную социальную ячейку (все они "бывшие" — бывшие чиновники, военные,
монахи, сыновья семейств), а с другой — вновь делает их членами социального
коллектива, который (даже топографически) организован и упорядочен в
соответствии с официальной философией, и который даже лоялен, ибо ведет войну
не с императором, а с его коррупированным аппаратом, вносящим дисбаланс
в гармонию мировых сил. Тема романа, собственно, и есть история возвращения
блудных сыновей потерявшего равновесие государства в лоно упорядоченного
социального и натурфилософского космоса [см. также: Пан Ин 1970, 101; Семанов 1962,
60, 63; В.Ф. Сорокин 1979, 171].
Мститель — борец за справедливость, будь им разбойник из
Ляншаньбо или рыцарь-ся, есть человек-стихия, действия которого
так же непредсказуемы, неожиданны и противоречивы, как то
разрушительные, то благотворные явления природы. В действиях
человека-стихии трудно выделить какую-нибудь закономерность, ни один
алгоритм не годится для их прогнозирования, и, пожалуй, для
самого агента действия собственные поступки еще более
непредсказуемы, чем для окружающих [Воскресенский 1969]. Рыцарь-ся
поражает тем, что непонятен. Невозможность понять мотивы его
действий, привести их в соответствие с какой-либо схемой создает
ощущение присутствия ничем не обусловленной, абсолютно свободной
силы, исходящей откуда-то из потустороннего мира. В бицзи
существа, относящиеся к миру сверхъестественного, то необъяснимо
враждебны людям, то становятся их добровольными благодетелями.
Духи с равной степенью вероятности могут стать причиной счастья
или несчастья и, не всегда эта противоречивость их поведения
может быть интерпретирована логически. Именно это создает
ощущение таинственности и загадочности. Практически эти же явления
мы наблюдаем в поведении героев "Речных заводей" [В.Ф.
Сорокин 1979, 171 — 172].
Даже исключительно хорошо знавшие традиционную культуру Китая люди
не всегда понимали мотивы тех или иных поступков романических персонажей.
Знаменитый китайский актер Чжоу Синьфан (1895—1966) создал свой, более
достоверный, как ему казалось, сценический вариант драмы "Зал Черного дракона"
по сюжету "Речных заводей". В старой версии Сун Цзян изображен легкомыслен-
77
ным повесой, который попадает в Ляншаньбо и становится предводителем
повстанцев почти случайно. Особенно сомнительной представлялась в этом плане сцена
убийства из ревности, которое совершает Сун Цзян. В новом варианте, что особенно
примечательно, написанном после изучения "Речных заводей" и других, в том
числе исторических источников, Сун Цзян — идейный борец, сознательно
примыкающий к движению [Серова 1970, 118-119]. Новая трактовка объяснима, она
возникла в период обновления старого китайского театра. Но она все же
противоречит очень распространенному в китайской традиционной прозе мотиву
превращения нерепрезентативной личности в сверхличность. В качестве примера можно
назвать новеллу Ли Фуяня (IX в.) "Гуляка и волшебник", где даос-маг выбирает
в кандидаты на бессмертие молодого транжиру.
Д.Н. Воскресенский [1969] в своих наблюдениях над стилем
китайской повести-бурлеск отмечает алогичность языкового и
неязыкового поведения персонажей, что выражается в резких
перепадах стиля и смешении разножанровых литературных средств
[Там же, 143—144]. Такого рода нерегулярность прозаического текста
Д.Н. Воскресенский объясняет специфическими законами самого
жанра, где сбалансированность языка и образа отходят на второй
план под давлением утилитарной установки на эпатаж читателя.
Главный прием при этом — остранение, происходящее за счет
театрализации действия. Как нам кажется, это филологически
безупречное истолкование "алогизма" китайской средневековой
повести все-таки неполно. Элементы остранения есть, но есть и
вкрапления ярко выраженного натуралистического свойства, где
эффект почти "готического" окошмаривания действительности
создается за счет педантичного воспроизведения обстановки и
предметов быта (не без "черного юмора", который, как правило, не
располагает к здоровой веселости: см. "судебные" сюжетные линии
"Речных заводей"). Стоит отметить, что остранение есть и тут (вся
литература есть остранение в той или иной степени — ибо она
условна), но это не буффонадное остранение потехи ради, а
остранение скорее в брехтовском понимании, т.е. способ заставить
зрителя (здесь — читателя) перестроить понимание того или иного
явления в ходе активного анализа остраняемого, увидеть истинно-
реальное в якобы реальном. Стилевые приемы бурлеска имеют
своей причиной совершаемое автором "намеренное или случайное
искажение привычных пропорций" [Там же]. Но, быть может,
это не просто искажение, а искажение-восстановление реального
мира в пику официально проповедуемой гармонии космоса и
общества, существующей лишь номинально и которую можно вернуть
к жизни лишь "вывернув наизнанку?" Отсюда резкость, "капустни-
чество" (порой очень мрачное), натурализм и вульгарность, идущие
от демократического в своем социальном аспекте субстрата.
Интерес критически мыслящих конфуцианцев к народной прозе нельзя
объяснить простым тяготением к смешному; видимо, глубинные
слои "вульгарной" литературы несли в себе нечто большее,
нежели "пощечину общественному вкусу"; иначе бы правоверные
книжники не спешили дезавуировать своих вульгарничающих коллег
всеми возможными способами. Люди типа Ши Найаня не могли
не вносить в бурлескный пласт личностных установок, и здесь
78
важна не только переакцентировка, не только то, чтб и к&к
редактор-интерпретатор "переменил", но и то, что он "оставил".
И в то же время мы видим, что какими бы сверхкачествами
не обладал герой, это все же человеческие качества.
Романический сверхчеловек имеет свои слабости и недостатки. Его можно
обмануть, он нуждается в пище и одежде, болеет, совершает
ошибки, поддается женским чарам и проч. Какими бы невероятными
способностями он ни обладал, он не может выйти за пределы
самого себя. Что бы ни возникало в нем спонтанно — мысль,
слово, поступок, — это все же человеческие слова, мысли и
поступки. Поэтому мир небожителей при всей его загадочности
так зеркально похож на мир людей. Вещи и явления того мира
суть дубликаты вещей и явлений этого мира. Для понимания столь
своеобразной трактовки сверхчеловечества следует проникнуть в
смысл следующего двустишия из "Дзэнрин кусю", цитируемого
A. YoTcoM[Watts 1961, 188]:
Еда и одежда — что сравнится с этим?
Выше не встали ни будды, ни патриархи.
Стихийность, не окрашенная этически и логически, проистекает,
по-видимому, из специфики психологической культуры Восточной
Азии, культуры , которая является субстратом двух составляющих
единый комплекс тенденций, философским проявлением которых
стали конфуцианство и даосизм вкупе с китаизированным
буддизмом. Приведем некоторые иллюстрации, показывающие, как
рассмотренные выше две стороны романической сверхличности
проявляются в литературном материале. Один из героев "Речных
заводей", Лу Да, бывший военный, постригшийся в монахи,
обещает своему покровителю Чжао быть примерным членом сангхи
и исполнять все обязанности, определяемые его новым положением.
Но проходит совсем немного времени, и Лу Да (получивший
монашеское имя Чжишэнь), пьяный, учиняет в обители скандал,
повергающий монахов в панику. Достаточно, однако, появления
настоятеля монастыря, чтобы буян превратился в послушного
ребенка. В поведении Лу Чжишэня нет никакой разумной
последовательности, но он одинаково искренен — и когда дает
обещание Чжао, и когда буйствует в монастырском зале для
медитации. Чжишэнь отнюдь не двуличен, противоречивость его
поступков не осмысляется им самим и, совершая их, он всегда
естествен — а именно это считалось признаком душевного здоровья
человека. Другой подобный персонаж "Речных заводей" —
Ли Куй, несмотря на некоторые свои достоинства, является,
пожалуй, самым неуправляемым и своевольным героем романа. Но это
не вытекает из какой-то внутренней порочности Ли Куя, человека
простоватого и даже наивного (этим он напоминает Чжу Бацзе
из "Путешествия на Запад" у Чэнъэня (ок. 1500—1582). Его
жестокость не демонична и чем-то сродни жестокости детей. Для
понимания выведенного в лице Ли Куя человеческого типа важен
эпизод путешествия в Цзичжоу, которое Ли Куй совершает вместе
79
со сдержанным и дисциплинированным Дай Цзуном. Последний перед
отправлением требует от своего товарища воздерживаться во все
время пути от мясной пищи, на что тот с готовностью
соглашается, несколько даже удивившись, что могут быть какие-то
сомнения в его способности к самоограничению, заставляющие особо
оговаривать поставленное условие. При первой же возможности
Ли Куй без малейших колебаний нарушает свое обещание. Дай
Цзун, заметив это, немедленно приступает к укрощению
своенравного ослушника, заставив его силой волшебства нестись с огромной
скоростью над землей. Последствия этого фантастического полета
настолько малоприятны для Ли Куя, что в дальнейшем Дай Цзуну
достаточно пригрозить повторением этого наказания, чтобы тот
от крайней ярости мгновенно возвращался в умиротворенное
состояние.
Эпизодов подобного рода много в "Речных заводях", как много
в нем случайностей и внезапных перипетий, и действия стоящих
в центре всех этих ситуаций персонажей часто парадоксальны, но
далеко не хаотичны. Во всяком случае в пестроте поведенческих
реакций, героев романа всегда можно увидеть рассмотренное нами
единство человеческих и сверхчеловеческих качеств. Понять этот
психологический феномен можно, как нам представляется,
обратившись к теории и практике чаньской версии китайского буддизма.
Безусловно, поэтика и настроение китайской романтической
классики весьма далеки от принципов чаньского искусства. Однако
основные формы чаньского мировосприятия типологически близки образу
мышления и поведения персонажей "Речных заводей".
Как отмечает Н.В. Абаев [1980], в генезисе чань-буддизма
значительную роль сыграли архаичные формы общественного
сознания, что позволяет говорить о присутствии в чаньской доктрине
исконно китайских идеологических архетипов. Действительно, многие
категории и понятия индийского буддизма получают на китайской
почве новое, оригинальное наполнение. Иначе расставляются акценты,
причем в состав чаньского учения вошли лишь те ингредиенты
буддийской доктрины, которые имели аналогичные структуры внутри
китайского менталитета. Без "нигилизма" Чжуан-цзы не было бы
понимания "нигилизма" Нагарджуны. Упомянутые нами структуры
были характерны и для культурного китайца, и для представителя
низов. Отсюда, возможно, и определенный демократизм
чань-буддизма, выразившийся, в частности, в литературном стиле чаньских
юй-лу12, и — одновременно — его аристократизм, сказавшийся
в изощренной простоте ритуала и философии искусства.
В чань-буддизме не получила развития этическая проблематика.
Добро и зло внешне мало волновали чаньских наставников, и
на это были, очевидно, и философские, и психологические
основания. Мало того, чаньская концепция человека настаивает на
обязательной способности индивидуума выходить за рамки обыден-
12 Юй-лу — записи бесед чаньских наставников с учениками.
80
ной морали. Как пишет в одном из своих комментариев Юань У,
"если ты истинный человек, ты можешь отобрать быка у
крестьянина или взять пищу у голодного" [цит. по: Watts 1961, 183].
Пользуясь словами Толстого, можно сказать, что "этическое плечо"
рычага в чань-буддизме сильно укорочено. Что же касается
"эстетического плеча", то оно явно преобладает. Все исследователи
отмечают эстетическое освоение мира как важнейшую часть чаньской
практики. Но как в поступках человека, так и в красоте природы
чань ищет не какой-то высший смысл, но только естественность.
В любом самосовершенствовании, как и в любой искусственной
красивости чань видит отход от закона проявления ничем не
обусловленной "таковости" мира. Но и этот отход ничем не
отличается от высшей чаньской мудрости! Он имеет с ней одну
природу, и, кроме того, он попросту невозможен. К чань-буддизму
как нельзя лучше применимы слова Рабиндраната Тагора о реках
истины, текущих по каналам заблуждений.
Чаньская личность, ее поведение и мышление отмечены
неожиданными сочетаниями света и тени. Адепт чань как бы
подражает самому будде Шакьямуни, который, будучи великим и
всемогущим, не только не претендовал на вечность и бессмертие, но
умер простой человеческой смертью — от несварения желудка.
Эта деталь экстрактивно выражает именно тот аспект учения
Будды, который чань-буддизм поместил в центр своей доктрины.
Трудно сказать, читая чаньские тексты, что в их персонажах
есть отображение действительных характеров, а что — назидательный
(в чаньском смысле) вымысел. Вероятно, есть элементы того и
другого. Литературный прием "наложения теней" должен был
стимулироваться созвучными явлениями из реальной жизни характеров.
Как бы там ни было, чаньский персонаж всегда оттенен. Мудрость
Бодхидхармы подчеркивается его дикостью, незамысловатой прямотой
и отталкивающей внешностью. Шестой патриарх чань — Хойнэн —
неграмотен. Чаньские наставники ведут себя порой очень странно,
доходя до настоящей буффонады (см. эпизод с чаньским монахом
Пухуа [Абаев 1980, 161 — 162]), разражаются безумным хохотом,
испускают вопли, сквернословят и издают неприличные звуки, жгут
сутры и изображения буддийских божеств [Там же, 164]. Здесь
не обошлось без излюбленного Востоком гиперболизма, тем более
что чаньские предания весьма напоминают по своей структуре
исторические анекдоты или курьезные притчи; все это производит —
как и подвиги молодцев из Ляншаньбо — впечатление
нечеловеческой стихии, жутковатой романтики. Но, как это ни странно,
"исчерпание дзэна состоит в том, чтобы ... до конца быть
человеком", как пишет А. Уотс [Watts 1961, 200]. Сущность будды
есть концентрированная человеческая сущность, как бы ни
скрывалась она за "тигроподобной" внешностью чаньского наставника.
Когда мы видим на японской гравюре Бодхидхарму в момент
получения тайного письма от красавицы или статуэтки лукаво
улыбающихся будд, изображения хохочущих чаньских просветленных,
читаем сборники японских сэцува, где серьезность житийных сюжетов
6. За к. 2074
81
сочетается с компрометацией монахов и религиозных авторитетов13,
мы являемся свидетелями не только и не столько пародийного
осмеяния буддийских ценностей, сколько выражения идеи
отсутствия непреодолимой преграды между божественным и
человеческим. Здесь нет никакой фамильярности. Смех не всегда есть
профанация того, над чем смеются. Самурай мог безнаказанно
лишить жизни оскорбившего его простолюдина, но тот же самурай
не находил ничего унижающего честь воина в фарсах-кёгэн, в
которых человек с улицы откровенно издевался над феодалом
высокого ранга14.
Возвращаясь к материалу китайской литературы, отметим, что
романист китайского средневековья любит показывать недостатки
своих героев, понимая, что, уравновешивая героико-харизматические
атрибуты персонажей отрицательными человеческими качествами, он
придает образам повествования ^особую привлекательность. Уже
упоминавшийся нами Ли Куй, пожалуй, самый бесстрашный из
героев "Речных заводей", способен проявлять банальное
человеческое малодушие. Он до смерти напуган своим чудесным полетом,
которым наказывает его Дай Цзун. Когда на Горе Двух Святых
Ли Куй узнал, что убитый им праведник Ло каким-то образом
остался жив, он "так напугался, что даже язык высунул, и
замер на месте". Страхи и сомнения одолевают Сун Цзяна,
причем его реакция на опасность аналогична таковой у Ли Куя:
"Выслушав это (рассказ брата о готовящейся поимке Сун Цзяна. —
О.А.), Сун Цзян до того перепугался, что весь покрылся
холодным потом". Даже былинный богатырь "Троецарствия" Лю Бэй
не. свободен от недостатков: "На протяжении многих страниц
романа Лю Бэй выглядит безвольным, несамостоятельным и даже ратных
подвигов он совершает не так уж много" [Рифтин 1970, 197].
Сюань Цзан в "Путешествии на Запад" часто проявляет слабость
духа [Рогачев 1984, 102—107] (кроме случаев, которые в отличие
от "нестандартных" ситуаций, требующих применения волшебства,
как бы входят в компетенцию монаха) и даже поддается
демагогии оборотней-деревьев, принявших обличье возвышенных
анахоретов (гл. 64). Героизация через дегероизацию, как это видно,
близка по своему характеру той пародичности, о которой мы
говорили, анализируя отражения чаньской антропологии в японском
13 Как пишет Г.Г. Свиридов, в японских сэцува "компрометация нерадивых
священнослужителей не всегда отождествляется с компрометацией самого учения, а
существование порочных монахов в эпоху Конца Закона (Маппо) согласно доктрине,
правомерно и даже до известной степени необходимо** [Свиридов 1981, 191].
Иногда в рассказе об аморальном поведении монаха "стереотипность сюжета
перекрывается нестереотипностью образа**, т.е. обличительный смысл эпизода
замещается другим, живым и, в целом, позитивным впечатлением от
непосредственности реакции обманщика на собственное разоблачение, которая "сообщает рассказу
элемент подлинной художественности** [Там же, 155].
14Удачным представляется приложение предложенного ЮН. Тыняновым понятия
"пародичности**, как "применения пародийных форм в непародийной функции"
[Свиридов 1981, 144] к материалу прозы сэцува. Об осмеянии "героического"
амплуа персонажа китайской прозы, попадающего в унизительные ситуации, пишет
Н.Е. Боревская[1979].
82
искусстве. Это, конечно, не только литературный прием, но своего
рода отклик на буддийскую теорию воздаяния, согласно которой
предназначение человека не всегда определяет его личные качества,
будь то достоинства или недостатки1 . Все проявления богочелове-
ческой витальной силы детерминированы законом кармы, но
поскольку предшествующие инкарнации скрыты от индивида, не
обладающего оккультными способностями, ни он, ни другие не могут
усмотреть потаенную логику событий, судьба представляется им
иррациональной, "слепой". Она полна неожиданностей и
случайностей. Однако такова она лишь в глазах непосвященного. Раскрывая
буддийскую подоплеку перипетий романа Дин Яокана (1607—1678)
"Тень цветка за занавесом", Д.Н. Воскресенский пишет: "Элементов
неожиданного и случайного в романе можно найти немало, однако,
в конечном счете их природа почти всегда чем-то обусловлена.
Это "что-то" и есть та изначальная заданность событий, идея
которой свойственна буддизму" [Воскресенский 1977i, 234].
Без понимания той роли, которую концепция воздаяния играла
в мировоззрении средневекового книжника и простолюдина нельзя
постигнуть идейный смысл классического романа в его эпической
("Троецарствие") и авантюрной ("Речные заводи") версиях. Г.Г.
Свиридов применительно к японской прозе сэцува отмечает, что
идеологическая схема (в данном случае буддийская) может проявляться
не только в элементарных, агитационно-прямолинейных формах:
"Работа учения чаще всего идет подспудно и тайно, и лишь
посвященный человек может уловить нередко глубоко скрытый ход
истинного движения" [Свиридов 1981, 108]. Ключом к постижению смысла
истории служат "знамения, всплески, открытые проявления". Именно
они должны "способствовать прозрению человека и убеждать его
в самом существовании учения и в его истинности" [Там же].
В "Троецарствии" и "Речных заводях" повествование на протяжении
многих страниц сохраняется в русле задач, диктуемых формальным
содержанием романа (военная хроника, приключения), за
которым вроде бы нет никакой отвлеченной цели. Но иногда
несколько монотонная последовательность событий прерывается эпизодами,
имеющими провиденциальный смысл. Именно на эти "разрывы"
опирается идеологическая нагрузка романа. Внезапное
вмешательство потустороннего мира вскрывает кармические закономерности
в судьбах персонажей, их харизматическую предназначенность,
способ их включенности в причинно-следственные связи. В "Троецарствии"
15 По-видимому, та же мысль лежит в основе новеллы Ихара Сайкаку (1642—
1693) "Поединок в тучах"* Некоему монаху-отшельнику является необычного вида
незнакомец. Оказывается, что это таинственно исчезнувший много лет назад герой
Хутатибо Кэйдзон, сподвижник легендарного воина Есицуне. Из разговора с
^загадочным гостем монах узнает, что воспетые героическим эпосом соратники
Есицуне при жизни обладали всевозможными недостатками: среди них были пьяницы,
скупцы, распутники, бездарные поэты и проч. Влияние буддийской эстетики в такого
рода произведениях отмечает В. Санович [1975, 826]. Аналогичным образом тра-
вестируются благородные героини пьесы Ван Шифу (конец XIII в.) "Западный
флигель" в фарсе-юаньбэнь драматурга Ли Кайсяня (1501 —1568) "Полуденный сон
в саду" [см.: В.Ф. Сорокин 1979, 54—55].
83
выведен целый ряд посвященных в тайны истории личностей. Они
в различной степени подключаются к политической жизни, каждый
в той мере, которая определена роком. В наибольшей степени
"утилизует" свои необычные способности Чжугэ Лян, прерывающий
свое идиллическое существование, чтобы последовать
предначертаниям судьбы. Другие проявляют загадочную пассивность, не хотят
жить интересами текущего и как бы мимоходом, ненароком
намекают формальным творцам истории (Лю Бэй) на оптимальный
порядок действий. Они обладают проницательностью, доходящей до
всеведения (Сыма Шуйцзин по звуку лютни догадываются о
присутствии Лю Бэя и по его внешнему виду "реконструирует"
злоключения полководца). Но прямо имен людей, могущих спасти
ханьскую династию, Сыма Шуйцзин не называет, всякий раз под
новым предлогом: "Кто же такие Bo-лун и Фын-чу? — не
удержался Лю Бэй. Шуйцзин только загадочно улыбнулся".
Несколько большее участие в делах Лю Бэя принимает Сюй Шу,
своеобразный предтеча Чжугэ Ляна16, с таким же успехом читающий
знамения природы. Но и ему не суждено было существенно повлиять
на ход борьбы, хотя именно от Сюй Шу Лю Бэй узнает о талантах
и нахождении Чжугэ Ляна. Интересно, что у Сыма Шуйцзина
эта "утечка информации" вызывает лишь снисходительное
раздражение. Он предвидит, что, несмотря на свое величие, Чжугэ Лян
не сможет осуществить проекты Лю Бэя:
"Сыма Хуэй (другое имя Шуйцзина. — О.Л.) вышел за ворота
и, взглянув на небо, громко рассмеялся:
— Вот Дремлющий дракон и нашел себе господина! Но как
жаль, что родился он не вовремя! — воскликнул он искренне".
Последняя фраза говорит о многом. При всей своей
гениальности Чжугэ Лян не может стать выше времени, т.е. эпохи с ее
жесткими и неумолимыми законами. Смех Сыма Хуэя — это
констатация тщеты истории, от власти которой не свободны даже
герои.
Конечно, Лю Бэй незначителен в сравнении с мудрецами типа
Сыма Шуйцзина. Мотивы действий даоса совершенно непонятны Лю Бэю,
и на пророческий смех первого он реагирует растерянно:
"— Поистине непонятный старец! — со вздохом произнес Лю Бэй".
Примечателен эпизод беседы духа погибшего Гуань Юя с
буддийским монахом Пу Цзином. Дух полководца требует вернуть
ему отрубленную голову и наставить его на истинный путь17.
" — О том, что прежде было ложью, а ныне стало правдой,
что прежде было причиной, а ныне стало следствием, я ничего
не могу сказать, — отвечал Пу Цзин. — Вас погубил Люй Мын, и
вы просите, чтобы вам вернули голову? Но у кого же тогда
должны просить головы Янь Лян, Вэнь Чоу и шесть
военачальников, которых вы убили на заставах?
16 Чжугэ Лян — легендарный политик и стратег эпохи Троецарствия (III в.).
17 По воззрениям китайцев, душа человека, лишенного головы, обречена на
бесконечные скитания.
84
Дух Гуань Юйя задумался, потом поклонился монаху и скрылся".
Этот диалог очень напоминает беседы ученика и учителя, часто
изображаемые в философских трактатах Китая. Ученик ставит
проблему, учитель немедленно лаконично отвечая, наталкивает
спрашивающего на самостоятельное решение задачи. Характерно, что Пу Цзин
предается в своем уединении "размышлениям о смысле великих
законов развития вселенной".
Автор сборника сэцува "Кондзяку", как пишет Г.Г. Свиридов
[1981, 109], показывает роль буддийского учения "на самом
обыденном, повседневном материале вроде уличных побасенок,
придворных анекдотов, воровских рассказов". Пятая часть рассказов,
собранных в "Кондзяку", повествует о разбойниках и грабителях.
Экстремальные условия, в которых обитал поставленный вне закона
преступник, не только были выигрышным литературным материалом,
но также позволяли выпукло показать трагическую сущность
человеческой жизни. "Обостренность чувств, ситуаций, возникающих в
атмосфере риска, отваги, страха — все это позволяет с
наибольшей убедительностью показать неотвратимость и силу буддийского
воздаяния" [Там же, 174]. Китайский эпос о молодцах из Лян-
шаньбо, претерпевший, конечно, определенную авторскую переделку,
типологически родствен воровским историям "Кондзяку" с их
находящейся в потенциале назидательностью. Роман Ши Найаня, в
сущности, есть сложение фрагментов [Пан Ин 1969, 128], скрепленное
идеей предопределения, которая, как и в "Троецарствии", получает
выражение в отдельных "метафизических" эпизодах. Обратимся к
прологу "Речных заводей". "Придет Хун и откроет" — написано
на плите, под которой томятся заключенные в неволю злые духи.
Все попытки отговорить Хуна открыть плиту бесполезны, и дело
не в близоруком упрямстве Хун Синя, а в предрешенности исхода
данной ситуации. Воля недальновидного чиновника, казалось бы,
есть причина цепной реакции преступлений, совершаемых
переродившимися духами. Но свободная воля Хун Синя — лишь оболочка
потока причин и следствий, для которого все равно, кого избрать
своим орудием — чиновника, ограниченного военного или святого.
Необузданный Л у Чжишэнь в системе романа функционально
равноценен любому другому персонажу. Но понять особую
предназначенность Чжишэня в состоянии только настоятель монастыря, где
монах творит свои безобразия. Игумен, наделенный даром
ясновидения, как бы приоткрывает Чжишэню скрытые закономерности
его личной судьбы: "В твоей жизни счастье связано с лесом;
гора сулит тебе богатство; избегай больших городов, но можешь
спокойно останавливаться у полноводных рек". В советах
игумена нет и намека на какую-либо этическую значимость жизненного
пути Чжишэня, а "счастье" и "богатство", ожидающие монаха,
выглядят как типичные категории житейской философии судьбы.
Несмотря на содержащиеся в прологе романа аллюзии, роман
воспринимается поначалу как незатейливое развлекательное
сочинение. Метафизическая подкладка романа обнаруживает себя в
эпизоде волшебной встречи Сун Цзяна с богиней девятого неба
85
Сюй-нин. Неудачливый и вполне сознающий ограниченность своих
способностей Сун Цзян поражен открывшимся ему значением
собственной личности. Его даже посвящают в тайны потустороннего
мира. Сам Сун Цзян оказывается земным воплощением некоего
небесного существа, практикующего самосовершенствование, но,
очевидно, допустившего какие-то просчеты. Сюй-нин говорит Сун Цзя-
ну: "Так как ты не искупил своих грехов и не завершил своего
пути к добродетели, то Владыка неба временно наказывает тебя
и посылает на землю. Но ждать недолго, ты снова вернешься
в небесные чертоги". Так, Сун Цзян двойным образом включается
в событийный ряд мира "Речных заводей" — как скромный
чиновник, волей судьбы ставший предводителем могущественного
разбойничьего лагеря, и как небожитель, поднимающийся путем
самосовершенствования по ступеням небесной иерархии.
Совершенно недвузначное истолкование происходившего в романе
автор дает, вводя фигуру праведника Ло, очень напоминающего
таинственных членов даосской корпорации, иронично созерцающих
суету истории в "Троецарствии". Ло ничуть не ошеломлен
святотатством Ли Куя, покушающегося на его жизнь. Возражения Дай Цзу-
на, оправдывающего поведение Ли Куя, вызывают у праведника
только усмешку — ведь Ло куда лучше друзей Ли Куя
осведомлен об истинной природе этого человека:
"Да я ведь знаю, — говорит Ло, — что он (Ли Куй. —
О.Л.) является одной из звезд неба, звездой войны... Люди много
грешили, и потому он был послан на землю уничтожать их.
Как же я могу идти против воли неба и вредить ему? Я просто
хочу немного исправить его".
Затем Ло заявляет, что Ли Куй имеет "злое сердце" и потому
должен перенести "кое-какие страдания". Читатель вправе ожидать,
что "кое-какие страдания" будут эквивалентны по своим масштабам
совершенным злодеяниям. Однако описание "страданий" Ли Куя
выдержано в сугубо юмористических тонах. Поднятый волшебством
праведника в небо Ли Куй обрушивается затем на крышу ямыня.
Взбешенный чиновник подвергает Ли Куя наказанию батогами.
Затем на него в магических целях (Ли Куй обвинен в
колдовстве) выплескивают собачью кровь и испражнения. Бестиальный
и грозный Ли Куй превращается в незадачливого простака, героя
площадного представления. От дальнейших унижений его спасает
только хитрость. Так персонаж эпический становится персонажаем
карнавальным.
Комический характер "страданий" Ли Куя не случаен. Они так же
ненастоящи, "не-истинны", как ненастояще и призрачно все в
этом мире. Принимающий явления мира за нечто действительное
ошибается в той же мере, что и Ли Куй, спутавший рассеченные
им тыквы с человеческими головами.
В чем смысл такого комизма?
Антиномичность явлений мира была осознана человеком как
только он стал способен к отвлеченным умозаключениям. Болезнен-
86
ная противоречивость жизни природы и человека истолковывалась
трагически (Гильгамеш, потерпевший горькое поражение в борьбе
за бессмертие, воздвигает вокруг родного города стены, "творя"
таким образом свою "экзистенцию"), пессимистически (философия
рока у Эврипида), оптимистически (разрешающийся победой света
дуализм зороастризма), через науку-игру (элеаты), наконец в
натурфилософском ключе (иньянцзя). Дзэн-буддизм и родственные ему
"приемы мысли и действия" тоже "решали" эту проблему
("псевдопроблему"), но своими, интимно-глубинными способами.
В японском сборнике сэцува "Дополнения к рассказам из Удзи"
есть новелла под названием "О монахе с длинным носом". Рассказ
этот открывается трафаретным зачином, почти пародийным (паро-
дичным), чего читатель, сначала не замечает и настраивается на
соответствующий лад. Внезапно перечисление доблестей монаха —
героя новеллы (его зовут Дзэнтин) как бы ненароком прерывается
небрежным сообщением о необыкновенной длине носа монаха:
нос этот, оказывается, размером "в пять, а то и в шесть вершков".
Далее сбитый с толку читатель находит скрупулезнейшее в своей
натуралистичности описание того, как этот нос выглядит и к каким
невероятным манипуляциям монах прибегает, чтобы придать носу
нормальные размеры. Подробно излагается, как нос вываривается,
как его оттаптывают ногами служки монаха, как нос изменяется
в цвете и далее в таком же духе (в частности, живописуются
извлекаемые щипчиками из пор носа белые червячки "длиною в
целых четыре бу"). Чтобы нос не мешал при еде, его
поддерживает специальной дощечкой назначаемый Дзэнтином ученик. Однажды
монаху пришлось прибегнуть к помощи другого ученика, который
поначалу успешно взялся за дело, но, случайно чихнув, уронил
нос в кашу. Благородный инок разражается базарной бранью:
" — Ах ты негодник! Паршивый дурак — вот кто ты!
Попробовал бы этаким же образом прислуживать носу другого, куда
более почтенного человека, чем я?! Что тогда?! Жестокий,
безголовый мерзавец!... Ступай прочь, ступай... — с этими словами
он прогнал мальчишку, а тот в недоумении пробормотал:
— Если бы нашелся на свете еще один человек с таким же
носом, я-то, может быть и попробовал прислужить ему. Только
сдается мне, нет больше таких людей. Глупости изволит говорить
господин священник...
Услыхав его слова, ученики монаха выскочили из комнаты и
громко расхохотались".
Итак, "черный юмор" разрешается всеобщим смехом, и в какой-
то мере такое разрешение конфликта между должным и реальным
(таящегося даже в "лучших представителях человеческой породы")
довольно традиционно, оно укладывается, например, в рамки
романтической концепции юмора и комического. Действительно, весь
мир в новелле — глобальная шутка. Природа, наделившая монаха
святостью, его же, шутя, наделила уродством — и он, увы,
смешон, особенно когда в потоке брани не забывает умалить
87
себя в духе шаблонированных монашеских сентенций (хэшаны Пу
Сунлина). Но не только он недостаточен, недостаточен и служка,
и шкодливые ученики Дзэнтина. Бытие лишь себе оставляет право
быть достаточным, но эта достаточность парадоксально есть
сумма доброкачественных недостаточностей составляющих ее существ.
И как бы ни было глупо и пусто событие, не без "подмигивания"
помещенное автором в центр своего рассказа, оно оставляет в
читателе ощущение того, что жизнь — шутка грубоватая, но не
"пустая и глупая".
Прежде чем подчеркнуть самобытность дзенского
разрешительного комизма, перескажем вкратце анонимную корейскую новеллу,
однотипную вышерассмотренной. Новелла начинается описанием
изысканного быта даосствующего "учителя Ун Су". Читатель, как
и в случае с Дзэнтином, доверчиво поддается провокации автора,
и полагает, что его хотят развлечь очередной апологией
опоэтизированного отшельничества, и единственное, в чем он может
пока заподозрить автора — это неумеренное нагнетание хресто-
мантийных красивостей, коими окружает себя утонченный анахорет
Ун Су. И вот, когда нагромождение общих мест уже начинает
возбуждать в читателе какие-то смутные подозрения, автор вдруг
говорит нечто вполне житейское по интонации:
"А вообще-то Ун Су был человек туповатый..." И здесь
слащавая пастораль незаметно превращается в отвратительную
фантасмагорию. Любимый бамбук изысканного эстета прорастает в чужом
дворе. Начинается ссора с соседом из-за прав на злосчастный
бамбук, которую автор, иронизируя, уподобляет спору
классических княжеств У и Чу из-за растущей на границе шелковицы.
Вскоре на схожих основаниях сосед отшельника предъявляет права
на его теленка. Спорщики отправляются в уездную управу.
Правитель вполне по-конфуциански взывает к здравому смыслу, но не
выдерживает роли до конца:
" — У каждой вещи есть свой хозяин... и если хозяин
потерял ее, то она должна быть ему возвращена. И бамбук, и
теленок возвращены каждый своему хозяину. На что вы жалуетесь?
Это же смешно! — и вдруг расхохотался".
И вправду, все это всего лишь смешно. Этим и снимается
кошмар анекдота. Буддизм рассматривал жизнь как сновидение, и эти
новеллы построены по схеме ночного кошмара — сначала безобидное
начало, реальное и благоприятное, которое постепенно начинает
приобретать черты ужасного, эксцентрически-кощунственного (как
во снах зреющего для самоубийства Свидригайлова, где трогательно
отогретая им девочка вдруг начинает ему улыбаться откровенно
порочной улыбкой), затем кошмар сгущается до тех пор, пока
сновидец не начинает смутно догадываться о том, что
происходящее слишком ужасно, чтобы быть явью, делает усилие — ив
самом деле прорывается в пробуждение, когда страшное становится
смешным, и остается только смеяться над своими страхами, подобно
тому как просветлевший дзенский монах хохочет над своими квази-
88
серьезными духовными метаниями18. Смех, таким образом,
поочередно выполняет две задачи. На первом этапе смеховой элемент
деструктивен; его подключение к трагедийной ситуации не только
не снимает трагический эффект, но превращает трагедию в своего
рода драму абсурда, апофеоз кошмара. Здесь вряд ли можно
говорить о бурлеске, имеющем целью развеселить читателя. Во
второй фазе комическое конструктивно, хотя и эту его функцию вряд ли
можно объяснять через специфику бурлеска. Скорее, здесь дает
знать себя традиция ритуального смеха, способная отражаться в
системах культуры, казалось бы, преодолевших остатки
архаического мышления [Абаев 1980]. Вообще комический или
трагический эффект не зависит от количественных пропорций смешного
и не смешного. Известно, как сильно был подавлен Пушкин, которому
Гоголь прочел первые главы "Мертвых душ"; Чехов, насыщая свои
пьесы драматическими ситуациями, стремился в то же время создать
в них подмотив комического-конструктивного, отчего "Чайка" и
"Вишневый сад" и были определены писателем как комедии.
Возможно, здесь мы тоже наблюдаем переход от страшного смешного
к смешному страшному.
Тот же процесс наблюдается в дзенской иконографии. На
портрете Бодхидхармы кисти великого фехтовальщика Японии Миямото
Мусаси мы видим свирепого вида плотоядного старика с
полусумасшедшим взглядом. Мусаси как бы издевается над нашими
ожиданиями; мы разочарованы, и нам неприятно. Но, всматриваясь, мы
замечаем, что это уродство слишком нарочито, чтобы его
воспринимать всерьез, и за отталкивающей внешностью патриарха мы
улавливаем сочувственную, хотя и не сентиментальную усмешку
художника, который беззлобно и мудро надругался над нашим
наивным стремлением к идеалу, к авторитету, — в этом, собственно,
и заключается красота портрета. Добро, очевидно, не так уже
бессильно, если пробивается даже сквозь столь устрашающую
личину.
Конечно, нельзя утверждать, что специфика тех или иных
художественных приемов или оценок всегда обусловлена четкими
и осознаваемыми самим автором намерениями. Явно тенденциозные
произведения литературы как раз наихудшим образом передают дух
времени. Ценность характеристики имеет лишь то, что в
художественной продукции автора проявляется как бы помимо его
собственных желаний. Своеобразие такого литературного произведения
можно сравнить со своеобразием национальным: человек есть до тех
пор национальный тип, пока он этого не осознает. Важно то, что
18 Смех, комическое вообще в силу отрицательного отношения к ним
догматического конфуцианства исследовались в Китае мало [см. Позднеева 1974]. Некоторые
теоретические изыскания в этой области предпринимались учеными-даосами, причем
комедиограф Ли Юи (1611 — 1680) говорил о диалектической способности
комического обнаруживать "вульгарное в изящном, изящное — в вульгарном** [Там же,
89]. В традиционном китайском театре различалось более 20 видов смеха
[Серова 1970, 41—42; см. также Воскресенский 19772, 239].
89
для автора есть что-то само собой разумеющееся, и в отношении
чего он не считает нужным давать какие-то разъяснения19.
Но если отчужденная установка автора начинает преобладать,
возможно "всплытие" тенденции. Авторы "Троецарствия" и "Речных
заводей" — беспристрастные рассказчики, но в таких романах,
как "Развеянные чары" (приписываемом Ло Гуаньчжуну или Фэн
Мэнлуну) или "Тень цветка..." авторы систематически комментируют
происходящее и без каких-либо иносказаний связывают коллизии
действия с различными аспектами учения о карме. Все, что может
показаться читателю противоречащим идее справедливого
устройства мира немедленно разъясняется посредством справки о
предыдущих рождениях невинно, казалось бы, страдающего персонажа.
В "Тени цветка..." имеются отсутствующие в "Речных заводях"
безусловно положительные герои, такие, как Ляокун и Тайдин
[см. Воскресенский 1977i].
Очевидно, эксплицированная мораль некоторых классических
романов продиктована более четкой конфуцианской позицией авторов,
хотя она и реализовывалась ими при помощи буддийских
нравоучительных схем. В "Развеянных чарах" буддийский монах Яйцо
поначалу примыкает к шайке даосов-авантюристов, но затем
осознает деструктивный характер их деятельности\и, применив белую
магию, пресекает их происки. Здесь буддист действует вполне
по-конфуциански, хотя автор недвусмысленно подчеркивает чисто
буддийский характер мировоззрения монаха; видимо, в отвлеченной
области таковое было вполне разрешимо и даже одобряемо.
Древняя русская литература знала только положительных или
отрицательных героев. Взаимопереходы были возможны, но грешник
превращался в праведника мгновенно, в его обращении не было
никаких диалектических моментов. Древнерусский эпос, менее
связанный с христианской традицией, дал более многозначных
персонажей, из которых Василий Буслаев, сверхчеловек, пренебрегающий
моралью и не боящийся судьбы, пожалуй, один может быть сравнен
с неукротимыми героями "Речных заводей". И, наконец,
разочарованный и пессимистичный XVII в. сказался в русской литературе
целым рядом красочных образов —- это и неприкаянные, потерявшие
почву под ногами босяки ("Повесть о Горе-Злосчастии"), и
хитроумные плуты ("Повесть о Фроле Скобееве"), чем-то похожие на
проказливых монахов из рассказов "Кондзяку". Китайская
литература раньше подошла к созданию диалектического образа, ибо
ее деятели имели большое количество степеней свободы, а именно
четыре — конфуцианство, даосизм, буддизм и народную идеологию,
что позволяло показывать предмет, используя различные точки
зрения или их комбинации. Отсюда синтетичность (а порой и
эклектизм) образов классического китайского романа.
19 Возможно, поэтому роман Ши Найаня воспринимался как героический роман
или своего рода источник для проведения исюрических параллелей и аналогий.
Надсобытийное содержание романа было для читателя в Китае общим местом,
вариантом хоцячих представлений о воплощающихся небожителях.
90
ПОЗИЦИЯ СЛУШАЮЩЕГО И ГОВОРЯЩЕГО
В РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЯПОНЦЕВ
Со времени появления у человека языка важнейшим проявлением
всех качеств человека, его личности, условием его общественного
существования становится речевое проявление. "Блаженство рода
человеческого, коль много от слова зависит, всяк довольно
усмотреть может", написал М.В. Ломоносов в своем "Кратком
руководстве к красноречию" (1748 г.) [Ломоносов 1952, 91].
Каждое высказывание предпринимается для развития какой-то
мысли, демонстрации определенной позиции говорящего по отношению
к окружению, для самовыражения. При этом в речевых действиях
индивида в обществе должен быть соблюден определенный баланс
между проявлением собственного "я" и восприятием речи других
индивидов.
"Многие из нас не просто неспособны или не желают
внимательно слушать — они вообще не представляют себе, как это
делается". Таково основанное на обширных исследованиях мнение
Лаймэна Стила, американского специалиста по проблемам слушания,
преподающего в университете штата Миннесота [Стил 1982]. Стил
не устает повторять своей аудитории, что дефектное слушание
часто оборачивается огромными потерями, а подчас имеет даже
трагические последствия.
В речевой культуре японского народа и в современном
языковом существовании японцев традиционно подчеркивается важность
этой стороны процесса общения. Японский речевой этикет отдает
абсолютный приоритет говорящему, предоставляя ему всю полноту
самовыражения. Слушающий обязан приложить максимум усилий,
чтобы понять замысел говорящего, цель его высказывания [Ива-
бути 1961, 234; Хида 1962, 152—173].
Упоминавшийся уже Л. Стил подчеркивает: "Важно что говорят
люди, а не как они это говорят". Японский же слушающий
по правилам японского этикета обязан уделять должное внимание
и тому, как говорят и почему говорят. Чтобы адекватно
воспринять то, что говорится, он должен поставить себя на место
говорящего, стать на его точку зрения и оценивать высказывание
с этих позиций.
Японский лингвист X. Ямасита, сравнивая позицию европейца
и японца, отмечает, что если, например, ранней весной слишком
легко одевшийся японец говорит: "Сегодня очень холодно", то
другой японец, допустим, находящийся на месте, ярко освещенном
солнцем, которому жарко на солнце, непременно ответит: "Да,
действительно. Хотя и говорят, что наступила весна, а холода
все держатся". Он понимает, что ощущение холода есть
субъективное ощущение слишком легко одевшегося человека и с вниманием
относится к этому высказыванию. Он ставит себя на место
говорящего, понимает его позицию и подтверждает свое понимание.
Именно такое поведение слушающего естественно для речи японцев.
Если бы при этом разговоре присутствовал европеец, то он, счи-
91
тает Ямасита, непременно бы вступился за "правду", заявив: "Да
что Вы! Сегодня очень тепло" [Ямасита 1979, 15—16]. Такое
высказывание, с точки зрения японца, разрушает всю гармонию контакта
между говорящим и слушающим и не создает должного направления
развития диалога.
Разумеется, что и воспитанный в духе японского речевого
этикета говорящий, в полной мере ценит предоставленную ему
свободу самовыражения и никогда не злоупотребляет этим, не
допуская слишком категоричных формулировок. Наоборот, он строит
высказывание так, чтобы слушающему не трудно было выразить на
него свою реакцию и оставляет ему открытым путь, чтобы
высказаться по существу дела в дальнейшем. Говорящий не утверждает:
"я считаю, что..." (...то кангаэру но да), но говорит: "мне кажется,
не будет ли это так, что..." (дэва пай дэсёжа), "мне
представляется, нет ли такого положения, когда нельзя не сказать, что..."
(...то иэнаку мо найн дзя паи ка то иу). Европейца удивляет,
зачем японцу нужно так сложно выражать мысль и употреблять
так много отрицаний в одной фразе. Но именно на этом основан
известный японский принцип нэмаваси 'предварительного оговаривания
проблем' (букв, 'обкапывания корней'), широко и успешно
применяемый в политической и деловой жизни японцев. Обсуждающие
проблему не спорят, не заявляют во всеуслышание, что
предыдущий оратор неправ. Просто мысль одного подхватывается и как бы
получает развитие в высказывании другого с каким-то подчас
незаметным изменением и отклонением, и так до тех пор, пока не
завершен полный круг всех высказываний — проблема получила
полную ясность, и решение очевидно для всех. Поэтому в
повседневной жизни, например, из двух фраз — одцой предельно
вежливой, которая в переводе звучит: "будьте любезны, встаньте,
пожалуйста" и второй: "не встанете ли Вы", с точки зрения японца
предпочтительна вторая, так как она не носит характера
принуждения, а оставляет свободу выбора.
Несмотря на наличие в японском языке более, чем 50 личных
местоимений (из них 12 для 1-го лица), реально в речи они не
употребляются или употребляются крайне редко. Полнота
самовыражения в японской речи не требует постоянного подчеркивания
"я". Местоимения употребляются главным образом в особой
ситуации, когда обстоятельства требуют четкой фиксации чьей-то
позиции, например, в суде. Обычно же отношения между говорящими
и указание на лицо выражаются другими средствами — чаще всего
формой глагола, служащего сказуемым.
При наличии в японском языке богатейшего арсенала гонори-
фических средств формы эти необычайно разнообразны. Более того,
наиболее частотные в речи глаголы имеют по нескольку
синонимов, специально употребляющихся в речи о лицах или в
нейтральном значении. Так, один из самых распространенных глаголов
"давать" (в разных значениях) звучит в нейтральной речи атаэру,
в речи о вышестоящем (по возрасту, положению и т.д.) — агэ-
ру или сасиагэру, о нижестоящем — курэру или яру. В последних
92
двух случаях этот глагол существует еще и в двух вариантах,
и выбор того или другого в речи определяется ситуацией речи,
отношением говорящих и многими другими часто трудноуловимыми
нюансами. Употребление того или иного синонима из этого набора
для одного и того же лица — субъекта высказывания тотчас же
демонстрирует зависимое или независимое или высокое положение
этого лица по отношению к слушающему. Улавливать все это,
учитывать и должным образом реагировать в потоке речи
чрезвычайно трудно, так как в диалоге говорящий и слушающий постоянно
меняются местами, а часто речь касается и третьих лиц.
Поэтому-то речевой этикет японцев, отводя говорящему и
слушающему каждому свою роль, предписывает обоим максимальное
взаимное внимание. В японской речевой культуре с особой силой
подчеркнуто, что речевая коммуникация — не просто обмен
речевыми произведениями, но душевное объединение в доступных обоим
участникам речи пределах. И говорящий, и слушающий стремятся
проявить каждый для себя определенное понятийно-эмоциональное
содержание и могут преуспеть в этом по-разному," в зависимости
от способностей и опыта каждого. Это дает основание вспомнить
тезис В. Гумбольдта, который позже развивает и А.А. Потебня
о том, что в речевом обмене в равной степени осуществляется
понимание и непонимание — "слушающий, понимая, создает свою
мысль" [Потебня 1973, 253]. Но в японской культуре
подчеркивается, что в речевом акте обе стороны — говорящий и слушающий—
активны. Они умопостигают и каждый по-своему развертывают
мыслительное содержание, сопряженное с языковым знаком. Речь
говорящего несет печать отчетливой индивидуальности, но это не
мешает ему проявить внимание к слушающему, что не противоречит
полноте самовыражения говорящего, а является необходимостью,
условием соблюдения определенной гармонии общения и душевного
равновесия.
Для японской речи очень важно, как в процессе этого общения
говорящий и слушающий воспринимают себя в окружающем
пространстве. Если в общеевропейской речевой культуре диалог
графически может быть изображен в виде двух направленных друг
на друга векторов, то японский диалог — это два параллельных
вектора. Чтобы понять суть этого, X. Ямасита рекомендует
представить говорящего субъекта в вагоне движущегося поезда. Вместе
с вагоном он движется из прошлого в точку настоящего и далее
вперед в будущее, и окружающий мир не меняется от этого
движения субъекта. Но сидящему в вагоне кажется, что окружающий
пейзаж надвигается на него (это можно сравнить с тем, что в
повседневной жизни мы без ущерба для своей практической
деятельности говорим, что солнце "всходит" и "заходит"). Тот
пейзаж, который виден впереди, движется в точку нахождения
субъекта, проходит ее и уходит в прошлое. В японском речевом общении
в этом движущемся вагоне слушающий сидит рядом с говорящим,
и они одинаково видят то, что перед ними в данный момент
и то, что появляется впереди. Они воспринимают один и тот же
93
объект из одинаковой точки, под одним и тем же углом зрения.
И, если только слушающий удовлетворяет этим условиям,
говорящий может выразить свою мысль очень немногословно и не
демонстрируя постоянно своего "я" и своей позиции. Все
недосказанное восполняется общностью точки наблюдения и тем миром,
который развертывается перед мысленным взглядом обоих в этом
словесном и духовном общении. Это — основа мироощущения
японца, и на этом, например, построена японская поэзия с ее
предельной краткостью и своеобразной поэтикой — сжатые
поэтические формулы, где нет ни одного лишнего слова, как, например,
всемирно известное японское пятистишие — "танка" и трехстишие
"хокку", достигающее такого совершенства в творчестве Мацуо
Басе. О долгожданном свидании с возлюбленной он говорит:
Новая луна!
Сколько ждал ее и вот —
В нынешнюю ночь...
Поэт обрывает мысль в самом ее начале, зная, что всякий,
кто воспитан в традициях японской речевой культуры, поймет
именно то, что он хотел сказать.
Однако со всяким, кто в момент речи не "сидит в одном
вагоне" с говорящим, а оказывается вне поезда, нужно говорить
особо, так как он видит окружающий пейзаж под другим углом
зрения и не видит того, что будет впереди так, как это видит
говорящий. Это — "человек со стороны", чужой. Различие "свой —
чужой" (ути и ёсо, букв, 'находящийся внутри' и 'со стороныЬ
чрезвычайно важно для понимания правил речевого общения япон^
цев. Это различение отчетливо проявляется в процессе речи и,
по-видимому, является глубоко укоренившейся в сознании
национально-культурной чертой японцев. Японский народ — издревле народ-
земледелец. В его истории, мифах, легендах отчетливо
прослеживается культ матери-земли, преданность своей земле, своему месту,
своему коллективу. "Свой" — это тот, кто в пределах
определенного круга, это выражение коллективизма, общности судьбы.
Средства языкового выражения и организации высказывания
в японской речи отчетливо демонстрирует различение члена "своего"
коллектива и лиц вне его, "со стороны", причем структура этого
различения расширяется концентрическими кругами: скачала самый
узкий коллектив, например, семья, родственники, соседи, место
ученья или работы, жители определенного географического пункта —
деревни, города, определенного района Японии по отношению к
другим районам и, наконец, страна в целом по отношению к
другим странам. Границы понятия "свой — чужой" изменчивы и
проницаемы. Япония — страна единой и древней культуры. Японцам
в целом присуще сознание своего единства. В отношении к бытию
для сознания японца главное то, что вещь существует, а не то,
как она существует — в отдельности или как комплекс единиц.
Возможно, в этом причина того, что японский язык не имеет
категории единственного и множественного числа. Это отражено
и в мировоззрении, в религии — идея единого бога в христиан-
94
стве и многих других религиях и "сонмы богов" (яоёродзу-но
нами) в японской национальной религии синто. Японские
исследователи склонны считать, что такой образ мыслей небезразличен
к природе, ландшафту и условиям жизни японцев. В пустынях
и на равнинах Ближнего и Среднего Востока, где родилось
христианство, четкая линия горизонта, разграничивающая землю и
небо, днем пышущее жаром солнца, а ночью холодное и
усыпанное звездами, способствовали ощущению бренности человеческой
жизни на земле и величия единого и недоступного на небесах
бога.
На островах Японии с горным пересеченным ландшафтом часто
линия горизонта не видна или же скрыта в дымке частых туманов.
Земля и небо сливаются, и понятия "человек" и "божество"
становятся близкими. В японском языке, например, единым словом
хотокэ 'будда, святой' можно обозначить и божество, и его
изображение, и своего предка, и просто умершего человека. Наряду
с проницаемостью этих понятий, взаимопроницаемы и понятия
"свой — чужой". Но именно поэтому необходимо особое внимание
к тому, где проходит граница между ними в каждый данный
конкретный момент речи.
Качества "свой — чужой" и соответственно их маркировка в
речи не остаются неизменными, и "чужой" по отношению к
определенному узкому кругу оказывается "своим" по отношению к другому
более широкому и в другой ситуации. Это ведет к перестройке
высказывания и значительному изменению словоупотребления, что
очень усложняет узус речи японцев и дает повод обвинения их в
нелогичности и непоследовательности в их речевых действиях со
стороны представителей другой культуры, для которых подобные
тонкие изменения ситуации неуловимы. В частности, серьезные
затруднения для иностранца вызывают в японской речи обычные
глаголы "приходить" (куру) и "идти" (юку), которые помимо
употребления в качестве самостоятельных глаголов часто выступают
компонентами сложных глаголов, показывая направление действия на
говорящего или от него, на "своего", на "чужого" и т.д., создавая
богатые нюансы речи.
X. Ямасита рассказывает, как однажды он должен был
повидаться с начальником отдела находящегося в Токио филиала
американской фирмы. Зная, что последний часто отлучается, Ямасита
выбрал время непосредственно перед концом рабочего дня, когда
тот обычно находился в рабочем кабинете. На вопрос, на месте
ли начальник отдела, секретарь-американка, хорошо знающая
японский язык, ответила: "начальник отдела только что возвратился"
(ано бутёхва таттаима каэримасита но). "Подосадовав, что я
чуть опоздал, — говорит Ямасита, — я хотел было уйти, но в
этот момент дверь кабинета открылась, и вышел нужный мне
начальник отдела". Ямасита сначала не мог понять, зачем
секретарю понадобилось обманывать его, и, только проанализировав
ситуацию, понял, что дело в разном понимании значения
глагола "возвращаться" у американки и японца [Ямасита 1979, 91].
95
Для японца этот глагол сам по себе может означать только
возвращение в "свой" круг — в данной ситуации разговора,
происходящего на месте работы — в "свой" самый узкий круг, т.е.
домой. Поэтому Ямасита думал, что начальник уже ушел домой,
в то время как секретарь любезно сообщала ему, что начальник
только что возвратился в свой кабинет. Даже хорошо зная
японский язык, она не знала, что японцы в этом случае говорят
"возвратившись пришел", т.е. сочетают глагол "возвращаться" с
глаголом "приходить" в сложный глагол, единственно подходящий
в этом случае для данного "не самого узкого круга" понятия
"свой". Следует сказать, что различение понятий "свой — чужой"
сочетается в японской речи с чрезвычайно сложной системой
гонорифических средств японского языка, показывающих направление
действия и отношения говорящего, слушающего и третьих лиц,
что создает весьма труднопостижимый для представителя другой
культуры узус японской речи. Категория вежливости, всецело
устремленная к собеседнику, в то же время есть необходимое средство
выражения достоинства говорящего. Она, с одной стороны, как
протокол отношений между государствами: этикет подчеркнуто
соблюдается, но свое государство всегда ставится выше. С другой
стороны, категория вежливости одновременно и барометр близости
участников речевого общения. Она как расстояние между
движущимися в одном ряду автомашинами. Если оно слишком велико,
его нужно сократить (говорить проще), а если слишком
сократилось, нужен тормоз. Главное — избежать столкновения.
Подобно тому, как в отношениях между государствами нет
полной индифферентности, абсолютного нейтралитета,' так и
каждого собеседника нужно сначала признать "своим" или "чужим",
а это определит и выбор гонорифических средств. Эти средства
японского языка необычайно многообразны. Описать их да еще в
сочетании с различением "свой — чужой" чрезвычайно сложно.
Один из вариантов этого сочетания в самом схематичном виде —
сочетание глагола, часто специального, показывающего
определенную направленность от нижестоящего к вышестоящему и т.д.,
с служебным глаголом-связкой или суффиксом. Здесь вежливость
по отношению к субъекту предложения выражается основным
глаголом, а по отношению к слушателю — суффиксом. В самом
упрощенном виде это дает четыре формы: а) гонорифический
глагол и гонорифический суффикс, б) гонорифический глагол и
нейтральный суффикс, в) нейтральный глагол и гонорифический
суффикс, г) нейтральный глагол и нейтральный суффикс. Разнообразие
комбинаций и сочетания этих форм — только лишь частный случай,
часть проблемы сочетания категории вежливости и "свой — чужой".
Представим себе следующую ситуацию. В холле гостиницы трое —
молодой служащий фирмы со своей женой и директор этой фирмы
ожидают прихода жены директора. Увидев ее, молодой человек
может* употребив одну из упомянутых четырех форм, сказать фразу,
которая в переводе на русский, да и на другие языки, будет
звучать всегда одинаково: "Госпожа пришла". Но, если он употребит
96
вариант (а), речь его обращена к директору (гонорифический глагол,
показывающий уважение по отношению к жене директора, и
гонорифический суффикс — по отношению к нему самому). Вариант (б)
может быть обращен только к собственной жене молодого
служащего (гонорифический глагол по отношению к жене директора и
нейтральный суффикс, так как подчеркнутая вежливость в обращении
к своей жене не нужна и, наоборот, свидетельствовала бы о
ненормальных отношениях между супругами). Вариант (в) вообще меняет
всю ситуацию. Он явно обращен к директору — об этом говорит
гонорифический суффикс, но нейтральный глагол свидетельствует,
что пришла не жена директора, а жена какого-то нового не
присутствующего здесь лица. Наконец, вариант (г) — нейтральный
глагол и нейтральный суффикс в принципе вообще невозможен
в данной ситуации или возможен с двумя оговорками. Либо это
сказано тихо, так, что слышит только жена молодого служащего,
либо, если фраза сказана во всеуслышание, то, конечно, это речь
не о жене директора, а о жене постороннего человека "чужого"
круга, причем речь, выражающая оттенок несвоевременности
прихода этой особы.
В другой ситуации, например, на спортивном празднике фирмы,
тот же молодой служащий может без всяких гонорифических слов,
в самой фамильярной форме, использовав самую фамильярную форму
личного местоимения, сказать своему главе: "Директор, а ведь
я оказался сильнее" (сятё: догдэс ка орэ-но хо:-га цуёй дэсё),
демонстрируя тем самым общность их интересов в пределах данного
"своего круга" — фирмы и защиты ее спортивной чести [Ямаси-
та 1979, 169]. Примеров такого порядка с гораздо более
сложными ситуациями можно привести много, и только сложность описания
ситуаций заставляет воздержаться от этого. Однако представляется
совершенно справедливым утверждение X. Ямасита о трудном
положении, в котором оказывается иностранец, столкнувшийся с
узусом японской речи, ибо этот узус открывает совершенно новый
мир жизни обычных хорошо знакомых слов, мир, о котором нельзя
судить по словарному значению слова, и который не отражен
в словарях [Там же, 196].
Пример японского языка и речевой практики японцев
свидетельствует, что конкретные условия жизни каждого народа, его
история диктуют ему свои законы рационального поведения и
поддержания оптимального порядка в коллективе. Оценка ситуации речи
и стремление к проявлению индивидуальности, т.е. баланс
самоутверждения и сдерживания проявления личности в речевых
действиях неповторимы для каждого языка, и на это нужно обратить
специальное внимание как для понимания общей картины и логики
речевого общения данного общества, так и для построения
типологии речевой деятельности народов мира.
7. Зак. 2074
97
ИНВЕКТИВНАЯ СТРАТЕГИЯ КАК НАЦИОНАЛЬНО-
СПЕЦИФИЧЕСКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА20
Национальная специфика языкового самовыражения того или иного
этноса последнее время стала привлекать внимание все большего
числа психо- и этнолингвистов. Однако пока еще мало места
уделяется изучению такого своеобразного способа эмоционального
самоутверждения, как инвективная, т.е. бранная лексика. Между
тем представляется, что изучение этого лексического слоя может
дать очень много для выяснения самых общих проблем и
закономерностей языкового общения. Этот слой больше, чем многие
другие, характеризуется национальной специфичностью в плане как
отбора сфер, из которых черпаются наиболее сильные инвективы,
так и той роли, которую инвектива может играть в общении данной
этнической группы, народа, ареала.
Наиболее интересным оказывается сравнение групп, далеко
отстоящих друг от друга в самых основных вопросах инвективной
стратегии. Представляет интерес сравнение стратегии тех ареалов,
где обращение к инвективе — излюбленный прием оскорбления
и самоутверждения, и ареалов, где те же цели достигаются
совершенно другими средствами. Стран и ареалов, где к инвективе
совсем не обращаются, по-видимому, не существует, однако место
инвективы в этом отношении может быть различным.
Страны европейского ареала можно отнести к той обширной
группе (подавляющему большинству) стран, где инвективное
общение играет очень важную роль и где поэтому число и
разнообразие инвектив достаточно велико. Этому ареалу противостоят
такие, где оскорбление адресата достигается в основном другими
средствами (кроме инвектив, в арсенале жителей этих ареалов
широко распространены другие, не менее, или даже более действенные
приемы и способы). К числу таких ареалов можно отнести, в
первую очередь, японский, а также яванский и вьетнамский.
Строго говоря, в каждой национальной культуре без
исключения есть самые разнообразные способы оскорбительно-эмоционального
воздействия на оппонента, от язвительных замечаний в его адрес
до вульгарных поношений. Но изучение лексики и наблюдение
за реальным поведением представителей той или иной культуры
заставляет прийти к выводу, что, например, роль вульгарного
поношения может быть совершенно разной; кроме того, культуры
могут различаться уже тем, чтб в них считается вульгарным
поношением: нередко то, что в одной культуре влечет за собой очень
резкую реакцию оппонента, вплоть до кровопролития или судебного
преследования, в других может вызвать лишь недоумение.
Общеизвестно, что если в основе немецкоязычной инвективной
стратегии лежат с като логические оскорбления, то англоязычные
культуры предпочитают в этой же роли пользоваться сексуальными
20 Данная работа не могла бы увидеть свет без участия С.Н. Неверова,
оказавшего автору неоценимую помощь в ознакомлении с материалами на японском
языке и давшего ряд ценных консультаций по специфике японского речевого общения.
98
символами, итальянская культура особенно охотно прибегает к
богохульству и т.п. Одно из самых сильных оскорблений в
арабском мире — "Собака"! — в большинстве европейских культур
стоит по силе эмоционального воздействия много ниже других
инвектив. Наконец, есть лексические группы, очень популярные
как инвективный материал в одних культурах и полностью
отсутствующие в других. Таковы, например, "кровь", широко
используемая в монгольской культуре, или "сперма", характерная для
некоторых армянских проклятий и угроз.
Наибольшие отличия от большинства других инвективных
стратегий содержит стратегия японского языка. Широко распространено
мнение, что в японском языке вовсе нет грубых и вульгарных
инвектив. Это мнение не вполне соответствует действительности.
В японском языке существуют многочисленные и очень грубые,
даже с европейской точки зрения, вульгарные оскорбления. Однако
в отличие от европейского ареала большинство из них практически
неизвестно рядовому носителю японского языка и имеет хождение
в узкой сфере низов общества: среди гангстеров, проституток и
проч. Однако и для всех японцев не являются абсолютно
незнакомыми несколько довольно грубых вульгаризмов, среди которых
можно назвать, например, издевательское пожелание съесть
экскременты. Более распространена, но зато и менее резка инвектива,
примерно означающая "кривой зад". Если вспомнить об
исключительной, почти болезненной, с точки зрения европейца,
чистоплотности японцев, легко понять, что подобные инвективы звучат
в японской национальной культуре чрезвычайно грубо. Во всяком
случае, эти оскорбления вполне соответствуют той задаче,
которая ставится перед инвективами европейского типа, построенными
на использовании сексуальных или богохульных символов: во всех
случаях оскорбительность достигается за счет обвинения оппонента
в нарушении наиболее сильных сексуальных, религиозных,
гигиенических табу.
Таким образом, слабое развитие в японской национальной
культуре инвективного лексического слоя отнюдь не говорит о том,
что японцы лишены возможности катарсического разрешения от
напряжения с помощью языка. Однако реализуется катарсис в
японском языке принципиально иначе, чем у абсолютного
большинства народов мира. Очень важное наблюдение на этот счет
содержится в дискуссии "Уровень точности японского языка",
опубликованный в журнале "Гэнго-Сэйкацу" (1980, N 10,8). Участники
дискуссии отметили, что роль инвективы в японской
национальной культуре успешно выполняет снятие в нужный момент всей
или части формул обязательного этикета. Общеизвестно, что по
сравнению с европейскими языками японский язык отличается
исключительно разработанной системой форм и выражений вежливости.
Как указывает А.А. Холодович [1979, 54—55], японцам
приходится обладать огромным запасом сведений о себе и окружающей
их действительности, сведений, в которых у европейцев нет особой
практической нужды. В интересующем нас отношении это — све-
99
дения об иерархических отношениях, принятых в японском
обществе. А.А. Холодович вычленяет четыре несимметричных (или
нерефлексивных) и два симметричных (или рефлексивных)
иерархических отношения людей друг к другу. Несимметричными
отношениями являются: 1) иерархия возраста: X старше У; 2) иерархия
пола: X — мужчина, У — женщина; 3) иерархия служебного
положения: X — хозяин (в широком смысле, например, бригадир),
У — слуга (в широком смысле, например, член бригады); 4)
иерархия сферы услуг: X — клиент, У — обслуживающее лицо.
Симметричные отношения: 1) отношение родства: X и У —
неродственники/родственники; 2) отношение приятельства: X и У
незнакомы/знакомы друг с другом. В каждой из шести пар один член
считается выше другого: в несимметричных отношениях старший
выше младшего, мужчина выше женщины и т.д., в симметричных
отношениях незнакомый выше знакомого, неродственник выше
родственника. Необходимость учитывать все эти отношения
заставляет японца при каждой встрече, в любой ситуации общения решать
достаточно сложные (во всяком случае, с точки зрения
европейца) задачи на преферентность тех или иных иерархических
признаков. Как пишет А.А. Холодович, "вступая в беседу, он (японец, —
В.Ж.) должен дать самому себе отчет в том, на какой (или на
какие) вопрос (или вопросы)... он решает в данных конкретных
условиях ответить, а от ответа на какие вопросы он предпочитает
в тех же условиях уклониться". Воспитанный в соответствующих
национально-специфических условиях, японец относительно легко
справляется с этой анкетой. Но в условиях общения с иностранцами
ему приходится много труднее, так как он хуже ориентируется
в том, к какой группе отнести своего собеседника и, следовательно,
как к нему обращаться. Известные трудности возникают и в
общении с совершенно незнакомыми людьми-японцами, чей статус
установить тоже бывает не всегда легко [Suzuki 1978, 145]. Не
является ли это одним из возможных объяснений, почему японцы,
по свидетельству многих наблюдателей, так внимательны и
вежливы со знакомыми и родственниками и равнодушны или безразличны
к тем, чей статус им неизвестен? В жестких рамках анкеты из
шести пунктов такой "выход" может оказаться единственно
возможным. Распространенное мнение о недружелюбности японцев
неверно по существу, а соответствующее мнение могло возникнуть
из-за того, что, скованный национальным этикетом, японец в
некоторых ситуациях просто не знает, как себя вести, и ищет выхода
в игнорировании непонятных встречных.
Оставив в стороне взаимоотношения японцев с иностранцами
и теми, чей статус определить затруднительно, постараемся
выяснить, какими средствами пользуются они для достижения
катарсиса помимо простого поношения оппонента. Первый способ мы уже
назвали: это сознательный выбор оскорбительно неверного ответа
на тот или иной пункт шестистрочной анкеты, сознательное
понижение статуса оппонента. Однако такое поведение возможно в
одних случаях и малополезно в других: встречаются ситуации, когда
100
такая стратегия окажется просто непонятной противнику и цели
не достигнет. Поэтому японцы могут обращаться и к другим
способам. Таков, например, выбор другого наклонения. Дело в том,
что простая просьба в японском языке может быть передана
несколькими способами, из которых наиболее грубым считается
самый простой, который в русском языке звучал бы примерно
как "Откройте окно!", а самый вежливый можно было бы условно
передать как "Не были бы вы любезны открыть окно?" (буквальный
перевод на русский язык здесь чрезвычайно затруднителен). Если
обращение призвано нести оскорбительный характер, применяется,
естественно, первый способ. Приблизительно такова же стратегия
обращения к разным личным местоимениям. Как отмечает Т. Суд-
зуки, исторически местоимения 2-го лица temae и kisama выражали
уважительное отношение к собеседнику. Со временем, однако, они
стали выражать презрение и теперь используются как средства
оскорбления адресата. В самом крайнем случае ими можно
пользоваться только при общении близких друзей [Там же, 100].
Очень часто в ходе перебранки японцы используют самые обычные
слова своего родного языка, которые, однако, будучи
употреблены в ситуации ссоры, не оставляют сомнения в своей
оскорбительности. Естественно, что при этом меняется и интонация, тоже
принимающая на себя большую долю выразительности. Характерный
пример имеется в повести лауреата премии Акутагавы Самукаво
Котаро "Браконьеры". В интересующем нас эпизоде живописуется
быт грубых и неотёсанных матросов во время морской экспедиции.
Один из матросов прицеливается в нерпу и уже готов нажать на
спусковой крючок, как вдруг раздается выстрел другого матроса,
который, таким образом, похищает добычу первого. Разъяренный
первый матрос набрасывается на второго с бранью, которая в
буквальном переводе звучит примерно так: "Ты, дурно пахнущий
грязный имитатор!" Показательно, что здесь не использовано даже
слово "вонючий", а применено обычное слово, которое можно
употребить, говоря, скажем, о рыбе "с душком". В любом
европейском языке (да, пожалуй, почти в любом языке мира вообще)
в подобной ситуации матрос заорал бы что-нибудь вроде "Ах ты,
вонючая обезьяна!", и это был бы самый пристойный вариант.
Шокирующая сила инвективы, вызванная нарушением привычных
японцу табу, была явно такой же, как и у других народов,
в других национальных культурах. Нередко, задавшись целью
оскорбить оппонента, японец шире, чем в других ситуациях,
пользуется словами канго — китайскими корнями. Считается, что канго
больше годятся "для угрозы", чем слова родного языка
[Неверов 1982i, 70]. В этом смысле небезынтересно, что японцы за
границей с трудом усваивают иностранные языки, но при
необходимости словесного оскорбления именно иностранный язык
кажется японцам наиболее приемлемым, так как он несравненно
выразительнее японского в инвективном плане [Там же, 80].
Среди других способов инвективизации речи японцев назовем
перевод обращения к оппоненту на другой уровень вежливости. При-
101
мерной аналогией здесь может служить внезапный переход двух
поссорившихся русских собеседников с "Вы" на "ты", а иногда и
наоборот. Однако в русской инвективной стратегии переход с "ты" на "Вы"
отнюдь не является грубостью, хотя может явиться способом
унижения адресата или, во всяком случае, сигналом напряженности
отношений. Нечто подобное отмечается М.А. Оликовой в английском
речевом общении: описывается случай, когда через день после
пирушки, в которой принимали участие сослуживцы самого разного ранга,
легкомысленный клерк обратился к президенту: "Привет, Джек!",
на что ему было ответом ледяное "Доброе утро, господин Джоунс"
[Оликова 1979, 31]. Для японцев же перевод обращения именно
на более высокий уровень — распространенный инвективный
способ; например, желая задеть жену, муж может обратиться к ней с
использованием гонорифических средств, принятых в обращении к
императору. С другой стороны, переход на более низкую ступень
может вызвать не столько обиду, сколько непонимание оппонентом
своего собеседника.
Интересным оказывается сравнение японского способа инвекти-
визации. когда к нему прибегают для перевода инвективного
обращения ши простых инвектив эксплетивного типа в других
национальных культурах. Вот примеры передачи очень опытными
переводчиками-японцами нескольких русских инвектив, употребленных в
произведениях русских писателей (Чехова, Горького, Шолохова, Ильфа и
Петрова и др.) [см. Уда 1979]: Пошел к чертовой матери! в
буквальной передаче звучит весьма невинно: "Немедленно исчезни с моих
глаз!", однако грубость достигается с помощью обращения к самой
резкой форме сослагательного наклонения, понимаемой как прямой
приказ, которого, как недопустимо резкого, японец в спокойной
ситуации стремится избегать; Сдурел ты, такую твою?!; Удались же
зараз же с этим!; ... Не будут восставать, б.... В буквальном переводе
с японского эквивалента: "Эй, ты, с ума, что ли сошел?"; "Быстро
исчезай!"; ... "Если так, то эти мерзавцы (-типы) уже никакого
бунта поднимать не будут". Японский переводчик обращается к
грубой форме сослагательного наклонения, добавляя к ней несколько
слов литературного языка, но всякий раз — самый грубый
синоним (например, вместо обычного сказал в таких случаях
употребляется что-нибудь вроде русского выдал, сказанул). Кроме того, в языке,
избегающем грубых слов, даже "мерзавец" в ситуации перебранки
звучит исключительно резко.
Любопытно, что русское Ах, чтоб тебе! может передаваться в
зависимости от действительного накала ситуации то очень резко, то,
на русский взгляд, совсем мягко: в одном случае это. может быть
"Будь ты проклят!" (букв. *Проклятый!"Отвратительный!'), в других в
ход идет уже упоминавшееся грубо вульгарное "Жри (экскременты)!"
Очень часто японцы прибегают к нарушению табу на чистоплотность
там, где в других культурах предпочитают ломку сексуальных
запретов. Ср. Так какого ж вы хрена миски занимаете, когда
бригады нет! — "Тогда вы-то чего миски таким грязным способом
занимаете?"
102
Как известно, в русской практике Дура!, будучи обращено к
мужчине, звучит достаточно обидно: — Л ты зачем руками хватаешь, —
сердится фельдшер. — Я тяну, а ты мне под руки толкаешь и разные
глупые слова... Дура! — Сам ты дура!. Японский эквивалент этого
дура! — "Подобное женщине паршивое насекомое!" — сочетание,
которое иногда имеет значение "трус". Другие способы уничижения
тоже включают различные обращения к насекомому: "Ты не стоишь
раздавленного панциря насекомого!", "Раздавленный панцирь!",
"Раздавленное насекомое!".
Иногда очень вульгарные русские идиомы ("мат") воспринимаются
переводчиком как простые, хотя и непристойные, эксплетивы. Вот
как комментирует Ф. Уда известное место из "Поднятой целины", где
собрание узнает о том, какой невероятной производительностью
обладает трактор: Собрание ахнуло. Кто-то потерянно проронит
"— Эх, ... твою мать\". ф. Уда пишет: "Часть, обозначенная
многоточием, свидетельствует о том, что здесь употреблен мат.
...Поскольку здесь это выражает реакцию на заявление парторга,
агитирующего за вступление в колхоз ... то это — не
ругательство. Это сочетание, означающее примерно "Вот это да!", но способ
его материализации — грязный" [Там же, 53].
Особенно интересен пример, когда Чёртов идеалист! передается
по-японски с помощью слова со значением "идеалист", но с
добавлением женского суффикса (вспомним "ДураУ\ обращенное к мужчине);
получается что-то вроде "женщина-идеалист", "идеалистка", заведомо
обращенное к мужчине. Но в данном случае переводчик счел
необходимым добавить к этому оскорбительному "снижению полового
статуса" (уже отмечалось, что женщина стоит иерархически ниже
мужчины) еще одно оскорбление — сочетание "женщины-идеалиста" с
грубым наименованием экскрементов. Для человека, привыкшего к
русской инвективной стратегии, может показаться, что японский
переводчик придал слишком большое значение довольно слабой русской
инвективе, но это не так: дело в том, что грубое наименование
экскрементов в японском языке все же не так грубо, как в русском,
и японец, например, вполне может произнести это слово в женском
обществе.
Как видим, способов инвективного оскорбления у японцев не
меньше, чем в любой другой национальной культуре, но характер их
достаточно своеобразен. Очень ограниченное число инвектив
европейского типа в японской инвективной практике странным образом
сочетается с огромным, по европейским стандартам, количеством слов
противоположного смысла — всевозможных "вежливостей". Нет ли
между этими двумя фактами глубокой внутренней связи?
Наблюдения заставляют ответить на этот вопрос утвердительно.
Количество японских гонорифических форм ошеломляет каждого, кто впервые
знакомится с этим слоем лексики: "В японском языке необычайно
развита система личных местоимений: существует около 50 форм
обращений в почтительно-официальном, высоком, нейтральном,
сниженном, дружески-вежливом, скромном, фамильярном стилях, около
50 форм приветствий, более 40 форм выражения благодарности, бо-
103
лее 20 форм извинений. В то время как японской речи в целом
присущ лаконизм, традиционное начало разговора, приветствия довольно
церемонны и пространны" Щеверов 1982i, 76].
Такой изощренный японский этикет вполне может рассматриваться
как компенсация за отсутствие традиционных для европейца
инвектив. Дело в том, что вежливость, совершенно аналогично
инвективе, позволяет расценивать себя как своеобразный субститут
физической агрессивности, так сказать, регулятор, понижающий
трансформатор агрессивных тенденций. Эти две системы — вежливого и
оскорбительного поведения — видимо, в любой культуре существуют
по принципу взаимодополнения: если в языке мало способов
замещения физической агрессивности с помощью инвектив, развивается
система идиом вежливости; при относительной слабости вежливой
идиоматики усиливается инвективный слой. Тем или иным путем,
но агрессивность замещается во имя здоровья общества. (Причины
предпочтения в одной национальной культуре вежливости, а в
другой грубости — отдельный вопрос, заслуживающий специального
изучения в плане национально-культурной специфики.)
В самом общем виде схему взаимоотношения вежливости и ин-
вективного словоупотребления можно представить следующим образом:
Схема 2
вежливость инвектива
физическая агрессия
Стрелки на схеме указывают направление сублимации физического
воздействия на оппонента. В одних случаях вместо того, чтобы
ударить противника, в его адрес произносятся вербальные оскорбления.
Как писалось более ста лет в одном английском медицинском
журнале, "достоинства бранной лексики как предохранительного
клапана для выхода наших чувств и использование ее вместо
физического воздействия на противника в соответствии с известным законом
преобразования сил, исследованы еще мало. Между тем человек,
которому вы наступили на мозоль, либо вас отругает, либо ударит;
обращение к тому и другому сразу происходит редко. ... Так что верно
мнение, что тот, кто первым на свете обругал своего
соплеменника, вместо того, чтобы, не говоря худого слова, раскроить ему
череп, тем самым заложил основы нашей цивилизации" [цит. по: Jackson
1958, 179]. В других случаях те же самые агрессивные тенденции
человека трансформируются не в грубые или вульгарные обороты
речи, а прямо противоположным способом: тщательно
разработанные правила этикета, разнообразные ритуалы просьб, приветствий,
прощаний и проч. имеют целью предотвратить вполне возможную
конфликтную ситуацию. Можно предположить, что чем сильнее подспудно
ощущаемый стрессовый характер ситуации, тем изощреннее
становится этикет.
Различия в историческом развитии каждой национальной культуры
приводят к тому, что в вышеприведенной схеме стрелки оказывают-
104
ся разной длины: в одних культурах и ареалах основной способ
сублимации физического нападения — вербализация инвективная, в
других — ритуально-вежливая. Если основной способ обозначить длинной
стрелкой, а второстепенный — короткой, то для европейского ареала
более характерна схема типа 3:
Схема 3
инвектива
физическая агрессия
Для японской национальной культуры она будет скорее типа 4:
Схема 4
вежливость
инвектива ^^^г
физическая агрессия
Однако для обоих типов будет справедливым утверждение: чем
больше в национальной культуре инвективных — или учтивых —
формул, тем очевиднее стремление данного общества справиться с
рвущимися наружу антиобщественными тенденциями. Вряд ли возможно
установить, в какой культуре проблема подавления этих тенденций
стоит более остро, где "корочка цивилизованности" на сегодняшний
день тоньше: там, где носители языка предпочитают укреплять ее
вербальными оскорблениями, или там, где для точно той же цели
избираются изощренные правила этикета. Первая мысль: "Положение
лучше там, где меньше грубости" по размышлении не кажется столь
очевидной.
Попробуем выяснить, почему японская инвективная стратегия столь
радикальным образом отличается от большинства других стратегий
мира. Думается, что одна из ведущих причин тому — определенные
особенности японского национального характера, многократно
отмечающиеся исследователями. Прежде всего это то, что этнолингвисты
называют "самообозначением, ориентированным на собеседника"
[Suzuki 1978, 145]. Японцы гораздо реже, чем европейцы, прибегают к
личным местоимениям 1-го лица, хотя в японском языке их несколько.
Для японцев предпочтительнее способ самоназывания, к которому в
европейском ареале изредка прибегает разве что мать, разговаривая
с маленьким ребенком: Перестань шуметь, ты огорчаешь маму!
вм. Ты меня огорчаешь! Другими словами, японец мысленно
подставляет себя на место собеседника, смотрит на себя его глазами,
пытается определить свою социальную роль как бы со стороны. Ин-
вективное обращение самым решительным образом противоречит
такому способу самоориентации: оно по самой своей сути исходит из
пренебрежения к чувствам и статусу инвектируемого. В общении
японцев социальная стратификация играет гораздо большую роль,
чем в европейском ареале, и такое пренебрежение, как правило,
выглядит неестественно, противоречиво. Японский собеседник
автоматически стремится поставить другого выше себя, максимально учесть мне-
105
ние другого человека и в той мере, в какой это возможно,
разделить его. Как отмечает СВ. Неверов, в общении японцев
"категория вежливости... — барометр близости участников речевого общения.
Оно, как расстояние между движущимися в одном ряду
автомашинами. Если оно слишком велико, необходимо повысить скорость
(говорить проще), а если слишком сократилось — нужен тормоз.
Главное — избежать столкновения" (разрядка наша. — АЖ.)
[Неверов 1982г, 14]. Одновременно "категория вежливости, всецело
устремленная к собеседнику, в то же время есть необходимое
средство выражения достоинства говорящего" [Там же]. При таком подходе
инвектива явно противопоказана: прибегнуть к ней означало бы
"потерять лицо", уронить собственное достоинство, выставить себя
невежей. Неудивительно, что японец обратится к инвективе только в самом
крайнем случае, когда подобные соображения в большой мере утратят
значение; понятно также, что даже (по европейским стандартам)
мягкая инвектива здесь должна звучать как неслыханная грубость,
ибо она нарушает очень жесткое, неукоснительно соблюдаемое табу.
Инвектива по определению очень категорична. Между тем японцы
стремятся по возможности избегать всякой вербальной категоричности.
Как указывает известный японский языковед Ивабути Эцутаро,
"говорить обо всем расплывчато и есть способ выражения, присущий
японцам. В нас заложена привычка необычайно опасаться ясных форм
выражения" [цит. по: Неверов 1977, 324].
Следует указать также на природную молчаливость японцев,
ведущую происхождение из семейного воспитания. Для японцев
предпочтительнее опустить в речи все, что может быть опущено
[Неверов 1982i, 73, 75]. Инвектива же относится к числу явных
вербальных "излишеств", и это тоже одна из причин, почему она
непопулярна в японском вербальном общении.
Существует еще несколько национальных культур, обладающих
специфическими особенностями инвективнои стратегии, отличающейся от
среднеевропейской. К числу таких культур относится яванская. Здесь
вполне применимы инвективы, более или менее напоминающие
европейские. Однако, во-первых, по своей эмоциональной силе они
намного слабее, чем их европейские аналоги, а во-вторых, употребляются
они реже и носят скорее добродушно-шутливый, чем оскорбительный
характер. Примерно той же оскорбительности, что в Европе, на
Яве можно добиться совершенно иным путем, а именно переходом с
одного, более вежливого уровня, на другой. Яванцы охотно
обращаются к одному из способов, которым пользуются японцы наряду со
многими другими инвективными приемами.
Перечислим гонорифические средства яванского языка, изученные
А.С. Теселкиным [Теселкин 1961, раздел "Формы обращения"].
Яванцы пользуются несколькими формами обращения, причем
употребление той или иной из них зависит от общественного или
служебного положения людей или их возраста. Основных форм обращения
две — нгоко ("простой язык") и кромо ("вежливый язык"). Кроме того,
существует ступень мадьо ("средний язык") — промежуточная между
нгоко и кромо; ею пользуются, когда необходимо быть менее веж-
106
ливым, чем при употреблении форм кромо, но нельзя
пользоваться и нгоко: это было бы слишком грубо. Есть еще кромо-ингил
("высокий кромо"), баса-кедатон ("дворцовый язык") и баса-касад
("грубый язык"). Кромо-ингил используется тогда, когда говорится о
высокопоставленном лице и его окружении, баса-кедатон употребляется
при дворах феодалов. Нгоко, кромо и мадьо имеют каждый свои более
мелкие подразделения. Нгоко делится еще на нгоко лугу ("основной
нгоко") и нгоко андап ("вежливый нгоко") (который в свою очередь
делится на две разновидности).
Для понимания яванской инвективной стратегии особый интерес
представляет ступень баса-касад — наиболее грубая, для которой
характерны оскорбительные слова и выражения. Здесь, например,
возможны замены названий человеческих частей тела, конечностей и т.п.
названиями аналогичной части тела у животных (ср. рус. брюхо,
морда вм. живот и лицо). Но главная оскорбительная сила — не в этих
словах, а в самом факте использования баса касад. Это настолько
грубая форма, что для того, чтобы оскорбить оппонента, нет
необходимости переходить на нее, скажем, с уровня кромо. Уже переход на
ближайшую, но более низкую ступень в яванском языке звучит
исключительно оскорбительно и мгновенно ощущается адресатом. Такие
переходы со стороны простолюдина в феодальные времена наказывались
смертной казнью, а в период голландской колонизации виновных
подвергали порке.
Возможен в яванском и переход с более низкой ступени,
допустимой между близкими друзьями, на более высокую. В таком случае
у адресата возникает ощущение тревоги,.подобной той, что возникла
бы у русского, с которым его старый знакомый после многих лет
обращения на "ты" вдруг стал обращаться на "Вы".
Некоторые черты инвективной стратегии вьетнамского языка
сближают его с яванским. Правда, в основном вьетнамские инвективы
напоминают по характеру и эффекту инвективы европейского ареала.
Не вьетнамскому ареалу свойственны и оригинальные методы
оскорбления, прежде всего — снижение ранга оппонента. Во вьетнамском
языке существует богатая и сложная система вокативЪв, среди которых
важное место занимают обращения типа "младший брат отца",
"старший дядя" и т.п., а также просто "ты". Муж обращается к жене,
называя ее "младшая сестра", жена к мужу — "старший брат".
Старший брат мЪжет обращаться к младшему, которого зовут Ба: "Ба,
пойдем, ты!" или "Ба, пойдем, младший брат!" [Ли Тоан Тханг 1977,
286]. Однако это вполне приемлемое здесь "ты" явится одним из
сильнейших оскорблений там, где согласно правилам этикета следует
только "старший брат". К родителям полагается обращаться "мама" и
"папа". Обращение к' ним "Ты!" вызвало бы такую же реакцию, как
грубейшее русское ругательство, обращенное к столь же уважаемым
людям.
Обращение же "младший брат" вместо положенного в данной
социальной ситуации "старший брат" звучало бы просто смешно и
нелепо и оскорблением служить не могло бы.
Подводя итог, отметим еще раз, что, по-видимому, во всех языках
107
мира существует как возможность выразить определенные этикетные
отношения, так и сублимировать физическую агрессию вербально в
виде грубой инвективы. Тем не менее для внешнего наблюдателя
очевидно, что роль этикета, с одной стороны, и инвективы, с другой,
в той или иной культуре может отличаться достаточным
своеобразием. Японская инвектива типа дурак! звучит очень оскорбительно,
и японцу безразлично, что в других культурах та же инвектива
выглядит относительно невинно. В одной и той же стрессовой, кризисной
ситуации представитель одной культуры обратится к грубой
инвективе, связанной с нарушением полового или гигиенического табу;
представитель же другой культуры предпочтет инвективу намного более
мягкую с точки зрения первой культуры, в то время как носитель
третьей культуры просто перейдет на другой уровень вежливости. При
этом все трое получат катарсис приблизительно одного и того же
объема, так как все эти способы суть разные, но адекватные
выражения одних и тех же эмоций.
О НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ СПЕЦИФИКЕ
АССОЦИАТИВНЫХ РЕАКЦИЙ ДЕТЕЙ
(на материале русского, белорусского, словацкого,
английского языков)
В ходе изучения динамики развития семантической структуры ряда
слов у детей — носителей русского, белорусского, словацкого,
английского языков нами были обнаружены некоторые проявления
специфики языка и культуры сопоставляемых групп детей разных
возрастов. Исследование велось на материале ряда публикаций по
результатам свободных ассоциативных экспериментов с детьми [Николаенко
1979; Рогожникова 1981; Marealova 1972, 1974; Entwisle 1966]. Для
сопоставления привлекались также данные "Словаря ассоциативных норм
русского языка" [САНРЯ 1977] и неопубликованные материалы
нашего эксперимента со взрослыми русскими испытуемыми, Ассоциативный
словарь белорусского языка [Щтова 1981], "Ассоциативный Тезаурус
английского языка" [Kiss et al. 1972]. Таким образом мы имели
возможность прослеживать динамику развития значения слова у
носителей того или иного языка по ходу школьного обучения с
привлечением (где это было возможно) данных по экспериментам с
дошкольниками и сравнением с ассоциациями взрослых носителей
соответствующего языка. (Уточним, что Л. Маршалова приводит в одной из
названных публикаций и результаты эксперимента со взрослыми
словаками.)
Для выявления общих тенденций и обнаружения специфических
различий в развитии значения слов у детей — носителей исследуемых
языков нами были составлены таблицы разных типов, в том числе
таблицы для сравнения лексико-семантических вариантов коррелятов
рассматриваемых слов по данным толковых словарей, таблицы для
сопоставления динамики актуализации отдельных
лексико-семантических вариантов у детей разных возрастных групп, а также таблицы
по результатам группировки реакций по некоторому семантическому,
108
тематическому или иному признаку в рамках их связи с
определенным лексико-семантическим вариантом исследуемого слова. Таблицы
последнего из названных типов являются наиболее интересными для
обсуждения национально-культурной специфики ассоциативных
реакций детей разных возрастных групп, а также взрослых испытуемых.
Не имея возможности приводить здесь все выявленные нами факты,
ограничимся некоторыми примерами.
В табл. 7 сведены свободные ассоциативные реакции носителей
русского, белорусского, словацкого и английского языков, актуализовав-
шиеся у детей разных возрастных групп и у взрослых испытуемых в
связи с коррелятами исходного слова ГОРЬКИЙ при
идентификации лексико-семантического варианта 'вкус' и представляющие собой
названия тех или иных продуктов. Не трудно заметить, что с
возрастом перечень названий продуктов изменяется, видны также
определенные различия, в той или иной мере связанные с условиями
жизни и спецификой культуры испытуемых. (Прочерками в таблице мы
отмечаем те возрастные группы, по которым у нас нет
экспериментальных данных.)
В дальнейшем при разборе примеров мы выделяли реакции,
которые встречаются, во-первых, в одном исследуемом языке во всех
возрастных группах; во-вторых, в одном исследуемом языке лишь в
некоторых возрастных группах; в-третьих, во всех исследуемых языках.
Следует подчеркнуть, что реакции, отмеченные нами в одном
исследуемом языке, как правило, являются специфичными для носителей
данного языка,реакциями, отражающими быт, культуру народа,
географическое положение страны.
Как видно из табл. 7, у русских испытуемых во всех возрастных
группах встречаются следующие реакции: лук, огурец, перец, лимон;
у белорусских испытуемых: яблык, часнок, перац, цыбуля, агурок;
у словацких испытуемых: caj, citron; у английских детей и взрослых
это реакция butter. В отдельных возрастных группах в рамках одного
языка нами были отмечены следующие ассоциации: помидор, селедка,
мак, укроп, миндаль — у русских; гарох — у белорусов; ceresfie, malinov-
ka, lekvdr, zemiak, grapefruit, puding — у словаков; beet, egg, peanut
butter — у англичан. Реакция квас встретилась только у русских и
белорусских испытуемых; реакция pivo/beer — у словаков и англичан.
Во всех исследуемых языках мы наблюдали такие ассоциации, как
лимон, апельсин, яблоко — у русских; лгмон, апельст, яблык — у
белорусов; citron, pomaranc, jablko — у словаков; lemon, orange, apple - у
англичан.
Выше была названа реакция butter у английских испытуемых; в
ассоциациях словацких детей нами была отмечена реакция olej
'растительное масло'; уточним, что английское butter 'масло животное, сливочное'.
В реакциях русских и белорусских испытуемых подобной ассоциации не
встретилось.
Просматривая все реакции в приведенной выше таблице, мы
обратили внимание на следующее: названия некоторых продуктов, которые
"были горькими" в детстве, исчезают с возрастом и уже не
встречаются у взрослых испытуемых. Так, pomaranc связывался со словом-
109
Таблица 7
Возраст
испытуемых русский
Исследуемый язык
белорусский
словацкий
английский
дошкольники
лук, чеснок,
огурец, соль,
виноград, помидор,
арбуз, свекла,
рябина, редька,
перец, горчица,
лимон, груша, хрен,
тыква, апельсин
beer, butter, cake,
cheese, chocolate,
coke fish, honey,
lemon, pickles,
pumpkin, water
1-й класс лук, лимон, апель- цыбуля, лук, са- taj, citrdn, horclca, a pickle is bitter
син, огурец, капус- лат, яблык, агу- kdva, uhorka, cuk- smts, apple, beet,
та, перец, манда- рэц, апельсш, пе- rik, Saldt, med, butter, lemon, che-
рин, соль, квас, рац, банан, rap- jablko, ocot, dokold- ese, egg, milk, oran-
рыба, сок чыца, рабIна, рэ- da, olej, бегеШе, ge, pepper, salad,
диска, часнык grapefruit, kapusta, salt, vinegar, tea
malinovka, mrkva,
pivo, pomarant, pu-
ding, zemiak, какао,
mlieko, paprika,
voda, cesnak, karamel
2-й класс
taj, citron, uhorka,
med, horfica, боко-
Idda, pomarant,
paprika, saldt, cukor,
cucrik, tialamdda,
chren, jablko, kdva,
paprikdS, puding,
krem, orech, pivo,
zemiak, slcorica
3-й класс лук, перец, огурец, перац, яблык, агу- taj, citrdn, uhorka, a glass of water tas-
лимон, помидор, рок, лук, часнок, syr, dokoldda, cuk- tes bitter, cake, but-
сок, апельсин, суп, сок, цыбуля, агу- rik, paprika, voda, ter, chocolate, pep-
хрен, чеснок, же- рэц, соль, суп, ка- kdva, orech, рота- per, peanut butter,
лудь, конфета, пуста, качан, л1- rant, cibuVa, cukor, pickle, sandwich
мак, орех, шоко- мон, расол, рэдзь- grapefruit, hruslca,
лад, хлеб ка chlieb, pivo, soF,
vino, Saldt, falud',
med, polievka,
4-й класс
taj, citrdn, cukrik,
pivo, horfica, tokota-
da, ротагапб,
uhorka, hruslca, jablko,
kdva, orech, syr
110
Таблица 7 (продолжение)
Исследуемый язык
Возраст
испытуемых русский белорусский словацкий английский
5-й класс перец, лук, огурец, яблык, перац, сок, Zaj, citrdn, cukrik, butter, coffee, cho-
лимон, суп, чай, агурок, л1мон, цы- uhorka, lekvdr, colate, lemon
орех, салат, сок, буля, лук, часнык, chren, horclca, nd-
чеснок, кофе, соль, апельсш, суп, торт, poj, olej, orech,
хрен, абрикос, агурэц, гарчыца, pivo, cukor, chlieb,
апельсин, батон, груш, мед, чай med, syr, tvaroh,
вода, винегрет, zemiak
компот, мандарин,
редис, помидор,
соус, сыр,
шоколад, яблоко
6-й класс c*aj, plod, Mdt,
uhorka, citrdn,
cukor, (fokoldda, hor~
— — tica, kdva, kompot,
ndpoj, voda, chlieb,
paprika, malinovka,
ovocie, kus, med
7-й класс огурец, лук, перец, яблык, агурок, c*aj, citrdn, cukrik,
хлеб, кофе, сок, перац, часнык, агу- kdva, chlieb, chren,
лимон, орех, плод, рэц, л1мон, лук, tokoldda, slivka,
апельсин, напиток, мед, сок, хрэн, цы- hor&ca, med, sirup,
суп, чай, хрен, яб- буля, апельсш, saldm, viSna, olej,
л о ко, арбуз, вода, вада, гарох, rap- ndpoj, pivo, lekvdr,
горчица, квас, мо- чыца, квас, сахар ако c*aj, ribezle
локо, овощ,
рассол, салат,
селедка, укроп, чеснок,
щавель, ягода
8-й класс — — c*aj, hortica, chlieb,
Zokoldda, citrdn,
plod, cukrik, med,
sirup, cukor, какао,
maso, ndpoj, poliev-
ka, ovocie, uhorka
9-й класс faj, chlieb, kdva, Ho-
— — koldda, citrdn,
cukor, plod, jablko,
uhorka, citrus, sa-
charin, Saldt
Таблица 7 (окончание)
Возраст
испытуемых
10-й класс
взрослые
русский
перец, лук, огурец,
чеснок, лимон,
суп, хлеб, напиток,
орех, яблоко, сок,
горчица, апельсин,
гриб, кофе, мед,
миндаль, плод,
уксус, фрукт
перец, лук, огурец,
миндаль, лимон,
горчица, орех,
уксус, колбаса,
яблоко, рябина, соль,
мед, суп, пирог
белорусе
яблык,
Исследуемый язык
кий
агурок
хрэн, перац, лшон
сок, агурэц,
соль, часнок
цыбуля
вада
, лук
словацкий
—
,
faj, chlieb, kava,
chren, horftca, orech.
jablko, konak, rum,
paprika, polievka,
bryndza, cukor, sol',
grapefruit, napoj,
cukrik, klobasa,
uhorka
английский
—
beer, lemon, butter,
lemons, orange,
soda, pint
стимулом HORKY у словацких детей до 5-го класса, в остальных
возрастных группах мы не встретили этой реакции; реакция pivo
прослеживается до возраста 7-го класса, а у взрослых словаков
появились реакции копак, гит. У русских испытуемых 10-по класса и
взрослых были отмечены реакции уксус, миндаль, гриб, фрукт, плод и
нек. др.
Рассмотрим еще несколько примеров. В табл. 8 сопоставляются
свободные ассоциативные реакции — названия музыкальных
инструментов, которые актуализовались в связи с исходным словом МУЗЫКА
и его коррелятами в белорусском и английском языках. Примеры
наглядно свидетельствуют о том, что наряду с общими для всех
испытуемых названиями музыкальных инструментов, такими, как
скрипка, пианино, гитара и нек. др., существуют специфичные для
данной культуры названия.
Для английских детей наиболее характерными оказались реакции:
drum, horn, banjo, встречающиеся во всех рассматриваемых нами
возрастах; для белорусских испытуемых к таким реакциям можно отнести
следующие: гармошка, гармонгк, баян; у русских испытуемых это:
скрипка, баян. Такие реакции, как евкток, дудка, гармотк — у
белорусов, horn, banjo — у англичан, вероятно, можно рассматривать как
специфичные для носителей данных языков.
В табл. 9 приводятся свободные ассоциативные реакции —
названия цветов, актуализовавшиеся в связи с исходным словом ЦВЕТОК
и его коррелятами в белорусском и английском языках. (В табл. 9
не вошли перечни реакций на словацком языке, и далее мы
остановимся лишь на наиболее интересных примерах реакций на этом
языке.)
112
Таблица 8
Возраст
испытуемых
ДОШКОЛЬНИКИ
1-й класс
3-й класс
5-й класс
7-й класс
10-1Й класс
русский
—
пианино, рояль, барабан,
баян, труба, гармошка,
скрипка, гитара
пианино, скрипка, баян,
кларнет
аккордеон, кларнет,
рояль, пианино, скрипка
гитара, скрипка, баян,
рояль, флейта, контрабас
гитара, орган, ударник,
скрипка
Исследуемый язык
белорусский
—
гармошка, гармошк,
баян, скрыпка, барабан,
на танша, рояль
гармонь, гармошка,
барабан, танша
баян, барабан, баяна,
гармошка, на баяне,
скрыпка, св1ток
баян, гармошка, на
баяне, барабан, гармонь,
скрыпка, танша
баян, птара, скрыпка,
акардеон, тяшна, баяна,
гармош, гармонь, скрып-
Ki
английский
banjo, horn, drum, piano,
organ, trombone, violin,
play piano, playing an organ
banjo, bell, drums, guitar,
horn, piano, harp, organ,
violin, piano, music
banjo, bell, drum, flute,
horn, piano, trombone,
trumpet, violin
clarinet, drum, tuba, guitar,
horn, piano, saxophone,
violin, violins trumpet
—
—
взрослые „ — скрыпка, баян, птара«
раяль, балалайка,
гармошк, арган, арфа, дудка,
фартэтяна
При сопоставлении реакций выделяются "интернациональные"
названия цветов, часто встречающиеся как у русских, белорусских,
словацких, так и у английских испытуемых, это: роза, тюльпан.
Реакции одуванчик, василек были отмечены нами также во всех
исследуемых языках (адуванчык, васмёк, васгльт — в белорусском языке;
dandelion, cornflower — в английском, pupava, nevddza — в словацком),
хотя у русских они наблюдались чаще и на более широком возрастном
диапазоне, чем у носителей других языков. При совпадении ассоциа-
тов лексический фон слов-коррелятов у носителей исследуемых
языков не всегда совпадает (ср.: реакция клумба в русском языке и
реакции kvetinovy zdhon — в словацком, (flower)-bed — в английском языках;
реакция лук в русском языке и реакция цыбуля в белорусском.)
Реакции русских испытуемых алый, аленький, каменный не случайно
включены нами в табл. 9. Связь этих реакций с известными детски-
8. За к. 2074
113
Таблица 9
Возраст Русские Белорусы Англичане
испытуемых
дошколь- — — a rose, cauliflower, corn,
ники daisy, daisy lion, pansy,
petunia, rose, roze bush,
roze bud, roses, tulip
1-й класс ромашка, ромашки, ро- рамашка, рамаиш, цюль- corn, daisy, roze, roses,
за, ландыш, василек, мак, пан, рабжа, рамонка dandelion, tulip
одуванчик, тюльпан
3-й класс ромашка, роза, ландыш, рамонка, ландыш, роза, bells, buttercup, daisy,
лилия, подснежник, виш- васшёк, розы, васшып, chrysanthemum, forsythia,
ни, колокольчик, алень- ф1ялка pansy, pussy-willow, rose,
кий roses, tulip
5-й класс тюльпан, алый, камен- роза, ландыш, цюльпан, buttercup, carnation, chry-
ный, ландыш, роза, алень- адуванчык, рамонак, pa- santhemum, daisy, gardenia,
кий, анютины глазки, монка, чаромх1, рамашка lilac, rose, marigold, petu-
василек, колокольчик, nia, roses, sunflower, tulip,
маковки, розы, ромашка tiger lily
7-й класс алый, лилия, ландыш, ландыш, роза, вярпня,
ромашка, тюльпан, ка- рамашка, рамонка, ружа,
менный, фиалка, васи- васшёк, васшька, лан-
лек, гладиолус, мак, мар- дыш, лиия, нарцыс, неза-
гаритки, нарцисс, неза- будка, рамашю, нрэнь,
будка, подснежник, хри- цюльпаны, чаромха
зантема
10-й класс роза, ромашка, алый, ро- ружа, роза, рамашка,
зы, василек, гвоздика, цюльпан, лшея, лющк,
каменный, ландыша, нас- незабудка, рабшы, ра-
турция, незабудка, оду- монка, ф1ялка, цыбуля
ванчик, персик, тюльпан
ми сказками очевидна. Они не имеют соответствий в реакциях
испытуемых носителей других языков и, следовательно, могут быть
рассмотрены как одна из особенностей культуры русского народа.
Для русских испытуемых всех возрастов наиболее типичными
оказались следующие реакции: ромашка, ландыш, василек; для белорусов —
рамонка; для словаков —fialka, margaretka, а также sneZienka, konvalinka,
orgovdn, nezabudka, Yalia; для английских детей — daisy. Ассоциации
гладиолус, вишни встретились только у русских испытуемых; рабЫа,
чаромха — у белорусов; kaktus, pivonia, agdt, asparagus, orchidea, hyacint,
astra, jasmin — у словаков; petunia, gardenia, marigold, sunflower, tiger
lily — у английских испытуемых. В реакциях словаков мы выделили
также ассоциации muSkat, lipa и ikebana (у взрослых испытуемых),
которые не встречались в других языках.
114
Таблица 10
Возраст
дошкольники
1-й класс
Русские
—
подобных реакций
не встретилось
Белорусы
—
подобных реакций
не встретилось
Англичане
bed, garden, pot, growing
in the garden, in the garden,
house, kitchen, in your
garden
house, pot, garden,
gardens, toy store
3-й класс клумба, горшок, под- кветшк, клумба, на пол1, bed, inside, pot, outside,
о конник, грядка, огород, дом, рэчка, у агародзе yard, garden
сад, на окне, поле, в
горшке, в клумбе, в роще,
горшочек, гряда,
комната, луг, на клумбе, на
улице, полевой, поляна
5-й класс
7-й класс
10-й класс
полевой,
комната,
полевой,
комната,
полевой,
горшок,
на окне
горшок,
на окне
в горшке,
сад,
сад,
, поле
поле, сад, града, градка, bed, pot, garden, there is
клумба, агарод, луг, на a wild flower
градзе, паляна, у
агародзе, у кветшку, у садзе
поле, луг, на лугу, агарод,
клумба, лугавая, сад, бя- —
розы
з лесу, лес, луг, лясная,
палявая —
Сопоставляя ассоциативные реакции — названия мест
произрастания цветов, мы обратили внимание, что для белорусских испытуемых
такими местами являются поле, сад, луг, агарод*и т.д., т.е. слово
КВЕТКА воспринимается не как растение комнатное, выращенное в
горшке, но как КВЕТКА лясная, палявая, лугавая... В реакциях
же русских и английских испытуемых нередки реакци типа горшок,
подоконник; на окне, комната, комнатный (русские), house, kitchen,
pot, inside (англичане) (см. табл. 10).
Разбор примеров можно было бы продолжить. Все они
свидетельствуют о том, что ассоциативный эксперимент располагает большими
резервами, которые могут быть использованы для выявления как
универсальных сторон ассоциаций, свойственных всем людям, так и
специфичных сторон, отражающих культуру того или иного народа. Как
можно видеть из рассмотренного материала, для носителей
исследуемых нами языков характерны одни и те же модели связей между
исходными словами и ассоциативными реакциями (об этом неоднократно
упоминалось в работах А.А. Залевской). Так, на разных языках нами
были выделены примеры реакций — названий мест произрастания цве-
115
тов, названия продуктов, музыкальных инструментов, однако
лексическая наполняемость этих моделей может варьироваться. При этом
некоторые реакции оказываются общими для носителей всех
исследуемых языков, но частота их встречаемости может различаться,
некоторые ассоциации оказываются типичными для носителей одного языка,
но прослеживаются во всех возрастных группах, а некоторые
встречаются в одном языке лишь в некоторых возрастных группах и, как
правило, оказываются специфичными для носителей данного языка.
ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ
НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ СПЕЦИФИКИ
ВНЕШНИХ И ВНУТРЕННИХ КАЧЕСТВ ЧЕЛОВЕКА
(на материале киргизского языка)
Задачей данного исследования явилось выявление национально-
культурной специфики образной системы киргизского языка. Решение
этой задачи конкретизировалось работой, ориентированной на
следующие цели: 1) привлечение метаязыковой интуиции индивида для
различного рода определений (эпитетов) внешних и внутренних качеств
человека; 2) выявление этносемантики сравнений в киргизском языке;
3) выяснение онтогенеза, развитие семантики сравнений и эпитетов у
представителей данного языкового коллектива на экспериментах с
носителями разных возрастных групп.
Все требования к контингенту испытуемых, определяемые
инструкцией, были выдержаны.
В качестве рабочей гипотезы выдвигалась мысль о том, что при
ориентировке в новой ситуации испытуемый описывает познаваемую
действительность в "терминах" своего опыта. Вся работа проводилась
в два этапа. Цель первого — составление списка исследуемых
внешних и внутренних качеств человека. На втором этапе данный список
был описан при помощи сравнений.
При анализе экспериментального материала отмечена
относительная стабильность (как качественная, так и количественная) в
определениях, полученных от разных возрастных групп испытуемых, а также
от групп, представляющих разные социальные слои современного
общества (жители города и села). См., например, таблицы, содержащие
определения, предложенные разными группами испытуемых на слова-
стимулы ВОЛОСЫ (табл. 11) и ВНУТРЕННИЕ КАЧЕСТВА (табл. 12)21.
Элементарное количественное сопоставление данных в прилагаемых
таблицах позволяет отметить наибольшее число определений к тем
или иным словам-стимулам у городских юношей и девушек.
Связывая это явление с лексическими возможностями языка, можно
говорить о сравнительном богатстве лексики молодого поколения
носителей киргизского языка. Это означает, что социальные
преобразования в послереволюционный период, массовая печать, радио,
телевидение на родном языке сделали киргизский язык тоньше, он стал
точнее отражать реальную действительность.
21 Цифровые данные в таблицах показывают число встречаемостей данного определения в каждой
из групп. Количество испытуемых в каждой группе равнялось 20 (п = 20).
116
Таблица 11
Испытуемые
Определения, полу-
ценные в экспери- городские девушки сельские девушки городские жен щи- сельские женщины
мснтс ны старше 55 лет старше 55 лет
черные
рыжие
кудрявые
волнистые
длинные
короткие
густые
шелковистые
жидкие
седые
мягкие
блестящие
жесткие
тонкие
толстые
каштановые
прямые
редкие
стриженые
жирные
18
16
17
1
15
13
13
3
9
8
6
3
5
4
4
3
1
1
1
1
20
11
11
4
12
12
6
4
—
20
1
2
—
—
3
2
2
2
—
1
19
12
10
1
16
11
5
4
—
16
—
5
—
—
—
13
—
—
—
—
18
14
4
20
4
5
6
10
—
10
—
—
—
—
—
12
—
—
—
—
Следует отметить также известную идентичность определений
независимо от половых различий. Так, для мужчин наиболее частыми
(типичными) определениями будут те же, что и для женщин. С
помощью специальных методик можно было бы выяснить, какие черты
характера считаются значимыми для представителей той или иной
половой группы, но вследствие ограниченных задач работы, эта область
исследования осталась вне поля зрения автора.
Наиболее ярко, как нам представляется, национально-культурная
специфика образной системы языка обнаруживается в сравнениях.
Общее количество полученных в эксперименте сравнений (около 400)
и их повторяемость дают возможность выделить несколько
семантических типов:
1. Наиболее распространенным является тип сравнения, основанный
на сопоставлении с животными и растениями. Например, рука короткая,
как у муравья; рука длинная, как у обезьяны; нога большая, как
у слона, верблюда, медведя; нога маленькая, как у мыши; ноги
длинные, как у цапли; ноги короткие, как у курицы, у черепахи; рот
беззубый, как у рыбы; рот большой, как у льва; голова маленькая, как
у птицы; нос длинный, как у орла; нос короткий, как у кошки,
совы; нос острый, как у дятла; нос длинный, как у слона хобот;
голос тонкий, как у козлёнка; голос грубый, как у льва, медведя,
осла, тигра; глаза карие, как у верблюжонка; глаза большие, как у
коровы, лошади; глаза маленькие, как у птиц, муравья; глаза зеленые,
117
Таблица 12
Определения,
полученные в
эксперименте
хитрый
безразличный
беспокойный
добрый
лицемерный
грубый
глупый
жестокий
гуманный
сплетница
жадный
вежливый
приветливый
нежный
обидчивый
спокойный
лентяй
вредный
чистосердечный
добродушный
коварный
храбрый
городские
девушки
20
10
10
9
10
9
9
8
7
4
3
2
2
2
2
1
4
1
2
—
—
—
сельские
девушки
20
20
20
10
—
—
—
2
2
2
—
—
—
20
—
—
—
2
—
—
—
—
Испытуемые
городские
женщины
старше 55 лет
—
—
7
4
—
2
—
16
10
2
—
4
12
10
—
—
—
—
8
10
—
—
сельские
женщины старше
55 лет
—
20
10
—
—
—
20
—
1
—
4
10
20
—
3
10
—
—
—
—
—
юноши
10
20
20
10
15
—
—
—
6
—
—
—
—
—
—
—
—
17
—
—
10
8
мужчины
старше 55 лет
—
20
—
—
—
—
10
—
—
—
1
1
—
—
1
—
—
—
9
5
3
как у кошки; хитрый, как лиса; глупый, как ишак; привлекательный,
как лебедь; толстый, как бегемот; волосы курчавые, как у ягненка;
тело холодное, как у змеи; голос хриплый, как у ворона; стройный,
как марал (олень); ноги короткие, как у черепахи, ежа; ноги
сильные, как у быка, лошади; голос тонкий, как у мышонка;
стройный, как чинар (дерево); тело легкое, как хлопок; стройный, как
ель, тополь, арча; голова круглая, как арбуз; нос длинный, как
огурец; лицо красное, как гранат.
2. Ко второму типу следует отнести сравнения, основанные на
сопоставлении с вещами и предметами объективной действительности:
рот большой, как галоша, чаша; рот круглый, как перстень; голова
круглая, как мяч; голова большая, как казан (котел); голова
плоская, как диск, как камень; ноги прямые, как линейки; ноги
длинные, как лестницы; нос прямой, как нож, как линейка, как комуз
(национальный музыкальный инструмент); рот большой, как пещера;
нос плоский, как стена; ноги тонкие, как нитки; хрупкий, как
стекло; рука большая, как лопата; рука сильная, как трактор; глаза
черные, как уголь; тело мягкое, как тесто; нос острый, как серп,
118
колышек, шило; нос маленький, как пуговка, как горошина, как
наперсток; волосы черные, как уголь, как сажа, как смола; волосы
длинные, как аркан; лицо белое, как молоко, снег.
3. Тип сравнения, основанный на сопоставлении с явлениями
природы: глаза лучистые, как звезды; глаза голубые, как небо, море,
озеро; лицо красивое, как луна; голос высокий, как эхо; волосы белые,
как снег; тело легкое, как ветер; лицо бледное, как облако; лицо
желтое, как солнце; жизнерадостный, как ручей.
4. Широко распространены у киргизов сравнения со сказочными
героями национального эпоса: голова умная, как у Каныкея;
храбрый, как Чолпонбай; храбрый, как Дуйшанкул; сильный, как Манас;
голос грудной, как у Конурбая; лицо белое, как у Акмоор; рука
большая, как у Бакая.
5. Тип сравнений, основанный на сопоставлении со сказочными
персонажами: голос нежный, как у русалки; рот кривой, как у Бабы-
Яги; величественный, как бог; рука большая, как у циклопа; руки
сильные, как у богатыря; руки маленькие, как у лилипута.
6. Довольно распространены также сравнения, основанные на
сопоставлении с внешними качествами представителей других народов:
глаза маленькие, как у корейцев, монголов; лицо бледное, как у
европейцев; тело черное, как у негра; волосы темные, как у цыган.
7. Сравнения с реальными лицами: голова лысая, как у Котовско-
го; жестокий, как Гитлер; храбрый, как Панфилов; двуличный, как
Троцкий.
8. Сравнения, основанные на литературных реминисценциях: руки
худые, как у Дон-Кихота; жадный, как Плюшкин; эгоистичный, как
Онегин.
9. Сравнения с людьми определенных профессий, определенного
рода занятий: голос громкий, как у артиста; руки сильные, как у
кузнеца; тело гибкое, как у балерины; тело стройное, как у
балерины, как у гимнаста; голос приятный, как у певца; веселый, как
клоун; тело легкое, как у спортсмена; руки мускулистые, как у борца.
Материалы эксперимента позволяют выделить ряд типичных для
носителей киргизского языка сравнений, обнаруживая, таким
образом, национально-культурные особенности образной системы данного
языка. Эти сравнения связаны обычно либо с географическими
особенностями местности: величественный, как Ала-Тоо (горный хребет);
глаза блестящие, как Иссык-Куль (озеро); лицо ясное, как родник;
либо с особенностями растительного и животного мира, заселяющего
данную территорию: нос горбатый, как у беркута; стройный, как
тополь; круглый, как арбуз.
В ряде случаев семантика сравнений связана со спецификой
хозяйственной и культурной жизни данного народа. Примером тому
будут сравнения типа желтый, как чай; волосы длинные, как аркан;
большой, как казан; легкий, как хлопок; голос приятный, как
звуки комуза. Экспериментальные данные дают некоторые основания
для выделения стереотипных сравнений, ставших уже штампами. Так,
все легкое, нежное ассоциируется у киргизов с хлопком, цветком;
все ясное, чистое — с родником, небом, зеркалом; длинное — с доро-
119
гой, лестницей; белое — с молоком, хлопком; холодное — со змеей;
круглое — с арбузом, казаном. Стройная фигура с гордой осанкой
ассоциируется у носителей данного языка с маралом (см. в этой
связи древнюю легенду о возрождении киргизов благодаря матери-
оленихе — Ч. Айтматов. "Белый пароход").
Особо следует отметить сравнения, в основе которых лежат
ассоциации ласки, нежности, чистосердечия: ласковый, как мать;
голос нежный, как у девушки; чистосердечный, как ребенок.
Экспериментальные данные, полученные при исследовании
определений и сравнений в киргизском языке, дают основания для того,
чтобы считать рабочую гипотезу подтвердившейся. Описывая одни и
те же качества человека, испытуемые сравнивают их с разными
реалиями, имеющими прямое отношение к условиям жизни носителей
данного языка, к их культуре, обычаям и традициям, т.е. язык несет
на себе отпечаток духовной и материальной культуры народа.
Наиболее ярко национально-культурная специфика языка проявляется в
сравнениях; в определениях-эпитетах эта тенденция выражена значительно
слабее. Таким образом, именно сравнения представляют собой форму
ценностного освоения мира, фактор внутренней детерминации
поведения.
К ПРОБЛЕМЕ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ СПЕЦИФИКИ
"ЭТАЛОНА" СРАВНЕНИЯ
(на материале английского и русского языков)
Национально-культурная специфика определенной этнической
общности проявляется прежде всего в различных видах деятельности,
при этом «генетически исходной формой для всех видов
деятельности, в том числе и "внутренних" видов, является внешняя
предметная деятельность. Внутренняя деятельность вторична, она
формируется в процессе интериоризации внешней предметной деятельности»
[Давыдов и др. 1982, 62].
Характерные черты предметной деятельности той или иной лингво-
культурной общности находят отражение в различных компонентах
духовной культуры, причем основным средством передачи
этнокультурной информации является язык. Лингвистическое представление
"выступает как побочный источник осмысления реальности" [Бромлей 1983,
170]. Очень показательны в этом отношении сравнительные
устойчивые обороты, которые представляют собой превращенную форму
деятельности, характерной для данной общности, и вскрывают
оценочные эталоны той или иной лингвокультурной общности.
Сравнительные устойчивые обороты уже привлекали внимание
ученых. Например, по наблюдениям СИ. Ройзензона [1968, 127],
такие обороты показывают, с одной стороны, общие характеристики
жизни разных народов, а с другой — особенности их жизни и быта,
отражающиеся в образном мышлении данного человеческого
коллектива. Так, признак "сладкий" выделяется при сопоставлении с
денотатом "сахар" в русском, украинском, английском, монгольском,
хинди и других языках. В то же время признак "тощий" соотносится
120
со следующими денотатами: "тощий как скелет комара" (яп.),
"тощий как высохшая цикада" (вьетнам.), "тощий как лестница" (туркм.),
"тощий как сука с полдюжиной щенят" (индонез.), "тощий как бенберий-
ский сыр" (англ.).
Поставив своей целью выявить национально-культурную специфику
таких эталонов у носителей английского языка, мы провели анализ
устойчивых сравнений типа (as) + adjective + as + noun в сопоставлении
их с адъективными устойчивыми сравнениями русского языка. В
качестве материала для исследования было взято 216 компаративных
фразеологических единиц (КФЕ), выделенных нами из ряда источников
[см. Кунин 1967; Корнеева 1979]. Для сопоставления выделено 94
адъективных КФЕ с союзом как из русских источников [Даль 1913;
Молотков 1967; Олейник, Сидоренко 1971]. В качестве дополнительного
материала отобрано также 36 КФЕ украинского языка из двуязычного
фразеологического словаря [Олейник, Сидоренко 1971].
Мы разделили устойчивые обороты английского и русского языков на
семь семантических групп в зависимости от того, какой признак
положен в основу сопоставления.
1. Сравнения, обозначающие физические характеристики
человека. Среди сравнений этой семантической группы лишь одно
свидетельствует об общности ассоциаций у носителей английского и
русского языков: нем как рыба — as dumb as a fish. В остальных
случаях один и тот же признак приписывается разным объектам. Ср.:
худой как щепка и as thin as a rake. Особенно показательны в этом
отношении зооморфизмы. Например, в сравнениях здоров как бык и
(as) strong as a horse одно и то же качество приписывается различным
животным. Качество "неуклюжий" в русском языке приписывается медведю
(неуклюж как медведь), а в английском языке — щенку (as clumsy as a
puppy). Ср. также: глух как тетерев (пень) — as deaf as an adder
(a post, a stone).
2. Сравнения, отражающие физические характеристики
предметов. Эта группа имеет больше соответствий в сравнениях
обоих языков, например: холодный как лед - as cold as ice; острый
как бритва — as sharp as a razor. Однако не все подобные соответствия
являются полными. Английские традиционные сравнения соотносят
признак "soft" с четырьмя денотатами: butter, silk, velvet, down, причем
последний выражает менее стойкие представления носителей
английского языка по сравнению с ассоциациями silk, velvet, butter. В русском
языке признак "мягкий" соотносится только с одним денотатом — "пух":
мягкий как пух.
Ряд сравнений этой группы имеет основанием разные координаты
в русском и английском языках: твердый как камень — as hard as
nails (a bone, a flint, a stone, iron, the nether, the millstone), плоский как
доска — as flat as a flounder (a pancake, your hand).
Эта семантическая группа является более многочисленной в
английском языке по сравнению с русским. Многие из признаков, на
которых основываются традиционные сравнения английского языка,
не являются компонентами сравнения в русском языке, например:
as big as a parson's barn; as clean as a whistle; as dry as a bone; as loud as thunder,
as long as one's arm.
3. Сравнения, отражающие черты характера людей и их
умственные способности. Для сравнений этой группы в обоих языках
характерно то, что денотатом преимущественно является название
животного, однако одно и то же качество в английском и русском
языках часто приписывается разным животным. Ср.: глуп как сивый
мерин (осел) — as silly as a goose; гордый ка к осел — as proud as a peacock.
Примерами параллельных фразеологизмов могут быть: хитрый как
лиса — as cunning as a fox; мудрый как змий — as wise as a serpent и др.
То, что представители одной культуры выдвигают и подчеркивают
одни свойства животных, а представители другой культуры — иные
свойства, нередко объясняется "мифологическим контекстом":
свойства, которыми наделены животные в мифах, легендах, сказках,
былинах, закрепляются в представлении носителей данной культуры, и
тот или иной признак ассоциируется впоследствии с определенным
животным [см. Левицкий 1983].
Ряд фразеологизмов этой семантической группы соотносит качества
личности с неодушевленными предметами: глуп как пень (печка, пробка),
as firm as a rock, as weak as water, as bold as brass.
В качестве денотата, с которым соотносится признак, может
выступать представитель какой-либо национальности, ср.: пунктуален
как немец, as false as a Scot. Такого рода сравнения являются
отражением социальных стереотипов мышления, отражением
стандартизованных представлений и мнений о представителях других
национальностей.
Для русского языка характерно употребление парных сравнений в
составе поговорок: гол как сокол, а остер как бритва; прост как
свинья, а лукав как змея.
4. Сравнения, характеризующие состояние духа, настроение
людей. В английском языке эта группа сравнений довольно
многочисленна, ср.: as cheerful as a lark; as mad as a March hare; as cross as a
bear; as quiet as a mouse; as melancholy as a cat. В русском языке
сравнений этой группы, построенных по модели "прилагат. + как + сущ.",
очень немного; в указанных источниках обнаружено лишь три примера
таких сравнений: зол как черт, тихий как мышь, беспомощен как
ребенок.
Интересно отметить, что в русском языке для большей части
сравнений этой группы признак не называется, но домысливается,
ср.: как с гуся вода (нипочем, безразлично), как рыба в воде
(уверенный в себе), как в воду опущенный (расстроенный, грустный), как об
стенку горох (нечувствительный) и др.
5. Сравнения, обозначающие цвет, оттенки, интенсивность
света. Эта группа представлена большим количеством
параллельных фразеологизмов, например: черный как сажа (вороново крыло,
уголь, смоль, ворон, ночь, земля) — as black as a crow (a raven, a raven's
wing, a sloe, coal, ebony, ink, jet, soot, thunder, sin, the ace of spades).
(Совпадающие элементы сравнений подчеркнуты.) Наличие общих для
носителей цвух языков эталонов сравнения объясняется тем, что имеет
место почти одинаковое отражение в языке общечеловеческой прак-
122
тики. Такое явление, как снег, известно носителям обеих культур и
адекватно передает качество "белый", отсюда — параллельные
сравнения: белый как снег — as white as snow. Однако для носителей
русского языка денотат "снег" ввиду его большей распространенности
является первой реакцией на качество "белый", хотя существуют и
другие сравнения: бел как лунь (плат, полотно, скатерть, стена). В
представлении носителей английского языка признак "белый" связывается
с большим количеством денотатов, вследствие чего связь "белый —
снег" не является такой же устойчивой, как в русском языке, ср.:
as white as a sheet (ashes, death, chalk, wool, snow, driven snow, milk).
6. Сравнения, отражающие вкусовые характеристики
веществ. Наличие параллельных сравнений в этой семантической группе
объясняется тем, что признак, приписываемый денотату,
действительно является его основным признаком: горький как полынь — as bitter as
wormwood. Ср. также: сладкий как мед, as bitter as a gall, as sour as a lemon,
as sweet as honey (a nut, sugar).
7. Сравнения, выражающие отношения между предметами.
Среди сравнений этой группы в обоих языках можно выделить: а)
сравнения, передающие значение признака прямо: похожи как две кап-
ли воды, as like as two peas; б) сравнения, которые передают смысл,
обратный называемому признаку: похож как гвоздь на панихиду
(не похож), нужен как собаке пятая нога (не нужен), as like as chalk
and cheese (unlike).
Таким образом, анализ адъективных КФЕ английского и русского
языков выявляет существенные различия в эталонах сравнения у
носителей этих языков. Эти различия детерминированы различиями двух
культур (связаны с реалиями, характерными для жизни англичан и
русских, историческими событиями, особенностями природных условий
и традициями этих народов).
Привлеченный нами дополнительный материал (36 сравнений
украинского языка) и сопоставление их с соответствующими сравнениями
русского языка позволяет сделать вывод, что в случае близости двух
культур в качестве эталона сравнения выступает* преимущественно
один и тот же денотат. Ср.: беден как церковная мышь — 6idnuu як
церковна миша, белый как полотно — бхлий як полотно, свободный
как ветер (птица) — вгльний як вгтер (птах).
Вероятно, не все координаты обусловлены особенностями
культуры, некоторые являются следствием языковых особенностей. Прежде
всего следует отметить, что адъективные сравнительные обороты
встречаются в русском языке значительно реже, чем в английском,
тогда как глагольные КФЕ по количеству составляют основу
сравнительных оборотов русского языка. Р.А. Глазырин вслед за А.В. Куни-
ным и Х.Х. Езиевым выделяет денотативный аспект значения КФЕ,
который берется в качестве эталона сравнения, и коннотативный
аспект. "Экспрессивно-эмоциональная окрашенность КФЕ приобретается
не за счет употребления какой-нибудь специальной лексики в составе
сравнительной группы (квалификатора), а за счет особого рода
взаимоотношений между компонентами КФЕ и ее внешним членом" [Глазы-
123
рин 1972, 16]. У адъективных КФЕ квалификатор выполняет только
функцию усиления, поэтому для них характерна в большей степени
тавтологичность ее компонентов.
Семантической сплоченности сравнения и закреплению
определенного эталона сравнения может содействовать явление рифмы или риф-
мических созвучий. Ср.: гол как сокол, as snug as a bug in a rug. В ряде
случаев одно и то же качество в английских сравнениях связывается
с несколькими денотатами, например: as hungry as a hunter (as a hawk, as a
wolf), as slow as a snail (a tortoise). Возможно, более частое соотнесение
качеств hungry, slow с первым из упомянутых денотатов вызвано
явлением аллитерации. Примерами сравнений, содержащих аллитерацию,
могут служить: as Jit as a fiddle; as good as gold; as neat as ninepence;
as pretty as picture. Для русского языка, однако, это явление не стало
сколько-нибудь примечательным. Некоторые сравнения основаны на
каламбурной игре слов или на несовместимости понятий, выраженных
лексическими компонентами, например: as keen as mustard. Это
выражение основано на игре слов keen 'острый' и Keen's mustard 'горчица
Кина' (по названию фирмы).
Таким образом, сопоставление английских устойчивых сравнений
с соответствующими сравнениями русского языка позволяет сделать
вывод о наличии в каждом языке определенной системы точек
отсчета, через которые преломляется все дальнейшее формирование
представлений у носителей соответствующих языков.
О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ
СОВРЕМЕННОГО АНГЛИЙСКОГО РЕЧЕВОГО ПОВЕДЕНИЯ
Интерес к проблемам человеческого общения привел к тому, что
в последние годы появился целый ряд исследований, посвященных
различным аспектам (лингвистическому, лингво-методическому,
социальному, психологическому и др.) языковой коммуникации, а также
проблемам невербальной коммуникации (жестам, мимике и т.д.).
Такие исследования имеют большую познавательную и методическую
ценность, так как дают возможность более точно анализировать
закономерности и особенности развития языка, помогают выявлять
различные факторы экстралингвистического характера, необходимые для
адекватной интерпретации информации, поступающей на иностранном
языке. "Экстралингвистические факторы, влияющие на процесс
формирования коммуникативной способности, имеют несомненную
лингвистическую и культурологическую ценность, поскольку позволяют
наметить пути формирования коммуникативной способности носителя языка
и выявить национально-культурную специфику речевого и неречевого
поведения носителя языка в процессе межкультурной коммуникации"
[Аршавская 1983, 4].
Речевое поведение в том или ином социуме представляет собой
сложное явление, которое требует всестороннего рассмотрения. Мы
предлагаем лишь фрагменты описания некоторых специфических
особенностей современного английского речевого поведения. Попытка
анализа повседневных ситуаций речевого общения, таких, как "Привет-
124
ствие", "Прощание", "Извинение", "Благодарность", которые Л.Л.
Федорова [1980, 18] называет наиболее яркими примерами так
называемого ритуализованного речевого поведения, показала, что изучаемое
явление обладает сложной природой и имеет свои специфические
особенности в данном социуме. Предлагаемая нами схема анализа
достаточно условна; тем не менее она позволяет представить языковые
явления в неразрывной связи с контекстом, составляющим фон
высказывания. Языковые формы и паралингвистические "знаки",
использованные в качестве материала исследования, отбирались по принципу
частотности и стилистической окрашенности, так как наибольший
интерес представляют именно те формы, которые употребляются
наиболее часто и не имеют ограничений в использовании, т.е.
стилистически нейтральны. Анализируемые формы отбирались также по
принципу "соответствия" ("appropriacy") для той или иной ситуации на
основании их использования носителями языка, когда они находятся в
естественном языковом окружении.
Рассмотрим несколько ситуаций повседневнего общения, которые
проигрываются коммуникантами наиболее часто.
Ситуация 1 — "Приветствие"
1. Графическая репрезентация:
а)"нуклеативная" ситуация:
^ На* 11о!;ъ На л Но, Jack!
**Hallo!rsxHallo, Jack!
б) возможное распространение "ядра" ситуации (не является
обязательным) делает приветствие более эмоциональным:
— Glad to see you!
— Nice to see you again!
Универсальной формой приветствия является Hallo. Узус Hallo
настолько широк, что позволяет представителям данного этноса
обходиться, практически, одной формой приветствия. Более того,
использование других приветственных обращений, например, временных
обращений типа Good morning, Good evening может вызвать негативную
реакцию собеседника:
— Доброе утро!
— Вы действительно считаете, что оно доброе?
Можно согласиться с мнением Р. Брауна и М. Форда, что
приветствия, отражающие время, носят более официальный характер, чем
приветствия Hallo, Hi (американский вариант Hallo) [Аршавская 1977,
271]. Сложившееся представление о формуле речевого этикета How
do you do? как стереотипе английского приветствия не совсем верно.
В современном речевом поведении англичан узус How do you do?
ограничивается вполне определенной ситуацией: "Знакомство". Так
незнакомые или малознакомые люди обмениваются им в момент
представления, что составляет обязательный элемент ритуала знакомства.
В общении друзей и знакомых How do you do? не употребляется.
2. Условия протекания коммуникативного акта:
— дистанция между коммуникантами, при которой происходит
общение, обычно составляет 1—3 м, т.е. в пределах хорошей
слышимости без повышения тона. При наличии большего расстояния между
125
коммуникантами вся ситуация характеризуется усилением роли
невербальных средств общения;
— положение коммуникантов: находятся в положении лицом друг
к другу, причем оба или один из них могут сидеть или стоять.
3. Экстралингвистические характеристики:
— "ломаная" интонация приветствия; основной интонационной
моделью будет "понижение—повышение" тона ("fall—rise");
— приветственный жест рукой: правая рука согнута в локте и
поднята на уровне головы или несколько выше, ладонью вперед;
соответствует описанию, предложенному Н.И. Смирновой [1977, 223];
— приветственное "включение" улыбки;
— характерное кинесическое движение "вспышка бровей" ("eye-brow
flash"), отмеченное Е.А. Аршавской [1977, 270];
— ритуал приветствия повторяется и при последующих встречах
в течение дня, но с некоторыми изменениями: в словесном
приветствии имя, как правило, опускается, амплитуда понижения-повышения
тона уменьшается, дистанция между коммуникантами сокращается,
словесное приветствие Hallo произносится тише, как бы между
прочим, приветственный жест рукой отсутствует, "eye-brow flash" и
улыбка остаются;
— речевые действия адресата полностью повторяют или могут
повторять действия адресанта; обычно предпочтение отдается
чередованию форм:
а) — Hallo, Jack! б) — Hallo!
— Hallo! — Hallo, Julia!
Ситуация 2 — "Прощание"
1. Графическая репрезентация:
а) "нуклеативная" ситуация:
Bye-bye!
— See you~%later!
б) возможное расширение "ядра" ситуации:
— Have a good time!
— Have a nice weekend!
Наиболее часто в данной ситуации используются формы Bye-bye и
See you later. Употребление стереотипной в сознании иностранца
формулы Good-bye не подтверждается практикой английского
речевого поведения (ср. употребление приветствий типа Good morning, Good
evening). Разговорный вариант Bye + имя — своего рода показатель
близких, дружеских отношений между коммуникантами. Обращение по
имени "first-name" в английском речевом поведении соответствует
обращению на "ты" в русском речевом этикете22. Именно эта форма принимает
22 Как утверждают Р. Браун и М. Форд, в процессе коммуникации большое значение
имеет прономинальное использование, как индикатор тональности, в пределах
которой реализуется общение. Для большинства индоевропейских языков уровень общения
определяется оппозицией Т — V (ты — Вы, tu - vous, du - Sie,„), В английском
языке эта оппозиция представлена в виде: FN — TLN ("first-name" — "title + last name")
[Brown, Ford 1961, 375]. Добавим, что уровень "first-name" является основной
тональностью общения в английском речевом поведении и соответствует норме
разговорного этикета.
126
после себя возможные дополнения типа Have a good time, Have a nice
weekend как подтверждение дружеского расположения адресанта.
Сказанное в полной мере относится и к сочетанию Hallo + имя.
Интересно отметить окказиональное использование Hallo в качестве
этикетной формулы прощания. Разговорные формы Cheerio, Cheers
употребляются реже, преимущественно среди молодежи (ср. рус. приветик,
покедова),
2, Условия протекания коммуникативного акта:
— дистанция между коммуникантами обычно составляет 1—3 м;
— положение коммуникантов: оба находятся в положении лицом
друг к другу, оба или один из них могут стоять или сидеть.
3. Экстралингвистические характеристики:
— характерная "ломаная" интонация для словесного прощания
Bye-bye;
— ритуал прощания может дополняться жестом, описание
которого полностью совпадает с жестом приветствия. Для сравнения
приведем наблюдение Н.И. Формановской [1982г, 90] относительно
русского разговорного этикета: "Контактному прощанию собеседников
обычно сопутствуют жесты. Они в целом соотносительны с теми,
которые применяются при приветствии".
— "включение" улыбки также можно отнести к числу элементов
ритуала прощания; улыбка может сопровождаться или заменяться
"eye-brow flash" и легким наклоном головы или легким поклоном;
— при использовании формулы Bye-bye речевые действия адресанта
и адресата могут совпадать, т.е. Bye-bye адресанта встречает Bye-bye
адресата, причем ответная реплика воспроизводит интонацию реплики-
стимула, но тоном выше. Часто реплика адресата будет более
распространенной, чем реплика-стимул, например; Bye, Jack, See you later
или Bye, Jack, Have a good time, В свою очередь пожелания типа Have
a good time уже требуют словесного выражения благодарности —
Thank you.
Вряд ли можно принять оценку формулы Bye-bye, ее узуса авторами книги "Современный
английский речевой этикет** [Ступин, Игнатьев 1980, 12] как реплику, ограниченную в
употреблении, используемую в обращении взрослых к детям, среди детей, в
приятельской женской среде. Если говорить о современном английском речевом поведении,
то именно Bye-bye будет наиболее распространенным речевым стереотипом для всех
членов языкового коллектива, обслуживающим ситуацию "Прощание".
Ситуация 3 — "Извинение"
1. Графическая репрезентация:
^So/i rryl (f\/Sorry!)
I'm ^sosrrryi; (- Гтъ sorry!)
В английском речевом поведении для выражения собственно
извинения используются формы Sorry, I'm sorry, причем гораздо чаще,
чем рус. извините, простите. Налицо элемент национальной
специфики речевого поведения. У англичан принято извиняться по малейшему
поводу. Например, водитель транспорта извинится за то, что он
спешит и не может пропустить пешехода; кассир в магазине извинится
за то, что не сразу найдет мелочь для сдачи, и в свою очередь
извинится покупатель, если для оплаты недорогой покупки предлагает
крупную банкноту. Подобных примеров можно привести множество.
127
Вам показалось, что вы мешаете кому-то пройти, нечаянно кого-то
толкнули, наступили на ногу и т.д., или вас толкнули, вам
наступили на ногу, нечаянно, разумеется, и вы произносите (обязаны
произнести) как слова заклинания Sorry, I'm sorry. Sorry говорится очень
быстро, негромко, но четко, как бы выстреливается в адресата или
даже без адресата. Если повод для извинения более серьезный, т.е.,
по нашим понятиям, он просто существует, говорящий предпочтет
форму Гт sorry - простите, пожалуйста; извините, ради бога; ой, прости-
те и т.д.
Форма Excuse me — это 'простите, извините' при обращении к
собеседнику. Узус Excuse me в основном ограничивается вежливыми
просьбами, вопросами, например: Excuse me, could you tell me the time, please?
'Простите, Вы не скажете (не могли бы сказать), который сейчас
час?'. Кроме того, существует ряд вполне конкретных случаев, когда
использование Excuse me будет предпочтительным: a) Excuse my back
'Извините, что стою к Вам спиной'; б) если вы чихнули,
кашлянули в присутствии другого человека и т.д.
Beg your pardon; Pardon соответствуют рус. Простите, что Вы
сказали, я не расслышал. Возникает вопрос, почему применительно к
данной ситуации не упоминается формула / beg your pardon,
отмеченная в большинстве учебников и учебных пособий, где сообщаются
хотя бы самые общие сведения о языковых формулах повседневного
речевого общения [Серафимова и др. 1974]. (Объем данной работы
позволяет рассматривать примеры только наиболее употребительных
формул или их наиболее употребительных вариантов; формулы,
анализируемые нами, представлены в таком виде, в каком они
реализуются в потоке живой речи.) Описательно, названная формула выглядит
именно так, как она представлена в учебных пособиях, но в потоке
речи местоимение '/обычно опускается. В практике повседневного
общения языковые формы, обслуживающие это общение
трансформируются носителями языка таким образом, чтобы сделать их
максимально удобными для многократного повторения.
Что же касается приведенной формулы, отметим, что ее
нередуцированная полная форма может передавать отношения весьма
далекие от "извинения": "Не понимаю, что Вы хотите этим сказать?"
или "Ну-ка, повтори!"
2. Условия протекания коммуникативного акта:
— расстояние между коммуникантами очень небольшое, находятся
рядом; извиняться на расстоянии — неприлично;
— положение коммуникантов: лицом друг к другу; обычно оба стоят.
3. Экстралингвистические характеристики:
— в отличие от ситуаций 1, 2 интонационный "рисунок" ("pattern")
фраз в ситуации "Извинение" имеет более выраженное падение тона,
чем подчеркивается категоричность сказанного. Английское речевое
поведение, как известно, не допускает категорического тона,
категорических утверждений, так как это считается невежливым по
отношению к собеседнику. Основным интонационным рисунком обращенной
речи является "вопросительное" повышение тона в конце предложения,
которое служит своеобразным приглашением к продолжению беседы,
128
апеллирует к собеседнику, выражает заинтересованность в его мнении,
оценке фактов, явлений и т.д. Но в данном случае адресант
интонационно утверждает, признает допущенную им неловкость,
бестактность, и признание своей "вины" сообщается им как факт, не
подлежащий сомнению. Различные невербальные средства, такие, как
улыбка, пожимание плечами, разведение рук, прижимание ладони к груди
и др. усиливают значение словесных форм. Эти средства
используются индивидуально, в зависимости от характера ситуации,
взаимоотношений коммуникантов, их социального положения, образования и пр.
Невербальные средства общения соотносятся прежде всего с формой
Гт sorry.
— речевые действия адресата: а) когда Sorry относится скорее к
этикетному выражению вежливости, чем собственно извинению, речевые
действия коммуникантов сводятся к обмену репликами: Sorry - Sorry;
б) Гт sorry адресанта вызовет It's all right 'Все в порядке, не
волнуйтесь, пожалуйста' — и ответную улыбку адресата в сочетании с др.
невербальными средствами общения.
Ситуация 4 — "Выражение благодарности"
1. Графическая репрезентация:
\ Thank yf you!
Thank you very ^ much!
Основная, наиболее употребительная словесная форма, которая
служит в английском речевом поведении для выражения благодарности,
общеизвестна: Thank you. Варианты Thank you и Thank you very much
соотносятся примерно так же, как Sorry и Гт sorry и имплицитно
показывают переход от этикетной вежливости до выражения
признательности. Интонационное оформление этих формул соответствует тому
значению, которое они передают, и падение тона в конце фразы
Thank you very much позволяет говорить о повышенной вежливости,
большей эмоциональной насыщенности по сравнению с Thank you.
Разговорный вариант Thanks a lot, как правило, не редуцируется до
Thanks. Редукция словесной формы компенсируется усилением
неречевых форм общения, таких, как улыбка, наклон головы или кивок
головой, "eye-brow flash", поднятие правой руки ладонью вперед и
др. Очевидно, социальная функция выражения благодарности в
сознании англичан несовместима с употреблением редуцированных форм.
8 связи с этим интересно отметить сленговый вариант Thank
you - Та [ta:].
2. Условия протекания коммуникативного акта:
— расстояние между коммуникантами небольшое, находятся рядом;
благодарить, как и извиняться, не принято на расстоянии;
— положение коммуникантов: лицом друг к другу, оба стоят или
сидят, или один стоит (адресант), а другой сидит (адресат).
3. Экстралингвистические характеристики:
— интонационный "рисунок" фразы: а) характерная "ломаная"
интонация для Thank you с повышением тона в конце; б) падение тона
в конце фразы Thank you very mach выражает примерно следующее:
"Большое Вам спасибо, я действительно очень благодарен";
— используемые в данной ситуации невербальные средства общения:
9 Зак 2074 129
улыбка, наклон головы, "eye-brow flash", поднятие правой руки ладонью
вперед и др. Невербальные средства дополняют словесные формы,
наиболее экспрессивными являются улыбка и характерный жест рукой.
Значение улыбки здесь так же важно, как и в ситуации —
"Приветствие". Видимо, в отдельных случаях улыбка может полностью,
замещать словесные формы.
"Выражение благодарности" — одна из ситуаций, которая
подобно "Извинению" реализуется наиболее часто в повседневном
общении. Реакция адресата на этот стимул имеет свою "этикетную"
основу, определяемую правилами речевого поведения в обществе.
Правила вежливости требуют от адресата ответа на выражение
благодарности, который он посылает в виде сигналов Welcome, You're
welcome, It's all right, That's all right; в потоке речи It's и That's
практически, не различаются. Смысл сказанного — "Рад был Вам помочь,
не стоит благодарности" — подтверждается улыбкой. Интересно
отметить "этикетную" редукцию ответной реплики You're welcome до
Welcome; таким образом адресат дает понять, что оказанную услугу
он рассматривает как нечто вполне естественное, не стоящее
внимания. Не в характере англичан говорить, даже упоминать об
оказанной услуге, поэтому "неумеренное" выражение желания быть
полезным, в ответ на благодарность, выглядит как признание собственных
заслуг. Если для выражения благодарности формула Thank you very
much не только широко употребляется, но и отличается повышенной
вежливостью, то развернутая ответная реплика You're most welcome в
повседневном общении встречается крайне редко.
Мы рассмотрели несколько ситуаций повседневного общения, в
которых наиболее ярко проявляется национально-культурная специфика
речевого и неречевого поведения. Коммуникативные единицы,
составляющие содержание семантико-тематических групп, обозначенных как
"Приветствие", "Прощание" и т.д., выполняют функции установления,
поддержания и завершения контакта в процессе коммуникации, и в
значительной степени определяют характер общения, его особенности
в данном социуме. При исследовании такого сложного явления, как
речевое поведение приходится сталкиваться с различными факторами,
среди которых особое место занимает человеческий фактор, так как
процесс коммуникации предполагает прежде всего наличие участников
коммуникативного акта — адресанта и адресата. "В речевом этикете
ярко, возможно, ярче, чем в других функционально-семантических
микросистемах, проявляется "человеческий фактор", принцип
антропоцентризма, что связано со спецификой ситуативной, семиотической,
грамматической, семантической природы единиц. Именно поэтому так
важно моделирование учебной ситуации речевого этикета с особым
учетом позиций адресанта и адресата" [Формановская 1982t, 4],
Этот фактор является тем ключевым моментом, который
объединяет усилия лингвистов, психологов, социологов в изучении данной
проблемы, но попытки его всестороннего рассмотрения встречают и
наибольшие трудности в работе. Даже самое полное описание вряд ли
может передать все многообразие всевозможных оттенков, нюансов
человеческого общения. "Механизм функционирования человеческого
130
общения достаточно сложен. Говоря слово "сложный", мы имеем в виду
не запутанность психологических связей, не непонятность слов,
высказываний, порой приводящих к непониманию, а ту поистине
поразительную множественность разноплановой информации, которая,
сосуществуя во времени, передается от человека к человеку** [Николаева
1969, 47]. Приведем еще одно высказывание по этому поводу:
"В личности, вернее в ее речевой и неречевой деятельности,
реально опредмечиваются, завершаются многочисленные процессы
социализации индивида*' [Тарасов 1977, 41].
Изучение современного английского речевого поведения имеет
большое теоретическое и практическое значение. Во-первых, Англия — это
страна с богатыми культурными традициями, что дает возможность
исследовать языковые явления в плане диахронии, опираясь на
многочисленные письменные источники. Во-вторых, как языковая общность
английский этнос сложился и оформился достаточно давно, и это
открывает большие возможности для сопоставительного анализа
вербальных и невербальных средств общения в данном социуме.
Использование и соотношение этих двух типов человеческого общения в
известной степени обусловливает национально-культурную специфику
речевого поведения; и именно на примере английского речевого
поведения интересно проследить закономерности и особенности, которые
характеризуют эти два основных типа общения. Как отмечает СВ.
Неверов, "в тех странах, где смешались разные культуры... люди в
процессе коммуникации привыкли прибегать к логике выражения, и языку
повседневного общения отведено там мало места. В стране же... где
представлена единая культура... этот язык играет большую роль.
Впитавшие с детства элементы этой культуры люди, бессознательно
посылают и принимают массу сигналов невербальных средств
коммуникации и понимают друг друга с полуслова" [Неверов 1977, 334].
Адекватное описание национального речевого поведения имеет
важное значение и в методическом плане, осоебнно когда речь идет
о коммуникативном обучении иностранным языкам, т.е. таком
направлении в методике, которое ставит целью обучение не только
грамматическим формам, но, прежде всего, общению на иностранном
языке. "Коммуникативный принцип преподавания русского языка как
иностранного предполагает не только обучение разным видам
речевой деятельности, активной речи на русском языке при знании
законов построения и употребления коммуникативных единиц, при умении
продуцировать свободные высказывания и репродуцировать
устойчивые формулы, но и понимание законов общения на языке" [Фор-
мановская 1982i, 3]. Сказанное в полной мере относится и к
изучению английского языка как иностранного.
Предложенный нами анализ языковых форм общения в сочетании
с невербальными формами общения позволяет сделать выводы
относительно некоторых специфических особенностей современного
английского речевого поведения:
— как правило, общение происходит, когда коммуниканты
находятся на небольшом друг от друга расстоянии (обычно 1—3 м),
т.е. в пределах хорошей слышимости ровного, без повышения тона.
131
Увеличение дистанции между коммуникантами активизирует
невербальные формы общения (улыбка, "eye-brow flash", жесты, наклон
головы и др.);
— при контактном общении коммуниканты чаще всего находятся
в положении лицом друг к другу, могут стоять или сидеть;
— интонация английского предложения играет чрезвычайно важную
роль в речевом поведении в качестве элемента общения; вряд ли
будет преувеличением назвать интонацию английского предложения
одной из основных, если не главной, экстралингвистических
характеристик речевой коммуникации, которая в полной мере отражает
национально-культурную специфику английского речевого поведения.
К сожалению, общепринятые символы обозначения интонации в
английском предложении не дают полного представления о том, как
англичане произносят, точнее "выпевают" фразы в разговоре.
Многократное использование этикетных формул в стереотипных ситуациях
создает своеобразный интонационный стереотип или норму,
отступления от которой изменяет для адресата смысл сказанного.
Социальная функция интонации в английском предложении важна еще и
потому, что она выступает в роли важного критерия оценки "свой" —
"чужой", так как именно естественность, правильность интонации
в той или иной ситуации отличает носителей языка от
англоязычных иностранцев.
В качестве основной интонационной модели для ситуаций
повседневного общения можно выделить "понижение — повышение" тона.
Предположительно именно интонационная модель типа "fall—rise"
объясняет наличие в практике общения распространенного кинесиче-
ского движения "наклон головы" или "кивок головой" как
результат неосознанного репродуцирования интонации на невербальном
уровне:
— использование интонации для выражения эмоций, чувств,
настроений и т.д. свидетельствует о наличии развитой,
высокоорганизованной микросистемы английского речевого поведения, а также о
высокой культуре речевого общения;
— улыбка, которая часто сопровождается характерным движением
"eye-brow flash", придает общению дружеский, доброжелательный
настрой; причем речь идет всего лишь о норме общения, и мы не
вправе говорить здесь о повышенной эмоциональности общения.
Англичане улыбаются не от избытка чувств, а потому что так
принято; улыбка — это символ приветствия, благодарности, извинения
и вместе с тем еще что-то свое, неповторимо английское.
Вероятно, "правильной" улыбке, как и правильной интонации, как и
произношению надо учиться;
— улыбка и приветственный жест рукой, без сомнения,
наиболее заметные проявления английского неречевого поведения во всех
отношениях. Их широкий узус позволяет говорить об этих паралинг-
вистических знаках, как об универсальных элементах английского
невербального поведения, которые в отдельных случаях могут даже
замещать словесные формы;
132
— наличие развитой и высокоорганизованной языковой знаковой
системы, которая полностью удовлетворяет потребности
человеческого общения, в значительной степени ограничивает возможности
использования невербальных средств в процессе коммуникации. В
целом, набор этих средств весьма ограничен, и они имеют
второстепенное значение, дополняя, усиливая или, наоборот, смягчая смысл
сказанного. "Исследование коммуникативного процесса может идти
только по пути рассмотрения вербального поведения человека во
взаимодействии с самыми разнообразными паралингвистическими
средствами при условии, что язык как единственно глобальная
манифестация всей разумной познавательной деятельности человека является
доминирующим средством в системе человеческой коммуникации"
[Колшанский 1975, 215].
Если существует определенное соотношение между вербальными и
невербальными средствами в процессе коммуникации, то в
повседневном общении англичан оно будет выражено максимальным значением
для лингвистических форм и минимальным значением для паралинг-
вистических знаков, что также составляет специфическую особенность
речевого поведения в данном социуме. В качестве наиболее
употребительных паралингвистических знаков следует отметить: интонацию,
улыбку, приветственно-прощальный жест рукой, "eye-brow flash",
наклон головы и др.;
— в целом набор речевых формул и паралингвистических знаков
для ситуаций повседневного общения будет весьма ограниченным, но
их употребление в данных ситуациях будет стабильным;
— коммуниканты, адресант и адресат, участвуют в общении
одинаково активно. На примере приведенных выше ситуаций видно, что,
когда общение характеризуется интенсивным использованием
стереотипных клишированных выражений (в этом случае особенно), анализ
диалогической речи отмечает равные возможности как для
отправителя информации, так и для получателя. В условиях более
широкого контекста эта тенденция проявляется вполне определенно:
адресат, даже в момент получения информации, активно участвует в
процессе коммуникации,посылая оценочные сигналы эмотивного
характера (удивление, одобрение, сочувствие и проч.) относительно
получаемой информации; как правило, эти сигналы реализуются в виде
междометий, восклицаний, различных "шумов" ("noises") и т.д.
Своевременная (!) реакция адресата является необходимым условием
поддержания контакта; адресат не может быть пассивным реципиентом,
если мы говорим об английском речевом поведении;
— одинаковый статус адресанта и адресата в процессе общения
подчеркивает социальное равенство партнеров; словесные формы,
использующиеся в ситуациях повседневного общения не могут служить в
качестве признака различных социальных групп, например, житель
города — деревни, мужчина — женщина, старый — молодой,
образованный — необразованный и т.д.;
— используемые языковые формы и паралингвистические знаки
подчеркивают уважительное, предельно вежливое отношение
адресанта к адресату и наоборот; вместе с тем основной тональностью
133
общения для знакомых, друзей будет "ты"-общение, которое
соответствует обращению по имени — "first-name";
— на наш взгляд, заслуживают внимания две тенденции,
проявляющиеся в современном английском речевом поведении: 1) создание
и интенсивное использование речевых штампов, стереотипов для
ситуаций повседневного общения; 2) тенденция к индивидуализации,
которая проявляется в том, что коммуниканты стремятся "оживить"
стереотипные формулы общения, придать им более эмоциональное,
доверительное звучание; для этой цели используются различные
приемы, например, коммуниканты избегают повторения одинаковых форм,
смысл сказанного выделяется с помощью различных паралингвисти-
ческих средств (мимика, жесты и т.д.).
Настоящее исследование далеко не исчерпывает широкого круга
проблем, связанных с различными аспектами английского речевого
поведения, скорее только намечает их. Всестороннее рассмотрение
этого вопроса, вызванное его актуальностью, настоятельно требует
более серьезных и глубоких исследований.
ДВУЯЗЫЧИЕ КАК ОСНОВНАЯ ОСОБЕННОСТЬ
РЕЧЕВОГО ПОВЕДЕНИЯ ПАРАГВАЙЦЕВ
В последние годы вопрос о национальных особенностях
испанского языка в различных странах Латинской Америки
рассматривался достаточно широко как в работах, посвященных отдельным
странам, так и в обобщающих трудах Г.В. Степанова [1963; 1976; 1979].
В настоящее время наличие национальных вариантов испанского
языка в каждой испаноязычной стране Латинской Америки уже не
подлежит сомнению. Особенности коммуникативного поведения
латиноамериканцев разных стран не менее характерны и отличны друг от
друга.
Многочисленные нации и народы, населяющие Южную и
Центральную Америку, никак не укладываются в тот стереотип
"латиноамериканца" — импульсивного, с богатой мимикой и бурной
жестикуляцией, — который сложился у европейцев. Подобный тип
коммуникативного поведения характерен, в основном, для жителей
Центральной Америки23, особенно в районах с сильным этническим
африканским элементом. Этому типу резко противопоставлен другой,
который можно было бы условно назвать "южноамериканским" и
который характеризуется такими чертами, как спокойный,
умеренный темп речи, сдержанность или почти полное отсутствие
жестикуляции, сопровождающей речь, более чем скромная мимика.
Интересно отметить, что подобное противопоставление можно заметить и
среди жителей одной страны (например, Мексики) в зависимости от
расовой принадлежности. "Южноамериканский" тип поведения свойствен
латиноамериканцам индейского происхождения и метисам, к которым
относятся и парагвайцы.
23 Сюда же относим и Кубу, жители которой являются наиболее характерными
представителями этого типа.
134
Вопрос об образовании парагвайской нации достаточно широко
освещен в советских и зарубежных исследованиях [Альперович 1964;
Крейдт 1964; Handbook... 1950; Service 1954; Rosenblat 1954], так же
как и вопрос о причинах становления и сохранения парагвайского
двуязычия [см. Saguier 1975; Rubin 1968]. Во всех этих работах
постоянно подчеркивается, что, в отличие от других стран Латинской
Америки (Боливии, Гватемалы, Мексики, Перу и др.), где индейские
языки сохраняются в качестве единственного средства общения для
значительной части населения (индейцев), в Парагвае на индейском
языке гуарани говорит метисное население, часть которого
одновременно владеет и испанским в той или иной степени24. В данной работе,
посвященной особенностям коммуникативного поведения
парагвайцев, мы коснемся только того, что связано с двуязычием, т.е. с
обусловленностью выбора языка в той или иной ситуации25.
Относительно характера этого двуязычия существуют
противоположные мнения. Американская исследовательница Дж. Рубин [Rubin 1968,
115] после двухлетнего пребывания в Парагвае пришла к выводу о
том, что выбор языка осуществляется достаточно свободно, и что
языки испанский и гуарани не находятся в отношении
дополнительного распределения ни по одной из предложенных автором
характеристик (отношение к языку, способ приобретения и степень владения,
стабильность, употребление). X. Рона считает, что потребность б
употреблении испанского языка ограничивается официальной сферой
[Rona 1966, 285], и на основании этой работы Г. В. Степанов
характеризует языковую ситуацию в Парагвае как "близкую к диглос-
сийной" [Степанов 1976, 142].
Действительно, при кажущейся свободе выбора существует
достаточно жесткая система употребления испанского и гуарани, которая
определяется рядом факторов. Парагвайские лингвисты не раз
указывали на то, что для правильного поведения в обществе
необходимо владеть обоими языками и знать, в каких ситуациях их
употреблять [Philipson 1950, 187].
Одним из факторов, влияющих на выбор языка, является
содержание, т.е. тема или предмет разговора. В своей статье X. Рона
приводит следующий пример. Элементарную фразу Корень из 4 есть 2
не смог перевести на гуарани ни один из опрошенных им людей.
"Любой парагваец считает, что он может говорить на гуарани о
любом предмете, однако, лишь только речь заходит о серьезных
вещах, он переходит на испанский, часто не замечая этого, или же
говорит на гуарани, но его речь усеяна испанскими словами. Это
и есть jopara (т.е. "смесь". — Д.Ф-) на высшем уровне". И далее:
"Усилия Академии26 и других институтов, направленные на расшире-
24 По переписи 1962 г. на гуарани говорит 95,4% населения, на испанском — 53,8%.
Данные приводятся в двуязычном журнале "Nemity" — 1977 г., N 1, август, с. 15 (Asunci6n).
23 Материалом для этой работы послужили письменные источники: художественные
произведения парагвайских авторов, немногочисленные работы по парагвайскому
двуязычию, печатная продукция страны (художественная литература, газеты, журналы,
сборники популярных песен и пр.)
26 Имеется в виду Академия языка и культуры гуарани в Асунсьоне, созданная в 1942 г.
на базе общества "Culture guarani" ("Культура гуарани").
135
ние продуктивности гуарани7, не встречают поддержки со стороны
среднеобразованных парагвайцев, которые предпочитают вставлять
испанские слова в середину фразы на гуарани, или просто
переходить на испанский в любых затруднительных случаях" [Rona 1966, 289].
Эта "смесь" типична для современного общенародного разговорного
языка парагвайцев и встречается в таких письменных формах, как
реклама, листовки политического и сатирического содержания,
сборники популярных песен, личные письма.
Парагвайский писатель А. Роа Бастос приводит точку зрения
лингвиста Б. Мельи, который считает, что в городах очень сильна
тенденция к испанскому монолингвизму, и называет языковую
ситуацию в Парагвае сельско-городским двуязычием. Кроме того, он
отмечает наступление испанского на деревню, связанное с процессами
урбанизации [см. Бастос 1977, 68]. О росте числа билингвов за счет
приобщения к цивилизации деревенского населения неоднократно
упоминается и в книге Дж. Рубин [Rubin 1968, 10]. В той же статье
А. Роа Бастос приводит следующее высказывание Б. Мельи: "Есть
ряд сфер, доступ в которые закрыт для говорящего на гуарани,
поскольку никто не услышит там его голоса. Более того, он даже
не сможет сформулировать что-либо в этих сферах, поскольку лишен
соответствующих лингвистических средств самовыражения. Так, если,
скажем, представить приобщение говорящего на гуарани к миру
новейшей техники, следует признать, что в этом случае его язык будет
наводнен таким количеством неологизмов, что это неизбежно
приведет к фактическому исчезновению гуарани" [Бастос 1977, 68]. Таким
образом, распространение испанского языка не связано с вытеснением
гуарани, но с расширением коммуникативных потребностей населения,
вызванных новым образом жизни, появлением новых тем. И в этом
смысле мнение А. Роа Бастоса о том, что "испанский и гуарани
существуют параллельно, не дополняя друг друга" [Там же, 51] не
противоречит высказыванию X. Роны о том, что "Парагвай — не
двуязычная, а гуараниязычная страна, где испанский употребляется по
необходимости на уровне управления, образования и крупной
торговли из-за неприспособленности родного языка. Этот второй язык
(испанский) изучается всеми членами верхних слоев общества и теми
из нижних слоев, кто не может избежать контакта с официальными
институтами, и только в объеме, необходимом для этого контакта"
[Rona 1966, 285].
Из приведенных выше высказываний выявляется и другой^фактор,
влияющий на выбор языка, — социальный. "Испанский язык для
парагвайцев — это выходной костюм, который надевается в
торжественных случаях", — эта мысль, по-разному выраженная, не раз
повторяется в работах по парагвайскому двуязычию. Действительно, в
ситуациях официального общения следует говорить по-испански.
Вежливое обращение (детей к родителям, приглашение на танец,
подчиненных к начальству и т.п.) также предполагает употребление испан-
2 X. Рона имеет в виду такие явления, как создание неологизмов и калек, например,
Univcrsidad 'университет' — aranduroga 'дом мудрецов, образованных".
136
ского языка. Таким образом, всякое поведение, связанное с нормой,
правилами вежливости, ритуалом (речи, собрания, заседания и проч.)28
ассоциируется с испанским языком. Это происходит не только в силу
исторической традиции, но также и потому, что понятие "языковой
нормы" у парагвайцев относится только к испанскому языку. Даже
образованные парагвайцы являются только "наивными" носителями
гуарани. Гуарани в Парагвае, выполняя разделяющую, объединяющую
и престижную функции, "пока еще не имеет функции системы отсчета"
[Хаймс 1975, 247], т.е. не нормирован, не имеет стандартной
общепризнанной грамматики. Многочисленные попытки создания ее
ориентируются на образец испанской грамматики, и поэтому редко бывают
удачными29.
Традиционное и этикетное употребление испанского в
официальной ситуации и гуарани в неофициальной может сознательно
нарушаться в различных целях. Так, если обратиться к другу в
неофициальной обстановке по-испански, это может быть расценено, как
проявление обиды или высокомерия. В такой официальной ситуации, как
церемония получения дипломов или аттестатов, выпускникам
полагается произнести соответствующую речь. Многие из них предпочитают
произнести эту речь на гуарани, не всегда по причинам плохого
знания испанского. Нарушение речевого этикета в этом случае вызвано
желанием обратить на себя внимание и может свидетельствовать либо
о желании продемонстрировать свой национализм, хорошее знание
гуарани, либо о пренебрежении общепринятыми нормами, т.е. в любом
случае оно маркировано.
Хорошее знание гуарани чрезвычайно редко и ценится высоко.
Искусство красноречия на гуарани процветает, в основном, в церкви.
"Проповедник покорял слушателей еще и тем, что говорил на
превосходном гуарани, на котором говорили во времена Монтойи"30
[Бастос 1967, 54].
Отношение к испанскому как к "правильному" языку проявляется,
в частности, в особом внимании к произношению. По наблюдениям
Б. Мальмберга[Ма1тЬе^ 1974, 259], испанское произношение в
Парагвае характеризуется традиционностью и ориентацией на
пиренейские орфоэпические нормы (противопоставление /у/ — /11/ и /b/ — /v/)
в отличие от повсеместного латиноамериканского "yeismo" (т.е.
неразличение фонем /11/ и /у/) [Степанов 1963]. Помимо этого следует
отметить очень замедленный темп испанской речи парагвайцев,
который они сами объясняют необходимостью мысленно переводить с
гуарани [Rona 1966, 285]. Испанская речь парагвайцев не спонтанна.
Даже такой крупнейший мастер современной латиноамериканской ис-
паноязычной прозы, как А. Роа Бастос, признается, что ему трудно
писать по-испански, так как приходится мысленно переводить с гуарани.
28 Это не относится к чтению проповеди и отправлению церковных служб, но вопрос
об отношении церкви к языку гуарани может стать предметом самостоятельного
исследования и здесь рассматриваться не будет.
29 Характеристика существующих грамматик гуарани приводится в работе
[Климов 1977, 11].
30 Монтойя, Антонио Руис де (1585—1652) — член ордена иезуитов, проживший в
Парагвае 30 лет и один из первых составивший грамматику и словарь гуарани (1642 г.).
137
Часто песни на испанском включают кальки с наиболее
характерных и традиционных образов поэзии гуарани, например: Kera yvoty —
устойчивое поэтическое словосочетание 'заветная мечта', букв,
'цветок мечты, цветущая мечта', встречаются в испанских текстах как
sueno en flor или florecientes ilusiones, т.е. букв, 'мечта в цвету,
цветущие мечты', а не в идиоматичном переводе.
Таким образом, высказывание о том, что "современный гуарани
есть индейский язык, выражающий европейское сознание" [Suarez, Gre-
gores 1967, 7] верна лишь для части текстов
(общественно-политического содержания, отчасти бытовых). Что же касается поэзии,
то здесь мы замечаем обратное явление: недостаточное владение
испанским языком не позволяет парагвайцам выразить по-испански все те
оттенки чувств и мыслей, которые они с легкостью выражают на
родном гуарани31.
Если переход на испанский язык наблюдается всякий раз,
когда на гуарани не находится подходящего слова, переход на
гуарани происходит для более точного выражения мысли, более образной
характеристики32.
Из сказанного можно заключить, что в Парагвае в пределах одной
культуры существует сложная взаимозависимость между испанским и
гуарани, каждый из которых "закреплен за определенными ситуациями
и функциями" [Хаймс 1975, 90]. Анализ употребления этих языков имеет
значение для характеристики личности, статуса говорящего и образа
его мыслей. Современная ситуация двуязычия и двукультурия в
Парагвае типологически сходна с двуязычными ситуациями в Западной
Европе и России в период становления в этих странах национальных
языков и литератур.
ФРАГМЕНТЫ РЕЧЕВОГО ЭТИКЕТА АБХАЗОВ
В абхазском этикете33 застольный этикет является одним из
компонентов (правда, немаловажным) изощреннейшего и в деталях
разработанного этикета абхазов (aricyapa), должным образом еще не изученного.
Аг\суара можно определить как совокупность морально-этических
норм и правил поведения, охватывающих все формы общественной
жизни абхазов и сложившихся в результате длительного
исторического процесса развития народа. Аг\суара — это стиль жизни каждого
абхаза, который сопровождает его с рождения до самой смерти. О
значении категории ацсуара в жизни народа дают некоторое
представление многочисленные речения, содержащие данный термин. Ср.
стандартные фразы в тостах: Хрщуара анцэа иумырзын 'Наш апсуара,
31 Другой вариант — поэзия, подражающая испанским образцам, ориентирующаяся
на испанскую традицию — поэзия Э. Ромеро, X. Корреа, Герреры и др. [см.: Guerrera
1952].
32 Даже если весь текст (или речь) идет по-испански, клички, прозвища, бранные
или ласковые слова, т.е. все, относящееся к эмоциональной и национальной сферам, будет
вставлено на гуарани.
33 Материалы собирались в Бзыбской Абхазии. Приносим искреннюю благодарность
знатокам абхазского этикета К.С. Шакрылу, М. Гуажба, В. Арнауту и другим за
консультации.
138
боже, да не утеряй!', Упсуара уагымзааит 'Да не иссякнет твой ап-
суараГО недойстойном поступке говорят: ацсуара иатэым 'не
принадлежит (т.е. чужд) апсуара' и т.п.
Сложная система регулирования поведения, весьма значительная
формализация его и сложившиеся стереотипы продолжают сохранять
огромное значение и в жизни современных абхазов. С детства
воспитываются они на кодексе апсуара. Система эта не давит на человека,
а, напротив, позволяет ему верно ориентироваться в самых
разнообразных жизненных ситуациях и принимать оптимальные для данной
ситуации решения. Тем самым резко снижается количество возможных
стрессогенных ситуаций, что весьма благоприятно сказывается на
моральном климате коллектива [Бенет 1982, 209].
Этнографическое описание абхазского застолья можно найти в
работах Н.С. Джанашия [1960], Г.Ф. Чурсина [1956].Е.М. Шиллинга [1926]
и др. Наиболее подробное этнографическое описание застолья и
связанных с ним церемоний принадлежит Ш.Д. Инал-ипа [1965; 1978].
Авторы не имели возможности ознакомиться с книгами Б.Х. Бгаж-
нокова "Очерки этнографии общения адыгов". Нальчик, 1983 и
Ш.Д. Инал-ипа "Очерки об абхазском этикете". Сухуми, 1984, так как
данная работа была написана ранее).
Отметим наиболее важные категории апруара.
Анамыс/аламыс — чрезвычайно важная категория, нередко
приближающаяся по содержательному объему и значению к ацсуара.
Это — совесть человека, его личный моральный кодекс, то
внутреннее мерило, с которым человек подходит к жизни, людям, к своим
обязанностям, дому, чести, любым проявлениям добра и зла.
Апашу/патукуЦара (реже а^ащыр) — почтительное уважение к
старшим, к женщине, уважение человека как личности.
АуЦЦерра — человечность, гуманность.
Ахащара — мужество, героизм, стойкость духа. Отмечается, что
ахащара может по-настоящему проявить человек лишь тогда, когда оно
сочетается с ауаора [см. Инал-ипа 1978, 64—65].
Асасдкылара — гостеприимство. Согласно представлениям абхазов,
гость — божий посланник, личность его неприкосновенна.
Ачеищьыка — хлебосольство, чрезвычайно важная категория,
без которой немыслим anfyapa. Нехлебосольство сурово порицается
общественной моралью. Категория эта неразрывно связана с
предыдущей.
Ахащгылара — обязательное вставание при виде гостей, старших;
стояние невестки в присутствии свекра; обслуживание застолья и т.д.
Аамысщашэара — благородство, изящество в облике, в манере
поведения, в речи человека.
Кроме положительных категорий абхазского этикета,необходимо
отметить и запретительные категории — цхашьароуп и цасым.
Цхашьароуп (букв, 'стыдно^ — нежелательность, непозволительность
поступков, образа жизни и т.п., несовместимых с нормами
общественной морали. Эта категория определяет в качестве постыдных
такие явления, как чревоугодие в застолье, пьянство,
негостеприимность, фамильярность в разговоре со старшими по возрасту,
всякие проявления несдержанности. 139
ТЦасым (букв, 'не обычай*) — система запретов личных или
общественных, налагаемых на недопустимые с точки зрения религиозных
воззрений, обычая или сложившихся устоев жизни действия поступки.
Так, обязательным было соблюдение так называемых "запретных
дней" (амшшьара), в течение которых нельзя было заниматься
какой-либо работой по дому; согласно воззрениям абхазов нельзя
заливать огонь в очаге водой, бросать в огонь мусор, свистеть в
помещении и т.д. Строжайшие запреты налагались на браки между
родственниками, даже между однофамильцами.
Абхазский застольный этикет представляет собой интереснейший
объект исследования с точки зрения этнографии общения и
психолингвистики. В данной работе впервые делается попытка анализа
его как специфической формы национально-культурного речевого
общения.
Рассмотрим составляющие абхазского застольного этикета.
Категория ачеиджьыка, как уже было сказано, является одной из
важнейших в кодексе апсуара. По существу любое событие в жизни народа
сопровождается застольем. Детальная разработанность канонов
застолья, их значительная консервативность и идущая отсюда
нетерпимость к изменению традиционных устоев свидетельствуют о том,
что абхазский застольный этикет — продукт весьма длительной
традиции, своими истоками уходящей в глубь истории. Необходимо
подчеркнуть ярко выраженный ритуальный характер застолья, так
как все действия и церемонии, его сопровождающие (главным
образом благопожелания (тосты) и следующее за ними винопитие),
обусловлены именно таким его ритуальным характером. Благопоже-
лание, винопитие, несомненно, носили магический характер, так
как считалось, что с их помощью можно повлиять на судьбу человека,
на ход событий в жизни людей. Отсюда близость некоторых
особенностей языка тостов (использование стандартных молитвенных
формул, магических чисел и т.д.) к языку заговоров. Непосредственный
ритуализированный характер застолья и винопития сохраняется у
абхазов и поныне в виде обязательного соблюдения этикетности
в любом виде застолья и сопровождения винопития благопожела-
ниями (тостами).
Тосты — весьма интересный элемент застолья. Именно здесь
проявляется ораторское мастерство человека (а в абхазском
застолье, в отличие от некоторых других кавказских традиций,
тосты на тему, предложенную тамадой, произносит каждый участник
застолья); происходили даже своеобразные состязания в
красноречии. Например, в застолье, связанном с приемом гостей, где
тамадой является хозяин или человек, представляющий его (близкий
сосед и т.п.), происходило состязание в красноречии и винопитии
с "соперничающим" с ним в этом представителем из группы гостей.
Застолье служило и своеобразной школой сохранения и передачи
традиций последующему поколению. Здесь молодежь училась не только
красноречию, правилам застолья и необходимой при нем выдержке,
но по существу приобретала знание основных канонов апсуара.
140
Застолье
Для анализа церемонии застолья важны следующие моменты:
Виды застолья: а) традиционные: свадебное, похоронное,
поминальное, связанное с приемом гостя, с рождением ребенка и т.д.;
б) инновативные: день рождения, проводы в армию, новоселье,
праздник урожая и т.д.
Участники застолья: а) мужчины — хозяин (сторона хозяев;
близкие соседи); гости; б) женщины — хозяйка (женщины со стороны
хозяев); гости.
Дифференциальные признаки (ДП) участников застолья34: а) пол;
б) возраст; в) общественное положение (степень почетности); г)
родственные отношения между хозяевами и гостями, родственниками с
материнской стороны (со стороны невестки), и другими родственниками;
д) степень удаленности места, откуда приехал гость.
Можно выделить следующие церемонии абхазского застолья:
1) омовение рук; 2) вхождение в помещение (где будет
происходить застолье); 3) рассаживание за стол; 4) собственно застолье;
5) выход из-за стола; 6) омовение рук.
Омовение рук. ДП: мужчины — женщины; старшие — младшие;
хозяин — гости.
В этой церемонии (как и во всех последующих) строго
соблюдается половозрастное деление участников церемонии, равно как и
степень почетности участника церемонии. Первыми моют руки
мужчины, из них привилегией в первенстве обладают старшие,
открывает же эту церемонию хозяин. Именно хозяин приглашает
участников предстоящего застолья омыть руки. Для этого он использует
следующие слова: Шэнапцу ааул ръщушэтэа, что означает 'Руки водой
омочите'. Сказать Шэнапы швы^э^эа 'Помойте руки' — менее вежливо.
Характерной особенностью этой, а также других подобных ситуаций
является то, что хотя участники церемоний прекрасно знают свое
точно определенное место в иерархии, соответствующей данной
церемонии, тем не менее каждый раз происходит зачастую затяжной
спор по поводу того, что тот, кто обладает привилегией быть первым
в совершении церемонии, стремится уступить другому свое право
на первенство.
Вхождение в помещение. ДП—те же. Привилегия войти в этой
церемонии отдается мужчинам, входят по старшинству, первым
входит хозяин.
Рассаживание за стол. ДП: мужчины — женщины; старшие —
младшие; гости — хозяева; родственники матери (невестки) — другие
родственники; гость издалека — гость не издалека.
После омовения рук участников застолья приглашают к столу.
Согласно этикету не полагается сразу же занять свое место. И здесь
возникает своеобразная игровая ситуация, при которой каждый
четко знает свое определенное (по статусу) место за столом,
но тем не менее настойчиво пытается уступить свое более почет-
34 Ср. с ДП, выделяемыми Т.В. Цивьян для описания этикетного поведения
европейцев [Цивьян, 1965].
141
ное место соседу по столу, занимающему сравнительно с ним менее
почетное место.
Наиболее почетным является место, максимально удаленное от
входа в помещение (айшэа ахы). Туда обычно сажают старшего
мужчину со стороны хозяев. Следующие по рангу почетные места
занимают гости — мужчины строго по возрастной иерархии.
Младшие мужчины садятся в конце стола {айшэа ацыхуа). Младшие члены
семьи мужского пола за стол обычно не садятся. Их функция —
обслуживать застолье. Хозяйка также за стол с мужчинами не садится33.
Женщины, как правило, занимают отдельный стол в другом
помещении и начинают трапезу уже после того, как расселись мужчины.
Рассаживаются за стол они также согласно возрастной иерархии,
но женское застолье отличается от мужского меньшей этикетностью.
Застолье может происходить и на открытом воздухе. Если стол
расположен с севера на юг, то головой стола является северная часть.
Если же с запада на восток, то — восточная.
Выход из-за стола (по окончании застолья) несколько
отличен от церемонии рассаживания. Младшие, как правило, покидают
стол раньше. Старшая группа участников застолья поднимается
из-за стола одновременно с тамадой. Если в процессе застолья
кому-либо необходимо выйти из-за стола раньше остальных, то он,
не дожидаясь, пока тамада предложит следующий тост, поднимается
и вежливо просит позволить уйти. Если возражений нет, то он говорит
заключительный тост и, выпив бокал, уходит. Вышедшему из-за стола
возвращаться за стол уже не положено.
Выходят из помещения, также соблюдая возрастную иерархию.
Следующее за этим омовение рук происходит в порядке, описанном
выше.
Собственно застолье. Структурно собственно застолье делится
на два этапа: 1) зачин к застолью (до выбора тамады), 2)
основное застолье (под руководством тамады).
1. Зачин к застолью. ДП участников: старший со стороны хозяев —
все остальные; старшие — младшие; общественное положение.
Сигналом к началу трапезы служит приглашение хозяина (либо
старшего со стороны хозяев): Сшэыкухшоуп, шанапы ашэркы 'Дорогие,
приложите руки (к трапезе)'. Хозяин первым начинает трапезу.
Начинают трапезу обычно словом Цсимилла\гь (в зависимости от региона).
На этом этапе застольем руководит старший со стороны хозяев
(это может быть и ближайший сосед). Он предлагает первые тосты,
а также руководит церемонией выбора тамады.
Первый тост во всех видах застолья (кроме похоронного и
поминального) — Анцэа улыцха %ащ 'Боже, ниспошли нам свою
благосклонность' (букв, 'тепло очей*). Этот тост носит характер молитвы.
По произнесении его, в зависимости от региона, присутствующие
могут сказать: Амин, анцэа и^эааит 'Аминь, бог да скажет!', Амин,
33 Иногда (в зависимости от вида застолья и количества людей), самая старшая
в доме женщина может (спустя некоторое время) подсесть к столу мужчин и поднять
бокал за присутствующих.
36 Искаженное араб, bismillah *во имя Аллаха (милостивого, милосердного)*.
142
анцэа иуци^эааит * Аминь, бог да скажет вместе с тобой!' и т.п. После
этого каждый поднимает свой бокал, негромко произносит вкратце
тот же тост-молитву и пьет.
Тосты провозглашаются и пьются стоя. Исключение делается для
самых старших из присутствующих, на что те не сразу соглашаются.
Последовательность поднятия бокалов соблюдается согласно
иерархии: старший — младший; из группы ровесников привилегию поднять
бокал первым имеет тот, кто занимает более почетное общественное
положение.
Тамаду (ащамада, ащолбашъ, ащламбашь) выбирают во всех видах
абхазского застолья, кроме похоронного. Если большое, многолюдное
застолье, то в помощь тамаде выбираются помощники (один на 30—
40 человек), которые относительно автономно ведут застолье в той
группе, руководителем которой их выбирают.
Абхазское застолье характеризуется своеобразным "диктатом"
тамады. Требования его неукоснительно выполняются и являются
обязательными для всех присутствующих. Тамадой обычно
выбирается мужчина среднего возраста, обладающий опытом ведения
застолья, детальным знанием этикета, красноречием,
дипломатичностью, выдержкой. Тамадой становится представитель хозяев.
Избрание тамады, как уже было сказано, проводит руководитель
стола. Он поднимается и провозглашает тост за здоровье
выбираемого, называя его имя. Каждый поднятием бокала одобряет
предложенную кандидатуру, хотя выбираемый согласно этикету упорно
отказывается занять эту почетную "должность".
В ответ новоизбранный тамада должен выпить благодарственный
тост, но по желанию присутствующих он может отсрочить его до
конца застолья. Выбором тамады заканчивается зачин к застолью.
2. Основное застолье. ДП участников: тамада — все остальные;
старшие — младшие; общественное положение.
ДП тостов: зависимость от вида застолья: общественное —
персональное; обязательные — ситуативные.
Традиция абхазского застолья не допускает винопития без
предшествующего ему провозглашения тоста (ср. Акы ахым^эаауакуа
избаужэо? 'Как можно пить, не сказав, за что пьешь?'). Отсюда и
довольно жесткая регламентация тостов в зависимости от вида застолья
и строгий порядок их провозглашения.
В любом застолье можно выделить тосты обязательные и
ситуативные, общественные и персональные.
Так, в свадебном застолье обязательными являются тосты
N 1, 2, 3,4, 5,6,7, 8,9, И, 13,14, 15 (см. таб. 13). Тосты N 1 и 2 в свадебном
застолье объединяются в один, где стандартные обращения к богу
сочетаются с благословением молодых. Этот тост называется Агуыи
агуацэи зкыу инъщэауа 'Тост держащего сердце и печень'. Согласно
ритуалу его произносит только старейший из присутствующих.
Остальные этот тост не повторяют, а одобряют возгласом Амин. Нумерация
в таблице в целом отражает последовательность провозглашения
тостов. Порядок остальных тостов определяется тамадой, т.е. строго
не фиксирован.
143
Таблица 13
Виды застолья
N тоста Ритуалы благопожелания свадебный прием гостя похоронный поминаль-
(тосты) (а чара) {асасдкыла- (ацсра^ы ный
ра) акрыфара) (ai%cxvpa)
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
Молитвенный зачин
Благословение
невесты и жениха
За принимающих гостей
(хозяев)
За тамаду
За народ
За жениха и невесту
За родителей невесты
За родителей жениха
За дружку невесты
За родителей
За кровных родственников
За округу (поселок)
За старшего из гостей
За старшего из хозяев
За почетных гостей
За соседей
За обслуживающих
застолье
За апсуара
Благодарственный
За хозяйку
За святыню
За молодежь
За погибших и пропавших
без вести на войне
За упокой души
За семью умершего
Тост, завершающий
похоронное застолье
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
—
+
+
—
—
—
—
+
—
+
+
+
—
—
—
—
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
+
—
—
—
+
—
—
—
—
—
—
+
+
+
+
—
—
+
+
+
—
—
—
—
—
+
+
+
+
+
+
+
+
+
—
+
+
+
+
+
+
Тосты N 4, 9, 13, 14, 15 являются персональными. После того как
все выпьют за кого-либо из присутствующих на свадьбе (например,
за почетного гостя, за старшего в семье жениха и т.п.), этот человек
обязан выпить благодарственный тост.
В перерывах между тостами поют песни, танцуют.
Очередность поднятия бокалов происходит строго согласно возрасту.
Пока говорит тамада, все его молча слушают, не притрагиваясь
к бокалам. После тамады поднимает бокал старший из сидящих
за столом и так пьют все остальные.
Прием гостя (асасдкылара). Обязательными здесь являются
тосты N 1, 4, 5, 13, 14, 15, И, 10, 20, 22, 17, 3 (примерно в этом порядке).
Остальные тосты могут быть предложены по усмотрению тамады.
В тосте N 22 гости обычно пьют за детей хозяев.
144
Похоронное застолье (аг\ера^ы акрыфара) отличается от всех
других именно своей непродолжительностью и строгой
регламентацией количества тостов. Тамаду не выбирают, руководит застольем
старший из соседей или некровный родственник. Тосты очень
немногословны. Во время их произнесения вставать не положено. Все
указанные в таблице для похоронного застолья тосты являются
обязательными. Тосты N 12 и 16 объединяются в один.
Последовательность тостов следующая: N 24, 25, 11, 12 и 16, 23, 26.
Поминальное застолье (ацсхура). В отличие от похорон,
избирается тамада. Обязательными тостами являются (в примерном
порядке их следования): N 3 и 24 (вместе), 4, 5 (или 5, 24), 13, 14, 15, 11,
23, 16, 7; далее — по усмотрению тамады.
СТРУКТУРНО-ЯЗЫКОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ ТОСТОВ
Структура тостов
Структурно тост можно разделить на ядро и элементы его
обрамления. Элементы обрамления — относительно устойчивая, стандартная
часть тоста в отличие от ядра, которое является вариативным (в
зависимости qt вида застолья и темы тоста). К элементам обрамления
относятся молитвенный зачин и молитвенное заключение. Обе эти
структурные части тоста характеризуются как наличием набора
стандартных речений (содержащих апелляцию к богу), так и тематической
увязкой их с темой тоста. Содержательно и зачин и заключение
незначительно отличаются друг от друга. Количественно они состоят
из двух-трех предложений.
Молитвенный зачин содержит обычно стандартные фразы, которые
не оказывают влияния на структуру и содержание ядра тоста, а лишь
привязываются к его теме. Молитвенный зачин составляет
содержание 1-го тоста (см. табл. 13). Начинается он стандартной фразой
Анцэа улыцха х.ащ 'Боже, ниспошли нам свою благосклонность'
'Боже, благослови нас', затем может идти фраза Анцэа бзиара х,зы-
Ткаца 'Боже, добро нам сделай' и т.д. Здесь характерно обращение
к богу во 2-м лице ед. числа (класса мужчин). В других тостах
молитвенный зачин содержит пожелание божественного участия в
свершении пожелания, например: Ажэлар анцэа иньщэааит 'Да
благословит бог народ!', Анцэа уиньщэааит 'Да благословит бог тебя
(мужчину)!' и т.п.37
Молитвенное заключение более вариативно и не всегда включает
прямую апелляцию к божественному участию в исполнении того или
иного пожелания. Однако и в этом случае идея такого участия
имплицитно присутствует.
Ядро тоста полностью подчинено его теме. Здесь нет жесткой
регламентации количества предложений и временнбй продолжитель-
37 Именно традиционностью и нетерпимостью к трансформации застольного этикета
объясняется наличие в языке тостов большого количества религиозной лексики
(апелляция к богу, молитвенных формул и т.д.). Для современных участников застолья
использование этой лексики является лишь реализацией привычных речевых моделей.
10. За к. 2074
145
ности, все это в значительной степени определяется
индивидуальными способностями говорящего. Наряду с набором стандартных
здравиц или благопожеланий ядро тоста может включать и личную
характеристику лица, за здоровье которого поднят стакан (в
персональном тосте), различные воспоминания, поучительные истории
из жизненного опыта говорящего, притчи, связанные с темой
тоста, нередко юмористического характера. Функционально роль тоста
ограничивается коммуникативным аспектом, так как он лишь часть
этикетного поведения, ритуала общения. Информативная же нагрузка
его чрезвычайно мала.
Языковые особенности тостов
Порождение тоста осуществляется путем импровизации на тему
тоста по традиционным моделям, с использованием большого
количества готовых, стандартных формул. Накопление готовых формул,
используемых в тосте, происходит у абхазов с детства, в процессе
социализации личности. Усвоив их вместе с определенным количеством
основных моделей построения тостов, человек не нуждается в
заучивании готовых текстов тостов, приуроченных к разным ситуациям.
Когда произносится тост, мы имеем дело с творческим актом.
Это может быть, конечно, и простое "нанизывание" готовых формул
на тему тоста. Но поскольку в абхазском застолье, как это уже
отмечалось выше, на одну и ту же тему должны высказаться в
принципе все участники застолья, им приходится импровизировать для
того, чтобы не повторить своего предшественника. Это побуждает
их использовать весь арсенал своего красноречия. Отсюда
проистекает все стилистическое богатство языка тостов, нередко не
лишенных определенных художественных достоинств.
Язык тостов характеризуется определенными лексико-семантичес-
кими, грамматическими, стилистическими и некоторыми другими
особенностями.
Лексико-семантические особенности.Наиболее употребительную в
языке тостов лексику можно разбить на ряд семантических групп.
Религиозно-обрядовая лексика: анцэа 'бог', ацааимбар 'ангел,
пророк', алыцха, аньщэара 'благословение', амшьщ бзиа 'удача' (букв,
'счастливый след*), ацсаща 'место души (на том свете); анарцд,
%аращ — 'тот свет', ацсы 'душа' амин 'аминь', аньщэара 'молитва'.
Лексика, отображающая моральные категории: абзиара 'добро',
ацэгьара 'зло, несчастье', анасьщ 'счастье', апату 'уважение', анамыс
'совесть', агуаЪра 'мучение, страдание', агур^ьара 'радость', ахьаа 'боль',
агур&а 'печаль, грусть', ауаси ра 'человечность', жэеингуашэцхьара
'бесконечное счастье'.
Социально-бытовая лексика: ажэлар 'народ', асас 'гость', ацшэма
'хозяин', ачара 'свадьба', ацсыжра 'похороны', ацсхура 'поминки',
ащынха 'родственник', ащаацэа 'семья', ацуща (а^абла) 'поселок,
община', ажьрацэара 'кровное родство', ашьабаа 'труд', ачеишьыка
'хлеб-соль', ащамада (ащламбошь) 'тамада', аньщэара 'тост', аидажэла-
ра 'совместная старость'.
146
Лексика, характеризующая абстрактные категории: адунеи 'мир,
свет9, ацъсынъры 'время жизни', ащынчра 'мир, спокойствие', ацсща-
заара 'жизнь', ацсадгьыл 'родина', абзабаа 'счастливая, беззаботная
жизнь'.
Консервативный характер языка тостов обусловил относительно
малый процент заимствованной лексики в числе их традиционного
лексикона. Это в основном арабизмы и тюркизмы: адунеи 'мир',
ащынчра 'спокойствие', анасьщ 'счастье', ацааимбар 'ангел, пророк',
а^аращ 'загробный мир' и т.п.
Грамматические особенности. В абхазских тостах нередко
использование числительных, несущих магический смысл. Такими
числительными являются 'семь', 'восемь', 'сто', 'тысяча'. Ср.: бжь-цацэа, бжьы-
ц^ацэа 'семь сыновей, семь дочерей', хус&ы-цацэа, сисаы-ц^ацэа 'пять
сыновей, две дочери' (в сумме — семь), хус&ы-цацэа, х<яы-цу;ацэа
пять сыновей, три дочери' (в сумме — восемь), шэышьщуса 'сто лет',
З^ьы шьщуса 'тысяча лет' и т.д.
Ряд числительных, не неся магического смысла, может употребляться
в языке тостов в качестве устойчивых словосочетаний: <й.ба-хг\а 'два-
три', хымш-цшьымш 'три—четыре дня' и т.п.
Характерной особенностью языка тостов является
преимущественное употребление глаголов в оптативе с пожелательной семантикой
(что с необходимостью проистекает из специфики тоста как благо-
пожелания). Статические глаголы образуют это наклонение с помощью
суф. -зааит: шэымазааит 'да будете вы иметь', уЪазааит 'да будешь
ты', дагымзааит 'да не потерпит он недостатка в чем-то', шэьщузааит
'да будет увас', уньщэазааит 'да будешь ты благословен' и т.д.
Динамические глаголы образуют это наклонение с помощью суф.
-ааитх уиньщэааит 'да благословит тебя (бог)', икаищааит 'да сделает
он', иуыищааит 'да пошлет (даст) тебе он (бог)', шэеицымхааит 'да
не разлучитесь вы' и т.д.
Часто здесь и употребление императива: швымаз 'имейте', д>#яз'будь',
уньщэаз 'благословен будь' (статические глаголы); икаумщан 'то ты
(бог) не делай (не допускай)', *ап\ 'нам дай', хащоумщан 'нас ты не
вини' (динамические глаголы).
Наиболее употребительными глаголами в благопожеланиях являются
следующие: а%алара 'быть, становиться', аТсазаара 'быть,
существовать', амазаара 'иметь', а%аЪ,ара 'делать', аньщэара 'благословлять,
молить', аньщэазаара 'быть благословенным', аигымзаара 'не иметь
недостатка в общении', ащымхара 'не расставаться' (о людях), аду-
хара 'увеличиваться', ащара 'давать'.
В языке тостов часто употребляются устойчивые словосочетания
К их числу относятся:
— сочетание определяемого с определением: ажаымща шкуакуа
'счастливая (букв, 'белая, светлая') старость', ацсын^ры ду 'долгие
лета', ацраща шкуакуа 'светлое вместилище души' (о загробном мире),
хщарц аш-касыш 'глубокая старость' (букв, 'белый (седой) башлык —
белая (седая) косынка*), насыц шкуакуа 'светлое счастье', ахьы^ ацша
'слава', араз%ы лаша 'светлое счастье', анцэа ду 'великий бог', асас
дахь 'красивый (славный) гость', ацура ду 'большой возраст', (анцэа)
147
илацш хаа '(бога) сладкий (нежный) взгляд', %азхшаз %анацэа %абацэа
'родившие нас матери и отцы', агула азла 'близкий сосед', амшщ бзиа
'легкая (счастливая) нога';
— сочетание двух существительных, образующих одно
семантическое поле: хьаа-баа 'сильная боль'(букв, 'боль-гниль*), ашэ-гуашэ 'дверь-
ворота', агур$ъарак.уа-аччарацуа 'радость-веселье', альщха 'тепло
очей — тепло сердца', ламыси-патуи 'совесть-честь', аччара-ахумарра
'веселье-игра', аиызцэа-ацулацэа 'друзья-ровесники', ачеи-шьыка
'хлеб-соль';
— сочетание двух полных синонимов: ашща-гуара 'двор', еибга-
изсъыда 'целый', еиха$а-еи*ща%а 'широкий'(о размерах), бзиара-ахаара
'добро, доброе', уцу уцас 'то, что тебе (мужч.) положено';
— сочетание глагола с существительным: ргу дацушэо, ргу дахуо,
ргу дацушэо, рхы дацущэо, 'чтобы он им понравился';
— сочетание двух глаголов: шэгур^ьааит-шэччаит 'чтобы вы
радовались — смеялись', ухумаррааит-уччааит 'чтобы ты играл—смеялся',
аи %каара-аилгара собирать—устраивать'.
В зависимости от вида застолья в языке тостов используется
богатый набор стандартных речений. Их можно разбить на две группы:
речения, характерные только для похоронно-поминального застолья,
и речения, характерные для остальных видов застолья.
К первой группе относятся следующие стандартные речения:
уцсаща бзиахааит 'мир праху твоему', уцсаща шкуакуахааит 'да
будет светлым место (успокоения) твоей души', унырцэ бзиахааит,
у^арат бзиахааит, 'в том мире да будет тебе хорошо' (у мусульман),
ахрращ (нырцэыка) уцсыи сьщсыи ещушэааит 'на том свете да
встретятся наши души', раб инищыз, о-ба — хца нырщааит 'да проживут
они в два-три раза дольше, чем их отец', шьанащ гыларщас иуоуааит
'да будет рай местом твоего пребывания ' (букв, 'местом твоего
стояния') и т.п.
Ко второй группе относятся речения: анцэа ульщха %ащ 'ниспошли,
боже, свою благодать (благосклонность)', иа^^ымдыруа цащоулщан
'в том, что неведомо нам, нас не вини' (в обращении к богу или к
святыне); угур^ьааит-уччааит 'да будешь радоваться-смеяться', нагуара
ацузааит 'да здравствует', дщацамшхааит 'да принесет эта невеста
вам счастье', ацсынщры ду умазааит 'многие лета тебе', амреи амзеи
еицш еидажэлааит 'да состарятся они вместе, подобно солнцу и
луне' (о молодоженах), анцэа диньщэааит 'бог да благословит его',
уньщэазааит 'да благословенным будешь ты', уажымща шкуакуахааит
'да будет светлой твоя старость', шэещымхааит 'ца неразлучны
вы будете', уцшэмара уагымзааит 'да не иссякнет твое гостеприимство',
халалс иуоуааит 'Да получишь ты добром то', ухащкы сцааит 'дорогой'
(букв, 'да пойду я вместо тебя); уажэа хьыла цыскоит 'золотом режу
твое слово' (высказывание-извинение за вмешательство в разговор),
анцэа и^эааит 'аминь' (букв, 'бог да скажет так*), бзиала иукит
'по-хорошему случаю ты взял (тост)' (при передаче тоста), цшуала
иукит 'красиво тй взял (тост)' (ситуация та же), бзиала шэньщэазааит
'да по-хорошему благословенны будете вы', *еаанбзиала 'в будущем
году (да) будет по-хорошему', абрацьащ шэщазааит 'изобилие да
148
будете вы иметь', шэчеищьыка иаз^ааит 'да умножится ваш хлеб-соль',
улыцха %агп, угуцха х,агп 'очей и сердца твоего тепло нам дай'(в обращении
к святыне), ухьы шьаргуц %акухшоуп 'да обойдем мы (вокруг) твою
золотую ступню' (в обращении к святыне), ахажэаира уоуааит 'да состаришься
ты под этой крышей' (при новоселье), шэышьщуса нуЦааит 'сто лет
да проживешь ты', иухьша сыхьааит 'то (плохое), что тебе уготовано,
да случится со мной' и т.д.
Часто в тексте тостов встречается и употребление соответствующих
тематике тоста пословиц и поговорок. Ср.: Ацла цашэла игылоуп,
ауа&ы жьрацэарала деибаркыуп 'дерево корнями стоит. Человек
родством связан'.
Стилистические особенности. Частое употребление устойчивых
словосочетаний, стандартных речений и формул, использование магических
чисел, пословиц, поговорок, насыщенность языка тостов религиозно-
обрядовой лексикой, лексикой, отображающей моральные и
абстрактные категории, а также ряд грамматических и просодических
особенностей в совокупности формируют специфические особенности стиля
языка тостов. Отметим и другие стилистические приемы, характерные
для языка тостов, например использование:
анафоры: Ари нахыс ацэгьара ари асанаща анцэа ишэзааумган.
Ари нахыс ачарацуа ииуа, щынхацэа дрьщхьо анцэа дЪаиЦааит
'С этих пор да не пошлет бог несчастье в этот дом. С этих пор пусть
он играет свадьбы, созывает родных, бог да сделает это ему'. Анафорой
здесь является повторение сочетания ари нахыс 'с этих пор' в пределах
одной синтагмы; Чара хуцы ь&ам, чара ду ь&ам, ачаракуа р %ы бзиала
есцьынагьуньщэа <$аркуо, агуабзиара у гымкуа анцэа уКаиЦааит* Св&дь-
ба маленькая ли, свадьба большая ли, на свадьбах всегда по-хорошему
в твою честь пусть пьют, в здоровье бог да не откажет тебе' (в тосте
в честь тамады); анафорой служит повторение слова ачара 'свадьба';
эпитетов: шкуакуа 'белый, светлый' (ажэымща шкуакуа 'белая,
светлая старость*), дахь (в сочетании асас дахь 'красивый, славный
гость'), лаша 'светлый' (аразкы лаша 'светлое счастье*), хаа 'сладкий
(нежный)' (в сочетании алацш хаа 'сладкий (нежный) взгляд*);
метафор: хщырцаш-касыш 'глубокая старость' (букв, 'седой
башлык — седая косынка');
сравнений: Амреи амзеи еицш еидажэлаат 'Да состарятся
они вместе подобно солнцу и луне', нарщаа дууцуа рещш 'подобно
великим нартам'.
В языке тостов употребляются следующие вокативы: анцэаду
'великий боже', йа анцэа 'о, боже' — при обращении к богу в
молитвенном тосте; ажэлар шэхагцкы 'уважаемый народ' (при обращении
к собравшимся), аС&ызцэа 'друзья, товарищи' — к ровесникам или
младшим, аСйызцэа-ацулацэа 'друзья' — к ровесникам (между
мужчинами среднего или младшего возраста), дадраа 'дети' — при обращении
старшего к группе младших, уххьа згит 'уважаемый', букв, 'боль
твоей головы я взял', щамада, уххьа згит 'уважаемый тамада" (к
тамаде), сааукухшоуп 'дорогой мой' (букв, 'да обойду я вокруг тебя'), дад
'сынок', 'сын мой' — оба при обращении старшего к младшему, су-
$$атэуп 'дорогой мой' и т.д.
149
В застолье наиболее часто употребляются следующие междометия:
йа — в сочетании йа, анцэа 'о, боже', уро-уро-уро..../ура-ура-ура...,
или o-%o-%o-j$o — подбадривание при питье вина из ритона38.
Просодические особенности языка тостов. Темп речи при
произнесении тоста несколько замедлен по сравнению с обычной
разговорной речью. Интонация характеризуется понижением тона в конце
каждой синтагмы, сопровождающимся и логическим ударением.
Повторяемость таких периодов с эмфазой в конце каждой синтагмы создает
своеобразный ритм тоста. Максимальной величины эмфаза достигает
в самом конце тоста.
Время произнесения тоста строго не регламентировано однако
в народе всегда ценилась лаконичность в сочетании с глубиной
и меткостью высказывания. По отношению ко времени высказывания
тоста у абхазов существует даже специальный термин "ажэамшьара"
букв, 'не убивать словом', заключающий в себе идею лаконичности
и избегания монотонности и многословия при произнесении тоста.
Нужно отметить, также, что считается неприличным младшему
произносить тост дольше, чем старший.
Исключительное богатство материала требует болеее детального
описания и анализа абхазского застольного этикета. Здесь мы лишь
наметили некоторые возможные аспекты его изучения. Очевидно,
необходимо дальнейшее исследование данного феномена как с точки зрения
собственно лингвистики, так и семиотики.
Приложение
N 1
Анцэа ду ульщха хащ Великий бог, благословение нам дай'
Иахзымдыруа хащоумщан * Незнание наше прости нам'
Иахщоу уасасцэа шэныхэаз Тости наши, будьте благословенны*
Ханеик ушэозаалак бзиала анцэа х/шцуиршэалааит * Когда бы мы ни собирались, пусть
бог нас для хорошего собирает* * -
N 1+N 2
Анцэа ульщха хащ 'Господь, благосклонность нам дай'
Анцэа бзиара .узь/йд^я'Господь, добро нам сделай*
Иахьа гургьара * Сегодня радость имеющий*
Ичара нагзара акузааит 'Да умножится его радость*
Енагь дгрург.ьо дцалааит * Пусть он всегда радуется*
Иахьа ацкуни а^габи знасьщ еилазЦаз 'Сегодня парень и девушка, свои судьбы
соединившие*
Рызхауа, рзыгьуа * Плодясь и развиваясь*
Рщцэа, рыцхацэа еилаокеуы * Имели бы много сыновей и дочерей*
Аг}сынцры ду рыманы * Имели бы долголетие*
А мрей амзеи рещш еидажэло иЬалааит 'Как солнце и луна состарились бы вместе*
Ари иахьа агургьара змоу хидныхэалап 'Того, кто сегодня радость имеет, поздравим*
Игургьара хацугургьап хэа иааиз ара ufcoy 'Те, здесь находящиеся, кто пришли делить
с ним его радость*
Енагь агургьарацуа рзы ишэщахыу р%ы шэнеилааит 'Чтобы вы всегда по радостным
случаям ходили бы к близким*
Шдыкнаща^уа енагь агургьара ыЪазааит 'Пусть в ваших домах всегда будет радость*
38 Ритон — рог для винопития.
150
N4
Ихучи идуу ачара еЩкааСиык дамазароуп * Маленькое ли, большое ли, застолье должно
иметь распорядителя*
Ари хара хаишэагьы хаиЦы^кааша ауэ дахтароуп 'Этому нашему столу мы должны
дать какого-то распорядителя*
Убри еиЦызкааша хэа сгу иаанаго анцэа диныхэааит 'Да благословит бог того, кто,
как мне кажется, сможет распорядиться этим столом*
Лчарацуа агургьарацуа рзы ащолумбашьра ихьу рхэо * Чтобы имя его называли для
радостей и на свадьбах*
У и аишэа за$а еи%икаази хэа инеитархэо axbju anamy иманы д%алааит * Пусть
рассказывают о том, как хорошо он вел стол и да будет у него слава и почет*
Иахьа абри аишэа хазхатэоугьы ибзаины имОиацызго, иара дамшьо, изиржэо амшьо,
игудеибакыланы иеимпо икалааит 'Пусть хорошо проведет он и этот наш стол, за которым
мы сидим, и пусть он не опьянеет сам, и чтобы те, кого он будет поить, не опьянели и
чтобы разошлись, обнимаясь*
Зныхэафа ск'уа N иоуп, анцэа диныхэааит 'Да благословит бог N, за кого мы пьем*
Абас ацэцацуа аацухны хтамада дышэныхэа 'Вот так поднимая бокалы, выпейте за
здоровье тамады*
N5
Ажэлар анцэа иныхэааит 'Да благословит бог народ*
Милатс и$оу зегь ныхэазааит * Пусть будут благословенны все народы*
Адунеи айны аибашьра анцэа икаумцан 'Да не допустит бог войны на свете*
Ажэларцуа рыбжьара аСкызара анцэа иныхэааит 'Да благословит бог дружбу между
народами*
Амилатцуа рыбжьара аигыгра анцэа и1саумЦан 'Не допусти, боже, вражды между
нациями*
Ауаа тынч икашьшьы анхарада даеа баацсык анцэа ирзааимгааит 'Да не пошлет бог
людям никаких бед, но лишь тихую, спокойную жизнь*
Ажэларцуа зегьы ныхэазааит * Пусть будут благословенны все народы*
Ажэларцуа зегьы ахныхэоу, хацсуа жэларгьы рыгуты иаланыхэазааит * Вместе со всеми
народами пусть и абхазский народ будет благословлен*
Полный текст похоронного застолья
N24
У грата бзиахааит 'Мир праху твоему*
Анарцэ абзиара икоу уалхымзааит 'Да не будешь ты обделен хорошим в потустороннем
мире*
Уцсата ахьы хыршуа инеиааит * Пусть твоя душа попадет туда, где золото делят*
Уцсата шкуакуахааит *Да будет светлым место твоей души*
Ушьтахька инхаз уцу, учцас аурада хьаа рмоуааит * Пусть оставшиеся сделают все,
что положено для тебя сделать по обычаю и пусть они горя иного иметь не будут*
N25
Ацстазаара иалцыз N *Ушедший из жизни N*
Ишьтахька инхаз *Те, кто остались после него*
Раб ианицаз акара f6a-xrja нырЪааит * Пусть проживут в два-три раза больше, чем
прожил их отец*
Раб ицу, иЧЦас аурада хьаа рымамк'уа иЪалаамт * Пусть сделают все, что положено
:делать для их отца по обычаю и пусть горя иного иметь не будут*
N 12
Абра хымш-г)шьымш раахыс а мац зуаз, еи^ызкаауаз еилзыргоз агула-аз ла, ацуща
иаиуоу анцэа иныхэааит 'Да будут благословенны те, кто нам здесь 3—4 дня прислуживал,
наводил порядок и убирал, соседи и те, кто относится к этому поселку*
Ари ещш ulcoy азы амаЦура мачны ирыцушэо * Пусть им придется как можно реже
прислуживать при таких событиях*
Агург,ьарацуа ачарацуарзы амЩ руо икалааит *И обслуживать чаще свадьбы и другие
радостные события
Иахьа ацсра иацушэаз рымаЪ, зуыз ауаа урт ры*натацуа р^ы агургьаразы ачаразы амаЬ,
руааит ацшэмацэа 'И те, кто сегодня потерял близкого и кого обслуживают они,
пусть обслуживают их (соседей) по радостным поводам и свадьбам*
151
N 23
Агуакцэа анцэа иныхэааит * Да благословит бог страдальцев*
л v ьынц*б еибашьра ду$$а иалахуыз Тех, кто принимал участие в Великой
Отечественной войне*
аибашьра ашьщахь зы 4 ныка изыхнымхэыз зьщсы таны utcoy анцэа иныхэааит ' И тех, кто
оставшись в живых, не смог вернуться домой, да благословит бог*
Икалозар, хахэоит урщ рьщсы танацы 'Если возможно, просим, чтобы'
рьщсадгьыл аЪы иаауа 'если они живы, то, возвратясь на родину'
рщынхацэеи бареи иещушэо 'встретились бы со своими родными1
рьщсщазаара анырцсахьлакь рыба^ *а если мертвы, то пусть их останки'
рыцсадгьыл иамадахаратэы иЪалааит 'будут преданы родной земле'
Ус зыусы таны ukoy ирзьщшуа 'А если есть здесь кто-нибудь, кто'
абра итэоу а$эыр шэыказар "ожидает живых, то пусть бог сделает так',
зьщсы таны иаауа шэрылахуны анцэа шэкаиЩааит * чтобы встретились'
N26
Иахьа адунеи зьщсахыз унарцэ б$иахааит Тот, кто ушел сегодня из этого мира, пусть
будет благословен в том мире'
Уцсата шкуакуахааит 'Да будет светлым место твоейдуши'
Ушьтахька инхаз уку уцас аурада хьаа рымамк'уа икалааит Те, кто остались после
тебя, пусть сделают все, что положено тебе по обычаю и другого горя иметь не будут'
УзлыЩыз ащаацэа мшьщыбзиала урылЩааит * Пусть в этой семье ты будешь последней
утратой'
Егьырщ абра $хы ащъабаа азырбаз иахьа нахыс абзиаразы шэныкуалааит * Пусть
остальные, кто здесь скорбит, с этого дня будут ходить только на добрые дела'
/// раздел
Пролегомены
к метатеоретическим основаниям
этнопсихолингвистики
ДЕСМОНД МОРРИС И ЕГО КНИГИ
Десмонд Моррис родился в 1928 г. в Уилтшире (Англия). Получил
образование в Оксфорде, специализируясь в зоологии. В 1956 г. Д.
Моррис возглавил телекомпанию Гранада Филм Юнит, снимавшую фильмы
о животных. Телепрограммы, посвященные поведению животных,
которые вел Д. Моррис, сделали его имя хорошо известным
телезрителям. С 1959 по 1967 гг. Д. Моррис возглавлял одну из секций
в Зоологическом Королевском обществе. Широко известны такие его
книги о животных, как "Люди и змеи", "Люди и обезьяны", "Люди
и медведи", написанные Д. Моррисом вместе с его женой Р. Моррис
[см.: Morris, Morris 1966; 1968].
В 1967 г. вышла в свет и сразу же получила широкое признание
книга Д. Морриса "Голая обезьяна" [Morris 1967], в которой автор
излагал свои наблюдения над поведением человека с точки зрения
зоолога. За ней последовали "Человеческий зоопарк" [Morris 1969] и
"Интимное поведение" [Morris 1971]. Итогом изучения человеческого поведения
стали книги "Наблюдая человека" [Morris 1977] и "Жесты" [Morris
19792]. В 1979 г. появилась также биография ученого, написанная им
самим и называющаяся "Дни, проведенные с животными" [Morris
1979i]. В настоящее время д-р Д. Моррис живет в Оксфорде, где
занимается научной работой в Уолфсон Колледж.
В своих книгах, посвященных изучению животных, автор
подчеркивает, что он рассматривает поведение человека только с
профессиональной, "зоологической" точки зрения, т.е. пытаясь провести
аналогию между поведением человека и животных в одинаковых
ситуациях. Биологическую природу человека, "корни его поведения",
Д. Моррис рассматривает как первичную (первичные) по отношению
к социальной. Он считает, что современный человек является
потомком особого вида приматов, весьма отличавшихся от всех других
видов этого класса. К таким отличиям — Д. Моррис называет их
"naked аре", т.е. "голая обезьяна" — он относит отсутствие волосяного
покрова (отсюда название вида), вертикальное положение тела при
ходьбе, иное строение конечностей и др. "Голые обезьяны" обязаны
своему происхождению, как считает Д. Моррис, процессу неотении —
способности вида производить потомство прежде чем полностью
сформируется головной мозг. Сравнивая человека с другими видами
приматов, автор приводит следующие факты. При рождении мозг обезьяны
составляет 70% от "взрослой" величины и достигает этой величины
153
в первые шесть месяцев жизни. У человека размер мозга при рождении
составляет всего 23% от "взрослого" размера и формируется
окончательно лишь на 23-м году жизни. Таким образом, у человека мозг
сформировывается после наступления половой зрелости, а у других
приматов, наоборот, прекращает расти за пять-шесть лет до ее
наступления. "Голые обезьяны", как считает Д. Моррис, были таким видом,
особи которого приступали к производству потомства на "детской"
стадии своего развития (на стадии, когда их интеллект не был еще
окончательно сформирован). Период долгого, по сравнению с другими
приматами, детства подразумевал также длительную опеку родителей:
самки этого вида дольше кормили и заботились о детенышах,
чем самки других видов приматов. Это способствовало
разделению "клана" (которым живут все приматы) на добытчиков пищи
(самцов) и "воспитателей" (самок). Постепенное развитие более
высокого интеллекта у "голых обезьян" было обусловлено, с
одной стороны, тем, что они наследовали "мозг в развитии"
(способный впитывать и перерабатывать большее количество
информации), а с другой, тем, что более долгий контакт с
"воспитателями" создавал предпосылки для научения путем имитации.
Однако вместе с этими "преимуществами" "голые обезьяны" наследовали
и меньшую по сравнению с другими видами физическую выносливость.
Сочетание "интеллектуального превосходства" и "физической
неполноценности" привело к тому, что охота стала жизненно необходимой
для "голых обезьян". Охота, в свою очередь, потребовала от обезьян
развития ловкости, умения пользоваться примитивными видами
оружия, вертикального положения при ходьбе.
Распределение ролей внутри клана на "охотников" и "воспитателей"
привело к возникновению кооперированной охоты, т.е. к добыче пищи
всеми охотниками для всего клана и к появлению постоянного
жилья, куда возвращались охотники и где их ждали самки с
детенышами. У всех других приматов нет такого жилья (они ведут кочевой
образ жизни). Распределение ролей между самцами и самками и
повышение роли родительской опеки у "голых обезьян" привело к
установлению более прочных связей между парами и в результате этого
к единобрачию (pair-bond).
Исчезновение волосяного покрова у "голых обезьян" связано, как
считает Д. Моррис, с изменениями в сексуальной сфере у этих
видов приматов. Самым важным из них стала осязательная
чувствительность, возможная лишь при соприкосновении кожного, а не
волосяного покрова. Еще одним стимулом, способствовавшим
укреплению единобрачия, стало развитие более длительного периода
сексуальной активности у женских особей "голых обезьян". У других
приматов самки сексуально активны только в краткие и строго
определенные периоды — те,когда может быть зачато будущее потомство.
Важным сексуальным стимулом явилось и развитие у женских особей
механизма полового удовлетворения (этот механизм имеется только
у самцов всех других видов приматов).
Другая причина исчезновения волосяного покрова связана с
охотничьей деятельностью "голых обезьян". Как известно, другие виды
154
приматов не являются плотоядными охотниками, а представляют
собой травоядных "собирателей" ("opportunist"). "Голые обезьяны",
как считает Д. Моррис, являются приматами "по рождению" и
хищниками "по воспитанию". Они вели жизнь и хищников, и "собирателей".
С остальными приматами их связывало умение использовать
примитивные орудия, тесное стадное общение, питание подножным кормом,
а с хищниками — наличие постоянного жилья, способ
преследования добычи. Именно этот "смешанный" способ жизнедеятельности
"голых обезьян", предполагающий наличие сложных и разнообразных
навыков, привел к возникновению нового, более совершенного
механизма теплообмена.
Изложив свою точку зрения на происхождение предков
современного человека, Д. Моррис рассматривает пять основных видов
деятельности, общность и специфичность их проявления у человека и
животных.
Воспитание потомства. Для "голых обезьян" воспитание
потомства было более долгим и тяжелым трудом, чем для остальных
видов приматов. Их детеныш рождался физически более слабым и
по мере развития утрачивал те рефлексы, которые оставались
стабильными у других видов обезьян. У всех обезьян детеныш в течение
нескольких месяцев после рождения сохраняет сильный хватательный
рефлекс, позволяющий ему уцепиться за шерсть матери и практически
не отрываться от нее. Как известно, у ребенка этот рефлекс
выражен весьма незначительно; мать должна сама обеспечивать контакт с
ребенком, держа его на руках. Хватательный рефлекс (clinging) Д.
Моррис считает очень важным, так как он обеспечивает
непосредственное "телесное" соприкосновение (bodily contact) матери и ребенка
(о важности этого см. ниже). В процессе эволюции у человека
развился рефлекс-субститут, "удерживающий" мать при детеныше. Этим
рефлексом является, по мнению автора, младенческая улыбка
(детеныши приматов, как считает Д. Моррис, не улыбаются). Способность
ребенка смеяться, отмечает Д. Моррис, появилась как реакция на
игру с родителями. В основе этой игры лежит нечто и пугающее, и
успокаивающее ребенка. То новое, что он видит в начале в игре
пугает его, но то, что с ним играют родители, сразу же успокаивает
ребенка. Смех маленького ребенка представляет собой нечто среднее
между криком и довольным агуканьем. Поэтому у маленьких детей
смех переходит в плач и наоборот. Улыбка и смех присущи только
человеку; крик как сигнал привлечения внимания имеется и у других
приматов.
Познание окружающего мира. У животных оно преследует
всегда сугубо практические цели — добывание пищи, удовлетворение
сексуальных потребностей и т.д. У человека, как потомка "голой
обезьяны" (автор иногда называет этот вид infantile ape "инфантильная
обезьяна9) потребность познания является самоцелью. Именно такое
познание ради познания становится в развитом человеческом обществе
двигателем прогресса. Способность исследования окружающего мира
предполагает наличие социальных контактов. Нарушение этих
контактов как у людей, так и у животных ведет к тому , что ими утра-
155
чивается стимул к исследовательской деятельности. В качестве примера
автор приводит душевнобольных людей, которые, утратив контакт
с окружающим миром, сосредотачиваются на каком-то одном занятии.
У животных тоже имеются аналоги таких состояний: например,
постоянное хождение животного взад-вперед по клетке при плохом
содержании в неволе.
Борьба. У приматов целью борьбы одной особи с другой является
установление физического превосходства. У хищников, помимо этой
цели есть еще одна, а именно: закрепление прав на определенную
территорию. У "голых обезьян", когда они стали и охотниками,
закрепились обе эти цели. У человека общим с животными видом
борьбы является только драка. С появлением оружия борьба в
человеческом обществе приняла все более обезличенный характер, и
вместо подчинения соперника целью борьбы стало его уничтожение.
Д. Моррис указывает на несправедливость выражения "звериная
жестокость". Животные, подчеркивает он, никогда не преследуют
цели убить соперника, их цель заключается либо в подчинении,
либо в изгнании соперника.
Стремление обезопасить определенную территорию подсознательно
присутствует и в людях. Например, место, где мы спим (т.е.
становимся наиболее уязвимыми), в любом жилище всегда расположено
вдалеке от входа. Люди также "огораживают" свое место в
общественных местах (например, на пляже или в библиотеке), разложив вещи
таким образом, чтобы место выглядело занятым. Потребность "об-
живания" дома, указывает Д. Моррис, на самом деле не что иное,
как стремление "отгородиться" от других домов, подчеркнуть свои
права на дом. Даже на службе человек некоторым образом выделяет
свое рабочее место, заявляя тем самым свои права на него. У
каждого человека, отмечает Д. Моррис, есть также потребность в
"личном пространстве". Например, входя в помещение, где есть другие
люди, человек занимает место не слишком отдаленное, но и не
близкое от каждого из этих людей. В людных местах мы стараемся
держаться более индифферентно, чем обычно, не встречаться
взглядами с окружающими нас людьми и сохранять безразличный вид,
что объясняется отсутствием необходимого "личного пространства".
Размеры "личного пространства" различаются в зависимости от
территориальной и культурной принадлежности людей (например,
"северянам" нужно для ощущения комфорта большее "личное
пространство", чем "южанам").
Питание. Д, Моррис считает, что в этом биологическом действии
наиболее ярко проявляется двойственная природа человека. Стремление
охотиться заложено в человеке (в первую очередь в мужчине)
генетически, и там, где это стремление не реализуется естественным
образом, оно проявляется в видоизмененной форме. "Охотой"
современного мужчины стала рабочая, имеющая определенные цели,
деятельность (профессиональная карьера, престиж, успех). Однако эта
работа, как правило, столь однообразна и рутинна, что не приводит
к ощущению '^достижения цели". Тогда стремление к "достижению
цели" реализуется в так называемых увлечениях, или хобби. Типично
156
"мужские" увлечения, как считает Д. Моррис, всегда включают
элемент азарта, в качестве примера таких увлечений автор приводит
рыбную ловлю, игру в карты, игру на бегах, состояние болельщиков
на стадионах и т.п. Спортивные игры, как занятия с определенным
сводом правил и ритуалом действий, отмечает Д. Моррис, не
случайно возникли в самых крупных "урбанизированных" районах: в этих
районах работа мужчин наиболее однообразна и "бесцельна".
Привычка регулярно питаться, по мнению Д. Морриса, также
связана с "охотничьим" прошлым человека. Несмотря на то что
современный человек может принимать пищу практически в любое время,
большинство людей обычно едят три раза в день (завтрак, обед,
ужин). Подсознательное отождествление пищи с "добычей" проявляется
в привычке подогревать пищу ("добыча" должна быть теплой).
Вкусовые качества пищи далеко не всегда улучшаются при подогревании,
но мы подогреваем ее потому, что привыкли чувствовать запах
пищи, когда едим. Например, при насморке пища кажется "безвкусной"
именно потому, что человек не чувствует ее запаха. Д. Моррис
отмечает, что любая пища вызывает аппетит человека в том случае,
если она окрашена в теплые тона (за исключением зеленых овощей).
Из двух совершенно одинаковых блюд, одно из которых желтого
цвета с красной подливкой, а другое — сиреневое с синей подливкой,
только первое блюдо вызывает аппетит. Второе же кажется крайне
непривлекательным, так как подсознательно мы связываем понятие
пищи с понятием "добычи", а "добыча" должна быть теплых тонов.
С "охотничьим" прошлым человека связано и подсознательное
разделение пищи на "мужскую" и "женскую". Так, приготовление шашлыка
и других мясных блюд считается "мужским делом", в то время как
овощные и фруктовые блюда традиционно готовят женщины.
Совместная охота наших предков подразумевала и совместное
поедание добычи. Эта привычка сохраняется и по сей день:
большинство людей не любят есть в одиночестве. Доказано, что человек,
стремящийся похудеть, быстрее добьется этого, если будет избегать
коллективных трапез. От охотничьего уклада жизни наших предков
осталась и привычка выбирать для еды укромное, т.е. "безопасное"
место. Если человек ест в кафе, в ресторанах и т.д., то он
старается выбрать как можно более защищенное место. В пустом
зале ресторана в первую очередь занимаются столики в углу,
у колонн, у стен, но не в середине зала. Некоторые привычки,
касающиеся питания, человек унаследовал от приматов. Так, несмотря
на трехразовое "основательное" питание, люди часто едят и пьют
в перерывах между завтраком, обедом и ужином, но не потому, что
голодны или страдают жаждой. Поглощение сладостей, фруктов,
напитков происходит "между прочим", так же как "между прочим"
обезьяны едят конфеты или орехи, будучи абсолютно сытыми.
Характерно, что такая еда "от случая к случаю" напоминает
питание приматов и по своему рациону.
Уход за собой. Этот вид деятельности присущ всем
высокоразвитым животным. У животных уход за собой (grooming)
выражается в вычесывании и вылизывании шерсти, в вылавливании блох,
157
Однако чистота, как указвывает Д. Моррис, не является
единственной целью ухода за собой. Другая цель, которую преследует
уход, это цель общения животных между собой. Такой вид ухода
Д. Моррис называет social grooming "уход с целью общения*.
Он заключается в том, что животное вылизывает шерсть и
вылавливает блох у другой особи. У приматов имеется особый сигнал
(почмокивание губами), означающий приглашение к этой
процедуре, с помощью которой одна обезьяна демонстрирует другой
свое расположение.
Естественно, что у человека процедуры ухода за собой болбе
разнообразны, чем у приматов. Однако в основе их лежат, как
отмечает Д. Моррис, все те же две цели: гигиена и социальное
общение. В целях гигиены люди моются, причесываются, чистят
зубы, а также посещают парикмахерские и косметические
кабинеты. Большинство людей ухаживают за собой намного тщательнее,
чем это требуется целями гигиены, для того, чтобы "быть в
форме*', "следить за собой" или тогда, когда они собираются
"выйти в люди", "выйти на общение". К разряду "social
grooming" (ухода с .целью общения) автор относит и приписывание
себе мелких недомоганий, провоцирующих заботу окружающих
(особенно склонны к этому люди, чувствующие себя одинокими и
забытыми). Привычка обмениваться малоинформативными репликами,
например "о погоде", также имеет в своей основе стремление к
общению, к установлению контакта с людьми.
Д. Моррис отмечает, что характеристика основных видов
биологической деятельности человека была бы неполной без анализа
отношений человека к животным.
С древнейших времен жизнь человека зависела от отношений
с окружающим миром, населенным другими животными. На первых
этапах своего становления как охотника предок современного
человека питался всеми животными, которые могли стать его
добычей. Позднее начался процесс одомашнивания животных, самым
первым из которых стала собака. Одомашнивание животных (сначала
собак, затем парнокопытных и т.д.) началось, по-видимому, с
того, что детеныши животных брались человеком в его жилище
и воспитывались человеком. Постепенное отмирание "диких"
навыков, например, охоты в поисках пищи, происходило за счет
того, что человек-воспитатель искусственно "задерживал" у себя
животное, взятое "в дом" в детском возрасте, беря на себя роль
кормящих и заботливых родителей. Наблюдая животных, можно
заметить, что те из них, которые долгое время содержались в
неволе, не могут впоследствии адаптироваться к требованиям
"дикой" внешней среды и приобрести навыки, необходимые для жизни
на свободе. Среди животных своего вида эти особи часто остаются
чужими, не умея найти с ними общий язык.
То, что люди рассматривают животных как себе подобных,
подтверждают данные экспериментов, приводимые Д. Моррисом в
книгах "Голая обезьяна" и "Наблюдая человека". Дети разного
возраста должны были назвать своих самых любимых и нелюбимых
158
животных. (Эксперимент проводился с детьми, потому что взрослые
склонны оценивать животных с точки зрения их экономической
пользы для человека.) 97% всех названных "любимыми" животных
оказались млекопитающими, причем такими, которые, как отмечает
Д. Моррис, наиболее "антропоморфны" (т.е. внешне напоминают
человека). Например, явное предпочтение оказывалось животным,
у которых имелся волосяной покров, а не перья, у которых были
округлые формы тела и которые умели держать предметы в
лапах; предпочиталось животное с плоской формой морды, похожей
на человеческое лицо, с вертикальным положением корпуса. Среди
птиц самым "любимым" оказался пингвин. Предпочтение того или
иного животного, как показали полученные данные, зависит от
возраста опрашиваемых. Дети младшего возраста любят крупных,
сильных животных, что, по мнению Д. Морриса, отражает их
подсознательную потребность в покровительстве (опеке);
дети-подростки предпочитают маленьких животных (что свидетельствует об
их стремлении самим быть опорой и защитой других). Среди
антипатичных животных на первом месте оказываются змеи. На
вопрос: "Чего вы боитесь больше всего?" около 80% опрошенных
ответили: "Змей", хотя, как отмечает Д. Моррис, вероятность
погибнуть от укуса змеи в такой стране, как Англия, ничтожно
мала. Д. Моррис предполагает, хотя и не приводит убедительных
доказательств на этот счет, что боязнь змей связана не только
с их малой "антропоморфностью", но и с подсознательным
восприятием их как фаллического символа. В зависимости от возраста
специфическое восприятие животных человеком меняется. Д.
Моррис выделяет семь возрастных фаз, характеризующихся стереотипным
восприятием животных:
первая (младший детский возраст) — предпочтение крупных
животных и отождествление их с родителями;
вторая (старший детский возраст) — предпочтение маленьких
животных, т.е. отождествление себя с заботливыми родителями;
третья (подростки) — интерес к рыбам, насекомым,
земноводным, т.е. тем животным, которых можно легко наблюдать
и "исследовать";
четвертая (юношеский) — животные рассматриваются с точки
зрения пола, и те, у которых "ярко" выражены половые признаки,
например, обезьяны, вызывают неприязнь;
пятая (родители маленьких детей) — любят тех животных,
которые могут забавлять их детей, например, котят, щенков, птиц;
шестая (родители взрослых детей) — относятся к животным,
как к собственным маленьким детям, заботясь о них и считая
членами семьи;
седьмая (старики) — интересуются редкими животными и
вопросами их охраны, отождествляя их судьбу с своей собственной.
Сравнивая модели поведения человека и животных в одинаковых
ситуациях (это сравнение проводится в двух из рассматриваемых
нами книгах [см. Morris 1967; 1969], Д. Моррис уделяет большое
внимание и эволюции человеческого поведения, привычкам и обычаям,
159
имеющим биологическую основу. Анализу поведения человека с
эволюционной точки зрения посвящены книги "Интимное поведение"
[Morris 1971] и "Наблюдая человека" [Morris 1977].
Потеряв в процессе эволюции волосяной покров, человек
приобрел чрезвычайно высокую сенсорную чувствительность, очень
тонкую способность чувствовать любое прикосновение к кожному
покрову. Все действия, имеющие отношение к сенсорной
чувствительности, Д. Моррис называет "интимным поведением". Он считает,
что значение "телесного контакта" или прикосновения (bodily
contact) крайне важно для развития нервной системы человека в
целом, а значит и для всей его жизнедеятельности.
Первые прикосновения человек ощущает еще до рождения. Это
прикосновение к его телу теплой обволакивающей жидкости в утробе
матери, ощущение ритмичного покачивания при ее ходьбе,
сокращения мыщц материнского организма и т.д. Эти и другие первые
ощущения человека (например, звук биения материнского сердца,
который слышит плод), как считает Д. Моррис, запечатлеваются
в подсознании человека на всю жизнь и очень важны для него.
После рождения у человека сохраняется потребность в
прикосновениях матери, в ощущениях мягкости, тепла — всего того, что
напоминает ребенку его "жизнь" до рождения. Экспериментально
доказано, например, что новорожденные быстрее успокаиваются, если
слышат звук биения материнского сердца. Показательно также, что они
не "путают" с этим звуком другие похожие звуки. Большинство
женщин, по наблюдениям Д. Морриса и других исследователей,
укачивая новорожденных, ритмично ходят, причем держат их на
левой руке (головка младенца находится ближе к сердцу и слышно
его биение). Матери поступают так бессознательно, считая, что в
таком положении им "удобнее" носить ребенка. Д. Моррис приводит
еще один интересный факт, подтверждающий реальность
существования феномена "левой руки". На 650 из 800 репродукций картин
"Мадонна с младенцем", написанных в разное время и разными
художниками, мадонна также держит младенца на левой руке.
Наличие сосательного рефлекса, который, как указывает Д.
Моррис, раньше считался необходимым для получения ребенком пищи,
на самом деле также связан с потребностью прикосновения (а
значит успокоения). Например, дети с повреждениями пищевода,
никогда не получавшие пищу через рот, также испытывают
потребность в сосании "пустышки", как и здоровые дети. Уже позднее,
выйдя из грудного возраста, дети засыпают, прижав к себе мягкую
игрушку или кусочек мягкой ткани, так как; чтобы заснуть, им
надо успокоить себя теплом. Многие взрослые, когда ощущают
потребность в успокоении, принимают теплую ванну, а иногда
ложатся, накрывшись чем-то теплым. Д. Моррис считает, что
ребенок нуждается в пеленке, а взрослый в одежде не только для
сохранения тепла, но и потому, что прилегание к телу одежды
успокаивает нервную систему человека. В качестве одного из
доказательств своей точки зрения он приводит образцы рекламных
текстов, рекламирующих разную одежду. Основное достоинство
160
одежды, будь то вечернее платье или спортивный костюм, если
верить рекламе, заключается в том, что она "обнимает",
"прилегает" или "удобно обтягивает" фигуру.
С ростом ребенка его потребность в тесном контакте с
матерью ослабевает, уступая потребности познавать окружающий мир.
Если главное стремление ребенка в грудном возрасте, отмечает
Д. Моррис, можно было бы выразить просьбой "прижми меня
к себе", то в полтора года главная "просьба" ребенка — "спусти
меня с рук". В подростковом же возрасте, когда сами родители
ощущают недостаток тесного контакта с ребенком, его просьба
к родителям могла бы прозвучать следующим образом: "оставьте
меня в покое". В это время родители (особенно мать) реализуют
недостаток "телесного контакта" с выросшим ребенком в
видоизмененной форме, так как прямого контакта подросток не
приемлет. Поэтому просьбы матери типа "дай я поправлю тебе
воротничок" или "постой, я причешу тебя" являются, как считает Д.
Моррис, "завуалированным стремлением прикоснуться к ребенку".
Подростки чувствуют это и избегают таких прикосновений,
отождествляющих их с "детьми", которыми они больше не хотят быть.
Потребность в сенсорном контакте начинает вновь ощущаться
человеком в период полового созревания, в период подготовки
к созданию своей семьи. Этот период Д. Моррис называет "вторым
детством", так как во время него человек нуждается в ласке,
нежности и любви так же, как он нуждался в них в детстве.
Наблюдающие отношения влюбленной пары часто отмечают их
стремление прикоснуться друг к другу, т.е. "сигналы" их взаимной
привязанности, напоминающие детские.
Д. Моррис считает, что в период ухаживания партнеры
реализуют те формы близости, которые они "накопили" в детстве в
результате общения с родителями. Более того, роль семейного человека
и роль родителя человек осуществляет тем успешнее, чем больше
внимания и ласки получил он в детстве. (Точка зрения Д. Морриса
о реализации человеком в период полового созревания "опыта
близости", накопленного им в детстве, противоположна концепции
3. Фрейда об изначально заложенной в человеке сексуальности,
иррадиирующей на окружающих.)
Взрослый человек, отмечает Д. Моррис, часто находится в
ситуациях, когда единственным средством достижения комфорта
является самоуспокоение. Наиболее хорошо отработаны приемы
самоуспокоения у йогов, однако в простых формах этими приемами
владеет каждый человек. Д. Моррис выделяет несколько видов
жестов самоуспокоения (self-intimacy), которые используются человеком
в дискомфортных ситуациях: поглаживание разных частей тела
(рук, лба, щек; подтягивание колен к животу; обхватывание себя
за плечи руками и т.д.).
Однако потребность в прикосновении не ограничивается
контактами родителей с детьми, сексуальной близостью и
самоуспокоением. Существует, как указывает Д. Моррис, потребность и в
"социальной близости" (social intimacy), также проявляющейся в
П. Зак. 2074
161
жестах. Примером такого рода жестов, обращенных к людям
"вообще", служат аплодисменты (означающие стремление обнять человека
находящегося вне пределов досягаемости), рукопожатия и
похлопывания и некоторые другие жесты людей, использующиеся в
ситуациях поздравлений, встреч, прощаний и т.д.
Потребность в прикосновении распространяется и на предметы.
Самым первым предметом, используемым для этой цели человеком,
является, как уже отмечалось, соска-пустышка. У взрослых эта
потребность реализуется за счет таких привычек, как, например,
сосание стебелька травы, жевание резинки и т.д. Д. Моррис
считает, что курение также подсознательно связано со стремлением
успокоить нервную систему; именно поэтому курильщики
увеличивают дозу сигарет, когда находятся в стрессовых ситуациях, Многие
люди, нервничая, теребят украшения или другие мелкие предметы,
грызут ногти, кусают губы и т.д.
Анализируя биологическое происхождение и социальную
значимость жестов, Д. Моррис подразделяет их на шесть основных
категорий; 1) мимические, т.е. изображающие какое-либо действие;
2) схематические, т.е. изображающие действие так, как это принято
в данной культуре; человеку другой культурной принадлежности этот
вид жестов может быть непонятен; 3) символические, т.е.
изображающие абстрактные понятия, например, "глупость" — постукивание
пальцем по лбу; 4) социальные, использующиеся при проигрывании
тех или иных ролей, например, роли радушного человека; 5)
театральные, т.е. использующиеся условно, часто гротескно; 6)
экспрессивные, используемые спонтанно, неосознанно. Этот вид жестов имеется
и у животных. Жесты, как отмечает Д. Моррис, человек может
получать "по наследству'1, в ходе социализации, с помощью
сознательной имитации и путем профессиональной тренировки. Несмотря
на то что существуют различные варианты исполнения жестов,
за счет которых складывается индивидуальный жеетовый стиль
человека, жесты должны быть фиксированными и исключать
амбивалентность. Жестом Д. Моррис называет "любое действие,
служащее визуальным сигналом реципиенту11.
Подробно анализируя различные виды жестов в разных
культурах, например, приветственные, передразнивающие, оскорбляющие,
неприличные, успокаивающие и т.д., Д. Моррис отмечает, что любой
из них может служить не только символом любого действия,
но и раскрывать значение других, сопутствующих ему жестов.
Такие жесты называются метасигналами. Примером метасигнала может
служить подмигивание, означающее, что все происходящее, т.е. все
другие жесты надо воспринимать в шутку. Сценическая площадка
также является метасигналом, позволяющим нам понять, что все
происходящее на ней — условно. Метасигнал чужой культуры
человек не во всех случаях может понять; метасигналы мы понимаем,
если у нас имеется соответствующий социально-культурный опыт.
Именно поэтому маленькие дети, еще не понимающие метасигна- /
лов, воспринимают спектакль не как зрители, а как активные
свидетели происходящего.
162
БИОЛОГИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ
В РЕЧЕВОМ РАЗВИТИИ
СООТНОШЕНИЕ БИОЛОГИЧЕСКОГО И СОЦИАЛЬНОГО
В ФОРМИРОВАНИИ ПСИХИКИ
Проблема соотношения биологического и социального в
формировании человеческой психики (в том числе и языковой
способности) является частью более общей проблемы соотношения
природного и социального в развитии человека, решение которой
предполагает комплексное рассмотрение ее с позиций таких наук,
как философия, социология, психология, биология, лингвистика
и т.п. Прежде всего проблема соотношения биологического и
социального "упирается в общефилософскую трактовку единства мира
и качественного своеобразия различных уровней, проявлений, сфер
этого в целом единого материального мира... Между различными
сферами, уровнями бытия есть сходство, преемственность, связь
и вместе с тем есть качественное своеобразие, различие"
[Федосеев 1977, 17—18]. Именно такой подход позволяет понять
важность и необходимость учитывать физиологические (и вообще
биологические) закономерности при изучении психических процессов
и, вместе с тем, принципиальную несводимость психики, сознания,
мышления человека к физиологическим закономерностям. Как
справедливо отмечает Н.П. Федосеев, "с возникновением человека в
развитии мира появляется совершенно новое качество —
общественная жизнь... Общество — это уже совсем новая, качественно
своеобразная форма развития объективного мира. Специфическими
закономерностями здесь являются именно общественные закономерности,
которые вопреки биологизаторству никак не подменяются и не
подавляются биологическими закономерностями. Социальное,
возникнув и сформировавшись исторически на биологической основе, под
действием общественных отношений стало ведущей, определяющей
стороной развития человека, его сущностью" [Там же, 18]. Что же
касается формирования человеческой психики в онтогенезе, то и
здесь, по мнению Н.П; Федосеева, социальное является
доминирующим, поскольку законы биологии, согласно которым форми-
' руется человеческий организм, являются социально опосредованными.
Таким образом, формирование человеческой психики — результат
сложнейшего взаимодействия социального и биологического.
Как писал Л. Сэв, человек есть природное существо, сущность
которого состоит в совокупности общественных отношений [Сэв
1972, 268]. Останавливаясь на проблеме естественной природы и
социальной сущности человека, Е.В. Шорохова подчеркивает, что
диалектика развития общества и человека как члена общества
"снимает противоречие природного и социального в человеке. В
человеке природное становится иным природным, организм
человека становится человеческим организмом. В целом человек
продукт истории, а человеческий организм в известной мере —
продукт исторического развития человечества*1 [Шорохова 1977, 69].
Автор считает, что не существует "общественного, социального
163
без естественного, биологического, как нет общества без
включенных в него и взаимодействующих в нем индивидов, имеющих
телесную организацию" [Там же, 71]. По мнению Е.В. Шоро-
ховой, решение проблемы врожденного и приобретенного также должно
основываться на решении проблемы соотношения биологического
и социального в детерминации психики.
Специфика социального развития заключается в том, что для
него необходима преемственность познания "с сохранением
информации из поколения в поколение, при этом в большей степени,
чем на это способен единичный интеллект или даже простая сумма
интеллектов различных особей" [Малиновский 1977, 220].
Средством такой фиксации информации у человека стало создание
"внешней памяти", которая, по словам А.А. Малиновского,
заключается в орудиях в широком смысле (орудия труда, жилище,
одежда и т.п.), в различных знаковых системах. По его мнению,
чтобы перейти на социальный уровень развития человеку
потребовалась и биологическая система, обеспечившая этот переход,
и орган труда, и наличие развитых социальных инстинктов. Однако
в процессе дальнейшего развития социальные механизмы начинают
оказывать все более преобладающее влияние.
Одним из возможных подходов к решению проблемы соотношения
биологического и социального в психике человека будет
рассмотрение ее применительно к антропогенезу (возникновению и
развитию сознания), поскольку новые качества психики, присущие только
человеку, сформировались именно в процессе перехода от
биологических закономерностей развития к социальным.
Именно под таким углом зрения рассматривает проблему
соотношения социального и биологического К. Мегрелидзе. Суть его
подхода к решению проблемы возникновения и развития сознания
сформулирована им следующим образом: "В истории становления
и развития человеческого общества, труд, орудия труда,
материальная культура, язык и мышление представляют собой
составные части целого как неразрывно связанные и взаимно друг друга
обусловливающие, и если мы хотим изучить мышление, нужно
весь этот сложный общественный комплекс брать целиком в его
совокупности и единстве с общим историческим процессом
развития человечества" [Мегрелидзе 1973, 16].
Прежде всего К. Мегрелидзе подчеркивает, что мышление
человека нельзя считать произведением природы, и поскольку сознание
человека относится уже не к области естественной истории, а к
области собственно истории, то и подход к нему должен быть
иной. Человеческое сознание необходимо рассматривать как
явление социального порядка прежде всего потому, что хотя
сознание человека и имеет в качестве своей исходной точки животное
сознание, то "после возникновения промышленной деятельности и
образования социального комплекса (трудовых отношений, обмена,
распределения и т.д.), отличного по существу от физической и
биологической действительности, — говорить о человеческом
сознании как о разновидности животного сознания так же невозмож-
164
но, как и в инстинктивном накоплении орехов белкой немыслимо
усматривать ' начало и прообраз капиталистического накопления"
[Там же, 21].
По мнению К. Мегрелидзе, основную роль в формировании со-v
знания играет среда, но среда человека — не природная, а
социальная, поэтому и сознание человека формируется прежде всего
социальными условиями. К. Мегрелидзе не отрицает, что субстратом
мышления человека является мозг (нервный аппарат, в его
терминологии), но содержание мышления определяется прежде всего
объективными факторами, в условиях которых человеку приходится
ориентироваться. Да и сам мозг и вся нервная система человека
являются скорее функцией, результатом условий жизни и
поведения человека. Следовательно, приходит к выводу К. Мегрелидзе,
сознание человека и по своему происхождению и по содержанию
социально. Отношения человека к. природной среде в корне
отличаются от естественно-стихийных отношений, поскольку эти
отношения становятся "преднамеренными, техническими отношениями
воздействия, целеполагания и целеосуществления" [Там же, 83].
Последнее утверждение особенно важно, поскольку из него
вытекает, что человеческий способ мышления, человеческая ступень
сознания возникают, становятся возможными с момента разрыва
естественных отношений между индивидами, и, следовательно,
сознание, существующее и на животной ступени, но не играющее
там ведущей роли, поскольку "все жизненные отношения
происходят на основе биологических законов наследственности и
приспособления и протекают как естественные процессы
инстинктивно-рефлекторного порядка, после этого. разрыва приобретает
доминантное положение и определяющую роль в поведении субъекта"
[Там же, 101].
После того, как естественные отношения индивида со средой
и другими индивидами разрушены, функция связи со средой и
ориентация субъекта, которые до этого момента выполнялись
автоматически, начинают выполняться сознанием. Опираясь на взгляды
К. Маркса на чувственность как на человеческую
чувственность, которая не является даром природы, а есть результат
общественно-исторического развития, К. Мегрелидзе приходит к
выводу, что социальными продуктами исторического развития
могут считаться не только высшие функции психики, но и самые
элементарные ее функции, такие, как ощущения, чувства и т.д.
И, следовательно, определенные формы человеческого сознания и
мышления необходимо объяснять исходя отнюдь не из чувственного
восприятия1, которое, по мнению К. Мегрелидзе, так же как
и мышление представляет собой проблему историческую.
Таким образом, несомненная заслуга К. Мегрелидзе —
обоснование того факта, что человеческое сознание, человеческая
психика и по своему происхождению и по своему содержанию —
явления социального порядка. Биологический субстрат психического,
1 См. в связи с этим аналогичную позицию Ж. Пиаже.
165
по его мнению, играет подчиненную роль и в определенном смысле
сам является результатом социальной истории человека, поскольку,
даже элементарные функции человеческой психики, такие, как
ощущения и т.п. являются продуктами истории общества. Подтверждение
позиции К. Мегрелидзе мы находим в концепции "социального
наследования" Н.П. Дубинина [1983], по мнению которого
биологическая эволюция, приведшая к созданию человека разумного, шла
по пути постепенного вытеснения биологических факторов и замены
их факторами социальными. Результатом этой эволюции является,
то, что каждый новорожденный уже несет в себе итоги
биосоциальной революции, и хотя не имеет ничего социального, "но
своими биологическими особенностями подготовлен к восприятию
и дальнейшему развитию огромной социальной программы"
[Дубинин 1983, 86].
За последние четверть века значительно вырос объем знаний о
сущности явлений жизни, в частности, в области генетики, что
и послужило новым толчком к попыткам биологически истолковать
с помощью "теории двух факторов" сущность человека, а точнее —-
две его сущности: биологическую (действие наследственности) и
социальную (действие среды). Наиболее ярко с таким толкованием
человека мы сталкивается в работах зарубежных социобиологов.
По определению одного из ведущих теоретиков социобиологии
Э. Уилсона этот подход представляет собой "распространение
принципов популярной биологии и эволюционной теории на социальную
организацию" [Wilson 1978]. По мнению социобиологов, "индивиду
биологически свойственны "эпигенетические правила", определяющие
коэволюцию генов и культуры, присутствующие в любом когнитивном
процессе и обусловливающие целостность человеческой психики"
[Кукаркин 1984, 36]. Социобиологи по сути дела не исследуют
соотношение между биологическим и социальным, а выводят
социальное из биологического. Генотип обеспечивает/лишь непрерывность
органического мира (преемственность поколений живых существ).
Альтернативой генотипу является культура, которая передается
посредством труда. И если по отношению к животным детерминация
их групповых взаимоотношений вполне справедливо связывается со-
циобиологами с эволюционно-генетическим процессом (эти
взаимоотношения сугубо биологичны), то по отношению к
взаимоотношениям между людьми такой подход в корне неверен.
Критикуя с позиций марксистского учения о единой социальной
сущности человека тезис социобиологов о примате биологического
в человеке, Н.П. Дубинин подчеркивает, что хотя биологические
особенности человека, в том числе и нормальное развитие мозга,
запрограммированы генетически, но психика его не заложена в
генах. (См. подтверждение этому в работах советской школы тифло-
сурдопедагогов.) Основной фактор, определяющий развитие
человеческой психики — это социальное наследование, под которым
Н.П. Дубинин понимает своего рода эстафету надбиологического
в человеке. Главное в таком понимании социального наследования
автор видит в том, что "социальное не просто сопровождало исто-
166
рию человека в виде культурной традиции, а формировало
человеческую сущность" [Дубинин 1983, 63]. Развитие и становление
человеческой личности и поведения возможно лишь на основе
социальной программы и под ее контролем. Н.П. Дубинин не
отрицает, что в индивидуальной специфике человеческого поведения
определенную роль играют особенности биологии каждого отдельного
человека как основа нейродинамических механизмов двигательных
реакций, темперамента, характера, процессов мышления, однако
все эти биологические особенности опосредуются социальными
условиями через взаимодействие чувственной сферы с
общественно-историческим опытом.
Противопоставляя социальное наследование биологическому, Н.П.
Дубинин подчеркивает, что социальное наследование — "это фактор,
концентрирующий в сознании итоги развития производительных сил,
духовной культуры и этим входящий в механизм процесса
общественно-исторического развития человечества" [Там же, 65]. По мнению
Н.П. Дубинина, объяснение того, как биологическая сущность
животного сменилась социальной сущностью человека, необходимо
искать в труде, который, создав очеловеченный мир, изменил форму
приспособляемости человека к условиям окружающей среды.
Коренное отличие эволюции человека от эволюции всех других
живых существ заключается в том, что это эволюция надбиологи-
ческая, протекающая на базе социального наследования в отличие
от биологической эволюции, протекающей на основе генетической
наследственности; носителем же социального наследования
является материальная и духовная, культура.
Каковы же, по мнению Н.П. Дубинина, биологические
предпосылки для развития человеческой психики: прежде всего — это
высокая организованность мозга и его неспециализированность,
что обеспечивает ему практически неограниченные возможности для
восприятия социальной программы. Именно исходная
неопределенность функционирования мозга, создаваемая отсутствием жесткого
генетического программирования и открывает перед индивидуальным
развитием огромные возможности. Подтверждение того, что
человеческое в человеке задается прежде всего социальной культурой
Н.П. Дубинин видит в том факте, что ребенок не овладевает
речью, если он не включен в общение с другими людьми.
Отвергая попытки поставить психику человека в прямую
зависимость от генов, приписать психические свойства человека ДНК
или физиологическим функциям нейронов мозга, Н.П. Дубинин
подчеркивает, что "психика человека не может быть найдена ни
-в функции генов, ни в функции нейронов по той простой
причине, что ее уровень вышел за пределы биологии" [Там же, 72].
Подтверждение взглядов К. Мегрелидзе и Н.П. Дубинина мы
находим в концепции А.А. Меграбяна, для которого человек также
является "носителем специфически человеческой биологии,
сформированной предшествующим развитием человеческого филогенеза.
Он прежде всего обнаруживает биологическую готовность в своем
онтогенетическом становлении усваивать культурно-исторические
достижения общества" [Меграбян 1977, 195].
Даже краткий обзор точек зрения на соотношение
биологического и социального в формировании психики человека позволяет
сделать вывод, что методологически наиболее плодотворный
подход к решению данной проблемы заключается в признании
отсутствия дуализма между биологическим и социальным2. При
таком подходе решающим фактором в развитии психики человека
является социальное наследование. Новорожденный уже несет в себе
"итоги" биосоциальной эволюции, т.е. самой своей биологией,
которая является результатом социальной эволюции, он
подготовлен к восприятию социальной программы. Иными словами нет
необходимости признавать наличие каких-либо врожденных,
генетически обусловленных "задатков" высших психических функций.
Врожденными, генетически обусловленными признаются лишь нейро-
динамические особенности протекания процессов мышления,
двигательных реакций и т.п.
ВРОЖДЕННОЕ/ПРИОБРЕТЕННОЕ В РЕЧЕВОМ РАЗВИТИИ
Одним из аспектов проблемы социального и биологического в
развитии психики человека является проблема врожденности/при-
обретенности языковой способности человека, которая может быть
сформулирована так: является ли язык врожденным (или имеющим
некоторые врожденные предпосылки) или же язык целиком
приобретается в ходе онтогенетического развития индивида.
Быстрота усвоения родного языка в раннем детстве, которая
производит впечатление спонтанного развертывания врожденных
структур, привела большую группу ученых во главе с Н. Хомским
[Chomsky 1965] к утверждению, что основой такого усвоения
являются врожденные знания.
Один из последователей Н. Хомского — Дж. Кац, раскрывая
понятие "врожденные знания", указывает, что "устройство,
обеспечивающее усвоение языка, содержит в качестве врожденной
структуры все принципы, установленные внутри теории языка. Это
значит, что такое устройство предполагает: 1) лингвистические
универсалии, которые определяют форму лингвистического описания;
2) форму фонологического, синтаксического и семантического
компонентов лингвистического описания; 3) формальный характер правил
в каждом из этих компонентов; 4) ряд универсальных
фонологических, синтаксических и семантических конструктив, на основе
которых формулируются конкретные правила в конкретных
описаниях; 5) методологию выбора оптимальных лингвистических
описаний" [Katz 1966, 269].
Н. Хомский, развивая идею о врожденных знаниях и
по-прежнему исходя лишь из самого языка и его структур, в настоящее
время пришел к постулированию существования некоего
врожденного фиксированного ядра (глубинных синтаксических структур}
[Chomsky 1979], которое и является основой усвоения любого языка.
2 О возможных подходах к решению проблемы соотношения социального и
биологического см. [Брушлинский 1977, 131—139].
168
По мнению Н. Хомского, языковая способность человека
генетически детерминирована и определяет некоторый класс грамматик,
доступных человеку. А это означает, что в сознании человека
представлена как система некоторая грамматика, определяющая
фонетические, синтаксические и семантические свойства бесконечного
числа всех возможных фраз данного языка. Ребенок же усваивает
язык через грамматику, которая является представителем его
"внутренней компетенции". Одновременно в процесс усвоения языка у
ребенка идет и развитие систем реализации языка, под которыми
понимаются стратегии продуцирования и восприятия речи. Согласно
представлениям Н. Хомского, свойства систем реализации, также
генетически детерминированы. Таким образом, генетически
детерминированными оказываются не только грамматика языка, но и
системы реализации.
Взгляды Н. Хомского были сформулированы им следующим
образом: ребенку, начинающему усваивать язык, приписывается некое
общее когнитивное S0 состояние, а этому состоянию — некоторые
универсалии (изначально присущие, врожденные) — общие
принципы фонологии, синтаксиса и семантической интерпретации
синтаксических структур. Структура, которую Н. Хомский приписывает
генетически детерминированной языковой способности, должна
удовлетворять двум эмпирическим условиям: она должна быть
достаточно богатой и достаточно специфичной, чтобы обеспечить
усвоение различных языков. Н. Хомский рассматривает язык как
некий орган, аналогичный другим органам тела (таким, например,
как сердце, печень и т.д.) и описывает усвоение языка в
терминах "созревание" или "рост". По его мнению, невозможно изучать
характер и происхождение базисных ментальных структур в
терминах взаимодействия организма и среды. И ментальные органы,
и органы физические определены особенностями, свойственными виду
и генетически детерминированы, а взаимодействие со средой
необходимо лишь, чтобы дать толчок-развитию и придать развивающимся
структурам нужную форму. Н. Хомский и его последователи
категорически отрицают саму возможность усвоения подлинно новых
структур и операций, возникающих в результате взаимодействия
с окружающей средой. Это выражается в отрицании права на
существование теории научения. Так, по мнению Дж. Фодора [Fodor
1966], в процессе когнитивного развития не может быть
приобретено ничего нового. Рост языка должен рассматриваться как
прогрессирующее развитие предопределенных стадий, за исключением
очевидного прироста лексики и информации. Сам Н. Хомский
рассматривает человека как вид, который имеет некоторое начальное
состояние S0 и стационарное состояние S. Задаваясь вопросом о том,
что из себя представляет стационарное состояние и каково должно
быть S0, чтобы было достигнуто данное стационарное состояние,
он приходит к выводу, что для достижения стационарного
состояния необходим опыт, а исходное состояние можно
рассматривать как функцию, накладывающую опыт на стационарное состояние.
Эта функция, по мнению Н. Хомского, и есть теория научения
169
человеческому языку. Существование же собственно теории
научения, по мнению Н. Хомского, так же абсурдно, как и
существование, например, теории роста печени или сердца. И, следовательно,
анализ этапов развития ребенка не может продемонстрировать
ничего интересного.
Одним из сторонников концепции врожденных знаний в духе
Н. Хомского является Д. Купер [Cooper 1973], который считает,
что возрождение идеи о врожденных знаниях вызвано изучением
грамматической способности человека, поскольку теория
грамматики имеет- самую непосредственную связь с психологией. По
его мнению, грамматика языка — это не просто описание данного
языка, но, скорее, модель, с помощью которой можно объяснить
процесс понимания и порождения речи. Автор приходит к выводу,
что изучение лингвистами правил грамматики есть одновременно
изучение человеческого мышления, поскольку правила грамматики
являются частью интеллектуальных способностей человека.
Такая концепция грамматики вполне естественно приводит Д.
Купера, вслед за Н. Хомским, к приписыванию мозгу некоторой
врожденной структуры, которая и обеспечивает усвоение
грамматических правил, поскольку, с его точки зрения, если мы
допускаем возможность присвоения (усвоения) говорящими системы
грамматических правил, то необходимо ответить на вопрос,
какими свойствами должен обладать человеческий мозг, чтобы
обеспечить это усвоение.
По мнению Дж. Каца, "устройство", обеспечивающее усвоение
языка, должно оперировать принципами индуктивной генерализации,
с помощью которых наблюдаемые признаки единиц речи
связываются друг с другом и с другой сенсорной информацией [Kaz
1966, 247]. По мнению же Н. Хомского, язык не может быть
усвоен на основе применения индуктивных операций, таких, как
сегментирование, классификация, субституция, "аналогия", ассоциация
и т.п. Почему же Хомский настаивает на утверждении, что мозг
должен быть снабжен чем-то более существенным, чем. способность
осуществлять индуктивные операции? По мнению Д. Купера, его
аргументы можно разделить на два типа:
1. Хомский считает, что способность к усвоению языка
является специфически видовой способностью со значительным
врожденным компонентом.
2. Природа усваиваемых правил такова, что они в принципе
не могут быть усвоены только на основе генерализации.
Как Хомский, так и Купер исходят из того, что ребенок в
очень короткое время и на основе сравнительно небольшого
количества услышанных высказываний усваивает язык. Большинство
предложений, которые слышит ребенок, грамматически неправильно,
и если бы правила языка усваивались только с помощью
индуктивной генерализации, то компетенция ребенка была бы "заражена"
ошибками, которые он вынужден был бы копировать. Однако этого
не происходит, а это означает, по их мнению, что ребенок от
рождения имеет механизм, позволяющий ему не обращать внимания
на многочисленные ошибки, которые он слышит в чужой речи,
когда усваивает правила языка.
Купер считает, что на овладение языком не может оказать
влияние ни интеллект, ни окружение, а это также предполагает
специфически видовую, врожденную способность к усвоению языка.
Еще один аргумент в пользу теории врожденности Купер видит
в том, что языковые универсалии не могут усваиваться только
на основе опыта, поскольку существуют огромные различия в
национальных культурах и методах воспитания детей.
Врожденный компонент языковой способности, по мнению
Купера, с одной стороны, не должен быть слишком "богат", т.е.
не должен включать знание правил данного конкретного языка,
поскольку тогда было бы невозможно объяснить, как усваивают
этот язык иностранцы, но, с другой стороны, он не должен
быть настолько беден, чтобы состоять только из способности к
индукции [Cooper 1973, 150].
Хомский и его последователи утверждают, что основой
врожденного языкового компонента является знание формальных
универсалий. Это означает, что обладая набором таких универсалий,
ребенок способен бессознательно сформулировать бесконечное число
гипотез о том, как продуцируются, интерпретируются и
трансформируются предложения. Ребенок слышит высказывания на том языке,
который он должен усвоить, и обнаруживает, что многие из
сформулированных им гипотез несовместимы с фактами его родного
языка, другие же являются вполне приемлемыми. В конце концов
он приходит (естественно, бессознательно) к тому, чтобы принять
те и только те гипотезы, которые позволяют ему правильно
интерпретировать предложения родного языка. С этого момента можно
считать, что ребенок усвоил правила родного языка и стал бегло
на нем говорить.
По мнению Д. Купера, решающим моментом в усвоении языка
ребенком также является то, что он подходит к данным своего
языка с набором гипотез, построенных в терминах некоторых
врожденных универсалий. Врожденный лингвистический компонент
приходит в действие только от соприкосновения с данными
опыта. На это указывает и Хомский. Кац представляет "врожденные
гипотезы" как набор гипотез о лингвистическом описании языка.
Этот набор должен содержать системы правил для каждого
отдельного естественного языка, так же как и системы для бесконечного
множества возможных, но не существующих языков. Роль же опыта
сводится к тому, что на его основе оцениваются имеющиеся
гипотезы и устраняются ложные [Katz 1966, 276—278].
Итак, Н. Хомский и его последователи постулируют
существование врожденного фиксированного ядра (глубинных
синтаксических структур), определяющего развитие, а не усвоение языка.
Языковая способность, по их мнению, генетически
детерминирована, и в этом случае проблема развития средств общения в
онтогенезе должна быть поставлена как проблема изучения той
генетически детерминированной системы (грамматики), через призму
171
которой идет усвоение языка и систем его реализации.
Следовательно, на вопрос, присущи ли исходному, начальному
состоянию развития ребенка некоторые врожденные знания или же они
социогенны, Хомский и его последователи отвечают, что такие
врожденные знания существуют, и, следовательно, развитие есть
простая актуализация заданного с самого начала набора
возможностей.
Обратимся теперь к взглядам исследователей, придерживающихся
иной точки зрения, в частности к концепции Ж. Пиаже, основная
заслуга которого состоит в обосновании генетического подхода
к анализу интеллекта (мышления) и рассмотрении его как системы
операций, производных от предметных действий. Ж. Пиаже
утверждает, что знания, приобретаемые человеком, не могут быть
результатом простой регистрации наблюдений, а являются результатом
структурации, возникающей вследствие активности субъекта. По
мнению Ж. Пиаже, знание не может быть результатом "чистого"
восприятия, "поскольку восприятие всегда направляется и
ограничивается схемами действия" [Пиаже 1983i, 90]. Наследственным
у человека является лишь функционирование интеллекта, а не
врожденные когнитивные структуры, структуры же возникают через
организацию последовательных действий над объектами. Любой акт
познания начинается с действия, которое генерализуется "через
применение к новым объектам, порождая тем самым некоторую
"схему", т.е. своего рода праксический концепт" [Там же, 90], причем
этот процесс предполагает активность субъекта познания, поскольку
"основная связь, лежащая в основе всякого знания, состоит не
в простой "ассоциации" между объектами... а в "ассимиляции"
объектов по определенным схемам, которые присущи субъекту.
Этот процесс является продолжением различных форм
биологической ассимиляции, среди которых когнитивная ассимиляция
представляет собой лишь частный случай и выступает как процесс
функциональной интеграции. В свою очередь, когда объекты
ассимилированы схемами действия, возникает необходимость
приспособления ("аккомодации" к особенностям этих объектов, ср. фено-
типические "аккомодаты" в биологии), это приспособление
(аккомодация) является результатом внешних воздействий, т.е.
результатом опыта" [Там же, 91].
Факты психогенеза, по мнению Ж. Пиаже, демонстрируют нам
существование стадий, по которым происходит описанный выше
процесс структурации. Это, во-первых, сенсомоторный период,
в который формируется логика действий и который предшествует
языку (до 2-х лет). С 2-х до 7-ми лет формируется
концептуализация действий, а к 11 —12 годам — гипотетико-дедуктивная
пропозициональная логика. Именно эти построения и должны
рассматриваться "как прогрессивная актуализация (связанная со
становлением центральной нервной системы и т.п.) некоторого набора
преформаций, в процессе которой генная программа как бы
регулирует органический эпигенез, хотя этот последний и остается
во взаимодействии со средой и ее объектами" [Там же, 92].
172
Факты, приведшие Н. Хомского и его последователей к
признанию необходимости существования врожденных знаний, а именно
тот факт, что ребенок всего за несколько лет без всяких видимых
усилий усваивает все сложные структуры языка, приводят Ж. Пиаже
к совершенно противоположным выводам. По его мнению,
сторонники теории врожденных знаний не учитывают существования
механизма саморегуляции, который является таким же всеобщим, как
и наследственность и, в определенном смысле, управляет ею. На
аналогичный механизм указывает и Э.С. Маркарян, называя его
принципом самоорганизации и считая его общим свойством
биологических и общественных систем. Самоорганизующимися
считаются информационно упорядоченные системы, способные "в
процессах взаимодействия со средой к прогрессивной эволюции путем
использования механизмов обратной связи" [Маркарян 1983, 93].
Основным признаком самоорганизующихся систем является
способность "стремиться к некоторому результату, "руководствуясь"
определенными информационными программами" [Там же]. Эти
программы — не что иное, как "модели потребного будущего" Н.А. Берн-
штейна, по мнению * которого основной особенностью отражения
внешнего мира мозгом является то, что такое отражение строится
по типу моделей, причем "модель потребного будущего"
представляет собой отображение в мозгу задачи действия. "Судя по всему, —
пишет Н.А. Бернштейн, — мы имеем перед собой два связанных
процесса. Один из них есть вероятностное прогнозирование по
воспринимаемой текущей ситуации, своего рода экстраполяция на
некоторый отрезок времени вперед. Наряду же с этой
вероятностной экстраполяцией хода окружающих событий (каким он был
бы при условии "невмешательства") совершается процесс
программирования действия, долженствующего привести к реализации
потребного будущего... Такое программирование простого или ценного
действия выглядит уже как своего рода интерполяция между
наличной ситуацией и тем, какой она должна стать в интересах
данного индивида" [Бернштейн 1966, 308]. Самоё существенное при
таком подходе заключается в том, что организм реагируем на
ситуацию не действием, а принятием решения о действии.
В более общем виде это свойство самоорганизующихся систем
на основе использования информации руководствоваться в своей
активности принципом опережающего отражения действительности
охарактеризовал П.К. Анохин, который считал его основной формой
"приспособления живой материи к пространственно-временной
структуре неорганического м^ра" [Анохин 1978, 18]. Суть опережающего
отражения состоит в том, что на основе опыта прошлого организм
активно приспосабливается к предстоящим событиям. П.К. Анохин
рассматривает способность живой материи в микромире
молекулярных реакций отразить все макропроцессы, протекающие с
большими интервалами времени как условие для "забегания в
будущее". "Биологический экран не отражает пассивно континуум
внешнего мира. Внося в него "потребности жизни", обеспечивая ее
сохранение, он связал получение любых результатов с этими основ-
173
ными требованиями. Так организовался континуум результатов,
в котором "мелкие" результаты, лежащие на пути получения
"больших" и "грандиозных результатов" сливаются в единый
поведенческий континуум результатов и сопровождают жизнь от ее
зарождения до ее уничтожения" [Там же, 42], причем упорядочивающим
фактором для деятельности мозга, рассматриваемого как система,
является результат деятельности этой системы, который
воздействует на нее через обратную связь.
Пиаже признает частичную врожденность саморегуляции, но только
в отношении функционирования, а не структур. Таким образом,
биологические корни знаний, по его убеждению, лежат в
механизме саморегуляции, общем для витальных и ментальных
процессов, поэтому именно в этом направлении, а не в
наследственности необходимо искать биологическое объяснение когнитивных
структур. Пиаже не может согласиться с генеративной гипотезой
о врожденном фиксированном ядре Н. Хомского по двум
причинам: во-первых, биологически было бы необъяснимо
существование такого ядра, свойственного лишь человеку, поскольку в
этом случае необходимо было бы признать, что "случайные
мутации сделали человеческое существо способным "понимать"
звуковой язык, и если, кроме того, необходимо было бы приписать
ему (человеку) врожденность лингвистической структуры,
заложенной в разуме, то это обесценило бы саму эту структуру, поскольку
поставило бы ее в зависимость от тех же случайностей и
превратило бы разум, согласно К. Лоренцу, в набор "рабочих гипотез"
[Там же, 97]. Во-вторых, врожденное фиксированное ядро сохранит
все свои объяснительные свойства, если считать его не
врожденным, а необходимым результатом деятельности сенсомоторного
интеллекта, предшествующего языку. Таким образом, понимание
процесса овладения языком, представленное в концепции Ж. Пиаже,
исключает необходимость существования такого врожденного
устройства, ибо единственной базой формирования языка и мышления
является функционирование интеллекта.
Различие между Ж. Пиаже и Н. Хомским в подходе к проблеме
фиксированного ядра заключается в том, что, по мнению Ж. Пиаже,
не существует четкой границы между врожденным и
приобретенным: всякое когнитивное поведение содержит в своем
функционировании какую-то часть врожденного, тогда как структура
строится постепенно в процессе саморегуляции.
Ж. Пиаже показал, что овладение языком подготавливается у
ребенка развитием сенсомоторного интеллекта, причем это развитие
состоит из нескольких стадий. На первой стадии, названной Ж. Пиаже
стадией сенсомоторной логики, сенсомоторный интеллект
содержит в себе логику действий, способность к генерализации дей- »
ствий, что, по мнению Ж. Пиаже, свидетельствует о начале
логической генерализации или мышлении (интеллекта). Результатом
генерализации действий являются схемы, представляющие собой
своего рода праксические концепты — концепты с объемом
понятия, но не имеющие еще объема выражения. А это означает,
174
что ребенок, например, узнает висящий предмет, но у него нет
средств представить' себе совокупность висящих предметов [Пиаже
19832, 133—136].
Переход от логики действий к концептуальной логике
совершается на основе преобразования ассимиляции — основного
феномена на уровне сенсомоторной логики. Если на первом этапе
ассимиляция заключалась в интеграции объекта в схему действия,
то на этапе концептуальной логики ассимиляция осуществляется
между объектами, к которым может быть применима данная схема
действия. Такая операция необходимо предполагает воспроизведение
в памяти, т.е. способность мыслить вещь, невоспринимаемую
непосредственно в данный момент. А такая способность в свою
очередь предполагает формирование специальной семиотической функции
(отсроченная имитация, символическая игра, ментальный образ,
жестовый язык и т.п.). Символическая или семиотическая функция
формируется в течение второго года жизни ребенка. Представление
же, возникающее на этой стадии развития сенсомоторного
интеллекта, есть не что иное, как интериоризованная имитация, причем
не имитация ребенком, например, жестов какого-то взрослого
человека из его окружения, а имитация существенных характеристик
некоторого объекта. Именно таким образом, по мнению Ж. Пиаже,
сенсомоторныи интеллект подготавливает возникновение
семиотической функции, ориентируемой на дифференциацию означающих
(знаки или символы) и означаемых (объекты или события), на
базе которой и возникает язык.
Необходимо, однако, отметить, что психические структуры
интеллекта и управляющие ими законы рассматриваются Ж. Пиаже
как явления индивидуальной психики. Семиотическая функция, по
Пиаже, возникает в индивидуальной истории на долингвистиче-
ском уровне развития ребенка и лишь затем социализируется через
знаки языка.
Преодоление этого недостатка концепции Ж. Пиаже мы находим*
в работах советских психологов в области исследования мышления
и, в частности, в положении о необходимости при анализе
генетических корней языка (и психики вообще) исходить не только из
самого языка и его структур (как это делают генеративисты),
а включать в рамки такопх исследования отношения
объективной действительности и деятельности человека, поскольку, как
пишет А.Р. Лурия, "основные формы языка с его синтаксическими
структурами формируются в процессе активной деятельности
человека, отражающей реальные отношения объективного мира,
включая и те, в которые человек вступает, активно отражая этот мир"
[Лурия 1975, 148]. Именно поэтому "глубинные синтаксические
структуры" •«— фиксированное ядро — являются не врожденными, а
представляют собой результат отражения основных отношений
объективной действительности. Следовательно, как это показано в
работах Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии, П.Я.
Гальперина и др., психика человека есть результат интериоризации,
т.е. перехода во внутренний план действий индивида, первона-
175
чально осуществляемых с предметами внешнего мира. Но такая
деятельность для ребенка с самого начала предполагает участие
в ней других людей, с одной стороны, и наличие предметов-
посредников, в которых закреплены общественно-исторически
сформировавшиеся средства и способы деятельности, с другой
[Лекторский 1980; Леонтьев 1970].
Именно с помощью взрослого ребенок усваивает принятые в
данном обществе способы действий с
социально-функционирующими предметами, т.е. усваивает познавательные нормы и эталоны,
объективированные в этих предметах и через деятельность с
этими предметами формирует собственную психику, в том числе
языковую способность [Лекторски 1980]. Таким образом, то
фиксированное ядро, которое, по мнению генеративистов, служит
предпосылкой для овладения языком и которое они вынуждены считать
врожденным, с точки зрения советской психолингвистики
необходимо искать вне индивида, овладевающего языком, в
санкционированных обществом нормах и способах общения (носителем которых
является взрослый индивид) и в социально-функционирующих
предметах — носителях познавательных норм и эталонов.
Особенно яркое подтверждение положению о "присвояемости"
психики, а не о ее врожденности мы находим в работах
советских тифлосурдопедагогов, и в частности, в работах И.А. Со-
колянского, А.И. Мещерякова и их учеников. По словам А.Н.
Леонтьева, "слепоглухонемота — это и есть острейший эксперимент
над человеком, созданный самой природой, эксперимент, который
позволяет проникнуть в одну из самых трудных и величественных
проблем — в проблему внутреннего механизма становления
человеческого сознания, в порождающие его объективные отношения"
[Леонтьев, Скороходова 1948, 108]. Идее "пробуждения психики"
ребенка, т.е. идее о врожденности психики — основном
положении зарубежной тифлосурдопедагогики — советские психологи
противопоставили идею об онтогенетическом развитии человеческой
психики. По словам А.И. Мещерякова, материалы, предоставляемые
практикой воспитания и обучения слепоглухонемых детей позволяют
обсудить с новой точки зрения такие проблемы, как становление
человеческой психики в онтогенезе, определение содержания
психики, соотношение социального и биологического в формировании
психики человека [Мещеряков 1975]. Поскольку количество
факторов окружающей среды, воздействующих на организм
слепоглухонемого ребенка неизмеримо меньше, они поддаются контролю
и их можно фиксировать. В первую очередь это касается и
формирования средств общения в онтогенезе.
Взаимодействуя с миром вещей и с миром людей, ребенок
через овладение действиями с различными предметами овладевает
общественными значениями, заключенными в этих предметах и тем
самым формирует собственную психику. Однако деятельность
ребенка с предметами внешнего мира предполагает с первого своего
момента участие и других людей. Ведь именно с помощью
взрослого ребенок усваивает принятые в данном обществе способы дей-
176
ствий с социально-функционирующими предметами. Пример
обучения слепоглухонемого ребенка является ярчайшей
иллюстрацией этому. Путь к познанию мира у слепоглухонемого может
лежать лишь через тактильно-двигательный анализатор. Как пишет
А.И. Мещеряков, "казалось бы, дело обстоит просто: в руки
ребенка надо вкладывать предметы, он их будет ощупывать, и таким
путем у него создастся неограниченно большое количество
образов окружающих предметов" [Там же, 75]. Однако практика
показывает, что это неосуществимо, поскольку до начала
специального обучения слепоглухонемой ребенок лишен человеческой
психики, а следовательно, и потребности в познании мира. А
это свидетельствует о том, что "чистое" восприятие без опоры
на значение, функцию в структуре деятельности невозможно3, и
что не существует никаких врожденных элементов психики и
языковой способности.
Основные психические новообразования, возникающие, по словам
А.И. Мещерякова, в начальный период воспитания
слепоглухонемого ребенка — это образование системного типа. Первое
образование этого типа — образно-действенное мышление, являющееся
отражением практической деятельности ребенка, его предметной
деятельности.
Затем в процессе овладения средствами общения ребенка со
взрослым возникает мышление с использованием знаков (жестов
и слов). При этом практика воспитания и обучения
слепоглухонемых показывает, что задача формирования речи у
слепоглухонемого ребенка не может быть решена на первом этапе его
обучения, что действительно овладеть языком слепоглухонемой
ребенок может лишь в том случае, если у него уже сформирована
система образного отражения окружающего мира.
В более сжатой форме путь овладения словом слепоглухонемым
ребенком прослеживается в работе С.А. Сироткина [1977]. Автор,
са*м будучи слепоглухонемым, прослеживает путь овладения
словом, который начинается для слепоглухонемого ребенка с
формирования навыков самообслуживания, через совместные действия
взрослого и ребенка под руководством взрослого; далее путь
овладения словом идет через формирование образов действий, которые
приобретают коммуникативную функцию. Первые жесты
слепоглухонемого ребенка еще не образуют систему и*поэтому не могут
выступать в роли полноценного средства общения. Этим
средством на следующем этапе развития начинает выступать жест-
синоним (дактильное обозначение), который вводится воспитателем
для каждого первичного жеста. А это, по-существу, означает, что
переход к слову завершен. Смысл всего развития — это
приобретение жестом знаковой функции, отрыв его от
непосредственного обозначения единичного, конкретного действия или
предмета. Первичные, функционально-имитирующие жесты сменяются
символическими и, наконец, знаковыми.
3 На это же указывают К. Мегрелидзе и Ж. Пиаже (см. выше).
12 За к. 2074
177
Так же, как и А.И. Мещеряков, С.А. Сироткин подчеркивает,
что систему знакового мышления невозможно сформировать у
слепоглухонемого ребенка сразу даже при наличии у него системы
образов, системы навыков практического действия. Систему
знакового мышления можно создать только на основе этой первой,
используя ее материал.
Данные об усвоении языка слепоглухонемыми детьми также
подтверждают положение о том, что человеческая психика
(когнитивные структуры) не является врожденной (врожденным
является лишь функционирование интеллекта), а также подтверждают
универсальный характер того пути, по которому идет ребенок,
овладевая знаковым мышлением, человеческими средствами
общения. И у слепоглухонемого ребенка, и у обычного ребенка
невозможно сформировать знаковое мышление, если оно не подготовлено
предыдущими этапами его развития. Основополагающим в этом
процессе является переход от действия к представлению
благодаря формированию символической функции, частным случаем
которой и является язык.
Таким образом, генетические корни языка (и психики вообще)
необходимо искать в действиях человека, в которых происходит
отражение внешнего мира: структуры языка не являются
врожденными, а представляют собой результат отражения основных
отношений объективной действительности. Психика человека есть
результат интериоризации, перехода во внутренний план действий
индивида, первоначально осуществляемых с предметами внешнего
мира. Базу для усвоения языка следует искать вне индивида,
овладевающего языком, в санкционированных обществом нормах и
способах общения (носителем которых является взрослый индивид)
и в социально-функционирующих предметах, носителях
познавательных норм и эталонов.
Биологические корни знания, в том числе и усвоения языка,
необходимо искать в механизме саморегуляции/самоорганизации.
"ПРИСВОЕНИЕ" КУЛЬТУРЫ И ЯЗЫК
Рассмотрев основные моменты в процессе усвоения языка и
придя к выводу, что основания для его усвоения лежат вне
индивида, в окружающей его социальной действительности,
остановимся теперь на том, как же происходит собственно процесс
"присвоения" культуры общества и формирования психики
индивида, и какую роль в этом процессе играет язык.
Как уже неоднократно указывалось [см. НСРП 1977; НСРО
1982], центральными проблемами этнопсихолингвистики можно
считать проблемы, составляющие ядро теории "лингвистической
относительности" Сепира-Уорфа: проблема соотношения языка и
мышления (язык — познавательная деятельность), проблема различной
категоризации действительности (неидентичность "деления"
действительности в различных языках), проблема влияния языка на
поведение людей (язык — поведение носителей языка). Однако подход
178
к решению этих проблем в советской психолингвистике принципиально
иной и базируется на психологической теории деятельности (А.Н.
Леонтьев). Познавательная деятельность человека осуществляется по
образцам, хранящимся в "голове" индивида в виде мыслительных
операций, которые ранее были для него внешними орудийными
действиями, но постепенно в онтогенезе, подвергаясь редукции,
перестройке, обобщению, стали собственно мышлением. Роль же
языка в становлении мыслительных операций» сводится к тому,
что речь, заменяя отдельные фрагменты внутренней деятельности,
превращает ее в знаковую деятельность, т.е. в речевое мышление.
Таким образом, речь фиксирует образцы (способы) внешней
деятельности, преобразованной в мыслительные структуры, она не
детерминирует актуальную познавательную деятельность, но является лишь
средством такой детерминации. Не останавливаясь на подробном
анализе перечисленных проблем, укажем лишь, что формирование
психики личности в онтогенезе (в том числе мышления и речи)
протекает как процесс "присвоения" культуры общества [А.Н.
Леонтьев 1965].
Речевая деятельность как одна из форм существования
культуры и опредмеченной в ней деятельности индивида является
сложным, общественно-историческим по своему происхождению
процессом. Исходя из социальной природы всякого "культурного знака"
и анализируя проблему соотношения языка и мышления в
филогенезе и онтогенезе, Л.С. Выготский рассматривает психическое
развитие индивида как развитие социальное, обусловленное средор.
Психические функции, по Л.С. Выготскому, "суть интериоризован-
ные отношения социального 'порядка, основа социальной структуры
личности" [Выготский 1960]. Значение всякого "культурного знака"
(слова) понимается им "как единство обобщения и общения". В
процессе развития значений реализуется зависимость развития
психических функций индивида от внешней действительности.
Процесс социализации личности включает в себя целый ряд
аспектов, среди которых и социальное познание, и овладение
определенными навыками практической деятельности, и присвоение
определенных норм и ролей. Личность в процессе социализации
проходит три основных этапа: а) социализация ребенка, б)
социализация подростка, в) устойчивая социализация (Н.В. Андреенкова).
По мере перехода от одного этапа социализации к другому
меняются не только механизмы социализации, но и ее формы. И здесь
овладение ребенком речью становится решающим в процессе его
развития и социализации. Развитие значения слова, семантической
стороны речи можно рассматривать не только в чисто языковом
плане, но и как результат социализации ребенка и одновременно
как способ ее фиксации.
Формирование качественно новой формы интеллекта —
интеллекта познавательного, по А. Валлону, происходит в процессе
постоянного общения ребенка с его социальным окружением.
Возникшее на этом этапе развития интеллекта представление
устанавливает между человеком и предметом новые отношения, превра-
179
щает отсутствующие предметы в присутствующие в уме,
устанавливает отношение означающего к означаемому. И лишь знак или
символ, возникающий на втором этапе развития интеллекта,
достигает, по мнению А. Валлона, "плана подлинного представления",
поскольку связь между его формой и значением становится
конвенциональной, устанавливаемой обществом. Язык для А. Валлона
социален по самому своему происхождению, и в силу этого он
является для каждого отдельного индивида носителем традиционного
опыта, принадлежащего группе [Валлон 1956].
Язык вводит в сознание ребенка рамки социального опыта
коллектива, а с другой стороны, является средством фиксации
(в значении слова) результатов этой социализации. В сущности
развитие значения слова (семантики) отражает поэтапное
проникновение ребенка в "суть вещей" (А.А. Леонтьев). Отсюда можно
сделать вывод, что структура значения* слова должна быть
различной на разных возрастных этапах развития ребенка, несмотря
на тождество употребления слова, и в этой структуре должны
найти отражение результаты его социализации.
Экспериментальное исследование развития значения слова
[подробнее см.: Уфимцева 1983, 140—180], осуществленное нами, можно
рассматривать как подтверждение4 этих положений. Были выбраны
три методики: 1) свободный ассоциативный эксперимент, 2)
объяснение значения, 3) группировка слов по общности значения.
Список исследуемых слов включал десять существительных с общим
значением 'человек': ребенок, мальчик, девочка, юноша, девушка,
мужчина, женщина, старик, старуха, человек; девять
прилагательных с общим значением 'размер': большой, маленький, крошечный,
небольшой, средний, здоровый, огромный, громадный, крупный;
десять глаголов движения: плыть, ехать, бежать, идти, ползти,
нести, вести, лезть, везти, летать. Испытуемыми были учащиеся
2-х, 5-х, 8-х и 10-х классов средней школы N 29 г. Москвы
в возрасте от 8 до 16 лет с родным языком русским. Всего
опрошено 120 человек, по 30 человек в каждом классе (15
мальчиков и 15 девочек).
Анализ полученного материала позволил выделить несколько
этапов развития структуры значения слова. Наибольший интерес с
точки зрения фиксации результатов социализации представляет собой
сопоставление результатов ассоциативного эксперимента с
экспериментом на толкование значения для группы существительных,
поскольку именно имена существительные "непосредственно
соотнесены с реальными предметами и явлениями... когнитивно
ориентированы" [Леонтьев 1976,53]. Анализ этих результатов позволил проследить
не только различия в структуре значения, но и ход усвоения
социальных ролей, которыми ребенок овладевает в разные возрастные
периоды.
Итак, как же идет развитие структуры значения имени
существительного? Во 2-м классе (особенно у девочек) идет освоение
словообразовательного гнезда, связей внутри словообразовательной
парадигмы. Кроме того, идет освоение связей внутри исходного семан-
180
тического поля (мужчина — женщина, старик — старуха, юноша —
девушка). Одновременно (особенно у мальчиков) присутствует
приписывание слову-стимулу определенных признаков, в основном
эмоционально окрашенных (человек — умный, сильный), хотя набор этих
признаков еще очень невелик. И, наконец, довольно значительную
роль (особенно у мальчиков) играет подбор синонимов к слову-
стимулу, хотя набор этих синонимов еще очень ограничен.
В 5-м классе ведущими становятся два типа реакций (у
девочек эта тенденция выражена сильнее, чем у мальчиков). Это,
во-первых, реакции-синонимы, значительная часть которых имеет яркую
эмоциональную окрашенность (например, человек — животное,
обезьяна, циклоп, крыса, мужчина — тигр, медведь, тряпка) и,
во-вторых, приписывание слову-стимулу некоторых свойств (типа мужчина —
сила, храбрость), и вполне конкретных атрибутов (типа мужчина —
костюм, чемодан). А это значит, что идет установление связей
членов исходного семантического поля с членами других
семантических полей.
В 8-м классе абсолютно доминирующими являются реакции
атрибутивного типа (ребенок — детство, коляска, мяч; мужчина —
борода, галстук," мужество). Это означает, что члень1 исходного
семантического поля "человек" по мере накопления испытуемыми опыта
относительно реальной действительности вступают во все более
сложные связи с другими единицами формирующейся системы
семантических связей.
В 10-м классе наряду с атрибутивными реакциями опять
появляются реакции-синонимы (роли), однако значительно более
разнообразные, чем в 5-м классе.
По нашему мнению, полученная картина развития структуры
ассоциаций на стимулы-существительные демонстрирует развитие
когнитивной структуры, т.е. демонстрирует ход освоения связей между
предметами и явлениями реальной действительности.
Полученные результаты согласуются и с этапами социализации,
выделенными социологами. Так, на первом этапе (в нашем случае
дети в возрасте 7—8 лет) субъективный образ объективного мира
строится в основном на эмоциональной основе. Ту же тенденцию
мы наблюдаем и в ответах пятиклассников, однако здесь яркую
эмоциональную окрашенность имеют реакции-синонимы (мужчина —
тигр, медведь, тряпка; девочка — задира).
На следующем этапе, социализации (8-й класс) структура
ассоциативного значения демонстрирует иной способ отражения
объективной действительности — абсолютно преобладающими являются
реакции атрибутивного типа. У десятиклассников еще более расширяется
круг атрибутивных реакций и появляются очень разнообразные
реакции-синонимы — социальные роли.
Эксперимент по определению значения слова также демонстрирует
смену различных стратегий определения значения слова при переходе
с одного этапа социализации на другой по мере накопления
социального опыта. Для анализа ответов была предложена следующая
классификация:
181
1. Конкретизация. Например, большой — превышающий
нормальные пределы; плыть — разгребать руками воду; девочка — ребенок
женского пола.
2 Модельная конкретизация. Например, большой —
характеристика величины, плыть — перемещаться в жидкой среде; девочка —
существо женского рода в возрасте до 14.
3. Конкретизация через включение в контекст. Например,
большой — предмет, нести что-то в руках, человек — хороший. i
4. Синонимизация. Например, большой — крупный, бежать —
быстро идти, ребенок — дитя.
5. Модельность. Например, идти — глагол, действие; человек —
имя существительное.
6. Объяснение через однокоренное слово. Например, плыть —
плывет, женщина — женский.
Полученные результаты демонстрируют существенные различия в
использовании стратегий определения «значения имени
существительного в зависимости от пола и возраста испытуемых. Так, если при
определении значения существительного первоначально
доминирующим является синонимизация, т.е. соотнесение значения данного
слова со значением другого слова из того же семантического поля, то
затем этот процесс все более уступает место собственно дефиниции.
При этом сами определения также качественно меняются и
усложняются. Такой способ определения значения, как включение в
контекст, испытуемые практически не используют, так же как и
определение значения через однокоренное слово. Так, для
второклассников (мальчиков и девочек) основным способом определения
значения существительного является синонимизация, т.е. соотнесение
значения данного слова со значением другого слова из того же
семантического поля. В 5-м классе у девочек резко падает процент
определений через синонимы и более чем вдвое возрастает число
определений с модельным оттенком. У мальчиков же число
определений через синонимы уменьшается не так существенно, зато
значительно увеличивается число определений значения через
конкретизацию.
В 8-м классе у девочек преобладает определение значения
существительного через конкретизацию, у мальчиков же значительно падает
число ответов-синонимов и определений через модельную
конкретизацию, а первое место занимает определение значения через простую
конкретизацию.
Ответы десятиклассников характеризуются, в первую очередь,
существенным ростом числа ответов — модельных конкретизации.
Основными являются два типа определений значения — конкретизация
и модельная конкретизация.
Результаты эксперимента свидетельствуют о существовании
различной структуры значения слова (субъективного содержания знакового
образа, по А.А. Леонтьеву) на разных возрастных этапах развития
ребенка. Полученные результаты согласуются и с выделяемыми
социологами этапами социализации ребенка.
Таким образом, психическое развитие личности есть развитие
182
\
социальное. Процесс социализации личности, т.е. процесс
"присвоения" культуры данного общества опосредуется овладением
определенными навыками практической деятельности и присвоением
определенных социальных норм и ролей.
Овладение речью (языком) является решающим в процессе
развития и социализации личности. Поскольку язык социален по своему
происхождению, он является для каждого отдельного индивида
носителем традиционного опыта, принадлежащего обществу. Язык вводит
сознание ребенка в рамки социального опыта коллектива и
является средством фиксации (в значении слова) результатов этой
социализации.
Проблема соотношения биологических и социальных факторов в
речевом развитии является составной частью более общей проблемы
соотношения биологического и социального в формировании
человеческой психики и может быть решена лишь в рамках этой последней.
Наиболее методологически плодотворным являемся подход к
решению данной проблемы, основывающийся на марксистском учении о
единой социальной сущности человека, согласно которому
отрицается дуализм между социальным и биологическим в человеке. При
таком подходе новорожденный уже несет в себе итоги
биосоциальной эволюции, т.е. самой своей биологией, которая является
результатом социальной эволюции, он подготовлен к восприятию
определенной социальной программы.
Решающий фактор в развитии психики человека — социальное
наследование, специфика которого состоит в преемственности
процесса познания, в сохранении информации из поколения в поколение.
Средство фиксации информации у человека — "внешняя память"
(язык есть одна из ее форм).
У человека не существует каких-либо врожденных "задатков"
высших психических фукнций, в том числе и языка/ Врожденными
можно считать лишь нейродинамические особенности протекания
процессов мышления. Базу для усвоения языка следует искать вне
индивида, овладевающего языком, в санкционированных обществом
нормах и способах общения, носителем которых является для ребенка
взрослый индивид, и в социально-функционирующих предметах,
носителях познавательных норм й эталонов. Биологические корнжзнания,
в том числе и усвоения языка, необходимо искать в механизме
саморегуляции/самоорганизации.
Поскольку язык социален по самому своему происхождению,
поэтому он является для каждого отдельного индивида носителем
традиционного опыта, принадлежащего группе. Язык вводит сознание
ребенка в рамки социального опыта коллектива и одновременно
является средством фиксации (в значении слова) результатов этой
социализации.
Литература
Абаев Н.В. Архаичные формы
религиозной теории и практики в чань-буд-
дизме / / Буддизм и средневековая
культура народов Центральной Азии.
Новосибирск. 1980.
Алексеев В.М. Китайская литература: (Ис-
торико-библиографический очерк) //
Алексеев В.М. Китайская литература.
М., 1978i.
Алексеев В.М. Китайская литература. Шесть
лекций в Коллеж де Франс и Музее
Гимэ. Китайская поэзия //
Алексеев В.М. Китайская литература. М.,
19782.
Аллмере Р.А., Василевич А.П.
Психолингвистический подход к установлению
двуязычных лексических'
соответствий // Экспериментальные
исследования в психолингвистике. М., 1982.
Альперович М.С. Формирование
парагвайской нации // Нации Латинской
Америки. Формирование. Развитие. М.,
1964.
Ананьев Б.Г. Клинико-психологический
анализ восстановления речевых
функций при моторной афазии / /
Психология чувственного познания. М., 1960.
Анохин П.К. Избранные труды.
Философские аспекты теории функциональной
системы. М., 1978.
Анучин В. А. Географический фактор в
развитии общества. М., 1982.
Аршавская Е.А. Речевой этикет
современных американцев США (на материале
приветствий) / /
Национально-культурная специфика речевого поведения. М.,
1977.
Аршавская Е.А. Экстралингвистические
детерминанты формирования
коммуникативной способности. Автореф. дис.
... канд. филол. наук. М., 1983.
Ахманова О.С. Словарь лингвистических
терминов. М., 1966.
Ахманова О.С, Гюббенет И.В. "Верти-
184
кальный контекст" как филологическая
проблема // ВЯ. 1977. N 3.
Бастос А. Р. Сын человеческий. М., 1967.
Бастос А. Р. Остров, окруженный сушей / /
Курьер ЮНЕСКО, сент. — окт., 1977.
Бгажноков Б.Х. Очерки этнографии
общения адыгов. Нальчик, 1983.
Беликов А.Ф., Князева В. П. Рерих. М.,
1972.
Белов А. И., Скокан Ю.П., Хлынин Ю.А.
Опыт машинной реализации
некоторых психолингвистических задач. М.,
1984.
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.
Бенет С. Предпосылки долгожительства
(по материалам Абхазии) // Феномен
долгожительства. М., 1982.
Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии
движений и физиологии активности.
М„ 1966.
Боревская Н.Е. Комическое в китайском
романе XVI—XVII вв. // Литературы
стран Дальнего Востока. М., 1979.
Воронина И.А. Поэтика классического
японского стиха. М., 1978.
^(Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М.,
1983.
\J Бромлей Ю.В., Пучков П.И. Этнические
общности: их историко-типологическая
и этнолингвистическая
классификация // Природа, 1983. N 9.
Брушлинский А. В. Два основных подхода
к проблеме "биологическое —
социальное** // Биологическое и социальное в
развитии человека. М., 1977.
Будагов Р.А. Категория значения в общей
теории языка // Проблемы
языкознания. Доклады и сообщения советских
ученых на X Международном
конгрессе лингвистов (Бухарест, 28. VIII—
21.IX, 1967). М., 1967.
Будагов Р.А. К теории грамматики и
языковых контактов // ВЯ. 1979.
N2.
Бутенко Н.П. Словник асощативных норм
украшсько! мови. Льв1в, 1979.
Вайсбурд М.Л. Реалии как элемент
страноведения // Рус. яз. за рубежом.
1972. N 3.
Валлон А. От мысли к действию. М., 1956.
Василевич А. П. "Психологическая
значимость" слов-цветообозначений в
разных языках // Экспериментальные
исследования в психолингвистике. М.,
1982.
Василевич А.П. К проблеме отбора
материала для лексико-семантического
описания группы слов / /
Психолингвистические проблемы семантики. М., 1983.
Васильев Л. С. Некоторые особенности
системы мышления, поведения и
психологии в традиционном Китае // Китай:
традиции и современность. М., 1976.
Верещагин £. М. Роль и место
страноведения в практике преподавания русского
языка как иностранного // Роль и
место страноведения в практике
преподавания русского языка как
иностранного. М., 196$.
Верещагин ЕМ., Костомаров В.Г.
Литература и страноведение //
Международный симпозиум. Страноведение и
преподавание русского языка как
иностранного (тезисы докладов и
сообщений). МГУ, 1971.
^ Верещагин Е.М., Костомаров В. Г. Линг-
вострановедческая теория слова. М.,
1980.
Вичев Д.В., Штофф В.А. Диалектика
обыденного и научного знания // Филос.
науки. 1980. N 4.
Влахов С, Флорин С. Непереводимое в
переводе. М., 1980.
Воскресенский Д. И. Некоторые
особенности плутовской повести в Китае //
Филол. науки. 1966. N 1.
Воскресенский Д. Н. Об особенностях
стиля китайской повести-бурлеск //
Жанры и стили литературы Китая и Кореи.
М., 1969.
Воскресенский Д. Н. Поэтика
художественного образа в современной китайской
авантюрной прозе вне КНР (тип героя
и его портрет) // Теоретические
проблемы изучения литератур Дальнего
Востока. М., 1974.
Воскресенский Д.Н. Буддийская идея в
китайской художественной прозе //
Китай: история, культура и
историография. М„ 1977,.
Воскресенский Д.Н. Современные судьбы
старого жанра (героико-авантюрная
проза у китайцев Гонконга и Юго-
Восточной Азии) // Идеологическая
борьба и современные литературы
зарубежного Востока. М., 1977г.
Выготский Л.С. История развития
высших психических функций //
Выготский Л. Развитие высших психических
функций. М., 1960.
Гайда И.В. Китайский традиционный
театр сицюй. М., 1971.
Ганиев В. Монологи, ставшие
диалогами // Театр. 1979. N4.
Генц И.Ю. Меч и Хиросима (тема войны
в японском киноискусстве). М., 1972.
Глазырин Р.А. Сопоставительный анализ
компаративных фразеологических
единиц в современных германских языках.
Автореф. дис... .канд. филол. наук. М.,
1972.
Глазычев В.Л. Опыт средового подхода к
пониманию механизмов культуры //
Проблемы планирования,
прогнозирования, управления и изучения культуры
как целого (на предприятии, в городе,
регионе), Пермь, 1981. Ч. 1.
Голыгина К.И. Китайская проза на
пороге средневековья. М., 1983.
if Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера<Зем-
1 ли. Л., 1979. Вып. I—3.
Давыдов В. В., Зинченко В. П.,
Талызина Н.Ф. Проблема деятельности в
работах А.Н. Леонтьева. — Вопр.
психологии. 1982. N 4.
Даль В. Толковый словарь живого
великорусского языка. СПб., 1913.
Дж анаши я НС. Статьи по этнографии
Абхазии. Сухуми, 1960.
Дубинин Н.П. Биологическое и
социальное в человеке // Биологическое и
социальное в развитии человека. М.,
1977.
Дубинин Н.П. Наследование
биологическое и социальное // Коммунист,
1980, N 1.
Дубинин Н.П. Что такое человек? М.,
1983.
Ельмслев Л. Пролегомены к теории
языка // Новое в лингвистике. М., 1960.
Вып. 1.
Жельвис В.И. К вопросу о характере
русских и английских лакун / /
Национально-культурная специфика речевого
поведения. М., 1977.
Жинкин НИ. Грамматика и мысль
(Разбор случая семантической афазии у
ребенка) // Язык и человек. М., 1970.
s/Журавлева ТС. Содержательность звуков
речи в межъязыковом аспекте.
Автореф. дис. ...канд. филол. наук. Минск,
1983.
185
Залевская А.А. Некоторые проблемы
подготовки ассоциативного эксперимента
и обработки его результатов //
Экспериментальные исследования в области
лексики и фонетики английского языка.
(Учен. зап. Калининск. гос. пед. ин-та,
т. 98, ч. II). Калинин, 1971.
Залевская А.А. Межъязыковые
сопоставления в психолингвистике. Калинин,
1979.
Залевская А.А. О комплексном подходе к
исследованию закономерностей
функционирования языкового механизма
человека // Психолингвистические
исследования в области лексики и
фонетики. Калинин, 1981,
Залевская А.А. Ассоциативный тезаурус
английского языка и возможности его
использования в психолингвистических
исследованиях //
Психолингвистические исследования в области лексики и
фонетики, Калинин, 1983,
Золотом* Я. О, К проблеме "ядра"
лексикона человека //
Психолингвистические исследования в области лексики
и фонетики, Калинин, 1981,
Золотова Я, О, О ходе исследования
специфики ядра лексикона// Психолинг-
вистические исследования в области
лексики и фонетики, Калинин, 1983,
Ибраев ДЯ. Надэнаковоеть языка (к
проблеме отношения семантики и
лингвистики) ВЯ, 1981, N 1,
Ивабуты Э, Говорение и слушание, Токио,
1961 (на яп, яз,),
Пеанов Влч>Вс> Взаимоотношение динами*
чеекого исследования эволюции языка,
текста, культуры (к постановке
проблемы) // Изв, АН СССР, ОЛЯ, 1982,
Т. 41, N 3,
Шиш Я, С, Психолингвиетичеекие
особенности восприятия и оценки
художественного текста, Автореф, дне, ,„
канд. филол, наук, М„ 1983,
Ина+ипа Ш.Д, Абхазы, Сухуми, 1963,
Инал-ипа ДО.Д Традиция и современность,
Сухуми, 1978,
Ина+wa ДО.Д. Очерки об абхазском
этикете, Сухуми, 1984,
Каган М.С В едином контексте, О
культурологическом подходе к изучению
искусства // Театр, 1981, N 3,
Карроль Л. Аня в стране чудес, Перев,
В, Сирина, Берлин, 1923,
Карпинская ДС„ Никольский С.Л. Со-
циобиология — ее сторонники и
оппоненты, — Филос. науки, 1982.
N I.
Карцев А Я, Социальная психология науки
186
и проблемы историко-научных
исследований. М., 1984.
Климов Г.А. Типология языков
активного строя. М., 1977.
Колшанский Г. В. Соотношение
субъективных и объективных факторов в языке.
М., 1975.
Колшанский Г.В. Контекстная семантика.'
М„ 1980.
Ко мисс ар ж веский В. Г. День театра. М.,
1971.
Кон. И.С. Этнография детства.
Историографический очерк / / Этнография
детства. Традиционные формы воспитания
детей и подростков у народов
Восточной и Юго-Восточной Азии. М., 1983.
Корнеева Е.А., Баграмова Н.В., Чарено-
ва Е.П. Сборник упражнений по
практике языка. Л., 1979. *
Крейдт О. О парагвайской нации //
Нации Латинской Америки, М., 1964.
Кривоносое А.Т. О некоторых аспектах
соотношения языка и логики, ВЯ. 1979.
N6,
Кукаркин А,3. Критический анализ
современной социобиологии, — Вопр,
психологии, 1984, N 2,
Кунин А,В, Фразеологический словарь
английского языка, М„ 1967, Т, 1, 2."
Кэрролл Л, Приключения Алисы в стране
чудес, Пересказ с англ. Б. Заходера,
Мм 1973,
Кэрролл Л, Приключения Алисы в
стране чудес, Алиса в Зазеркалье, Перев,
Н, Демуровой, Петрозаводск, 1979,
Лабов У, Единство социолингвистики //
Социально-лингвистические
исследования, М„ 1976,
v/ Левицкий *А В, Изучение коннотативного
значения слова в межнациональном ас*
пекте // Психолингвиетичеекие
исследования в области лексики и фонетики.
Калинин, 1983.
Лекторский АД. Субъект, объект, позна*
ние. Мм 1980,
Лем С, Модель культуры // ВФ, 1969, N 8,
Лем С Культура как ошибка // Лем С.
Избранное, Мм 1976,
Леонтьев А,А, Социальное и
естественное в семиотике// Актуальные
проблемы психологии речи и психологии
обучения языку. Мм 1970,
Леонтьев А<А< Факторы вариативности
речевых высказываний // Основы
теории речевой деятельности. Мм 1974.
Леонтьев А.А. Психолингвистический
аспект языкового значения // Принципы
и методы семантических исследований.
М., 1976.
Леонтьев А.Н. Проблемы развития
психики. М., 1965; 1972; 1981.
Леонтьев А.Н., Скороходова О. И. Как я
воспринимаю окружающий мир / / Сов.
педагогика. 1948. N 3.
Ли Тоан Тханг. Система вокативных
терминов родства в современном
вьетнамском языке // Национально-куль-
< турная специфика речевого поведения.
М., 1977.
Ломой Б.Ф. Проблема.социального и
биологического в психологии / /
Биологическое и социальное в развитии
человека. М., 1977.
Ломоносов М.В. Полное собрание
сочинений. М.; Л., 1952. Т. 7.
Лотман Ю. О метаязыке
типологических описаний культуры // Recherches
sur les systemes signifiants. Ed. by Th..
A. Sebeok. The «ague—P, 1973.
Лурия А.Р. Научные горизонты и
философские тупики в современной
лингвистике (Размышления психолога о
книгах JI. Хомского) // ВФ, 1975, N 4.
Малиновский А.А. Проблема1
соотношения социального и биологического //
Биологическое и социальное в
развитии человека. М., 1977.
Марк ар ян Э.С Узловые проблемы
теории культурной традиции // СЭ, 1981,
N2.
Маркарян Э.С. О
социально-управленческом значении формирования
культурологии // Проблемы планирования,
прогнозирования, управления и
изучения культуры как целого (на
предприятии, в городе, регионе). Пермь,
1982. Ч. 2.
Маркарян Э.С. Теория культура и
современная наука. М., 1983.
Морковина И.Ю. Лакуны как инструмент
описания специфики локальных
культур / / Проблемьгорганизации
речевого общения. М., 1981.
Морковина И.Ю. Влияние
лингвистических и экстралингвистических
факторов на понимание текста. Автореф.
дис. ... канд. филол. наук. М., 1982.
Меграбян А.А. О биосоциальной природе
человека // Биологическое и социаль-
, «ое в развитии человека. М., 1977.
Мегрелидзе К. Основные проблемы
социального мышления. Тбилиси, 1973.
Мейе А. Сравнительный метод в
историческом языкознании. М., 1954.
Мещеряков А.И. Слепоглухонемые дети.
М., 1975.
Миллер Дж., Галантер £., Прибрам К.
Планы и структура поведения. М., 1956.
Муравьев В.Л. Лексические лакуны.
Владимир, 1981.
Мэй Лань-фан. Сорок лет на сцене. М.,
1963.
Найда Е.А. Анализ значения и
составление словарей // Новое в лингвистике.
М., 1962. Вып. II.
Неверов СВ. Особенности речевой и
неречевой коммуникации японцев //
Национально-культурная специфика
речевого поведения. М., 1977.
Неверов СВ. Общественно-языковая
практика современной Японии. М., 1982i.
Неверов СВ. О понятии "свой —
чужой** в речевой деятельности японцев / /
Тезисы VII Всесоюзного симпозиума
по психолингвистике и теории
коммуникации. М., 19822.
Николаева Т.М. Невербальные средства
человеческой коммуникации и их место
в преподавании языка / / Роль и место
страноведения в практике
преподавания русского языка как иностранного.
М., 1969. .
Николаенко Г. И. Онтогенез системных
связей в лексике.
Психолингвистическое исследование вербальных
ассоциаций. Приложение. Дис.... канд. филол.
наук. Минск, 1979.
Никольский С.А. Социобиология: цели,
содержание, методология (обзор) //
Философские проблемы биологии. PC.
М., 1984.
НЛА — Нации Латинской Америки.
Формирование. Развитие. М., 1964.
НСРО — Национально-культурная
специфика речевого общения народов СССР.
М., 1982.
НСРП — Национально-культурная
специфика речевого поведения. М., 1977.
Ожегов СИ. Словарь русского языка.
10-е изд. Мм 1973.
Олейник И.С, Сидоренко ММ.
Украинско-русский и русско-украинский
фразеологический словарь. Киев,
1971.
Оликова М.А. Обращение в современном
английском языке. Львов, 1979.
Пан Ин. К вопросу о жанре книги
"Речные заводи** // Жанры и стили
литературы Китая и Кореи. М., 1969.
Пан Ин. К вопросу о принципах
"верность" и "долг" в романе Ши Найтаня
"Речные заводи" / / Теоретические
проблемы изучения литератур Дальнего
Востока. М., 1970.
Пан Ин. К вопросу об авторстве и
времени создания романа "Речные
заводи" // Письменные памятники Восто-
187
ка. Историко-филологические
исследования. Ежегодник. 1974. М., 1981.
Панфилов В.З. Марксизм-ленинизм как
философская основа языкознания //
ВЯ. 1979. N 4.
Пиаже Ж. Психогенез знаний и его
эпистемологическое значение //
Семиотика. М., 1983,.
Пиаже Ж. Схемы действия и усвоение
языка // Семиотика. М., 1983г.
Пиотровский Р. Г. Лингвистические
аспекты "искусственного разума" // ВЯ.
1981. N 3.
Позднеева Л. Д. Комическое и его
теоретическое осмысление в Китае //
Теоретические проблемы изучения литератур
Дальнего Востока. М., 1974.
Поливанов Е.Д. Статьи по общему
языкознанию. М., 1968.
Потебня А. А. Мысль и язык. Одесса, 1926.
Потебня А. А. Психология поэтического и
прозаического мышления / /
Хрестоматия по истории русского языкознания.
М., 1973.
ППП — Проблемы планирования,
прогнозирования, управления и изучения
культуры как целого (на предприятии,
в городе, регионе). Пермь, 1981 — 1982.
Ч. 1-^2.
Пронников В.А., Лобанов И.Д. Японцы.
Этнографические очерки. М., 1980.
Раис К. Классификация текстов и
методы перевода // Вопросы теории
перевода в зарубежной лингвистике. М.,
1978.
Ревзин И.И., Розенцвейг В.Ю. Основы
общего и машинного перевода. М., 1964.
Редько Т.Н. Творчество Икара Сайкаку.
М., 1980.
Рифтин Б.Л\ Историческая эпопея и
фольклорная традиция в Китае (устные
и книжные версии "Трое царств и я"). М.,
1970.
Рифтин Б.Л. От мифа к роману.
Эволюция изображения персонажа в
китайской литературе. М., 1979.
Рогачев А. П. У Чэньэнь и его роман
"Путешествие на Запад". М., 1984.
Рогожникова Т.М. Предварительные
материалы свободного ассоциативного
эксперимента с русскими детьми
разных возрастных групп //
Психолингвистические исследования в области
лексики и фонетики. Калинин, 1981.
Ройзензон СИ. Отражение реалий в
сравнительных устойчивых оборотах //
Материалы XXV научной конференции
проф. препод, состава СамГУ им.
А. Навои. Самарканд, 1968.
Рубинштейн Л. С. Основы психологии. М".;
Л., 1934.
Рыжков В.А. Национально-культурные
аспекты ассоциативного значения
интернациональных стереотипов. Авто-
реф. дис. ... канд. филол. наук. М.,
1983.
Сагатовский В.Н. Культура как
социальный феномен и задачи ее
исследования / / Проблемы планирования,
прогнозирования, управления и изучения
культуры как целого (на предприятии,
в городе, регионе). Пермь, 1981. Ч. 1.
Санович В. Дополнение к рассказам из
удзи (примечания) / / Классическая
проза Дальнего Востока. М., 1975.
САНРЯ — Словарь ассоциативных норм
русского языка. М., 1977.
Свинцов В.И. Отсутствие сообщения как
возможный источник информации:
логико-гносеологический аспект. — Фи-
лос. науки, 1983, N 3.
Свиридов Г.Г. Японская средневековая
проза сэцува. М., 1981.
Семанов В. И. Китайский героический
роман (XIV—XVI вв.) и его роль в
становлении новой литературы / / Реализм
и его соотношение с другими
творческими методами. М., 1962. -
Сепир Э. Положение лингвистики как
науки / / Звегинцев В.А.< История
языкознания XIX и XX веков в очерках
и извлечениях. М., 1960. Ч. 2.
Серафимова М.А., Шаевич A.M. и др.
Разговорные формулы (пособие для
студентов педагогических институтов).
Л., 1974.
Серова С.Д. Пекинская музыкальная
драма. М., L970.
Симон Ж. Культурная историчность
разума. Пример Кеплера / / Разум и
культура. Труды' международного франко-
советского коллоквиума. М., 1983.
Сироткин С.А. Переход от жеста к
слову. — Вестн. МГУ, сер. 14.
Психология, 1977, N 2.
Смирнова Н.И. Специфика русского и
английского невербального поведения //
Проблемы психолингвистики. М., 1975.
Смирнова Н.И. Сопоставительное
описание элементов русской и английской
кинетической коммуникации //
Национально-культурная специфика речевого
поведения. М., 1977.
Сорокин В.Ф. Китайская классическая
драма XIII—XIV вв. Генезис,
структура, сюжеты, образы. М., 1979.
Сорокин Ю.А. Метод установления
лакун как один из способов выявления
1PQ
специфики локальных культур //
Материалы всесоюзного симпозиума по
проблеме "Мышление и общение".
Алма-Ата, 1973.
Сорокин Ю.А. Этнос, культура,
цивилизация / / Национальная культура и
общение. М., 1977|.
Сорокин Ю.А. Метод установления лакун
как один из способов выявления
специфики локальных культур
(художественная литература в
культурологическом аспекте) //
Национально-культурная специфика речевого поведения.
М., 19772.
Сорокин Ю.А., Тарасов Е.Ф., Уфимце-
. ва НВ. "Культурный знак" Л.С.
Выготского и гипотеза Сепира—Уорфа //
Национально-культурная специфика
речевого общения народов СССР. М.,
1982.
ССРЛЯ — Словарь современного
русского литературного языка. В 17-ти томах.
Изд-во АН СССР. М.; Л., 1950-1965.
Степанов СВ. Испанский язык в странах
Латинской Америки. М., 1963.
Степанов Г. В. Типология языковых
состояний и ситуаций в странах
романской речи. М., 1976.
Степанов Г.В. К проблеме языкового
варьирования. М., 1979.
Стил Л. Послушайте, вы же не умеете
слушать // Лит. газ., 1982, 19 мая.
Ступин Л.П., Игнатьев К.С.
Современный английский речевой этикет. Л.,
1980. «г-
Суксов В. Остается ли Швейк чехом? //
Дружба народов, 1983, N 9.
Сычев Л. П., Сычев В.Л. Китайский
костюм. Символика. История. Трактовка
в литературе и искусстве. М., 1975.
СЭ — Советская этнография, 1981, N 2—3.
Сэв Л. Марксизм iri теория личности.
М., 1972. *
Тарасов Е.Ф. Социально-психологические
аспекты этнопсихолингвистики //
Национально-культурная специфика рече-
' вого поведения. М., 1977.
Теселкин А.С. Яванский язык. М., 1961.
Титова Л.Н. Киргизско-русский
ассоциативный словарь. Фрунзе, 1975.
„Томахин Г.Д. Реалии <в культуре и язы-
к« // Иностр. яз. в шк., 1981, N 1.
Толстой Л.Н. Литература, искусство. М.,
1978.
Толстой Н.И. Некоторые проблемы и
перспективы славянской и общей
этнолингвистики // Изв. АН СССР, ОЛЯ,
1982, т. 41, N 5.
ТСРЯ — Толковый словарь русского
языка. В четырех томах. / Под ред.
Д.Н. Ушакова. М., 1935—1940.
Уда Ф. Как ругаются? — с точки
зрения японцев. Токио, 1971 (на яп. яз.).
Уфимцева Н.В. Опыт
экспериментального исследования развития словесного
значения / / Психолингвистические
проблемы семантики. М., 1983.
Федоренко Н. Героическая эпопея "Трое-
царствие" // Федоренко Н. Проблемы
исследования китайской литературы.
М., 1974.
Федорова Л.Л. К понятию
коммуникативной компетенции. Автореф. дис. ...
' канд. филол. наук. М., 1980.
Федосеев Н.П. Проблема социального и
биологического в философии и
социологии //- Биологическое и социальное
в развитии человека. М., 1977.
Филлмор Ч. Основные проблемы
лексической семантики // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. XII. М., 1983.
Флорин С. Муки переводческие. М., 1983.
Формановская Н.И. Русский речевой
этикет: лингвистический и методический
аспекты. М., 1982|.
Формановская Н.И. Употребление
русского речевого этикета. М., 1982г- i
Фразеологический словарь русского;
языка / Под ред. А.И. Молоткова, М.', 1967.
Хаймс %Д.Х. Этнография речи // Новое
в лингвистике. Вып. VII. М., 1975.
Хауген Э. Языковой контекст // Новое в
лингвистике. Вып. VI. М., 1972*
Хида Т. Языковое существование —
слушание и обучение ему // Лекции по
родному языку. Токио, 1962, t. 7. (на
яп. яз.).
Холодович А.А. Глагол в современном
японском языке // Проблемны
грамматической теории. Л., 1979. r r
Цивьян ТВ. К некоторым вопросам
построения языка этикета // Труды по
знаковым системам II. (Учен. зап.
Тартуского гос. ун-та). Тарту, 1965.
Щтова A.I. Асацыятыуны слоушк бела-
рускай мовы. М1нск, 1981.
Чарняк Ю. Умозаключения и знания,
ч. I. // Новое в зарубежной
лингвистике, Вып. XII. М., 1983.
Чехов А.П. Собр. соч. в 12-ти томах.
М., т. II, 1956.
Чурсин Г.Ф. Материалы по этнографии
Абхазии. Сухуми, 1956.
Швейцер А.Д. О детерминантах процесса
перевода // Вопросы теории и
методики преподавания перевода. Тезисы
Всесоюзной конференции. М., 1970. Ч. 2.
jj Швейцер А. Д. Некоторые аспекты пробле-
189
мы "язык и культура** в освещении
зарубежных лингвистов и социологов / /
Национальный язык и национальная
культура. М., 1978.
Шейман Л.А. Основы методики
преподавания русской литературы в
киргизской школе. Фрунзе, 1981—1982.
Ч. 1—2.
Шейман Л.А. Русская литература в
национальных школах Киргизии как
один из факторов развития языка и
культуры киргизского народа //
Могучий фактор национально-языкового
развития. Фрунзе, 1981.
Шейман Л.А., Варич Н.М. О "националь-
ных картинах мира** и об их значении
для курса русской литературы в
нерусских школах // Вопросы преподавания
русского языка и литературы в
киргизской школе, вып. 6. Фрунзе, 1976.
Шемякин Ф.Н. К вопросу об отношении
слова и наглядного образа (цвет и его
названия) // Изв. АПН РСФСР, I960.,
вып. 113.
Шемякин Ф.Н. К проблеме словесных и
чувственных обобщений (на материале
названий цвета в чукотском языке) //
Изв. АПН РСФСР, 19602, вып. 113.
Шер А. Я. Что нужно знать о
китайской письменности? М., 1968.
Шиллинг Е.М. В Гудаутской Абхазии //
Этнография, 1926, N 1—2.
Шорохоеа ЕВ. О естественной природе и
социальной сущности человека / /
Биологическое и социальное в развитии
человека. М., 1977.
ЭПС — Этнопсихолингвистические
проблемы семантики. М., 1978.
Ямасита X. Речь и душа Японии.
Токио, 1979 (на яп. яз.)
Brown R., Ford М. Address in American
English // Journal of Abnormal and
Social Psychology, 1961, t. 62, N 2.
Carroll L. Alice's Adventures in Wonderland.
Through the Looking Glass. Bungay,
Suffolk, 1962.
Chomsky N. Aspects of the theory of syntax.
Cambridge (Mass.): MJT press, 1965.
Chomsky N. Recent contributions to the
theory of innate ideas Synthese, 17, 1967.
Chomsky N. A propos de structures cog-
nitives et de leur development une repouse
a Piaget // Theories du language, theories
de Tapprentissage: Le debat entre Jean
Piaget et Noam Chomsky. P., 1979.
Cooper D. Philosophy and the nature of
Language. L.: Longman Group Ltd., 1973.
FodorJ. The philosophy of language. N. Y.; L.:
Harper Row, 1966.
Gordon D., Lakoff G. Convensational
postulates // Papers from the 7 Regional of
the Chicago Linguistic Society. Chicago,
1971.
Guerrero M. O. Obras completas. Buenos-
Aires, 1952.
Handbook of South American Indians / Ed.
Y. Steward. Washington, 1950. Vol. 6.
Hymes D. Models of the interaction of
Language and social life // Directions in
sociolinguistics. / Eds. J.J. Gumperz and
D. Hymes. Holt, Rinehart and Winston.
N.Y. 1972.
Entwistle D. Word Associations of Young
Children. Baltimore(Md.): Johns Hopkins
Press, 1966.
Jackson J.H. On Affections of Speech from
Disease of the Brain (1879—1880) //
Selected Writings of J.H. Jackson. L.:
Staples Press, 1958.
Jenkins J.J. The 1952 Minnesota word
association norms // Norms of word
association. / L. Postman, G. Keppel (Eds.)
N.Y., 1970.
Jenkins J.J., Russell W.A. Systematic changes
in word association norms: 1910—1952//
Journal of Abnormal and Social
Psychology, 1960, vol. 60.
Katz J.J. The Philosophy of language. N.Y.;
L.: Harpes Row, 1966.
Kiss G.R.. Armstrong СМ.. Milroy R. The
Associative Thesaurus of English.
Edinburgh, 1972.
Kurcz I. Polskie normy powszechnosci skojar-
zen swobodnych na 100 slow z listy
Kent-Rosanoffa // Studia psychologiczne,
t. VIII (Nadbitka). W-wa, 1967.
Lambert W.E., Moore N. Word-association
responses: Comparisons of American and
French monolinguals with Canadian
monolingual and bilinguals // Journal of
Personality and Social Psychology, 1966,
vol. 3.
Lyons J. Semantics, vol. 1. Cambridge,
1977.
Mann J., Turner С Color vision in native
races in Australia // Amer. Journal
Ophtalmology, 1956, vol. 41.
Malmberg B. La America hispanohablante.
Unidad у | diferencia del castellano.
Madrid, 1974.
MarfdlovaL. Slovno-asociagne normy I. —
I—IV trieda ZD§ u'vysokd Skola: Meto-
xdickd priruCka. Br., 1972.
MarSdlovd L Slovno-asociatne normy II. —
V—IX trieda 2D§ a vysoka Skola: Meto-
dicka priruftca. Br., 1974.
Minsky M.A. A Framework for Representing
Knowledge // The Psychology of Compu-
190
ter Vision (Winston). (Ed.) N.Y.: Mo
Gaw—Hill, 1975.
Morris R., Morris D. Men and apes. L.:
Hutchinson, 1966.
Morris D. The Naked Ape: A Zoologist's
Study of the Human Animal. L.: Cape,
•1967.
Morris D„ Morris R. Men and Pandas.
L.: Sphere books, Ltd., 1968.
Morris D. The Human Zoo. N.Y.: Mcgrow
HiU, 1969.
Morris D, Intimate Behaviour. L.: Cape, 1971.
Morris D, Watching the Man. L.: Cape, 1977.
Morris D, Days with the Animals. L„ 1979i.
Morris D, et oi Gestures. L., 1979a.
Philipson R, La enscnanza // Boletin de
Filologta. VI, 1950. Montevideo.
Rona S,P, The Social and Cultural Status
of Guarani in Paraguay // Sociolinguis-
tics, 1966. The Hague—P.
Rosenbtet A, La poblacidn indigene у el -
mestiiajc en America, vol. 2. Buenos-
Aires* 1954,
Rosennweig M,R> Word association of French
workmen* Comparisons with associations
of French students and American work*
men and students // Journal of Verb,
Learn, and Verd, Behav., 1964, vol, 3,
Remtwl$ A#,#, International Kent—Rosa*
neff word association norms, emphasising
those of French maid and female students
and French workmen // In: Norms of
word association. / L. Postman, G. Keppel
(Eds.). N.Y., 1970.
Rubin J. National billingualism in Paraguay.
The Hague •*- P., 1968.
Russell W.A. The complete German language
norms for responses to 100 words from
the Kent—Rosanoff word association
test // Norms of word association. L.
Postman, G. Keppel (Eds.). N.Y„ 1970.
Saguier R.B. Expresi6n de grupo dominante
* у dominado en el bilingtiismo paraguayo.
LingUistica e indigenismo moderno de
America. Lima, 1975.
Sapir £ Conceptual categories in primitive
language. — Science, 1931, vol. 74.
Service £.Л Spanish-Guarani Relations in
Early Colonial Paraguay, Univ. of
Michigan. Museum of Antropology. Antropo-
logical Papers, 1954.
Silvasti £ Punaverin mahti, — Helsingin
Sanomat, 1981, 13, 8.
Suam /, Oregores E, A description of
! colloquial GuaranhThe Hugue — P., 1967.
Susuki Г, Japanese and the Japanese. Worlds
in Culture. Kodasha International Ltd.
Tokyo; N.Y.; San Rranclsco, 1978,
Watts A* Zen—Buddeismus, Gegenwart und
Lebendige Gegenwart. Hamburg, 1961,
Wilson £,& On human nature, Cambridge
(Mass.); Harward Univ. press, 1978,
2m$ C.& Secrets of the Chinese Drama.
Shanghai: Kelly and Walsh, Ltd., 1937.
#
Оглавление
ПРЕДИСЛОВИЕ 3
I раздел
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИКИ
Культура и ее этнопсихолингвистическая ценность (Ю.А. Сорокин, И.Ю.
Марковина) 5
Фоновые знания и языковая коммуникация (А.Н. Крюков) 19
Некоторые проявления специфики языка и культуры испытуемых в материалах
ассоциативных экспериментов (А.А. Залевcкая) 34
II раздел
ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИКА И ЕЕ ПРИКЛАДНЫЕ АСПЕКТЫ
Цветовые этноэйдемы как объект этнопсихолингвистики (А.И. Белов) 49
Язык и культура: сопоставительный анализ группы слов-цветообозначений (А.П.
Василевич) 58
Типы китайской символики в языке и культуре (Ю.А. Сорокин, И.Ю. Марковина). 64
Некоторые особенности изображения человека в китайском классическом романе
(попытка обобщения (О.В. Андрушкевич)) 71
Позиция слушающего и говЬрящего в речевой деятельности японцев (СВ. Неверов) 91
Инвективная стратегия как национально-специфическая характеристика (В.И.
Жельвис) 98
О национально-культурной специфике ассоциативных реакций детей (на материале.
русского, белорусского словацкого, английского языков) (Т.М. Рогожникова) 108
Экспериментальное изучение национально-культурной специфики внешних и
внутренних качеств человека (на материале киргизского языка) (В.А. Маслова) 116
К проблеме национально-культурной специфики "эталона" сравнения (на материале
английского и русского языков) (ТВ. Шмелева) 120
О некоторых особенностях современного английского речевого поведения (А. В.
Воловик) 124
Двуязычие как основная особенность речевого поведения парагвайцев (Д.А.
Филиппова) 134
Фрагменты речевого этикета абхазов (Г.А. Калимова, В.А. Чирикба) 138
III раздел
ПРОЛЕГОМЕНЫ К МЕТАТЕОРЕТИЧЕСКИМ ОСНОВАНИЯМ
ЭТНОПСИХОЛИНГВИСТИКИ
Десмонд Моррис и его книги (О.Д. Кулешова) 153
Биологические и социальные факторы в речевом развитии (Н.В. Уфимцева) 163
ЛИТЕРАТУРА 184