Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930-1939 гг - Дюллен С.

Author: Дюллен С.

Tags: международные отношения мировая политика внешняя политика биологические науки в целом построение социализма в ссср (1917-1938 гг) — снг политические репрессии культ личности победа пролетарской революции 1917 советский союз история ссср история европы отечественная история история дипломатии

ISBN: 978-5-8243-1168-6

Year: 2009

Similar

История сталинизма: итоги и проблемы изучения. Материалы международной научной конференции. Москва, 5-7 декабря 2008 г

От триумфа к катастрофе - военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки

Антисемитская пропаганда на оккупированных территориях РСФСР

Цветы ненависти. Русскоязычная антисемитская пропаганда на оккупированных территориях

Text

САБИН ДЮЛЛЕН
г
Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ российской Федерации
Фонд Первого Президента России кЕ.Н. Ельцина
Издательство «Российская политическая энциклопедия»
Международное историко-просветительское, БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ И ПРАВОЗАЩИТНОЕ общество «Мемориал»
Институт научной информации ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ РАН
SABINC DULLIN
DE5HDMME5 D’INFLUENCES LES AMBAEEADEUR5 de Staline en Europe 1930-1939
Paris PayutSRiuacg 2001
НЮНИ
САБИН
И ЕГО ДИПЛОМАТЫ Советский Спшз и Европа
Москва 2009
УДК 327(47+57)" 19"(082.1)
ББК 63.3(2)61-6
Д95
Перевод осуществлен при поддержке
Университетского института Франции (Institut Universitaire de France) при Министерстве высшего образования
Редакционный совет серии:
Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola),
А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов,
Э. Каррер д’Анкосс (Helene Carrere d’Encausse),
В. П. Лукин, С. В. Мироненко, Ю. С. Пивоваров,
А. Б. Рогинский, Р Сервис (Robert Service), Л. Самуэльсон (Lennart Samuelson), А. К. Сорокин, Ш. Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick), О. В. Хлевнюк
Д юл лен С.
Д95 Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930— 1939 гг. / С. Дюллен; [пер. с фр. Э. М. Кустовой]. - М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2009. - 319 с. - (История сталинизма).
ISBN 978-5-8243-1168-6
Книга французского историка С. Дюллен посвящена истории и деятельности советского дипломатического корпуса в 1930-е гг. Автор уделяет много внимания личности главы Наркомата иностранных дел М. М. Литвинова, рассматривает его взаимоотношения со Сталиным, их роль в выработке советской внешней политики.
Книга предназначена для историков, специалистов по международным отношениям и широкого круга читателей, интересующихся отечественной историей XX века.
УДК 327(47+57)"19"(082.1)
ББК 63.3(2)61-6
ISBN 978-5-8243-1168-6
© 2001 Editions Payot & Rivages © Издание на русском языке, оформление.
Издательство «Российская политическая энциклопедия», 2009
Посвящается покойному Рене Жиро
ПРЕДИСЛОВИЕ
Эта книга представляет собой переработанный вариант моей докторской диссертации, защищенной в ноябре 1998 г. в университете Париж- 1-Пантеон-Сорбонна. Основой для нее стали исследования, которые я вела в России вплоть до 2001 года.
Несмотря на сложную ситуацию 1990-х гг., в ходе моих многочисленных поездок в Москву в различных архивах я встречала внимательное отношение. Поэтому мне хотелось бы прежде всего поблагодарить за неоценимую помощь Л. Н. Малашенко (РГАСПИ), Г. А. Кузнецову, С. В. Сомонову и Т. Ю. Жукову (ГАРФ), а также Е. В. Белевич и С. В. Павлова (АВП РФ).
Мне выпала возможность воспользоваться поддержкой и советами недавно ушедшего от нас Олега Кена, а также Олега Хлевнюка, Михаила Наринского и Никиты Петрова, которых я благодарю за их дружбу и участие.
Мои поездки в Россию были бы совсем иными, если бы не гостеприимство, тепло и внимание со стороны моих друзей: Марины и Кристофа Бартелеми, Екатерины Бубновой и ее семьи, Светланы и Максима Глазковых, Елены Лекмановой, семьи Керимовых, Ра-минты Невердаускайте, Сергея Осипенко, Нади Владиславовой, Михаила Зайцева.
Катрин Клодон-Адемар привила мне - еще в пору моей учебы в университете - любовь к русскому языку.
Моя особая признательность - Алену Блюму, который перечитал и исправил рукопись, и моему редактору и издателю Кристофу Гиасу, чьи предложения и дотошность сыграли ключевую роль в подготовке французского издания.
Я благодарю Эмилию Кустову за точность и изящество перевода, а также издательство «РОССПЭН», которое взялось за издание русского варианта книги и позволило, таким образом, сделать ее содержание доступным тем, кого эта история касается в первую очередь.
Но самым главным я обязана моей дочери Жюли, с первых лет своей жизни составлявшей мне компанию во время создания этой книги.
7
ВВЕДЕНИЕ
Лев Троцкий, первый большевистский нарком иностранных дел, полагал, что ему предстоит короткая миссия: опубликовать тайные договоры царского правительства и «закрыть лавочку». В момент, когда мировая революция вот-вот, казалось, должна была охватить всю Европу и Азию, большевистская Россия не нуждалась в дипломатии, инструменте сосуществования с другими государствами. В действительности, новому режиму, со всех сторон окруженному врагами, быстро понадобились дипломаты. Во главе их Ленин поставил только что вернувшегося из Лондона Г. В. Чичерина, бывшего меньшевика, выходца из знатной семьи, служившего ранее в царском министерстве иностранных дел. Чичерин совершил чудеса, чтобы вывести Россию из изоляции, и завязал прочные отношения с Веймарской Германией. Число советских дипломатов росло. Чаще всего это были старые революционеры, но они сумели быстро приспособиться к новой для них роли и вместе со смокингом и цилиндром перенять «общий кодекс поведения», которому подчинялся этот проникнутый аристократической традицией мир1. Они оказывались своего рода живым олицетворением провала революционной экспансии, воплощением неизбежности сосуществования социалистической и капиталистической системы. С этой точки зрения, их работа могла вызывать определенное недоверие у партийцев.
В момент «Великого перелома», давшего сигнал к началу коллективизации и первой пятилетки, на место Чичерина был назначен его бывший заместитель М. М. Литвинов. Как и его предшественник, новый нарком до революции жил в Лондоне и даже был женат на англичанке. На этом сходство, однако, заканчивалось. Литвинов, выходец из семьи польских евреев, был старым большевиком и, с энтузиазмом взявшись за новую для себя дипломатическую деятельность, вкладывал в нее ту же энергию, которую несколькими годами ранее отдавал партийной работе. На протяжении десяти лет он возглавлял сталинскую дипломатию, руководя сотнями сотрудников, работавших в аппарате НКИД в Москве и примерно в тридцати полпредствах и сорока консульствах по всему миру. Ленин назвал его «самым большим крокодилом из всех наших дипло
8
матов»: Литвинов отличался крепкой хваткой и никогда не выпускал своей добычи2.
Тем не менее в середине 1930-х гг. ему удалось стать в глазах Запада воплощением того нового, положительного и респектабельного образа, который стремился создать Советский Союз, выступая в роли борца за мир и коллективную безопасность, а затем и опоры антифашистского движения. Этот человек со множеством личин привлекал внимание и вызывал любопытство многих современников. Остался ли он революционером, возглавив НКИД? Насколько искренними были его выступления против Гитлера? Был ли он верным сталинцем? Многочисленные свидетельства, касающиеся Литвинова, не знают полутонов. Одни авторы клеймят его как «могильщика революционных идеалов»3, другие превозносят за то, что он положительно влиял на Сталина или «оказывал сопротивление» диктатору4. Литвинова нельзя с уверенностью причислить ни к категории героев, ни к разряду послушных марионеток5. За его взглядами и действиями во главе Наркоминдела, природой его отношений с партийным руководством в лице Политбюро и ЦК вырисовывается фигура, несомненно сложная, но цельная и независимая. Отсюда неизбежный вопрос: как Сталин мог так долго доверять Литвинову и работать с ним? Этот вопрос отсылает нас к двум основополагающим проблемам историографии, связанным с особенностями функционирования политической системы при Сталине и природой советской внешней политики 1930-х годов.
В течение долгого времени недоступность архивов приводила к тому, что советская политическая история страдала «безжизненностью»: за исключением вездесущей фигуры Сталина и его соперника Троцкого, все остальные ее персонажи казались бледными тенями и растворялись на фоне бюрократии, представавшей в виде всеобъемлющего и неподвижного концепта. Во Франции подобный взгляд опирался в том числе на тоталитарную модель, которая начиная с 1970-х гг. доминировала в исследованиях, посвященных политической истории СССР6. В самом деле, зачем заниматься людьми, если те были лишь послушными орудиями в руках всемогущего генсека?
Революция в области источников, вызванная крахом СССР, вернула на сцену понятия конкретного, частного, индивидуального, являющиеся подлинной «пищей» историков. Бюрократия предстает отныне в виде множества государственных учреждений, обладавших собственными целями и практиками; постепенно начинают вырисовываться и отдельные персонажи7. Вместо того чтобы исходить из идеи специфичности сталинской политической системы, стоит обратиться к опыту исследователей, которые на материале других стран ставят вопросы о роли чиновников высшего звена в процессе приня
9
тия решений, об их идентичности и отношении к власти и провозглашаемым ею ценностям, наконец, о конфликтах интересов между различными ведомствами8. Использование общих инструментов анализа позволяет эмпирическим способом оценить как общие черты, так и особенности государственной службы в СССР. Это дает также возможность рассмотреть тоталитарную систему на этане строитель-ства, проследить за ее возможными изменениями и колебаниями, понять, каким образом на протяжении 1930-х гг. могли уживаться две различные логики: с одной стороны, откровенно деспотическая логика сталинской власти, а с другой - более рациональный подход, позволяющий использовать профессиональные навыки людей (особенно наглядно он проявился в годы войны)9.
Даже став к началу 1930-х гг. самым могущественным членом Политбюро, Сталин не добился еще прямого контроля над всей системой, к которому он так стремился. Литвинов мог оставаться во главе НКИД, не будучи ставленником или приближенным Сталина. К 1939 г. ситуация изменится: государственные учреждения подвергнутся крупномасштабным чисткам и потеряют остатки имевшейся у них автономии. Тоталитарная логика одержит верх; при этом она зайдет так далеко, что в самый канун войны приведет к истреблению тех самых офицеров, которые должны были осуществлять руководство боевыми действиями, и дипломатов, которые могли бы попробовать предотвратить конфликт.
С начала Нового времени внешняя политика считалась «королевской прерогативой», т. е. находилась в монопольном ведении верховного правителя, и дипломаты традиционно были особенно близки к власти. Советский режим не нарушил этого принципа; более того, он превратил эту сферу в заповедную, особо секретную зону (что, кстати, не могло не отразиться на доступе к архивам внешней политики). Близость к верховной власти, однако, не означала тождественности с ней. Литвинова и Сталина связывали профессиональные отношения (которые предстоит осветить особо, предложив их периодизацию), но они не имели ничего общего с близостью - в отличие от ситуации, которая сложится после назначения Молотова в мае 1939 года.
В дипломатии принято различать, с одной стороны, авторов решений и разработчиков стратегий, а с другой - исполнителей, ответственных за выработку дипломатической тактики10. Тем не менее даже в случае советской системы, в которой принятие решений носило особо централизованный характер, не следует слишком резко разграничивать процесс выработки концепций и их воплощение в жизнь.
Не обладая реальными полномочиями в области принятия решений, в 1930-е гг. советские дипломаты продолжали играть важную
роль. Существование ряда объективных условий гарантировало им пространство для автономных действий. Благодаря прямым контактам с иностранными партнерами советские дипломаты обладали запасом информации и связей, позволявшим им оказывать давление в пользу той или иной политики. Не будем забывать, что в то время сохраняли свое значение такие факторы, как географическая удаленность, трудности в коммуникации и редкость поездок глав государств за границу (так, Сталин в качестве главы государства впервые выехал за пределы СССР лишь в 1943 г.). Напомним также, что главным элементом в международной конъюнктуре 1930-х гг. оставалась неопределенность, связанная в первую очередь с намерениями Гитлера. Последний фактор играл в пользу таких экспертов, как Литвинов, ведь, если верить социологу Мишелю Крозье, «то, что является неопределенностью с точки зрения проблем, представляет собой власть с точки зрения акторов»11.
В то же время влияние дипломатов было ограничено существованием других организаций, также имевших отношение к внешней политике и защищавших свои собственные интересы. Изучая советские политические практики, не следует забывать о таком явлении, как «корпоративный дух»12. У дипломатов корпоративная сплоченность была очевидной: достаточно вспомнить об особом положении на стыке двух миров, которое они занимали. Одним из ее следствий стало соперничество между ведомствами, которым управляли - порой поощряя его - высшие властные инстанции, выступавшие в роли арбитров. Это соперничество полностью контролировалось властью и потому не может быть расценено как признак поликратической системы, подобной той, которую анализирует Мартин Брошат на примере гитлеровского государства13. Тем не менее антагонизм, в первую очередь между дипломатическим корпусом и Наркоматом внешней торговли, не раз принимал очень острый и открытый характер. Подобные конфликты ведомственных интересов существуют, естественно, и в демократических системах, но здесь они не являются основной формой выражения несогласия. Что же касается Советского Союза, как и нацистской Германии, можно, напротив, поставить вопрос о том, не стоят ли за единственной дозволенной формой несогласия - связанной с профессиональным положением - личные мнения и предпочтения действующих лиц этой истории14. К такому выводу нас подталкивают некоторые доклады Литвинова о Гитлере, носящие чисто профессиональный характер и в то же время выделяющиеся страстным тоном и беспощадной критикой.
Советские государственные и партийные органы можно условно разделить на «твердые» и «мягкие»15. В то время как работа первых была окружена завесой тайны, вторые действовали открыто. Если
И
одни не заботились о вопросах законности, то другие должны были воплощать в себе весь формализм и «юридизм» советского режима. К первой категории относятся ГПУ и Коминтерн, а ко второй -структуры НКИД. Разграничить их зоны действия, однако, не всегда легко. Свои секреты есть и у дипломатии, представляющей собой искусство убеждения словом и действующей на всех уровнях, от публичного дискурса и официальных встреч до неформальных контактов. Во всех странах дипломаты являются одновременно информаторами и пропагандистами. Стоит поставить вопрос о том, не выходили ли сотрудники Наркомата иностранных дел за рамки своих должностных полномочий, способствуя развитию вокруг посольства сетей информационных и дружеских связей и доходя порой до использования настоящих «агентов влияния»16. В 1930-е гг. их «стратегия обольщения» западного общественного мнения, сочетавшаяся с антифашистской направленностью народных фронтов в странах Европы, производила большое впечатление во Франции и в Женеве. Распространение просоветских настроений среди части французской общественности во многом было вызвано международным положением, но свою роль играли и регулярные посещения советского полпредства. Проблема влияния советской модели и просоветских кругов на французское общество уже не раз привлекала к себе внимание исследователей17. В предлагаемой книге речь пойдет о той более специфической роли, которую играли в этой области полпредства, и будет поставлен вопрос о степени эффективности их деятельности, ставившей целью оказать влияние на западное общественное мнение и политику. Лучшим способом избежать демонизации или, наоборот, оправдания советских методов станет точное описание и анализ этого явления.
Дипломаты, которых нам предстоит поместить в контекст сталинской политики 1930-х гг., до сих пор почти никогда не попадали в поле зрения исследователей, за исключением некоторых работ на тему внешней политики, где они фигурируют на втором плане18. Чаще всего историки использовали их в роли своего рода свидетелей обвинения или защиты в ходе дискуссии о приоритетах внешней политики Сталина.
Представители одной точки зрения настаивают на реалистичном характере стратегии СССР, видя в идеологии скорее инструмент, нежели двигатель политики. Если трактовать буквально теорию «социализма в одной стране», выдвинутую Сталиным в 1924 г., то окажется, что советскую дипломатическую тактику определяли, главным образом, классические государственные интересы - в первую очередь стремление избежать войны и добиться международного признания. Эта тактика выстраивалась с помощью многочисленных
12
корректировок и адаптации к меняющейся международной обстановке. С данной точки зрения, никакой двойной игры не было. Действия советских дипломатов в различных странах совпадали с реальными целями режима. После провала попыток заключить с Францией и Великобританией соглашение, которое гарантировало бы защиту от нацистской угрозы, СССР совершил поворот на сто восемьдесят градусов и в августе 1939 г. подписал пакт с Германией. Этот шаг предстает совершенным воплощением «Realpolitik» и единственным в тех условиях решением, позволявшим избежать войны и создать буферную зону19.
Согласно другой точке зрения, перед советской системой, порожденной большевизмом, стояли прежде всего идеологические цели, и в центре сталинского проекта по-прежнему находилась идея «экспорта» революции. Работа дипломата состояла главным образом в том, чтобы, играя на «межимпериалистических противоречиях», способствовать расшатыванию капиталистической системы. Антифашистская борьба, в которой участвовали советские дипломаты и деятели Коминтерна, и политика коллективной безопасности, проводимая Литвиновым и его командой, оказываются направлены (втайне от самих дипломатов, искренность которых приверженцы этой интерпретации обычно под вопрос не ставят) на разжигание конфликта между западными демократиями и гитлеровской Германией20. Советско-германский пакт, подписанный через несколько месяцев после отставки Литвинова и прихода Молотова, рассматривается как наиболее явное свидетельство успеха плана, задуманного Сталиным еще в 1933 г. и направленного на территориальную экспансию Советского Союза и расширение зоны его идеологического влияния.
Иерархии идеологических и реалистических целей и приоритетов, выстраиваемые сторонниками той или иной теории, вытекают из дуалистического видения советской внешней политики21.
Этот дуализм (защита государства / защита революции), осознававшийся большевиками в 1920-е гг., кажется неотъемлемой чертой советского «Государства-Партии». Тем не менее это понятие не позволяет проникнуть в суть сталинской внешней политики. Дуализм, конечно, сохранялся вплоть до Второй мировой войны на институциональном уровне: Коминтерн с одной стороны, дипломатия - с другой. Каждый из этих полюсов обращался к собственной аудитории, используя специфические методы. Но в Кремле, где решения принимались Сталиным, Молотовым, Кагановичем и несколькими другими соратниками, одновременное использование обоих рычагов не воспринималось как противоречие. Следует, по-видимому, искать объяснение в истоках, т. е. специфическом видении мира, а не в области практики, т. е. определения целей.
13
Сталин, Молотов и Литвинов могли найти общий язык в вопросе о целях и разделять один и тот же прагматический подход к внешней политике. Я постараюсь продемонстрировать это на материале 1933— 1936 гг. Однако их подходы к интерпретации фактов не совпадали, несмотря на то что изначально были основаны на одной и той же марксистско-ленинской идеологии22. В той «грамматике», при помощи которой Сталин и его соратники расшифровывали окружающий их мир, тон задавали заносчивый антикапитализм, дихотомия между «нами» и «ними», страх перед «пятой колонной», враждебность и недоверие по отношению к загранице, которую они презирали, стремясь скрыть тем самым свою боязнь23. Эти особенности ярко проявились в момент Большого террора, когда - в глазах таких помощников Сталина, как Ежов и Жданов, - контакты с зарубежным миром превратили советских дипломатов в потенциальных предателей. В этой «круговой обороне» от внешнего мира, являющегося синонимом неизвестного, заметно отсутствие личного опыта знакомства с заграницей. Дипломаты же провели достаточно времени в эмиграции (в дореволюционный период) или на службе за рубежом, чтобы не разделять подобного испуганно-презрительного отношения, характерного для кремлевских властителей.
На протяжении 1930-х гг. на эту антикапиталистическую политическую культуру будут привиты другие элементы, прежде всего осознание собственной силы - к нему не останутся равнодушными и дипломаты. Сталин унаследовал систему, в создании которой он принимал участие и внутри которой сам был сформирован. Но он подверг эту систему широчайшему переустройству в ходе экономической, культурной и социальной революции, травмировавшей все общество - от крестьянина до бюрократа - и одновременно заложившей фундамент экономической и военной мощи государства. Именно тогда вынашивался «имперско-коммунистический» или «революционно-имперский» синкретизм, который будет определять сталинское видение мира после 1945 г. и послужит основанием для политической культуры периода «холодной войны»24. Начиная с 1936 г. его признаки проявлялись в позиции, занятой Советским Союзом в испанском вопросе, в политике по отношению к соседним государствам (Прибалтийским странам, Польше и Румынии), наконец, в самом пакте Молотова-Риббентропа.
Политическая система, созданная Сталиным в 1930-е гг., остается отчасти загадкой из-за того, что до сих пор нередко забывают о людях, благодаря которым она функционировала. Кем они были: фанатиками или здравомыслящими людьми, оказавшимися заложниками системы, своего рода «верующими» или чиновниками-оппортунистами, циниками или жертвами манипулирования? Смещая взгляд с обще
14
го на частное, с внешнего на внутреннее, ставя вопрос о парадоксах, таившихся в одном человеке, Литвинове, и в группе высокопоставленных чиновников, дипломатов, эта книга стремится раскрыть человеческие противоречия системы, отличавшейся невероятной бесчеловечностью.
Примечания
1 Merle М. La Politique etrangere. Paris: PUF, 1984. P 20.
2 Цит. по фр. изд.: Trotsky L. CEuvres. Paris: EDI, 1985. T. 12. P 107-109.
3 Для Бориса Суварина, разочаровавшегося в коммунизме, Литвинов был олицетворением «двойного языка» сталинизма (Souvarine В. Staline. Apergu historique du bolchevisme. Paris: Champ Libre, 1977. P. 512), а анархист Виктор Серж видел в нем марионетку Сталина (Serge V. Litvinov // Esprit. 1939. №81. Р. 421).
4 Такого мнения в 1930-е гг. придерживались два просоветски настроенных журналиста: Fischer L. Men and Politics. An Autobiography. New York, 1941. P. 127; Tabouis G. Vingt ans de «suspense» diplomatique. Paris, 1958. P. 105.
5 Ср. размышления П. Бурдье: Bourdieu P. L’illusion biographique // Actes de la Recherche en sciences sociales. 1986. № 62-63. P. 69-72.
6 Cm.: Dullin S. Les interpretations fran^aises du systeme sovietique // Le Siecle des communismes / dir. M. Dreyfus et al. Paris: Editions de 1’Atelier, 2000. P. 47-65.
7 Упомянем, например, работу Олега Хлевнюка, посвященную наркому тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе: Хлевнюк О. Сталин и Орджоникидзе: конфликты в Политбюро. М., 1994.
8 См.: Baruch М.-О., Duclert V. Serviteurs de 1’Etat. Une histoire politique de 1’administration fran^aise, 1875-1945. Paris: La Decouverte, 2000.
9 См. на эту тему интересную публикацию Николя Верта: Werth N. Staline en son systeme dans les annees 1930 // Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparees / dir. H. Rousso. Bruxelles: Ed. Complexe, 1999. P. 74-75.
10 См. типологию сотрудников учреждений, ведающих внешней политикой, в кн.: Duroselle J.-B. Tout Empire perira. Theorie des relations internationales. Paris: Armand Colin, 1992. P. 79 et sq.
11 Crozier M., Friedberg E. L’acteur et le systeme. Paris: Seuil, 1977. P. 24.
12 Ср. понятие функциональной идентичности или «ролевого поведения», которое «выражается следующей формулой: образ или восприятие зависят от занимаемого места» (Steinert М. G. La decision en matiere de politique etrangere, essai sur 1’utilisation des theories // Duroselle J.-B. Tout Empire perira. P. 323).
13 Broszat M. L’Etat hitlerien. L’origine et revolution des structures du Troisieme Reich. Paris: Fayard, 1985. P. 425.
14 Cm.: Kershaw I. Retour sur le totalitarisme. Le nazisme et le stalinisme dans une perspective comparative // Esprit. 1996. Janvier-fevrier. P. 103, 111.
15 Martin T. Interpreting the New Archival Signals: Nationalities Policy and the Nature of the Soviet Bureaucracy // Les Cahiers du monde russe. 1999. №40 (1-2). P. 113-124.
16 Определение «агента влияния» как «индивида, которым манипулирует разведывательная служба, используя его положение для того, чтобы влиять на общественное мнение или механизмы принятия решений в интересах своей стра
15
ны» мне кажется удачным, с одной небольшой поправкой: нельзя, естественно, ставить знак равенства между посольством и разведывательными службами (см.: Baud J. Encyclopedic du renseignement et des services secrets. Paris: Lavauzelle, 1997).
17 Ср. фундаментальное исследование Софи Кёре: Coeure S. La grande lueur a 1’Est. Les Fran^ais et 1’Union sovietique. Paris: Seuil, 1999. См. также: Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М.: Ad Marginem, 1998. Необходимо упомянуть и более полемические работы Тьери Уолтона: Wolton Т. Le grand recrutement. Paris: Grasset, 1993; Idem. La France sous influence, Paris-Moscou: 30 ans de relations secretes. Paris: Grasset, 1997.
18 Исключение составляет исследование T. Дж. Улдрикса: Uldricks Т. J. Diplomacy and Ideology. The Origins of Soviet Foreign Relations, 1917-1930. London, 1979.
19 Это реалистическое течение в исследованиях рассматриваемого нами периода представлено Дж. Робертсом (Roberts G. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. London: Macmillan, 1995) и Г. Городецким (Gorodetsky G. Le grand jeu de dupes. Paris: Les Belles Lettres, 2000).
20 Cp.: Tucker R. C. Stalin in Power. The Revolution from Above, 1928-1941. New York: Norton, 1990.
21 Levesque J. Quelques paradoxes de la politique internationale de 1’URSS // Communisme. 1997. № 49-50. P. 8.
22 В связи с этим можно вспомнить о понятии «политической культуры», в том виде, как оно сформулировано Лораном Рукером: Rucker L. Staline, кгаё! et les Juifs. Paris: PUF, 2001. P. 14-15.
23 См. об этих представлениях: Pons S. Stalin e la guerra inevitabile, 1936-1941. Torino: Einaudi, 1995; Khlevniuk O. The Reasons for the «Great Terror»: The Foreign-Political Aspect // Russia in the Age of Wars 1914-1945 / ed. S. Pons, A. Romano. Milano: Fondazione Feltrinelli, 2000. P. 159-170.
24 Cm.: Tucker R. C. The Emergence of Stalin’s Foreign Policy // Slavic Review. 1977. December. P 563-589; ZubokV., Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War. From Stalin to Khrushchev. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1996.
Глава 1
СТАЛИНСКИЙ ПРОЕКТ И РОЛЬ ЛИТВИНОВА
К моменту, когда в июле 1930 г. М. М. Литвинов возглавил Народный комиссариат иностранных дел, советская дипломатия существовала уже больше десяти лет. Определяемая и вырабатываемая совместно дипломатами и лидерами Политбюро ЦК ВКП(б), она сумела сформировать собственную идентичность (скорее рядом с международным коммунистическим движением, чем в оппозиции к нему), которая нашла выражение в лозунге «мирного сосуществования», тактике использования противоречий между империалистическими государствами и философии изоляционизма.
Тем не менее изменения во внутреннем положении Советского Союза, вступившего в период сталинского «Великого перелома», и международная конъюнктура требовали определенных инноваций в практике и целях внешней политики. Разумеется, идеи и директивы Сталина, чья власть возрастала по мере устранения его соперников, играли решающую роль, но личность Литвинова и предлагаемый им стиль дипломатии также имели значение.
Изучение этих двух полюсов, на которых вырабатывалась советская внешняя политика: сталинского Кремля и возглавляемого Литвиновым наркомата - и их взаимоотношений позволяет задуматься о парадоксальном сочетании очевидного закручивания гаек внутри СССР (в области идеологии, политики и экономики) с дипломатией, которая в те годы строилась скорее на принципе открытости и поиске консенсуса.
Литвинов и Сталин: брак по расчету
Люди, не любившие Литвинова, часто описывали его как маленького Сталина, наделяя его теми же чертами характера: неутолимой жаждой власти, болезненной подозрительностью, комплексом неполноценности и стремлением манипулировать другими. Действительно, подобно Сталину (но в иных масштабах), он по-настоящему начал
17
свой взлет в конце 1920-х гг. Некоторые коллеги видели в Литвинове в первую очередь его амбиции. Так, С. В. Дмитриевский, секретарь его предшественника Г. В. Чичерина, считал Литвинова «способным вынести любое унижение, перенести все мучения, чтобы остаться в наркомовском кресле»1. Но этого недостаточно, чтобы объяснить влияние, которое он приобрел в 1920-е гг., и его назначение наркомом в июле 1930 года.
Специалист по Западу
Литвинов занимал должность заместителя наркома иностранных дел с 1918 г. Он с трудом мирился с этой второстепенной ролью и делал все, чтобы стать ключевой и незаменимой фигурой. Активно выступая на заседаниях Политбюро, где ему лучше, чем Чичерину, удавалось отстаивать свою точку зрения, Литвинов постепенно расширил свою зону действия и выдвинулся на роль основного специалиста по отношениям с западными странами2. С 1926 г. именно он выступал с ежегодным докладом о внешней политике перед ЦИК СССР.
Но рост его влияния во второй половине 1920-х гг. объясняется не столько интригами в наркомате, сколько изменениями в дипломатической конъюнктуре. Важнейшим достижением советской внешней политики, являвшимся также главным предметом гордости Чичерина, был Рапалльский договор 1922 г., который заложил основу партнерских отношений между Германией, униженной Версальским миром, и революционной Россией, помещенной в своего рода международный «карантин». Однако в эпоху министра иностранных дел Густава Штреземанна Германия сделала попытку вновь интегрироваться в европейскую политику. За признанием западных границ и подписанием Локарнского договора последовало вступление Германии в Лигу Наций в 1926 г. Под влиянием этого поворота в немецкой дипломатии Москва, стремясь избежать новой изоляции и предотвратить возможный сговор между бывшими противниками, стала уделять особое внимание западноевропейскому направлению, знатоком которого считался Литвинов.
Когда в 1927 г. СССР согласился участвовать в работе подготовительной комиссии по разоружению, Литвинов возглавил советскую делегацию. В связи с этим упомянем один весьма примечательный факт: в декабре 1927 г. Литвинов выступил перед делегатами XV съезда партии, чтобы проинформировать их о ходе работы в Женеве и пресечь слухи о возможных изменениях советской позиции в отношении Лиги Наций3. «Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам Запада» задевало самолюбие Чичерина, и в про
18
тивовес ему нарком неизменно сопровождал на заседания Политбюро своего заместителя Л. М. Карахана, признанного специалиста по Востоку, водившего дружбу с Микояном и Енукидзе и в приватной обстановке обращавшегося на «ты» к Сталину4. Это казалось Чичерину единственным способом «ослабить исключительную роль т. Литвинова»5. Но в 1928 г. состояние здоровья Чичерина ухудшилось, и ему пришлось надолго ездить на лечение в Висбаден. Все больше и больше отдаляясь от дел наркомата, он оставлял тем самым поле действия свободным для Литвинова.
Литвинов и «правая оппозиция»
Несмотря на все влияние Литвинова, его назначение на пост наркома иностранных дел в действительности состоялось не так легко и просто, как могло показаться. Если верить британскому послу в Москве, до последнего момента не было «ни малейшей уверенности» в этом решении6. Параллельно рассматривались другие кандидатуры, например полпред СССР в Берлине Н. Н. Крестинский или председатель ВСНХ В. В. Куйбышев, для которого Чичерин составил подробную инструкцию с описанием задач и трудностей, ожидающих его на этой должности7. Кроме того, назывались имена С. М. Кирова, А. А. Андреева и А. И. Микояна8.
Эти сомнения свидетельствовали о достаточно сдержанном отношении партийного руководства к личности заместителя наркома и его дипломатическому стилю. По инициативе Литвинова, 27 сентября 1928 г. СССР присоединился к Парижскому пакту об отказе от войны в качестве орудия политики, разработанному французским министром иностранных дел Аристидом Брианом и американским госсекретарем Фрэнком Келлогом; Литвинов стоял и за подписанием всеми соседями СССР мирного протокола, составленного по тому же образцу9. Реакция на эту инициативу в самом Советском Союзе и среди членов Коминтерна показала, как трудно давались многим руководителям и рядовым активистам коммунистического движения даже самые небольшие дипломатические шаги к сотрудничеству с Западом в области защиты мира10. Сталин продемонстрировал большую сдержанность, а К. Е. Ворошилов, игравший важную роль в Политбюро, выразил свое непонимание11. Зато эта инициатива нашла горячую поддержку у А. И. Рыкова, одного из лидеров «правой оппозиции», возглавлявшего советское правительство вплоть до декабря 1930 г., когда Сталину удалось заменить его на Молотова12.
В 1928-1929 гг. большинство проектов в области внешней полигики, поступавших на рассмотрение Политбюро, разрабатывалось Лит
19
виновым (временно исполнявшим обязанности наркома) вместе с Рыковым13. Одного этого сотрудничества, продиктованного деловой необходимостью, было достаточно для сталинского клана, чтобы заподозрить Литвинова в излишней близости к лидерам «правой оппозиции» - Рыкову и Бухарину Переписка Сталина с Молотовым за 1929 г. донесла до нас красноречивые свидетельства этих подозрений.
В тот момент внимание советского руководства было приковано главным образом к двум внешнеполитическим вопросам. Во-первых, речь идет об угрозе советским интересам на Дальнем Востоке, которую таила агрессивная политика китайского генерала Чан Кайши и Японии14. СССР пришлось с оружием в руках защищать КВЖД, с 1895 г. находившуюся под русским контролем, и Литвинов считал необходимым пойти на уступки, чтобы избежать дальнейшего роста напряженности между Советским Союзом и Японией. После успехов командарма Блюхера Сталин подверг критике позицию Литвинова, который, по его мнению, следовал за Бухариным: «Это называется: предоставить побежденному противнику плоды своей победы. Я вижу здесь “мудрость” Литвинова-Бухарина»15.
Другим важным вопросом было восстановление дипломатических отношений с Англией, разорванных в 1927 г. по инициативе последней. Сталин не хотел слишком дорого платить за это и отказывался во имя переговоров с лейбористским правительством приостановить борьбу с реформизмом в британском рабочем движении. Он ругал доверчивость Литвинова по отношению к «мерзавцам» из Уайт-холла16, а 7 октября 1929 г. резюмировал: «С Англией действительно получилось недурно. Гендерсон попался. Попались также Рыков с Бухариным и Литвинов. Эти люди не видят ни роста силы и могущества СССР, ни тех изменений в международных отношениях, которые произошли (и будут происходить) в последнее время»17.
Сталин часто полагал, что его собственные сотрудники специально или невольно играют на руку врагу. Учитывая это, совершенно естественно, что у советского руководства имелись и другие кандидаты на пост наркома иностранных дел, например Киров и Микоян -члены большевистской партии, обладавшие одновременно политическими преимуществами и такими важными для дипломата профессиональными недостатками, как отсутствие опыта жизни за границей и полное незнание иностранных языков. Назначение одного из них неизбежно привело бы к установлению иного дипломатического стиля, чем тот, который нес с собой Литвинов - человек, женатый на англичанке и сохранивший со времен эмигрантской жизни в Лондоне привычку играть в бридж.
20
Настроение Сталина, однако, менялось так же часто, как погода. В глазах генсека важнейшим достоинством Литвинова являлось то, что тот был хорошим дипломатом. Отрицательное мнение, высказанное Сталиным, было обусловлено ожесточенной борьбой с «правой оппозицией», которая могла, по его мнению, извлечь пользу из дипломатической линии, проводимой Литвиновым. Отношение генсека резко изменилось после его победы над оппозицией на пленарном заседании ЦК в ноябре 1929 г., приведшей к исключению Бухарина из состава Политбюро. Месяц спустя в письме к Молотову Сталин с одобрением отзывался об одной из речей Литвинова18.
Отнюдь не облекая его своим доверием на неограниченный срок, Сталин осознавал всю пользу, которую он мог извлечь из профессиональных качеств Литвинова. Характеристика, которую он за несколько месяцев до того дал будущему наркому, говоря, что тот «не видит и не интересуется»19 революционной стороной политики, была для такого человека, как Сталин, неистощимым источником недоверия, но одновременно представляла собой козырь в дипломатической игре. Генсек, несомненно, по-настоящему ценил Литвинова как талантливого оратора и ловкого дипломата20.
Тем не менее, чтобы проверить преданность нового наркома после его назначения в июле 1930 г., Сталин привлек его к подготовке и проведению процесса «промышленной партии», в ходе которого на скамье подсудимых оказался ряд специалистов из наркоматов, связанных с народным хозяйством. Этот процесс был направлен против кругов, близких к «правой оппозиции». Они обвинялись, в частности, в саботаже советской промышленности по наущению белогвардейцев и Франции, а также ее союзниц Польши и Румынии21.
Чиновник без политического влияния
Отношения между Сталиным и Литвиновым никогда не выходили за строго профессиональные рамки. Хотя они оба принадлежали к числу старых большевиков, до революции их пути не пересекались. Сталин редко покидал пределы Российской империи, тогда как Литвинов больше десяти лет провел в эмиграции, скрываясь от охранки. Будущий генсек активно участвовал в революционных событиях и Гражданской войне, что прибавило ему политического веса, в то время как Литвинов смог вернуться в Россию лишь осенью 1918 г. Окружение Сталина состояло главным образом из его товарищей по оружию времен Гражданской войны и тех, кто благодаря ему сделал карьеру в партийном аппарате.
Частично опубликованная в наше время переписка между советскими руководителями привлекает внимание (уже одной формой
21
обращений к генсеку) к разнообразию отношений между Сталиным и теми, кто был или постепенно оказался в его подчинении. Среди узкого круга приближенных, которые были с ним на «ты» и называли его «Кобой», мы находим двух влиятельных наркомов - Серго Орджоникидзе, в 1932-1937 гг. возглавлявшего тяжелую промышленность, и К. Е. Ворошилова, участника Гражданской войны и наркома обороны. К числу верных и почтительных соратников принадлежали также В. М. Молотов, игравший роль правой руки Сталина во всем, что касалось государственного управления, и Л. М. Каганович, отличавшийся подобострастным поведением и величавший генсека «Хозяином».
Наркомы, отвечавшие за внешнюю политику (главы наркоматов внешней торговли и иностранных дел), не принадлежали ни к одной из этих двух групп. Тем не менее А. П. Розенгольц, назначенный в 1930 г. наркомом внешней торговли, обладал некоторым преимуществом, так как пришел сюда из Рабоче-крестьянской инспекции, служившей для Сталина своеобразным питомником кадров22. Что касается руководителей НКИД, то никто из них не принадлежал к числу партийного руководства страны. За исключением короткого периода, когда сразу после создания наркомата в октябре 1917 г. его возглавил Троцкий, главы советской дипломатии никогда не были завсегдатаями Кремля. Ни Чичерин, назначенный в марте 1918 г., ни его преемник Литвинов не пользовались политическим влиянием внутри партии. И тот, и другой вошли в ЦК лишь через несколько лет после назначения на пост наркома (соответственно в 1925 и 1934 гг.). Это стало не столько свидетельством их политического веса, сколько подтверждением профессиональной роли и своего рода вознаграждением за оказанные услуги. В начале 1930-х гг. нарком иностранных дел Литвинов был, таким образом, одним из немногих членов советского правительства, не входивших в состав ЦК, в то время как половина наркомов на тот момент являлись членами высшего партийного органа - Политбюро.
На протяжении всей его карьеры Литвинову удавалось держаться от Сталина на определенном расстоянии и в целом избегать лести и подхалимства в адрес последнего. По словам Троцкого, нарком иностранных дел не любил генсека и оставался в стороне от борьбы с оппозицией: «Литвинов не участвовал во внутрипартийной борьбе в силу как осторожности, так и отсутствия идейных интересов. Он не участвовал в направленной против меня кампании преследований, но неизменно вставал на сторону большинства»23. Это замечание точно характеризует одну из особенностей Литвинова. Держась в стороне от внутрипартийной борьбы и идеологических дискуссий, нарком руководствовался логикой «госслужащего», чья активная полити
22
ческая деятельность осталась в прошлом. Будучи уверенным в справедливости режима, борьбе за который он посвятил всю свою молодость и на службе у которого отныне состоял, Литвинов делал теперь все, чтобы способствовать своей карьере.
Хотя Литвинов и невысоко ценил личность Сталина, он, судя по свидетельству его дочери Татьяны, считал Иосифа Виссарионовича меньшим злом по сравнению с Троцким24. Будучи прежде всего деятелем правительства, Литвинов видел в Сталине своего рода воплощение «государственной» преемственности; надо заметить, что после смерти Ленина сам генсек много сделал для того, чтобы укрепить подобное представление, в то время как легитимность Троцкого носила в гораздо большей степени политический и идеологический характер. Состоя на службе у государства, Литвинов отказывался служить Сталину и демонстрировал определенную независимость суждений, используя малейшую возможность, чтобы действовать по своему усмотрению. В начале 1930-х гг. подобная свобода была еще возможна, хотя и удивляла иностранных наблюдателей. Американский журналист Льюис Фишер выразил свое недоумение, когда нарком посоветовал ему обратиться к X. Г. Раковскому - осужденному и сосланному в Саратов троцкисту - за информацией для книги «Страна Советов в мировой политике» («The Soviets in World Affairs»)25.
Рабочие отношения между Сталиным и Литвиновым
В начале 1930-х гг. принятие решений в советской политической системе являлось прерогативой Политбюро, которое рассматривало различные проекты, представляемые теми или иными ответственными лицами, и голосовало по ним. Начиная с 1924 г. на заседаниях Политбюро обсуждались прежде всего секретные, в том числе дипломатические, вопросы; в 1930 г. три из шести обычных ежемесячных заседаний были посвящены проблемам, касающимся ГПУ, внешней политики, обороны и валютной политики26. Однако уже с начала 1930-х гг. разнообразие вопросов, формально выносившихся на обсуждение Политбюро, и реальная власть Сталина и его приближенных внутри советской системы вели к деформации этого механизма. Политбюро стало все шире прибегать к созданию специальных комиссий, на которые возлагалось принятие решений по тем или иным вопросам. Эти комиссии, чаще всего возглавляемые Молотовым (когда речь шла о внешней политике) и состоявшие из важных ответственных лиц, например руководителей наркоматов внешней торговли и иностранных дел, работали в постоянном контакте со Сталиным, а Политбюро всего лишь одобряло принятое решение.
23
Более того (и этой черте суждено было усиливаться на протяжении всего десятилетия), основные решения принимались в ходе постоянных обменов информацией и мнениями между НКИД и кабинетом Сталина, где собирались генсек и его приближенные (Молотов, Каганович, а также нередко Ворошилов и Орджоникидзе), чтобы выслушать доклады Литвинова и его заместителей или дать им соответствующие указания.
Количество заседаний в кремлевском кабинете Сталина с участием Литвинова (до 3 мая 1939 г.)27
1931 1932 1933 1934 1935 1936 1937 1938 1939
14 26 42 21 39 29 28 24 15
Когда в 1933-1935 гг. Советскому Союзу пришлось заново определять свою дипломатическую линию в Европе, Литвинов оказался незаменимым советником. Уже с 1932 г. его вызывали в Кремль по крайней мере два раза в месяц. Тот факт, что в 1934 г. он реже появлялся в кабинете Сталина, объясняется его поездками за границу. Во время этих поездок он поддерживал связь с генсеком через своих заместителей и с помощью шифрованных телеграмм. Каждое заседание тщательно готовилось с обеих сторон.
Как Сталин и его коллеги, нарком имел доступ к разного рода информации о внешней и внутренней политике других стран.
Все важные документы, имеющие отношение к советской дипломатии, прежде всего записи бесед в посольствах и шифровки полпредов, пересылались руководству НКИД и внешнему адресату - так называемой пятерке. Речь шла о пяти упомянутых выше членах Политбюро. Эта неформальная структура была узаконена весной 1937 г.; в нее вошли тогда Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Ежов, сменивший Орджоникидзе28. Не все документы, на которые опирались в своей работе Литвинов и его заместители, внимательно читались в Кремле, но некоторые из них несут на себе большое количество пометок, сделанных Сталиным (красным карандашом) и Молотовым (синим). Генсек часто оставлял на полях заинтересовавших его телеграмм отрицательные или положительные восклицания, насмешливые замечания (когда, на его взгляд, ему удавалось «раскусить» западные происки), вопросы, иногда несколько слов с указаниями29. Судя по тому, что Литвинов в переписке со Сталиным часто ссылался на ту или иную телеграмму, ограничиваясь указанием ее номера, предполагалось, что содержание этих документов известно всем заинтересованным лицам.
24
Руководители партии и НКИД нередко прибегали к двум другим источникам информации: бюллетеням ТАСС (в частности, тем, которые не предназначались для печати) и документам, поступавшим от секретных служб. В начале 1930-х гг. Литвинов считал, что бюллетени ТАСС мало что могут сказать «о сложных проблемах дипломатического характера»30, но его мнение изменилось, после того как ему удалось добиться от директора агентства Я. Г. Дол едкого назначения более компетентных журналистов. Тем не менее в том, что касается информации недипломатического происхождения, Литвинов был в менее выгодном положении, чем Сталин и другие партийные руководители. Он получал всего лишь часть документов, поступавших от ИНО НКВД и служб внешней разведки31. Кроме того, эти документы попадали к нему позже, чем в Кремль, как свидетельствуют его протесты в апреле 1936 г.: «Считаю необходимым, однако, отметить, что как бюллетени ТАСС, так и “перехваты” других документов я получаю обыкновенно значительно позже, чем члены Политбюро. На основе этих документов Вы часто обращаетесь ко мне с вопросами, о которых я узнаю лишь либо поздно вечером, или даже на следующий день. Для того чтобы я мог вовремя “откликаться”, я просил бы принять следующее постановление: 1. Обязать тов. До-лецкого доставлять Народному Комиссару Иностранных Дел бюллетени как для печати, так и не для печати из первых печатаемых экземпляров без всякого промедления. 2. Обязать тов. Бокия и другие органы НКВД представлять Народному Комиссару Иностранных Дел “перехваты” документов с первой рассылкой»32.
В распоряжении партийных лидеров были также обзоры иностранной прессы и сводки, которые составляли три сотрудника Бюро международной информации ЦК, возглавляемого К. Б. Радеком33.
В то время как сталинское руководство располагало более широким кругом «сырого» материала, на стороне Литвинова было ценное преимущество: глубокое знание информации, имеющей отношение к дипломатическим, экономическим (доклады торгпредов), политическим и военным (доклады военных атташе и «перехваты») аспектам внешней политики. Нарком, таким образом, находился в центре всей системы информации о внешнем мире. Кроме того, именно на нем лежала обязанность осуществлять синтез этих сведений, ежемесячно направляя в Политбюро краткие информационные бюллетени в сопровождении наиболее интересных отрывков из документов34.
Итак, мы видим, что в области дипломатии инициатива в большинстве случаев исходила от Литвинова, направлявшего свои предложения в письменном виде ряду адресатов, количество которых было обратно пропорционально важности затрагиваемого вопроса. О сверхсекретных проектах он писал только Молотову и Сталину. За
25
этим следовало их обсуждение в кабинете вождя, в присутствии заместителей наркома или без них. Благодаря упорству в сочетании с большой способностью к компромиссам и искусным использованием аргументации Литвинову нередко удавалось отстоять свое предложение, пусть и ценой внесения изменений и поправок.
Влияние Литвинова было обусловлено, помимо особенностей и силы его характера, совпадением основных внешнеполитических мотиваций Сталина с сущностью дипломатического курса, отстаиваемого наркомом с конца 1920-х годов.
Сталинские «идеи-фикс»
Вступая в 1928 г. на путь, предполагавший одновременное осуществление коллективизации и пятилетнего плана индустриализации, Сталин наполнял конкретным - и в высшей мере драматическим -содержанием лозунг «построения социализма в одной стране», выдвинутый им в декабре 1924 г. Эта политика не ставила под сомнение коммунистический субстрат политической культуры советских руководителей, а укрепляла и отчасти изменяла его, придавая новый смысл соревнованию с капиталистическим окружением.
Запад как соперник и модель
Когда Сталину понадобилось оправдать «Великий перелом», он заговорил об «обязательствах» советского правительства перед рабочими и крестьянами СССР и пролетариатом всего мира. Еще больше он играл на теме национальной гордости, говоря о вызове, брошенном стране: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все - за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную... Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»35.
Аргументы Сталина опирались на простой силлогизм: отставание значило слабость и, следовательно, поражение. Аналогия между этими тремя понятиями влекла за собой вывод, что все противники ускоренной индустриализации - предатели родины, и отражала атмосферу мобилизации, царившую в годы первой пятилетки. Однако неустанно провозглашаемая необходимость ликвидировать отстава
26
ние и победить в соревновании с капиталистическими странами означала одновременно изменение перспективы и возвращение к идее великой державы. Речь шла прежде всего о том, чтобы обеспечить стране «экономическую независимость»36.
В годы НЭПа при оценке экономических и социальных успехов, которых добился новый режим, точкой отсчета служила царская Россия. Так, в 1927 г. руководство СССР с гордостью заявило, что объемы советского промышленного и сельскохозяйственного производства наконец превысили показатели 1913 г. Понятие «державы» оставалось тесно связанным с представлениями о капитализме, господстве крупного капитала, эксплуатации народов со всеми вытекающими отсюда последствиями военного, финансового и колониального рода.
Но всему этому было суждено измениться в момент «Великого перелома». Отныне успехи СССР сопоставлялись с развитием капиталистических государств. Германия и США и раньше являлись предметом восхищения и источником вдохновения для большевиков в таких областях, как техника и организация труда. Ленин восхищался немецкой военной экономикой времен Первой мировой войны, а в конце 1920-х гг. экономисты, близкие к Бухарину и Рыкову, высоко оценивали эффективность американской капиталистической модели организации. Правда, «проамериканизм», который приписывали сторонникам Бухарина, был осужден в ходе борьбы с «правой оппозицией» и в любом случае поставлен под сомнение началом мирового экономического кризиса. Но даже если Сталин и восставал против любой формы восхваления капиталистической системы, наращивание ритма промышленного развития СССР шло с ориентацией на уровень, достигнутый Германией и США.
Это способствовало изменению природы соревнования между капитализмом и коммунизмом. Долгое время в вопросе интернационализма и мировой революции Сталина противопоставляли Троцкому. Действительно, последним сражением Троцкого перед его исключением из руководящих органов партии, а затем и высылкой из страны в 1929 г. стала защита коммунистической революции в Китае. Переписка Сталина позволяет увидеть, что он тоже рассчитывал на распространение социализма за рубежом37. Его интернационализм, однако, был государственным по своей природе. Он ставил своей целью возглавить революционное государство, чтобы затем, наращивая экономическую и военную мощь страны, угрожать капиталистическому Западу и, опираясь на свою силу, экспортировать советскую модель революции. Грубые и пренебрежительные отзывы Сталина о Западе можно расценивать как своего рода «лингвистическую компенсацию» комплекса неполноценности, характерного для политической культуры сталинского руководства. В январе 1933 г.,
27
желая похвалить Молотова за выступление, в котором тот затронул вопросы внешней политики, генсек писал: «Сегодня я читал международную часть. Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении “великих” держав, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся “держав”, - очень хорошо. Пусть “кушают”...»38
Эта трансформация сопровождалась постепенным пересмотром приоритетных задач Коминтерна39. Теперь перед рабочим классом всего мира ставилась задача активно и преданно поддерживать родину пролетариата в ее соревновании с капиталистической системой. Как считалось, освобождение пролетариата других стран было возможным только при условии его абсолютной солидарности с Москвой. Безоговорочная поддержка СССР в сочетании с отказом от любого компромисса с местными буржуазными силами, включая социал-демократов, привели к тому, что западные коммунистические партии превратились в маленькие «осажденные крепости», постоянно пребывающие - подобно их старшему брату - в состоянии осады и изоляции. Главным методом по-прежнему оставалась самая радикальная классовая борьба, и на X пленуме ИККИ один из его руководителей Отто Куусинен напоминал, что именно «заводы решат исход будущей войны и гражданской войны»40. Но марксистский принцип трансформации «обычной» войны в гражданскую должен был вначале послужить инструментом в борьбе с противниками Советского Союза. На уровне дискурса наступательный тон уживался с оборонительным. Выработанные VI конгрессом Коминтерна тезисы выдвигали агрессивный лозунг классовой борьбы и в то же время находили свое место в оборонительном контексте борьбы с «антисоветской империалистической войной»41.
Запад - одновременно мираж современности и зарево будущей войны или революции - был для Сталина ориентиром, и в восприятии генсеком капиталистического мира, в его указаниях и подходе чаще всего присутствовало сознание уязвимости СССР. Оно, однако, сопровождалось непреклонной политической решимостью покончить с такой ситуацией, прежде всего благодаря укреплению экономических связей с западными странами и защите границ.
«Форсируйте вывоз хлеба вовсю»
Приступая к выполнению первого пятилетнего плана, Советский Союз как никогда раньше нуждался в западных технологиях. Основанного на Рапалльском договоре экономического сотрудничества с Германией оказывалось недостаточно, и приоритетной задачей становилась диверсификация обмена в условиях, когда
28
первый пятилетний план предусматривал увеличение экспорта более чем на 21 % в год. Необходимость финансировать закупку дорогостоящих станков и готовых заводов требовала поиска выгодных кредитов за границей и увеличения экспорта из России сырья, главным образом нефти, леса и зерна. Сталин принимал активное участие в решении этих проблем. В его письмах к Молотову лейтмотивом звучит идея постоянного наращивания экспорта, особенно в условиях, когда в результате кризиса 1929 г. цены на сырье упали и условия международной торговли стали невыгодными для СССР, заставляя его еще больше повышать объемы продаж. В начале августа 1930 г. он писал как о самых срочных делах: «7) Хорошо, что САСШ разрешил ввоз нашего леса. Наша выдержка дала свои результаты. [...] 8) Договор с Италией - плюс. За ней потянется Германия. Кстати, как дело с германскими кредитами? 9) Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут»42.
И две недели спустя: «2) Нам остается еще I-P/2 месяца для экспорта хлеба: с конца октября (а может быть, и раньше) начнет поступать на рынок в массовом масштабе американский хлеб, против которого нам трудно будет устоять. Если за эти РЛ месяца не вывезем 130-150 мил. пудов хлеба, наше валютное положение может стать потом прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба»43.
В 1929-1931 гг. генсек продолжал давить на все советские учреждения, занимавшиеся экспортом. В 1930 г. раздались голоса, ратовавшие за изменение содержания внешней торговли. Так, проявляя озабоченность ростом инфляции, вызванным нехваткой товаров, глава Госбанка Г. Л. Пятаков направил Сталину записку, в которой он предлагал сократить экспорт продовольственных товаров и увеличить импорт хлопка и шерсти, чтобы стимулировать развитие текстильной промышленности44. Некоторые специалисты Наркомторга предлагали экспортировать меньше, но по более выгодным ценам. Сталин энергично выступил против подобных предложений. В июле 1930 г., находясь в отпуске в Сочи, он требовал от заменявшего его Молотова, чтобы тот решительно боролся с этими тенденциями: «[...] 2) Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба I-P/2 мил. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3-4 мил. пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов. Найдутся мудрецы, которые предложат подождать с вывозом, пока цены на хлеб на международном] рынке не подымутся “до высшей точки”. Таких мудецов немало в Наркомторге. Этих мудрецов надо гнать в шею,
29
ибо они тянут нас в капкан. Чтобы ждать, надо иметь валюта [ые] резервы. А у нас их нет. Чтобы ждать, надо иметь обеспеченные позиции на международном] хлебн[ом] рынке. А у нас нет уже там давно никаких позиций, - мы их только завоевываем теперь, пользуясь специфически благоприятными для нас условиями, создавшимися в данный момент. Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба»45.
Оказывая давление на свое окружение, Сталин стремился достичь поставленной им цели: занять прочные позиции на международном рынке и вытеснить конкурентов. Эта задача была частично достигнута: в 1928-1931 гг. Советский Союз действительно много экспортировал. Вывоз зерна, в 1928-1929 гг. равнявшийся нулю, в 1930 г. составил 15 % от его объема на мировом рынке. Экспорт леса, прекратившийся в момент революции, возобновился в 1927 г., чтобы четыре года спустя составить около 18 % от общего объема (напомним, что в 1913 г. доля России на этом рынке составляла 15 %). Принудительный экспорт, однако, усилил отрицательные последствия коллективизации. Изъятие хлеба достигло таких масштабов, что колхозы начали испытывать недостаток в семенных фондах. Такая политика в сочетании с плохим урожаем привела к страшному голоду 1933 г., унесшему около 6 млн жизней, в первую очередь на Украине, Северном Кавказе и в Казахстане46.
Экономические переговоры с крупнейшими западными странами напрямую контролировались Сталиным и Молотовым. Они следили за работой соответствующих комиссий, в состав которых входили, в зависимости от направления, Микоян, Литвинов, Розенгольц, иногда Орджоникидзе и Пятаков. Сталин считал допустимыми только такие торговые договоры, которые предусматривали бы массовый экспорт советского сырья. Весной 1930 г. генсек настаивал на необходимости заключить соглашение с Великобританией, и 16 апреля был подписан временный договор, открывший двери британского рынка перед советским экспортом47. 5 ноября Политбюро проголосовало за директиву, в которой предусматривалось активное укрепление советских экономических позиций в Англии, Италии и Германии48. В мае 1931 г. Сталин радовался «открывшимся перспективам по льготному размещению заказов в странах Европы», а в конце лета работал над новыми инструкциями в связи с готовящимися торговыми переговорами с США и Италией49.
Однако по мере углубления мирового экономического кризиса наращивание экспорта, к которому стремился Сталин, встречало на своем пути все больше и больше препятствий. Замедление международной торговли привело к возникновению систем преференций и протекционистских тарифов в западных странах. Советский Союз оставался за рамками этого процесса, грозившего существенно сокра
30
тить возможности для внешней торговли. Многие страны принимали постановления, ограничивавшие импорт из СССР. Проекты паневро-пейской экономической солидарности в случае их осуществления также представляли угрозу для советского экспорта. В 1932 г. он сократился на 20 %.
Развитие протекционизма в Германии и принятый на Оттавской конференции принцип «имперских преференций» в Великобритании оказали большое влияние на советскую внешнюю торговлю. В октябре 1932 г. Великобритания, из всех западных стран проводившая самую открытую экономическую политику по отношению к СССР (туда шло 27 % советского экспорта), расторгла англо-советское торговое соглашение. Это произошло в самый неудачный момент, когда СССР должен был начать выплачивать долг по займу, предоставленному главным образом Германией. На конец 1931 г. он составлял 1 400 млн рублей.
Необходимость выплачивать внешние долги и стремление сохранить определенный уровень экспорта заставляли Сталина и советское Политбюро искать выход из ситуации. Решение, найденное советским руководством, было одновременно самым простым и самым тяжелым для населения. В силу сложившейся ситуации встал вопрос о сокращении закупок за рубежом. Объемы советских закупок резко упали (с 1 105 млн руб. в 1931 г. до 787 млн руб. в 1932 г.)50. Это больно ударило по советской индустриализации, особенно сильно сказавшись на легкой промышленности и вызвав глобальную нехватку товаров народного потребления51. Наркомат внешней торговли и, главное, НКИД предлагали альтернативные решения. Дипломаты собирались разыграть карту многосторонних отношений, чтобы смягчить тем самым последствия экономического кризиса, обрушившегося на западные страны и не оставившего в стороне - что бы ни говорила об этом сталинская пропаганда - и советскую систему52.
Между реальностью и пропагандой: угроза войны
Вторым (впрочем, связанным с первым) источником беспокойства для Сталина была внешняя опасность. Идея «капиталистического окружения» и исходящей от него угрозы восходила ко временам Гражданской войны 1918-1921 гг. и иностранной интервенции под руководством Франции и Великобритании. В 1927 г., после характерного для НЭПа периода относительной разрядки, СССР вновь оказался в изоляции, в открыто враждебном окружении. Были разорваны дипломатические отношения с Англией, установленные тремя годами ранее, и наметилось обострение в отношениях с Фран
31
цией, правительство которой выслало советского полпреда в Париже X. Г. Раковского, знаменитого соратника Троцкого. В 1929-1930 гг. страх перед нападением извне достиг апогея. Речь шла о своего рода навязчивой идее, правда опирающейся на реальные факты. Дальневосточная граница СССР была ненадежной, и в 1929 г. там произошел ряд инцидентов. Но внимание Сталина было в неменьшей степени приковано к Западу. Он опасался возможных провокаций со стороны центральноевропейских союзниц Франции - Польши и Румынии - в условиях, когда вызванное коллективизацией недовольство крестьян заставляло сомневаться в надежности украинских рубежей53.
Используемая в качестве жупела угроза нападения на Советский Союз была при этом, разумеется, очень полезным орудием пропаганды. Она служила аргументом в борьбе с оппозицией, которая велась во имя единения общества перед лицом врагов-империалистов. Идея опасности, угрожающей «родине пролетариата», позволяла Сталину упрочить свою власть не только внутри страны, но и в Коминтерне, субординация которого по отношению к советскому руководству была официально закреплена решением, принятым 27 января 1931 г. Отныне с целью укрепления текущих связей между руководством Коминтерна и ЦК советские лидеры этой организации, Д. 3. Мануиль-ский и О. А. Пятницкий должны были присутствовать на всех заседаниях Политбюро54.
Политические расчеты Сталина опирались на реально существовавшие у него опасения. В письме Молотову от 1 сентября 1930 г. он говорил о происках со стороны Польши, старавшейся создать «блок балтийских... государств, имея в виду войну с СССР». Чтобы обеспечить возможность развернуть в случае войны 150-160 пехотных дивизий вдоль западной границы, он настаивал на немедленном увеличении военного бюджета55. В декабре 1930 г., во время процесса «промпартии», послужившего сигналом для проведения пропагандистской кампании против иностранного вмешательства, навязчивые идеи Сталина получили применение в политических целях. Инженеры, оказавшиеся на скамье подсудимых, обвинялись в подготовке путем промышленного саботажа вооруженного конфликта, поводом для которого якобы должен был послужить инцидент на советской границе, спровоцированный Румынией или Польшей. Видя в этом происки Франции и белоэмигрантов, Сталин писал председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому: «Если показания Рамзина получат подтверждение и конкретизацию в показаниях других обвиняемых (Гро-ман, Ларичев, Кондратьев и К° и т. д.), то это будет серьезным успехом ОГПУ, так как полученный таким образом материал мы сделаем в той или иной степени достоянием секций КИ и рабочих всех стран,
32
проведем широчайшую кампанию против интервенционистов и добьемся того, что парализуем, подорвем попытки к интервенции на ближайшие 1-2 года, что для нас немаловажно»56.
Таким образом, стремясь предупредить эту опасность, Сталин воспользовался одновременно фактом существования реальной военной силы и срежиссированными пропагандистскими и репрессивными кампаниями. Тем не менее защита советских рубежей лежала в первую очередь на плечах дипломатов.
Придавая большое значение внешней политике, генсек держался несколько в стороне от дипломатической практики. Как выйти из дипломатической изоляции, в которой оказался Советский Союз начиная с 1927 г.? К кому и в поисках чего обратиться? Ответы на эти вопросы предстояло искать Литвинову.
Заповедная территория Литвинова
В заявлении, опубликованном 25 июля 1930 г., Литвинов, только что назначенный наркомом иностранных дел, приводил три причины, которые должны были убедить Запад поддерживать мирные отношения с СССР57. Во-первых, приступив к выполнению первого пятилетнего плана, страна Советов убедительно доказала свое стремление к миру. Отныне внутреннее строительство было для нее важнее всего прочего. Во-вторых, Запад не мог продолжать пренебрегать своим восточным соседом, так как благодаря интенсивному развитию Советский Союз готовился вскоре стать важным игроком на международной арене. Наконец, в условиях экономического кризиса СССР мог сыграть роль спасательного круга для западной промышленности, и со стороны капиталистических стран было бы большой ошибкой не воспользоваться этим.
Дипломаты и внешнеэкономическая политика
С момента своего вступления в должность наркома Литвинов стремился обеспечить возглавляемому им наркомату институциональную роль в области внешней торговли. Так был создан специальный экономический отдел под руководством Б. Д. Розенблюма, и в каждом региональном отделе НКИД появилась должность ответственного за экономические связи с государствами данного региона. Эти специалисты находились в контакте с торговыми представителями, подчинявшимися Наркомату внешней торговли58.
Первой задачей Литвинова в этой области было, насколько возможно, подчинить экономику политике. Советская внешняя тор
33
говля могла послужить инструментом давления для достижения того, о чем мечтают дипломаты любой страны: мирных и гармоничных отношений со всеми иностранными государствами. Однако до прихода Литвинова это отнюдь не всегда было так. В 1930 г. США, Швейцария, Испания и страны Малой Антанты (Румыния, Чехословакия и Югославия) все еще не признавали Советский Союз, воспринимая его как источник опасности для западной цивилизации и ее ценностей. Кроме того, считалось, что советская дипломатия склонна резко менять свой курс, как свидетельствовали разрыв дипломатических отношений с Великобританией в 1927 г. и ухудшение отношений с Берлином в результате усиления Гитлера. Создавая собственный экономический отдел, Литвинов надеялся усилить влияние дипломатов, ратовавших за развитие обмена со странами, поддерживающими нормальные отношения с СССР, и сталкивавшихся на этой почве с интересами Наркомата внешней торговли, который, заботясь исключительно о развитии экономических связей, был готов вести дела, не думая о политической выгоде. Эта часто возникавшая проблема в значительной мере отравляла отношения между двумя наркоматами.
Еще в 1928 г. Литвинов выражал сожаление по этому поводу, говоря об отношениях с США: «Установление и развитие торговых отношений, прежде всего прямых торговых обменов, с любой страной существенно уменьшают, а возможно, и сводят к минимуму шансы на признание СССР этим государством... Я лично уверен в том, что наши шансы на признание со стороны Соединенных Штатов Америки были бы сегодня больше, если бы наши торговые отношения не были бы развиты больше, чем с любой другой страной... Наркомин-дел уже давно отстаивает эту точку зрения, неизменно противопоставляя ее стремлению Наркомвнешторга расширить торговые отношения за счет не признавших нас стран...»59
Арбитром в таких случаях чаще всего выступало Политбюро, которое поддерживало то один, то другой наркомат. В 1934 г., стремясь расширить советское влияние в Прибалтике, Литвинов упрекал Ро-зенгольца в том, что тот, со своей стороны, не делает ни малейших усилий в этом направлении под предлогом отсутствия экономической выгоды60. Литвинова поддержало Политбюро. В середине 1930-х гг. нарком иностранных дел и его заместители пытались добиться переориентации советской торговли с Германии на Францию, стремясь таким образом склонить весы на сторону политики, проводимой НКИД: «Мы, НКИД, являемся сторонниками этого соглашения, так как оно несомненно повлияет в хорошую сторону на наши политические отношения с Францией, а с другой стороны, в международном масштабе принесет нам пользу с торгово-политической
34
точки зрения... Не удастся убедить т. Судьина в целесообразности принять нынешнее предложение французов, то придется поставить этот вопрос перед правительством от имени НКИД в споре с НКВТ. Я думаю, однако, что удастся договориться с НКВТ и внести в правительство общее предложение»61.
Проблема заключалась в том, что отношения с Берлином были экономически выгодными, тогда как на связях с Парижем, с трудом установленных, отрицательно сказывался неурегулированный вощ ос о погашении царских долгов. На этот раз верх одержал Наркомат внешней торговли62.
В феврале 1936 г. Литвинову все еще не удавалось добиться того, к чему он упорно стремился вот уже шесть лет, - параллельного ведения торговых и политических переговоров: «Тов. Розенгольц не хочет понимать, что даже в капиталистических странах невозможно полностью отделить экономику от политики, а тем более в Советском Союзе при монополии внешней торговли. Он и в Москве старается, насколько он может, игнорировать НКИД...»63
Параллельно дипломаты уделяли все больше внимания вопросам многосторонней экономической дипломатии. Кризис 1929 г. и напряженная конкуренция привели к тому, что западные страны стали очень чувствительны к массовому экспорту, которым занимался Советский Союз в рамках первого пятилетнего плана. Обвиняя своего восточного соседа в ценовом демпинге и использовании принудительного труда, они воспользовались этим как предлогом, чтобы прибегнуть к протекционистским мерам в отношении советского экспорта в Европу и Соединенные Штаты64. В качестве ответного шага Литвинов, не забывая и о развитии двухсторонних отношений, предложил оригинальные решения в области активной многосторонней политики. Ему удалось убедить Сталина и других членов Политбюро в необходимости систематически участвовать в экономических встречах и различных международных комитетах, занимавшихся поисками выхода из кризиса, и в частности пытавшихся решить проблему стремительного падения цен на зерно и лес, вызванного их перепроизводством. Несмотря на то что советское руководство с предубеждением относилось к идее конструктивного участия в заседаниях «капиталистов», дипломаты Литвинова при поддержке специалистов по внешней торговле добились, с одной стороны, от сталинской верхушки, а с другой - от западных организаторов права участвовать в деятельности многих подобных организаций.
С мая 1931 г. советская делегация присутствовала на заседаниях комиссии, обсуждавшей перспективы создания Европейского союза65. Представители СССР, в частности, предложили заключить пакт об
35
экономическом ненападении. Хотя этот договор так и остался на бумаге, он позволил дипломатам обратить внимание западного общественного мнения на скромную роль, отводимую советским поставкам, и потребовать для своей страны достойного места в международной торговле. В качестве аргумента они упоминали размеры Советского Союза, «занимающего одну шестую часть суши», и его статус наследника Российской империи66. Представители Москвы не были намерены молча терпеть введение льготных европейских тарифов и в этом вопросе также использовали географические и исторические аргументы. Советская делегация выразила свое удивление по поводу того, что СССР держат в стороне от дискуссий на эту тему, в то время как он «является европейской страной, экспортирующей аграрные продукты»67. Литвинов направил генеральному секретарю Лиги Наций письмо, разъясняя, что Советский Союз «занимает 45 % территории одной только Европы»68.
Таким образом, советские представители приняли участие в ряде экономических конференций, в частности в Риме в марте 1931 г. и в Лондоне в июне 1933 г. Советский Союз сталкивался с теми же проблемами, что и все экспортеры зерна. Сталин и Молотов отрицательно относились к идее общего соглашения, которое установило бы квоты на экспорт и способствовало бы тем самым повышению цен на зерно, как предлагалось в проектах некоторых западных участников, прежде всего британских доминионов (эти предложения с интересом рассматривали эксперты по экономическим вопросам в наркоматах внешней торговли, сельского хозяйства и иностранных дел)69. В то же время они не выступали против более узких соглашений, особенно если последние обещали принести кредиты и открыть новые перспективы для экспорта. Что касается торговли зерном, то расположенный в Риме Международный институт сельского хозяйства (в состав которого Советский Союз был согласен войти) предлагал ввести систему краткосрочных кредитов, которые выдавались бы под запасы зерна, позволяя лучше распределять поставки зерна на протяжении всего года и способствуя ликвидации «заторов», возникших на мировом рынке70. В июле 1932 г. строились планы использования иностранных (в первую очередь английских) кредитов, заблокированных в Германии, одновременно для оплаты советского экспорта в другие страны и для погашения долгов71. Обсуждались также возможные соглашения между экспортерами с целью распределения рынков сбыта. Именно так обстояло дело на конференции по производству и торговле лесом, проходившей в июне 1932 г. в Вене, где советская делегация постаралась провести конкретные и эффективные переговоры со скандинавскими и средиземноморскими странами72.
36
Интерес к экономике, однако, был не единственной особенностью многосторонней дипломатии Литвинова.
Новая мода в дипломатии
На Западе растущая угроза фашизма и деятельность Лиги Наций способствовали возникновению особого направления в дипломатии, впоследствии пренебрежительно прозванного «пактоманией». Этот подход, инициаторами и главными приверженцами которого были страны, вышедшие победительницами из Первой мировой войны, опирался на развивающееся международное право и тексты мирных договоров. Он предполагал широкое использование принципа арбитража, попытки достичь соглашений в области разоружения и подписание региональных договоров о взаимопомощи, целью которых в идеале было создать систему коллективной безопасности. Некоторые представители этого направления развивали новую идею политической и экономической солидарности в масштабах Европы.
В 1920-е гг. советские руководители официально обличали подобные инициативы, противопоставляя им призывы ко всеобщему разоружению и борьбе с империализмом - настоящим виновником войн. Такому же осуждению подвергалась и Лига Наций. Тем не менее Советский Союз не оставался полностью в стороне от дипломатических игр: после окончания Гражданской войны он приблизился к лагерю так называемых ревизионистов, лидерами которых были Германия и Италия, недовольные условиями мирных договоров и упорно добивавшиеся их пересмотра. Договор с Германией, подписанный в 1922 г. в Рапалло и закрепивший сближение между двумя «париями» Версальской системы, в значительной мере помог молодой Советской республике выйти из состояния полной изоляции. В годы НЭПа деятельность советских дипломатов уже не ограничивалась развитием двухсторонних отношений со странами, оспаривавшими существующий международный порядок (в частности, Германией, Италией и Турцией). После того как в 1920 г. героическое сопротивление Польши привело к краху надежд на быстрый экспорт революции, на повестку дня встал вопрос о том, чтобы обеспечить мирное сосуществование с не торопившимся исчезать капиталистическим окружением73. Дипломатическое признание СССР Францией и Англией в 1924 г. представляет собой один из эпизодов поиска условий для мирного сосуществования.
Под влиянием Литвинова и вопреки изначально отрицательному отношению сталинской верхушки, это стремление приняло более отчетливые формы: в 1928 г. нарком иностранных дел решился последовать за западной дипломатической модой, с тем чтобы создать
37
более конструктивный и внушающий доверие образ СССР и, предприняв ряд конкретных действий, склонить на свою сторону общественное мнение и правительственные круги западных стран.
Для этого Литвинов и его коллеги решили порвать с преобладавшим до сих пор строго географическим принципом организации НКИД. В 1920-е гг. годы западным направлением занимался ряд политических отделов, каждый из которых отвечал за определенный географический сектор: Скандинавию, Прибалтику, Центральную Европу, Балканы, англосаксонские, романские страны. Такая организация способствовала строго двухстороннему принципу развития отношений. Единственной общей структурой была постоянная комиссия, которая отвечала за вопросы разоружения и готовила указания для советской делегации, ежегодно ездившей в Женеву. Эта комиссия, однако, действовала под эгидой Генштаба Красной армии, а не НКИД74. Таким образом, создание в октябре 1931 г. отдела общих международных вопросов во главе с Б. Е. Штейном было инновацией для советской дипломатии75. Область компетенции отдела была очерчена очень широко. Как указывалось в инструкции, он ведал: «а) политическими вопросами международного характера, охватывающими большое количество стран (как, например, разоружение - ненападение - проблемы безопасности и военных союзов, международные долги, репарации и т. п.; б) международными объединениями политического характера (как, например, Лига Наций - Пан-Европа и т. д.); в) международными союзами, вопросами участия СССР в международных конференциях и съездах, поскольку таковое имеет или приобретает преимущественно политический характер»76.
Создание этого отдела отражало стремление дипломатов более решительно действовать на женевской сцене, которая в те годы стояла в центре внимания западной общественности, больше всего боявшейся повторения ужасов Первой мировой войны. Кроме того, это решение соответствовало личной логике Литвинова, чьи концепции и практики несколько отличались от принятых в советской внешней политике догм.
Взгляды Литвинова диктовали отход от официально принятого в советской дипломатии изоляционизма, который подразумевал отказ участвовать в каких-либо политических или военных союзах и основывался на идее двух типов войн: межимпериалистических, которые могли пойти на благо революции, и антисоветских, которые необходимо было предотвращать. Из изоляционистской догмы постепенно вырастала идея «неделимого мира», впервые высказанная Литвиновым в декабре 1928 г. Заявив тогда, что СССР полностью сосредоточен на вопросах внутреннего развития и потому отказывается участвовать в каких-либо политических и военных союзах, он подчеркнул,
38
что советское правительство вынуждено внимательно следить за международной ситуацией, так как конфликт в любом уголке земного шара может привести к мировой войне и, даже если СССР не будет в нее втянут, война нанесет большой урон его строительству77.
Концепция «неделимого мира» подталкивала Литвинова к тому, чтобы поставить под вопрос другую догму, характерную для 1920-х гг.: поддержку ревизионистского лагеря проигравших войну и их призывов к разоружению. В действительности среди стран-победительниц было гораздо больше держав, заинтересованных в сохранении мира путем мер коллективной безопасности. Прежде всего речь шла о Франции. Одним из робких шагов в этом направлении стало в 1928 г. подписание Советским Союзом по инициативе Литвинова пакта Бриана-Келлога. Следующим шагом можно считать его заявление о том, что он «лично безусловно за участие» в Европейской комиссии, идея создания которой восходит к предложенному Брианом проекту Европейской федерации. Такая позиция Литвинова способствовала началу переговоров с Францией весной 1931 года78.
В данном отношении приоритеты Политбюро и Литвинова, по-видимому, несколько различались. Для Сталина и Молотова, стремившихся заручиться временными гарантиями мира и безопасности на своих рубежах, главным было подписать пакт о ненападении с Польшей, и переговоры с ее покровительницей Францией должны были этому способствовать79. У Литвинова, который, не будучи одержим страхом войны с западными соседями, отнюдь не доверял Варшаве, был иной приоритет. Главным ему казалось заключить договор с Францией80. Эти два пакта о ненападении, а также аналогичные договоры с государствами-лимитрофами были, в конце концов, подписаны в июле и ноябре 1932 г. Дипломатическая практика Литвинова неуловимо меняла заложенные в 1920-е гг. основы советской внешней политики.
Успех
Сильнее всего влияние Литвинова на советский дипломатический стиль этих лет проявилось в таких проектах, как определение агрессора, которое нарком предложил вниманию конференции по разоружению в феврале 1933 г. Речь шла о том, чтобы, дав ясное, основанное на объективных критериях определение понятию агрессии, усилить значение ранее подписанных договоров и избежать опасности того, что оценка агрессора будет зависеть от субъективного мнения той или иной международной организации. Литвинов и юристы его наркомата работали над этой конвенцией с декабря
39
1932 г. Она, таким образом, не была продиктована приходом к власти в Германии Гитлера, ставшего канцлером 30 января 1933 г. Новизна проекта полностью ускользнула от внимания сталинской верхушки: Политбюро завизировало то, что Литвинов представил в качестве нового юридического орудия дипломатической пропаганды в духе деклараций о разоружении. В действительности же мы имеем дело с первым официальным отклонением от советского проревизионист-ского курса, так как эта юридическая мера была нацелена на укрепление коллективной безопасности и гарантию территориального статус-кво81.
Зато необычный характер советского проекта не ускользнул от внимания западных сторонников Лиги Наций. Греческий представитель в Лиге, влиятельный правовед Николас Политис, выразил благодарность Советскому Союзу за этот «необычайно привлекательный» текст82. Впервые советское предложение обсуждалось и использовалось на международной конференции. К концу мая ясное и точное определение агрессии, опиравшееся на проект Литвинова, было выработано и одобрено Францией. Воспользовавшись этим успехом, в июне 1933 г. на экономической конференции в Лондоне Литвинов заново определил условия пактов о ненападении с министрами иностранных дел восточноевропейских стран, обеспокоенных проектами нацистской экспансии, и даже добился вхождения государств Малой Антанты в эту систему региональных соглашений83. Подписание с Бухарестом договора, в одном из пунктов которого говорилось о нерушимости границ, означало косвенное признание потери Бессарабии. Сталин, который, как и большинство советских руководителей, до сих пор упорно отрицал возможность такого признания, поздравил наркома с подписанием Лондонского протокола, поскольку успех, обеспеченный политикой Литвинова, казался ему важнее прочих соображений84.
Престиж, принесенный участием в этом проекте, пришелся как нельзя кстати в условиях, когда уязвимость СССР была очевидной. Весной и летом 1933 г. вся страна страдала от недорода, а Украина, Казахстан и Кавказ были охвачены страшным голодом. Германский посол Г. фон Дирксен писал в Берлин: «Россия снимает в настоящее время войска со своей западной границы (Польша). Только небольшая часть этих войск была отправлена на Дальний Восток, все же остальные силы были направлены внутрь страны из-за опасения волнений на почве продовольственных затруднений»85.
На открытии сессии Центрального Исполнительного Комитета СССР 28 декабря 1933 г. Молотов особо отметил заслуги Литвинова. Упомянув Лондонскую конвенцию об определении агрессии, он заявил: «Эти успехи советской дипломатии неразрывно связа
40
ны с именем т. Литвинова, заслуги которого широко известны, но здесь мы должны их особенно подчеркнуть. Уверен, что вся сессия будет приветствовать предложение, чтобы т. Литвинов выступил здесь с более подробным сообщением по вопросам международной политики»86.
С 1929 г. нарком иностранных дел больше не делал специального доклада на сессиях ЦИК СССР. Выступление Литвинова 29 декабря 1933 г. свидетельствовало о значении, которое придавалось его действиям. Его избрание в ЦК на XVII съезде партии в начале 1934 г. должно было обеспечить ему более крепкую политическую опору87.
Престиж, которого удалось добиться Литвинову и его дипломатам в конце 1933 г., был обусловлен особой международной конъюнктурой. Франция к тому моменту решила сблизиться с СССР. В декабре 1933 г. свои отношения с «родиной пролетариата» наконец нормализовали Соединенные Штаты. Лига Наций была готова принять СССР в свой состав. Отныне проблему представляли только Германия, оказавшаяся под властью Гитлера, и Япония, ведущая агрессивную милитаристскую политику. Подобные достижения объяснялись в том числе внутренней слабостью Советского Союза, осознание которой заставляло сталинское руководство стремиться к компромиссам. Следует, однако, еще рассмотреть человеческий фактор. В конечном счете этот успех был делом рук дипломатов.
Примечания
1 Цит. по фр. изд.: Dmitrievsky S. Dans les coulisses du Kremlin. Paris, 1933. P. 182-207. К этому мнению присоединяется и А. Г. Бармин: Barmine A. Vingt ans au service de 1’URSS. Paris: Albin Michel, 1939. P. 247.
2 По свидетельству Б. Г. Бажанова, бывшего секретаря Политбюро. См.: Bajanov В. Avec Staline dans le Kremlin. Paris, 1930. P. 247.
3 СССР всегда отрицательно относился к Лиге Наций. Ср.: XV Съезд ВКП(б). М., 1928. С. 916-924.
4 См.: Последняя служебная записка Г. В. Чичерина // Источник. 1995. № 6. С. 100; Dirksen Н., von. Moscow, Tokyo, London, Twenty Years of German Foreign Policy. London: Hutchinson and Co., 1951. P. 127; Протоколы ПБ, 1930 г.// РГАСПИ. Ф. 17. On. 3. Д. 771-808; Переписка между Л. М. Караха-ном и И. В. Сталиным// Там же. Ф. 558. Оп. И. Д. 745.
5 Последняя служебная записка Г. В. Чичерина. С. 100.
6 Письмо сэра Э. Ови А. Гендерсону, Москва, 28 июля 1930 г. // DBFP. 1919-1939. Second series. Vol. VII. Р. 144.
7 В конце концов, наркомом был назначен Литвинов, и это письмо не было отправлено: Последняя служебная записка Г. В. Чичерина. С. 100.
8 О слухах по поводу назначения Литвинова рассказывают итальянский посол В. Черрути, имевший хорошие связи с советским дипкорпусом, и британ
41
ский посол сэр Э. Ови. См.: Haslam J. Soviet Foreign Policy, 1930-1933. The Impact of the Depression. London: Macmillan, 1983. P. 14.
9 Пакт был подписан в Париже 27 августа 1928 г. представителями 15 стран. См.: Bariety J. Le «pacte Briand-Kellog de renonciation a la guerre» de 1928 // Mouvements et initiatives de paix dans la politique internationale, 1867-1928. Berne, 1987. P. 355. 29 декабря 1928 г. СССР предложил соседним государствам подписать отдельное соглашение, получившее название «протокол Литвинова». Этот протокол был ратифицирован СССР, Польшей, Румынией, Латвией и Эстонией.
10 Об отрицательном отношении Коминтерна см.: Stoecker W. La ratification du pacte Kellog et les partis communistes // La Correspondance internationale. 1929. №11; Idem. A propos de la ratification du protocole Litvinov // La Correspondance internationale. 1929. № 21.
11 Staline J. Deux bilans. Analyse du plan quinquennal. Rapport du CC au XVIeme Congres du PCUS le 27 juin 1930. Paris, 1930. P. 14, 17. См. публикацию К. E. Ворошилова: Звезда. 1928. 21 сент.
12 См. доклад А. И. Рыкова на 5-м съезде Советов 20 мая 1929 г.: Soviet Documents on Foreign Policy / ed. J. Degras. London, 1952. Vol. II. P. 364.
13 Решения ПБ. Особые папки №1-11 // РГАСПИ. Ф. 17. On. 162. Д. 9.
14 Советские войска под командованием В. К. Блюхера провели ряд успешных операций по защите КВЖД. См.: Haslam J. Soviet Foreign Policy. P. 81.
15 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. 1925-1936 гг.: Сб. документов / сост. Л. Кошелева, В. Лельчук и др. М.: Россия молодая, 1995. С. 157.
16 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 160.
17 Там же. С. 167.
18 «Прочти речь Литвинова на сессии ЦИКа, - она довольно недурная» (Там же. С. 170).
19 Там же. С. 155.
20 Б. Г. Бажанов говорил, что Литвинов был незаменим в том, что касалось «вождения за нос буржуазного Запада»: Bajanov В. Avec Staline dans le Kremlin. P. 174. С. В. Дмитриевский называл Литвинова «первоклассным революционным дельцом»: Dmitrievsky S. Dans les coulisses du Kremlin. P. 200.
21 Литвинов вместе с Ворошиловым, Сталиным, Менжинским и наркомом юстиции Крыленко вошел в состав комиссии, которой было поручено использовать показания «саботажников» на тему интервенции. Кроме того, он возглавил другую комиссию, следившую за ходом процесса. См.: Особые папки № 13 и 16, 25 октября и 25 ноября 1930 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9.
22 В 1930 г. Сталин писал Молотову: «Откуда еще брать крупных людей, если не из РКИ?». А. П. Розенгольц был заместителем наркома РКИ СССР, а затем возглавлял Наркомат внешней и внутренней торговли. См.: Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 205.
23 Цит. по фр. изд.: Trotsky L. CEuvres. Decembre 1936 - fevrier 1937. Paris: EDI, 1982. Троцкий не любил Литвинова, и его описание отношений между Сталиным и Литвиновым кажется достаточно точным и, во всяком случае, не приукрашивающим последнего. Не противоречит ему и свидетельство С. В. Дмитриевского, который характеризует Литвинова как индивидуалиста, уравновешенного человека, «ни святого, ни бандита» и подчеркивает, что нарком никогда не был «сталинцем», несмотря на всю пользу, которую он принес Сталину своей службой: Dmitrievsky S. Dans les coulisses du Kremlin. P. 200-207.
42
24 Интервью Т. М. Литвиновой X. Филлипсу, март 1981г.: Phillips Н. Between the Revolution and the West. A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder, 1992. P. 109.
25 Fischer L. Men and Politics. An Autobiography. New York, 1941. P.130. Густав Хильгер приводит другие примеры: Hilger G., Meyer A. The Incompatible Allies. A Memoir-History of German-Soviet Relations 1918-1941. New York: Macmillan, 1953. P. 112.
26 Решение ПБ, 30 декабря 1930 г. // Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. документов / под ред. О. В. Хлевнюка, А. В. Квашонкина, Л. П. Кошелев »й, Л. А. Роговой. М., 1995. С. 180; Les sources archivistiques des organes dirigeants du PC (b) R // Communisme. 1995. № 42/43/44. P. 24.
27 Таблица составлена по результатам анализа журналов посещений Сталина. См.: Исторический архив. 1994. №6. С. 27-44; 1995. №2. С. 129-200; №3. С. 120-177; №4. С. 16-73.
28 Протокол №48 заседания ПБ, 16 апреля 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 986.
29 Коллекция шифровок, полученных Сталиным // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 214. Л. 18, 35, 49.
30 Письмо М. М. Литвинова А. И. Стецкому, 1 апреля 1931г. (копия И. В. Сталину и П. П. Постышеву) // АВП РФ. Ф. 05. Оп. И. П. 73. Д. 15.
31 Документы 4-й секции Генштаба // РГВА. Ф. 37977. Оп. 5. Д. 335. Л. 168, 311.
32 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 26 апреля 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
33 Протокол №7 ПБ, 26 мая 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16.
34 Информационная сводка № 1, 5 апреля, 5 мая 1934 г. и т. д. // АВП РФ.
35 Сталин И. В. Сочинения. Т. 13. М., 1953. С. 38-39. Тема отставания России, широко присутствовавшая в российской марксистской и революционной мысли XIX в., вновь вышла на передний план в начале 1930-х гг.
36 Сталин И. В. Сочинения. Т.Н. М., 1949. С. 251.
37 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову; Переписка между И. В. Сталиным и Л. М. Кагановичем // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И.
38 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 245.
39 Об эволюции и радикализации позиций Коминтерна в 1928-1929 гг. см.: Wolikow S. Aux origines de la galaxie communiste: 1’Internationale // Le Siecle des communismes / dir. M. Dreyfus et al. Paris: Editions de 1’Atelier, 2000. P. 207-210.
40 Цит. по фр. изд.: Rapport de Kuusinen lors de la Хеше session du Comite executif de I’lnternationale communiste le 3 juillet 1929 // La Correspondance internationale. 1929. №71. P. 971.
41 Цит. по фр. изд.: La lutte de I’lnternationale communiste contre le danger de guerre // La Correspondance internationale. 1929. № 39. P. 555.
42 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 194.
43 Там же. С. 198. Выделено Сталиным. Необходимо напомнить, что временная пауза в коллективизации, объявленная Сталиным в марте 1930 г., была призвана обеспечить поступление будущего урожая в условиях открытой войны между руководством партии и крестьянами.
44 Там же. С. 179.
43
45 Там же. С. 203-204. Курсивом выделены слова, подчеркнутые в тексте письма Сталиным. А. И. Микоян возглавлял Наркомат торговли.
46 Блюм А. Родиться, жить и умереть в СССР. М.: Новое издательство, 2005. С. 71.
47 Протоколы №117, 122 ПБ, 15 февраля, 5 апреля 1930 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 776, 781; Письмо М. М. Литвинова полномочному представителю в Великобритании с директивами Политбюро от 17 февраля 1930 г. и меморандум СНК СССР от 8 апреля 1930 г. // Документы внешней политики СССР (далее - ДВП СССР). М., 1967. Т. 13. С. 92, 196.
48 Протокол №14. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9.
49 Доклад о закупках за рубежом на 1931 г. - Протокол №36, 5 мая 1931 г. Особая папка; Протоколы № 57, 58, 60, 20 и 25 августа, 5 сентября 1931 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10.
50 Dohan М. R. The Economic Origins of Soviet Autarky, 1927/28-1934 // Slavic Review. 1976. December. P. 627.
51 Nove A. An Economic History of the USSR. London: Penguin, 1989. P. 203; Dohan M. R. The Economic Origins of Soviet Autarky. P. 625-631.
52 Girault R. Reflexions sur la politique exterieure de Staline devant la crise economique mondiale // L’Union sovietique dans les relations internationales / dir. F. Conte. Paris: Economica, 1982. P. 47-58.
53 О существовании политических оппозиционных групп на Украине см.: Werth N., Moullec G. Rapports secrets sovietiques, 1921-1991. Paris: Gallimard, 1994. P. 492; Nahaylo B., Swoboda V. Apres 1’Union sovietique, les peuples de 1’espace post-sovietique. Paris: PUF, 1994. P. 66-72.
54 Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 178.
55 Письма И. В. Сталина В. М. Молотову. С. 209.
56 Там же. С. 187-188.
57 Заявление М. М. Литвинова иностранным корреспондентам, 25 июля 1930 г.// ДВП СССР. Т. 13. С. 424.
58 Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1932. С. 78.
59 Цит. по фр. изд: Suisse Russie, 1813-1955, contacts et ruptures / dir. P. Haupt. Berne, 1994. Doc. 62.
60 Письма M. M. Литвинова И. В. Сталину, 13 мая и 21 июня 1934 г. // АВПРФ. Ф.05. Оп. 14. Д. 103, 117.
61 Письмо Н. Н. Крестинского В. П. Потемкину, 4 октября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
62 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 19 ноября 1935 г.; Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, И декабря 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148; Письмо Н. Н. Крестинского И. В. Сталину, 13 октября 1935 г.; Письмо Н. Н. Крестинского И. М. Майскому, 19 октября 1935 г. // Там же. П. 48. Д. 7.
63 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 15 февраля 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
64 3 октября 1930 г. во Франции были приняты протекционистские декреты, направленные против СССР. Эти меры, ограничивавшие импорт зерна и запрещавшие ввоз пеньки и леса, были отменены весной 1931 г. с началом советско-французских переговоров.
65 Созданной в сентябре 1930 г. Европейской комиссии было поручено рассмотреть федеральный проект Европейского союза, предложенный А. Брианом
44
с трибуны Лиги Наций 5 сентября 1929 г. и более подробно освещенный им в меморандуме 1930 г. К 1931г. от первоначальных идей Бриана осталась лишь экономическая составляющая, и Европейская комиссия посвятила свою работу поиску выхода из кризиса путем создания системы европейской экономической солидарности. См.: Le plan Briand d’Union federale europeenne / dir. A. Fleury. Berne: Peter Lang, 1998.
66 Беседа Б. E. Штейна в Женеве, 2 апреля 1931 г. // АВП РФ. Ф. 0415. Оп. 8. П. 5. Д. 4; Директивы ПБ, 10 мая 1931г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 10; Речь Г. Л. Сокольникова, 2 ноября 1931 г.; Протокол специального комитета по подготовке пакта об экономическом ненападении // Archives SDN. luD/ 32507/31362.
67 Записка советской делегации по вопросу о режиме преференций - Аграрная конференция в Риме, март 1931г. // АВП РФ. Ф. 0415. Оп. 8. П. 5. Д. 9.
68 Перевод с фр. оригинала: Письмо М. М. Литвинова Генеральному секретарю Лиги Наций, 6 февраля 1931г. // АВП РФ. Ф. 0415. Оп. 2. П. 24. Д. 6.
69 Британские доминионы положительно относились к идее имперских преференций в отношении многих видов продукции. Что касается зерна, то здесь они высказывались за подписание соглашения между крупнейшими мировыми экспортерами, так как английский рынок был неспособен поглотить их продукцию. Кроме того, они предлагали прекратить расширение посевных площадей и создать международную контрольную комиссию, которая занималась бы выработкой экспортных квот, ценовой политики и распределением рынков. См.: Запись А. А. Кисина о беседе с представителями доминионов, 31 марта 1931 г.// АВП РФ. Ф.0415. Оп. 8. П. 5. Д. 9.
70 Директивы советской делегации - Международная конференция по зерну: Протокол №29. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 9.
71 Протокол № 109, 23 июля 1932 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 13.
72 Проект резолюции о политических и торговых целях НКВТ в связи с усилением мирового экономического кризиса: Протокол № 79, 8 декабря 1931г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. И; Выписка из протокола № 8 заседания Коллегии Наркоминдела, 20 марта 1932 г. // АВП РФ. Ф.0415. Оп. 9. П. 7. Д. 5; Выступление советского делегата на международной конференции по лесу, Вена, 9-11 июня 1932 г. // Archives SDN. 10D/ 36973/32232.
73 О возникновении и использовании понятия «мирного сосуществования» в Советской России в 1920-е гг. см.: Carr Е. Н. Foundations of a Planned Economy, 1926-1929. London: Macmillan, 1976. Vol. 3. Pt. 1. P. 3-5.
74 Зубок В., Кокошин А. Упущенные возможности 1932 года? // Международная жизнь. 1989. Янв. С. 124.
75 Проект создания отдела общих международных вопросов, 13 октября 1931г. // АВП РФ. Ф.0415. Оп. 8. П. 6. Д. 25. В сентябре 1934 г., в момент вступления СССР в Лигу Наций, этот отдел был трансформирован в отдел Лиги Наций.
76 Проект создания отдела общих международных вопросов.
77 Доклад М. М. Литвинова ЦК, 10 декабря 1928 г. Цит. по: Soviet Documents on Foreign Policy. Vol. 2. P. 342.
78 Письмо M. M. Литвинова Д. И. Курскому, 30 января 1931г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. И. П. 59. Д. 15.
45
79 10 сентября 1931 г. Сталин и Молотов попросили Литвинова и его заместителя Стомонякова подготовить подробный доклад о польских намерениях. 1 декабря эти четыре руководителя вошли в состав комиссии, которой было поручено заниматься вопросом советско-польских отношений: Протоколы №61, 10 сентября 1931 г., 63, 20 сентября 1931 г., 68, 10 октября 1931 г., 78, 1 декабря 1931г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. И.
80 Протоколы №66, 30 сентября 1931г., 74, 15 ноября 1931г. Особая папка// РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. И.
81 Письмо М. М. Литвинова ПБ, 25 января 1933 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. И.
82 Davies К. W. The Soviets at Geneva. The USSR and the League of Nations, 1919-1933. Chambery, 1934. P. 185.
83 В меморандуме Гутенберга, представленном 17 июня на Лондонской экономической конференции, открыто говорилось о планах немецкой колонизации южных районов Советского Союза и Центральной Европы. Эти сведения были затем опровергнуты Гитлером. В июле Польша, Румыния, Эстония, Латвия, Турция, Персия и Афганистан подписали Лондонские соглашения с СССР. Два отдельных договора фиксировали участие Малой Антанты и Литвы, так как Польша не захотела брать на себя обязательства в отношении этих стран из-за территориальных споров по поводу Вильнюса и Тешина.
84 По словам Льюиса Фишера, Литвинов уже в 1920-е гг. выступал за решение спора с Румынией путем отказа от территориальных претензий на Бессарабию: Fischer L. Men and Politics. P. 135.
85 Документ, перехваченный разведывательной службой под руководством Я. К. Берзина и направленный К. Е. Ворошилову и А. X. Артузову, 4 сентября 1933 г. Цит. по: Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922-1933. Неизвестные документы / под ред. Ю. Дьякова, Т. Бушуевой. М., 1992. С. 332.
86 Речь В. М. Молотова, 28 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. М., 1970. С. 779.
87 См. об этих выборах: Известия ЦК КПСС. 1989. №7. С. 114-117.
Глава 2
НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНЫЕ ДИПЛОМАТЫ
Советских дипломатов высокого ранга было относительно немного по сравнению, к примеру, с французским дипломатическим корпусом1. В середине 1930-х гг. их число не достигало трехсот. В смокингах на официальных церемониях и в костюмах-тройках в обычные дни - они казались в большей степени дипломатами, чем революционерами, скорее западными людьми, чем советскими2. Костюм, который они надели, придя работать в Наркоминдел, несомненно, существенно повлиял на формирование их идентичности. Тем не менее он не настолько плотно прилегал к их коже, чтобы полностью стереть всякую печать индивидуальности и помешать им использовать на службе как в самом СССР, так и за границей предшествующий жизненный опыт. Работая в дипломатическом аппарате, который сохранил многие структурные черты и практики традиционной администрации, они, тем не менее, были теснейшим образом связаны с советской политической культурой и советским образом жизни. Эти замечания верны в отношении как старого большевика Литвинова, так и его более или менее молодых коллег.
Портрет «крокодила»
«Толстый морщинистый дипломат, похожий на богатого торговца алмазами из Антверпена или банкира из Сити, состоящего в явном родстве с Ротшильдами... уснувший под бременем своих знаний, возле крошечного светильника мысли, едва теплящегося перед его сейфом», -такой нелестный портрет Литвинова через месяц после его отставки нарисовал Виктор Серж, революционер и оппонент Сталина. Литвинов, однако, начинал свой политический путь как пламенный большевик, в рядах бойцов пролетарской революции боровшийся с царским гнетом. Тот же Виктор Серж так описывал портрет Литвинова, имевшийся у царской полиции в 1901 г.: «Сильная квадратная голова, усы, рубашка с вышитым воротом, решительное лицо»3. Возраст и изме
47
нившийся статус (глава дипломатии вместо революционера-подпольщика) являются, несомненно, важнейшими факторами, объясняющими физическую и психологическую эволюцию Литвинова. Тем не менее некоторые черты характера и опыт, наложивший отпечаток на его жизнь, придают определенную цельность этому персонажу
Революционер, радикал, авантюрист
Литвинов (настоящее имя Меер-Генох Моисеевич Валлах) родился 4 июля 1876 г. в семье еврейского торговца из Белостока, польского городка, расположенного на границах Российской империи. Детство его прошло в еврейской общине, жившей в гетто в эпоху воинствующего антисемитизма. После окончания школы он сделал все, чтобы покинуть эту среду, веру которой не разделял. В 17 лет поступил вольноопределяющимся на военную службу, пойдя тем самым на радикальный разрыв со своими корнями, как географическими (поступление в гарнизон означало отъезд из родного города), так и культурными, поскольку в российской армии было мало евреев. Таким образом, Литвинов погрузился в мир, где господствовали русский язык и русская культура. Более того, когда для него пришло время сделать выбор в пользу политической деятельности, он стал членом РСДРП, а не Бунда. Тем не менее он не мог полностью избавиться от своих корней. Литвинов сохранил сильный акцент в русском, который давался ему труднее, чем немецкий язык. Уже в бытность свою дипломатом на Западе он нередко становился мишенью антисемитов, которые пытались выведать его настоящую фамилию (в качестве одной из версий звучало «Финкенштейн»)4.
В условиях царившего тогда антисемитизма одних еврейских корней было достаточно, чтобы открыть юному Литвинову глаза на репрессивную сторону царского режима. Он, например, не мог забыть того, что случилось с его отцом, арестованным в 1881 г. по ложному доносу и проведшим полтора месяца в тюрьме5. В результате введения в 1887 г. 10-процентной квоты на обучение евреев в средних учебных заведениях сам Литвинов не смог записаться в гимназию и вынужден был довольствоваться учебой в реальном училище, считавшемся гораздо менее престижным из-за меньшего, чем в гимназии, внимания к классическим предметам6. Зревшее в Литвинове недовольство получило дальнейшее развитие в бурлящей атмосфере 1890-х гг. В Баку, где он провел пять лет в составе 17-го Кавказского пехотного полка, Литвинов познакомился с марксизмом и народнической литературой. Его революционная деятельность по-настоящему началась только в 1898 г., после ухода из армии7. Он обосновался в Киеве, где нашел работу служащего на
48
крупном сахарном заводе. За вступлением в РСДРП последовало участие в подпольных революционных кружках, занимавшихся главным образом устной и письменной пропагандой и агитацией за освобождение рабочего класса.
Оказавшись в 1901 г. в тюрьме, Литвинов познакомился с газетой «Искра», издававшейся в Женеве группой политических эмигрантов, среди которых доминировала фигура Ленина. Именно с этого момента у Литвинова появляется глубокое восхищение Лениным и стремление работать с ним. Исследователи, занимавшиеся историей большевизма, показали, что Ленин набирал своих сторонников из числа молодых, преданных и активных социал-демократов8. К этой категории принадлежал и будущий советский нарком иностранных дел. Благодаря таким качествам, как решительность, любовь к опасности и приключениям, ловкость, организаторский талант, он быстро зарекомендовал себя человеком дела. Служба в армии, невероятный побег из киевской тюрьмы в 1902 г., участие в незаконной торговле оружием, служившей для финансирования большевиков и связанной с деятельностью «кавказского экспроприатора» Камо (1906-1907 гг.) - все эти эпизоды свидетельствуют о буйном, склонном к авантюрам характере молодого Литвинова, за поимку которого царская полиция обещала в ноябре 1907 г. награду9. Для того чтобы мошенническим путем закупать оружие в Европе и затем переправлять его в Россию, требовалась немалая доля отчаянности, уверенности в себе и посреднического таланта. Прикрываясь вымышленными личинами (офицера эквадорской армии, представителя бельгийской компании в Германии и др.), Литвинов с успехом проводил эти операции, неоднократно ускользая из-под носа охотившейся на него охранки.
Ленин, с которым он встретился в 1902 г. в Швейцарии, в период своей первой эмиграции, судя по всему, оценил решительность Литвинова, умевшего справляться с самыми сложными конкретными организационными задачами. В Заграничной лиге русской революционной социал-демократии, основанной в 1901 г., на него была возложена координация распространения «Искры» на территории Российской империи. После раскола РСДРП на большевиков и меньшевиков в 1903 г. Ленин направил вставшего на его сторону Литвинова в Россию в качестве уполномоченного Центрального Комитета для Северо-Западного края. В этом качестве он участвовал в революции 1905 г.10 После Октябрьского манифеста, впервые вводившего в России свободу печати, большевики начали издавать в Петербурге газету «Новая жизнь». Литвинов играл важную роль в подготовке и распространении этого издания. Благодаря активности и профессионализму он был даже избран председателем Петербургского комитета свободной печа
49
ти, который координировал действия различных газет с целью их защиты от произвола полиции и почтового ведомства.
Хороший организатор, не боявшийся выступать с собственными инициативами, Литвинов не входил в число теоретиков большевистской партии. Разумеется, в 1907 г. он был делегатом от РСДРП на Штутгартском конгрессе II Интернационала, а накануне войны являлся постоянным членом Международного социалистического бюро в Брюсселе. Но эти задания объяснялись главным образом его организаторским талантом. В декабре 1913 г. ему было поручено защищать точку зрения большевиков на конференции бюро в Лондоне, где должен был обсуждаться вопрос единства российской социал-демократической партии. Но рядом с такими личностями, как Карл Каутский, Роза Люксембург и Георгий Плеханов, Литвинов оказался явно не на высоте, и уже через пять минут его прервали. Роза Люксембург потом сожалела о том, что большевиков в Международном социалистическом бюро представлял «полный идиот»11. Весной 1914 г. Литвинов отказался ехать в Вену по поручению Ленина, аргументируя свой отказ в несколько непочтительном к «старикам» тоне: «По правде сказать, желания сидеть в Бюро со стариком Акс[ельродом] у меня нет. Равноправия членов Б[юро] нет. Что разрешается одному, то не разрешается другому, и в расчет принимаются только личности. Из всех большевиков только Вы и могли бы пользоваться влиянием в Бюро»12.
Можно выделить два типа поведения молодых революционеров по отношению к основателям русского марксизма, в частности Плеханову и Аксельроду. Некоторые, подобно Литвинову, считали «стариков» людьми прошлого и одобряли последовавший в 1903 г. разрыв и занятую Лениным позицию, расценивая это как необходимый шаг. Другие, подобно Троцкому, испытывали перед старшим поколением марксистов безграничное восхищение и считали разрыв ошибкой.
В годы войны Ленин продолжал опираться на Литвинова. В ходе состоявшейся в Лондоне в феврале 1915 г. конференции социалистов стран Антанты, на которую большевики не были приглашены, Литвинову удалось взять слово и сделать заявление от имени большевиков, выступая с осуждением «социал-шовинизма».
Будучи скорее практиком, чем теоретиком, он, тем не менее, усвоил в ходе контактов с российской социал-демократической интеллигенцией в изгнании определенные навыки ведения полемики и марксистскую политическую культуру.
Английский период
Литвинов провел в Лондоне десять лет: с момента высылки из Франции в 1908 г. и до революции. В первые послеоктябрьские меся
50
цы он выполнял роль представителя Советов в британской столице. Английские годы важны для понимания жизненного пути Литвинова. На протяжении долгих лет он жил в подполье, общаясь почти исключительно с такими же профессиональными революционерами, как и он сам. Постоянно разъезжая, он почти не вел светской жизни вне круга своей революционной деятельности и не знал ничего иного помимо политических реалий царской России. Перевернув эту бурную и полную приключений страницу, в Англии Литвинов начал вести более стабильное существование, не посвященное исключительно делу революции. Он быстро завязал контакты в среде русских эмигрантов-революционеров, число которых в Лондоне в 1908 г. достигало 300-400 чел., и стал секретарем лондонской секции большевиков.
Одновременно расширялся круг его знакомств, и мало-помалу он выходил из исключительно большевистской среды. Работая в одном английском издательстве, он стал посещать салоны ряда состоятельных представителей российской эмиграции. Через своих друзей Федора Ротштейна и Александру Коллонтай он завязал контакты с членами лейбористской партии, профсоюзными деятелями и представителями прогрессистской интеллигенции13. Друг Литвинова Н. К. Клышко, женатый на англичанке, познакомил его с кружком Иде-ров, который посещали феминистки, фабианцы и сионисты и где можно было встретить таких знаменитостей, как Бернард Шоу и Хаим Вейц-ман. Айви Л оу, ставшая в 1916 г. женой Литвинова, приходилась племянницей Давиду Идеру. Хорошо образованная и в принципе аполитичная, она происходила по матери из семьи английских военных, а по отцу - из среды еврейских эмигрантов из Центральной Европы14. Этот брак свидетельствует о том, насколько Литвинов был интегрирован в определенные круги лондонского общества.
Когда после Октябрьской революции Литвинов был назначен представителем нового режима в Великобритании, в первое время, по крайней мере до Брест-Литовского перемирия, подписанного 3 марта 1918 г., он не встречал никаких трудностей в своей работе, с успехом добиваясь виз, права обмениваться корреспонденцией с Россией и даже использовать шифрограммы. Стоит отметить, что сотрудник британского Министерства иностранных дел сэр Рекс Липер, которому было поручено установить неофициальные отношения с представителем большевиков, хорошо знал жену Литвинова и брал у последнего уроки русского языка! Когда в ответ на активную революционную пропаганду, развернутую Литвиновым и начинавшую беспокоить некоторых парламентариев, прозвучало предложение арестовать его, министр иностранных дел Великобритании лорд Балфур так отреагировал на эту идею: «Все это кажется мне абсурдом. Литвинов живет в нашей стране уже много лет. Его супруга приходится, если
51
я не ошибаюсь, племянницей сэру Сидни Лоу. Если его следовало арестовать за то, что он женился под фальшивым именем, то почему полиция не сделала этого раньше? Литвинов принадлежит к дипломатическому корпусу»15.
Годы, проведенные в Лондоне, и брак с англичанкой, не принадлежавшей к кругу профессиональных революционеров, помогли Литвинову стать более открытым по отношению к внешнему миру; эту черту он сохранил и в последующие годы. В британской столице он познакомился с кругами левых интеллектуалов и составил себе менее искаженное, не исключительно идеологическое, представление о социально-политических реалиях западного мира.
Когда Литвинов возглавил НКИД, наличие «столь британской» супруги помогло ему создать себе образ западного человека. Во время поездок в Европу стоило показаться сопровождавшей мужа за границей Айви Литвиновой, как ощущение беспокойства и чужеродности, которое могло вызвать появление «красного комиссара», отчасти развеивалось. Генерал Рекен и генерал-майор Темперли, военные представители Франции и Великобритании на подготовительных сессиях конференции по разоружению, были очарованы супругой наркома. Первый находил ее «очень умной», а второй с радостью отмечал, что она «приятная и образованная английская дама, дочь лондонского профессора»16. Для Запада все это служило обнадеживающим знаком.
По свидетельству его жены и дочери, Литвинов, ставший революционером в условиях царского гнета, был прежде всего прагматиком. Поэтому можно усомниться в том, что он хотел для Англии такой же революции, как та, о которой так мечтал в России и которую горячо приветствовал, когда она стала реальностью: «17 марта, Лондон. Какая радость, какая радость! Неужели нельзя мне никак попасть в Россию? Сейчас же? Я ринулся в Русское консульство, чтобы выхлопотать себе паспорт, но унылые чиновники сообщили мне, что никаких инструкций не получали... Что делать? Может, запросить по телефону у Временного правительства разрешение на выезд? Но у них сейчас дела поважнее, чем мое возвращение в Россию. Я вспомнил, как в 1905 г. мне было жаль товарищей в ссылке, когда они не могли вместе со мной наблюдать радостное зрелище революционных событий. А теперь я сам в подобном положении. Невероятное счастье и невероятная боль. Какая трагедия - провести полжизни в...» (запись обрывается)17.
Старый большевик на службе у новой России
8 сентября 1918 г., в ответ на нападение на британское посольство в Москве и арест Брюса Локхарта, Литвинов был арестован в Лон
52
доне. После того как его обменяли на британского представителя, он смог вернуться в Россию и осенью 1918 г. попал в Москву, где Ленин рекомендовал его в состав Коллегии НКИД, включавшей Г. В. Чичерина и Л. М. Карахана. Стремясь положить конец иностранной интервенции, в начале 1919 г. он вместе с Лениным и Чичериным занимался выработкой мирных предложений в ответ на декларацию Вильсона. Ленина и Литвинова объединяло чувство солидарности, характерное для старых большевиков. Другие руководители НКИД, Чичерин и Карахан, хотя и были революционерами, но примкнули к большевикам достаточно поздно. Бывший меньшевик, нарком иностранных дел вступил в РКП(б) после своего приезда в Петроград в январе 1918 г. Карахан же стал членом партии вместе с Троцким и всей его группой в июле 1917 г. До того он упорно отказывался выбирать между большевистской и меньшевистской фракциями внутри российской социал-демократии.
Ленин хотя и ценил дипломатические способности Чичерина, но считал, несомненно, важным с политической точки зрения иметь на ответственных постах «людей партии», и Литвинов был одним из них18. В качестве старого большевика он работал также в Рабоче-Крестьянской инспекции, где занимался организацией Центрального бюро жалоб. Согласно ленинской концепции, старое ядро большевистской партии должно было выполнять роль барьера, защищающего режим от опасных бюрократических тенденций путем контроля за деятельностью учреждений. Долгий стаж Литвинова в партии придавал ему уверенности, которую отмечали такие разные люди, как Б. Г. Бажанов, секретарь Политбюро до 1923 г., и Г. Хильгер, 2-й советник германского посольства в Москве и признанный специалист по России. В ходе заседаний Политбюро, на которых Чичерин или Литвинов выступали с докладами о внешней политике, последний был способен перебить других участников, чтобы высказать свое мнение, в отличие от Чичерина, в гораздо большей степени державшегося в тени. Литвинов чувствовал себя среди большевистского руководства достаточно свободно, чтобы позволить себе шутки, в том числе и весьма плоские19.
Литвинов, однако, не принадлежал к числу самых известных деятелей революции и не был близок к ним. Круг его знакомств состоял скорее из партийных деятелей «второго плана», за исключением А. Д. Цюрупы, входившего в ЦК20. Тем не менее Литвинов разделял «чувство локтя», царившее среди старых большевиков, и это стало одной из движущей сил его карьеры. В 1922 г. он вместе со Сталиным, выступившим с этой инициативой, В. В. Куйбышевым и Е. А. Преображенским участвовал в первом заседании Общества старых большевиков. Остальные 10 участников собрания, также занимавшие ру
53
ководящие посты в партийном и государственном аппарате, пользовались меньшей известностью. Это общество ставило своей целью сохранение сплоченности и товарищеского духа, сформированного в годы подполья и революционной борьбы, и передачу этих ценностей молодому поколению. Его членом мог стать любой большевик, вступивший в партию до 1905 г. и с тех пор постоянно участвовавший в борьбе21. Литвинов, таким образом, серьезно относился к своему статусу старого большевика.
Рассмотрим теперь вопрос о том, в какой мере советские дипломаты различных поколений походили на возглавившего их в 1930-е гг. Литвинова. Лишь немногие из них были старыми большевиками, но почти у всех имелось за плечами «космополитическое» прошлое и обусловленные им навыки, в первую очередь знание иностранных языков, которое для Литвинова являлось одним из главных качеств хорошего дипломата.
Портрет элиты
Дипломатический корпус достаточно немногочислен, чтобы быть однородным. В то время как с расширением дипломатических отношений количество советских полпредств росло, число консульств, напротив, сокращалось. К 1936 г. из пятидесяти консульств было закрыто около десяти22. С количественной точки зрения персонал НКИД оставался, таким образом, достаточно стабильным: 400 человек работало в Москве и республиканских филиалах комиссариата, и чуть меньше 600 дипломатов находилось за границей23. Основываясь на их происхождении и полученном образовании, этих людей можно охарактеризовать как элиту, которая сохранила черты, свойственные революционному авангарду царского времени, и в то же время обладала рядом особенностей, характерных для «буржуазных специалистов», к чьим услугам пришлось прибегнуть большевистскому режиму для управления государственной машиной. И хотя самые молодые дипломаты уже соответствовали определению «новой советской интеллигенции», сформулированному в Конституции 1936 г., накануне великих чисток 1937 г. процесс русификации и «плебеизации» дипломатического аппарата находился еще только в начальной стадии24.
Дипломаты: космополиты и интеллигенты
В эпоху Литвинова, в середине 1930-х гг., в НКИД сосуществовали два поколения дипломатов. Представители первого начали карьеру на заре НЭПа, в момент расширения советской внешней поли
54
тики. Они занимали около трети руководящих постов в советских полпредствах в Европе. К другому поколению принадлежали сотрудники, имевшие стаж менее пяти лет, т. е. пришедшие работать в наркомат в эпоху «Великого перелома», когда потребовалось заменить ряд дипломатов, считавшихся слишком старыми, создать новые должности и заполнить вакансии, образовавшиеся в результате первых чисток и случаев бегства за границу25. Эти люди сделали свои первые шаги в дипломатии под началом Литвинова, в годы, когда нарком накладывал на нее отпечаток своих взглядов и методов работы. Они составляли численное большинство, занимая половину ответственных должностей и в значительной мере способствуя формированию образа молодой администрации, в которой преобладали люди 35-45 лет26.
Поколения сотрудников Наркомата иностранных дел27
До 1883 1884- 1894- После
1893 1900 1900
До 1925 1925- 1929- После
1928 1932 1932
55
Приход большого количества новых сотрудников начиная с 1929 г. в целом не изменил ни общего уровня культуры, ни удельного веса лиц нерусского происхождения в аппарате НКИД.
Персонал наркомата отличался особенно пестрым национальным составом. При том, что русские составляли здесь всего лишь чуть более половины, очень заметным было количество евреев. Среди представителей первого поколения, поступивших на дипломатическую службу до 1925 г., 48 % составляли русские, 33 % - евреи и 4,5 % -выходцы из Прибалтики, стоявшие на третьем месте по численности28. Среди тех, кто пришел на руководящие посты в НКИД после 1930 г., удельный вес русских вырос до 56 %, но этническая разнородность сохранилась: около 30 % были евреями, а 6 % - украинцами. В середине 1930-х гг. среди руководства наркомата и большинства полпредов не было ни одного русского. М. М. Литвинов, Г. Я. Сокольников, Л. М. Хинчук, Я. 3. Суриц, В. С. Довгалевский были евреями, Н. Н. Крестинский и В. А. Антонов-Овсеенко - украинцами, Б. С. Стомоняков - болгарином, А. А. Бекзадян и Я. С. Давтян - армянами. Интересно, что те немногие русские, которых можно было найти среди полпредов, оказывались дворянского происхождения (А. М. Коллонтай, С. С. Александровский, А. М. Устинов).
Другой особенностью этой администрации был высокий культурный уровень персонала. В 1933 г. 60 % сотрудников имели высшее образование29. Получили они его в самых различных условиях. Старые революционеры, прошедшие ссылку и эмиграцию, порой завершали неоднократно прерывавшуюся учебу в университете в изгнании, куда их приводила революционная деятельность30. Довгалевский получил диплом инженера в Тулузе в 1913 г., Суриц завершил изучение права в Берлинском университете, Майский учился в Мюнхене, Аросев - в Льеже, а Устинов во время войны изучал агрономию в Цюрихе. Только Крестинский и Потемкин получили образование в России. Последний в довоенный период участвовал в деятельности либеральной оппозиции и смог нормально закончить Московский университет, после чего преподавал историю в школе и был редактором демократической газеты «Курьер».
В первые советские годы полученное образование обогатилось за счет опыта работы в Наркомате внешней торговли под руководством Л. Б. Красина или, например, в аппарате Коминтерна. М. В. Кобец-кий был одним из его руководителей вплоть до 1924 г., Ф. Ф. Раскольников работал в Секретариате Исполкома Коминтерна и в 1927 г. участвовал в решении китайского вопроса31. В данном случае перевод на дипломатическую службу был способом отстранить членов оппозиции от политических дебатов, не зарывая при этом в землю их профессиональные таланты.
56
Дипломаты, родившиеся на рубеже веков, получили или завершили образование в советский период. Несмотря на различия в социальном происхождении, эти люди, бывшие подростками в момент революции, нередко прошли один и тот же путь: после службы в Красной армии в годы Гражданской войны вступили в партию и продолжили служить новому режиму, параллельно получая высшее образование. Е. В. Гиршфельд, родившийся в 1899 г. в семье врачей-евреев, в 1922 г. пришел работать в Наркомат связи. Э. Е. Гершельман, п< -явившийся на свет в 1903 г. в Варшаве в дворянской семье немецкого происхождения, поступил в НКИД в отдел виз. Оба при этом сочетали работу с учебой в МГУ на отделении внешних сношений факультета общественных наук. В 1930-е гг. первый из них занимал должность советника полпредства в Париже, а второй - генерального секретаря НКИД. А. Г. Бармин, русский, выходец из скромной семьи, в 1922 г. пришел работать в секретариат Чичерина, продолжая при этом учебу в Военной академии32.
Получив в 1920-е гг. высшее образование в области права, экономики или общественных наук, некоторые из них прошли затем дополнительное обучение в Институте мирового хозяйства и мировой политики, возглавляемом Е. С. Варгой, или в подчинявшемся ему Институте красной профессуры. Так, Е. В. Гиршфельд в 1931 г. закончил вечерние курсы при этом институте33. Е. А. Гнедин, сотрудник «Известий», назначенный в 1935 г. секретарем полпредства в Берлине, а также К. А. Уманский и А. Ф. Нейман, соответственно начальник и заместитель начальника отдела печати, в начале 1930-х гг. участвовали - будучи молодыми журналистами - в исследовательской и издательской деятельности института34. Когда-то учившийся здесь Б. Д. Розенблюм в мае 1932 г. стал постоянным сотрудником института, продолжая при этом руководить экономическим отделом НКИД35. В начале 1930-х гг. Институт мирового хозяйства и мировой политики был одним из центров подготовки специалистов в области международных отношений, которые затем шли работать либо в государственный аппарат, либо в структуры Коминтерна. Здесь, в частности, была создана двухлетняя аспирантура, включавшая лекции по диалектическому материализму и экономике, изучение мирового и советского народного хозяйства. Большое внимание уделялось изучению по крайней мере двух языков: в первую очередь немецкого, затем английского и французского. Кроме того, аспиранты должны были самостоятельно подготовить работу по истории и посещать занятия по источниковедению и статистике. Не были забыты и практическая работа в качестве пропагандистов и организаторов различных массовых мероприятий, участие в международных конгрессах в составе советских делегаций (в техническом аппарате)
57
и другие командировки за границу36. В ходе этого дополнительного обучения молодые дипломаты получали отличное образование по многим дисциплинам благодаря лекциям таких специалистов, как Е. С. Варга и Н. Осинский (экономика и статистика), Е. Б. Пашука-нис (право), С. Лапинский и К. Б. Радек (журналистика), Ф. А. Рот-штейн и Б. Е. Штейн (дипломатия)37.
Лишь в ноябре 1934 г. обучение дипломатов стало осуществляться внутри самого НКИД, где был создан Институт по подготовке дипломатических и консульских работников. Перед ним стояла задача за три месяца подготовить 40 кандидатов, уже имевших высшее образование38. Обучение, носившее форму лекций и практических занятий, охватывало такие дисциплины, как история, география, право, социология и экономика. Семинары по истории международных отношений и советской внешней политики вели полпреды А. М. Коллонтай, И. М. Майский, А. А. Трояновский, Б. Е. Штейн. Право преподавал Е. Б. Пашуканис, а экономику - И. С. Звавич, сотрудник Института мирового хозяйства и мировой политики, специалист по британской экономике. Лекции по истории КПСС и политэкономии читали специалисты из Высшей школы пропагандистов и Высшей партийной школы ЦК39.
Неприятие «плебеев»
Как и другие наркоматы, НКИД был затронут кампаниями по набору «выдвиженцев», которые начиная с 1926 г. регулярно проводила партия, стремясь усилить присутствие рабочего элемента в составе государственного аппарата. В эпоху «Великого перелома» политика социального продвижения достигла беспрецедентных масштабов. В период 1928-1931 гг. выдвижение рабочих и борьба с «буржуазными специалистами», на которых была переложена вина за все неудачи индустриализации, позволили многим рабочим быстро подняться по социальной лестнице. Сомнения в целесообразности отбора будущих дипломатов исходя исключительно из их рабочего происхождения нередко звучали среди руководства наркомата. Об этом красноречиво свидетельствует рассказ А. С. Семенова о том, как он поступил на должность дипкурьера в 1926 г.:
«В 1926 г. проходила широкая кампания по выдвижению рабочих на работу в советские учреждения. Партийная организация типографии “Красный пролетарий” выделила несколько человек, в том числе и меня.
В ЦК партии, заполняя анкету, я упомянул, что слабо знаю французский язык (который в свое время изучал). Знающих иностранные языки у нас тогда было очень мало, и, видимо, поэтому меня направили в Наркоминдел...
58
В комиссии НКИД (в которую входил представитель ЦК ВКП(б) Н. М. Шверник), рассматривая мою анкету, один из старых сотрудников НКИД усомнился в целесообразности брать меня на внешнеполитическую работу
- Не понимаю, - говорил он, - зачем отрывать от дела квалифицированного рабочего, который имеет две полезные специальности...
Ответ на эту реплику дал Н. М. Шверник.
- Если исходить из ваших рассуждений, то выходит, что рабочий класс должен только стоять у станка, ну а кто будет управлять рабочим государством, каким является СССР? Потому мы и собрались, чтобы в аппарат НКИД влить рабочих, которые постепенно будут специализироваться в наркомате, и освободить людей, которые никак не могут привыкнуть к рабоче-крестьянской власти...»40
Партийные архивы также хранят следы антагонизма между присылаемыми ЦК выдвиженцами и профессиональными дипломатами.
22 апреля 1931 г. руководитель консульского отдела в Лондоне И. А. Лычев, пользовавшийся поддержкой ЦК, обратился напрямую к Сталину с жалобой на остракизм, которому он подвергался в НКИД со времени своего прихода на дипломатическую службу в 1929 г.41 Приводя ряд историй, героями которых были, в частности, Литвинов и Сокольников, Лычев описывал холодный прием, уготованный новичкам, присылаемым ЦК в наркомат.
Приезд выдвиженца в советское полпредство также часто проходил болезненно. Советский дипломатический персонал за границей отличался неплохим культурным уровнем и знанием зарубежных реалий, чего никак нельзя было сказать о выдвиженцах, на которых поэтому многие смотрели свысока. В своих воспоминаниях жена Раскольникова так рассказывает о новых сотрудниках, приехавших работать в полпредство в Эстонии: «К нашему сожалению, на место уехавшего Буравцева первым секретарем был назначен “выдвиженец” Антипов. Место милого Машицкого занял тоже “выдвиженец” Фролов, оказавшийся горьким пьяницей»42.
Социальные и культурные различия между этими выходцами из низших слоев и дипломатами предыдущего поколения были очевидными. К ним добавлялось глубокое взаимное политическое недоверие. Выдвиженец чаще всего воспринимался как человек, которому партия или даже НКВД поручили шпионить за старой революционной интеллигенцией. Невозможно с точностью определить, сколько выдвиженцев занимало руководящие посты в середине 1930-х гг. Если верить статистическим данным 1933 г., доля сотрудников рабочего происхождения выросла с конца 1920-х гг. с 5 % до 19 %43. Тем не менее возникает ощущение, что Литвинову и его соратникам удалось ограничить масштабы этого проникнове
59
ния. Так, некоторые выдвиженцы, например Лычев и Фролов, недолго оставались на своих местах, отчасти в силу отрицательного отношения к ним со стороны руководства, отчасти из-за своей некомпетентности. Мало кому из них удалось сделать карьеру до Большого террора, и большинство занимало второстепенные должности. Лучшие из них смогли возглавить консульские отделы полпредств в качестве атташе или вторых секретарей полпредства. Были, однако, и случаи молниеносной карьеры. Б. Г. Подольский (1897 г. рождения) вступил в партию в 1916 г. и в годы НЭПа был рабочим на Украине. После изучения марксизма в 1928-1930 гг. он был направлен на трехмесячную стажировку в дипаппарат, стал первым секретарем полпредства в Токио, а затем в апреле 1932 г. занял должность советника полпредства в Польше44.
Ближайшие сподвижники наркома
Принадлежность к кругу соратников Литвинова определялась двумя главными элементами. Во-первых, дружеские отношения, завязанные в дореволюционный период, облегчали совместную работу благодаря атмосфере доверия и взаимопонимания. Во-вторых, при выборе ближайших коллег Литвинов превыше всего ставил профессиональную компетентность, особенно знание иностранных языков.
Со времен жизни в Лондоне «духовным отцом» и близким другом Литвинова был Ф. А. Ротштейн; в 1923-1930 гг. он входил в состав коллегии НКИД, а затем оставался ближайшим советником наркома. Отличный знаток международных отношений, официально работавший историком в 1930-е гг., Ротштейн по приглашению Литвинова участвовал в большинстве важных совещаний НКИД. Время от времени нарком прибегал также к услугам его сына, Эндрю Ротштейна, лондонского корреспондента ТАСС, прося его перевести на «хороший литературный английский язык» свои речи, подготовленные для Женевы45. Со времен лондонской эмиграции Литвинов сохранял также дружеские отношения с И. М. Майским и А. М. Коллонтай. Еще более давним его другом был Б. С. Стомо-няков, товарищ по подполью, тоже занимавшийся в основном организационными вопросами и участвовавший вместе с Литвиновым в поставках оружия большевистским «экспроприаторам» на Кавказе в 1906 году46.
Группу, которую жена Раскольникова называла «когортой» дипломатов Литвинова, составляли «люди умные и дельные, но не имевшие политического влияния»47. Это наблюдение было верно в отношении всех сподвижников наркома, независимо от их возраста. Такие
60
видные деятели оппозиции, переведенные властью на дипломатическую службу, как Сокольников, Антонов-Овсеенко и Раскольников, не входили в число близкого окружения Литвинова. В то же время никто из его молодых «фаворитов» не отличался политической активностью. Такие дипломаты, как В. П. Потемкин или Ф. С. Вейнберг, бывшие убежденными сталинцами, отнюдь не импонировали наркому. В его окружение входили, с одной стороны, его сверстники, участники дореволюционного социал-демократического движения никогда не занимавшие в нем лидирующих позиций, а с другой -специалисты, далекие от политической деятельности. Единственным исключением была его давний друг Александра Коллонтай, которая после участия в рабочей оппозиции сделала карьеру на дипломатическом поприще.
Многие из сподвижников Литвинова примкнули к большевикам достаточно поздно. Я. 3. Суриц долгое время был членом Бунда, в годы войны сблизился с Бухариным, а затем работал под руководством Троцкого в Петроградском Совете. Л. М. Хинчук и И. М. Майский в прошлом были меньшевиками, Коллонтай же колебалась, отдавая предпочтение то одному, то другому течению российской социал-демократии48. Другие казались чрезвычайно далекими от марксизма. Б. Е. Штейн, посол в Италии с 1932 г. и любимец Литвинова, в момент революции примкнул к трудовой группе. Он отрицательно отнесся к Октябрьской революции и участвовал в демонстрации, организованной Петроградской городской думой перед Зимним дворцом. В годы Гражданской войны, находясь у себя на родине в Запорожье, он продолжал бороться за умеренный социализм и лишь в 1920 г. примкнул к большевикам49. Советник посольства, будущий заместитель Генерального секретаря Лиги Наций В. А. Соколин, которого Литвинов ценил за «опыт, связи и такт», родился и жил в Женеве; в 1914 г. он приехал в Россию, чтобы встать в ряды защитников Отечества, затем перешел на сторону большевиков из соображений «гуманности»50.
Молодые сотрудники центрального аппарата НКИД в Москве порой даже не состояли в партии. Их карьера отличалась абсолютной аполитичностью. Литвинов особенно прислушивался к мнению В. В. Егорьева и Г. Н. Лашкевича, юрисконсультов, игравших важную роль в аппарате Лиги Наций. Эти специалисты, происходившие из дворянских семей и до революции служившие в Министерстве иностранных дел, в середине 1920-х гг. все еще не были членами партии51. Именно Егорьев готовил с Литвиновым проект определения агрессора52. Еще один пример близких к наркому беспартийных специалистов - глава экономического отдела Б. Д. Розенблюм, поддержку которого Литвинов очень ценил. В начале 1920-х гг. Розенблюм ра
61
ботал секретарем Одесского городского пищетреста. Когда в 1924 г. он подал заявление о поступлении на дипломатическую службу, Наркоминдел попросил председателя треста охарактеризовать кандидата «как с политической, так и служебной сторон». Полученный ответ гласил: «Т. Розенблюм может быть охарактеризован с хорошей стороны только в служебной области, что же касается его политической физиономии, то за отсутствием надлежащих сведений в Управлении Пищетреста дать таковых не представляется возможным». В середине 1930-х гг. Розенблюм по-прежнему не состоял в партии -что было по тем временам редкостью53.
Не обращая внимания на политические взгляды сотрудников, Литвинов ставил во главу угла их компетентность, причем его интересовал не столько диплом о высшем образовании, сколько опыт, практические знания и конкретные навыки в области дипломатии. Эти критерии были продиктованы его собственным жизненным путем. В отличие от Крестинского или Потемкина, Литвинов, подобно Стомонякову и Штейну (получившему образование в области торговли), обладал скорее практическим, чем теоретическим багажом. Профессиональный опыт и навыки значили для него больше всего остального. Для него важно было то, что Л. М. Хинчук занимал в прошлом должность заместителя наркома внешней торговли, Б. С. Стомоняков служил торгпредом в Берлине, а Е. А. Гнедин имел опыт работы корреспондентом. Знание иностранных языков являлось преимуществом, причем два языка (чаще всего французский и немецкий) было минимумом. Большинство сотрудников Литвинова так или иначе владело тремя или четырьмя иностранными языками. Наличие опыта жизни за границей могло стать решающим козырем для дипломата. Этот фактор повлиял на карьеру не только товарищей Литвинова по эмиграции, но и более молодых сотрудников. Е. В. Рубинин изучал до войны право в Париже и свободно говорил на французском, а также польском, немецком, английском и итальянском языках. С. Б. Каган, советник полпредства в Лондоне, жил в США начиная с 1915 г. и вернулся в Россию только в 1921 г.54 Как М. И. Розенберг, так и В. А. Соколин, занимавшие поочередно должность заместителя Генерального секретаря Лиги Наций, провели молодость за границей (соответственно в Германии и Швейцарии)55.
Наконец, Литвинов ценил такие качества, как самоотверженность и изворотливость, что повлияло на продвижение некоторых его подчиненных. Так, например, он активно поддерживал Э. Е. Гершельма-на, которого считал незаменимым сотрудником, и добился его назначения на должность генерального секретаря НКИД. На момент назначения молодому специалисту было всего 30 лет56.
62
Состав этой маленькой «реальной группы» лишь отчасти совпадал с органиграммой НКИД57. С определенной точки зрения достаточно точно характеризуя весь дипломатический корпус, круг ближайших помощников Литвинова обладал в то же время рядом особенностей.
Литвинов - глава ведомства
Конфликты Литвинова с Чичериным, а затем с Караханом свидетельствовали об одном: несмотря на официальный принцип коллегиального управления, Литвинов понимал коллективную работу только как свое сотрудничество с подчиненными. Точно так же полпреды отстаивали свое главенство над всеми советскими ответственными лицами, работающими за границей. Принцип единоначалия, введенный в 1934 г., увенчал, таким образом, тенденцию, которая и раньше была весьма заметна в НКИД.
Чичерин и Литвинов: столкновение двух личностей
Конфликт между Чичериным и Литвиновым стал самым известным эпизодом внутренней истории НКИД в 1920-е гг. Многочисленные свидетельства современников рисуют портреты этих двух таких разных людей. Самыми реалистичными являются, судя по всему, мнения немецких дипломатов Густава Хильгера и Герберта фон Дирк-сена, а также американского журналиста Льюиса Фишера. В случае Чичерина важно также свидетельство С. В. Дмитриевского, который в 1925-1927 гг. был его секретарем58.
Г. В. Чичерин, принадлежавший к старому аристократическому роду, отличался тонким умом и большой чувствительностью, которую усиливала его болезненность. Все, кто встречался с наркомом, поражались его культуре, великолепной памяти и таланту пианиста; в то же время ни от кого не могли укрыться его мании и причуды, «странная неспособность отличать вещи важные от деталей»59. Рядом с Чичериным Литвинов казался гораздо менее утонченной фигурой. Сын торговца, щедро наделенный здравым смыслом, он сохранял со времен бурной молодости некоторую грубоватость тона и манер, которые, судя по всему, Чичерин с трудом переносил.
Враждебность, немедленно возникшая между ними, объясняется главным образом контрастом социального происхождения и темперамента. Кроме того, у Литвинова были и личные причины не любить Чичерина. Будучи меньшевиком, тот возглавлял комиссию, которой РСДРП поручила расследовать большевистские экспропри
63
ации, расцененные как компрометирующие рабочее движение. Литвинов же играл активную роль в этих экспроприациях. Наконец, назначение Чичерина на должность наркома иностранных дел не могло не восприниматься Литвиновым, лидером российских большевиков в Лондоне, как своего рода несправедливость, ведь в момент революции 1917 г. оба они находились в Англии, но руководство дипломатией новой России было доверено Чичерину, образованному меньшевику, бывшему сотруднику дореволюционного Министерства иностранных дел.
Взаимное непонимание, царившее между ними, усиливалось важными различиями в дипломатических приоритетах и стиле политики. Чичерин был страстно увлечен двумя фундаментальными аспектами внешней политики 1920-х гг.: рапалльским курсом и китайским вопросом. Рапалло не было для него всего лишь вопросом конъюнктуры. Сблизившись с германским послом в России графом Брокдорф-Рантцау он постепенно пришел к выводу о своего рода общности судеб СССР и Германии. Чичерин увлекался также восточной политикой и начиная с 1925 г. посвящал немало времени и сил китайской революции, сотрудничая с Караханом.
Литвинов отличался менее эмоциональным отношением к советской внешней политике, рассматривая ее исключительно с точки зрения эффективности. Меньше интересуясь дальневосточными вопросами, он оставался довольно равнодушен к революционным тенденциям в Китае и гораздо больше внимания уделял Англии и Японии. Все это находило отражение в распределении работы внутри наркомата. Литвинов в качестве заместителя наркома в сотрудничестве со Стомоняковым занимался западным сектором, в то время как Чичерин и Карахан вместе руководили восточными отделами.
Их методы работы были полной противоположностью. Чичерин работал скорее как эрудит в домашней библиотеке, чем как глава ведомства. Располагая всеми материалами, он пытался изучать все дела от начала до конца. Отказываясь делегировать полномочия и работая по ночам, он часто бывал недоступен для своих коллег. Его манера работать напрямую отсылала к привычкам дореволюционных министров: 80-летнего Горчакова, которого будили при получении срочной телеграммы, Лобанова-Ростовского, который в возрасте 75 лет посреди ночи спускался в свой кабинет60. У Литвинова были другие ориентиры; это был прежде всего администратор, умевший искусно распределять дела между своими сотрудниками и работавший сам «напряженно, быстро и эффективно»61. В отличие от Чичерина, он считал необходимым соблюдать ряд правил и настаивал на проведении три раза в неделю заседаний коллегии, состоявшей из главных руководителей наркомата: «Теория т. Лит-
64
винова была такова: каждый член коллегии ведет свою область, вносит по ней вопросы в коллегию и исполняет решения последней, рассылает членам коллегии для сведения отправленные им письма и телеграммы. С тов. Караханом, заведующим востоком, было совсем другое, я ежедневно вместе с ним обсуждал все новое по востоку, была вполне гармоничная совместная работа. Т. Литвинов никогда на это не шел; он всегда отвечал мне, что 3 раза в неделю я участвую в коллегии и могу высказать свое мнение, я пишу ему письма по отдельным вопросам, никакого больше контакта не надо»62. Коллеги считали Литвинова очень работоспособным человеком, соблюдавшим строгие принципы организации труда: «Порядок докладов наркому был установлен строгий, дни и часы приема у М. М. Литвинова были четко фиксированы»63. Требовательный к себе, он проявлял такую же требовательность в отношении своих подчиненных, которые его уважали и боялись. Если кто-то допускал ошибку или «интеллектуальную экстравагантность», его реакция могла быть очень резкой64. С приходом Литвинова к руководству наркоматом организация работы стала более рациональной, но непринужденная и теплая атмосфера, царившая здесь в 1920-е гг., исчезла. Эта трансформация была вызвана как различиями в стиле и характере двух наркомов, так и эволюцией общей политической ситуации и изменениями в функционировании советских учреждений. Литвинов возглавил наркомат в начале 1930-х гг., когда Сталин окончательно подчинил себе руководство партией и разгромил оппозицию. Относительной свободе слова и поведения, допускавшейся внутри советских учреждений в период НЭПа, суждено было сойти в 1930-е гг. на нет. Из административной работы в значительной мере ушла импровизация; в эти годы власть стремилась внедрить научные методы организации труда, которые вызывали у Чичерина глубокое неприятие: «Особо ужасная “рационализаторская” затея - “машинное бюро”. И я, и все члены коллегии, и все заведующие должны идти диктовать в машинное бюро, сначала подождать в хвосте и затем секретнейшие вещи выкрикивать стенторовыми голосами малоизвестным машинисткам, покрывая шум криком. Я ультимативно боролся против этого максимального идиотизма (“НОТ65”!!!). Ни один заведующий отделом не может так работать»66.
Иным было мнение Литвинова.
На пути к единоличному управлению
Когда в июле Литвинов был назначен на пост наркома иностранных дел, заседания коллегии по-прежнему играли важную роль, и ре
65
шения на них принимались после общей дискуссии. Обращаясь с предложениями к Сталину и Политбюро, Литвинов выступал от лица коллегии, в которую входили он сам, Карахан, Крестинский и Сто-моняков. В 1933 г. к ним присоединился Сокольников, вернувшийся в Москву после работы полпредом в Великобритании67. Руководство наркоматом осуществлялось коллективно, и заместители наркома часто бывали у Сталина. В 1932-1933 гг. они участвовали в 68 % совещаний, проходивших в кабинете Сталина и посвященных дипломатическим вопросам68.
С институциональной точки зрения Литвинов был «первым среди равных». Отметим, что в марте 1931 г. он вошел в состав ЦИК СССР вместе со своими заместителями Караханом и Крестинским и послами Сокольниковым, Хинчуком и Трояновским69.
Однако уже в декабре 1931 г. постановлением СНК было сокращено участие коллегий в работе наркоматов путем ограничения частоты, с которой они собирались70. Это решение, призванное сократить возможности для дискуссий внутри ведомств, должно было превратить коллегию в инстанцию, регистрирующую чужие решения, и дать больше власти наркомам. Литвинов извлек всю пользу из реформы, не отказавшись при этом полностью от принципа коллективной работы. Чтобы компенсировать сокращение числа заседаний коллегии, он предложил собирать чрезвычайные совещания и чаще обмениваться записками и телефонными звонками, а также подчеркнул необходимость гораздо более серьезно, чем раньше, готовить вопросы для обсуждения на заседании коллегии. Распространять информацию среди отделов наркомата и полпредств помогало издание информационного бюллетеня НКИД71.
В 1934 г., в результате административной реформы, вызвавшей большую перетасовку кадров, централизация аппарата НКИД значительно усилилась. В августе 1933 г. Политбюро решило ввести принцип единоличного управления. Коллегии были распущены, а количество заместителей наркомов ограничено двумя. 10 мая 1934 г. эта мера была распространена на НКИД, где первым и вторым заместителями стали, соответственно, Крестинский и Стомоняков72. При этом предполагалось создать совет, который включал бы от 40 до 70 человек (в том числе не являющихся сотрудниками наркомата) и собирался бы два раза в месяц. В тот же момент руководство НКИД покинули Карахан и Сокольников73.
«Закат» Карахана, чья роль с мая 1933 г. постепенно уменьшалась, был, по-видимому, в значительной мере делом рук Литвинова. В начале 1930-х гг. по Карахану больно ударили уход Чичерина, к которому он был близок, и растущее влияние Литвинова, напротив, недолюбливавшего его. По сравнению с 1920-ми гг. существенно
66
ослабела и дружба Карахана со Сталиным. Его написанное от руки письмо личного характера, направленное 16 апреля 1934 г. генсеку, привлекает внимание своим эмоциональным тоном. Обращаясь к Сталину, как вассал к сеньору, Карахан начинает с того, что признает свои ошибки: «Я знаю, что ты мной недоволен и сердит на меня. Я знаю, что дал основание к такому отношению к себе, что недовольство мной во многом обосновано. Тем не менее условия и объем работы, которые мне отведены, слишком жестоки, несправедливы и просто нецелесообразны. В первой половине 1933 г. у меня были острые личные неприятности, которые мне пришлось тяжело пережить и которые здорово меня выбили из колеи. Это отразилось на моей работе, на моем внимании к ней. Я сам чувствовал, что работаю плохо, конечно, это не могло быть не замечено тобой. Мне надо было отпроситься в отпуск, уехать хоть на месяц, но мне совестно было лезть с такой просьбой, и получилось хуже».
Упоминая сделанные ему упреки относительно его манеры работать, Карахан подспудно перекладывал вину на Литвинова, который вынуждал его работать на 30-40 % от его способностей, доверяя ему только вопросы, связанные с Турцией, Персией и Афганистаном. Он отказывался продолжать работать в подобных условиях и, ссылаясь на 17-летний опыт работы на дипломатическом поприще, просил вновь расширить поле его деятельности за счет Запада или Дальнего Востока либо, что было бы еще лучше, направить его работать полпредом в одну из западных стран, где он мог бы обогатить свой опыт. Он высказывал пожелание отправиться в Великобританию, так как владел английским языком и оказался бы там в центре международной политики, или во Францию, так как мог бы быстро овладеть французским74. Эта длинная жалоба, адресованная Сталину, не возымела, однако, никакого действия. Карахана отправили послом в Анкару.
Случай Сокольникова был совсем иным, так как Сталин всегда относился к нему враждебно. В начале первой пятилетки сталинская верхушка не знала, что делать с этим членом ЦК с 1917 г., входившим в состав правительства в годы НЭПа, и в 1929 г. направила его полпредом в Великобританию. Его временное возвращение в ряды руководителей НКИД в 1933 г. было связано с отъездом Литвинова в США и относительной «разрядкой», которая наблюдалась в тот момент внутри Политбюро, озабоченного результатами первой пятилетки, уровнем инфляции и социальным хаосом и потому заинтересованного в советах опытных экономистов75. Сокольников, возглавлявший в 1922-1926 гг. Наркомфин, в экономике был приверженцем строгого курса и стабильного рубля76. В политике, однако, он сделал в прошлом достаточно, чтобы заслужить стойкую ненависть Сталина. Сокольников входил в «левую оппозицию» в момент, когда к ней
67
присоединился Зиновьев. На XIV съезде партии он стал единственным оратором, который с трибуны публично поставил под сомнение целесообразность дальнейшего пребывания Сталина на посту генерального секретаря. В ходе дебатов он заявил: «Если при тов. Ленине у нас было так организовано руководство партией, что дирижером работы было Политбюро Центрального Комитета, то мы имеем все основания вернуться к этому порядку... Ленин не был ни председателем Политбюро, ни генеральным секретарем, и тов. Ленин тем не менее имел у нас в партии решающее политическое слово. И если мы против него спорили, то спорили, трижды подумав. Вот я и говорю: если тов. Сталин хочет завоевать такое доверие, как тов. Ленин, пусть он и завоюет это доверие»77.
Затем, в момент «Великого перелома», он сблизился с «правой оппозицией». Друг Бухарина со школьных лет, он разделял многие взгляды последнего в области экономики78. Наконец, в глазах Сталина Сокольников представлял собой связующее звено между «правой оппозицией» и группой Кондратьева-Громана, осужденной в 1930 году79.
Его возвращение к активной политической жизни в 1933-1934 гг. не могло быть продолжительным. В мае 1934 г. Сокольников был переведен на работу в Наркомат деревообрабатывающей промышленности.
Ни Карахану, ни Сокольникову не удалось переломить тенденцию, которая три года спустя привела их на скамью подсудимых.
После их ухода из наркомата главенствующая роль Литвинова по всем направлениям внешней политики стала очевидной. Его заместители сохраняли, тем не менее, достаточно широкие полномочия. На Н. Н. Крестинского возлагались контакты с партией, правительством и службами разведки в Москве. Будучи ранее секретарем ЦК и членом Политбюро, в состав которого он входил в 1919 г. наравне с Лениным, Троцким, Сталиным и Каменевым, Крестинский хорошо знал, как функционирует аппарат партии. В НКИД он ведал кадровой политикой, определявшейся совместно с Оргбюро ЦК, и отвечал за переговоры с СНК по вопросу о бюджете наркомата80. Он также обеспечивал контакты с отделом международных связей Коминтерна, во главе которого стоял О. А. Пятницкий. Наконец, в его ведение входили консульские вопросы, строго контролировавшиеся иностранным отделом ОГПУ81. Крестинский имел отношение и к собственно дипломатической сфере. Десять лет, проведенные в качестве полпреда в Берлине, обеспечили ему репутацию специалиста по Германии. В сотрудничестве с Д. Г. Штерном, который в 1932-1936 гг. возглавлял 2-й западный отдел, он состоял в регулярной переписке с советскими представителями в Германии: до 1934 г. с Л. М. Хинчу-
68
ком, а затем со сменившим его Я. 3. Сурицем (до 1937 г.)82. Крестинский осуществлял общий контроль за ближневосточным направлением (Персией, Турцией, Афганистаном) и рядом экономических проблем Запада. Весной - летом 1934 г. он руководил переговорами с Чехословакией, Грецией и США83.
Второй заместитель Литвинова, Б. С. Стомоняков, был полностью предан наркому. Он ведал большим количеством географических зон. Начиная с 1926 г. он отвечал за отношения с западными соседями СССР (Польшей, Прибалтикой, Скандинавскими странами), а с мая 1934 г. и с Дальним Востоком. Стомоняков регулярно оставался работать в своем кабинете до поздней ночи84.
Сам Литвинов занимался в первую очередь Западной Европой, за которую отвечал 3-й западный отдел под руководством Е. В. Рубинина. В круг его интересов входили Франция, Италия и англосаксонские страны (в органиграмме НКИД США предстают в роли всего-навсего «отростка» Великобритании!). Литвинов поддерживал постоянные контакты с полпредами во Франции и Великобритании: В. С. Довгалевским, затем В. П. Потемкиным в Париже, Г. Я. Сокольниковым и И. М. Майским в Лондоне. Нарком также уделял много внимания многосторонним отношениям и часто обращался в связи с этим к юридическому и экономическому отделам, а также к отделу общих международных вопросов, который в сентябре 1934 г., в момент вступления СССР в Лигу Наций, был превращен в отдел Лиги Наций под совместным руководством Гер-шельмана, Егорьева и Лашкевича85.
Роль полпредов
Внутри каждого полпредства также строго проводился иерархический принцип. Главенство полпреда над всеми остальными советскими ответственными лицами, работающими за границей, включая торгового представителя и военного атташе (имевших, кстати, более низкий оклад), было юридически закреплено. Полпред должен был получать копии их отчетов86. Принцип «монополии», предполагающий, что министерство иностранных дел является единственным связующим звеном с внешним миром и обладает большим весом, чем остальные министерства, был весьма распространенной практикой и отнюдь не являлся уникальной характеристикой советской системы. В случае нарушения этого правила полномочный представитель имел право обратиться за арбитражем в Центральную контрольную комиссию87. Так, М. В. Кобецкий, советский представитель в Дании, жаловался в комиссию на своего коллегу торгпреда П. Е. Краснова, недостаточно информировавшего его о своей деятельности88.
69
Точно так же в ходе переговоров о торговом соглашении с Францией осенью 1933 г. М. Г. Гуревич, советский торговый представитель в Париже, получил выговор от ЦКК за то, что работал, не посвящая в курс дела своих коллег89. Кроме того, полпреды отвечали за подбор и найм многочисленных местных сотрудников советских торговых организаций за границей. Когда в июне 1932 г. ЦК решил провести чистку среди берлинского персонала, занимавшегося экспортом нефти, Л. М. Хинчук вместе с торгпредом координировал отбор новых сотрудников, для найма которых было необходимо его согласие90. Сокольников в бытность свою полпредом в Лондоне запрещал без своего ведома увольнять кого-либо из английского персонала, что вовсе не нравилось торговому представителю91. В начале 1930-х гг. в Англии, как, впрочем, и во Франции, в советских организациях работало много русских эмигрантов. Но все большая доля мест резервировалась за советской номенклатурой. Еще одна квота (согласуемая с Пятницким) распространялась на сотрудников из числа членов местных коммунистических партий или сочувствующих.
Полпреды отвечали также за поведение советских граждан за границей и потому должны были сотрудничать с Центральной контрольной комиссией, уведомляя ее обо всех случаях нарушения дисциплины и несоблюдения советского кодекса поведения. И. М. Майский, к примеру, сообщил в ЦКК о корреспонденте «Правды», который пытался получить информацию из Скотланд-Ярда при помощи какой-то женщины, что грозило скомпрометировать его92. Сокольников обращался к органам контроля по поводу некоего Марковича, который упрекал его на собраниях персонала полпредства в том, что тот ничего не делает, чтобы противостоять западной пропаганде, обвинявшей СССР в использовании принудительного труда. Напоминая о том, что советские правила запрещают поднимать политические вопросы на собраниях работников за границей, Сокольников настаивал на санкциях в отношении этого сотрудника и предупреждал: раздувая конфликт, Маркович добьется того, что в курсе дела окажется «Дейли мейл»93.
Политбюро еще больше усилило власть полпредов, регламентировав в мае 1934 г. порядок выступлений в зарубежной прессе: отныне советские граждане, находящиеся за границей (сотрудники наркоматов иностранных дел, внешней торговли, «Интуриста»), не имели права давать интервью или делать заявления в иностранной печати без предварительного согласия полпредов, которым вменялось в обязанность проверять содержание подобных выступлений94.
Ни иерархический принцип, ни главенство полпредов, ни использование арбитража сами по себе не были особенностями советского
70
режима. Зато логика политического и идеологического контроля на всех уровнях в гораздо большей степени свидетельствовала о специфическом характере системы, основанной на партийном принципе.
Особенности государственной службы в СССР
Советские дипломаты жили и работали в особой атмосфере, находясь под контролем партийно-идеологического характера, осуществлявшимся по крайней мере на трех уровнях. В наркомате и полпредствах партийные активисты следили за словами и действиями своих начальников. Идеологи из Центрального Комитета в Москве реагировали на кампании, которые проводили дипломаты с целью разъяснения внешней политики советским гражданам, в то время как рядовые и руководящие члены Коминтерна в Европе внимательно следили за выступлениями и разговорами дипломатов, порой критикуя их. Тем не менее влияние этого контроля было зачастую слабым или даже приводило к противоположным результатам, так как по меньшей мере до 1936 г. последнее слово продолжало оставаться за дипломатами.
Ограничения в повседневной жизни
Контролю за повседневной жизнью советских дипломатов способствовало то, что все они жили в одном и том же месте. В случае сотрудников, служивших за границей, это было достаточно логично: большинство из них проживало на территории полпредства. Трояновский, к примеру, описывал помещение полпредства в Вашингтоне, расположение квартир, рабочих кабинетов и залов для приемов и, ссылаясь на нехватку места, просил разрешения купить или снять дополнительное здание, чтобы разместить в нем новых военного и морского атташе с их заместителями95. Но подобный порядок мы находим и в Москве. Многие сотрудники жили прямо в здании наркомата, на углу Кузнецкого моста и улицы Дзержинского. Другие проживали в расположенных неподалеку зданиях. Размер квартиры зависел от размера семьи; чаще всего речь шла о двух-пяти комнатах. Кроме того, в Москве существовало общежитие для молодых дипломатов96. В 1934 г. НКИД предложил в рамках сталинского плана реконструкции Москвы собственный проект. Речь шла о постройке единого комплекса на улице Воровского, где бы работал и жил весь персонал наркомата. Вокруг центрального здания, отведенного под рабочие кабинеты, должны были расположиться три других здания. В первом из них находились бы помещения для приемов и квартиры
71
руководства; во втором - культурные и социальные отделы и организации наркомата, а также подсобные службы; в третьем - жилье для всего дипломатического персонала. Этот проект, однако, показался слишком амбициозным Молотову и Госплану97.
Проживая тесной группой, дипломаты располагали при этом слишком ограниченными финансовыми возможностями, чтобы вести более индивидуализированный образ жизни. Им приходилось, с одной стороны, придерживаться определенных правил, чтобы иметь подобающий вид в западных столицах, а с другой - соблюдать режим экономии, навязываемый Москвой. Советский Союз испытывал недостаток в иностранной валюте, и это накладывало отпечаток на стиль жизни полпредств и их сотрудников. С согласия Совнаркома, Наркомфин, возглавляемый Н. В. Гринько, из года в год уменьшал бюджет, отводимый НКИД; с этой точки зрения мы находим здесь немало сходства с западной моделью отношений между министерствами. В Советском Союзе, однако, требовался еще гриф Рабоче-Крестьянской инспекции или Центральной контрольной комиссии - двух близких к партии инстанций, на которых лежала задача борьбы с привилегиями. Нередко они навязывали еще большие ограничения, чем Наркомфин. В 1936 г., например, между этими учреждениями возникла дискуссия о том, следует ли продолжать покупать смокинги в Лондоне и нельзя ли их шить в СССР. Вопреки сопротивлению Гринько и Беленького, Литвинову удалось настоять на своем, и советские дипломаты продолжали одеваться «по-британски»!
При этом, однако, была увеличена продолжительность службы костюмов. Нормы, касающиеся одежды дипломатов, были определены с большой точностью, на основе иерархического принципа. Смокинг, полагавшийся только полпреду, следовало носить, как и фрак с визиткой, в течение четырех лет; строгий костюм, половина стоимости которого оплачивалась из зарплаты дипломата, был рассчитан на три года, как и цилиндр, который полагался четырем самым важным сотрудникам посольства: полпреду, советнику, консулу и первому секретарю. Один раз в два года сотрудники получали новые лакированные ботинки. Супругам дипломатов повезло больше: они имели право обновлять гардероб (одно вечернее и одно нарядное платье, одна пара туфель) раз в год98.
В конце 1936 г. Литвинов обратился в СНК, чтобы поддержать просьбу Потемкина, хотевшего надстроить один этаж в парижском консульстве. В начале следующего года было получено согласие Наркомфина, но против этого решения выступила Центральная контрольная комиссия, которая после тщательного изучения имеющейся в распоряжении парижского полпредства площади предложила ограничиться реорганизацией пространства99.
72
Советские дипломаты, бесспорно, не располагали большими средствами, но некоторым из них удавалось поправить дело путем хитростей и уловок. Так, они пытались компенсировать ухудшение своего материального положения, вызванное инфляцией, играя на валютном курсе. Эта практика вызвала возмущение Центральной контрольной комиссии, которая провела расследование в возглавляемом Я. М. Мартинсоном финансовом отделе НКИД. Опираясь на принятые в 1932 г. положения, предусматривавшие перечисление средств дипломатам в местной валюте напрямую из Госбанка, комиссия разоблачала деятельность некоторых полпредов: Б. Е. Штейна, который «лично наблюдал» за обменом французских франков «на итальянские лиры в других странах», и Ф. Ф. Раскольникова. Как писала комиссия, последний «для целей обмена франков или долларов на болгарские леи пользуется частными услугами болгарских купцов, от которых Раскольников получает леи по черному курсу, оплачивая якобы их обязательства в третьих странах в мировой валюте»100. Литвинов упорно защищал порядки, принятые в его наркомате, обвиняя членов Центральной контрольной комиссии в «донкихотстве» и полном незнании финансовых практик, принятых у дипломатов всего мира. Нарком считал, что менять деньги по заниженному официальному курсу означало «дарить немцам, итальянцам, румынам, болгарам, венграм, латышам, а теперь полякам и др. сравнительно большие суммы денег»101. Литвинов предлагал, напротив, систематически обменивать слабые денежные единицы за границей, где их можно было приобрести по более выгодному курсу. Ситуация еще больше усложнилась в 1937 г. в результате девальвации в Европе, которая в некоторых странах привела к снижению зарплаты дипломатов вдвое. В письме Микояну Литвинов просил повысить зарплату, утверждая, что некоторые сотрудники во Франции «буквально голодают»102.
В особо стесненном положении находились служащие, занимавшие нижние ступени дипломатической иерархии - структуры, отличавшейся большим внутренним неравенством. Существовало пять категорий окладов; согласно положениям, принятым в июле 1933 г., руководители от полпреда до 2-го секретаря имели право путешествовать в вагонах 1-го класса, тогда как всем остальным приходилось довольствоваться 3-м классом. Крестинский, который в бытность свою полпредом в Берлине всегда путешествовал во 2-м классе, считал новое правило несправедливым. Напоминая, что зачастую поездки длятся не один день, а в 3-м классе нет кушеток, что многие сотрудники путешествуют с семьями и маленькими детьми, он просил, чтобы все сотрудники могли ездить 2-м классом, кроме, возможно, полпредов и советников103. Но даже
73
если Крестинский ставил под сомнение отдельные проявления иерархичности, она оставалась весьма заметной характеристикой жизни полпредств.
Тем не менее, о ком бы ни шла речь: о советнике, секретаре полпредства или простом дипкурьере - жизнь советских граждан за рубежом имела много общих черт, и мир полпредства нередко представлял собой главное или даже единственное ее измерение. Во многих странах советским дипломатам приходилось жить в замкнутой среде, все контакты которой с внешним миром ограничивались официальными отношениями. Такие полпредства, как парижское, ряд сотрудников которого посещал светские салоны, оставались исключениями. Кроме того, во второй половине 1930-х гг. все поступавшие из Москвы директивы настаивали на необходимости свести к минимуму возможные контактные зоны. Так, проект резолюции от 2 января 1936 г. вменял в обязанность полпредствам обустройство на своей территории комнат для временно приезжающих товарищей, которые, по соображениям безопасности, не должны были останавливаться в отелях104.
Бдительное око партийцев
В каждом советском представительстве за рубежом и в самом наркомате в Москве существовала своя партийная организация; и Литвинову, и полпредам на местах необходимо было считаться с этим, присутствуя, в частности, на некоторых партийных собраниях. Литвинов, однако, никогда особенно не прислушивался к мнению партсобраний, что неоднократно ставилось ему в вину, прежде всего в ходе чистки в наркомате. В полпредствах все зависело от личности самого полпреда. Некоторые из них сочетали определенную аполитичность с уважительным отношением к парторганизации. Так, Майский регулярно выступал на партсобраниях с чисто профессиональными докладами на тему советско-британских отношений105. Совсем иной была, разумеется, ситуация, когда речь шла о бывших членах оппозиции. По случаю десятой годовщины смерти Ленина Коллонтай выступила с речью о строительстве социализма в СССР, что вызвало критику со стороны парторганизации, обвинившей ее в отклонении от генерального курса. Наконец, были и такие полпреды, которые, как Потемкин, старались, отчасти из карьеристских соображений, заручиться поддержкой парторганизации. Приехав в качестве полпреда в Италию в 1932 г., Потемкин выступил с длинной идеологической речью о муссолиниевской Италии, в которой охарактеризовал фашизм как «вооруженную диктатуру буржуазии» и форму «борьбы и самообороны монополистического капитала, ко
74
торый борется с пролетариатом и социальной революцией»106. Тон его дипломатических сообщений о Муссолини был совсем иным. Как бы то ни было, в октябре 1932 г. Центральная контрольная комиссия с удовлетворением отмечала хорошие отношения между Потемкиным и партсекретарем полпредства107.
Парторганизации, нередко отчасти забываемые дипломатами, играли, тем не менее, определенную роль, занимаясь, в частности, надзором, а порой и доносительством. Зарубежные партячейки напрямую подчинялись ЦК, а именно бюро заграничных ячеек, в 1934 г. переименованному в сектор экстерриториальных парторганизаций108. Этот сектор, прикрепленный к возглавляемому Ежовым отделу кадров, занимался проверкой личных дел членов партии, находящихся на работе за рубежом. В Советском Союзе регулярно проводились широкие проверки партбилетов, сопровождавшиеся чистками. Серии таких чисток прошли, в частности, в 1929 и 1933 гг. В случае советских граждан, работающих за рубежом, проверки проводились всякий раз, когда готовилось новое назначение или возвращение на работу в Москву. Так, когда в 1934 г. Суриц покинул Турцию и отправился служить в Берлин, С. В. Васильев, отвечавший за зарубежные партячейки, проверил его личное дело, сделав на контрольной карточке отметку о том, что тот состоял в партии с декабря 1917 г., но до этого являлся последовательно членом Бунда, меньшевиком и сподвижником Бухарина и Пятакова в 1914-1917 годах109.
Бюро заграничных ячеек собирало все письма от коммунистов, работавших в полпредствах и торгпредствах. Нередко в них содержалась критика в адрес полпредов и торгпредов. Например, в 1932 г. секретарь парторганизации в Праге доносил о связях с троцкистами и политических ошибках А. Я. Аросева, полномочного представителя СССР в Чехословакии110. Коллонтай критиковали за ее речь на партсобрании в Стокгольме, которая «кишела политическими ошибками»; эта история дошла даже до Сталина, Кагановича и Постышева111. В конце 1933 г. Ежов прислал Кагановичу докладную записку о полпреде во Франции В. С. Довгалевском, который, по свидетельству сотрудников полпредства, поручился за надежность трех советских поверенных в делах, отказавшихся затем вернуться в СССР112. В первой половине 1930-х гг. эти доносы чаще всего еще не влекли за собой каких-либо санкций; в крайнем случае за ними следовал перевод на другое место. В качестве примера можно упомянуть Г. И. Петровского, бывшего секретаря Кагановича, который занимал должность представителя СССР в Австрии и Венгрии и был отозван в сентябре 1934 г. по доносу корреспондента ТАСС в Вене, обвинившего его в преклонении перед адмиралом Хорти113. Эти свидетельства, являвшиеся в сталинской России политическим компроматом,
75
были затем включены в следственные дела дипломатов, арестованных в момент Большого террора.
ЦК вмешивался в вопросы, связанные с персоналом полпредств, но преследуемые им цели носили не только идеологический характер. Порой речь шла о том, чтобы путем проверок гарантировать компетентность и эффективность сотрудников114. В 1930-1933 гг. ЦК неоднократно поручал инспекторам Центральной контрольной комиссии провести чистки в советских зарубежных представительствах. Распространенными проблемами были недостаточная квалификация, алкоголизм, а также вопросы более политического характера, в частности опасность проникновения в советские зарубежные учреждения белогвардейцев и фашистов. За приездом инспектора следовали собрания персонала, в том числе с сеансами самокритики, а затем увольнения. Так, в ходе проверки в Париже в октябре 1933 г. было осуждено «преступное отношение» управляющих делами и руководства торгпредства, которые наняли на работу русских эмигрантов, не проводя расследования их взглядов и причин отъезда из России. После собрания, на котором прозвучала самокритика со стороны руководства, торгпред М. Г. Гуревич и второй секретарь В. А. Соколин получили задание укомплектовать аппарат французами «из местных организаций»115.
Работа проверяющих в значительной мере опиралась на институционализированную практику жалоб. Любой советский ответственный работник, служащий за границей, имел право информировать Центральную контрольную комиссию о действиях, которые могли отрицательно повлиять на функционирование советских учреждений за рубежом. 25 октября 1932 г. полпредство в Норвегии предупредило инспекцию о злоупотреблениях алкоголем со стороны двух сотрудников торгового представительства116. Иногда ЦКК обращалась в Иностранный отдел ОГПУ с просьбой провести дополнительное расследование. Этот отдел, возглавляемый А. X. Артузовым, в любом случае получал информацию о результатах проверок в отношении сотрудников, чьи действия или манера держать себя подверглись критике. Жалобы могли подчас носить более личный характер. М. И. Розенберг, советник полпредства в Париже, 9 июня 1932 г. обратился с письмом к Ежову, жалуясь на интриги со стороны партийной ячейки и абсолютную несовместимость с первым секретарем полпредства В. Н. Барковым117. В ответ на жалобу в Париж был послан проверяющий, который сообщил в Москву о раздирающих полпредство дрязгах и о развязанной Барковым антисемитской травле, жертвами которой были Розенберг, торгпред, его заместитель и сам секретарь партячейки. Баркова отозвали в Москву, а затем назначили советником полпредства в Китае. Тем не менее его отъезд не привел к улуч
76
шению отношении между коммунистами и руководством полпредства в Париже, и потому было решено повысить политический уровень партячейки путем изменений в кадровом составе учреждения118.
К этой системе внутреннего контроля добавлялись два внешних инструмента: наблюдение со стороны, во-первых, специалистов по агитации и пропаганде из ЦК, а во-вторых, рядовых и руководящих работников Коминтерна.
Дипломаты и профессиональные партработники
Отношения между советскими дипломатами и теми, кого они называли коммунистами, были непростыми. Советские дипломаты, чаще всего имевшие за плечами опыт революционной борьбы и являвшиеся членами ВКП(б), чувствовали, тем не менее, свое отличие от профессиональных партийцев. Дипломатическая служба заставила их стать прагматиками, и коммунистические убеждения превратились в стремление быть полезными своей стране.
Литвинов и его коллеги сталкивались прежде всего с теми, кого нарком называл «цензорами» из ЦК, - сотрудниками, ведавшими важнейшим сектором агитпропа, печати и издательской политики. Существовало своего рода разделение ролей между, с одной стороны, ЦК партии и его отделом культуры и пропаганды, возглавляемым А. И. Стецким, а с другой - Наркоматом иностранных дел и его отделом печати, которым в начале 1930-х гг. руководил К. А. Уманский, а затем Е. А. Гнедин119. Этот отдел занимался издательской деятельностью, публикуя брошюры и книги, призванные разъяснять советскую дипломатическую линию широкой публике. Подобные издания содержали обычно менее ста страниц и выходили очень крупными тиражами. Так, например, были напечатаны сборники речей и предложений советских представителей на конференциях по разоружению 1928 и 1933 гг., написанная М. И. Розенбергом совместно с Е. С. Варгой брошюра об участии СССР в международной экономической конференции в Лондоне, две небольшие книги о вступлении Советского Союза в Лигу Наций120. Авторами большинства этих публикаций были руководители отдела печати и информации НКИД, в котором работали такие молодые журналисты, как Е. А. Гнедин, Б. М. Миронов, К. А. Уманский, А. Ф. Нейман, а также дипломаты, например М. И. Розенберг и Б. Е. Штейн. Последний в 1920-е гг. опубликовал особенно много изданий подобного рода: он считал их хорошим способом познакомить широкого читателя с некоторыми документами и разъяснить советскую внешнюю политику в популярной, далекой от науки форме121. Брошюра А. Кольского о Лиге Наций, изданная тиражом 80 тыс. экземпляров через несколько дней после
77
вступления в эту организацию Советского Союза, была раскритикована за небрежность и ошибки122.
Подобные издания, как и многочисленные публикации, посвященные внешней политике в советской печати, чаще всего на все лады восхваляли Литвинова и его дипломатов123. Порой используя фотографии, они помещали советскую делегацию в Женеве в центр всей международной жизни124. Речи Литвинова неизменно были «блестящими» и содержали «глубокие, фундаментальные мысли»125; советские предложения находили поддержку у большинства делегатов и неизменно вызывали интерес, симпатию, а порой и энтузиазм126.
Иным был тон в кампаниях по внешнеполитическим вопросам, которые готовил Карл Радек, в апреле 1932 г. возглавивший бюро международной информации ЦК127. В отличие от Наркоминдела, Радек и его коллеги делали упор на враждебном капиталистическом окружении СССР и, когда речь заходила о дипломатической деятельности, подчеркивали роль не столько советских дипломатов, сколько правительства, партии и Сталина. Не случайно в 1934 г. их критику вызвали книги Гнедина, обвиненного в том, что он недостаточно настаивал на абсолютно противоположной природе советских предложений и буржуазных проектов128. Когда 20 сентября 1934 г. Радек выступил с длинным докладом о вступлении СССР в Лигу Наций, его целью было прежде всего показать относительный характер важности этого факта: «Я не буду на этом собрании говорить, что это есть один из рычагов, и не самый важный. Самый важный рычаг - это организация отпора мирового пролетариата и колониальных народов против войны. У нас главный рычаг - это развитие Красной армии, усиление обороноспособности страны всякими мерами нашего хозяйства. Нечего здесь говорить об этом, хотя нужно очень настойчиво об этом говорить народным массам, чтобы не дать повода возникнуть иллюзии, что наше вхождение в Лигу Наций представляет серьезную гарантию против войны. Но на то мы величайшее государство, чтобы действовать десятками рычагов, и мы теперь, входя в Лигу Наций, попытаемся взять в руки еще один из этих рычагов -рычаг дипломатический, и поэтому уже не решающий»129.
Точно так же, когда 3 октября 1935 г. Радек выступал с объяснением сути и значения начинающегося конфликта между Италией и Эфиопией, можно было заметить - вопреки утверждениям дипломатов - его сомнения в эффективности международных санкций и его неспособность полностью согласиться с сотрудничеством СССР с империалистической Великобританией против Италии130.
Это расхождение еще больше бросится в глаза, если мы обратимся к другому идеологическому полюсу, на сей раз отчасти внешнему
78
по отношению к СССР, - Коммунистическому Интернационалу Не может не поражать контраст между основанным на консенсусе дискурсом дипломатов, миролюбивый характер которого усиливался вплоть до 1935 г., и ультралевыми взглядами и оценками деятелей Коминтерна. Это расхождение отнюдь не смущало дипломатов, которые были рады подчеркнуть дистанцию между собою и Коминтерном; зато оно ставило в неудобное положение коммунистов, особенно по отношению к социал-демократам. Руководство Коминтерна не раз высказывало недовольство, чувствуя себя дезавуированным высказываниями и действиями дипломатов. Начиная с 1931 г. оно ставило в упрек «Известиям» публикацию слишком миролюбивых статей в отношении немецких социал-демократов131. Во время конференции по разоружению, открывшейся в Женеве в феврале 1932 г., протесты Коминтерна зазвучали гораздо громче. В самом деле, трудно было найти что-либо общее между пацифистскими речами советской делегации и статьями издаваемого Коминтерном журнала «Корреспонданс интернасьональ», который продолжал обличать «спекулянтов пацифизмом»132. Участвовавший в конференции А. В. Луначарский, чьи просоциалистические позиции вызывали возмущение коминтерновцев, в августе 1932 г. был атакован швейцарской компартией133.
В середине 1930-х гг. это противостояние было разрешено в значительной мере в пользу дипломатов с приходом Г. Димитрова на пост генерального секретаря ИККИ и переходом к политике единого антифашистского фронта в конце 1934 г.134 Последовавшая затем относительная инструментализация вызвала, однако, чувство разочарования у иностранных активистов, которым казалось, что ими манипулируют. Западным компартиям пришлось защищаться от нового обвинения - в том, что они являются простым орудием в руках советской дипломатии. Критике со стороны социалистов и значительной части западной прессы подверглись недостаточная автономия компартий и приоритет, отводимый защите государственных интересов Советского Союза под прикрытием антифашизма. 25 августа 1934 г. Пятницкий обращался в ЦК Французской коммунистической партии, предлагая аргументы, которые можно было использовать для ответа социалистам. Настаивая на по-настоящему мирном характере политики СССР, коренным образом отличающейся от политики всех империалистических стран, он приходил к такому выводу: «Необходимо разоблачать все лицемерие попыток противопоставить интересы Советского Союза интересам мирового пролетариата и показывать совпадение этих интересов»135.
Начиная с 1934 г. западным коммунистам нередко бывало трудно принять советскую внешнюю политику, так как, даже основываясь на
79
справедливой борьбе с Гитлером, она ставила под сомнение два основополагающих принципа рабочего движения: антимилитаризм и антиимпериализм. В докладе Политического бюро ФКП, представленном на заседании Центрального Комитета этой партии 1 и 2 ноября 1934 г., Морис Торез напоминал о верности коммунистического движения лозунгу всеобщего разоружения и требованию сокращения военного бюджета136. Сохранение лозунга о свободном волеизъявлении населения Эльзаса и Лотарингии особенно красноречиво свидетельствовало об отказе слепо следовать антигерманскому дипломатическому курсу Москвы137. В октябре 1934 г. Гарри Поллит, руководитель Коммунистической партии Великобритании, подчеркнул верность английского рабочего движения лозунгу всеобщей стачки против войны, отметив при этом более чем сдержанное отношение членов партии к проектам акций против агрессора138. Растерянность и разочарование западной коммунистической прессы перед лицом советской внешней политики вызвали реакцию со стороны руководства Коминтерна. 27 сентября 1934 г. состоялась дискуссия по вопросу о передовицах «Интернасьональ коммунист» в рамках подготовки к VII конгрессу Коминтерна. Подчеркивая совпадение интересов СССР и международного рабочего класса, Д. 3. Мануильский выступил с критикой опубликованных в газете статей о внешней политике. Опираясь на два примера: вопрос о Версальском мирном договоре и вхождении СССР в Лигу Наций - он постарался продемонстрировать неловкий, «оборонительный» характер использованных в передовицах аргументов, за которыми проглядывали угрызения, совершенно напрасно мучающие коммунистов139.
В ходе VII конгресса, открывшегося 25 июля при участии 510 делегатов, прозвучал доклад руководителя итальянской коммунистической партии П. Тольятти. Он свидетельствовал об инструментализации международного коммунистического движения советской дипломатией. Подчеркнув опасность, исходящую от Гитлера, Тольятти заговорил о советско-французском пакте о взаимопомощи, подписанном в мае 1935 г., и попытался следующим образом оправдать этот шаг: «Нашлись товарищи, которые могли подумать, что заключение пактов о взаимопомощи означает, что мы теряем из виду перспективы революции в Европе... Но эти товарищи лишь доказали свою неспособность отличить движение вперед от отступления. Можно ли вообразить себе более впечатляющий успех, чем тот факт, что великой капиталистической державе приходится подписать с Советским Союзом договор о взаимопомощи, цель которого - защита от агрессора, защита мира и границ родины диктатуры пролетариата?»140
Димитров и Тольятти заняли позицию поддержки дипломатического курса Литвинова. Признавая, что Коминтерн не должен вмеши
80
ваться в дипломатические отношения между государствами, Димитров отстаивал необходимость влиять на общественное мнение в западных странах, чтобы оказывать таким образом давление на правительства, подталкивая их к подписанию пактов и увеличению роли Лиги Наций141. Тольятти выступал за то, чтобы союз между Великобританией, Францией и СССР помог ликвидировать диктатуру в Германии, и упрекал польских коммунистов в том, что они недостаточно агитируют у себя на родине в поддержку предоставления советским войскам права прохода через территорию Польши142.
В описываемый момент преимущество было на стороне советских дипломатов, чувствовавших себя защищенными от критики. Они располагали могущественными союзниками внутри самого Коминтерна. Тем не менее уже тогда существовала сеть «надзирателей», следящих за верностью марксистско-ленинской ортодоксии и готовых сыграть свою роль в момент Большого террора.
Как мы могли убедиться, сплоченность дипломатического корпуса обеспечивалась на нескольких уровнях. Прежде всего она проявлялась в биографических профилях сотрудников, за исключением «выдвиженцев», по отношению к которым всегда сохранялась дистанция (порой доходившая до отторжения). Эта сплоченность была тем более сильной, что у дипломатического стиля литвиновского наркомата имелись многочисленные противники как внутри партии, так и в Коминтерне. Но «корпоративный дух» обусловливался также особенностями государственной службы во времена Сталина со свойственным ей режимом мобилизации и более сильным, чем в других странах, развитием функциональной идентичности внутри каждого ведомства. Советские дипломаты обитали в замкнутом мире, проживая чаще всего в кооперативном доме наркомата. В то время как западные дипломаты могли принадлежать к различным кругам общения (основанным на связях семейного, религиозного, политического, светского и общественного характера), которые обусловливали их сложную и многогранную идентичность, их советские коллеги, мобилизованные на «дипломатический фронт», определяли себя главным образом на основе профессионального «габитуса». Тем не менее по крайней мере в старшем поколении они сохраняли и некоторые устойчивые индивидуальные черты. Разве смог бы В. А. Соколин так хорошо справляться с функциями заместителя Генерального секретаря Лиги Наций, если бы не провел детство в Женеве, в атмосфере абсолютной идеализации родины? Обладали бы М. М. Литвинов и Я. 3. Суриц той же прозорливостью в отношении нацизма, если бы за плечами у них не было опыта еврейского детства и раннего знакомства с антисемитизмом?
81
Примечания
1 По подсчетам Жана-Батиста Дюрозеля, во французском МИД на дипломатической и консульской службе состояло 686 сотрудников. См.: Duroselle J.-B. Politique etrangere de la France. La Decadence, 1932-1939. Paris: Imprimerie Nationale, 1979. P. 269.
2 Дипломатический ежегодник НКИД. M., 1934. В это число входили: во-первых, в Москве - наркомы и их секретари, руководители различных служб, их заместители и советники, а также делегаты и дипломатические представители в союзных республиках; во-вторых, за рубежом - полпреды, их советники, секретари и атташе полпредств, консулы.
3 Serge V. Litvinov // Esprit. 1939. №81. Р. 419.
4 См.: Tabouis G. Vingt ans de «suspense» diplomatique. Paris, 1958. P. 200. Г. 3. Беседовский, бывший советский дипломат, оставшийся за границей, давал Литвинову следующую антисемитскую характеристику: «маленький лавочник с окраины Варшавы» (Bessedovski G. Oui j’accuse. Au service des Soviets. Paris, 1930. P. 91-97).
5 Дочь M. M. Литвинова Татьяна в разговоре с X. Филлипсом в 1981 г. вспоминала, как отец говорил, что у истоков его бунта стояло расплывчатое желание увидеть однажды Россию без тюрем (см.: Phillips Н. From a Bolshevik to a British Subject: The Early Years of Maksim M. Litvinov // Slavic Review. 1989. Vol. 48. №3. P. 389).
6 To же самое произошло с Л. Д. Троцким. См.: Trotsky L. Ma vie. Paris: Gallimard, 1953. Р. 70.
7 А. У. Поуп объясняет вынужденный уход из армии героизмом молодого Литвинова, отказавшегося стрелять в бастующих бакинских рабочих. Этот факт кажется неправдоподобным, так как невыполнение приказа в царской армии влекло за собой гораздо более суровое наказание, чем просто увольнение (Pope А. Maxim Litvinoff. New York, 1943. P. 36).
8 См.: Haimson L. H. The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism. Boston, 1966. P. 117-120; Schwarz S. The Russian Revolution of 1905. The Worker’s Movement and the Formation of Bolshevism and Menshevism. Chicago, 1967. P. IX.
9 Для финансирования своей деятельности в 1906 г. большевики стали прибегать к бандитским нападениям на Кавказе, которые получили название «экспроприаций». Для совершения этих операций им требовалось оружие. См.: Souvarine В. Staline. Apenju historique du bolchevisme. Paris: Champ Libre, 1977. P. 105-124.
10 Ulam A. The Bolsheviks. New York, 1968. P. 195; Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М.: Политиздат, 1989. С. 62-67.
11 Comrade and Lover: Rosa Luxemburg‘s letters to Leo Jogiches / ed. E. Ettinger. Cambridge, 1979. P. 182.
12 Цит. по: Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов. С. 94.
13 К тому моменту, когда Литвинов в 1908 г. приехал в Лондон, Ф. А. Рот-штейн, примкнувший к марксизму раньше Ленина и лично знавший Энгельса, жил там уже больше 20 лет; он был хорошо знаком со многими видными лейбористами. А. М. Коллонтай была близка к семейству Веббов.
82
14 См.: Carswell J. The Exile. A Life of Ivy Litvinov. London: Faber & Faber, 1983. P. 63-70.
15 Carswell J. The Exile. P. 87 f. Сэр Сидни Лоу был признанным экспертом в области международного права.
16 Requin Е. D’une guerre a 1’autre (1919-1939). Paris, 1949. Р. 140; Temperley А. С. The Whispering Gallery of Europe. London, 1938. P. 76.
17 Отрывок из дневника M. M. Литвинова, Лондон, 17 марта 1917 г. Цит. по: Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов. С. 108.
18 Запись о беседе Литвинова и Ленина, начало ноября 1918 г. Цит. по: Шейнис 3. Первые шаги дипломатической деятельности М. М. Литвинова // Новая и новейшая история. 1988. № 1. С. 153.
19 См.: Hilger G., Meyer A. G. The Incompatible Allies. A Memoir-History of German-Soviet Relations 1918-1941. New York: Macmillan, 1953. P. 110-112; Bajanov B. Avec Staline dans le Kremlin. Paris, 1930. P. 172.
20 А. Д. Цюрупа, в 1920-е гг. являвшийся членом ЦК и возглавивший РКИ в конце 1922 г., присутствовал на заседаниях ПБ.
21 Коржихина Т.П. Общество старых большевиков (1922-1935 гг.) // Вопросы истории КПСС. 1989. №11. С. 50-65.
22 Были закрыты консульства в Париже, Генуе, Штеттине (Щецине), Таллине, Хельсинки, Риге, тогда как в Данциге (Гданьске), Клайпеде, Милане, Львове, Гамбурге и Кенигсберге продолжали действовать.
23 См.: Magerovsky Е. L. The People’s Commissariat for Foreign Affairs (неопубл. дисс.). University of Columbia, 1975. Vol. 2. P. 397; Письмо И. В. Сталину, 29 февраля 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 228.
24 Термин «плебеизация» был впервые употреблен Марком Ферро: Ferro М. Naissance et effondrement du regime sovietique. Paris: Livre de Рос he, 1997.
25 На Запад перешли многие советские дипломаты, в том числе С. В. Дмитриевский, Г. 3. Беседовский, Г. С. Агабеков, Г. А. Соломон и др.
26 Результаты, полученные в ходе сравнительного анализа дипломатических ежегодников 1925 и 1933-1936 гг.
27 Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1926-1928, 1932-1936; Дипломатический словарь. М.: Наука, 1985-1987; Энциклопедический словарь Института Гранат. Т. 41: Деятели СССР и Октябрьской Революции: В 3 кн. М., 1927— 1929; Открывая новые страницы. Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1989; Архивы раскрывают тайны... Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1991; Личные дела сотрудников // АВП РФ. Фонд отдела кадров; Партбилеты // РГАСПИ. Ф. 17.
28 Состав руководящих работников и специалистов Союза СССР. М., 1936. С. 296-303.
29 Там же.
30 Характерными представителями этого поколения полпредов были: С. С. Александровский (Прага), В. А. Антонов-Овсеенко (Барселона), А. Я. Аро-сев (Прага), В. С. Довгалевский (Париж), Л. М. Хинчук (Берлин), Я. 3. Суриц (Стамбул, Берлин), А. М. Устинов (Бухарест), М. В. Кобецкий (Афины), А. М. Коллонтай (Стокгольм), И. М. Майский (Лондон), А. А. Бекзадян (Будапешт), Я. С. Давтян (Варшава), Ф. Ф. Раскольников (София).
31 Biographical Dictionary of the Comintern / eds. B. Lazitch, M. Drachkovitch. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986. P. 218-219, 386-387.
83
32 См.: Анкета члена партии Е. В. Гиршфельда // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 97. Д. 338; Barmine A. Vingt ans au service de 1’URSS. Paris: Albin Michel, 1939; Анкета Э. E. Гершельмана, 1924 г. // АВП РФ. Фонд отдела кадров. Д. 10157.
33 Список кандидатов, принятых на вечерние курсы Института красной профессуры // Архив РАН. Ф. 354. On. 1. Д. 66.
34 Уманский, 1902 г. р., проучился один год в Институте красной профессуры в 1930 г. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 99.
35 Протокол заседания дирекции, 5 июня 1932 г. // Архив РАН. Ф. 354. On. 1. Д. 67.
36 План работы института на 1931г. // Архив РАН. Ф. 354. On. 1. Д. 52.
37 В конце 1920-х гг. Осинский, Пашуканис и Ротштейн входили в состав дирекции института (Там же. Д. 66). Штейн в начале 1930-х гг. занимался исследовательской и издательской деятельностью, связанной с внешней политикой СССР (Там же. Д. 52). Лапинский и Радек возглавляли научно-исследовательскую группу (Там же. Д. 67).
38 Об устройстве и деятельности института см.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 15а. Д. 1043.
39 См.: Протокол №16 заседания ПБ, 13 ноября 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 954; Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы // Открывая новые страницы. С. 45; Письмо М. М. Литвинова в СНК, 26 октября 1938 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 22а. Д. 219.
40 Семенов А. С. Призваны революцией // Долг и отвага. Рассказы о дипкурьерах. М., 1989. С. 109. В 1935 г. Семенов стал атташе полпредства во Франции.
41 Письмо И. А. Лычева И. В. Сталину с копией Л. М. Кагановичу, 22 апреля 1931г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 37.
42 Канивез М. Моя жизнь с Раскольниковым // Минувшее: Исторический альманах. № 7. М., 1992. С. 74. Фролов был генеральным консулом в Таллине в 1931-1932 гг.
43 Состав руководящих работников и специалистов Союза СССР.
44 Письмо М. М. Литвинова Л. М. Кагановичу, 22 октября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
45 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 7 января 1933 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. И.
46 См.: Соколов В. В. На посту заместителя наркома иностранных дел СССР // Новая и новейшая история. 1988. №5. С. 111-126.
47 Канивез М. Моя жизнь с Раскольниковым. С. 100.
48 Автобиография Якова Захаровича Сурица, 12 ноября 1924 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 97. Д. 1445; Автобиография Владимира Александровича Антонова-Овсеенко // Энциклопедический словарь Института Гранат. Т. 41. Кн. 1. С. 6-10; Автобиография Александры Михайловны Коллонтай // Там же. С. 194-201; Автобиография Льва Михайловича Хинчука // Там же. Кн. 3. С. 199-205. Об И. М. Майском см.: Майский И. М. Воспоминания советского посла. М., 1964. Т. 1. С. 252.
49 Анкета НКИД, 1921г. // АВП РФ. Фонд отдела кадров. Д. 259; Шейнис 3. Судьба дипломата. Штрихи к портрету Бориса Штейна // Архивы раскрывают тайны... Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1991. С. 286-311.
84
50 Письмо М. М. Литвинова Н. Н. Крестинскому, 10 апреля 1935 г. // АВП РФ. Ф.010. Оп. 10. П. 60. Д. 148; Sokoline V. Ciel et terre sovietiques. Neuchatel: La Baconniere, 1949.
51 Анкеты, 1922 г. и 19 октября 1923 г. // АВП РФ. Фонд отдела кадров. Д. 113/78, 104/65.
52 Проект определения агрессора, 14 января 1933 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 90. Д. И.
53 Анкета 1924 г., письма от 13 и 27 мая 1924 г. // АВП РФ. Фонд отдела кадров. Д. 9844; Список руководящих кадров, 1 мая 1935 г. // Архив РАН. Ф. 354. Оп. 3. Д. 17.
54 Партбилет Е. В. Рубинина (1954 г.) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 108; Партбилет (1954 г.) и автобиография (2 ноября 1923 г.) С. Б. Кагана // Там же. Д. 107, 144619.
55 Биографические сведения, 10 апреля 1935 г. // AMAEF. Europe, 1930— 1940. URSS. Т. 895; Анкеты НКИД, 16 августа 1923 г. и 7 октября 1924 г. // АВП РФ. Фонд отдела кадров. Д. 5125, 11364.
56 Письмо М. М. Литвинова в Политбюро по поводу назначений в Секретариат Лиги Наций и кадрового вопроса в НКИД, 31 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 96. Д. 10.
57 О понятиях «навязанной группы» и «реальной группы» см.: Duroselle J.-B. Tout Empire perira. Theorie des relations internationales. Paris: Armand Colin, 1992. P. 65.
58 Cm.: Hilger G., Meyer A. G. The Incompatible Allies; Dirksen H., von. Moscow, Tokyo, London. Twenty Years of German Foreign Policy. London: Hutchinson and Co., 1951; Fischer L. Men and Politics: An Autobiography. New York, 1941; Dmitrievsky S. Dans les coulisses du Kremlin. Paris, 1933.
59 Hilger G., Meyer A. G. The Incompatible Allies. P. 99.
60 См.: Последняя служебная записка Г. В. Чичерина // Источник. 1995. №6. С. 99.
61 Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы. С. 41.
62 Последняя служебная записка Г. В. Чичерина. С. 100.
63 Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы. С. 41. О том же говорит и Е. В. Рубинин (см.: Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов. С. 257).
64 См.: Fischer L. Men and Politics. P. 130.
65 Научная организация труда.
66 Последняя служебная записка Г. В. Чичерина. С. 103.
67 Карахан и Стомоняков входили в коллегию с сер. 1920-х гг.; в 1930 г., вернувшись из Берлина после работы там полпредом, Крестинский заменил в коллегии Ротштейна. См.: The Soviet Diplomatic Corps, 1917-1967 / ed. E. L. Crowley. Metuchen, 1970. P. 4, 5.
68 Из 99 вызовов в 1932 г. и 152 в 1933 г., по подсчетам, основанным на публикации: Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1994. №6. С. 19-44; 1995. №2. С. 128-200.
69 См.: VI съезд Советов Союза ССР: Стеногр. отчет. М., 1931.
70 Коллегия должна собираться не чаще 1 раза в 10 дней (Записка М. М. Литвинова, адресованная членам коллегии НКИД, 5 декабря 1931г. // АВП РФ. Ф.0415. Оп. 8. П.6. Д. 25).
71 Каждый выпуск политбюллетеня, выходившего 1 раз в 10 дней, был посвящен тому или иному отделу; в нем фигурировали список затрагиваемых
85
вопросов, источники информации, важнейшие телеграммы и письма, а также основные решения, принятые коллегией (Записка И. А. Дивилковского, 20 октября 1931г. // АВП РФ. Ф.0415. Оп. 8. П. 6. Д. 25). С сер. 1930-х гг. бюллетень больше не упоминается.
72 Протокол заседания ПБ, 26 мая 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945.
73 Протокол заседания ПБ, 15 августа 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д.928.
74 Частное письмо Л. М. Карахана И. В. Сталину, 16 апреля 1934 г. // РГАСПИ. Ф.558. Оп. И. Д. 745. Л. 109-116.
75 Об «умеренном» течении в Политбюро в 1934 г. см.: Khlevniouk О. Le cercle du Kremlin. Staline et le Bureau politique dans les annees 1930: les jeux du pouvoir. Paris: Seuil, 1996. P. 125-126.
76 Cm.: Nove A. An Economic History of the USSR. London, 1989. P. 118.
77 XIV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М., 1926. С. 335.
78 См.: Larina Boukharina A. Boukharine, ma passion. Paris: Gallimard, 1990. P. 108.
79 Письмо И. В. Сталина В. М. Молотову, август 1930 г. // Stalin’s Letters to Molotov, 1925-1936 / eds. L. Lih, O. Naumov, O. Khlevniuk. New Haven; London: Yale University Press, 1995. P. 200.
80 Письмо H. H. Крестинского В. M. Молотову, 22 марта 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 90. Д. И.
81 Так, в марте 1934 г. начальник ИНО ОГПУ А. X. Артузов запрашивал у Крестинского его мнение о политической целесообразности выдачи виз австрийским политическим беженцам: Письмо А. X. Артузова Н. Н. Крестинскому, 6 марта 1934 г.; Ответ Н. Н. Крестинского И. В. Сталину, Г. Г. Ягоде и О. А. Пятницкому, 8 марта 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 19. Д. 381.
82 2-й западный отдел занимался Германией, Центральной Европой, Балканами, а также Швейцарией и Нидерландами.
83 ДВП СССР. Т. 17. М., 1972. С. 183 и далее.
84 См.: Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы. С. 44.
85 Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1935. С. 115-116. Начиная с 1933 г. Лашкевич занимал должность юридического советника при наркоме иностранных дел.
86 Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1928. С. 190-191.
87 Центральная контрольная комиссия (ЦКК) и Наркомат рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) были созданы в нач. 1920-х гг. Их главной целью было контролировать государственные учреждения и бороться с бюрократизацией государственного и партийного аппарата, которой так боялся Ленин в последние годы жизни. В 1934 г. ЦКК была разделена на Советскую контрольную комиссию и Партийную контрольную комиссию, возглавленную Л. М. Кагановичем, а затем, с 1935 г., Н. И. Ежовым.
88 Письмо В. 3. Карпова, начальника инспекции в европейских странах, М. Ф. Шкирятову, секретарю коллегии ЦКК, и 3. М. Беленькому, заместителю наркома РКИ, 9 февраля 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107.
89 Письмо М. Г. Гуревича (НКВТ) Н. И. Ежову и 3. М. Беленькому, 9 сентября 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 42.
90 Протокол заседания отдела заграничных кадров ЦК, июнь 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 83.
86
91 Письмо И. Е. Любимова А. П. Розенгольцу и С. А. Шварцу (заведующему отделом заграничных кадров), 8 сентября 1931 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д.64.
92 Письмо корреспондента «Правды» в Лондоне М. Ф. Шкирятову, 3. М. Беленькому и В. 3. Карпову, 8 августа 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д.83.
93 Письмо Г. Я. Сокольникова М. М. Литвинову, Н. Н. Крестинскому, П. П. Постышеву (секретарю ЦК и члену Оргбюро) и А. А. Андрееву (наркому РКИ и председателю ЦКК), 13 февраля 1931 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 37.
94 «О порядке выступления в печати и даче интервью нашими работниками за границей», протокол заседания ПБ, 4 мая 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д.944.
95 Письмо Н. Н. Крестинского В. В. Куйбышеву (копия Н. В. Гринько), 20 февраля 1934 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 15а. Д. 1023.
96 Список мест проживания дипломатов, 20 декабря 1937 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 20. Д. 4038.
97 Письмо Н. Н. Крестинского В. В. Куйбышеву, 19 мая 1934 г., с пометками В. М. Молотова; Письмо Н. Н. Крестинского В. М. Молотову и В. И. Межлау-ку, 9 октября 1934 г.; Письмо М. М. Литвинова В. М. Молотову и В. И. Меж-лауку, И ноября 1934 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 15а. Д. 1036.
98 ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 20а. Д. 902; Оп. 22а. Д. 221.
99 Письмо М. М. Литвинова Я. Э. Рудзутаку, заместителю председателя СНК В. М. Молотова, 30 декабря 1936 г.; Записка Н. В. Гринько, 25 февраля 1937 г.; Записка 3. М. Беленького и Н. А. Петруничева для ЦКК, 21 марта 1937 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 20а. Д. 877.
100 «О незаконных финансовых операциях некоторых полпредств», доклад ЦКК Н. И. Ежову и М. В. Шкирятову, 9 октября 1936 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 18а. Д. 879.
101 Письмо М. М. Литвинова В. М. Молотову, 1 ноября 1936 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 18а. Д. 879.
102 Письмо М. М. Литвинова А. И. Микояну, 23 октября 1937 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 22а. Д. 694. В апреле 1938 г. Молотов повысил зарплату сотрудникам.
103 Письмо Н. Н. Крестинского Я. Э. Рудзутаку, 14 января 1934 г. // ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 22а. Д. 1024.
104 Проект резолюции, 3 января 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
105 См., напр.: Отчет об общем собрании персонала в Лондоне в мае 1933 г.// АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 120. Д. 37.
106 Выступление В. П. Потемкина перед «советской колонией» в Италии // Архив РАН. Ф.574. Оп. 3. Д. 38.
107 Отчет В. 3. Карпова, инспектора ЦКК-РКИ, октябрь 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 37.
108 Бюро заграничных ячеек было осенью 1934 г. преобразовано в сектор экстерриториальных парторганизаций отдела руководящих партийных органов, под руководством С. В. Васильева (в 1934 и 1937 гг.) и Алиева (1935-1936 гг.).
109 Акт проверки партийных документов Я. 3. Сурица, 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 97. Д. 1445.
110 Письмо Л. М. Кагановичу // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 43.
87
111 Письмо И. В. Сталину, Л. М. Кагановичу и П. П. Постышеву, 28 февраля 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 39.
112 Письмо Н. И. Ежова Л. М. Кагановичу, 16 декабря 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 42.
113 Канивез М. Моя жизнь с Раскольниковым. С. 63; Заседание ПБ, 23 сентября 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 952.
114 См.: Письмо В. 3. Карпова 3. М. Беленькому и Н. И. Ежову, 2 декабря 1931 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 64; Проверка заграничных аппаратов, 13 августа 1931г. и 5 ноября 1932 г. // Там же. Д. 36, 42; Письма В. 3. Карпова М. В. Шкирятову, 3. М. Беленькому и Н. И. Ежову о результатах проверок в европейских странах в 1933 г. // Там же. Д. 83, 107. В начале 1930-х гг. В. 3. Карпов руководил инспекцией, занимавшейся европейскими странами, и входил в состав ЦКК и коллегии РКИ.
115 Отчет о проверке в парижском торгпредстве, октябрь 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 83.
116 Там же.
117 Письмо М. И. Розенберга Н. И. Ежову, 9 июня 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д.42.
118 Отчет инспектора Т. Г. Мандаляна о положении в советских учреждениях в Париже, 2 июня 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 42.
119 В 1935 г. отдел культуры и пропаганды, во главе которого стоял Стецкий, был разделен на отделы агитации и пропаганды, печати и издательской деятельности, школы, культуры и образования, науки и техники. См.: Протокол ПБ, 13 мая 1935 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 963.
120 СССР в борьбе за разоружение. Советская делегация на IV сессии подготовительной комиссии по разоружению. Факты и документы, выступления, статьи. М.: НКИД, 1928; Конвенции об определении агрессии, подписанные в Лондоне 3-5 июля 1933 г. М.: НКИД, 1933; СССР на мировой экономической конференции. М., 1933; Каннер Л. Почему СССР вступил в Лигу. Л.: Леноблиз-дат, 1934; Кольский А. Лига Наций (ее организация и деятельность). М.: Московский рабочий, 1934.
121 Выступления Б. Е. Штейна на собрании исследовательского коллектива по вопросам советской внешней политики Института мирового хозяйства и мировой политики, ноябрь 1929 г. // Архив РАН. Ф. 354. On. 1. Д. 37.
122 Ратнер Л. Популярная литература о Лиге Наций и разоружении // Советское государство. 1935. № 1-2. С. 190.
123 Во время сессий Ассамблеи Лиги Наций советская печать посвящала много статей выступлениям и позициям советской делегации. Например, в период между 21 сентября и 13 октября 1936 г. было опубликовано: 6 больших статей в «Известиях», 4 - в «Правде», 3 - в «Журналь де Моску», 1 - в «Комсомольской правде».
124 Хорватский Б. Лига Наций. М., 1937. С. 71.
125 Там же. С. 60, 62.
126 Гнедин Е. Разоружение. Узел международных противоречий. М.; Л., 1934. С. 58, 119; Корнев Н. Литвинов. М., 1936. С. 50-51.
127 Протокол №94 заседания ПБ, 1 апреля 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д.878.
128 Ратнер Л. Популярная литература о Лиге Наций и разоружении. С. 189-190.
88
129 Радек К. СССР и Лига Наций: Стенограмма выступления, 20 сентября 1934 г. // Архив РАН. Ф. 354. Оп. 2. Д. 146. С. 63-65. Это выступление послужило основой для двух статей: Радек К. Вступление СССР в Лигу Наций // Большевик. 1934. № 17. С. 19-36; Лемин И. Советский Союз и Лига Наций // Мировое хозяйство и мировая политика. 1934. № 10. С. 3-20.
130 Итало-абиссинский конфликт: Стенографический отчет, 3 октября 1935 г.// Архив РАН. Ф. 354. Оп. 2. Д. 184.
131 Письмо руководства Коминтерна в редакцию газеты «Известия», 22 августа 1931г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 61.
132 Peri G. Du plan Tardieu au discours de Vandervelde // La Correspondance internationale. 1932. № 12.
133 См.: РГАСПИ. Ф. 495. On. 28. Д. 210 (цит. no: Studer B. Un parti sous influence. Le Parti communiste suisse, une section du Komintern, 1931 a 1939. Lausanne: L’Age d’Homme, 1994. P. 543).
134 О стратегии Коминтерна см.: Broue Р. Histoire de 1’Internationale communiste. Paris: Fayard, 1997; Courtois S., Kriegel A. Eugen Fried, Le grand secret du PCF. Paris: Seuil, 1997.
135 Письмо в Центральный комитет ФКП, 25 августа 1934 г.: Приложение к протоколу № 231 Политического секретариата // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 3. Д. 424.
136 Принятая 18 октября 1934 г. резолюция предусматривала проведение кампании в поддержку всеобщего разоружения и сокращения военных кредитов. См.: Протокол № 408 политической комиссии Политического секретариата, 15 октября 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 4. Д. 315. В своем докладе перед ЦК ФКП М. Торез использует эти лозунги (Там же. Оп. 2. Д. 192).
137 Доклад М. Тореза на заседании Президиума ИККИ, 9 декабря 1934 г. // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 2. Д. 192.
138 Доклад Г. Подлита на заседании Президиума ИККИ, И октября 1934 г.// РГАСПИ. Ф.495. Оп. 2. Д. 186а.
139 Выступление Д. 3. Мануильского, 27 сентября 1934 г. См.: Протокол № 404 политической комиссии Политического секретариата // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 4. Д.312.
140 Цит. по: Courtois S., Lazar М. Histoire du PCF. Paris: PUF, 1995. P. 127.
141 C 23 марта по 1 апреля 1936 г. Президиум ИККИ работал над подготовкой отчета о деятельности за период начиная с VII конгресса. В результате 1 апреля 1936 г. была принята резолюция о борьбе за мир. См.: Заседания 24 и 26 марта 1936 г., выступления Г. Димитрова // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 60. Д. 216. Л. 8, 69.
142 Выступление П. Тольятти (Эрколи), 24 марта 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 60. Д. 216. Л. 62-63. О проблеме прохода советских войск также говорил 26 марта Димитров: Там же. Л. 3.
Глава 3
ТАКТИКА МАЯТНИКА
Зная, чем закончилась история - подписанием советско-германского пакта в августе 1939 г., - исследователи нередко приходили к ретроспективному выводу, будто Сталин изначально хотел договориться с Германией, движимый геополитическими соображениями, ощущением близости к Гитлеру - другому тоталитарному правителю того времени - и стремлением разжечь противоречия между империалистическими странами и воспользоваться этим для расширения собственной сферы влияния. Принципы, заложенные Рапалльским договором, представляли собой достаточно надежный фундамент для сотрудничества между двумя странами, и приход Гитлера к власти привел лишь к некоторым поверхностным изменениям во внешней политике Советского Союза1. Подобная точка зрения означает, однако, что мы рассматриваем Сталина как всеведущего политика, способного - в отличие от всех остальных лидеров того времени - предвидеть действия Гитлера на много лет вперед. Весной 1933 г. казалось, что Адольф Гитлер, ставший канцлером в январе, занимает открыто антисоветские позиции и отнюдь не склонен вести переговоры с СССР. Международную политику всегда, и особенно в середине 1930-х гг., характеризовало отсутствие уверенности в чем бы то ни было. М. М. Литвинов с долей иронии напоминал, что во внешней политике нельзя выработать пятилетнего плана. Советская внешняя политика, отличавшаяся высокой степенью реактивности, быстро менялась, следуя за прихотями конъюнктуры2. В этих условиях на плечи советских дипломатов, рано осознавших специфику Гитлера и связанную с ней опасность, легла обязанность поднять тревогу и предложить такие дипломатические рецепты, которые позволили бы предупредить конфликт, объединив антигерманские силы в Европе. Однако, чтобы сохранять влияние и продолжать идти выбранным курсом, Литвинову было необходимо во что бы то ни стало добиваться убедительных результатов; в противном случае на повестке дня могла оказаться другая концепция - «умиротворение врага».
90
От Германии к Франции
Германская угроза
Начиная с весны 1932 г. рост влияния НСДАП в Германии вызывал ощутимую тревогу среди дипломатов. Внешнеполитические планы Гитлера, которые уже тогда - по мнению советского полпреда в Берлине - оказывали существенное влияние на политику канцлеров Брюнинга и фон Папена, были направлены прежде всего против СССР3. Однако точка зрения дипломатов на нацизм не совпадала ни с официальным дискурсом советского правительства, ни со взглядами, преобладавшими среди руководства Коминтерна. В январе 1933 г. председатель СНК В. М. Молотов напоминал об «особом месте», занимаемом Германией в советской внешней политике4. Руководство Коминтерна видело в Гитлере последнее порождение германского капитализма, переживающего кризис, и считало его меньшей угрозой, чем социал-демократов - замаскированную буржуазную силу, стремящуюся обмануть рабочий класс. Коминтерн положительно отзывался о предлагаемой НСДАП внешней политике, поскольку коммунисты, как и нацисты, были ревизионистами и ярыми противниками Версальской Европы. Их объединяла ненависть к социал-демократам - «столпам гегемонии французского империализма и защитникам Версальского мира»5. Дипломаты были настроены совершенно иначе. Не исключено, что еврейское происхождение большинства советских дипломатов обусловило раннее осознание ими гитлеровской угрозы. Л. М. Хинчук в Берлине, В. С. Довгалевский и М. И. Розенберг в Париже, И. М. Майский в Лондоне, М. М. Литвинов в Москве очень рано начали серьезно относиться к гитлеровским теориям и уже в 1932 г. были знакомы с содержанием «Майн кампф». Литвинов сравнивал нацистские образы и методы с инквизицией6. Больше всего, однако, их интересовали внешнеполитические вопросы в нацистской идеологии, причем основное внимание уделялось не ревизионизму Гитлера и его стремлению свести счеты с Францией, а планам экспансии в восточном направлении и концепции жизненного пространства, которое предполагалось расширить за счет славянских народов и СССР7. Анализируя прошедшие в Германии в апреле 1932 г. выборы президента, обеспечившие победу Гинденбургу, но одновременно продемонстрировавшие и популярность Гитлера (он набрал 13,4 млн голосов), Л. М. Хинчук предсказывал быстрый приход к власти нацистов. Однако осознание опасности не было обусловлено у советских дипломатов принципиальной антифашистской позицией. Доказательство этому - упорное подчеркивание ими различий между Гитлером и Муссолини8.
91
Итальянский фашизм ни в тот момент, ни раньше не тревожил советское руководство. Наоборот, дуче - как говорил сам Литвинов на одном из заседаний Политбюро осенью 1931 г. - был одним из самых надежных партнеров Москвы9. Тем не менее публичные выражения симпатии в адрес фашистской Италии должны были ограничиваться дипломатической сферой, иначе это могло скомпрометировать западных коммунистов. В декабре 1931 г. Мануиль-ский, один из руководителей Коминтерна, пожаловался Кагановичу на неуместное заявление Луначарского: тот, будучи делегатом Советского Союза на конференции по разоружению, дал интервью, в котором восхвалял режим Муссолини, способный якобы уберечь Италию от европейского кризиса. Социал-демократы и анархисты использовали эти слова в полемике с коммунистами, и Мануиль-ский потребовал, чтобы Луначарский решительно опроверг свои утверждения10.
Таким образом, Литвинов и его коллеги, говоря об угрозе со стороны гитлеровской Германии, руководствовались не антифашизмом. Но речь шла и не о германофобии. Литвинов порой проявлял даже большую заинтересованность, чем Сталин, в успешном продолжении советско-германского партнерства. Так, в сентябре 1931 г., в ходе дискуссии в Политбюро по вопросу о том, следует ли вести серьезные переговоры с Польшей с целью подготовки пакта о ненападении, Литвинов выступил против переговоров, заявив, что они могут привести к потере такого «стратегического» для Москвы партнера, как Берлин. Эти аргументы вписываются в рапалльский курс, одним из главных принципов которого было отрицательное отношение Германии и Советского Союза к самому факту существования польского государства. Напомним в связи с этим, что вплоть до 1935 г. в стратегических планах Красной армии Польша рассматривалась в качестве главного врага на западной границе11. Убежденности Литвинову (он заявил, в частности: «Я лучше знаю, а вы здесь ничего не знаете») придавала его нелюбовь к полякам. Со времен еврейского детства, проведенного в Восточной Польше, у него сохранилось недоверие к полякам, чьей основной целью, на его взгляд, было формирование антисоветского военного блока на территории от Финляндии до Румынии. Политбюро, однако, не согласилось с его выводами и встало на противоположную точку зрения, которую отстаивал Сталин, считавший это «дело» «очень важным, почти решающим»12. Тем не менее оставался еще щекотливый вопрос границ, и Литвинов не преминул заговорить о нем. Генерал Адам, начальник Генштаба рейхсвера, предупредил наркома обороны К. Е. Ворошилова, что «для [германской] армии было бы очень неприятно, если бы при этих переговорах с Польшей были бы под
92
тверждены наши существующие границы, которые мы не можем признать за Польшей»13.
После первого предупреждения весной 1932 г. дипломаты вновь подняли тревогу Они сделали этот не в тот момент, когда Гитлер стал канцлером, а несколько месяцев спустя, в результате все новых и новых конфликтов. В первое время советское руководство делало вид, что не замечает выпадов в свой адрес и накапливающихся проблем. 5 мая, после встречи Л. М. Хинчука с Гитлером, было продлено действие Берлинского договора, который в 1926 г. пришел на смену Ра-палльскому14. Советскому Союзу, однако, становилось все сложнее осуществлять экспорт в Германию в связи с участившимися обысками в торговых фирмах и даже случаями нападений на консульства. Тем не менее только весной 1933 г. предостережения дипломатов, говоривших о немецкой угрозе, были по-настоящему услышаны партийным руководством. Это произошло после того, как нацистские идеологи сделали ряд заявлений на тему Украины - в момент, когда голод достиг там апогея, а в Германии и Польше шел сбор средств в пользу его жертв. Члены Политбюро были чрезвычайно чувствительны к вопросу украинского ирредентизма. Хинчук, кстати, в конце 1932 г. добился выделения специальных средств на публикацию в Берлине книг, в благоприятном свете рисующих положение в УССР15. Голод на Украине привел к формированию в Львове Центрального украинского комитета помощи, в который вошли западноукраинские депутаты польского сейма и представители различных украинских общественных организаций16. Тогда же Альфред Розенберг упомянул о возможности передачи украинских земель Польше в обмен на Данцигский коридор. Этот план фигурировал и в речи Гугенберга на Лондонской экономической конференции в июне 1933 года.
В этих условиях военное сотрудничество между рейхсвером и Красной армией прекратилось. Последние немецкие военные базы, действовавшие на советской территории и позволившие Красной армии познакомиться с рядом передовых технологий, были демонтированы в период с мая по август 1933 г.17 Конфликты, связанные с этим сотрудничеством, зародились, впрочем, еще в 1931 г., когда советские военные жаловались на то, что немцы держат от них в секрете свои последние изобретения18. По словам М. Н. Тухачевского, СССР теперь по многим вопросам, в том числе о «новых танках германской конструкции», информировался «более полно со стороны Англии либо Италии», чем Германии19. В мае 1933 г. Ворошилов и начальник Штаба РККА А. И. Егоров предупредили немецкого генерала фон Боккельберга, начальника бюро вооружений, о невозможности продолжать совместную работу в связи с германским политическим курсом, а 30 мая советский военный атташе в Герма
93
нии В. Н. Левичев информировал главу русского отдела рейхсвера о частичном свертывании программ технического обмена и прекращении исследований в области отравляющих веществ20. Дальнейшее сохранение немецких испытательных площадок на территории СССР становилось неудобным по отношению к Франции, парламент которой 16 мая ратифицировал советско-французский пакт о ненападении.
В июле Л. М. Хинчук констатировал, что «от советско-германских отношений ничего не осталось». Возвращаясь в письме Кагановичу к «основным ориентациям» нацистской внешней политики, он приходил к выводу, что из всех воображаемых сценариев войны единственным возможным было нападение Германии на СССР: «Они понимают, что если великие державы им позволят против кого-либо воевать, то только против СССР. Воевать против Польши невозможно, т. к. Франция не даст ее на съедение Гитлеру. Воевать против Франции и Польши одновременно - значит восстанавливать против себя англосаксонские страны. К тому же и в военном отношении это дело довольно безнадежное. Рассчитывать при этом на сотрудничество Италии не приходится, т. к. в борьбе за среднюю Европу Италия все больше и больше склоняется на сторону Франции и так же, как и эта последняя, опасается чрезмерного усиления Германии, в случае присоединения к ней Австрии. Остается лишь один план, который имеет все же несколько лучшие шансы, чем война против Польши и Франции: план расчленения СССР и создания независимого государства под германским протекторатом, компенсация Польши за счет Литвы и Украины и возвращение коридора. Этот план можно осуществить лишь путем военного союза с Польшей и, если возможно, с Францией. С этой точки зрения не случайно, что Гитлер принял польского посланника Высоцкого, отправил данцигское нац.-соц. правительство с визитом в Варшаву и в своей речи в рейхстаге совершил немыслимую еще полгода тому назад для него вещь - признал право польского народа на независимое существование и прокламировал мирную политику по отношению к Польше. В то же время мы слышим, что Геринг по три часа сидит у французского посла Франсуа-Понсе и дает дружественные интервью для французской печати. Наряду с заигрыванием с Польшей и Францией, антисоветская подоплека которого ясна, гитлеровское правительство не прекращает переговоров об интервенции против СССР с английскими консервативными кругами (Розенберг), с Италией, с Ватиканом, с украинской и русской эмиграцией (РОНД и т. д.). Трудно ожидать, что рейхсвер окажет какое-либо серьезное сопротивление авантюристским внешнеполитическим планам национал-социалистов. Еще во времена Шлейхера в рейхсвере были сильны тенденции в пользу
94
военного блока с Францией и Польшей за счет СССР. Теперь эти тенденции должны, несомненно, под влиянием национал-социалистов усилиться»21.
Помимо непременной идеи антисоветского блока, в своих рассуждениях Хинчук обрисовывал, какой, на его взгляд, могла стать европейская конфигурация: с одной стороны, германско-польский альянс, направленный против СССР, а с другой - возможные противники немецкого экспансионизма во главе с Францией. Этот прогноз будущей войны полностью разделял Литвинов, который, опираясь на программную книгу Гитлера и предвидя быстрое вооружение Германии и аншлюс, в ноябре 1934 г. уверял Сталина, что, «вероятнее всего, Германия будет искать выхода накопляемой ею военной энергии в направлении Прибалтики, СССР и Украины» при поддержке Японии, Польши и Финляндии22.
Несмотря на существование начиная с июля 1932 г. советско-польского пакта о ненападении и многочисленные последующие переговоры между Москвой и Варшавой, угроза германско-польской коалиции, которую с весны 1933 г. предрекали дипломаты, стала одним из архетипов геополитических и стратегических концепций советского руководства в 1934-1935 гг. Страх перед альянсом между Берлином и Варшавой материализовался в момент подписания германско-польского договора 26 января 1934 г.: Литвинов подозревал (безосновательно) существование секретных территориальных и военных протоколов. Этот же страх лежал в основе изменения стратегии Красной армии, предпринятого заместителем наркома обороны М. Н. Тухачевским и командующим Белорусским военным округом И. П. Уборевичем23. До февраля 1935 г. стратегический план, разработанный на случай войны на западе, «основной своей задачей ставил разгром Польского государства». Он предусматривал как минимум косвенную помощь со стороны Германии, которая, будучи «временно благожелательной к СССР и резко враждебной Польше», разместила бы войска на границе Восточной Пруссии и создала бы тем самым угрозу польскому тылу. Как считалось, в таком случае на помощь Варшаве пришла бы Румыния. Новая стратегия, предложенная Тухачевским, парадоксальным образом представляла собой одновременно разрыв и преемственность по отношению к предыдущему плану. Разгром Польши продолжал оставаться важной военной задачей. Но «основным организатором антисоветской интервенции» становилась «Германия в союзе с Польшей». Красная армия должна была теперь сражаться одновременно против польской и немецкой армий, коалиция которых представляла собой гораздо большую угрозу, чем рассматривавшийся ранее союз Варшавы с Бухарестом. Это объяснялось как военным потенциалом Германии, так и отсутствием
95
географических барьеров, а значит - возможностью быстро вторгнуться в Литву и, угрожая оттуда Риге, надавить на Латвию, чтобы получить «авиационный плацдарм для совершения систематических налетов на Ленинград и Кронштадт», расположенных на расстоянии 500 км. Германско-польский блок мог также рассчитывать на поддержку Японии и, возможно, Финляндии. Сроки и возможные изменения, внесенные в этот проект, в точности неизвестны; как бы то ни было, осенние маневры 1936 г. были проведены по сценарию войны с германско-польским альянсом24.
Французские перспективы
Советские дипломаты начали интересоваться перспективами сближения с Францией еще до прихода Гитлера к власти. Подобно тому как Германия благодаря Локарнским соглашениям и вступлению в Лигу Наций вышла из изоляции, в которой оказалась в начале 1920-х гг., точно так же Литвинов в начале 1930-х гг. считал необходимым попробовать завоевать для СССР место на европейской дипломатической сцене, завязав контакты с Францией. Советско-французское сближение приняло антигерманскую направленность только в 1933 г. Хорошие отношения Москвы с Парижем в значительной мере зависели от присутствия радикалов в составе правительства. Именно кабинет Эррио в 1924 г. принял решение признать СССР. Благодаря сформированному в июне 1932 г. радикальному правительству во главе с Эдуардом Эррио, а затем Жозефом Поль-Бонкуром в ноябре того же года был подписан пакт о ненападении. Наконец, в октябре 1933 г. по инициативе Поль-Бонкура были начаты переговоры с советскими представителями по вопросу о договоре о взаимопомощи25.
Тем не менее в условиях политической нестабильности, характерной для III Республики, невозможно было рассчитывать на длительное сохранение у власти доброжелательно настроенного кабинета. Для дипломатов жизненно важным было как можно быстрее закрепить сделанные жесты доброй воли, чтобы избежать их пересмотра в случае смены правительства. Так, одной из важнейших задач полпредства в Париже было добиться ратификации французским парламентом подписанных пактов до смены парламентского большинства и как можно быстрее наполнить их конкретным содержанием. Медлительность, свойственная французской парламентской жизни, выводила дипломатов из себя. В январе 1933 г. Литвинов писал Довгалевскому: «Придаю большое значение скорейшей ратификации пакта, и мне кажется, что можно было бы осторожно подталкивать Бонкура на проведение ратификации упрощенным способом без палаты - иначе неизбежны
96
затяжки, а возможно, и провал». Давление со стороны Москвы возросло еще больше, когда в феврале возникла угроза падения кабинета Бонкура: Литвинов говорил о необходимости отказаться от «бесполезной церемонии» обсуждения и голосования в парламенте26.
Чтобы ускорить ратификацию, в ход шли любые средства. В «Правде» была опубликована статья Карла Радека, в которой впервые в СССР был поставлен знак равенства между пересмотром мирных договоров и новой войной. Она адресовалась прежде всего французскому правительству и достигла поставленной цели27. Литвинов не преминул немедленно поинтересоваться у советских дипломатов в Париже реакцией на эту публикацию: «Хотя статья напечатана не в “Известиях” и не в качестве передовой, а за подписью тов. Радека, она не могла не обратить на себя внимания французских политических и общественных деятелей, ибо впервые за последние годы в нашей печати трактуется столь жгучий злободневный вопрос, как ревизия договоров. В Польше эта статья встречена с явным удовлетворением, и таково же, вероятно, отношение к ней и Франции. Эта статья тем более кстати, что многочисленные заявления Эррио, Даладье и других радикальных деятелей, а также статьи в печати о сближении с СССР встречали до сих пор в нашей печати весьма сдержанные отклики»28.
Другой важнейшей целью было как можно скорее наполнить конкретным содержанием сближение между двумя странами. Особенно акцентировались два направления: развитие культурных связей и военное сотрудничество29.
В декабре 1932 г. в Париж прибыла делегация под руководством М. Е. Симонова, заместителя начальника Административно-мобилизационного управления РККА, имевшая в своем распоряжении около 500 тыс. руб.30 Франция, однако, занимала отнюдь не первое место среди советских поставщиков военной продукции, как напоминал Тухачевский Крестинскому. Развитию торговых отношений между двумя странами мешал тяжелый груз в виде неурегулированного вопроса о царских долгах, и французское правительство систематически отказывалось гарантировать кредиты, предоставляемые Советскому Союзу. Чтобы компенсировать сокращение заказов, размещаемых в Германии, советское правительство рассматривало в качестве возможных партнеров прежде всего США, Великобританию и Чехословакию31. Довгалевский подчеркивал, однако, необходимость использовать доброжелательное отношение со стороны кабинета Поль-Бонкура и напоминал, что переговоры о продаже оружия носили во Франции «гораздо более политический, чем коммерческий характер»32. «Тест» на добрую волю со стороны Франции дал хорошие результаты. 28 декабря 1932 г. военный министр Даладье информи
97
ровал французский Генштаб о том, что правительство дало принципиальное согласие на поставки военного оборудования в СССР33. Даладье старался даже надавить на таких упрямцев, как Шнейдер (компания «Шнейдер»), который отказывался продавать оружие Красной армии, ссылаясь на незначительные объемы заказов, риск последующего копирования полученных образцов на территории СССР и возможные политические последствия подобной политики34.
Укрепление связей между СССР и французскими радикалами выражалось также в организации визитов государственных деятелей. В мае М. И. Розенберг предлагал организовать визит в СССР Эдуарда Пфейфера, бывшего генерального секретаря радикальной партии и советника Даладье по вопросам внешней политики. Советские дипломаты полагали, что приезд этого политика мог быть полезен, учитывая его влияние, симпатию к Советскому Союзу и интерес к дальневосточным вопросам, которые советская сторона, обеспокоенная японской экспансией, была намерена затронуть в ходе переговоров с Францией35. В сентябре 1933 г. Эдуард Эррио, вышедший из состава правительства, и Пьер Кот также совершили визит в СССР36. Их ожидал здесь особенно теплый прием в рамках тщательно организованного путешествия, целью которого было произвести максимально благоприятное впечатление и повлиять таким образом на французское общественное мнение. Эдуард Эррио, по возвращении из поездки певший хвалы Советскому Союзу и отрицавший голод на Украине, стал с тех пор лучшим другом советского народа. Когда в своем докладе на заседании ЦИК СССР 29 декабря 1933 г. Литвинов упомянул «недавний приезд в Союз одного из самых выдающихся и ярких представителей французского народа», зал встретил эти слова аплодисментами37.
Для Москвы радикальное трио, которое составляли Поль-Бон-кур, Эррио и, временно, Даладье, было козырем, и в конце 1933 г. Политбюро надеялось, что эти три политических деятеля, настроенных по отношению к СССР довольно доброжелательно и занимавших схожие позиции в вопросе о гитлеровской угрозе, останутся у власти.
Необходимо было, однако, предусмотреть запасной выход и на вполне вероятный случай смены правительства. Литвинов настаивал на том, чтобы советское полпредство в Париже «укрепляло связи с Тардье и с его политическими единомышленниками и вообще с правыми партиями»38. Это было непростой задачей. По сообщениям полпредства, только Поль Рейно, «один из самых умных представителей правых», высказывал «приличные» мнения о Советском Союзе39. Речь шла также о расширении связей с военными кругами. Этому способствовал обмен военными атташе. Полковник
98
Мандра, о котором М. И. Розенберг отзывался как о «человеке культурном, знакомом с русской литературой», прибыл в Москву в апреле и немедленно с радостью отметил «подчеркнутое дружелюбие» в отношении французов40. Что касается советского военного атташе в Париже, то после первого назначения, которое полковник Мандра считал неудачным (по его словам, назначенный на этот пост А. И. Седякин не только не владел французским языком, но был «непреклонным коммунистом», человеком «ограниченным, замкнутым, с узким интеллектом»), в конце концов эту должность занял комдив С. И. Венцов, прибывший в Париж 7 мая. Это был «открытый, общительный, производящий приятное впечатление человек, ранее служивший в Женеве и немного говорящий по-французски»; кроме того, добавлял полковник Мандра, «Литвинов никогда не скрывал от нас, что Венцов с самого начала был его кандидатом»41. Параллельно с деятельностью военных атташе всячески поощрялись встречи советских дипломатов с руководителями французской армии42.
Французская и советская стратегия стали сближаться после того, как 14 октября 1933 г. Гитлер вышел из Лиги Наций, заявив о своем намерении вооружить Германию. Сделанное тогда Поль-Бонкуром советскому полпреду предложение заключить пакт о взаимопомощи и вступить в Лигу Наций были приняты Москвой в качестве основы для переговоров. За этим решением советского руководства скрывались следующие соображения: «Мы решительно против увеличения германских вооружений, так как при внешнеполитической установке нынешнего германского правительства эти дополнительные вооружения рано или поздно обратятся против нас. Существует, однако, большая опасность, что эти дополнительные вооружения будут Германии разрешены.
Хотя мы еще не имеем от тов. Литвинова сообщения об его разговоре с Муссолини, но есть основания думать, что итальянское правительство согласно разрешить Германии некоторое, как качественное, так и количественное усиление ее армии. Точно так же и Англия, по-видимому, не будет возражать против доведения рейхсвера до 300 тыс. человек, делая оговорки лишь в части авиации. У нас нет никакой уверенности в том, что Польша, за те или другие компенсации в настоящем или обещание компенсации в будущем, не санкционирует новых германских вооружений. Наконец, и среди французских политиков нет по этому вопросу полного единодушия.
Нам важно поэтому поддержать тех членов нынешнего французского правительства и тех кандидатов в руководители французского правительства в ближайшее время, которые являются противниками
99
как сепаратных переговоров с Германией, так и увеличения германской армии. Такими политиками являются Бонкур и Эррио. Наше принципиальное согласие говорить о вступлении в Лигу наций и заключить соглашение о взаимопомощи дает Бонкуру возможность в спорах со своими противниками в кабинете противопоставить более тесное сближение с нами предложению частично уступить Германии в вопросе о довооружении. Вот почему мы решили ответить положительно на предложение Бонкура»43.
Эта политика приобрела официальный характер в декабре 1933 г. Решение было принято очень быстро. После совещания в Кремле 9 декабря Литвинову поручили вместе с юристами наркомата В. В. Егорьевым и А. В. Сабаниным разработать содержание советского проекта. Результаты, представленные на заседании Политбюро Литвиновым и Довгалевским, были 19 декабря окончательно одобрены Сталиным и его помощниками, а 28-го переданы Поль-Бонкуру44. В качестве условий своего вступления в Лигу Наций Советский Союз выдвигал признание его теми членами этой организации, которые не сделали этого раньше, и внесение ряда поправок в систему мандатов на бывшие колонии. СССР говорил также о своей готовности заключить в рамках Лиги Наций региональный договор о взаимопомощи, направленный на предотвращение германской угрозы. В предложенной советскими дипломатами структуре этого пакта имелось несколько обязательных звеньев (Франция и Польша) и ряд возможных участниц (Бельгия, Чехословакия, Литва, Латвия, Эстония и Финляндия). Стремясь заручиться поддержкой на случай войны с Японией, Советский Союз настаивал также на взаимных обязательствах в области материальной и моральной помощи в случае внешней агрессии. В ходе переговоров с французской стороной Литвинов неоднократно возвращался к важному для него дальневосточному вопросу45. Так, в июле в беседе с Даладье он напомнил о «неделимости» мира, делавшей невозможным для любого, кто стремился к миру в Европе, «безучастное отношение к событиям в Азии, где любой конфликт может быть использован Германией и другими для создания затруднений в Европе». Советский Союз также очень рассчитывал на только что признавшие его Соединенные Штаты. Уезжая в Вашингтон, Литвинов получил от Политбюро указание участвовать в любых конкретных переговорах по вопросу об отношениях с Токио и соглашаться на любые возможные предложения Рузвельта, в том числе о временном договоре против Японии46.
На открытии сессии ЦИК СССР 28 декабря 1933 г. Молотов произнес хвалебные слова в адрес Литвинова47. На следующий день тот лично выступил перед участниками сессии, что было исключени-
ям
ем, так как начиная с 1929 г. нарком иностранных дел больше не делал специальных докладов на сессиях ЦИК48. Все это говорило о внимании, которое уделялось в тот момент дипломатии, а также о стремлении советского руководства «персонализировать» избранную тактику Фигура Литвинова олицетворяла собой сближение с Францией и Соединенными Штатами во имя защиты СССР от двойной угрозы со стороны Германии и Японии. Новый дипломатический курс обусловил избрание Литвинова в состав ЦК на XVII съезде партии49. «Съезд победителей», призванный символизировать всемогущество Сталина и успешное завершение «Великого перелома», проходил меньше чем через год после важного кризиса, в ходе которого под влиянием экономических провалов и масштабной социальной дестабилизации многие советские руководители стали склоняться к тому, чтобы поставить перед 2-й пятилеткой более умеренные цели. Стремление к более взвешенной социально-экономической политике и, с другой стороны, взятый Литвиновым внешнеполитический курс на сохранение территориального статус-кво в Европе были параллельными явлениями. Сами советские лидеры, разумеется, не могли помыслить о подобной взаимосвязи. Тем не менее у истоков обоих политических курсов стояло осознание слабости Советского Союза - «общества зыбучих песков»50, по мнению тех, кто определял внутреннюю политику, уязвимого и неспособного защитить себя государства в глазах дипломатов и военных.
Влияние, которое приобрел Литвинов в середине 1930-х гг., может быть понято только в контексте этого ощущения слабости, заставлявшего советское руководство идти на компромиссы.
Безопасность любой ценой и компромиссы
с действительностью
Переговоры с целью выработки Восточного пакта приобрели конкретный характер только следующей весной51. «Правительство национального единства», сформированное Гастоном Думергом в феврале 1934 г., в первое время вызывало у советских дипломатов скорее опасения, так как они хорошо знали об антисоветских взглядах Андре Тардье и помнили о позиции, занятой Луи Барту на Генуэзской конференции 12 годами ранее52. Однако, как оказалось, именно с последним политиком советские представители смогли найти общий язык в вопросе о целях и средствах, необходимых для отражения германской угрозы.
Эта «гармония» особенно ясно проявилась в ходе встречи между Литвиновым и Барту, состоявшейся 18 мая в Женеве53. Хорошо осознавая угрозу со стороны Германии, и тот, и другой политик стреми
101
лись создать пакт, направленный против этой страны. В своем отчете о ходе встречи Литвинов цитирует даже прозвучавшую из уст Барту фразу о «дружбе вплоть до военного союза», которая не упоминается в записях, сделанных французской стороной54. Надо заметить, что во французском Министерстве иностранных дел это слово являлось табу под влиянием «травмы», вызванной Первой мировой войной. Литвинов и Барту, однако, должны были действовать в соответствии с принципами коллективной безопасности. Так, проект, подготовленный Алексисом Леже, генеральным секретарем МИД Франции, предполагал подключить Германию к Восточному пакту о взаимопомощи, исключая таким образом любой намек на антигерманский блок. По мнению Барту, это была единственная возможность сохранить верность избранному французским МИД курсу, заручиться поддержкой общественного мнения, а главное - добиться согласия Англии и центральноевропейских союзников55. Для Литвинова, находившего проект «довольно остроумным», речь шла об удобном способе победить возможные колебания Москвы, ибо в подобном случае пакт не мог рассматриваться как выпад против Германии, которую старался не задеть Сталин. Обратившись в Политбюро, Литвинов 10 мая 1934 г. получил его согласие; в качестве аргумента нарком использовал «значительные преимущества» этого проекта, который гарантировал помощь Франции, Германии и Прибалтики (за исключением Литвы) против Польши, а также Франции, Польши и Прибалтики против Германии56.
Этот договор рассматривался как Восточный пакт о взаимопомощи, дополненный советско-французскими гарантиями. Он должен был носить строго региональный характер и по возможности включать Германию. В случае отказа последней - что представляло собой, по мнению Литвинова и Барту, наиболее вероятный сценарий развития событий - пакт должен был быть заключен без участия этой страны57.
Восточный пакт был возможен только при условии хороших отношений между Францией и СССР и существования общей атмосферы сотрудничества между ними и государствами Центральной и Восточной Европы. Стремясь оживить ослабевшие связи, Луи Барту посетил в конце апреля центральноевропейские столицы. По мнению советской стороны, это начинание не везде увенчалось успехом. Опираясь на большое количество собранных сведений о встрече Барту с маршалом Пилсудским, советская разведка сообщала о «чрезвычайно холодном приеме в Варшаве», уготованном французскому министру иностранных дел, и о настойчивости, с какой Пилсудский говорил о необходимости «свободы действий» для его страны. В результате руководство Красной армии пришло к выводу, что Польша
102
может стать главным препятствием к заключению Восточного пакта58. Тем не менее статус союзницы Франции был крайне полезен для Москвы, стремившейся упрочить свое влияние в соседних странах, которые как Сталин с Молотовым, так и Литвинов считали ключевыми факторами безопасности СССР. Особое беспокойство наркома иностранных дел вызывала Прибалтика, казавшаяся ему «возможным плацдармом в будущей войне против СССР». Кроме того, учитывая враждебность Польши, только эти страны обеспечивали прямой доступ к Германии в случае, если бы перед Советским Союзом встала необходимость выполнить взятые им на себя обязательства по оказанию помощи Франции59. Именно поэтому в ходе переговоров с французским правительством Литвинов неоднократно настаивал на том, чтобы оно предоставило прямые гарантии помощи Прибалтике, что позволило бы ослабить давление Германии на эти страны60. Выработанные в 1935 г. стратегические планы Красной армии предусматривали возможность германской агрессии в направлении Балтийского моря через Литву, а затем Латвию. Несмотря на все усилия, Литвинову ничего не удалось добиться от Франции по этому вопросу: «Хуже всего, однако, то, что и Прибалтийские страны лишаются всякой помощи, если не считать Чехословакии, в случае участия Прибалтики в пакте взаимопомощи без Германии и Польши. Что касается нашей помощи Прибалтике, то, оказав ее, мы сразу лишаемся возможности получения помощи от Франции по гарантийному пакту, ибо мы в отношении Германии будем считаться агрессором. Иначе говоря, мы должны равнодушно смотреть на оккупацию Прибалтики и ждать перехода германской армией нашей границы, для того чтобы вступила в действие гарантия Франции»61.
Со времен пакта Келлога Советский Союз выражал желание стать оплотом мира в регионе. Благодаря договорам о ненападении и Лондонскому соглашению, подписанному в июле 1933 г., он отчасти стал гарантом нерушимости границ и сохранения статус-кво на востоке Европы. Проект Восточного пакта усиливал солидарность между соседями, так как отныне речь шла не только о ненападении, но и об оказании помощи в случае агрессии. Советскими политиками руководили отнюдь не филантропические соображения: этот проект нес на себе отпечаток имперского подхода, так как в основе его лежало стремление обезопасить советскую территорию от немецкой агрессии путем ведения военных действий в «буферной» зоне, входившей до революции в состав Российской империи. Преимущество проекта Восточного пакта заключалось в том, что он обеспечивал этой операции по опережающей защите СССР на территории Польши, Прибалтики или Румынии поддержку Франции и придавал легитимность, опирающуюся на идею взаимопомощи.
103
Оставалось, однако, добиться того, чтобы эти государства согласились на помощь Красной армии против немецкой агрессии. В случае Польши это было отнюдь не легким делом. Через несколько месяцев после шока, вызванного подписанием германско-польского договора, встала задача по мере возможности бороться с германофильскими тенденциями в польском общественном мнении, опираясь на сближение с Францией. С этой целью Литвинов предлагал такие конкретные меры, как организация поездки представителей Красной армии в Польшу и подписание торгового договора и воздушного соглашения62. Тем не менее с конца 1934 г. Варшава отказывалась присоединиться к Восточному пакту и потому рассматривалась Москвой как союзница Гитлера.
В Прибалтике (по крайней мере, в Литве) шансов на успех, казалось, было больше. В марте 1934 г. Литвинов и Стомоняков решили предложить Берлину предоставить Прибалтийским странам общую гарантию нерушимости границ и независимости. Делая этот жест в направлении Запада и самих прибалтов, Литвинов хотел убедить их в своей готовности идти на компромиссы в антигерманской политике и, более того, продемонстрировать стремление сотрудничать с Германией в вопросе о защите пограничных государств. При этом нарком был уверен, что Гитлер не пойдет на предоставление подобных гарантий. Так оно и случилось: 14 апреля немецкая сторона уведомила о своем отказе63. Помимо этого предложения, призванного расположить Прибалтийские страны в пользу СССР, советские дипломаты собирались прибегнуть к «систематической работе» по оказанию влияния в «области политики, экономики и культуры». В январе 1934 г. Литвинов предложил вести более активную политику в регионе; Политбюро одобрило эту идею. Речь шла об организации поездок в СССР финских и прибалтийских политических и военных деятелей, увеличении закупок в этих странах по линии Наркомата внешней торговли, а также широкой культурной политике (организации гастролей, путешествий журналистов, ученых и т. д.)64. Литвинов считал, что для упрочения советского влияния решающее политическое значение имеют торговые связи; при этом он признавал, что Советский Союз мог извлечь из них лишь ограниченную экономическую выгоду65. В Наркомате внешней торговли весьма сдержанно относились к идее развития неперспективного с экономической точки зрения обмена. В мае Литвинов жаловался на своих коллег из НКВТ, которые почти ничего не закупали в Прибалтике, при том что экспорт СССР в данном регионе существенно превосходил импорт. Это обусловливало, по его словам, «неблагоприятное положение» в экономических взаимоотношениях и отрицательно сказывалось на политических контактах, усиливая влияние Герма
104
нии, ведь она покупала в этих странах сырье, которое отказывался приобретать Советский Союз66. Главным объектом беспокойства наркома иностранных дел была Литва. Он знал, что в Эстонии и Латвии сильно немецкое и польское влияние. Литва, таким образом, занимала «ключевое положение» и была единственным «рычагом», который мог задействовать СССР, чтобы оказать влияние на Прибалтийские страны. По мнению Литвинова, если Советский Союз хотел удержать Литву на своей стороне, ему не следовало «экономически оставлять ее на милость Германии»67.
Советское влияние в Центральной Европе развивалось также путем установления, при поддержке Франции, дипломатических отношений с государствами Малой Антанты. В случае Югославии и Чехословакии все прошло без особых проблем68. С Прагой отношения быстро стали весьма теплыми69. Существенно большую трудность представляли переговоры с Румынией, осложнявшиеся наличием яблока раздора - бессарабского вопроса. Литвинов был сторонником компромисса: «Я лично считал бы возможным и целесообразным теперь уже окончательно урегулировать вопрос о взаимных претензиях с Румынией»70. Но советское политическое руководство настаивало на том, чтобы Бухарест признал существование территориальных споров между Румынией и СССР71. Литвинов предложил тогда компромисс, который заключался в том, чтобы вообще не упоминать Бессарабии. 1 июня это решение было одобрено Политбюро72.
Интерес СССР к дунайскому региону проявился также в его просьбе принять его в состав Европейской Дунайской комиссии, в которую входили Великобритания, Франция, Италия и Румыния. Возможность использовать Дунай для транзита товаров из или в СССР была первой причиной, толкнувшей Политбюро 5 июля на принятие этого решения73. Однако для Литвинова и Розенблюма, начальника экономического отдела НКИД, оно означало одновременно и следующий шаг в нормализации отношений с Румынией. Наконец, речь шла об очередном этапе процесса возвращения СССР в круг крупнейших европейских держав: претендуя на место в Европейской Дунайской комиссии, Москва ссылалась на историческую легитимность и напоминала о том, что Россия входила в состав комиссии с момента ее создания в 1856 году74.
Стремясь расширить свое влияние в Восточной Европе, советская дипломатия помимо дружбы с Францией не раз с успехом использовала дореволюционное наследие и традиционные связи с другими славянскими народами75. Особенно заметным это стало после вступления СССР в Лигу Наций в сентябре 1934 г. Французский делегат Рене Массильи, говоря о приобретенном советской делегаци
105
ей за год капитале доверия, объяснял его возрождением традиционной славянской солидарности: «Присутствие СССР в Женеве позволило славянским странам более свободно заявлять о своем чувстве солидарности и подтолкнуло их к тому, чтобы все больше и больше опираться в своей политике на Москву. Страны Малой и Балканской Антанты ориентируются в данный момент на Россию в неменьшей степени, чем на Францию»76.
Вхождение СССР в Лигу Наций, ставшее возможным благодаря одобрению Англией французского проекта Восточного пакта, должно было бы привести к ускорению переговоров с целью подписания данного соглашения. Убийство Л. Барту 9 октября 1934 г., однако, нанесло очень серьезный удар по советско-французскому проекту. Теперь, действуя в совершенно изменившихся условиях, Литвинов пытался спасти хотя бы некоторые элементы этого наследия.
Новый министр иностранных дел Пьер Лаваль, относившийся к Германии совсем иначе, чем его предшественник, мог использовать нежелание Варшавы и Берлина присоединяться к Восточному пакту в качестве предлога, чтобы отказаться от этого проекта77. В начале ноября Литвинов, опасавшийся изменения курса со стороны как французского, так и советского руководства, направил Сталину докладную записку, в которой настаивал на важности Восточного пакта. В условиях, когда нелегальная ремилитаризация Германии позволяла ей меньше чем через два года подготовиться к войне, система взаимных гарантий могла сыграть важную сдерживающую роль. Продолжение переговоров любой ценой имело и более непосредственное значение: оно могло помешать тому, что представляло собой, по словам Литвинова, «фокус стремлений» Лаваля, -соглашению с Германией, направленному против Советского Союза. Стремясь развеять возможные опасения, нарком подчеркивал: «Этот пакт в то же время на нас налагал бы меньше обязательств, чем на остальных участников, вследствие отсутствия у нас общей границы с Германией и ограниченной нашей помощи странам, которые подверглись бы германской агрессии»78.
2 ноября наркома вызвали в Кремль на заседание Политбюро, в ходе которого была принята следующая резолюция:
«а) Признать возможным заключение Восточного пакта и без участия Германии и Польши в случае согласия на это Франции и Чехословакии или одной Франции.
б) Никаких предложений о легализации вооружения Германии по нашей инициативе не делать. В случае обнаружения со стороны Франции готовности согласиться на требование Германии о легализации предлагать Франции настаивать на участии Германии в Восточном пакте о взаимной помощи.
106
в) Предложить Франции соглашение об обоюдном обязательстве СССР и Франции не заключать никаких политических соглашений с Германией»79.
Как и годом ранее, советское руководство больше всего было озабочено вооружением Германии, но теперь к этому добавлялся возродившийся страх перед возможностью сговора между Францией, Англией, Италией и Германией, которые развязали бы руки Гитлеру в восточном направлении80. Восточный пакт должен был служить одновременно страховкой и разменной монетой в переговорах, так как СССР соглашался на вооружение Германии только при условии предоставления гарантий в Восточной Европе. Слухи о подписании советско-французского военного союза, которые в то же время распространяли советские дипломаты и их французские друзья, были призваны спровоцировать обеспокоенность Гитлера и заставить его взять на себя обязательства если не по оказанию взаимопомощи, то хотя бы по ненападению81.
В конце концов, большой проект Восточного пакта превратился (под влиянием Лаваля и Леже и вопреки сопротивлению советской стороны) в проекты двухсторонних договоров между СССР и Францией с одной стороны и СССР и Чехословакией - с другой. Теперь предполагалось, что взаимопомощь в случае немецкой агрессии будет предоставлена только после принятия соответствующего решения Советом Лиги Наций и странами, подписавшими Локарнское соглашение, что делало систему совершенно неэффективной82. В подобной двухсторонней и ограниченной форме пакт не мог устроить советское руководство, и Литвинов получил распоряжение прервать переговоры. Дело в том, что такой договор представлял ряд важных неудобств: он выглядел союзом, направленным против Германии, но при этом не обеспечивал никаких реальных гарантий безопасности странам Восточной Европы. Что касается самого Литвинова, то он, казалось бы, соглашаясь со Сталиным и другими членами Политбюро, настаивал, тем не менее, на скорейшем подписании пакта в любом виде, так как такой договор имел, на его взгляд, не военное, а политическое значение. Он должен был помешать развязать войну, а не обеспечить средства для ее ведения: «Не следует возлагать на пакт серьезных надежд в смысле действительной военной помощи в случае войны. Наша безопасность по-прежнему останется исключительно в руках Красной Армии. Пакт для нас имеет преимущественно политическое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии, так и Польши и Японии. Кроме того, пакт может оказаться препятствием осуществлению стремлений Польши к созданию антисоветского блока из Польши, Германии и Франции плюс некоторые другие страны. Если стать на эту
107
точку зрения, то те или иные формулировки значительно теряют в своем значении»83.
После трех совещаний с участием наркома, организованных за короткий промежуток времени (пять дней), советское руководство согласилось с его точкой зрения84.
В случае Восточного пакта речь шла о двух основных задачах: желании избежать подписания антисоветских договоров и стремлении найти дипломатические средства, способные помешать Германии начать агрессию в восточном направлении. Литвинов был убежден, что единственная возможность предупредить конфликт с Германией - заставить бояться себя, укрепляя Красную армию, и одновременно использовать дипломатические средства, чтобы заручиться поддержкой Франции и ее союзников. Нарком сыграл решающую роль в определении целей, а также в ведении и ускорении переговоров. И хотя советское руководство не полностью разделяло его точку зрения, в условиях неопределенной конъюнктуры Литвинову всегда удавалось в конце концов настоять на своем.
Три стороны геополитического треугольника
Относительная слабость Советского Союза сочеталась с выгодным геополитическим положением страны, являвшейся частью «европейского треугольника», две другие стороны которого представляли Германия и Франция85. Начиная с XIX в. эта геометрическая фигура занимала прочное место в сознании правящих элит трех стран. Сближение между двумя сторонами чаще всего было так или иначе связано с позицией третьего игрока. Советский Союз унаследовал обе традиции, обусловленные этим стратегическим положением. С одной стороны, речь шла об идее «общности судеб» Германии и России, достигшей апогея во времена Бисмарка и в годы Рапалло, а с другой - о союзе с Францией, который мог стать категорическим императивом в случае германской угрозы, например в конце XIX в. или после прихода к власти Гитлера. Помимо этих двух противоположных решений существовала дипломатическая практика маятника, к которой, подобно другим странам, широко прибегал Советский Союз.
Именно в этом контексте следует понимать слова Хинчука, когда тот в июле 1933 г. говорил об «игре в Рапалло», которую вели немцы, стремясь укрепить свои позиции в глазах западного мира. Эту игру следовало продолжать и Советскому Союзу, если он хотел сохранить козыри в переговорах с Францией и ее союзниками: «Если мы открыто признаем, что от советско-германских отношений осталось пустое место, то это лишь понизит нам цену в глазах противников Германии»86.
108
Речь шла главным образом о почти никогда полностью не прерывавшихся экономических отношениях, выгодных Советскому Союзу.
В ходе встречи с немецким министром иностранных дел К. фон Нейратом Литвинов с иронией говорил об этой игре в «качели», которую практиковали и Берлин, и Москва: «Я отметил, что мы так же, как и Германия, будем стремиться к дальнейшему сближению с этими двумя странами. Я в шутку добавил, что наше расположение к Франции будет повышаться по мере роста любви Германии к ним. Нейрат ответил, что он не возражает против подобного рода “конкуренции”»87.
Многообразие прочтений
По мнению Литвинова и его ближайших коллег, в частности Хинчука и сменившего его в 1934 г. Сурица, то немногое, что еще оставалось от Рапалльского договора, должно было служить только дополнительным козырем в осуществляемой Москвой смене стратегии и переориентации на Францию. Сохраняя осторожность в отношениях с Берлином, Литвинов не скрывал предпочтения решительно антигерманского курса. В письме к Майскому он открыто проводил параллель между пактом о взаимопомощи, подписанным в мае 1935 г., и российско-французским договором 1892 г.: «Необходимо напомнить, что между царским правительством и Францией не существовало никогда никакого договора, а имелся лишь обмен нот и соглашение генеральных штабов»88.
Иной точки зрения придерживался Крестинский, в течение 10 лет, в период расцвета рапалльского курса, являвшийся полпредом в Берлине и отказывавшийся смириться с концом советско-германского сотрудничества. Это расхождение стало заметным уже в начале 1933 г. В то время как сотрудники советского полпредства в Париже использовали все возможности, чтобы улучшить отношения с Францией, Крестинский настаивал на необходимости поддерживать связи с Германией. То, что Розенберг, советник полпредства в Париже, считал «поворотом во французской политике», Крестинский рассматривал как «большой внешнеполитический маневр временного характера», призванный сбить с толку советских и немецких дипломатов89. В декабре 1933 г. Крестинский продолжал оценивать действия советского руководства с точки зрения того, как они могли быть восприняты в Германии: «Вступление в Лигу Наций является менее подчеркнутым антигерманским, менее острым шагом, чем заключение соглашения о взаимопомощи»90.
Точка зрения Крестинского была во многом обусловлена должностями, которые он занимал на протяжении своей дипломатической карьеры. Вместе с Д. Г. Штерном, начальником 2-го западного отдела,
109
он занимался текущим наблюдением за германским направлением91. Этого было достаточно, чтобы немецкое Министерство иностранных дел зачислило обоих дипломатов в «германофилы», противопоставляя их Литвинову, считавшемуся «франкофилом». То же самое касалось Наркомата обороны и Генштаба Красной армии: по мнению немцев, офицеры, принимавшие ранее участие в программах военного сотрудничества с Берлином и сохранившие хорошие отношения с немецкими коллегами, занимали прогерманские позиции: «В России наблюдается заметная тенденция к отдалению от нас и сближению с Францией. В Наркомате иностранных дел сторонником этого очень влиятельного направления является Литвинов. Большинство русских настроено враждебно. На мой взгляд, необходимо - любезным, но без заискивания, отношением - дать еще оставшимся у нас в СССР среди военных и правых кругов партии друзьям возможность выступать против франкофильской политики Литвинова»92.
В дискурсе советского руководства также существовали нюансы, которые свидетельствовали о более или менее выраженной антигерманской позиции и о сдержанной поддержке системы коллективной безопасности.
В отличие от Литвинова, опиравшегося в своем анализе ситуации в Германии на антинацистские убеждения, Молотов всегда был склонен к осторожности в оценках гитлеровского режима. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить выступления этих двух политиков 28 и 29 декабря 1933 г.93 Нарком иностранных дел произнес настоящую обвинительную речь в адрес нацизма и сказал, что советские отношения с Германией стали «неузнаваемыми». Это вызвало официальный протест германского посла в Москве94. Молотов, со своей стороны, тщательно различал подлинную, чуть ли не «вечную» Германию и нацистских идеологов, представлявших собой конъюнктурное, временное явление в немецкой политике: «Наши отношения с Германией всегда занимали особое место в международных отношениях. Оставаясь верным своим принципам, принципам защиты всеобщего мира и независимости страны, СССР не имеет со своей стороны оснований к перемене политики в отношении Германии. Однако со стороны правящих групп Германии делался за последний год ряд попыток к пересмотру взаимоотношений с Советским Союзом. Тенденции этого рода нетрудно предвидеть и, как говорят, невооруженным глазом. Нет необходимости останавливаться на заявлениях господ Розенберга, Гугенберга и других, о которых достаточно говорилось и писалось. Одно для нас ясно - до последнего времени дружественные отношения между СССР и Германией покоились на базе их стремления к миру и развитию экономических отношений. Этим принципам мы полностью остаемся верны и теперь.
110
Только в проведении их мы видели силу политического и экономического сотрудничества СССР и Германии, сотрудничества в интересах обеих стран и всеобщего мира. С другой стороны, политика идеологов воинствующего национал-социализма, вроде Розенберга и других, прямо этому противоположна. Поскольку эта политика насквозь пропитана реакционными вожделениями и захватническими империалистическими планами, она несовместима с укреплением дружественных отношений с СССР. И мы думаем также, что она несовместима с великим будущим Германии».
Речь Молотова свидетельствовала о его надежде на то, что поворот в сторону Франции, который вынужден был совершить Советский Союз в конце 1933 г., - лишь временный шаг. Тон выступлений обусловливался также функциями, выполняемыми двумя деятелями внутри советской государственной системы. В то время как Литвинов в качестве главы дипломатического ведомства находился в авангарде политики нейтрализации Германии, Молотов, возглавлявший правительство, должен был заботиться о преемственности в межгосударственных, а значит, и в советско-германских отношениях.
Сталин занимал в германском вопросе промежуточную позицию. В своем докладе на XVII съезде партии в феврале 1934 г. он достаточно долго разоблачал германский фашизм и его расовые и экспансионистские теории, говорил о преобладании этих теорий в Германии и подчеркивал «изменения в политике Германии», «отражающие рост реваншистских и империалистических настроений». Кроме того, он ставил акцент на «переломе к лучшему в отношениях между СССР и Польшей, между СССР и Францией» и говорил об ожидании конкретных результатов. Сталин не забывал, однако, напомнить о существовании старой политики и ее сторонников: «...причём “новая” политика явным образом берет верх над старой. Нельзя считать случайностью, что люди “новой” политики берут во всем перевес, а сторонники старой политики оказались в опале»95.
Сталин коренным образом расходился с Литвиновым в вопросе о войне и мире. Для генсека мир не был «неделимым», и существовало два различных типа войн: война, направленная против Советского Союза, которую надо было предупредить, и межимпериалистическая война, которая не только не угрожала советской безопасности, но и могла оказаться полезной благодаря вызываемым ею революционным кризисам и ослаблению воюющих капиталистических стран. Условием для поддержки со стороны Сталина политики Литвинова, направленной на нейтрализацию нацистской агрессии, было развитие событий по первому сценарию. Во втором же случае, соответствовавшем наиболее распространенному среди коммунистов взгляду, Сталин отказывался «воспевать Версальский договор» и с большой
111
неохотой соглашался на роль СССР как одного из защитников межимпериалистического мира96.
Поэтому Сталину так трудно было согласиться на вступление в Лигу Наций, даже если этот шаг мог послужить безопасности СССР, как признало Политбюро в декабре 1933 г.: «Если отвлечься от того момента, что мы в течение ряда лет отвергали вступление в Лигу Наций, и подойти к вопросу по существу, то ясно, что после выхода из Лиги Японии и нынешней Германии мы стали бы играть в Лиге одну из руководящих ролей и могли бы, в известной степени, использовать Лигу Наций в интересах своей безопасности»97.
Надо заметить, что нападки на Лигу Наций, именуемую «старостой империалистических предпринимателей» и «антинародной комедией», обвиняемую в колониализме и милитаризме, с начала 1920-х гг. регулярно встречались в речах Сталина98. Когда Уолтер Дьюранти, корреспондент «Нью-Йорк тайме» в Москве, 25 декабря 1933 г. поинтересовался у советского лидера его позицией, выражения, использованные Сталиным, красноречиво свидетельствовали о том, как трудно было ему в положительном тоне отзываться о женевской организации: «Несмотря на уход Германии и Японии из Лиги Наций - или, может быть, именно поэтому, - Лига может стать некоторым тормозом для того, чтобы задержать возникновение военных действий или помешать им. Если это так, если Лига сможет оказаться некоторым бугорком на пути к тому, чтобы хотя бы несколько затруднить дело войны и облегчить в некоторой степени дело мира, то тогда мы не против Лиги. Да, если таков будет ход исторических событий, то не исключено, что мы поддержим Лигу Наций, несмотря на ее колоссальные недостатки»99.
Весной 1934 г. Литвинову понадобился весь его дар красноречия, чтобы убедить Сталина и других членов Политбюро, продолжавших сомневаться в пользе подобного шага, представить кандидатуру СССР на сентябрьской сессии Ассамблеи Лиги Наций100. Большую роль здесь сыграли путешествие Л. Барту в Лондон и полученное 10 июля от англичан одобрение проекта советско-французского пакта о взаимопомощи, которое Литвинов представил Сталину в качестве жеста «колоссального значения»; наконец, немаловажным аргументом стало твердое обещание обеспечить СССР место постоянного члена в Совете этой международной организации101.
Проблема вновь встала со всей остротой в марте 1935 г., когда Германия заявила о своем намерении вооружаться. Этот шаг казался Сталину опасным, но он не хотел протестовать против нарушения Версальского договора. Литвинов был не согласен с такой позицией и считал, что Советский Союз должен выразить солидарность с Францией102. Несколькими днями ранее Сталин сказал в разговоре с замес
112
тителем министра иностранных дел Великобритании сэром Энтони Иденом, прибывшим в Москву с визитом: «...такой великий народ, как германцы, должен был вырваться из цепей Версаля». Это не мешало ему делать очевидные выводы: «Однако формы и обстоятельства этого освобождения от Версаля таковы, что способны вызвать у нас серьезную тревогу, и для того, чтобы предупредить возможность каких-либо осложнений, сейчас нужна известная страховка. Такой страховкой является Восточный пакт взаимной помощи, конечно, с Германией, если к тому имеется какая-либо возможность»103.
Различия во мнениях были порой вызваны профессиональным положением их сторонников, но чаще всего они определялись их взглядами и подходами к реальности. Несмотря на то что в 1933-1936 гг. существовал глобальный консенсус в вопросе о германской опасности и имевшихся у СССР средствах ее предупредить, Литвинов, Сталин и Молотов пользовались разными «декодерами» для расшифровки окружающего их мира. Эти различия создавали порой у некоторых собеседников Москвы, в частности у немцев, впечатление, что они могут через отдельных людей влиять на советскую внешнюю политику Советские дипломаты действовали точно так же, ориентируясь в Париже или Берлине на влиятельных лиц, считавшихся сторонниками Советского Союза. Поиск потенциальных точек опоры и их использование для продвижения того или иного политического курса является частью работы дипломатов всех стран. Однако в случае СССР - как и Германии - специфика режима приводила к тому, что подобная деятельность оказывалась отчасти иллюзорной. Различия во мнениях были выгодны прежде всего самому советскому руководству, которое получало таким образом возможность задействовать различные рычаги в случае смены тактики или движения маятника в обратную сторону.
Германофилы и их противники
Советское руководство не хотело раздувать конфликт с Германией и демонстрировало готовность воспользоваться любой возможностью, чтобы смягчить имевшиеся противоречия.
Так, в октябре 1933 г. Политбюро рекомендовало использовать поездку Литвинова в США, чтобы организовать встречу с фон Ней-ратом или даже Гитлером и дать им понять, что Советский Союз готов сделать все возможное для возрождения былых отношений между двумя странами104. Заметим, что это происходило в момент максимальной напряженности, на фоне, с одной стороны, переговоров с Францией о пакте о взаимопомощи, а с другой - Лейпцигского процесса сентября 1933 г., в ходе которого на скамье подсудимых
ИЗ
оказались коммунисты, обвинявшиеся в поджоге рейхстага. Советским журналистам было тогда отказано в доступе в зал суда, на что Москва ответила высылкой немецких журналистов с советской территории105.
Периодически, в контексте экономических переговоров или действуя под влиянием очередной неудачи профранцузской политики, советские дипломаты вновь пытались зондировать почву на предмет отношения Берлина к СССР. Такие моменты сопровождались мобилизацией всех, кто стремился найти общий язык с Германией.
Когда шедшие с начала 1934 г. переговоры привели к подписанию 14 апреля кредитного соглашения, Крестинский ожидал (напрасно) от немецкого правительства политического жеста, который открыл бы дорогу к примирению. К его большому разочарованию, Берлин в тот же день отверг предложенный Литвиновым проект предоставления гарантий независимости Прибалтийским странам. Выражая свое непонимание, он писал Хинчуку: «...отрицательный ответ явился неожиданностью для самого Надольного, который и в тот момент, когда т. Литвинов делал ему свое представление, и после того, в разговоре с т. Ворошиловым и мною, запись которого послана Вам с прошлой почтой, лично высказывался за принятие нашего предложения, хотя, может быть, с некоторыми оговорками. Хотелось бы знать, что в действительности явилось основной причиной отрицательного решения»106.
В 1935 г. перед лицом французских колебаний и на фоне советско-германских экономических переговоров Литвинову неоднократно приходилось защищать свой курс от атак тех оптимистов из советского полпредства в Берлине, которые всячески подчеркивали влияние симпатизирующих Советскому Союзу групп в рейхсвере и деловых кругах; чаще всего при этом назывались имена Я. Шахта и Г. Геринга107. Главными сторонниками этой точки зрения были торгпред Д. В. Канделаки и советник полпредства С. А. Бессонов, которого его коллега Е. А. Гнедин считал ставленником Молотова108. Бессонов передавал слова Шахта о политических отголосках, которые должны были последовать за экономическими контактами, и о тенденции к сближению с СССР, существовавшей с ведома и одобрения Гитлера109. Что касается Я. 3. Сурица, занимавшего с 1934 г. пост полпреда, то он был гораздо сдержаннее в оценках.
Экономические переговоры, закончившиеся подписанием в апреле 1935 г. соглашения о кредитах на общую сумму 200 млн марок, мешали политике коллективной безопасности, проводимой в тот момент советской дипломатией. Дело прежде всего в том, что эти переговоры пробудили у «ряда товарищей» надежду на присоединение Германии к Восточному пакту, что, по мнению Литвинова, могло
114
замедлить переговоры о пакте о взаимопомощи с Францией110. Кроме того, в ответ на вооружение Германии в Женеве был создан комитет, призванный выработать экономические и финансовые санкции на случай, если Берлин и дальше станет нарушать лежащие на нем международные обязательства. Советский член комитета, Е. В. Гиршфельд, отстаивал на его заседаниях твердые позиции, до тех пор пока Литвинов, руководствуясь, как он выражался, «полити-ческо-коммерческим положением СССР», и под давлением Кремля не распорядился занять более осторожную позицию111.
Когда в июне Шахт предложил Советскому Союзу кредит в 1 млрд марок в обмен на нефть и другое сырье, мнения разделились. Литвинов опасался обходного маневра со стороны немцев с целью испортить советско-французские отношения сразу после подписания пакта о взаимопомощи. Чтобы удостовериться в искренности намерений немецкого правительства, Канделаки предложил попросить у Берлина письменно подтвердить свое предложение. В конце концов, чаша весов склонилась в пользу Литвинова, который в период между 22 июня и 5 июля неоднократно приезжал в Кремль со своими заместителями. Канделаки получил распоряжение «уклониться от дальнейших разговоров на тему о новом кредите», а Литвинов, чтобы продемонстрировать французам искренность советской политики, 26 июня проинформировал их посла в Москве Альфана о поступившем от немцев предложении и о последовавшем отказе Кремля112.
Расхождения между Литвиновым и Канделаки объяснялись в первую очередь уже упомянутым соперничеством между наркоматами иностранных дел и внешней торговли. НКВТ заботился исключительно о развитии экономических связей СССР. Литвинов же, наоборот, всегда настаивал на том, чтобы торговые связи зависели от состояния политических отношений между СССР и его партнерами. Когда 15 июля Канделаки в разговоре с Шахтом выразил пожелание, чтобы любому новому торговому соглашению предшествовало улучшение советско-германских политических отношений, это свидетельствовало, на мой взгляд, не столько о навязчивом стремлении советского руководства договориться с Гитлером, сколько о влиянии точки зрения Литвинова, которого не устраивала предлагаемая нацистами полная «разводка» экономических и политических контактов.
Тем не менее в советско-германских отношениях вопрос, разумеется, не исчерпывался столкновением интересов двух ведомств. Об этом красноречиво свидетельствует следующий пример.
В конце ноября 1935 г. советское правительство поручило Сурицу расширить контакты с немецкими правительственными кругами. Этот
115
шаг был продиктован обеспокоенностью Москвы действиями Парижа и решением поступать, как французы. Дело в том, что французский посол в Германии Франсуа-Понсе с конца октября несколько раз встречался с Риббентропом и Гитлером, а Фернан де Бринон, которого в Москве считали эмиссаром Лаваля, находился в тот момент в Берлине. Поручение, данное Сурицу, представляло собой в первую очередь реакцию на политику Лаваля, рассматриваемую как прогерманскую. Одновременно оно вписывалось в серию периодически предпринимаемых Кремлем попыток зондировать почву в немецких правительственных кругах. Всякий раз эти попытки сопровождались в обеих странах активизацией сторонников оживления советско-германских отношений. Ощущение возможности поворота в политике нацистов, несомненно, усиливалось благодаря оценкам ситуации в Германии, которые делали Коминтерн, ЦК и дипломаты. Все они были убеждены, что эта страна переживает сильный экономический кризис, а это, согласно марксистской логике, может привести к ослаблению власти Гитлера и росту политической оппозиции, которую Москва хотела использовать в своих интересах.
Со своей стороны, Литвйнов старался рассеять иллюзии относительно возможной оппозиции Гитлеру. В записке Сталину от 3 декабря 1935 г. он делал все, чтобы дискредитировать ключевую фигуру в этой игре - директора Рейхсбанка Я. Шахта, которого Канделаки и Бессонов представляли в качестве лучшего друга СССР.
После того как Розенберг и Потемкин подтвердили достоверность сведений о том, что Шахт говорил директору Банка Франции Ж. Таннери о намерении Германии поделить с Польшей Советскую Украину, Литвинов постарался использовать эту историю, чтобы продемонстрировать Сталину ненадежность директора Рейхсбанка, который, по словам Канделаки, был якобы готов защищать СССР перед Гитлером и при этом, оказывается, поддерживал план расчленения советской территории113.
Как и Суриц, Литвинов не верил в возможность смены политического курса в Германии. 28 ноября Суриц подводил неутешительные итоги своим встречам с дипломатами (министром иностранных дел фон Нейратом, послом Надольным и чиновником министерства Криге) и нацистским руководством (Геббельсом, Розенбергом и сотрудником отдела внешней политики НСДАП). Он приглашал также самого доктора Шахта вместе с генералом рейхсвера фон Бломбергом. Подчеркивая, что тремя центральными идеями Гитлера остаются враждебность по отношению к СССР, еврейский вопрос и аншлюс (именно в таком порядке), Суриц делал следующий вывод: «Все мои общения с немцами лишь укрепили уже раньше сложившиеся у меня убеждения, что взятый Гитлером курс против нас остается неизмен
116
ным и что ожидать каких-либо серьезных изменений в ближайшем будущем не приходится»114.
Литвинов полностью разделял это убеждение: «Выводы, к которым Вы пришли на основании усиленного контакта с немцами, меньше всего удивляли меня... У меня никаких иллюзий на этот счет давно уже не было»115.
Бессонов, со своей стороны, в декабре представил в НКИД два отчета: «О перспективах советско-германских отношений» и «О настроениях в рейхсвере в отношении Красной армии». Опираясь на свои беседы с рядом менее важных ответственных лиц, советник полпредства приходил к иному выводу и говорил о «наличии в Германии слоев и групп, по разным причинам заинтересованных в нормализации отношений с СССР». Речь шла в первую очередь о промышленниках, военных и части дипломатического аппарата. На взгляд Бессонова, нескольких доброжелательных жестов со стороны Москвы могло бы оказаться достаточно, чтобы позволить этой тенденции усилиться и повлиять на Гитлера116.
Эта точка зрения, судя по всему, одерживала верх. В конце концов сам Суриц признал, что в случае удачных экономических переговоров можно чего-то ожидать от немцев117. Литвинов же по-прежнему был убежден в обратном и не скрывал своего скепсиса при чтении отчетов, поступавших из советского полпредства в Берлине. Нарком не видел никакой политической пользы от увеличения объема закупок в Германии и считал, что это означает оказывать «большую поддержку немецкому фашизму» в момент, когда тот переживает серьезный экономической кризис118. На его взгляд, тот факт, что некоторые круги в рейхсвере и тяжелой промышленности не поддерживали антисоветскую политику нацистов, хотя и был очевидным, но не играл никакой роли в выработке внешней политики Гитлера. Литвинов возмущался предложением Бессонова представить доказательства доброй воли СССР по отношению к Германии: «...При этом вопрос о наших взаимоотношениях ставится ногами вверх. Как будто мы отошли от Рапалло, резко изменили прежнюю линию отношений, стали проповедовать поход против Германии, Германия же заняла совершенно пассивную роль, а теперь мы должны дать доказательства своей доброй воли и чуть ли не извиняться за свое поведение»119.
Нарком иностранных дел отстаивал противоположный курс: он предлагал свести до минимума контакты с Германией и занять в ее отношении очень жесткую позицию. Об этом он со всей искренностью говорил Сталину, выражая свое крайне отрицательное отношение к тем людям в СССР, которые стремились к сближению с Германией. Литвинов критиковал «толстовскую позицию непротивления злу», занимаемую советской прессой в отношении нацистов, и про
117
сил Сталина дать распоряжение начать «систематическую контркампанию против германского фашизма и фашистов»120. Всячески подчеркивая грубость нацистских выпадов против Советского Союза, он явно стремился спровоцировать гнев Сталина, несомненно весьма далекого от идеалов христианского гуманизма, который дипломат приписывал Толстому и советским журналистам. Литвинову, однако, не удалось полностью нейтрализовать влияние «германофилов» на генсека.
Советское руководство заняло промежуточную позицию. Считая Германию незаменимой в роли торгового партнера и стремясь сохранить связи с немецкими правящими кругами, Кремль решил -вопреки мнению Литвинова - оставить открытыми двери для экономических переговоров. При этом он отказался от питаемых кое-кем надежд на изменение политического курса Германии. Когда в конце 1935 г. Шахт предложил Канделаки новый кредит на 500 млн марок, советское руководство выразило готовность обсуждать его, подчеркнув при этом отсутствие малейших признаков изменения политических позиций германского правительства в отношении СССР121.
Относительный успех, выпавший в конце 1935 г. на долю московских «германофилов», объяснялся отчасти ощущением провала политики коллективной безопасности. Советско-французский пакт все еще не был ратифицирован, несмотря на усилия Потемкина и вмешательство Литвинова и Осуского, посла Чехословакии во Франции122. Советские дипломаты совершенно не доверяли Лавалю, а правительство Эррио, на приход которого так рассчитывало советское полпредство в конце 1935 г., так и не было сформировано. По мнению Литвинова, президент французского Совета министров, опиравшийся на поддержку Франсуа-Понсе, был сторонником политики умиротворения Гитлера и сближения с Германией. Лаваль, придерживавшийся антикоммунистических взглядов, считал советско-французский пакт ошибкой, а не успехом; при этом занятые им во время абиссинской войны проитальянские позиции способствовали дискредитации Лиги Наций и политики коллективной безопасности123.
В конце 1935 г. оба политических курса: сотрудничество с Германией и твердость по отношению к ней - казались недостаточно убедительными. Тем не менее позиции Литвинова были ближе к реальности. На его счету уже имелся один успех - советско-французский пакт, с которым не могло соперничать советско-германское кредитное соглашение. Кроме того, существовала гипотеза о возможной смене правительства и формировании нового кабинета, более благосклонного к СССР. Шансов на осуществление подобно
118
го сценария в демократической Франции было гораздо больше, чем в гитлеровской Германии. Ратификация советско-французского пакта в марте 1936 г., а затем победа Народного фронта могли бы дать временное преимущество политическому курсу, отстаиваемому Литвиновым. Однако ремилитаризация Рейна и война в Испании в глазах советского руководства свидетельствовали о слабости Франции и, напротив, выдвигали Германию на роль ведущей политической силы в Европе. Советские расчеты не могли не учитывать этого факта.
В поисках точки равновесия
Невозможность франко-советского военного договора
Приход правительства Народного фронта вызвал активизацию советско-французских связей, прежде всего в военной сфере. За время, прошедшее с 1918 г., французские стратеги, разумеется, пересмотрели свои взгляды на геополитическую роль бывшей союзницы. Теперь роль восточного противовеса германской угрозе отводилась уже не России, а так называемому восточному барьеру из новых центральноевропейских государств, возникших в результате Версальского мира. Как видно из докладов французских военных, Париж рассчитывал в первую очередь на польскую армию, в то время как Красной армии не удавалось предстать в качестве возможной союзницы. В лучшем случае Генштаб рассматривал ее как потенциальный источник логистической помощи124. Тем не менее традиционная геополитическая концепция российско-французского союза по-прежнему оставалась укорененной в сознании части французских и советских руководителей, и после ремилитаризации Рейнской области, повлекшей за собой ослабление военной эффективности сети восточноевропейских союзников, эта концепция несколько укрепилась.
Литвинов понял, что, ослабляя Францию, ремилитаризация может обеспечить Советскому Союзу более важное место125. 7 сентября 1936 г. в письме Сталину он доказывал, что пришел момент преодолеть «капитулянтские настроения» и наполнить конкретным содержанием пакты о взаимопомощи путем подписания договора о военном сотрудничестве. Он опирался при этом на мнение полпреда в Праге С. С. Александровского и приводил в качестве аргументов доброжелательное отношение чехов и вхождение Леона Блюма во французское правительство126. В сентябре это начинание получило одобрение Сталина и других членов Политбюро. Интересно отметить, что одновременно сторонники военного сотрудничества с Фран
119
цией приобретали все большее влияние внутри Наркомата обороны. Так, в состав Военного совета при НКО вошел И. Э. Якир, который присутствовал в качестве главы делегации на серии маневров французской армии и сохранил контакты с ее руководством127. В начале сентября в разговоре с французским генералом Швейсгутом, присутствовавшим на маневрах в Белоруссии, Тухачевский подчеркивал необходимость провести встречи с участием генштабов двух стран. Переговоры начались в октябре по инициативе Пьера Кота и с согласия Леона Блюма128. Несмотря на то что они ограничивались воздушными силами, эта инициатива получила положительную оценку полпреда Потемкина, который считал, что «деловые переговоры в Москве по вопросам эвентуальных согласованных действий французской и советской авиации» представляли собой лучшую альтернативу, чем «расплывчатый и ни к чему не обязывающий зондаж общего характера»129. Предложив 21 октября наладить обмен сведениями о немецкой армии, военный атташе Венцов затронул деликатный вопрос прохода советских войск через территорию Польши: «Франция будет помогать Польше в ее политике вооружения. Может ли она быть уверена в том, что усилия, предпринимаемые в настоящее время Польшей в военной области, направлены исключительно против Германии? Не следует ли Франции добиться от Польши формальной гарантии того, что ее вооружение не будет направлено против другой нации (то есть, разумеется, СССР)? Не стоит ли также воспользоваться случаем, чтобы добиться от Польши права свободного прохода через Восточную Галицию для советских войск, в случае, если они должны будут выступить в поддержку Чехословакии во исполнение советско-чехословацкого соглашения о взаимопомощи? Польшу и СССР не разделяют вопросы территориального характера. В случае конфликта с Германией советская промышленность могла бы оказаться чрезвычайно полезна для Польши. Нельзя ли использовать это в качестве основы для соглашения между двумя странами и не может ли Франция, в обмен на помощь, которую она обещает Польше, оказать на нее давление с целью заключения подобного соглашения?»130
Договор между Францией и Польшей, подписанный в Рамбуйе в сентябре, после путешествия генерала Гамелена в Варшаву, предусматривал 4-летний кредит на 2 млрд франков для закупки вооружений. Это соглашение обеспокоило Кремль, который расценил его как предоставление Францией односторонних преимуществ генералу Беку, чрезвычайно влиятельному министру иностранных дел Польши. Однако, по мнению Москвы, наступил удачный момент для того, чтобы французские военные попробовали нажать на поляков и склонить их к соглашению с СССР131.
120
В начале ноября в правительстве Леона Блюма шла большая дискуссия о том, должна ли Франция вести переговоры с Советским Союзом на уровне генеральных штабов; разногласия среди членов кабинета оказались настолько велики, что решение по этому вопросу так и не было принято. Потемкин понял, что надо набраться терпения, не будучи при этом уверенным в результате132. К разногласиям внутри правительства добавлялись крайне отрицательные отзывы Генштаба, в частности доклад генерала Швейсгута, который советская разведка передала в ноябре Сталину133. Потемкин получил тогда из Москвы следующие директивы: «Для Вашего сведения сообщаю, что, по имеющейся у нас абсолютно достоверной информации, французская военная верхушка решительно настроена против франкосоветского пакта и открыто об этом говорит... Вам надо будет соответственно сманеврировать, исходя из того, что мы отнюдь не стремимся ускорить переговоры, не желая в то же время навлекать подозрений, будто мы сами уклоняемся от них»134.
Учитывая поступившие из Москвы распоряжения и сведения «о прохладном отношении руководящих товарищей к проблеме франко-советского военно-технического контакта», Потемкин и его коллеги из числа военных заняли выжидательную позицию и отказались от проявления каких бы то ни было инициатив135.
На первый взгляд, можно было бы сказать, что вся ответственность за неудачу лежала на Франции, и расценить последующее охлаждение со стороны Советского Союза как естественную реакцию на нежелание сотрудничать и антисоветские позиции французского Генштаба. Но это было бы слишком просто.
Прежде всего, советско-французские отношения не удовлетворяли ни одну из сторон. Париж не устраивала нерешенность вопроса о российских долгах; кроме того, у него складывалось впечатление, что советско-французское сближение служит главным образом делу коммунистической пропаганды, которая полным ходом развивалась в стране в эпоху Народного фронта. Опасения у французской стороны вызывали и истинные планы Сталина, который в действительности мог сделать ставку на войну между Францией и Германией, чтобы затем взять на себя роль арбитра в обескровленной Европе136. Советский Союз также видел немало недостатков в отношениях с Францией в том виде, в каком они существовали на тот момент. Прежде всего в них отсутствовала экономическая составляющая, столь важная в отношениях с Германией. Техническое сотрудничество с Францией в военной сфере, которому начиная с 1932 г. советская сторона придавала большое значение, также не могло ее устроить. Французы предлагали сотрудничать в области авиации, тогда как советских военных интересовал в основном военный флот. Поддерж
121
ка, которую нашел СССР в лице Пьера Кота и главы его военного кабинета полковника Жоно, оставалась исключением, и в других родах войск преобладало сдержанное отношение к подобному сотрудничеству137. Уже 15 июля 1936 г. С. И. Венцов отмечал отрицательное отношение Даладье и морского министерства138. Кроме того, в конце 1936 г., после нескольких месяцев переговоров, компания «Шнейдер» отказалась взять на себя выполнение советских судостроительных заказов, используя в качестве предлога возможную национализацию компании, которая поставила бы под вопрос все существующие заказы. Этот неожиданный отказ вызвал возмущение Потемкина, писавшего: «В свое время я предупреждал Даладье и Блюма, что отношение правительства к делу наших военных заказов во Франции является, в своем роде, испытанием готовности французов содействовать укреплению нашей вооруженной мощи. Думаю, что вполне уместно было бы сказать французам сейчас, что такое испытание не дало, по нашему мнению, удовлетворительного результата»139.
В то же время сам Советский Союз не демонстрировал большой готовности сотрудничать в области военно-технического обмена. На самом деле ни одна из сторон не желала способствовать развитию и модернизации чужой армии. За исключением представителей военно-воздушного флота, молодого и менее консервативного рода войск, возглавляемого к тому же просоветски настроенным Пьером Котом, никто среди французских военных не рассматривал Красную армию как союзницу. Для Москвы же французская армия оставалась капиталистической, а значит - потенциально враждебной. Наркомат обороны стремился в одностороннем порядке укрепить свои войска путем закупки западных образцов военной продукции. Ворошилов упорно отказывался продавать самолеты французам до тех пор, пока те не выполнят советские заказы. Так же обстояло дело в Чехословакии. Когда Бенеш просил техническую помощь и самолеты-бомбардировщики, СССР в ответ рассказывал, как ему трудно получить пушки от их производителя - компании «Шкода»140. В конечном счете единственными сторонниками по-настоящему двухстороннего сотрудничества были его непосредственные участники, т. е. сотрудники советского полпредства в Париже, а с французской стороны -персонал Министерства авиации.
Кроме того, когда в сентябре-октябре 1936 г. советские представители начинали военные переговоры с Парижем, они ставили своей главной целью завлечь Францию в лагерь противников Гитлера и ослабить влияние на нее Лондона. С момента ремилитаризации Рейнской области Москва считала войну неизбежной. В марте 1936 г. советские дипломаты поддержали предложение ввести коллективные санкции в ответ на действия Гитлера, надеясь, что Англия
122
и Франция - будучи участниками Локарно - пойдут на военные меры против Берлина141. Когда этого не произошло, Литвинов и Майский расценили это как свидетельство полной зависимости Франции от Великобритании. Ремилитаризация уменьшала возможности Франции оказать конкретную помощь своим восточноевропейским союзникам; в то же время она показывала - и это не ускользнуло от внимания Кремля, - что гитлеровская агрессия могла повернуться против Запада142. Сценарий войны, начинающейся с атаки против Франции, о котором мечтал Сталин начиная с 1935 г., казался несбыточной надеждой вплоть до марта 1936 г.143, когда вероятность его осуществления возросла и Советский Союз перестал выступать в роли главной и неизбежной жертвы нацистской агрессии. В речах и статьях того времени вновь в полную силу зазвучал изоляционистский тон144. Отвечая на вопросы корреспондента газеты «Тан» 19 марта 1936 г., Молотов достаточно ясно намекал на угрозу немецкой агрессии в западном направлении и в более завуалированной форме говорил о возможности для СССР разыграть карту умиротворения агрессора. Е. С. Варга, эксперт по экономическим вопросам в ЦК и директор Института мирового хозяйства и мировой политики, подчеркивал, со своей стороны, неизбежность межимпериалистической войны в мировой капиталистической системе145.
Эта новая перспектива сыграла свою роль в политике СССР в отношении Франции. Поддержание контактов, имевших целью возможное подписание военной конвенции, позволяло одновременно давить на французское правительство, с тем чтобы заставить его занять более жесткую позицию в отношении Германии. Советские дипломаты надеялись также убедить французское правительство Народного фронта вмешаться в ситуацию в Испании, с лета 1936 г. охваченной гражданской войной, и помочь испанским деятелям Народного фронта разгромить франкистских повстанцев. В августе Советский Союз согласился с отстаиваемой Англией и Францией политикой невмешательства в испанские дела; Майский и Каган, члены Лондонского комитета, которому было поручено следить за соблюдением этой политики, очень надеялись, что фашисты нарушат принцип невмешательства и это позволит СССР убедить Францию совместно поддержать республиканцев. В конце сентября, когда Политбюро решило отказаться от политики невмешательства и оказать военную помощь испанскому правительству, советские дипломаты в странах Европы все еще надеялись заставить французское руководство изменить занятую позицию, продемонстрировав ему эффективность более твердой политики146. В публикациях органов печати ФКП и беседах в полпредстве лейтмотивом звучала мысль об угрозе, которую представляла бы франкистская Испания для Франции. 21 октября 1936 г. Венцов де
123
лился с начальником 2-го бюро следующим наблюдением: «Франко получает мощную материально-техническую помощь от Германии и Италии. За эту помощь придется платить, возможно ценой территориальных уступок на Балеарских островах и в Марокко или, что еще более вероятно, путем экономических уступок. Должна ли Франция позволять Германии устанавливать прочное влияние в Испании?»147
Как бы то ни было, к большому разочарованию Москвы, правительство Л. Блюма осталось в стороне от решения испанского вопроса. В ноябре французское Министерство иностранных дел дало понять, что рассчитывать на вмешательство Франции в испанские дела было бы иллюзией, а также что развитие революционной деятельности представляет собой препятствие для улучшения советско-французских отношений, а дружба между Англией и Францией крепка, как никогда148. Член Реввоенсовета генерал Эйдеман, прибывший в Париж с целью укрепления кооперации между советскими и французскими воздушными силами, приходил к следующему выводу: «Позиция Франции в отношении Испании вряд ли будет изменена. Мелкобуржуазное правительство Блюма слишком трусливо и слишком озирается по сторонам, чтобы решиться на какие-либо более решительные шаги»149.
Что касается Литвинова, то он подчеркнул в отчете Штейна, советского делегата в Женеве, слова о том, что в ходе сессии Комитета «особенно ярко была выявлена слабость и нерешительность Франции»150.
Несмотря на различия в тоне, дипломаты и военные пришли к одному и тому же выводу.
Одна политика против другой
Разочарование советских дипломатов было тем более сильным, что начиная с лета 1936 г. они выступили с рядом предложений, пытаясь проводить последовательную политику, которая позволила бы при активной поддержке Франции усилить систему коллективной безопасности в Европе. Литвинов и его коллеги - с одобрения французских политиков, особенно Жозефа Поль-Бонкура, - строили планы создать «англо-франко-советскую комбинацию»151. Когда 5 августа 1936 г. Франция предложила Советскому Союзу присоединиться к соглашению о невмешательстве, Литвинов именно поэтому положительно отнесся к данной идее и добился согласия Политбюро, несмотря на сомнения, высказанные Крестинским по ряду пунктов152. Кроме того, в июле 1936 г., по предложению Великобритании, Ассамблея и Совет Лиги Наций поручили Генеральному секретарю ЛН Жозефу Авенолю собрать все проекты, которые предлагали бы меры, способствующие воплощению в жизнь принципов пакта153. Советский Союз одним из первых откликнулся на призыв. В отличие от
124
Лондона, который, надеясь на возвращение Германии в состав Лиги, хотел полностью отказаться от обязательного характера санкций против агрессора, Москва предлагала усилить действие статьи 16, предусматривающей военные меры против агрессора154. Целью советского проекта было заставить Лигу Наций служить пактам о взаимопомощи благодаря более быстрой и эффективной процедуре принятия решений Советом этой организации. Предлагая отказаться от принципа единодушия, соблюсти который было практически невозможно (особенно если агрессором была Германия), и настаивая при этом на обязательном для всех характере санкций, этот проект стремился сделать пакты более эффективными за счет ускорения принятия решений в Совете Лиги Наций и их отделения от конкретных военных действий.
Заручившись согласием Сталина, 22 августа 1936 г. Литвинов передал проект Жозефу Авенолю155. Литвинов, Суриц и Майский собирались продолжать в том же направлении: в преддверии ежегодной ординарной Ассамблеи Лиги Наций, открытие которой было намечено на 7 сентября, дипломаты подготовили и передали в Кремль ряд проектов. Каганович, который заменял Сталина, находившегося в отпуске в Сочи, передал их «хозяину» только 14 сентября, сопроводив таким комментарием: «Все эти вопросы непосредственно острого значения сейчас не имеют. Мы ему все же обещали сообщить. Если найдете эти вопросы существенными для нынешнего момента, прошу сообщить ваше мнение»156. Среди предложений фигурировала прежде всего идея общеевропейского пакта о взаимопомощи, которая витала в воздухе с весны и пользовалась поддержкой со стороны как советских, так и западных сторонников коллективной безопасности. К их числу принадлежал, в частности, Майский, считавший подобный пакт хорошим способом заставить Англию более активно участвовать в коллективной безопасности157. Что касается Литвинова, то, по его словам, прозвучавшим в начале сентября, речь шла о возможности противостоять одновременно франко-британской тенденции к отказу от вмешательства в судьбы Центральной Европы и прогерманской ориентации Италии: «Напористость германской внешней политики и колоссальный рост ее вооружений отпугивают многие государства от заключения оборонительных союзов или пактов о взаимной помощи, вызывая сомнения в эффективности подобных пактов, а главным образом в том, чтобы они могли удержать Германию от военного выступления. Не наступил ли момент для поднятия вопроса об едином крупном оборонительном блоке? Я имею в виду, если можно так выразиться, консолидацию существующих в Европе разрозненных пактов и союзов, направленных против Германии и других ревизионистских стран. Общий пакт о взаимной помощи против любого агрес
125
сора, который охватывал бы СССР, Францию, Чехословакию, Румынию, Югославию и Турцию, страны с общим населением около 275 млн человек, мог бы побудить Германию образумиться и изменить свою политику... Намеченный блок внушал бы уважение также Англии и Италии, которые если бы и не примкнули к блоку, то сочувствовали бы его цели укрощения Германии»158.
Вплоть до ноября Литвинов и Майский, для которых это предложение отнюдь не было пустыми разговорами, активно занимались проектом. В начале ноября 1936 г., в тот самый момент, когда Муссолини провозгласил создание оси Берлин - Рим, Литвинов писал Майскому, что еще не все потеряно и «паника», которую вызвало во французских правительственных кругах создание оси и провозглашение бельгийского нейтралитета, может пойти на пользу делу и заставить Блюма и Поль-Бонкура всерьез задуматься о советских предложениях. Литвинов, по-видимому, действительно видел в этих событиях, «встряхнувших» Европу, последний шанс и отчаянно надеялся, что к этой политике присоединится - «хотя бы только платонически» - Великобритания. Он, правда, опасался, как бы поражение лейбористов на муниципальных выборах не изменило благожелательное отношение Э. Идена к Лиге Наций и не привело к быстрому укреплению «позиций друзей Гитлера в Англии»159. Но обещание Лондона оказать военную помощь Франции и Бельгии в случае агрессии было дано слишком поздно, к великому сожалению Литвинова, который заметил по этому поводу: «Если бы это заявлялось раньше, да почаще, то и позиция Гитлера была бы иной»160.
Литвинов представил также на рассмотрение Лиги Наций необычный проект. Подобно Андре Тардье в 1932 г., он предлагал для осуществления военных санкций создать «международную авиационную силу», подчиненную Лиге Наций. По его словам, советское руководство теперь относилось благосклонно к подобного рода инициативам, хотя несколько лет тому назад решительно выступало против161. Советский Союз собирался сообщить о своей готовности передать в распоряжение Лиги Наций более 300 самолетов. Разумеется, этот проект имел в глазах его автора исключительно пропагандистское значение. Литвинов отлично знал, что у подобной меры не было ни малейших шансов на успех, но стремился показать, что Советский Союз играет активную роль в защите мира, и повлиять тем самым на западное общественное мнение162.
В выступлениях наркома перед Ассамблеей Лиги Наций в конце сентября можно найти следы влияния этих проектов (хотя и весьма расплывчатые). 28 сентября, призывая к «всеобщему соглашению», он говорил о мирной конференции или комитете Европейского союза как о наиболее подходящих структурах для урегулирования по
126
литических вопросов, но рассматривал при этом пакты о взаимопомощи между отдельными странами только в качестве альтернативы на случай, если бы одно из государств (намек на Германию) отказалось участвовать163. Он не сделал никаких намеков на международные воздушные силы. Надо заметить, что его предложения встретили весьма сдержанный прием со стороны Политбюро, которое в конце сентября решило, по инициативе Сталина и вопреки мнению Литвинова, хотевшего сохранить англо-франко-советскую солидарность, разорвать договор о невмешательстве и оказать военную помощь республиканцам в Испании164.
21 сентября Политбюро постановило направить консулом в Барселону В. А. Антонова-Овсеенко, чтобы скорректировать действия литвиновского полпреда М. И. Розенберга, считавшегося слишком умеренным165. 28 сентября на повестке очередного заседания Политбюро вновь стоял испанский вопрос, и в атмосфере тревоги было принято решение послать в Испанию военную технику166. Франкистская угроза становилась все более очевидной, и волна солидарности с республиканцами со стороны европейских компартий и советского населения шла по нарастающей. Осенью 1936 г. советское руководство стремилось помешать победе Франко в Испании: «Испанские дела идут неважно. Белые подходят к Мадриду. Я посылаю тебе несколько сводок, показывающих положение. Кое-чем мы им помогли, не только по части продовольствия. Сейчас намечаем кое-что большее по части танков и авиации, но, во-первых, технически нам это очень трудно, во-вторых, у них у самих организованности и порядка мало, наша партия слабовата еще, анархисты остаются верны своей природе, поэтому, при всей боевитости низов, организация и руководство на месте неважное, а этого со стороны дать трудно. Тем не менее нельзя ни в коем случае считать поведение Мадрида безнадежным, как это зачастую в шифровках считает наш не совсем удачный полпред. Послали мы по предложению хозяина консулом в Барселону Антонова-Овсеенко, он, пожалуй, получше Розенберга. Если бы мы имели общую границу с Испанией, вот тогда бы мы смогли по-настоящему развернуть свою помощь. Между прочим, испанские события и кампания, развернувшаяся у нас в стране, показывают, какой у нас замечательный народ и сколько в нем интернационального чувства и сознания»167.
Политика невмешательства подверглась последовательной критике со стороны Советского Союза. 7 октября 1936 г. представитель Москвы в Лондонском комитете выступил с первым предостережением, заявляя, что политика невмешательства не может дольше служить прикрытием для военной помощи, которую оказывают повстанцам фашистские режимы других стран. 12 октября на
127
рассмотрение комитета поступило советское предложение установить контроль над португальскими портами силами французского и британского флотов. 23 октября Майский заявил, что СССР не считает себя связанным политикой невмешательства в связи с ее несоблюдением другими членами168. Благодаря продолжающимся переговорам о контроле он смог, однако, по-прежнему участвовать в работе комитета. Все эти инициативы, призванные дать Советскому Союзу официальное право помогать республиканцам, исходили напрямую от Сталина. Каганович представил решение вмешаться в гражданскую войну в Испании как обретение долгожданной свободы. Дело в том, что советскому руководству с его политической культурой, основанной на антикапиталистическом духе, всегда было трудно принять «заигрывания» Литвинова с Парижем и Лондоном: «Что касается общих дел, то они идут у нас неплохо. С хозяином мы связаны очень хорошо. Последние заявления по испанским делам сделаны по его инициативе и в его редакции, да и по стилю “немедля” ты мог это заметить. Произвело наше заявление ошеломляющее впечатление. Они (англичане, французики) думали, что мы стали ручными и будем именем Союза прикрывать подлую фальшь, но еще раз ошиблись. У испанцев это подняло дух, а особенно то, что за этим заявлением кроме слов последуют дела. [...] Вот, брат, великая диалектика в политике, какою обладает наш великий друг и родитель в совершенстве. Теперь они, тупоголовые буржуазные политики, а особенно журналисты, орут: “Сталин хочет взорвать соглашение”, тогда как они сами закрывали глаза на его срыв, а Сталин не хочет способствовать подлому делу удушения Испанской республики, а, наоборот, хочет помочь Испанской республике удушить фашистов»169.
Твердость и открытая солидарность с Испанской республикой встречали поддержку со стороны большинства рядовых коммунистов и партийного руководства. Выступая на VIII внеочередном съезде Советов, Литвинов упомянул несправедливый характер договора о невмешательстве, который противоречил всем обычным нормам международного права, допускающим поставку любого оружия одним правительством другому и, наоборот, запрещающим такие поставки повстанцам, выступающим против законного правительства170. Тем не менее, даже выступая с официальной критикой политики невмешательства, Литвинов оставался ее убежденным сторонником.
В самом НКИД мнения расходились. Майский полагал, что существуют только два возможных варианта: либо полное невмешательство, либо самые решительные действия. Раз уж Москва отказалась от первого варианта, необходимо было теперь перейти ко второму и не ограничиваться полумерами: «Мы заняли, однако,
128
иную позицию в отношении испанских дел и этим, как Вы правильно заметили в своем письме к Розенбергу, до некоторой степени ухудшили свои отношения с Англией и Францией. С политической стороны это, конечно, известный минус, но он мог бы быть с лихвой компенсирован, в случае победы республиканских сил в Испании, ибо в результате такой победы был бы нанесен сильный удар агрессивным стремлениям Гитлера и Муссолини, а международный престиж СССР чрезвычайно вырос бы. [...] Если бы на испанском примере наша сила была бы достаточно ярко демонстрирована, те же Англия и Франция через короткий промежуток времени возвратили бы нам свои “симпатии” и даже увеличили бы их вдвое. Между тем, если в ближайшее время мы прекратим помощь испанцам, в результате чего победу одержит Франко, политический итог всей акции для нас будет глубоко отрицательным. Опасность войны приблизится, наш престиж упадет, недоверие к СССР, вновь разбуженное в Англии и Франции испанскими событиями, надолго останется, являясь крупным препятствием к цементированию англо-франко-советской комбинации»171.
Таким образом, Майский считал, что победа республиканцев в Испании могла иметь огромное значение: «опасность войны была бы отсрочена, и формирование блока миролюбивых государств около нас пошло бы быстрыми шагами вперед». Поэтому так важно было пойти до конца и добиться разгрома Франко.
Его расхождения с Литвиновым были вызваны главным образом иной оценкой шансов республиканцев на победу. Нарком, как и полпред в Испании Розенберг, в нее не верил: «Беда в том, что на стороне республиканцев много энтузиазма, но отсутствие дисциплины, единого командования и организации, а у противников полная дисциплина, единый штаб и боеспособные боевые части. Конечно, нам известны теневые стороны одной стороны, возможно, что и у Франко имеется гораздо больше болячек, нам неизвестных, но ход дел не настраивает меня пока на оптимистический лад»172.
Кроме того, Литвинов полагал, что вмешательство СССР, которое в силу расстояния обречено было носить ограниченный характер, не может существенно повлиять на положение республиканцев. Майский же, напротив, считал, что подобное вмешательство способно сыграть решающую роль. Наконец, Майский иначе, чем Литвинов, оценивал возможные риски, связанные с советским вмешательством в испанские дела: «Вы опасаетесь, что в ближайшем будущем можно ожидать захвата наших судов немцами и итальянцами... Гитлер еще не готов к большой войне, и маловероятно, что Муссолини будет когда-нибудь к ней готов. Они пока что не решились на крупный конфликт с нами»173.
129
События октября-ноября 1936 г., казалось, свидетельствовали о правоте Майского: помощь Москвы сделала возможным героическое сопротивление Мадрида, и в ходе боев советские истребители и танки продемонстрировали возможности советской военной техники174. В телеграмме от 17 декабря Майский описывал огромное впечатление, которое произвело на британское общественное мнение и правящие круги появление в Европе «силы, наглядно демонстрирующей принцип неделимости мира и способной сказать Гитлеру и Муссолини: “Стой”»175. Заместитель министра иностранных дел Великобритании сэр Орм Сарджент писал: «Советское правительство пришло на помощь мадридскому правительству в момент, когда все ожидали его падения. С тех пор оно так организовало все дело, что появились шансы на победу [республиканцев]. Советское вмешательство полностью перевернуло ситуацию»176.
Советская авиация произвела большое впечатление и на французское Министерство авиации. Принимая в декабре 1936 г. советскую техническую делегацию, Буссотро, председатель парламентской комиссии по вопросам авиации, его заместитель Андре и французские офицеры «наперебой изливали свое восхищение по поводу блестящих действий над Мадридом советских самолетов, разгромивших немцев и итальянцев». Глава делегации Эйдеман заканчивал свой доклад Ворошилову следующим выводом: «Можно без преувеличения сказать, что ход воздушной войны в Испании в значительной мере поднял авторитет нашей авиации, ее технического состояния и личного состава в глазах французов»177.
Вмешательство в ход гражданской войны в Испании свидетельствовало о росте советского военного могущества и представляло собой пример активного антифашизма.
Однако весной 1937 г. казалось, что сбыться должны скорее прогнозы Литвинова. На это указывали военные поражения республиканцев и угроза распространения конфликта за пределы Испании. За нападением республиканской авиации на броненосец «Дойчланд» 29 мая последовала карательная операция со стороны немцев, 31 мая разбомбивших Альмерию. В Москве, и особенно в НКИД, боялись раскручивания спирали конфликта178. Литвинов с самого начала гражданской войны считал испанского министра национальной обороны Индалесио Прието «задирой», отвергающим идею любого контроля179. Глава советской дипломатии не доверял испанскому правительству и обвинял его в безответственности:
«1. Следует иметь в виду, что позиция Негрина и Прието, настаивающих на необходимости принятия активных мер против Германии, в связи с событиями в Альмерии, по всей вероятности, основана
130
не только на чувстве “оскорбленного национального достоинства Испании”. Дело в том, что Прието в свое время высказывал взгляды, что разрешение испанской проблемы может быть облегчено в случае расширения конфликта и превращения его в общий международный конфликт. Не исключено поэтому, что Прието и сейчас исходит из той же установки, думая путем применения к германскому флоту активных репрессий вызвать европейскую войну, в случае которой Испания перестала бы быть основным театром действий.
2. Наша позиция должна быть направлена к тому, чтобы: во-первых, удержать Испанское правительство от безрассудных действий, которые могли бы только ослабить положение Испанской Республики; во-вторых, воздействовать на те элементы в Испании, которые, быть может, склонны впадать в панику перед лицом угрозы открытой войны Германии и Италии против Республиканской Испании; в-третьих, выявить перед лицом международного общественного мнения отношение Советского правительства к актам фашистской агрессии в Альмерии; в-четвертых, предотвратить открытую войну Германии и Италии против Испанской Республики, наметив такие мероприятия международного порядка, которые могли бы быть поддержаны Англией и Францией, которые были бы приемлемы для Испанского правительства и не могли бы быть отвергнуты Германией и Италией»180.
Таким образом, Советский Союз просил испанское правительство воздержаться от репрессий против германских военных кораблей и ограничиться требованием их отзыва и прекращения участия фашистских государств в боевых действиях. Сам он собирался настаивать на том, чтобы Лондонский комитет осудил бомбардировку Альмерии. В то же самое время Литвинов оценивал действия Майского в комитете как слишком радикальные, а его систематическую оппозицию (основанную на уверенности в неизбежном провале политики невмешательства) как ребяческую и опасную: «Создается впечатление, как будто Англия вместе с Францией предлагает разные меры для смягчения остроты положения в Испании и предупреждения войны, а мы все срываем»181.
Весной 1937 г. страх перед тем, что Советский Союз по вине республиканцев окажется вовлечен в военные действия против фашистских государств, был важным фактором советской внешней политики в Испании; анализируя усилившийся в тот момент процесс установления контроля над республиканским правительственным аппаратом, необходимо учитывать его наравне с идеологическими целями, связанными со сталинизацией и борьбой с троцкизмом182.
В любом случае было бы искусственным противопоставление, с одной стороны, «интервенционизма», обусловленного исключительно идеологическими причинами, а с другой - идеи невмеша
131
тельства, продиктованной одним лишь политическим реализмом. Сторонники оказания военной помощи и их противники, ратовавшие за невмешательство, по-разному оценивали соотношение сил в Испании и расходились во мнении о том, какая политика могла бы обеспечить максимальную пользу и престиж Советскому Союзу При этом и те, и другие принимали в расчет соображения дипломатического порядка.
Победа точки зрения «компетентных товарищей»»
На политику советского руководства в отношении Германии влияли как военные переговоры с Францией, так и ход войны в Испании. Кремль старался то «задобрить» немецкое правительство, то произвести на него впечатление. Эти колебания, заметные уже в 1935 г., опирались, однако, на новую для Кремля и не разделяемую Литвиновым точку зрения, согласно которой война Гитлера против СССР больше не являлась единственным возможным сценарием. В результате политика в отношении Германии не была больше исключительно политикой поиска компромиссов, диктуемой страхом перед агрессией. Советское руководство стремилось также «набить себе цену» и продемонстрировать Берлину выгоду от советского нейтралитета в случае войны.
В июле точка зрения Литвинова и его коллег-дипломатов еще совпадала с мнением «руководящих товарищей», и Советский Союз отказался от переговоров с Германией183. Аргументы дипломатов, которые считали бесполезным вести экономические переговоры с Берлином сразу после подписания торгового соглашения с Великобританией и не хотели оказывать политическую поддержку гитлеровскому режиму, были тогда услышаны, и Политбюро поручило Сурицу прервать обсуждение, попросив у Берлина заведомо невозможного: разместить в Германии советские военные заказы184.
В сентябре советская позиция была уже гораздо менее единодушной. 11 сентября, после «оскорбительных и резких» выступлений Гитлера, Геббельса и Розенберга на Нюрнбергском съезде, Су-риц предложил Москве отреагировать: послать ноту протеста, сделать ряд резких публичных выступлений и приостановить отгрузку сырья в Германию. Литвинов, который два месяца спустя говорил французскому послу в Москве Р. Кулондру, что «отсутствие посла лучше подошло бы к нынешнему состоянию советско-германских отношений»185, поддержал предложение Сурица. Нарком писал Кагановичу, замещавшему Сталина во время его отпуска в Сочи: «Я считаю, что наше пассивное и терпимое отношение к подобным выступлениям в прошлом поощрило нынешние и поощ
132
рит в будущем еще более резкие выступления. Наше презрительное молчание в таких случаях не совсем понятно внешнему миру Я не думаю, что Гитлер стремится к разрыву отношений или что он провоцирует нас на разрыв. Он позволяет себе неслыханные в международной практике оскорбления по нашему адресу именно потому, что уверен, что порывать отношения не будем, дабы не скомпрометировать нашу мирную политику. Я поддерживаю предложение тов. Сурица, касающееся посылки ноты и резких публичных выступлений, но я не думаю, однако, чтобы оплата наших векселей золотом вместо сырья была бы очень ощутительна для Германии. У нас нет такого сырья, которого Германия не могла бы приобретать в других странах на золото»186.
Каганович передал предложение Литвинова Сталину, сообщив при этом о своем отрицательном отношении. Он писал, что полностью одобряет тактику «недопущения истерики и соблюдения спокойствия и выдержки», предложенную месяц назад генсеком и уже применявшуюся ранее в 1935 г.187 Сталин встал на сторону Кагановича, в результате чего предложение Литвинова было отвергнуто.
С ноября 1936 г. Литвинов в своей переписке с полпредами все чаще «отстранялся» от передаваемого им распоряжения, уточняя, что речь идет о решении «компетентных товарищей»188. Среди дипломатов все заметнее становились неопределенность и нерешительность в вопросе об основополагающих целях проводимой ими политики. Должны ли они по-прежнему пытаться укрепить связи с Францией? Советские дипломаты, находившиеся в Париже, действовали в этом направлении, не зная, как далеко им следует идти.
Столкнувшись с трудностями в ходе военных переговоров с Францией, в декабре 1936 г. Москва попыталась - в ответ на несколько шагов, сделанных немецкой стороной, - нормализовать свои отношения с Берлином189. Советские дипломаты видели в этом всего лишь временный инструмент давления на французское правительство. Возможно, однако, что Сталин, Молотов и Каганович придерживались иной точки зрения, не рассматривая более договор с Парижем в качестве приоритета190.
Руководствуясь экономическими соображениями и, несомненно, стремлением помешать сближению Советского Союза с Францией, Герман Геринг при посредничестве своего двоюродного брата Герберта, вхожего в советское полпредство, попросил о встрече с Я. 3. Су-рицем. Москва дала согласие, и 14 декабря встреча состоялась191. Хотя Геринг настаивал на необходимости «аполитизировать» экономические отношения между двумя странами, требования, выдвинутые Шахтом в разговоре с Канделаки в конце декабря, представляли собой, по мнению Сурица, замечания политического толка о том, что
133
следует делать Советскому Союзу: перестать вмешиваться в испанские дела, отдалиться от Франции и Чехословакии, отказаться от идеи окружить Германию кольцом из наполовину «советизированных» государств192. Литвинов считал, что это был тактический ход: Берлин хотел создать впечатление нормализации советско-германских отношений, чтобы склонить британское и французское правительства к переговорам и добиться финансовой помощи, в которой так нуждалась немецкая экономика193. 8 января 1937 г. «проект устного ответа Канделаки», согласованный со Сталиным, Молотовым, Кагановичем, Орджоникидзе и Ворошиловым, предусматривал начало политической дискуссии с Берлином: «Советское правительство не только никогда не уклонялось от политических переговоров с германским правительством, но в свое время даже делало ему определенные политические предложения. Советское правительство отнюдь не считает, что его политика должна быть направлена против интересов германского народа. Оно поэтому не прочь и теперь вступить в переговоры с германским правительством в интересах улучшения взаимоотношений и всеобщего мира. Советское правительство не отказывается и от прямых переговоров через официальных дипломатических представителей: оно согласно также считать конфиденциальными и не предавать огласке как наши последние беседы, так и дальнейшие разговоры, если германское правительство настаивает на этом»194.
29 января Канделаки передал Шахту предложение Москвы начать переговоры, и в начале февраля Литвинов был, по-видимому, уверен, что немцы откликнутся на эту инициативу195. Тем не менее определенно ничего не было известно, и Суриц отмечал, что январь и беседы с фон Нейратом и Шахтом не принесли полного и ясного подтверждения точки зрения, которой придерживалась Москва. По мнению полпреда, реальное изменение германского политического курса оставалось вопросом весьма гипотетическим. 21 марта 1937 г., после долгого молчания, Шахт, наконец, сообщил Сурицу об отсутствии на тот момент каких-либо перспектив196.
В условиях недостатка конкретных результатов с французской стороны как советское руководство, так и дипломаты положительно отнеслись к идее переговоров с Берлином. Но задние их мысли были совсем иными. Руководство и сотрудники Наркомата иностранных дел надеялись, что это заставит Францию быстро принять решения, способствующие сближению с СССР. Таким образом, в контактах с Берлином главным для них было оказать давление на французскую политику. Кстати, именно так интерпретировали советские шаги, с одной стороны, фон Нейрат и Гитлер, а с другой - британский дипломат сэр Роберт Ванситтарт197.
134
Утечка информации о секретных беседах в Берлине была делом как немецких, так и советских рук. Представители Москвы в Женеве и Париже внимательно следили за реакцией на эти слухи. Надо заметить, что последние значительно преувеличивали реальность, ведь в действительности советско-германские переговоры так и не начались по-настоящему.
Ходившие в первые месяцы 1937 г. слухи говорили о контактах не только между дипломатами, но и между военными. Уже в январе 1937 г. Э. Бенеш получил от посла Чехословакии в Берлине В. Мастного информацию о тесных связях между Красной армией и рейхсвером. Он сообщил об этом Л. Блюму, который стал более сдержанно относиться к идее дальнейшего сближения с СССР198. Правда ли это или же мы имеем дело с дезинформацией, запущенной гестапо или НКВД? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо ознакомиться с документами Наркомата обороны, касающимися советско-германских отношений 1937 г. В качестве одной из гипотез можно предположить, что распространение сведений о реальных или вымышленных контактах между советскими и немецкими военными служило для того, чтобы сфабриковать улики против командующих Красной армией. Арестованные в конце мая, они были обвинены в том числе в шпионаже и приговорены к смертной казни И июня 1937 года.
Как бы то ни было, этот немецкий «фон» двояким образом влиял на ход советско-французских переговоров. Во-первых, он вынуждал Францию делать некоторые жесты в сторону СССР, чтобы не допустить возможного возобновления советско-германского сотрудничества. Во-вторых, он обусловливал выжидательную позицию Москвы, которая неоднократно передавала своим представителям в Париже распоряжение не предпринимать никаких шагов. В конце декабря Потемкин отмечал возрождение интереса с французской стороны к возможному военному соглашению с СССР: «Не исключено, что от слов наши друзья решатся перейти к делу»199.
В тот самый момент, когда Политбюро принимало решение о начале переговоров с Берлином, новый военный атташе во Франции А. С. Семенов был приглашен к генералу Швейсгуту200. Французский Генштаб ожидал от Советского Союза предложений по вопросу о помощи, которую Красная армия могла бы оказать Франции в борьбе с Германией. Эта инициатива не вызвала иллюзий у Семенова, не верившего в желание Генштаба тесно сотрудничать с Красной армией201. Потемкин же, признавая, что заместитель генерала крайне неловко коснулся данного вопроса, и объясняя это тем, что ему пришлось объясняться с Семеновым на плохом немецком, положительно оценивал эту инициативу французских военных202. Он
135
предлагал напомнить французскому правительству о его обязательствах в отношении советских военных заказов и начать непосредственные переговоры между генштабами двух стран203. В ответ Литвинов распорядился ничего не предпринимать и ждать. В качестве объяснения он сослался на позиции советского руководства: «Мне, да и Вам, неизвестно, чтобы стремление к таким переговорам существовало в Москве, а я, наоборот, имею основания в этом даже сильно сомневаться»204.
Хотя Москва и не желала стимулировать начало конкретных переговоров с французским Генштабом, она дала официальный ответ на предложение французской стороны, прозвучавшее 8 января. В ответе вновь говорилось о необходимости обеспечить советским войскам проход через Польшу или Румынию и подчеркивалось, что, если «по непонятным причинам» эти страны откажутся предоставить проход, «помощь со стороны СССР будет носить вынужденно ограниченный характер». Потемкин отмечал, что в данном случае ключевую роль в перевозке войск и развертывании авиации будет играть флот. Это был прозрачный намек на трудности, с которыми столкнулась Москва, пытаясь разместить заказы для своего военного флота на заводах «Шнейдер». Наконец, полпред просил уточнить, какую помощь могла бы оказать со своей стороны Франция205. Ответ французского правительства заставил себя ждать: 10 апреля Даладье сообщил Потемкину, что Франция не может обеспечить поставки военной техники Советскому Союзу, так как сама нуждается в максимальном количестве ресурсов. Кроме того, он сообщил, что Польша и Румыния вряд ли смогут согласиться на проход советских войск через свою территорию.
Именно в этот момент Литвинов счел необходимым опровергнуть слухи: 17 апреля он адресовал Е. В. Гиршфельду в Париж и С. С. Александровскому в Прагу шифровку, в которой просил уверить министерства иностранных дел этих стран в полной беспочвенности слухов о советско-германских переговорах и перекладывал вину за их распространение на Берлин и Варшаву206. Оказали ли влияние на французское правительство эти слухи? 21 апреля Пьер Кот утверждал, что они сыграли положительную роль, но теперь пришло время положить им конец207. В начале мая ему действительно удалось с согласия министра иностранных дел И. Дельбоса вновь поставить вопрос о военном сотрудничестве и получить согласие Леона Блюма на возобновление инициатив в области контактов между генштабами военно-воздушных сил двух стран. Ивон Дельбос предполагал также наладить обмен информацией при посредстве военных атташе, подобно тому как делала Франция с другими союзниками. Как он говорил Э. Идену, речь шла о выполнении самого простого из пожеланий, высказанных СССР,
136
чтобы дальнейшими проволочками не возбудить подозрений Москвы и не заставить ее отвернуться от Франции208.
Что касается НКИД, то он перестал рассматривать немедленные переговоры между генштабами в качестве главной цели и начал ориентироваться на более долгосрочную политику в отношении Франции. Речь шла о том, чтобы подготовить почву на случай возможной смены правительства, а главное - политической линии. Необходимо было заручиться симпатиями со стороны тех, кто, в конце концов, должен был прийти к выводу, что Франции следует вести автономную от Великобритании политику. По поводу возможного путешествия в Москву Камиля Шотана и Поля Рейно В. П. Потемкин писал, что это интересные политические деятели, которых в Москве ожидает теплый прием; он добавлял также, что Литвинов считал приезд П. Рейно крайне желательной для интересов СССР инициативой209. Потемкин просил Гиршфельда вмешаться и добиться, чтобы руководство ФКП перестало нападать на Э. Даладье и А. Леже: «Убедите его [Габриэля Пери] в том, что несколько большая сдержанность в отношении Леже и Даладье могла бы существенно облегчить нашу работу с этими людьми. Особенно подчеркните, что Леже будет работать в МИД и после возможной смены Дельбоса. При этом можете отметить, что в интересующих нас вопросах франко-советского сотрудничества Леже занимает в настоящее время достаточно определенную положительную позицию. Он это доказал известным Вам разговором с Дельбосом о необходимости для французского правительства проявить известную самостоятельность в вопросе о техническом контакте наших генштабов»210.
Результаты поездки Литвинова в Париж, где он встретился с Дельбосом и Блюмом, были также оценены положительно211. Судя по отчетам советских дипломатов, все они восприняли май как момент нового расцвета советско-французских отношений, пришедшего на смену проволочкам и политике маятника между Парижем и Берлином, характерной для начала 1937 года.
Это было, однако, иллюзией. Июньские чистки нанесли серьезный удар по советско-французским отношениям. 21 июня Потемкин писал о крайне отрицательном эффекте, который произвели чистки в рядах Красной армии. Они заставили иностранную прессу усомниться в военной мощи и стабильности режима, вызвали бурную кампанию против советско-французского пакта и дали повод французскому Генштабу радоваться тому, что он не пошел на военный союз с Москвой212.
Весной 1937 г. на первый план вышли соображения внутриполитического порядка, и приоритетом стало укрепление власти Сталина внутри СССР. Означало ли это, что вся энергия и средства, которые
137
в предшествующие годы дипломаты направляли на укрепление советско-французской дружбы и поощрение просоветских настроений на Западе, были потрачены впустую?
Примечания
1 Эти и схожие идеи мы находим, например, в кн.: Weinberg G. The Foreign Policy of Hitler’s Germany. Chicago, 1980; Tucker R. C. Stalin in Power. The Revolution from Above, 1928-1941. New York, 1990; Hochman J. The Soviet Union and the Failure of Collective Security. New York; Ithaca, 1984.
2 Дж. Хэслэм и Дж. Робертс также подчеркивают этот аспект: Haslam J. Soviet Foreign Policy, 1930-1933. The Impact of the Depression. London, 1983; Idem. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933— 1939. London, 1984; Roberts G. The Unholy Alliance: Stalin’s Pact with Hitler. London, 1989; Idem. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. London: Macmillan, 1995.
3 Cm.: Bariety J. Les relations internationales en 1932-1933. Documents frangais; etudes etrangeres // Revue historique. 1967. № 2. P. 347-364; Bloch C. Le Illeme Reich et le monde. Paris: Imprimerie Nationale, 1986; Vaisse M. Securite d’abord. La politique frangaise en matiere de desarmement, 9 decembre 1930 - 17 avril 1934. Paris: Publications de la Sorbonne, 1981.
4 Доклад на 3-й сессии ЦИК СССР, 23 января 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. М., 1970. С. 50.
5 Резолюция Политсекретариата Коммунистического Интернационала, 5 июня 1931г. // РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 20. Д. 727. Цитата приводится в переводе с фр. яз. (прим. пер.). Об отношении к нацизму в Коминтерне см.: Aygoberry Р. La question nazie. Les interpretations du national-socialisme, 1922-1975. Paris: Point Seuil, 1979.
6 Речь M. M. Литвинова на 3-й сессии ЦИК СССР, 29 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 785.
7 В дипломатической переписке Литвинова с упомянутыми здесь полпредами встречаются многочисленные ссылки на это сочинение. См.: АВП РФ. Ф. 5.
8 Письмо Л. М. Хинчука Н. Н. Крестинскому, 28 апреля 1932 г. // ДВП СССР. Т. 15. М., 1969. С. 287.
9 Цит. по: Кен О., Рупасов А. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. Т. 1 (1928-1934). СПб.: Европейский дом, 2000. С. 262.
10 Письмо Д. 3. Мануильского Л. М. Кагановичу, 26 декабря 1931 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 61.
11 Маршал М. Н. Тухачевский, 1893-1937 гг. Комплект документов из фондов РГВА. М., 1994.
12 Кен О., Рупасов А. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. С. 259 и сл. В конце августа - начале сентября Сталин, бывший в тот момент в отпуске, 9 раз писал Кагановичу об этом. См.: Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 71-89.
13 Отчет о встрече К. Е. Ворошилова с генералом Адамом, 19 ноября 1931 г. Цит. по: Фашистский меч ковался в СССР: Красная армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922-1933. Неизвестные документы / под ред. Ю. Дьякова, Т. Бушуевой. М., 1992. С. 125.
138
14 Запись Л. М. Хинчука о беседе с А. Гитлером, 28 апреля 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 271.
15 Протокол ПБ № 125. Особая папка. 10 декабря 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14.
16 The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932-1933 / eds. M. Carynnik, L. Luciuk, B. Kordan. Kingston: Limeston Press, 1988. P. 322-328.
17 Эти базы, созданные в 1925-1926 гг., включали: опытный химический полигон и школу химической войны «Томка», авиационную школу и базу в Липецке и танковую школу «Кама» в Казани. См.: Castellan G. Reichswehr et Armee rouge, 1920-1939 // Les relations germano-sovietiques de 1933 a 1939 / dir. J.-B. Duroselle. Paris, 1954. P. 175, 180, 185.
18 О целях работ, проводимых в Казани, Липецке и школе химической войны «Томка», см.: Доклад Я. К. Берзина К. Е. Ворошилову, 1931 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 375.
19 Отчет Г. фон Дирксена о встрече с М. Н. Тухачевским 13 ноября 1931 г., переданный для ознакомления советнику германского посольства в Москве Ф. фон Твардовски (документ советских спецслужб, цит. по: Фашистский меч ковался в СССР. С. 124).
20 Доклад генерала фон Боккельберга о поездке в СССР, май 1933 г., переданный Я. К. Берзиным К. Е. Ворошилову 26 сентября 1933 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 505; Письмо В. Н. Левичева К. Е. Ворошилову, 13 июня 1933 г. // Там же.
21 Письмо Л. М. Хинчука Л. М. Кагановичу, 7 июля 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107.
22 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину и В. М. Молотову, 1 ноября 1934 г.// АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
23 Меморандум М. Н. Тухачевского (10 страниц, 5 февраля 1935 г.) // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 400; Меморандум И. П. Уборевича (25 страниц, 19 февраля 1935 г.) // Там же. Д. 279. Цит. по: Samuelson L. Wartime Perspectives and Economic Planning. Tukhachevsky and the Military-Industrial Complex, 1925-1937 // Russia in the Age of Wars, 1914-1945 / ed. S. Pons, A. Romano. Milano: Fondazione Feltrinelli, 2000. P. 207.
24 Иссерсон Г. Записки современника о М. Н. Тухачевском // Военно-исторический журнал. 1963. № 4. С. 73-75.
25 Напомним, однако, что переговоры по вопросу о пакте о ненападении были начаты Аристидом Брианом. Обеспокоенный проектом австрийско-германского таможенного союза он говорил об этом с Литвиновым в Женеве в мае 1931 г., после отмены дискриминационных мер в отношении советских поставок во Францию. См.: Dullin S. Le role de 1’Allemagne dans le rapprochement franco-sovietique 1932-1935 // Deutschland - Frankreich - Russland. Begegnungen und Konfrontationen. La France et 1’Allemagne face a la Russie / eds. I. Mieck, P. Guillen. Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2000. P. 245-262.
26 Письмо M. M. Литвинова В. С. Довгалевскому, 14 января 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 90. Д. И.
27 Радек К. Ревизия Версальского договора // Правда. 1933. 10 мая.
28 Письмо М. М. Литвинова В. С. Довгалевскому, 17 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89.
139
29 Письмо Н. Н. Крестинского М. И. Розенбергу, 20 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 7; Письмо М. М. Литвинова В. С. Довгалевскому, 17 мая 1933 г. // Там же. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89.
30 Решение Политбюро от 7 декабря 1932 г. / Протокол № 125, 10 декабря 1932 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 14.
31 Письмо Н. Н. Крестинского В. С. Довгалевскому, 27 января 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 64.
32 Письмо В. С. Довгалевского Н. Н. Крестинскому, 9 января 1933 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89.
33 Докладная записка в Генштаб по вопросу о продаже военной техники СССР, 14 января 1933 г., 2-е бюро, отдел иностранных армий // SHAT. 7N3182. О деятельности Э. Даладье в военном министерстве после 18 декабря 1932 г. см.: Reau Е., du. Edouard Daladier, 1884-1970. Paris: Fayard, 1993. P. 91-94.
34 Отчет о заседании 31 декабря 1932 г. в кабинете военного министра по вопросу о поставках военной техники Советскому Союзу // SHAT. 7N3182.
35 Письмо М. И. Розенберга Н. Н. Крестинскому, 10 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89.
36 Э. Эррио находился в СССР с 26 августа по 9 сентября, а П. Кот - с 13 по 22 сентября. О поездке Эррио в Москву см.: Coeure S. La Grande Lueur a 1’Est. Les Frangais et 1’Union sovietique. Paris: Seuil, 1998. P. 385-393. О П. Коте см.: Jansen S. Pierre Cot, un itineraire politique du radicalimse au progressisme: These de Doctorat d’histoire. Paris: IEP, 2000. Интересна также критическая точка зрения британских исследователей: The Foreign Office and the Famine. P. 297-302.
37 ДВП СССР. T. 16. C. 788.
38 Письмо M. M. Литвинова M. И. Розенбергу, 19 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 64.
39 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, 10 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 64.
40 Письмо М. И. Розенберга Н. Н. Крестинскому, 25 февраля 1933 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89; Отчет военного атташе Франции в Москве полковника Мандра (8-23 апреля 1933 г.) // SHAT. 7N3121.
41 О назначении Седякина см.: Протокол № 133 ПБ, 20 марта 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 918. О назначении Венцова: Протокол №136 ПБ, 23 апреля 1933 г. // Там же. Д. 921; Отчет военного атташе Франции в Москве полковника Мандра (8-23 апреля 1933 г.) // SHAT. 7N3121.
42 Письмо Н. Н. Крестинского М. И. Розенбергу, 19 мая 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 64.
43 Письмо Н. Н. Крестинского В. С. Довгалевскому, 4 декабря 1933 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 13. П. 94. Д. 7. См. также: Телеграмма Н. Н. Крестинского В. С. Довгалевскому, 29 ноября 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 695.
44 Протокол ПБ № 151, 19 декабря 1933 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15; Советские предложения, переданные Ж. Поль-Бонкуру 28 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 876 (прим. 321); Исторический архив. 1995. №2. С. 199.
45 Шифровка М. М. Литвинова о разговоре с Э. Даладье, Париж, 6 июля 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 417; Шифровка М. М. Литвинова о разговоре с Ж. Поль-Бонкуром, Париж, 31 октября 1933 г. // Там же. С. 595.
46 Протокол ПБ № 148, 25 октября 1933 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15.
140
47 Речь В. М. Молотова, 28 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 779.
48 Речь М. М. Литвинова, 29 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 785.
49 В списке кандидатов в члены ЦК его имя было зачеркнуто лишь 4 голосовавшими из 1 059. См.: Известия ЦК КПСС. 1989. №7. С. 114-117.
50 Lewin М. La formation du systeme sovietique. Paris: Gallimard, 1987. P. 65.
51 Советско-французские переговоры возобновились после французской ноты 17 апреля 1934 г., которая поставила точку в истории попыток примирения между Францией и Германией.
52 Запись Б. С. Стомонякова о беседе с Ш. Альфаном, 13 февраля 1934 г. // ДВП СССР. Т. 17. М., 1972. С. 140.
53 Встреча Литвинова с Барту, состоявшаяся 18 мая, стала решающим этапом для французской стороны: Duroselle J.-B. Politique etrangere de la France. La Decadence, 1932-1939. Paris: Imprimerie Nationale, 1979. P. 106.
54 Отчет M. M. Литвинова // ДВП СССР. T. 17. С. 798; Отчет П. Баржетона для МИД Франции // DDF (1932-1939). le serie. Т. VI. Paris, 1972. Р. 501.
55 Duroselle J.-B. Louis Barthou et le rapprochement franco-sovietique en 1934 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1962. № 4. P. 525-545.
56 3 и 10 мая Литвинов направил Сталину два важных письма о переговорах с французами (АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117). 10 мая он был вызван в Кремль к Сталину, где провел больше 5 часов (Исторический архив. 1995. №3. С. 131). В результате было получено согласие Сталина и других членов Политбюро. См.: Протокол ПБ № 7, 26 мая 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16.
57 Запись беседы Л. Барту с М. М. Литвиновым, Женева, 18 мая 1934 г. // DDF (1932-1939), le serie. Т. VI. Р. 501.
58 «О результатах путешествия Барту в Варшаву», отчет 4-го управления Генштаба РККА за май 1934 г. (копии К. Е. Ворошилову, Я. Б. Гамарнику, М. Н. Тухачевскому, А. И. Егорову, М. М. Литвинову), 29 апреля 1934 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 5. Д. 335.
59 Письма М. М. Литвинова И. В. Сталину, И января и 21 июня 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
60 Запись беседы Л. Барту с М. М. Литвиновым, Женева, 18 мая 1934 г. // DDF (1932-1939). le serie. Т. VI. Р. 501; Коммюнике полпредства СССР, проект Восточного пакта, 15 июня 1934 г. // Ibid. Р. 711; «По поводу переговоров с Францией», записка от 23 апреля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
61 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 марта 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. М., 1973. С. 158.
62 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 13 мая 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117; Письмо Н. Н. Крестинского Л. М. Хинчуку, 17 апреля 1934 г. // ДВП СССР. Т. 17. С. 263.
63 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 17 марта 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
64 Протокол ПБ № 152, 20 января 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15.
65 Письмо М. М. Литвинова А. А. Жданову, 9 мая 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
66 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 14 мая 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117. Литвинов придерживался подобных взглядов и в воп
141
росе об экономических связях с Польшей. Он возмущался абсолютно неубедительными, с его точки зрения, аргументами НКВТ против подписания торгового соглашения с этим государством (Там же [письмо от 13 мая 1934 г.]). В июне была создана комиссия для изучения экономических отношений с Эстонией и Латвией, в составе Микояна, Стомонякова и Розенгольца (Протокол №9, 26 июня 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16).
67 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 21 июня 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
68 Литвинов получил разрешение восстановить отношения с этими двумя странами, не ставя никаких предварительных условий. См.: Постановление Политбюро от 1 июня 1934 г., Протокол ПБ №8, 9 июня 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16.
69 27 июня 1934 г. в письме советскому полпреду в Италии В. П. Потемкину М. М. Литвинов говорил о своей надежде «установить с Чехословакией наилучшие отношения». См.: ДВП СССР. Т. 17. С. 415.
70 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 9 мая 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117. Бессарабия входила в состав Российской империи и была аннексирована Румынией во время Гражданской войны; советская власть эту аннексию не признала.
71 Протокол № 7, 26 мая 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16.
72 Протокол № 8, 9 июня 1934 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 16.
73 Протокол ПБ, 15 июля 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 948.
74 «О решении войти в состав Европейской Дунайской комиссии», директивы М. М. Литвинова и Б. Д. Розенблюма полпредам И. М. Майскому, В. П. Потемкину, М. И. Розенбергу, 17 июля 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 96. Д. 10.
75 Dullin S. Les diplomates sovietiques et 1’Europe au seuil des annees 1930 // L’URSS et 1’Europe dans les annees 1920 / dir. M. Narinski, E. du Reau, G. H. Soutou, A. Tchoubarian. Paris: Presses de I’Universite de Paris-Sorbonne, 2000. P. 151-166.
76 Записка P. Массильи о русском вопросе, 29 марта 1935 г. // АМАЕЕ Papiers Massigli. Т. 20.
77 О внешней политике Лаваля см.: Kupferman Е Laval (1883-1945). Paris: Balland, 1987. Р. 125-139.
78 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину и В. М. Молотову, 1 ноября 1934 г.// АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
79 Письмо М. М. Литвинова А. Н. Поскребышеву, 2 ноября 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117. Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Жданов участвовали в «обмене мнениями» с Литвиновым и Стомоняко-вым (см.: Исторический архив. 1995. №3. С. 142).
80 Особенное беспокойство Москвы вызывали переговоры, приведшие к конференции в Стреза. См.: Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 10 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
81 24 ноября советская пресса намекала на «союз» между Францией и СССР, а Л. Аршамбо, депутат от радикалов-социалистов и докладчик по военному бюджету в парламенте, говорил 23 ноября 1934 г. о мощи Красной армии, которая оказалась бы на стороне французской армии в случае германского нападения. Слухи о секретном военном союзе, якобы подписанном Лавалем
142
и Литвиновым в Женеве, ходили и за границей. См.: Телеграмма Ш. Альфана, 25 ноября 1934 г. // AMAEF. Europe 18-40. Т. 1004.
82 Ж.-Б. Дюрозель говорит о «шедевре галиматьи»: Duroselle J.-B. Politique etrangere de la France. P. 142.
83 «По поводу переговоров с Францией», записка от 23 апреля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
84 Литвинов был в Кремле 22, 23 и 28 апреля (Исторический архив. 1995. № 3. С. 163). Пакт с Чехословакией наталкивался на те же проблемы, и 4 мая 1935 г. еще ничего не было решено, судя по тому, что говорил Литвинов Потемкину: «Узкие рамки, в которые втиснула Франция пакт и в которые Бенеш хочет уложить также свой пакт, заставляют нас призадуматься» (Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 мая 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148).
85 По выражению Ренаты Фрич-Бурназель: Fritsch-Bournazel R. Rapallo, naissance d’un mythe. Paris: FNSP / A. Colin, 1974. P. 70.
86 Письмо Л. M. Хинчука Л. M. Кагановичу, 7 июля 1933 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 107.
87 М. М. Литвинов о беседе с К. фон Нейратом в Берлине, 28 октября 1933 г.// ДВП СССР. Т. 16. С. 590.
88 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 3 мая 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 48. Д. 7.
89 Письмо Н. Н. Крестинского В. С. Довгалевскому, 19 февраля 1933 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 8. П. 32. Д. 89; Письмо М. И. Розенберга Н. Н. Крестинскому, 25 февраля 1933 г. // Там же.
90 Письмо Н. Н. Крестинского В. С. Довгалевскому, 7 декабря 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 7.
91 В 1932-1936 гг. Д. Г. Штерн возглавлял 2-й западный отдел и курировал Германию. Бывший помощник Крестинского, он был арестован одновременно с последним, в июне 1937 г. См. свидетельство фон Дирксена о «германофильском клане» в НКИД осенью 1933 г.: Dirksen Н., von. Moscow, Tokyo, London. Twenty Years of German Foreign Policy. London: Hutchinson and Co., 1951. P. 129 ff.
92 Письмо Ф. фон Твардовски Г. фон Дирксену, 25 сентября 1933 г. // Фашистский меч ковался в СССР. С. 335.
93 Речи В. М. Молотова (28 декабря 1933 г.) и М. М. Литвинова (29 декабря 1933 г.), произнесенные на 4-й сессии ЦИК СССР: ДВП СССР. Т. 16. С. 779, 785.
94 3 января Р. Надольный заявил протест Литвинову, который был с ним очень сух. По мнению немецкого посла, речь Литвинова представляла собой опровержение его собственных действий и провокацию в отношении канцлера Гитлера. См.: Запись М. М. Литвинова о беседе с Р. Надольным, 3 января 1934 г.// ДВП СССР. Т. 17. С. 17.
95 Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б), 26 января 1934 г. // Сталин И. В. Сочинения. М., 1953. Т. 13. С. 301-303.
96 Там же. С. 302. Аналогичные оценки можно найти в журнале «Большевик» (1933. 30 дек.), а также в выступлениях на 13-й сессии ИККИ (Carr Е. Н. The Twilight of Comintern 1930-1935. London: MacMillan, 1982. P. 104-116).
97 Письмо H. H. Крестинского В. С. Довгалевскому, 4 декабря 1933 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 13. П. 94. Д. 7.
143
98 Речь на XIV съезде ВКП(б) и интервью И. В. Сталина иностранной делегации трудящихся, 5 ноября 1927 г. (цит. по: Soviet Documents on Foreign Policy / ed. J. Degras. London, 1952. Vol. 2. P. 69, 274).
99 Интервью И. В. Сталина У. Дьюранти, 25 декабря 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 767.
100 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 9 мая 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117.
101 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 14 июля 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 117; Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 19 июля 1934 г. // Там же. Ф. 010. Оп. 9. П. 35. Д. 7. О вступлении СССР в Лигу Наций см.: Dullin S. Les diplomates sovietiques a la SDN // Relations internationales. 1993. №75. P. 329-343.
102 2, 7, 8 и 9 апреля Литвинов в течение двух часов беседовал со Сталиным, Молотовым, Орджоникидзе, Ворошиловым и Кагановичем (Исторический архив. 1995. №3. С. 161-162). См.: Телеграмма М. М. Литвинова, Женева, 14 апреля 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 285.
103 Запись беседы И. В. Сталина с Э. Иденом, 29 марта 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 249.
104 Протокол ПБ № 148, 25 октября 1933 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15.
105 Протокол ПБ № 146, 23 сентября 1933 г. Особая папка // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 15; Записка М. М. Литвинова поверенному в делах Ф. фон Твардовски, 26 сентября 1933 г. // ДВП СССР. Т. 16. С. 536.
106 Письмо Н. Н. Крестинского Л. М. Хинчуку, 17 апреля 1934 г. // ДВП СССР. Т. 17. С. 263.
107 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, 14 января 1935 г. (цит. по: Особая миссия Давида Канделаки // Вопросы истории. 1991. № 4-5. С. 146). Вопреки тому, что часто утверждалось, экономические переговоры с Германией (с возможными политическими последствиями) велись не втайне от Литвинова и его коллег. Приезжая в Москву, Канделаки, являвшийся, несомненно, важной фигурой, почти каждый раз получал вызов в Кремль вместе со своим непосредственным начальником Розенгольцем, а также Литвиновым и его заместителями.
108 Д. В. Канделаки, в конце 1934 г. назначенный торгпредом в Берлин, и советник берлинского полпредства С. А. Бессонов были главными действующими лицами советско-германских экономических переговоров 1935-1937 гг. Их судьбы во многом схожи: в прошлом эсеры, они вступили в партию большевиков в годы Гражданской войны, в середине 1930-х гг. представляли интересы Советского Союза в Берлине, а затем сгинули в вихре сталинских чисток. См.: Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение: мемуарные записки // Серия «Библиотека самиздата». № 8. Амстердам: Фонд Герцена, 1977. С. 178.
109 Письмо С. А. Бессонова в НКИД, 12 апреля 1935 г. (цит. по: Особая миссия Давида Канделаки. С. 147).
110 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 апреля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
111 Письмо Е. В. Гиршфельда М. М. Литвинову, 14 июня 1935 г.; Письмо М. М. Литвинова Е. В. Гиршфельду, 16 июня 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 8. 17 апреля Совет Лиги Наций принял резолюцию, в которой осуждалось нарушение Германией своих международных обязательств и предусматривалось создание комиссии из 13 членов для изучения возможных санкций.
144
112 Исторический архив. 1995. №3. С. 170-171; Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 27 июня 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 647; Телеграмма М. М. Литвинова В. П. Потемкину о беседе с Ш. Альфаном, 26 июня 1935 г. // Там же. С. 646.
113 Записка М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 декабря 1935 г. (опубл.: Известия ЦК КПСС. 1990. №2. С. 211-212).
114 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, 28 ноября 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 569.
115 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 4 декабря 1935 г. (цит. по: Особая миссия Давида Канделаки. С. 147).
116 Бессонов встречался главным образом с представителями германского МИД, руководителем русского отдела контрразведки, госсекретарем авиации, а также сотрудниками Шахта.
117 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, 18 декабря 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 595.
118 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 19 декабря 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 595.
119 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 19 декабря 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 595.
120 Записка М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 декабря 1935 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. №2. С. 211-212.
121 Письмо Н. Н. Крестинского Я. 3. Сурицу, И января 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. М., 1974. С. 25.
122 Письмо М. М. Литвинова Н. Н. Крестинскому, 3 августа 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
123 Письма М. М. Литвинова И. В. Сталину (3 октября 1935 г.) и М. И. Розенбергу (4 декабря 1935 г.) // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
124 Записка о преимуществах и недостатках союза с русскими, 2-е бюро ЕМА, 24 апреля 1935 г. // SHAT. 7N3131. 4е dossier; Vaisse М. Les militaires frangais et 1’alliance franco-sovietique au cours des annees 1930 // Forces armees et systemes d’alliance. Montpellier, 1981. P. 693-699. Среди недавних публикаций следует отметить: Jackson Р. France and the Nazi Menace: Intelligence and Policy Making, 1933-1939. Oxford: Oxford University Press, 2000.
125 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 7 мая 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
126 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 7 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
127 Доклад С. И. Венцова, 10 июня 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 879; Орлов Б. М. В поисках союзников: командование Красной Армии и проблемы внешней политики СССР в 30-х годах // Вопросы истории. 1990. №4. С. 50-51.
128 Доклад от 8 октября 1936 г. и директивы М. М. Литвинова, 19 октября 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. С. 465, 766.
129 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 12 ноября 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1027.
130 Доклад лейтенант-полковника Гоше, начальника 2-го бюро, 22 октября 1936 г. // SHAT. 7N3131. Dossier 4.
131 Письмо военного атташе в Польше А. С. Семенова К. Е. Ворошилову, 26 августа 1936 г. // РГВА. Ф. 37977. Оп. 4. Д. 33.
145
132 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 12 ноября 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1027.
133 Этот доклад (от 4 октября 1936 г.) содержал крайне отрицательные оценки возможностей Красной армии и свидетельствовал о недоверии французского высшего военного командования к СССР. См.: DDF. 2е serie. Т. 3. Paris, 1975. Р. 513.
134 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 19 ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 77. Д. ИЗ.
135 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 декабря 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 77. Д. ИЗ.
136 О французской стороне см.: Girault R. Les relations franco-sovietiques a la veille de la seconde guerre mondiale. Bilan des annees 1937-1940 // Revue des Etudes slaves. Paris: L/3, 1977. P. 417-428; Jackson P. France and the Nazi Menace.
137 Письмо H. H. Крестинского И. В. Сталину (копии К. Е. Ворошилову, Л. М. Кагановичу, С. Орджоникидзе, В. Я. Чубарю), 13 августа 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 878; Запись беседы С. И. Венцова с полковником Жоно, 29 июля 1936 г. // Там же.
138 Письмо С. И. Венцова, 15 июля 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1027.
139 О задних мыслях Э. Шнейдера см.: Girault R. Les relations franco-sovietiques a la veille de la seconde guerre mondiale. P. 422; Письма В. П. Потемкина М. М. Литвинову, И января 1937 г. и 2 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 8. Д. 76.
140 Заметки К. Е. Ворошилова, 28 сентября - 5 октября 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1027. Л. 167. О продаже образцов самолетов СБ и И-16 в обмен на французские самолеты см.: Там же. Д. 1146. Л. 16; Запись беседы С. С. Александровского с Э. Бенешем, 18 января 1937 г.//ДВП СССР. Т. 20. М., 1976. С. 37.
141 Телеграммы М. М. Литвинова В. П. Потемкину и И. М. Майскому, 9 марта 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. С. 129, 130; DDF. 2е serie. Т. 1. №366.
142 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 7 мая 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
143 В марте 1935 г. эта гипотеза промелькнула у Сталина, когда тот правил статью Тухачевского для «Правды» от 29 марта. См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 169.
144 Pons S. Stalin е la guerra inevitabile, 1936-1941. Torino: Einaudi, 1995. P. 3-67.
145 ДВП СССР. T. 19. C. 166; Варга E. Конец Локарно // Мировое хозяйство и мировая политика. 1936. №4. С. 5-15.
146 Сведения о настроениях советских делегатов в Женеве, 12 октября 1936 г., и доклад генерал-лейтенанта Гоше, 22 октября 1936 г. // SHAT. 7N3131. Dossier 4; Доклад Р. П. Эйдемана К. Е. Ворошилову, 9 декабря 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп.З. Д. 878. Л. 362.
147 Доклад генерал-лейтенанта Гоше, 22 октября 1936 г. // SHAT. 7N3131. Dossier 4.
148 Заявление посла Франции в Москве (DDF. 2е serie. Т. 3. № 472, 497).
149 Доклад Р. П. Эйдемана К. Е. Ворошилову, 9 декабря 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп.З. Д.878. Л. 362.
150 Отчет Б. Е. Штейна М. М. Литвинову, 4 января 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
151 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, И ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 11. П. 66. Д. 17.
146
152 Запись беседы Ж. Пайяра, поверенного в делах посольства Франции, и Ф. С. Вейнберга, заместителя заведующего 3-м западным отделом, 5 августа 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. С. 392; Письмо М. М. Литвинова Л. М. Кагановичу, 22 августа 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
153 После ремилитаризации Рейнской зоны Германия предложила обширный мирный план, включавший пакт о ненападении и воздушный договор между Германией, Францией и Бельгией, а также возвращение Германии в состав Лиги Наций.
154 Литвинов предлагал следующие практические меры: обязательный созыв Совета ЛН в течение 3 дней после агрессии, а затем выработка в такой же срок резолюции; принятие решений в Совете большинством в 3/4 голосов; обязательный характер экономических и финансовых санкций для всех членов Лиги Наций и дискриминационные таможенные и торговые меры против «отступников»; наконец, обязательный характер военных санкций для стран, подписавших договоры о взаимопомощи.
155 Проект, представленный М. М. Литвиновым И. В. Сталину, Л. М. Кагановичу, К. Е. Ворошилову, С. Орджоникидзе, В. Я. Чубарю, 16 августа 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1; Письмо Л. М. Кагановича И. В. Сталину с просьбой сообщить о своем решении, 17 августа 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 743; Письмо Генеральному секретарю Лиги Наций, 22 августа 1936 г.// ДВП СССР. Т. 19. С. 399.
156 РГАСПИ. Ф.558. Оп. И. Д. 743.
157 Дневник И. М. Майского и письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 24 апреля 1936 г. (цит. по: Pons S. Stalin е la guerra inevitabile. P. 68-69).
158 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 7 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
159 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 4 ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 66. Д. 17.
160 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 декабря 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 77. Д. ИЗ.
161 Проект письма Генеральному секретарю Лиги Наций; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 7 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 114. Д. 1. Литвинов напоминал здесь о враждебном отношении СССР к идее международной военной силы, предложенной Тардье в ходе конференции по разоружению.
162 Там же.
163 Journal officiel de la SDN, supplement special № 154. Geneve, 1936. P. 10.
164 В. Г. Кривицкий датирует советское решение предоставить военную помощь Испании концом августа (Krivitsky W. G. Agent de Staline. Paris, 1940. P. 103). Пьер Вилар рассматривает в качестве поворотного момента встречу Сталина с Торезом, состоявшуюся 22 сентября (Vilar Р. La Guerre d’Espagne (1936-1939). Paris: PUF: Que Sais-Je, 1986. P. 221). Основываясь на свидетельстве Кагановича и протоколах Политбюро, можно отнести это решение к концу сентября.
165 Решение от 21 сентября 1936 г. - Протокол ПБ №43, И октября 1936 г.// РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 981.
166 Решение от 28 сентября 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 981. Это решение было принято на Политбюро после ознакомления с планом помощи, подготовленным Наркоматом обороны и НКВД (Мещеряков М. СССР и Гражданская война в Испании // Отечественная история. 1993. № 3. С. 85).
147
167 Письмо Л. М. Кагановича Г. К. Орджоникидзе, 30 сентября 1936 г. (цит. по: Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. документов / под ред. О. В. Хлев-нюка, А. В. Квашонкина, Л. П. Кошелевой, Л. А. Роговой. М., 1995. С. 149).
168 ДВП СССР. Т. 19. С. 463, 470, 513.
169 Письмо Л. М. Кагановича Г. К. Орджоникидзе, 12 октября 1936 г. // Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 151. Гипотеза Пьера Бруэ, объясняющего переход от политики невмешательства к активной военной поддержке влиянием старых большевиков на политику Сталина, представляется малоубедительной. Именно Сталин и его ближайшие соратники выступали за вмешательство в войну в Испании. См.: Вгоиё Р. Staline et la Revolution: Le cas espagnol (1936-1939). Paris: Fayard, 1993. P. 132-133.
170 Речь M. M. Литвинова, 28 ноября 1936 г. // Litvinov M. L’URSS et la paix, recueil de discours. Paris, 1939. P. 57.
171 Письмо И. M. Майского М. М. Литвинову, И ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 66. Д. 17.
172 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 19 ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 66. Д. 17. Цит. в переводе с фр. яз.
173 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, И ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 66. Д. 17.
174 С 15 по 28 октября в Испанию прибыло 10 грузовых судов, на которых в общей сложности было перевезено около 50 самолетов, 100 легких танков, 400 грузовиков и 400 военных специалистов, сумевших, таким образом, внести свой вклад в оборону Мадрида. См.: Vilar Р. La Guerre d’Espagne. Р. 221.
175 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 17 декабря 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. С. 673.
176 Доклад от 14 октября 1936 г. // Documents on British Foreign Policy, second series / ed. W. Medlicott. Vol. 17. London, 1979. P. 30.
177 Доклад P. П. Эйдемана К. E. Ворошилову, 9 декабря 1936 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 878. Л. 362. Буссотро был левым радикалом.
178 По словам Д. Т. Кэттелла, в тот момент ряд британских и французских руководителей считали, что речь идет о провокации со стороны СССР, желающего положить тем самым конец политике невмешательства: Cattell D. Т. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1957. P. 80. В действительности Москва занимала противоположную позицию.
179 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 14 июня 1937 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 126. Д. 1. Э. Карр говорит о различиях в позициях членов испанского правительства после событий в Альмерии. Хуан Негрин и коммунисты выступали за более умеренную линию, а Индалесио Прието предлагал систематически атаковать германские суда в Средиземном море: Carr Е. Н. The Comintern and the Spanish Civil War. London: Macmillan, 1984. P. 48.
180 Документ от 25 июня 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 4. Д. 38.
181 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 22 июня 1937 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 126. Д. 1; Телеграмма И. М. Майского, 29 июня 1937 г. // ДВП СССР. Т. 20. С. 336.
182 Этот аспект не затрагивается в упомянутых выше работах Д. Т. Кэттелла и Э. Карра. Пьер Бруэ объясняет феномен «колонизации Испанского государства» прежде всего самой сущностью сталинизма и стремлением к порядку, характерным для главной опоры испанской коммунистической партии - мелкой буржуазии: Broue Р. Staline et la Rёvolution. Р. 189-191.
148
183 Письмо Н. Н. Крестинского Я. 3. Сурицу, 4 августа 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. С. 389.
184 Письма Н. Н. Крестинского Я. 3. Сурицу (И августа 1936 г.) и М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу (19 августа 1936 г.) // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 68. Д. 34.
185 Письмо Р. Кулондра И. Дельбосу, Москва, 25 ноября 1936 г. // DDF. 2е serie. Т. 4. Р. 45.
186 Письмо М. М. Литвинова Л. М. Кагановичу, копии И. В. Сталину и В. М. Молотову, 14 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
187 Письмо Л. М. Кагановича И. В. Сталину о предложениях М. М. Литвинова, 14 сентября 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 743. Л. 56 (опубл. Сталин и Каганович. С. 676).
188 «Мне, да и вам неизвестно, чтобы стремление к таким переговорам существовало в Москве, а я, наоборот, имею основания в этом даже сильно сомневаться», - эти слова, сказанные Литвиновым Потемкину, являются одной из иллюстраций той роли исполнителя, которой вынужден был теперь ограничиваться нарком иностранных дел. См.: Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 21. П. 169. Д. 839.
189 О советско-германских переговорах, начатых в январе и прерванных в марте 1937 г., см.: Особая миссия Давида Канделаки. С. 149; Roberts G. A Soviet Bid for Coexistence with Nazi Germany, 1935-1937 // The International History Review. 1994. Vol. XVI. №3. P. 466-490.
190 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 декабря 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 11. П. 77. Д. ИЗ.
191 Особая миссия Давида Канделаки. С. 149.
192 Письмо Я. 3. Сурица Н. Н. Крестинскому, 27 января 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 130. Д. 42.
193 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 4 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
194 «Проект устного ответа Канделаки», 8 января 1937 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
195 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 4 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
196 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, 21 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф. 059. On. 1. П. 244. Д. 1715 (опубл.: Особая миссия Давида Канделаки. С. 152).
197 Письмо К. фон Нейрата Я. Шахту, И февраля 1937 г. (цит. по: Fischer L. Russia’s Road from Peace to War. New York, 1969. P. 241); Мнение Форин Офис о советско-французском соглашении, 17 апреля 1937 г. // AMAEF. SDN. Vol. 783. Т. 232.
198 Запись С. С. Александровского о беседе с президентом Э. Бенешем, 3 июля 1937 г. // Вестник. 1989. № 8. С. 44; Dreifort J. Е. Yvon Delbos at the Quai d’Orsay. Kansas, 1973. P. 113.
199 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 декабря 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 77. Д. ИЗ.
200 Встреча А. С. Семенова с генералом Швейсгутом, организованная при посредничестве начальника 2-го бюро полковника Гоше, состоялась 8 января.
201 Письмо А. С. Семенова К. Е. Ворошилову, 10 января 1937 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп.З. Д. 1027. Л. 82.
202 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, И января 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 8. Д. 76. Семенов владел немецким и польским и изучал
149
французский в момент своего назначения военным атташе в Париж. См.: Биография А. С. Семенова, И октября 1936 г. // РГВА. Ф. 4. Оп. 19. Д. 18.
203 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 28 января 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 21. П. 169. Д. 840.
204 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 21. П. 169. Д. 839.
205 Заседание президиума Совета, беседа с В. П. Потемкиным, 17 февраля 1937 г. // DDF. 2е serie. Т. 4. Р. 787-788.
206 ДВП СССР. Т. 20. С. 174.
207 Дневник Е. В. Гиршфельда, 26 апреля 1937 г., беседа с П. Котом 21 апреля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 74.
208 Беседа Э. Идена с И. Дельбосом, 15 мая 1937 г. // Dreifort J. Е. Yvon Delbos at the Quai d'Orsay. P. 114.
209 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 4 мая 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп.21. П. 169. Д. 839.
210 Письмо В. П. Потемкина Е. В. Гиршфельду, 4 мая 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 8. Д. 76. Потемкин написал схожее письмо Сурицу, который должен был занять должность полпреда во Франции (Там же. Ф. 0136. Оп.21. П. 169. Д. 839).
211 Письмо Е. В. Гиршфельда В. П. Потемкину, 27 мая 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 8. Д. 76.
212 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 21 июня 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп.21. П. 169. Д. 839; Jackson Р. France and the Nazi Menace.
Глава 4
В ПОИСКАХ ИНФОРМАЦИИ И ВЛИЯНИЯ
В распоряжении Советского Союза был широкий выбор средств для сбора информации и оказания влияния на западное общественное мнение. На Москву работали три разведывательные службы, каждая специализировалась на отдельной области: иностранные отделы ГПУ, Коминтерн и службы контрразведки Красной армии.
НКИД также играл определенную роль в этой области, не делая из этого никакой тайны. Подобным образом работали все дипломатические аппараты того времени. Дипломаты имели обыкновение использовать сведения, поступавшие от агентов военной разведки, и располагали собственным бюджетом («специальные расходы»), который шел, в частности, на «подкармливание» прессы. Продажность газет в межвоенный период является хорошо известным и в то же время плохо изученным явлением. Какие суммы тратили на это во Франции нацистская Германия и фашистская Италия? Как использовались средства, направляемые на «специальные расходы» французским Министерством иностранных дел? Этим вопросам посвящено очень мало конкретных исследований1.
Советский случай, однако, стоял несколько особняком. Это, во-первых, объясняется присутствием сотрудников ГПУ внутри самих полпредств. Точно определить роль политической полиции пока трудно, так как архив бывшего КГБ остается закрытым для исследователей. Во-вторых, советские дипломаты сталкивались с проблемой интеграции. Западные коллеги нередко держались от них на расстоянии, и советским дипломатам приходилось идти на более решительные шаги в поисках информации. В отличие от британских, французских, немецких коллег, имевших широкие круги политических, светских и дружеских знакомств, им нелегко было получить доступ к информации. Они жили в странах, где враждебность по отношению к Советскому Союзу оставалась сильной, а количество «сочувствующих» - небольшим (хотя оно и выросло после дипломатического сближения СССР с Францией, его вступления в Лигу Наций и присоединения к антифашистскому блоку).
151
Но одного лишь желания посольств развивать свои сети информаторов и манипулировать общественным мнением было недостаточно, чтобы добиться успеха.
Просоветские круги
Можно сформулировать одно общее правило. Советским дипломатам удавалось сформировать эффективную сеть информаторов лишь при благоприятной конъюнктуре. Только хорошие дипломатические отношения между СССР и соответствующей страной позволяли находившимся там дипломатам обеспечить себе, опираясь на симпатию со стороны различных кругов, источники информации и возможности для оказания влияния. В 1920-е гг. в силу хороших отношений с Германией центром советской политики в Европе было полпредство в Берлине. В середине 1930-х гг. на первый план выдвинулись Париж и в меньшей степени Женева. Что касается Великобритании, то она никогда не являлась удобной площадкой для получения «естественным путем» качественной информации и создания каналов влияния.
Париж - Лондон: различия в тоне
Дневники полпредств, в большом количестве хранящиеся в российских архивах и представляющие собой подробные отчеты о разговорах, являются особенно живым источником информации, который позволяет судить об обширности связей и качестве поступающих в полпредство сведений. Эти документы, носившие гриф «совершенно секретно», адресовались Литвинову и членам Политбюро. Их нельзя, однако, приравнять к докладам сотрудников разведки. Гриф «совершенно секретно» был не исключением, а правилом в случае всех дипломатических документов, если одним из адресатов было лицо, не являющееся сотрудником наркомата. Полпред, советник и секретари полпредства вели собственные дневники, в которых записывали имена всех своих собеседников и высказанные ими мысли, иногда добавляя комментарии относительно внимания, которое им следует уделить.
В полпредстве в Париже среди посетителей преобладал открытый и индивидуальный тон. Французы любили давать дружеские советы и уроки дипломатии, нередко думая, что имеют дело с новичками. Пьер Комер, руководитель отдела печати французского МИД, а в прошлом - глава аналогичной службы в Лиге Наций, долго беседовал с секретарем полпредства в Париже В. А. Соколи
152
ным перед отъездом того в Женеву, где он должен был занять должность заместителя Генерального секретаря ЛН. Комер давал ему практические советы и рассказывал об интригах, группах и стиле работы Секретариата2. Схожим образом французский морской атташе в Лондоне в разговоре с только что назначенным советским коллегой обрисовал ему свое представление о Генштабе британских военно-морских сил, упомянув, с кем из интересных и влиятельных лиц ему следовало бы встретиться3.
Британские собеседники советских дипломатов отличались большей сдержанностью. В ноябре 1935 г., несмотря на укрепление связей между Лондоном и Москвой в момент итало-эфиопского конфликта, полпред красноречиво описывал пределы того, что можно получить от англичан: «Британское правительство на данный отрезок времени желало бы поддержания и развития с СССР добрых отношений, однако без излишней интимности. Когда англичане в этой связи говорят об “интимности”, то они имеют прежде всего в виду Францию. Почему-то они считают, что франко-советские отношения стали очень интимными и что в результате этого советское правительство вмешивается во внутренние французские дела, в частности через посредство “народного фронта”. Англичане этого не хотят и боятся»4.
Полпред в Лондоне И. М. Майский, как и советник полпредства С. Б. Каган, встречались с гораздо меньшим количеством визитеров, чем их коллеги в Париже, и тон разговоров оставался более официальным. Приехав в Лондон в 1932 г., Майский воспользовался своими старыми знакомствами, оставшимися со времен эмиграции. Речь шла прежде всего о лейбористах (новый полпред был дружен с такими фигурами, как Эрнест Бевин и Артур Гринвуд) и либералах, в частности Дэвиде Ллойд-Джордже. В октябре 1935 г. Каган выражал сожаление по поводу избрания главой палаты общин Клемента Эттли, с которым, по его словам, «ладить» было «гораздо труднее». Он предпочел бы видеть в этой роли Артура Гринвуда как фигуру, «более благоприятную» для Советского Союза5. Расширение контактов с кругами, близкими к тори, было более трудной задачей. Тем не менее на руку полпредству в Лондоне играла политическая конъюнктура. Перед лицом растущей угрозы со стороны Германии в среде британских консерваторов возникло течение «реалистов»: контакты с его представителями оказались интересными для советских дипломатов, хотя в силу глубоких идеологических разногласий и взаимного недоверия стороны и сохраняли дистанцию. Майский считал Энтони Идена, Роберта Ванситтарта и Уинстона Черчилля «благоприятным» для Советского Союза «трио»6. Полпред, судя по всему, особенно высоко ценил «матерого политиче
153
ского бульдога» Черчилля и часто цитировал его яркие и образные высказывания о Германии, «которую он характеризует как огромную, научно организованную военную машину с полудюжиной американских гангстеров во главе»7.
Советское полпредство в Лондоне находилось тогда в парадоксальной ситуации. В середине 1930-х гг. по-настоящему дружеские отношения могли установиться только с лейбористами, чей пацифизм, однако, был далек от антигерманских позиций советских дипломатов. Эти разногласия ярко проявились в момент ремилитаризации Рейнской зоны, когда Майский был шокирован лейбористскими заявлениями о правах немецких меньшинств в Европе и необходимости вести переговоры с Гитлером, которые полпред считал бессмысленными и опасными8. В то же время совпадение взглядов по немецкому вопросу с правыми «реалистами» было слишком поверхностным, чтобы позволить создать настоящую сеть контактов.
По сравнению с Лондоном поток визитеров в парижском полпредстве был заметным. Иногда речь шла о постоянных посетителях, порой - скорее о случайных. Именно первые задавали тон направляемой в Москву информации и вместе с полпредством определяли дальнейшие действия, способные принести пользу советским интересам. Речь шла главным образом о журналистах и представителях радикальной партии. Женевьев Табуи из «Эвр», располагавшая обширным кругом знакомств в среде политиков и дипломатов, хроникер «Эко де Пари» Пертинакс (Андре Жеро), внешнеполитический обозреватель агентства «Авас» Франсуа Килиси, глава «Эр нувель» Леон Габорио (которого В. П. Потемкин считал «доверенным лицом Эррио»9) - все они регулярно посещали полпредство, стремясь раздобыть там информацию и принося туда, в свою очередь, разнообразные сведения. Главный редактор «Пти журналь» Альфред Малле и внешнеполитический обозреватель Клод Валле также часто встречались с Е. В. Гиршфельдом и В. А. Соколиным. Таким образом, речь идет как о представителях правого крыла парижской политической прессы («Эко де Пари», «Пти журналь»), так и о радикалах («Эвр», «Эр нувель»). Именно через призму их взгляда советское полпредство воспринимало политическую жизнь Франции, а также атмосферу и тенденции, существовавшие во французском МИД. Тем не менее Литвинов не доверял сведениям, поступавшим от таких журналистов, как Женевьев Табуи, которую полпредство нередко упрекало в болтовне и недостаточно критическом подходе к информации. Нарком стремился систематически проверять поступавшую от них информацию по другим источникам10.
Кружок радикалов, вращавшихся в орбите полпредства, включал таких деятелей, как Эдуард Пфейфер, Анри Ложье, Жак Кай
154
зер, Пьер Кот. Активные участники политических дебатов, они были фигурами, характерными для круга просоветски настроенных радикалов. Связи между радикалами и Советским Союзом восходили ко временам Левого картеля, и возникшая в тот момент франкосоветская парламентская группа, включавшая помимо радикалов несколько республиканцев-социалистов и центристов, стала той почвой, на которой сформировались просоветские круги. В 1932— 1935 гг. в этой среде выделялись два человека: Жозеф Поль-Бонкур и Эдуард Эррио. М. И. Розенберг, участвовавший в организации его путешествия в СССР в 1933 г., так характеризовал лидера французских радикалов: «Тщеславие Эррио является хорошо известным фактом: он любит внешние знаки уважения, которые он отвергает широким демократическим жестом... речь идет о человеке, наделенном талантами актера и испытывающем потребность их проявить»11. В Наркомате обороны его описывали как «человека самовлюбленного, всегда добивающегося быть в центре общего внимания». При этом автор записки отмечал, что Эррио «на данной стадии очень нам полезен» в качестве ключевой фигуры советско-французского сближения12.
Для большинства французов посещение советского полпредства было продиктовано соображениями геополитического и дипломатического порядка. Речь шла о кругах, занимавших однозначно антигерманские позиции. Не менее отрицательно они относились и к Англии, критикуя англичан за «идиотский пацифизм». Так, Анри Ложье называл главу английской дипломатии сэра Джона Саймона «одним из самых глупых людей в Европе»13. Советофилия этих кругов в значительной мере основывалась на стремлении к тому, чтобы Франция вела независимую от Великобритании политику. Центральная Европа и Италия также могли стать союзниками в этой политике. Характерную для этого течения фигуру представляла Женевьев Табуи, которая, будучи очень близкой к Советскому Союзу, имела также много друзей среди италофилов и поляков14. Среди сотрудников французского Министерства иностранных дел наибольшую критику у них вызывали Алексис Леже, который казался излишне склонным к сотрудничеству с Англией, и посол в Германии Франсуа-Понсе, которого эти круги подозревали в желании улучшить французско-германские связи. Деятельность их коллеги Рене Массильи, отвечавшего за отношения с Лигой Наций, напротив, оценивалась положительно15. В начале 1935 г. Пертинакс и Эдуард Пфейфер надеялись, что Алексиса Леже заменят на Леона Ноэля, занимавшего в тот момент должность генерального секретаря президиума Совета: они считали его умным человеком и сторонником твердой политики в отношении Германии16. Луи Барту, сочетавший открытую враждебность к Герма
155
нии со стремлением занять более независимую позицию в отношении Англии, считался в этой среде образцом для подражания.
Суждения советских дипломатов в значительной мере опирались на оценки и мнения, высказываемые их собеседниками. Тем не менее они сохраняли определенную дистанцию и умели увидеть в негативной оценке, даваемой тому или иному политику, личную неприязнь говорившего. Так, например, Потемкин не разделял отрицательного отношения к Алексису Леже, характерного для французских посетителей полпредства, и ценил того за ум17.
Ратуя за развитие советско-французской дружбы, большинство вхожих в полпредство журналистов и политиков оставалось очень далеко от идеологии и системы ценностей, связанных с советским социалистическим экспериментом. Это было очевидно в случае Эдуарда Эррио или, к примеру, Женевьев Табуи, которая после поездки в Советский Союз вместе с Эррио говорила женевскому журналисту Вильяму Мартину: «Это ужасная страна, где все работают из-под кнута [по-русски в тексте. - Прим, пер.], где у человека нет возможности ни на минуту остаться одному или сохранить что-либо в тайне от других»18. В 1937 г. Соколин считал ее и Килиси представителями «фронта просоветских журналистов», у которых подобные позиции, однако, ни в коей мере не сопровождались симпатией к Народному фронту, и особенно к коммунистам19. (В мае 1935 г. Эдуард Пфей-фер, выражая свое удовлетворение развитием советско-французских отношений, жаловался на коммунистическую пропаганду во Франции и Индокитае20.) Тем не менее порой они употребляли типичные для коммунистической прессы того времени выражения. Так, Франсуа Килиси использовал иногда марксистскую фразеологию, а Валле, по словам Гиршфельда21, доходил до того, что обвинял троцкистов в получении денег от «Комите де форж»22.
Разговоры в полпредстве в основном посвящались оценке благоприятных для Советского Союза или, наоборот, для Германии тенденций и обсуждению возможностей усиления первых или противодействия вторым. Французская политическая жизнь рассматривалась с точки зрения одной главной задачи - подписания Восточного пакта, а затем, с мая 1935 г., укрепления советско-французского пакта. Каждый участник этой игры делал все от него зависящее, чтобы оказать соответствующее давление и добиться этой цели.
Пьер Лаваль, сменивший Луи Барту на посту министра иностранных дел в октябре 1934 г., а затем возглавивший правительство, приковывал к себе внимание полпредства на протяжении всего лета 1935 г. Его считали оппортунистом, человеком гибким и подверженным чужому влиянию, и потому до осени 1935 г. большое внимание уделялось его окружению и эволюции французского общественного
156
мнения - единственным факторам, способным склонить чашу весов в пользу сближения с Москвой. Надлежало извлечь максимальную пользу из влияния Леона Ноэля, уравновесив им отрицательное воздействие таких персонажей, как Фернан де Бринон, считавшийся сторонником Германии. Чтобы произвести впечатление на Лаваля, необходимо было тесное сотрудничество между друзьями Франции внутри Совета Лиги Наций23. Несмотря на свое скептическое отношение, Эдуард Эррио предложил следующее «разделение труда»: «на себя он взял обработку общественного мнения, а нас просил обработать... Лаваля»24.
Полпредство располагало не только контактами, но и новыми точками опоры на французской политической сцене. После победы Народного фронта в мае 1936 г. лагерь антифашистов, изначально отличавшийся аморфностью, стал приобретать более четкие очертания благодаря подписанию пакта о единстве действий между ФКП и СФИО (27 июля 1934 г.) и призыву Мориса Тореза к радикалам в октябре того же года. В ходе второго тура муниципальных выборов, состоявшихся в мае 1935 г., в некоторых городах союз левых стал реальностью. За два месяца до того полпредство, казалось, было готово обменять поддержку Лаваля «единым фронтом» на быстрое подписание пакта: «Наши друзья из единого фронта утверждают, что им ничего не стоило бы оказать Лавалю упомянутую поддержку, если бы мы признали это полезным для франко-советского сближения. Садуль имел со мной специальный разговор. Я воздержался пока от ответа, чтобы поставить вопрос перед Вами. Мое мнение таково, что проект Садуля можно было бы осуществить лишь при том условии, чтобы Лаваль или обязался честным словом осуществить Восточный пакт, или, что еще лучше, реализовал бы его раньше сенатских выборов. Разумеется, разговоры с ним по этому поводу должны были бы вести его прежние друзья, нынешние члены единого фронта. Нам самим нужно было бы держаться в стороне от такого соглашения»25.
Хотя этот «торг», судя по всему, так и остался на стадии проекта, он свидетельствовал, во-первых, о том, что полпредство было готово в случае необходимости использовать во французской политической жизни все дружественные элементы, а во-вторых, о том, что политический вес, набранный левыми благодаря успеху на выборах, мог сыграть в пользу поездки Лаваля в Москву и подписания пакта. Тем не менее вмешательство полпредства в предвыборные кампании коммунистов и сочувствующих должно было оставаться как можно более незаметным. В качестве посредника при этом иногда выступал Жак Садуль, который хорошо знал Лаваля и которого Розенберг оценивал как «исключительный» источник информации26.
157
Однако осенью 1935 г. Лаваль, все более открыто искавший примирения с Германией и Италией, растерял тот небольшой капитал доверия, который ему удалось накопить весной среди сторонников СССР. Советские дипломаты присоединились тогда к мнению пессимистов. Потемкин говорил о желании Лаваля «во что бы то ни стало дискредитировать нас и возбудить против нас общественное мнение»27. В результате на повестку дня встала задача добиться ухода Лаваля и назначения на его место Эррио. В начале ноября Литвинов писал Потемкину: «С точки зрения наших интересов, можно было бы приветствовать хотя бы временный уход его из кабинета, который позволил бы не только провести ратификацию, обставить это надлежащим образом, но и уничтожить вредные последствия влияния Лаваля на Малую Антанту и отчасти даже на Англию. Но для этого нужен уход Лаваля не только с поста главы правительства, но и министра иностранных дел. Он сможет вредить, даже если останется в кабинете и без портфеля. Эррио проявляет большую наивность, если он думает, что удастся сохранить советско-французское сотрудничество при Лавале»28.
В ноябре Потемкин активизировался и перестал соблюдать дистанцию, полагающуюся послам. Анатоль де Монзи «очень осторожно в приватной беседе» пожаловался своему другу Я. X. Давтяну, советскому полпреду в Польше, на «излишнее вмешательство Потемкина во внутренние дела Франции» и рассказал, что тот в ходе визитов к ряду политиков произносил пламенные речи и выражал надежду на то, что власть в скором времени вернется к Эррио29.
Сторонники сближения с Москвой сыграли заметную роль в дискредитации Пьера Лаваля в декабре 1935 г., за которой последовала его отставка в январе следующего года. 13 декабря «Эвр» (Табуи) и «Эко де Пари» (Пертинакс) сообщили о содержании секретного плана Гора-Лаваля, вызвав бурю негодования сторонников коллективной безопасности и антифашистов в парламенте и во всем французском обществе. Этот план удовлетворял большую часть притязаний Муссолини, отдавая ему две трети Эфиопии и предоставляя протекторат над оставшейся территорией. Утечка информации была, по-видимому, организована одной из сотрудниц французского МИД, давшей копию документа Франсуа Килиси из агентства «Авас». Кто-то подозревал в этом Пьера Комера30. Как бы то ни было, эта утечка была делом рук просоветских кругов, близких к полпредству.
Падение Лаваля не привело, однако, к формированию правительства во главе с Эррио, как того страстно желали советские дипломаты. Этот популярный политический деятель, оплот радикального движения III Республики, начинал терять свое политическое влияние в условиях, когда Народный фронт выдвигал на авансцену более
158
левое, молодое и современное поколение радикалов, например Эдуарда Даладье и Пьера Кота. Москва начала разочаровываться в Эррио, и уже в ноябре Литвинов говорил о его «абсолютной дряблости»31. В момент ремилитаризации Рейнской демилитаризованной зоны разногласия усилились, и Потемкин называл Эррио, утратившего руководство радикальной партией, вождем французского пацифизма. Тем не менее в том, что касается советско-французского сближения, депутаты-радикалы оставались важнейшей точкой опоры для Москвы, и полпредство осознавало это. Потемкин вел настоящую кампанию среди радикалов, убеждая в необходимости скорейшей ратификации советско-французского пакта обеими палатами парламента. С этой целью он лично встречался со многими депутатами и помогал подготовить декларацию в поддержку ратификации, которая прозвучала на заседании внешнеполитической комиссии нижней палаты; что касается Сената, то здесь он рассчитывал на действия и влияние Жозефа Поль-Бонкура32.
Начиная с 1936 г., однако, круг друзей советского полпредства претерпевает определенные изменения. Умеренные радикалы вытесняются с авансцены, с одной стороны, «младотурками» их собственной партии и социалистами, а с другой - такими противниками Германии из числа правых, как Жорж Мандель и Поль Рейно33. Анализ рейнского кризиса марта 1936 г., сделанный Потемкиным, был очень близок точке зрения Ж. Манделя.
Степень сотрудничества с полпредством зависела от каждого конкретного политика или журналиста. Жорж Мандель и в еще большей мере Поль Рейно и Леон Блюм, пользовавшиеся уважением советских дипломатов, ограничивались разговорами о международной ситуации и обсуждением того, какой должна быть французская внешняя политика. Что касается Эдуарда Эррио, Пьера Кота и таких журналистов, как Женевьев Табуи и Пертинакс, то они в большей степени были участниками процесса и вместе с сотрудниками полпредства вырабатывали тактику, которая позволила бы повлиять на французское общественное мнение и склонить Париж к развитию связей с СССР. Не увлекаясь объяснениями упрощенно-психологического порядка, выскажем предположение, что влияние на французскую политику, которое признавали за ними советские дипломаты, было им лестно. Эти люди стремились к признанию в обществе и политике и высоко оценивали собственную роль и значимость34.
Как можно понять, советские дипломаты не слишком заботились о политической «окраске» своих собеседников. В первую очередь в посетителях полпредства их интересовали дипломатическая ориентация, политический вес, близость к власти и источникам информации.
159
Помимо официальных и/или неформальных контактов существовали и секретные связи между дипломатами и осведомителями, работавшими на разведку Так, начиная с 1934 г. мы находим следы документов, чаще всего анонимных, которые содержат информацию о Германии. Полпредство, по всей видимости, выполняло функцию передаточного звена. Особую роль в этой области играли два человека: военный атташе, передававший службе контрразведки (ГРУ) информацию от агентов, и секретарь полпредства, отвечавший за отдел печати или консульскую службу и, судя по всему, часто параллельно работавший на НКВД. Для того, чтобы точно оценить масштабы и характер роли, которую играло полпредство в этой области, необходимо получить доступ к архивам военной разведки и КГБ, что кажется сегодня маловероятным. Как бы то ни было, Литвинов, очевидно, всячески старался избежать прямых контактов между осведомителями этого типа и полпредствами. Сотрудники парижского представительства, тем не менее, пытались получить разрешение встречаться хотя бы с некоторыми из таких информаторов35.
Не менее тщательно скрывались и контакты с Коминтерном. Это было необходимо для того, чтобы продемонстрировать западной общественности четкое разделение между интересами Советского государства и целями международного коммунистического движения. Тем не менее можно говорить о существовании таких контактов по крайней мере на двух уровнях. Во-первых, часть поступавшей из полпредств в Москву информации (в первую очередь сведения, так или иначе касавшиеся коммунистических партий) передавалась О. А. Пятницкому, возглавлявшему отдел международных связей Коминтерна (ОМС)36. Так, в 1936 г. он получил интересный отчет Соколина, посвященный работе французской политической полиции Сюрте женераль и проникновению ее агентов в ряды компартии37. Во-вторых, среди персонала торговых представительств, банков и советских экспортно-импортных фирм, работавших под контролем полпредств, действовала постоянно повышавшаяся квота на местных сотрудников из числа членов компартии и сочувствующих. Эти люди отбирались с согласия Пятницкого38. Служили ли они посредниками и для какого рода дел? На данном этапе исследований мы, к сожалению, не можем ответить на этот вопрос.
Во Франции, где рост количества членов компартии и успехи коммунистов на выборах были особенно заметными, советские дипломаты больше, чем где бы то ни было, старались сохранять определенную дистанцию и действовать, руководствуясь только интересами внешней политики СССР. Весной 1936 г. они отнюдь не стремились к полной победе коммунистов и надеялись на более сложную конфигурацию, так как, по их словам, «увеличение коммунистических ман-
160
датов в палате не будет обязательно способствовать лево-парламентским комбинациям»39. Они понимали, что слишком быстрый рост влияния коммунистов во Франции может привести к тому, что умеренные левые откажутся от сближения с СССР, стремясь развеять опасения правых и опровергнуть обвинения в заигрывании с Москвой. Идеальным для советских дипломатов было бы правительство, состоящее из радикалов левой ориентации, в сочетании с заметным влиянием социалистов на французскую политическую жизнь. Литвинов боялся, кроме того, формирования кабинета под руководством Даладье, считавшегося сторонником умиротворения Гитлера, и достаточно трезво оценивал последствия слишком однозначной победы левых: «Как ни радостны эти результаты на первый взгляд, в особенности победа Компартии, я предвижу в результате выборов усиление работы правых партий и дальнейший уклон в сторону фашизации Франции»40.
Приехав в 1937 г. в Париж на смену В. П. Потемкину, Я. 3. Суриц следующим образом подводил итоги отрицательного влияния прокоммунистической и просоветской активности во Франции во времена апогея Народного фронта на позиции французских лидеров, потенциально склонных к ориентации на Москву: «Отношения между нашими странами должны протекать вне вмешательства во внутренние дела друг друга. Это главное условие сотрудничества сейчас нарушается слишком крупным нашим влиянием на ход внутренних дел во Франции».
Следствием такого вмешательства стало, на его взгляд, то, что от СССР отвернулись подлинные сторонники развития советско-французских связей, а именно такие политики, как Жорж Мандель и Поль Рейно, представители правых, отстаивающие национальные интересы Франции и осознающие германскую угрозу41.
Несмотря на все усилия, даже во Франции Москве не удалось привести к власти по-настоящему дружественное по отношению к СССР правительство. Работа по оказанию влияния на правительства западных стран имела границы и не могла заменить собой подлинные политические убеждения.
Новый полюс - Женева
Со вступлением Советского Союза в Лигу Наций в сентябре 1934 г. в Женеве перед Москвой открылись новые перспективы, с точки зрения как информации, так и влияния, и советские представители в Ассамблее, Совете, а также Секретариате и различных комиссиях Лиги Наций немедленно постарались воспользоваться этими возможностями.
161
Возглавляемая Литвиновым делегация включала В. П. Потемкина и Б. Е. Штейна. Вместе с наркомом Потемкин был самым заметным советским дипломатом в Женеве. Полпред в Риме, а затем, с конца 1934 г., в Париже, он обладал богатой культурой, живым умом и считался во французском Министерстве иностранных дел «искренним и убежденным сторонником сближения с Францией»42. Штейн, с 1934 г. полномочный представитель СССР в Италии, считался человеком Литвинова43. В состав делегации также входила Александра Коллонтай, привлекавшая к себе всеобщее внимание. Эта женственная феминистка была весьма живописным для Женевы персонажем. Семенов, в 1935 г. служивший атташе полпредства во Франции и неоднократно присутствовавший на сессиях Ассамблеи Лиги Наций, с восхищением писал о Коллонтай в своих мемуарах: «Она по-прежнему была неутомима, целеустремленна и - обаятельно женственна. Делегаты Лиги наций относились к ней с большим уважением, и, когда она выступала на сессии Лиги, не только все кресла были заняты (что редко бывало во время других выступлений), но и для гостей не хватало места. Все стремились послушать эту удивительную женщину, посланницу социалистического государства, ленинского “красного посла”»44.
Среди советских дипломатов в Женеве преобладали сотрудники парижского полпредства, что было вполне естественно, так как без поддержки Франции СССР не захотел и не смог бы вступить в Лигу Наций. В любом случае это обеспечивало определенную преемственность между Парижем и Женевой в том, что касалось сбора информации и попыток влиять на политику.
С точки зрения доступа к информации важнее всего было быть представленным в Секретариате Лиги и иметь своего человека на должности заместителя Генерального секретаря, полагавшейся каждому постоянному члену Совета ЛН. Литвинов подчеркивал важность этой должности, которая позволяла читать всю корреспонденцию Лиги Наций при условии соблюдения некоторых правил: «Для успешного выполнения этой осведомительной функции сотрудники должны, однако, хорошо себя поставить в аппарате и наладить надлежащие отношения со своими коллегами, вести светский образ жизни, устраивать приемы»45. Вакансии имелись и в различных специализированных комитетах, функционировавших при различных секциях Секретариата Лиги46. Нарком считал, что в Женеву надо направлять дипломатов и специалистов, владеющих по меньшей мере английским и французским языками и как можно меньше связанных с партией. Ставкой в игре было доверие к Советскому Союзу в Женеве, так как работники Секретариата, как все служащие международных организаций, должны были соблюдать официальный нейтра
162
литет и всем представителям СССР в комитетах надлежало прежде всего быть «верными служителями Лиги». Сталкиваясь с упорным стремлением членов Политбюро назначать на эти должности тех, кого они называли «нашими людьми», Литвинов подчеркивал невозможность найти «партийцев необходимой квалификации».
Верх одержало мнение Литвинова, и в конце концов в Женеву было направлено большинство его кандидатов. Марсель Израилевич Розенберг, которого Льюис Фишер описывал как «горбуна с темными пламенными глазами», занимал должность заместителя Генерального секретаря с 1935 по 1937 г., когда его сменил В. А. Соколин. Будучи советником полпредства в Париже, Розенберг уже зарекомендовал себя светским человеком, завсегдатаем модных салонов47. Б. Д. Розенблюм, близкий к Литвинову, был назначен представителем в экономический комитет, а С. И. Венцов, военный атташе в Париже, вошел в состав консультативной комиссии, ведавшей военными вопросами. Мнение Литвинова не было услышано всего в одном случае: он прочил на пост советского представителя в финансовом комитете Г. М. Аркуса, заместителя директора Госбанка, но эту должность занял шурин Сталина А. С. Сванидзе48.
Выбор «аполитичных» кандидатов был для Литвинова чрезвычайно важным условием, гарантировавшим способность этих сотрудников завязать контакты с женевскими кругами, а значит, эффективно выполнять возложенную на них миссию. Очевидно, что Б. Д. Розенблюм, чьи «глубокие знания в области экономики» были уже известны экспертам Лиги Наций, представлял собой более удачную кандидатуру, чем Сванидзе, назначение которого вызвало в первое время реакцию отторжения из-за его родства со Сталиным49. Известные советские профессора приветствовались комитетом по гигиене, поддерживавшим давние связи с СССР, так как еще во времена голода 1921 г. эта организация вместе с доктором Нансеном и его международным комитетом помогала голодающим Советской России50. И наоборот, Гилберт Мюррей, председатель комиссии по интеллектуальному сотрудничеству, не скрывал своего разочарования при известии о назначении В. В. Осинского, заместителя председателя Госплана и начальника Центрального статистического управления, который, по его мнению, был слишком близок к советскому руководству51. Литвинов учитывал существовавшие в женевских кругах, связанных с Лигой Наций, предубеждения в отношении слишком «политических» кандидатур.
Должность заместителя Генерального секретаря в определенной степени удовлетворила советские ожидания. Розенберг, а затем Соколин отправляли в Москву многочисленные сводки и отчеты, составленные кабинетом Генерального секретаря Жозефа Авеноля на
163
основе различных источников информации и посвященные всем текущим международным вопросам. Марсель Оден, возглавлявший кабинет Авеноля, служил для советских представителей точкой опоры внутри Секретариата, настроенного по-прежнему достаточно враждебно. Сторонник Восточного пакта и политики безопасности, направленной против Германии, он стремился как можно шире вовлечь советских сотрудников в работу Лиги Наций. Для советской делегации в Женеве он мог даже стать центральным звеном передачи в Москву более конфиденциальной информации, касающейся французской внешней политики: «Обращаю ваше внимание на то, что здесь имеется французская шифрпереписка (в Генконсульстве по всем вопросам общей политики) и здесь ее удобнее читать, чем в Париже, через посредство, например, Одена, который готов ее показывать»52.
Другим союзником был Людвик Райхман, руководитель секции гигиены53. Поляк по национальности, Райхман не разделял характерную для многих его соотечественников враждебность к Советскому Союзу. Он был, напротив, близок к советской делегации и лично встречался с Литвиновым каждый раз, когда тот приезжал в Женеву. По сведениям 2-го бюро, в конце 1936 г. он сыграл роль посредника между представителями Китая в Лиге Наций и советскими делегатами в Совете при решении вопроса о поставках оружия для действий против Японии и сосредоточении советских вооруженных сил на Дальнем Востоке54. Встречаясь с Литвиновым, он передавал ему сведения о политике Китая и Польши, которые, правда, советский делегат оценивал весьма неоднозначно: «Я отношусь с некоторым доверием к Райхману по китайским делам, но не по польским. Он не меньший польский патриот, чем наши польские коммунисты. Не исключено, что он играет роль агента польского правительства»55.
При малейшей возможности советские представители старались найти и другие точки опоры. Так, в мае 1936 г. Литвинов поддержал назначение на пост директора секции меньшинств бывшего посла Дании в Москве, руководствуясь своим личным знакомством с этим дипломатом.
В Секретариате рядом с международными служащими, для которых пребывание в Лиге Наций представляло всего лишь один из этапов карьеры, можно было встретить идеалистов, убежденных в том, что эта организация может сыграть огромную роль в деле защиты мира. Эта категория сотрудников чаще всего положительно оценивала советские инициативы в Женеве. Примером служат такие фигуры, как лейборист Конни Циллиакус или Фрэнк Уолтерс56.
Начиная с 1936 г. в Москву из Женевы стала поступать более разнообразная информация. В 1936—1938 гг. наряду с внутренними отчетами Лиги Наций советский заместитель Генерального секрета
164
ря получал более конфиденциальные документы, связанные с внешней политикой Франции и ее центральноевропейских союзников. В начале 1938 г. Соколин смог ознакомиться с отчетом о поездке Дельбоса в Румынию, где описывались его реакции, а также комментарии Алексиса Леже. В одном из писем Соколин, приехавший в Женеву в начале 1937 г., туманно намекал на доступ к неофициальным источникам информации: «Пока еще не возобновилась доставка мне более подробной сводки. Это объясняется склокой, которая возникла между составителем сводки и его информатором»57.
Количество подобных сведений, поступавших по большей части напрямую или косвенным путем из французского Министерства иностранных дел, было, однако, ограниченным. Система поиска информации, налаженная дипломатами, оставалась несовершенной, что объяснялось отчасти причинами технического характера.
Сразу же после своего назначения заместитель Генерального секретаря столкнулся, в частности, с невозможностью быстро передавать информацию из-за отсутствия прямого сообщения между Женевой и Москвой. В отличие от всех остальных сотрудников Секретариата, которые представляли страны, имевшие дипломатические отношения со Швейцарией, советские делегаты не могли использовать техническую службу посольства или консульства в Женеве для передачи шифровок в Москву. Начиная с февраля 1935 г. Б. Е. Штейн говорил об этой проблеме и предлагал Литвинову создать постоянный секретариат в Женеве: «Получил здесь довольно много ценной информации, но ее ценность пропадает из-за невозможности телеграфной передачи. Из-за этого же страдает Розенберг, который не видит смысла своего пребывания здесь, раз невозможно использовать его сведения... Думаю, что нужно будет здесь (таково мое мнение) создать маленький технический аппарат (назвав его секретариатом советской делегации). Тогда и приезжающие делегаты были бы обслужены (машинистка), и можно было бы всегда передавать срочную информацию»58.
Это предложение нарком отверг, так как его осуществление означало бы создание «постоянного представительства в Женеве», что было невозможно по политическим соображениям59.
Два года спустя проблема по-прежнему не была решена, что вредило регулярной передаче информации из Женевы. Пересылка писем Соколина осуществлялась при помощи парижского полпредства, и Гиршфельд, на тот момент советник полпредства, отвозил и привозил во время своих поездок в Женеву распоряжения, поступавшие из Москвы Соколину. В силу этих причин письма от советских заместителей Генерального секретаря поступали нерегулярно. Зато они носили менее формальный характер, чем корреспонденция между
165
обычным дипломатическим представительством и Москвой. Эти документы, чаще всего рукописные, отличались достаточно личным тоном и описывали внутреннюю жизнь и работу Секретариата Лиги Наций. В то же время содержавшаяся в них информация носила неполный и нередко односторонний характер.
Советские сотрудники Секретариата страдали от узости своего круга общения. М. И. Розенберг не чувствовал себя в Женеве «как дома», и его знакомства ограничивались узким кругом ближайших друзей СССР. По словам В. А. Соколина, на его предшественника давила «атмосфера подозрительности и отчужденности, царившая в Секретариате, где его энергия раздражала начальство, не принося положительных результатов»60. У него был тяжелый характер, и поссориться с ним ничего не стоило61. Этой точки зрения придерживались и два других высокопоставленных сотрудника Секретариата, греческий и испанский, сохранившие о нем воспоминания как о чрезмерно живом и нервном человеке62. В полном скепсиса письме, направленном в апреле 1936 г. Литвинову, Розенберг говорил о Женеве как о «глухой провинции», «сидя» в которой нелегко судить о международной политической ситуации63. Приехав в Женеву в 1937 г., Соколин был настроен более решительно и стремился во что бы то ни стало избежать изоляции и бездействия, которое, казалось, было уготовано советскому заместителю Генерального секретаря, систематически обделяемому работой64. Он потребовал и добился от руководства Секретариата права доступа к определенному кругу информации и возможности участвовать в различных направлениях работы Лиги Наций65. С другой стороны, Соколин, бывший «русский женевец», намеревался «укреплять и развивать» связи между советскими сотрудниками и женевскими кругами. С этой целью он с завидным упорством старался изменить условия жизни советских делегаций в Женеве: аренда особняка, пусть и скромного, казалась ему гораздо более удачным решением, чем жизнь в гостинице, так как позволила бы устраивать приемы66. С марта 1937 г. он сознательно стремился сделать более разнообразными свои контакты среди сотрудников Секретариата: «Отношения мои с Авенолем и англосаксонской верхушкой вполне нормальны. Не даю себя втягивать во франкочешскую группировку, но сам выбираю людей и притом разнообразных национальностей. Мне кажется, что такая тактика приятно удивила и Авеноля, и наиболее предубежденных членов Секретариата. Лучшим друзьям я в наименее обидной форме дал понять, что так лучше и для меня, и для них»67.
Заведенные Соколиным порядки, судя по всему, позволили ему получать более полную и разнообразную информацию о внутренней жизни Секретариата и женевской политике. Москва отзыва
166
лась об этом с одобрением68. В 1937 г. Литвинов отмечал, что среди 600 сотрудников разных национальностей, работавших в Лиге Наций, Советский Союз мог похвастаться контактами как с «группами интеллигентов, весьма радикально настроенных, относящихся с большими симпатиями к нашему Союзу», так и с верными защитниками духа Лиги Наций, отстаивающими идею организации мира и международного сотрудничества на принципах справедливости69.
Советские дипломаты и пресса
Стремясь оказать влияние на западное общественное мнение и склонить его на сторону СССР, советские дипломаты вели целенаправленную политику в отношении зарубежной прессы. Эта политика осуществлялась прежде всего на уровне источников информации, так как депеши и статьи иностранных корреспондентов, аккредитованных в Москве, подвергались цензуре со стороны отдела печати НКИД70. Кроме того, наркомат создал собственную газету, «Журналь де Моску», которая должна была обеспечивать западные правительства и прессу необходимой информацией и комментариями. Наконец, полномочные представители и секретари полпредств, ответственные за отношения с прессой, прикладывали все усилия, чтобы повлиять на тон публикаций в местных газетах, используя с этой целью свои контакты и специально предусмотренный для этого бюджет.
Инструменты воздействия
В январе 1934 г. Литвинов предложил Сталину создать еженедельную франкоязычную газету. До этого в Москве выходили две газеты на иностранных языках. Газета «Москоу дейли ньюс» адресовалась американским инженерам и рабочим, жившим в СССР, а ее еженедельное издание предназначалось также сторонникам Советского Союза из числа интеллигенции и рабочего класса, находившимся в США. Выход «Москауер рундшау» прекратился в 1933 г. в связи с невозможностью распространять издание в Германии после прихода Гитлера к власти. Литвинов был убежден, что «развитие и расширение международных связей СССР» делает абсолютно необходимым создание новой газеты, которая служила бы для ознакомления западных лидеров с советской точкой зрения на международные события. Чтобы обеспечить максимально широкое распространение газеты, ее следовало издавать на французском языке: тогда
167
ее могли бы читать не только во Франции, но и в Польше, странах Малой Антанты, на Ближнем Востоке и даже в Англии и Америке, где французский широко употреблялся среди элит. Другим условием распространения было следующее: «Газета не должна иметь характера официального органа советского правительства, а потому издание ее желательно поручить Журнально-Газетному Объединению. Руководство газетой должно быть возложено на НКИД. [...] Кроме собственных руководящих внешнеполитических статей, газета должна регулярно давать обзор советской печати, в особенности в области внешней политики, наряду с обработанной под углом зрения иностранной аудитории информацией по вопросам внутренней жизни и строительства СССР. Особенное внимание газета должна посвящать вопросам внешней торговли и вопросам художественной и научной жизни СССР»71.
Газета «Журналь де Моску» начала выходить в апреле 1934 г. тиражом 27 тыс. экземпляров. Это издание быстро получило признание за рубежом. Его публикации обильно цитировались в обзорах прессы, подготавливаемых французским Министерством иностранных дел, которое справедливо видело в них отражение точки зрения НКИД. Передовицы для газеты писались либо лично Литвиновым, либо на основе его заметок. Некоторые западные издания, например «Журналь де насьон» и «Тан», нередко перепечатывали оттуда статьи. Литвинов, для которого «Журналь де Моску» представляла собой важный инструмент, позволявший соответствующим образом ориентировать мнение западных дипломатов, в феврале 1936 г. был обеспокоен падением продаж, вызванным сменой редакционной линии. Он, в частности, выступил против публикации полного текста речей, звучавших на сессиях ЦИК СССР и не представлявших ни малейшего интереса для западного читателя. После увольнения главного редактора С. С. Лукьянова газета подверглась атакам со стороны отдела печати ЦК, и новый редакционный комитет, напуганный этим, старался «на 100 % удовлетворять самую суровую критику со стороны партии», вместо того чтобы отвечать ожиданиям западного читателя. Литвинов жаловался на это Сталину. Он не видел ни малейшего смысла в том, чтобы копировать «Правду», и ратовал за то, чтобы между изданиями, адресованными советской аудитории, и «Журналь де Моску» существовало четкое различие72.
Отделы печати, имевшиеся в каждом полпредстве, также играли важную роль. Публикуя брошюры соответствующего содержания, организуя лекции и доклады, они занимались пропагандой в пользу СССР. Прежде всего они стремились повлиять на прессу и с этой целью расширяли контакты с журналистами. Подобно французскому Министерству иностранных дел, советский НКИД располагал специ
168
альными секретными фондами. Начиная с 1929 г. их размер определялся Политбюро, а сами средства поступали из резервного фонда СНК73.
В письме, адресованном Л. М. Кагановичу в июне 1932 г., советский полномочный представитель в Германии Л. М. Хинчук давал интересную характеристику методам, используемым отделом печати полпредства. Его главной целью было обеспечить публикацию в крупнейших газетах сведений, положительно характеризующих Советский Союз. Преследуя эту цель, отдел печати старался оказать влияние на редакции данных изданий и предлагал им различные статьи и документы74. Широко распространенной практикой была публикация специальных номеров, посвященных СССР. В центре этой системы стояла демократическая газета «Берлинер таге-блатт» (пользовавшаяся большим влиянием за рубежом и среди социал-демократов), ее корреспондент в Москве был весьма благожелательно расположен к Советскому Союзу. Хотя мы знаем, что эта газета получала деньги от Москвы, неизвестно, шла ли речь о регулярной субсидии75. На основе информации, предоставленной полпредством, был подготовлен специальный выпуск «Берлинер тагеблатт», посвященный Советскому Союзу. Таким образом, газеты, придерживавшиеся «восточного» внешнеполитического курса, представляли собой главную мишень подобной политики. Частые контакты с редакциями «Кёльнише цайтунг» и «Дойче альгемайне цайтунг» были необходимы для того, чтобы противостоять антисоветским тенденциям и поддерживать сторонников прорусского курса в момент, когда Москва вела переговоры с Францией и Польшей. Наконец, Хинчук упоминал, не вдаваясь в подробности, «очень эффективную работу по дезинформации буржуазной печати», осуществляемую его полпредством76.
С приходом к власти НСДАП, последовавшей в результате ликвидацией свободы прессы в Германии и сменой советского внешнеполитического курса в Европе пропагандистская деятельность полпредств, в центре которой до сих пор стоял Берлин, претерпела изменения. В 1935 г. о новых приоритетах советской политики свидетельствовало распределение особых фондов, отведенных полпредствам на пропаганду и информационную работу. Основное внимание уделялось Западной Европе, в первую очередь треугольнику Париж -Лондон - Женева, представлявшему собой главную мишень дипломатической пропаганды. Явным лидером было парижское полпредство, располагавшее 60-65 % общей суммы.
По мнению Литвинова и его полпредов, в частности Потемкина, доверие общественного мнения к новому советскому внешнеполитическому курсу, основанному на сотрудничестве с Францией и под
169
держке коллективной безопасности, еще предстояло завоевать. Для этого требовалась большая и дорогостоящая работа с прессой. Тем не менее выплата регулярных субсидий той или иной газете еще не означала перехода ее редакции на просоветские позиции. Подчас этих денег было едва достаточно, чтобы ослабить или предотвратить критические выступления в адрес Советского Союза и позволить опубликовать какую-нибудь информацию, заметку или, быть может, даже статью.
В 1934-1936 гг. перечисляемые на эти цели суммы росли, что отчасти объясняется инфляцией в некоторых странах. В октябре 1934 г., прося увеличить ассигнования, Крестинский приводил в качестве аргумента открытие полпредств в таких новых странах, как Румыния, Болгария, Венгрия и Испания, а также необходимость влиять на женевскую прессу, на которой настаивал Литвинов77. Ассигнования на специальные расходы, достигавшие в 1935 г. 177 тыс. золотых рублей, на следующий год еще больше выросли. Основная их часть шла на работу с прессой. Во Франции подобные субсидии составляли 97 % общего бюджета. При этом в Западной Европе расходы на оплату секретных осведомителей заметно снизились. Их работа отошла теперь на второй план, вытесненная пропагандой и попытками оказывать влияние на общественное мнение. Это объяснялось расширением спектра информации, которую советские дипломаты могли получить «естественным» образом, через свои многочисленные контакты. Но вне Европы, за исключением Японии и Китая, доля кредитов, шедших на вербовку и оплату информаторов, оставалась значительной. Так обстояло дело в Греции, Иране и Афганистане (где печать в любом случае играла гораздо менее важную роль), а также в Соединенных Штатах, где половина секретного фонда уходила на оплату осведомителей. Но даже здесь ситуация начинала меняться, и в 1937 г. полпред А. А. Трояновский предлагал уделить больше внимания работе с прессой, чтобы - на фоне московских процессов - провести антитроцкистскую кампанию в газете «Совьет Раша тудей», выходившей тиражом 50 тыс. экземпляров, и путем распространения фильмов78.
В Великобритании попытки оказать влияние на прессу носили менее прямой характер, чем во Франции и Женеве. Здесь средства специального фонда служили в первую очередь для финансирования англо-русского парламентского комитета, который занимался широкой издательской деятельностью и получил в 1935 г. половину суммы, отведенной полпредству на специальные расходы. Эти суммы служили также для того, чтобы «вдохновлять» газеты. По подсчетам Литвинова, в 1936 г. документы, предоставленные советским полпредством, были опубликованы в 300 британских органах печати.
170
С этой целью отделу печати и торговому представительству, поддерживавшему контакты с экономическими и финансовыми изданиями, был выделен специальный бюджет. Кроме того, полпредство субсидировало информационное бюро провинциальной печати и прибегало к посредническим услугам некоторых британских журналистов. В Чехословакии полпредство также использовало посредников. Так осуществлялись попытки повлиять на западное общественное мнение и склонить его в пользу сближения с Россией.
Широчайшие возможности во Франции
В том, что касается объемов выделяемых средств, Франция занимала особое место. В 1935 г. специальный бюджет, предназначенный французской прессе, составлял свыше 110 тыс. франков в месяц. Это была крупная сумма, учитывая, что цены в тот момент находились на самом низком за все десятилетие уровне. Больше всего средств (около 40 тыс. франков в месяц) получала газета «Тан», близкая к французскому МИД79. Выделялись деньги и на индивидуальные субсидии таким известным журналистам и интеллектуалам, как Женевьев Табуи и Ромен Роллан80. Зачем они были нужны им? Так ли уж нуждалась в советских деньгах Женевьев Табуи, бывшая замужем за одним из самых богатых людей Парижа? Можно предположить, что значительная часть этих средств перераспределялась. Данные журналисты, убежденные сторонники сближения с СССР, могли служить посредниками, «покупая» публикацию просоветских статей в органах печати, с которыми у полпредства не было прямых контактов.
Потемкин и Литвинов отлично знали о продажности французской прессы (в 1935 г. такие радикальные газеты, как «Эвр» или «Эр нувель», ежемесячно получали субсидию в размере 10 000 франков). Они считали возможным приобрести влияние на большинство газет, в том числе на самые враждебные Советскому Союзу (например, «Матэн»). Но для этого надо было добиться от Москвы увеличения бюджета. Средства, выделяемые полпредству, не позволяли ему выйти за пределы сравнительно узкого круга контактов и заставляли ограничиваться попытками предотвратить враждебные выступления.
С 1936 г. советское полпредство в Париже ставило перед собой цель расширить политический спектр своих контактов в мире прессы. В результате предварительного зондирования почвы Потемкин пришел к выводу, что, получив необходимые средства, он мог бы увеличить количество журналистов, получающих деньги от полпредства, и начать финансировать такие крупные и популярные
171
газеты, как «Журналь» и «Пти журналь», а также некоторые органы экономической печати и авторитетные издания, специализирующиеся на международной политике81. В 1936 г. регулярные субсидии от советского полпредства получали семнадцать органов французской печати.
Стремление оказывать влияние на прессу еще не гарантировало, однако, результатов. Полпредство в Париже, конечно, не раз с гордостью говорило о плодах своей работы с журналистами. Так, в январе-феврале 1935 г. полпредство провело серию кампаний в поддержку Восточного пакта. Их результаты были оценены как положительные: «...мы постарались использовать наши связи с прессой, чтобы через нее сигнализировать общественному мнению опасность оппортунистической линии, к которой стал скатываться Лаваль. [...] Ограничусь перечислением органов, которые были использованы нами для помещения нужных статей, заметок и телеграмм. Таковы “Эр нувелль”, “Тан”, “Информасьон”, “Ордр”, Гавас и прочие. Мы имели весьма оживленные и полезные разговоры с Пертинаксом, Табуи, редактором дипинформации Гаваса, шефом прессы и информации МИД Комером и целым рядом других. Можно без преувеличения сказать, что за эти дни наше бюро печати не только доказало наличие у него хороших связей, но и создало в местной прессе достаточно заметное течение, предостерегающее против оппортунистических тенденций Лаваля. Это служит одним из убедительнейших доказательств того, как много можно сделать в Париже в этом направлении, располагая достаточными ресурсами»82.
Несколько недель спустя Потемкин более подробно описывал используемые методы: «С печатью я сносился через Табуи, Габорио, Роллана и Пертинакса. Что касается прямой инспирации прессы, то в связи с Лондонским соглашением нами проведены три статьи в “Эр нувелль”, три в “Эвр”, две в “Эко де Пари” и одна серия заметок и телеграмм в “Информасьон”»83.
В конце 1936 - начале 1937 г. полпредство вновь положительно оценивало результаты своей работы с прессой. Стремясь подтолкнуть французское правительство к началу военных переговоров с СССР, оно использовало связи с прессой, чтобы распространить слухи (отчасти обоснованные) о советско-германском сближении. В. А. Соколин из Женевы оценивал эту работу как успешную. Пьер Комер, руководитель отдела печати МИД, сообщил ему, что под влиянием широко распространившихся в Париже и Женеве слухов французы очень боятся возобновления советско-германского сотрудничества84. В апреле 1937 г. Пьер Кот в ходе беседы с Е. В. Гиршфельдом отметил, что эти слухи сыграли положительную роль, но посоветовал полпредству не позволять им циркулировать слишком долго, чтобы избежать
172
возможного негативного влияния85. Опасаясь возможного советско-германского сближения, весной 1937 г. французское правительство возобновило переговоры с СССР. Работа, проведенная полпредством в отношении печати, в определенной мере способствовала этому.
Впрочем, такая игра в силу ряда причин не могла не носить ограниченного характера. Прежде всего, просоветских журналистов было мало, и в обществе их быстро начинали рассматривать в качестве рупоров полпредства, тем более что их слова систематически и обильно цитировались советской печатью86. В результате, читая их статьи, публика учитывала этот факт. Пьер Комер знал о советском влиянии на некоторых журналистов и расценивал скорее как положительный факт возможность для СССР распространять ту или иную информацию или точку зрения при условии, что полпредство соблюдает ряд правил. Тем не менее в начале 1937 г., когда атаки против Народного фронта шли отовсюду, в том числе со стороны журналистов, близких к полпредству, Комер советовал Соколину быть более осторожным. Вот те рекомендации, которые Соколин передал затем в Москву к сведению своего преемника на посту секретаря полпредства:
«Все, что говорят и пишут против французского правительства сторонники франко-советского сближения, приписывается полпредству, причем не обыватель это приписывает, а наиболее ответственные люди в государстве.
Преемник должен помнить, что откровенные инспирации прессы или политических деятелей почти тотчас же становятся известными. Антисоветская публика всегда будет приписывать нам все несчастия, но ответственные люди проводят разницу между нападками на правительство, исходящими из недр Посольства, и высказыванием мнения по конкретному поводу, без таких нападок. К. прибавил, что он не намекает на какие-либо полицейские донесения, а говорит это “вообще” для сообщения тому, кто окажется моим преемником. Тут же К. сказал:
“Чем меньше журналистов будет приходить в посольство, тем лучше для него. Об итальянцах и немцах известно, что они грубо и нагло распоряжаются в ряде газет. Это окончится плохо для них. Сов. полпредство делает это тоньше, но оно на сильном подозрении. Нельзя позволить этим подозрениям стать уверенностью. Ваши лучшие друзья не должны испытывать чувства неуверенности в искренности вашей дружбы. Тот, кто будет назначен на Ваше место, должен помнить мой совет быть крайне осторожным с любыми журналистами и политиками. Во Франции легко поддаться атмосфере политической откровенности, но представитель посольства должен помнить, кем и как могут интерпретироваться его “конфиденциальные” заяв
173
ления. Он не должен быть ни таинственным, ни агрессивным в своей разговорчивости”.
Извинившись за эту дидактическую тираду, К. сказал, что все это известно и мне и всему парижскому полпредству, но что, ввиду напряженности положения, он считает долгом дружбы об этом напомнить для сообщения моему преемнику, когда он появится»87.
Некоторые журналисты, например Женевьев Табуи и Франсуа Килиси, придерживались просоветских позиций только в том, что касалось внешней политики. Критика ими Народного фронта, которую правительство приписывало влиянию полпредства, чаще всего была вызвана не директивами из Москвы, а их личными убеждениями и общей направленностью газет (правого и центристского толка), где они печатались. В некоторых случаях это могло вредить интересам Советского Союза. Дело в том, что эти журналисты, ненавидимые членами Народного фронта за их нападки на правительство, были совсем не теми людьми, которые могли бы убедить французский кабинет в необходимости сотрудничать с СССР: «Килиси пострадал, как сотрудник правых газет, систематически выступавших против правительства Народного фронта, пользуясь, между прочим, материалом, который Килиси получал в МИДе, как дипредактор Гаваса. Табуи рискует пострадать, потому что она пишет, что попадет под руку. Т. к. ее инспирируют многие противники правительства (италофил Поляков, Эррио, поляки и другие), МИД хочет поставить ее на место. Конечно, пикантно то, что ни Килиси, ни Табуи не слишком тревожили во времена Лаваля. Не исключено, что, нападая на Килиси, левое окружение Дельбоса считает, что ущемляет твердыню реакции, Гавас, и что окрики против Табуи знаменуют собой предупреждение наиболее законченным интриганам, но объективно получается ослабление просоветского журналистского фронта»88.
Лига Наций как канал распространения положительной информации о СССР
Идет ли речь о многочисленных публикациях Лиги Наций или о прессе, которая транслировала дебаты и выступления в Ассамблее и Совете Лиги, для Москвы важно было самой распространять и контролировать максимальное количество информации, способствуя тем самым созданию положительного образа Советского Союза и его политики.
Начиная с 1935 г. советские делегаты использовали дебаты в комиссиях Ассамблеи для пропаганды советского режима. Так, в сентябре 1935 г. Коллонтай воспользовалась дискуссией о равенстве
174
женщин, чтобы, поддержав проект конвенции о гражданстве женщин, вознести хвалы положению «свободных и счастливых гражданок Советского Союза»89. Положение женщин, успехи здравоохранения, отсутствие наркобизнеса и достоинства планового хозяйства -в 1935-1936 гг. все эти вопросы становились темой долгих выступлений с трибуны Лиги таких советских представителей, как А. М. Коллонтай, Б. Д. Розенблюм и Э. Е. Гершельман, руководитель отдела Лиги Наций в Москве. Панегирик советской экономике, произнесенный Розенблюмом в сентябре 1936 г., свидетельствовал о том, что советская делегация к тому моменту чувствовала себя уже уверенно в Женеве90. Однако некоторые вопросы, например о беженцах, покинувших Россию после революции, или о функционировании советского правосудия, оставались для советских представителей несколько болезненными. В сентябре 1935 г., в ходе чтения доклада о торговле женщинами, Коллонтай демонстративно покинула зал заседания, когда речь зашла о «положении русских женщин на Востоке»91. Во время дебатов об отмене тюремных наказаний для детей французский представитель граф Картон де Виар поставил в тупик советского делегата, напомнив, что СССР принял закон, предусматривающий для детей те же наказания, что и для взрослых, в том числе смертную казнь92.
Издательская деятельность Лиги Наций, в частности экономические и финансовые публикации, позволяли Москве представить в выгодном свете достижения пятилеток. Литвинов, Розенблюм и Сванидзе приложили немало усилий для того, чтобы донести эту мысль до советского руководства, которому из Москвы вся не связанная с политикой деятельность Лиги Наций казалась не стоящей внимания. Обмен статистическими данными, налаженный в 1920-е гг., прервался в 1929 г. с исчезновением советского Института конъюнктуры. По просьбе Литвинова, 6 марта 1935 г. Политбюро постановило создать «директивный орган» для «представления статистических сведений об экономике СССР в Лигу». В июле, однако, этот орган еще не действовал, и цифры, которые запрашивали экономическая и финансовая секции Лиги Наций, возглавляемые П. Стоппани и А. Лавдеем, поступали в самых минимальных количествах, причем порой носили противоречивый характер, что, естественно, наносило ущерб престижу советской статистики. Литвинов выразил свое недовольство в письме директору Госплана93. Несмотря на проволочки со стороны Москвы, Сванидзе сделал все возможное, чтобы обеспечить Лавдея советскими данными, необходимыми для соответствующих публикаций, в то время как Поль Эльбель, председатель экономического комитета, и Пьетро Стоппани учитывали замечания и информацию, поступавшие от Розенблюма94. Во всяком случае
175
«Большевик», идеологический журнал, издаваемый ВКП(б), с одобрением отзывался о публикациях Лиги, которые опирались на статистические данные, свидетельствовавшие об успехах социалистического строительства.
Публикации, посвященные вопросам здравоохранения и снабжения продовольствием, также были благоприятными для Советского Союза. Дружеские связи между сотрудниками секции гигиены Лиги и Наркомздрава проявляли себя в докладах, звучавших на сессиях Ассамблеи, а затем публиковавшихся. В июне 1935 г. комиссия заслушала хвалебный доклад, посвященный организации общественного питания в СССР. В сентябре 1936 г. Коллонтай хвалила за «непредвзятость» отчет, подготовленный комитетом гигиены после поездки ряда его членов в Советский Союз95.
Улучшения наблюдались даже в Международном бюро труда (отдельной от Лиги Наций организации), в котором традиционно царила «более враждебная атмосфера»96. В начале 1937 г. советский представитель Б. Л. Маркус подводил положительные итоги. Он отмечал, с одной стороны, исчезновение «антисоветских выступлений», а с другой - рост количества публикаций, опирающихся на данные, предоставленные Москвой. Огромное значение для дискредитации антисоветских тенденций имели благоприятные отзывы, которые звучали в докладах чиновников МБТ, посетивших СССР. Наконец, Маркус подчеркивал успехи советских делегатов, которые, выступая на конференциях МБТ, «с безусловным эффектом использовали трибуну для пропаганды достижений СССР в области ликвидации безработицы, улучшения условий труда и повышения уровня жизни»»97. Подобная пропаганда и контакты позволили повлиять на некоторых членов амстердамского Профинтерна: в то время как наиболее правая его часть, группирующаяся вокруг В. Сит-рина (возглавлявшего Профинтерн и Конгресс профсоюзов), продолжала занимать крайне враждебные позиции, центристские элементы, тяготеющие к Л. Жуо (генеральному секретарю французского профсоюза ВКТ), а главное левые элементы, перешли на сторону Советского Союза.
Зато публикации военных данных, также входившие в сферу обязанностей Лиги Наций со времен ее работы над вопросами разоружения, никогда не опирались на советские материалы. Дело в том, что Наркомат обороны категорически отказывался сообщать о количестве имевшихся в СССР дивизий и корпусов, размерах советского военного бюджета и предоставлять книги и статьи, посвященные Красной армии и принципам ее организации98.
Несмотря на ряд успехов, участие советских представителей в работе Лиги Наций оставалось, по сравнению с другими странами,
176
крайне ограниченным. А главное - оно стало носить все более эпизодический характер начиная с весны 1937 г., когда атмосфера Большого террора стала препятствовать поездкам между Женевой и Москвой, а чистки коснулись дипломатов и других советских специалистов, работавших в Лиге Наций.
Попытки контролировать женевскую прессу
Связи с общественностью имели в Женеве большое значение. Дебаты в Лиге Наций большей частью были открыты для публики, и сама организация играла роль трибуны и витрины для дипломатии каждой страны. Влияние, которое могли оказать на общественное мнение действия делегаций, имело, таким образом, важнейшее значение; при этом само оно зависело, в том числе, от позиций корреспондентов и ориентации различных газет, вращавшихся в орбите Лиги. В распоряжении советской делегации, которая стремилась представить Советский Союз умеренной и в то же время твердо настроенной державой, защищающей систему коллективной безопасности перед лицом фашистской угрозы, было главным образом слово. Громкие заявления Литвинова, звучавшие в ходе его выступлений перед Ассамблеей, а затем перепечатывавшиеся в газетах, несомненно, оказывали влияние на общественное мнение. Советские корреспонденты старались максимально усилить их резонанс. Уже в начале 1930-х гг. они завязали контакты с секцией информации и печати Лиги Наций. Владимир Ромм, корреспондент ТАСС в Женеве, был избран членом Международной ассоциации журналистов, аккредитованных при ЛН, и получил, по решению Федерального совета Швейцарии, постоянную визу этой страны". В апреле 1934 г. Ромма сменил в Женеве Марк Гельфанд. Он сыграл важную роль в ходе подготовки вступления Советского Союза в Лигу в сентябре 1934 г.100 В 1936 г. постоянным корреспондентом ТАСС в Женеве стал Эндрю Ротштейн. Как Гельфанд, так и Ротштейн были очень близки к советским дипломатическим кругам и Литвинову. Эндрю Ротштейн, всю жизнь проживший в Англии, был сыном старого товарища Литвинова, Федора Ротштейна.
Некоторые женевские газеты широко использовали коммюнике ТАСС и уделяли много внимания выступлениям советской делегации. Начиная с конференции по разоружению и особенно с момента вступления СССР в Лигу Наций распространение положительного образа Советского Союза уже не было больше уделом одной лишь советской и коммунистической западной прессы101. Во время конференции по разоружению статьи Льюиса Фишера в «Эроп нувель», журнале, близком к Бриану, в выгодном свете представляли СССР
177
и его внешнеполитический курс. С 1934 г. «Журналь де насьон» также превозносила советскую дипломатию.
Кроме того, наблюдалось своего рода взаимовлияние между дипломатической и социально-политической сферами. По мере того как Литвинов утверждался в роли ревностного защитника коллективной безопасности, некоторые газеты пересматривали свои взгляды на политическую эволюцию советского режима.
Например, до 1932 г. журнал «Эроп нувель», приветствуя такие советские инициативы, как подписание пактов о ненападении, сохранял при этом критический тон по отношению к СССР102. Но в 1933 г. тон журнала изменился с появлением на его страницах статей Льюиса Фишера, известного своим хорошим отношением к советскому режиму. Этот журналист изображал страну, чья жизнь вошла в нормальное русло (кроме области экономики, где шла форсированная модернизация), и объяснял это благотворным влиянием Сталина (sic!): «Советы успешно избавляются от множества своих первоначальных странных идей, которые представляли собой любопытную смесь нелепого радикализма и недостаточной зрелости и свидетельствовали о “юношеском левачестве”»103. Во внешней политике он с удовлетворением отмечал отказ на неопределенный срок от идеи мировой революции. Изменение позиции журнала в отношении СССР было результатом радикальной смены советского внешнеполитического курса, выразившейся в новом определении агрессора; при этом Альбер Муссе расценивал подписанные в Лондоне в июле 1933 г. соглашения как свидетельство «возвращения на европейскую сцену российской дипломатии»104. К положительной оценке советской внешней политики журнал добавлял хвалы в адрес Литвинова, у которого, как считалось, были большие шансы на получение Нобелевской премии мира105.
Газета «Журналь де насьон» с 1934 г. придерживалась еще более благожелательного по отношению к СССР тона. Это издание, основанное в 1931 г. поляком В. Орингом, опиралось на поддержку Франции и ее союзников в Центральной и Восточной Европе. Основными источниками финансирования газеты были страны Малой Антанты, но часть фондов поступала на регулярной основе от французского Министерства иностранных дел при посредничестве генерального консула Франции в Женеве106. Французские субсидии прекратились в июне 1934 г., когда руководство газетой перешло к итальянцу К.-Э. АПрато, бывшему, по отзыву Марселя Одена, «фанатическим антифашистом, корреспондентом “Эко де Пари” в Женеве и личным информатором Пертинакса»107. По словам того же Одена, газета «Журналь де насьон» превратилась тогда в орган пропаганды Малой Антанты, враждебный по отношению к Италии и Польше.
178
Означало ли это, что на смену французским субсидиям пришли советские? В моем распоряжении нет документальных доказательств. Как бы то ни было, курс, избранный газетой, был очень близок к тому, который отстаивала в Женеве советская делегация. Советские представители отзывались о «Журналь де насьон» как о ценном союзнике. В момент конфликта между Боливией и Парагваем в декабре 1934 г. Гиршфельд с удовлетворением отмечал, что эта газета «полностью одобрила позицию СССР и Чехословакии»108. В начале 1935 г. Литвинов, говоря о сдержанном отношении членов финансового комитета к идее включить в своей состав представителя социалистической системы, радовался тому, что «“Журналь де насьон” обрушилась на этих сикофантов»109. По утверждению Потемкина, в декабре 1935 г. в своих статьях, посвященных итало-эфиопскому конфликту и политике Лаваля, журналист Познанский писал именно то, что было нужно советской стороне110.
В начале 1937 г. Литвинов выступил перед Советом Лиги в поддержку К.-Э. А’Прато, который подвергся цензуре со стороны швейцарских властей, недовольных антифашистским тоном его статей111. В конце 1930-х гг., во время конфликта между швейцарским правительством, с одной стороны, А’Прато и его газетой -с другой, последние получили финансовую помощь от республиканской Испании и Всеобщего объединения за мир - организации, в значительной мере контролируемой СССР112. После того как под влиянием Мюнхенского соглашения «Журналь де насьон» была запрещена, А’Прато вошел в состав редакции женевского социалистического издания «Травай», возглавляемого Леоном Николем, чьи симпатии по отношению к Советскому Союзу ни для кого не были тайной113. Таким образом, во второй половине 1930-х гг. антифашистские убеждения редакции «Журналь де насьон» привели ее к просоветским позициям114. Дело в том, что логика антифашизма обеспечивала СССР и его внешней политике влияние, выходившее за рамки коммунистического движения.
При этом необходимо помнить, что нередко продиктованное энтузиазмом отождествление антифашистской идеологии с советской дипломатической линией не всегда соответствовало действительному политическому курсу, проводимому Советским Союзом в Лиге Наций, и порой ограничивало поле маневра Литвинова и его коллег. Так, в момент итало-эфиопского конфликта советская делегация оказалась в очень сложном положении. Представляемая в прессе в качестве убежденной противницы фашистской Италии и ее колониальной авантюры в Абиссинии, она не знала, как не разочаровать общественное мнение, проводя при этом в Совете Лиги политику компромисса по отношению к Италии и Франции.
179
Стремясь удержать равновесие на этой скользкой почве, Литвинов высказывался за строжайший контроль над распространяемой информацией. Он рекомендовал, в частности, Секретариату Лиги тщательно отбирать передаваемые журналистам сведения о закрытых заседаниях Совета Лиги Наций и требовал провести расследование, чтобы выявить виновных в систематическом искажении заявлений, делаемых делегациями различных стран, в том числе СССР115. Советское влияние на прессу нередко сталкивалось с другими тенденциями и влияниями в органах печати, которые, не колеблясь, прибегали к различным источникам финансирования. 2 сентября 1936 г. Литвинов подводил достаточно неутешительные итоги, признавая превосходство Германии в области манипулирования иностранной прессой: «Антисоветская кампания германской прессы не только не улеглась, но и перебросилась в соседние страны. Я по-прежнему считаю, что обычными мерами воздействия на корреспондентов, на отдельные газеты, ни даже опровержениями ТАСС добиться желаемых результатов невозможно и что требуются против этой неслыханной кампании чрезвычайные средства»116.
Литвинову, привыкшему к послушанию вымуштрованной и неизменно благосклонной советской печати, трудно было принять (хотя он и старался максимально использовать ее в своих целях) свободу западной прессы с ее любовью к скандалам, оппортунизмом и продажностью - когда эти особенности оказывались на руку не СССР, а его противникам (Германии, Италии), которые пользовались большим влиянием в западном обществе и в крупных газетах, в то время большей частью правого толка.
Политика «имиджа» в Женеве
Воздействие на прессу и создание просоветских кругов были всего лишь орудиями осуществления более глобального проекта, имевшего целью вернуть Советскому Союзу, преемнику Российской империи, статус великой державы на международной арене. Путь к этому лежал через легитимацию Советского государства. Хорошие отношения с Францией, а также участие в деятельности Лиги Наций должны были послужить достижению данной цели. Женева представляла собой идеальное место для проведения «внешней политики имиджа»117. Однако Лига - и в этом таилась главная трудность - была единственной демократической организацией, в которой работали советские представители, и именно здесь они могли столкнуться с открытыми проявлениями враждебности. Несмотря на это, сделанная ими ставка на то, чтобы завоевать симпа
180
тии и убедить в искренности своих намерений, оказалась отчасти выигрышной, так как СССР удалось обеспечить себе в Лиге Наций определенный престиж и извлечь из него пользу.
Трудный участок работы
В силу ряда политических, геополитических и идеологических причин некоторые делегации только того и желали, чтобы поверить в «нормализацию» СССР и искренность его служения делу мира и антифашизма. В то же время Москве нужно было побороть предубеждения тех, кто воспринимал советских делегатов исключительно сквозь призму революционного и тоталитарного режима. Чтобы лучше оценить пройденный путь и проделанную ими работу, достаточно сравнить холодный прием, оказанный советским представителям в момент вступления СССР в Лигу Наций, и положение, которое они обеспечили себе там за два последующих года.
Согласно принятой процедуре, чтобы вступить в Лигу Наций, Советский Союз должен был получить приглашение от более чем двух третей ее членов. Добиться этого оказалось непросто, несмотря на кампанию, которую провели Франция и Эдуард Бенеш, в тот момент возглавлявший Совет Лиги. Все союзники Франции в Центральной Европе (в том числе Польша, чья враждебная, а затем колеблющаяся позиция долгое время доставляла хлопоты Москве) были настроены благосклонно, но для того, чтобы убедить колеблющихся, в последний момент все же потребовалось вмешательство Великобритании и Испании. Сальвадор де Мадарьяга использовал свое влияние на представителей стран Латинской Америки, в то время как англичане надавили на государства Британского содружества118. Решение о вступлении СССР было принято 38 голосами против 3, с 7 воздержавшимися; его утверждению предшествовали дебаты, в ходе которых противники вступления смогли высказать свою точку зрения119. Литвинов остался недоволен, так как рассчитывал на беспрепятственное вступление и использовал это ранее в качестве аргумента, чтобы убедить советское руководство. Подводя итоги всей истории, французский представитель Рене Массильи говорил о «массе обид и тревог», которые еще предстояло рассеять советским дипломатам. Британское Министерство иностранных дел было, напротив, довольно холодным приемом, оказанным СССР: «Мы позволим России вступить в Лигу Наций, это еще куда ни шло, но не станем же мы готовить ей триумфальный въезд!»120
Вопрос о том, «остепенился» ли Советский Союз, стоял в центре дебатов, вспыхнувших в сентябре 1934 г. между сторонниками и противниками его вступления в Лигу Наций. Руководствуясь
181
геополитической концепцией окружения Германии, Луи Барту защищал идею, согласно которой русская революция осталась далеко в прошлом, а Советский Союз претерпел «значительную эволюцию со времен Ленина». Его аргументы опирались на сравнение с Французской революцией: по его словам, «якобинцы-министры не всегда являются якобинскими министрами»121. Его поддерживал Э. Бенеш, министр иностранных дел Чехословакии: исходя из соображений политического реализма, он полагал необходимым позволить Советскому Союзу вернуть себе место на политической арене Европы122.
Что касается швейцарского и португальского делегатов, то они, отражая общественное мнение своих стран, были настроены против Советского Союза. Не веря в эволюцию большевистского режима и его отказ от радикализма, они отстаивали принцип идеологического противостояния между защитниками христианства и «цивилизованного» мира, с одной стороны, и большевиками -с другой. Джузеппе Мотта формулировал это так: «Самое радикальное отрицание всех идей, составляющих нашу сущность и основу нашей жизни... советский коммунизм борется с религиозной идеей и духовностью во всех ее формах... Коммунизм уничтожает семью, подавляет все индивидуальные начинания, уничтожает частную собственность... Русский коммунизм стремится утвердиться повсюду»123.
Занимая твердые позиции и отказываясь голосовать за вступление СССР, он стремился не допустить того, чтобы швейцарские патриотические и религиозные организации начали кампанию за выход Швейцарии из Лиги Наций124. «Международная лига борьбы против III Интернационала», возглавляемая адвокатом Теодором Обером, стояла в первых рядах борьбы против вступления СССР в Лигу, шедшей во имя сохранения морального престижа последней. В момент открытия сентябрьской сессии Ассамблеи эта общественная организация, расположенная в Женеве, раздала делегатам Лиги брошюру, озаглавленную «Коминтерн, советское правительство и коммунистическая партия СССР» («Komintern, le gouvernement sovietique et le Parti communiste de 1’URSS»), в которой обличалась революционная угроза, исходящая от СССР125. Присутствовавшие в Женеве в большом количестве члены украинской, грузинской и армянской диаспор, имевшие своих представителей при Верховном комиссариате по делам беженцев, также выступили с памфлетами и протестами; при этом действия грузинских эмигрантов - являвшихся меньшевиками и членами II Интернационала - оказали некоторое влияние на позиции социалистических делегатов Лиги Наций, например шведа Р. Сандлера126. Джузеппе Мотта взял на себя роль рупора этих про
182
тестов, торжественно заявив: «Армения, Украина и другие страны могут быть уверены, что люди с добрым сердцем будут продолжать заниматься ими»127. Стоя перед дилеммой: подключить Москву к делу защиты мира или учесть обоснованные требования народов СССР, - Лига Наций сделала выбор в пользу политического реализма... или сознательной слепоты - определение в данном случае зависит от выбранной точки зрения. Ранее она уже заняла подобную позицию во время голода 1933 г., отклонив просьбу украинских представителей о гуманитарной помощи и переадресовав их в Красный Крест под тем предлогом, что любые действия в этом направлении «политически невозможны»128. .
В первое время демократический ц потому отчасти непредсказуемый характер Ассамблеи Лиги Наций представлял для советских дипломатов значительное неудобство. Иной была ситуация в Совете Лиги, который состоял из представителей великих держав, настроенных доброжелательно по отношению к СССР Советская делегация опасалась, в частности, «момента истины», каким могли стать выборы в Бюро, открывавшие каждую ординарную сессию Ассамблеи. В сентябре 1935 г. результаты выборов были отрицательными: Литвинову не удалось набрать необходимого количества голосов, чтобы стать одним из шести вице-президентов. Он очутился на седьмом месте, тогда как обычно страны, являющиеся членами Совета, в ходе этого голосования оказывались среди первых129. Перед лицом «разочарования» Литвинова, которому трудно было смириться с таким публичным выражением недоверия, французской делегации пришлось найти возможность «поправить положение и другим способом включить СССР в состав Бюро Ассамблеи»130. На следующий день, по предложению бельгийского министра иностранных дел П. ван Зееланда, открыто поддержанного Эдуардом Эррио, Ассамблея единодушно согласилась пригласить СССР в Бюро, учитывая количество поданных за него голосов131.
Таким образом, чтобы занять место, отводимое великим державам, Советскому Союзу пришлось нарушить демократическую процедуру и прибегнуть к помощи Франции. Этот унизительный инцидент вызвал возмущение Москвы. На следующий год в случае повторения подобной ситуации Политбюро собиралось отозвать советскую делегацию132. Литвинов, высказываясь против такой радикальной меры, был настроен крайне пессимистично в том, что касалось прогнозов насчет голосования. В Секретариате Марсель Оден стал инициатором кампании, адресованной в первую очередь враждебным к СССР латиноамериканским странам и призванной помочь избежать нового провала Советского Союза. Помимо прочего, подобная неудача бросила бы тень на просоветскую политику великих
183
держав, прежде всего Франции133. В конце концов, СССР вышел из испытания достойно, набрав больше голосов, чем Италия, и заняв пятое место после Франции, Великобритании, Югославии и Канады134. Этот результат, полученный отчасти благодаря активной поддержке Секретариата, свидетельствовал также об укреплении советских позиций в Лиге Наций.
Советской делегации удалось, прежде всего благодаря истории с войной в Эфиопии, обеспечить собственную легитимность, балансируя между небольшими странами, дорожащими суверенностью Ассамблеи, и великими державами, переговоры между которыми (осуществлявшиеся на заседаниях Совета или в частном порядке) зачастую задавали тон политической деятельности Лиги Наций.
Заявив о себе в октябре 1935 г. как об убежденных сторонниках экономических и финансовых санкций против Италии и требуя введения мер против государств, продолжавших торговлю с Римом, советские делегаты сумели извлечь пользу из антиимпериалистической волны, которая в декабре 1935 г. поднялась среди оставшихся не у дел маленьких и средних членов Лиги Наций в ответ на франкобританские планы, выгодные Италии135.
Это не мешало, однако, советской делегации, будучи членом Совета Лиги, разыгрывать карту умеренности, когда речь шла об интересах СССР. На всем протяжении конфликта представители Москвы прикрывались коллективным решением Лиги, избегая тем самым прямого столкновения с Италией, которое могло бы привести к разрыву отношений136. В январе 1936 г. советская делегация заняла гораздо более осторожную, чем англичане, позицию по вопросу о распространении санкций на торговлю нефтью, которая составляла заметную долю в советском экспорте в Италию137. Точно так же после ремилитаризации Рейнской зоны Советский Союз, не желая ссориться с англичанами и французами и, подобно им, стремясь не допустить, чтобы Италия оказалась в объятиях Германии, присоединился к признанию де-факто аннексии итальянцами Эфиопии. Представители Чехословакии выступили тогда с критикой «колеблющейся позиции» СССР138.
Тем не менее в сентябре 1936 г. советской делегации вновь удалось заявить о себе как о «чемпионе» в матче маленьких держав против больших, встав на защиту легитимности эфиопского правительства, которое хотели лишить представительства в Лиге Наций под тем предлогом, что Эфиопия больше не является независимым государством139. Литвинов смог тогда опереться на делегатов, которые, движимые антифашизмом, антиимпериализмом или чувством солидарности с маленьким государством, отказыва
184
лись санкционировать исчезновение Эфиопии с политической карты мира. В результате он был максимальным количеством голосов избран в комиссию, уполномоченную проверять аккредитацию делегатов140.
Лига Наций как гарант респектабельности СССР
Опираясь, с одной стороны, на поддержку Франции и ее союзников, а с другой - на престиж в глазах общественного мнения, склонявшегося в пользу коллективной безопасности и антифашизма, советские представители в Женеве неоднократно пытались добиться от Лиги Наций публичного выступления в защиту СССР.
В первый раз этот вопрос встал в связи с проблемой беженцев. В Женеве существовало множество комитетов и комиссий, занимавшихся данной проблемой и тесно связанных с русской, армянской и украинской эмиграцией. Еще в конце 1920-х гг. Москва попыталась внедрить своих представителей в ассоциации армянских беженцев, входившие в Консультационный комитет частных организаций. Ее целью было спровоцировать движение за возвращение в Советскую Армению. Согласно записке г-жи де Навай от 30 августа 1930 г., руководитель Комиссариата по делам беженцев в Германии «поддерживал контакты с советскими представителями» и тем самым «способствовал проискам ГПУ в среде русских беженцев»141.
Параллельно со стратегией внедрения своих людей СССР с момента вхождения в Лигу Наций решительно выступал против всех организаций беженцев. Литвинов констатировал, что Межправительственная комиссия по делам беженцев, направлявшая своих представителей в Административный совет Офиса Нансена, использовала в качестве технических советников членов «Совета бывших российских послов» и «делегации Республики Армении»142. Тот факт, что Офис Нансена мог наделять своего рода легитимностью эмигрантские правительства, расценивался Москвой как скандальный. В марте 1935 г. Литвинов поручил Б. Е. Штейну обратиться с просьбой заново рассмотреть состав комиссии по делам беженцев и «исключить участие представителей белогвардейских организаций, будь то на правах членов или “технических советников” и т. п., а также мнимых контрреволюционных национальных правительств»143. В июле Ж. Авеноль обещал разобраться и принять меры в отношении Офиса Нансена. В действительности дело ограничилось рекомендацией Офису вычеркнуть названия злополучных организаций, придумав для их членов другие обозначения. За этим маневром Штейн увидел происки «белогвар
185
дейца» Пастухова, генерального секретаря комиссии и члена политической секции Секретариата144.
Советская делегация в Женеве часто выражала свое недовольство деятельностью Офиса Нансена. Москва мечтала о скорейшей ликвидации этой организации, которая, несмотря на свой изначально временный характер, с конца 1920-х гг. вновь и вновь получала продление полномочий. Советский Союз стремился добиться упразднения самого статуса беженцев, которым пользовались десятки тысяч выходцев из России, бежавших от революции. Этот факт воспринимался Москвой как оскорбление; кроме того, она видела в нем возможность для антисоветски настроенных эмигрантов сохранять свое политическое влияние в Европе. В сентябре 1935 г. Потемкин выступил против того, чтобы в ведение Офиса Нансена были переданы беженцы из Германии, которыми занимался независимый Верховный комиссариат. В противном случае существовал риск, что Офис Нансена обретет «второе дыхание», а за русскими эмигрантами навсегда закрепится статус беженцев145.
Враждебное отношение к эмигрантским организациям стало одной из причин решения СССР поддержать французский проект борьбы с терроризмом. После того как 9 октября 1934 г. в Марселе были убиты король Югославии Александр I и французский министр иностранных дел Луи Барту, Франция вынесла на обсуждение Совета Лиги Наций проект Международной конвенции по борьбе с терроризмом. На заседании Совета 10 декабря 1934 г. Литвинов горячо поддержал эту инициативу. Очевидно, Москва была заинтересована в создании правового инструмента принуждения, который ограничил бы право убежища. Все это происходило сразу после убийства Кирова, и НКВД немедленно попытался представить его убийцу Николаева в качестве члена террористической организации зиновьевцев, финансируемой и руководимой из-за границы Троцким. Советские спецслужбы всегда придавали огромное значение проблеме реального или воображаемого проникновения иностранных террористов на территорию СССР. Разве в ноябре 1934 г. выходивший в Белграде журнал «За Россию» не призывал «использовать в качестве оружия террористические акты» и «свергнуть руководство Страны Советов»? Сразу после убийства Кирова без суда было расстреляно около сотни лиц, незаконно проникших в СССР с территории Румынии, Финляндии и Латвии146.
В этот контекст вписывалось и активное участие советских представителей в деятельности женевской комиссии по борьбе с терроризмом. Гиршфельд, например, настаивал на том, чтобы в конвенции была предусмотрена «выдача не только авторов политических убийств
186
и совершенных актов, но и инициаторов организации среди эмигрантов вооруженных банд, готовящих проникновение на территорию иностранного государства, а также формирования эмигрантских военных группировок или объединений, основанных на принципах военной организации»147. Иными словами, речь шла о создании правовой базы для экстрадиции политических эмигрантов, находившихся в соседних с СССР странах.
Помимо реформирования национальных законодательств, регулирующих хранение оружия, советский представитель упоминал о необходимости бороться с прямой и косвенной пропагандой террористической деятельности и насилия148. В этом случае под ударом цензуры могли оказаться публикации антисоветских обществ, действовавших в Европе. Советские предложения в этой области вызвали живую реакцию британской, бельгийской и швейцарской делегаций, которые увидели в них посягательство на свободу печати и ограничение права политического убежища. Год спустя, уже после первого московского процесса, представитель Бельгии А. Ролен отказался выдать Москве возможных участников антисоветских актов149. Мнение СССР, однако, учли Франция и страны Малой Антанты, которые были чрезвычайно обеспокоены террористической угрозой со стороны ультраправых организаций и режимов и видели в Стране Советов могущественного союзника в борьбе с фашистской угрозой.
Под предлогом антифашизма Москва, по-видимому, стремилась главным образом заручиться правовой поддержкой на международном уровне для борьбы с политическими оппонентами в изгнании. Кроме того, присоединяясь в 1934 г. к правительствам, объявившим войну терроризму, Сталин заранее обеспечивал в некотором роде одобрение со стороны международной общественности готовящимся репрессиям против тех, кого он изображал опасными террористами-троцкистами, связанными с Гитлером. Так, после «процесса шестнадцати» в августе 1936 г. СССР обратился к Норвегии с просьбой аннулировать право убежища, предоставленное Троцкому, обосновывая свои требования резолюцией Совета Лиги Наций от 10 декабря 1934 г., вменявшей всем членам Лиги в обязанность «оказывать друг другу помощь в борьбе с терроризмом»150. Заметим, кстати, что в январе 1936 г. Троцкий живо отреагировал на участие Литвинова в деятельности женевской комиссии: «Марксисты, как мы знаем, всегда решительно отвергали и отвергают метод индивидуального террора. Но это никогда не мешало им быть всегда на стороне Вильгельма Телля, а не австрийского тирана Гесслера. Советская дипломатия, наоборот, обсуждает сегодня с гесслерами способы истребления тел-лей. Участвуя в международных репрессиях против терроризма, Ста
187
лин наилучшим образом дополняет свои собственные террористические репрессии, направленные против большевиков. Совершенно очевидно, что в глазах Лиги Наций, в глазах американского правительства и даже в глазах Гитлера наше изобличение [сталинских зверств, обрушившихся на революционеров] может лишь усилить и так уже значительное влияние и доверие, которыми пользуется у них Сталин»151.
В деле борьбы с терроризмом СССР выступал в роли государства, заботящегося о международной безопасности наравне с другими, так называемыми буржуазными странами. Тогда же еще одним элементом этого «легалистского» образа, соблюсти который Сталин старался даже в ходе московских процессов, стала новая советская конституция.
Лига Наций могла послужить гарантом «благонадежности» Советского Союза в области соблюдения законности и борьбы с терроризмом; эту же роль ей было суждено сыграть и в другой истории. Речь идет об официальном признании ею правоты советских заявлений о непричастности СССР как государства к деятельности Коминтерна. В конце 1935 г. Уругвай, в 1926 г. первым среди южноамериканских стран признавший Советский Союз, под влиянием Бразилии решил разорвать дипломатические отношения с Москвой. Уругвайское правительство обвиняло советскую миссию в Монтевидео в активном финансировании и поощрении революционного движения в Бразилии. Советский Союз попросил Совет Лиги Наций взять на себя роль арбитра. Эта просьба вызвала немедленный отклик, так как, стремясь узаконить сотрудничество с Москвой в области борьбы с терроризмом, большинство членов Совета хотело представить доказательства «нормализации» советского режима и продемонстрировать отсутствие связей между ним и международным революционным движением. Марсель Оден рассказал В. П. Потемкину, что это обращение вызвало настоящую сенсацию среди членов Совета. Кроме того, он выразил уверенность в том, что, несмотря на деликатный характер вопроса, Литвинову удастся добиться положительных резолюций152. Литвинов действительно выдвинулся в центр обсуждения, с апломбом заявив, что Уругвай нарушил соглашение Лиги Наций, что эта страна была хорошо известна своими антисоветскими позициями, наконец, что не было никакой необходимости в помощи Москвы для того, чтобы в Бразилии и Уругвае сложилась революционная ситуация. В завершение глава советских дипломатов потребовал от Уругвая представить доказательства в пользу выдвинутых им обвинений. Выступление представителя Монтевидео прозвучало гораздо менее убедительно и свелось к самым общим заявлениям. Что касается
188
доказательств, а именно банковских документов, то они не могли быть представлены в силу своего конфиденциального характера. Литвинов произвел тогда на всех большое впечатление, заявив, что его правительство готово освободить банки, в которых советские представители в Уругвае хранили свои активы, от обязательства соблюдать профессиональную тайну. Все это позволило Массильи проницательно заметить: «Можно предположить, что из сегодняшнего заседания советская сторона постарается сделать выводы, которые пойдут гораздо дальше, чем собственно значение рассматривавшегося Советом вопроса»153.
В результате, несмотря на то что связи между советским полпредством в Уругвае и Коминтерном были очевидными, заявления Литвинова одержали верх над робким выступлением уругвайского представителя. Кроме того, в пользу Советского Союза сыграло и обычное убеждение, согласно которому правда находится на стороне сильного. Напомним, что эта история дала Троцкому повод обвинить СССР в великодержавном шовинизме по отношению к Уругваю: «Во всем блеске своего великодержавия они позволяют себе обрушиваться на Уругвай - “маленькую”, “незначительную” страну, которую “невозможно найти на карте”... Реакционный дух правящей бюрократии проявляется, возможно, лучше в мелочах подобного рода, нежели в ее общей политике»154.
Совет не вынес вердикта, оставив вопрос на рассмотрение международного общественного мнения155. Тем не менее дискуссия в Лиге Наций принесла большую пользу СССР.
Несмотря на многообразие методов, нельзя не удивляться стройности той системы сбора информации и воздействия на общественное мнение, которую использовали советские дипломаты в 1930-е гг. Объяснение ей следует искать в наличии четко сформулированных целей и задач, а также в эффективной стратегии «ориентирования», в которой великолепно зарекомендовали себя такие люди, как В. А. Соколин. Эта стройность основывалась в том числе на четком разделении полномочий. В Европе советские дипломаты никогда не смешивали свои стратегии с теми, которые могли параллельно развивать Коминтерн или ГПУ Даже если вся система служила Сталину и его окружению, это не мешало ей функционировать на основе принципов, чуждых политической культуре кремлевской верхушки.
Примечания
1 Некоторые сведения можно найти в кн.: Bellanger С. et al. Histoire generale de la presse frangaise. Paris: PUF, 1972. T. HI; Jeanneney J.-N. L’argent cache. Milieux d’affaires et pouvoirs politiques dans la France du XXeme siecle. Paris: Seuil, 1981. Chap. 11.
189
2 Дневник В. А. Соколина, 11 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 75.
3 Запись беседы Л. В. Анципо-Чикунского с французским морским атташе, 8 июня 1936 г. // Исторический архив. 1993. №6. С. 105.
4 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 25 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 48. Д. 7.
5 Письмо С. Б. Кагана Н. Н. Крестинскому, 10 октября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 48. Д. 7.
6 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 25 июня 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 48. Д. 7.
7 Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925-1945. М., 1987. С. 322; Телеграмма И. М. Майского М. М. Литвинову, 15 июня 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. М., 1973. С. 397.
8 Телеграмма И. М. Майского, 8 марта 1936 г.; Телеграмма М. М. Литвинова, 13 марта 1936 г. // ДВП СССР. Т. 19. М., 1974. С. 129; Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 9 мая 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 66. Д. 17.
9 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, И ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
10 Письмо Е. В. Гиршфельда Н. Н. Крестинскому, 25 августа 1935 г.; Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 19 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
11 Цит. по: Coeure S. La Grande Lueur a 1’Est. Les Frangais et 1’Union sovietique, 1917-1939. Paris: Seuil, 1998. P. 172.
12 Докладная записка И. С. Уншлихта В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу, К. Е. Ворошилову, Я. И. Алкснису, 25 августа 1934 г. // РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д.576.
13 Дневник Е. В. Гиршфельда, 31 января и 24 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152.
14 Дневник В. А. Соколина, И февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 75.
15 Беседа с Пертинаксом и Ф. Килиси (дневник Е. В. Гиршфельда, 11 января 1937 г.); Беседа с Ж. Табуи (дневник Е. В. Гиршфельда, 30 января 1937 г.); беседа с М. Оденом, И апреля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 74; Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 июня 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 416.
16 Беседы с Е. В. Гиршфельдом, 16 и 26 января 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152.
17 Письмо М. М. Литвинову, 14 февраля 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 106; Письмо М. М. Литвинову, 8 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д.8.
18 Беседа Ж. Табуи с женевским журналистом В. Мартином, 14 октября 1933 г.// SDN. Fonds Martin. Conversations. 2е serie. Р. 1946.
19 Дневник В. А. Соколина, И февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 75.
20 Дневник Е. В. Гиршфельда, 25 мая 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152.
21 Дневник Е. В. Гиршфельда, 11 января и 12 мая 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 7. Д. 74.
190
22 «Комите де форж» - французский союз предпринимателей металлургической отрасли. - Прим. пер.
23 Беседы с Ж. Поль-Бонкуром (5 февраля 1935 г.), Ж. Табуи (23 февраля 1935 г.), П. Комером (24 февраля 1935 г.), послом Чехословакии во Франции С. Осуским (23 февраля 1935 г.); Обед у В. П. Потемкина с С. Осуским, полков1 ником Фабри, К. Валле, П. Комером, Ф. Килиси и Пертинаксом (7 марта 1935 г.) (дневник Е. В. Гиршфельда) // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152.
24 Обед в полпредстве с Ж. Табуи, Э. Эррио, С. Осуским, Н. Политисом, Пертинаксом, Берлем и Пиноном, 16 февраля 1935 г. (дневник Е. В. Гиршфельда); Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 10 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
25 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 10 марта 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148. Москва, судя по всему, не последовала этому совету. Ср.: Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 26 марта 1935 г. // Там же.
26 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, 19 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
27 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 декабря 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
28 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
29 Дневник Я. X. Давтяна, запись беседы с А. де Монзи, 25 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 122. Оп. 19. П. 170. Д. 8. Я благодарю недавно ушедшего от нас Олега Кена за эту информацию.
30 См.: Mallet A. Pierre Laval. Paris, 1954. Т. 1. Р. Ill; Kupferman Е Laval (1883-1945). Paris: Balland, 1987. P. 163.
31 Письмо M. M. Литвинова И. M. Майскому, 4 ноября 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 48. Д. 7.
32 Директива М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 декабря 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148; Письма В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому (26 ноября 1935 г.) и М. М. Литвинову (И декабря 1935 г.) // Там же.
33 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 10 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 148. В опубликованной недавно биографии Жоржа Манделя об отношениях с советским полпредством говорится мало: Favreau В. Georges Mandel ou la passion de la Republique, 1885-1944. Paris: Fayard, 1996. P. 355-356.
34 Cm.: Berstein S. Edouard Herriot ou la Republique en personne. Paris: Presses de la FNSP, 1985; Jansen S. Pierre Cot, un itineraire politique du radicalisme au progressisme: These de doctorat d’histoire. IEP, 2000.
35 Письмо парижского полпредства, 29 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 96. Д. 10; Дневник Е. В. Гиршфельда, 1935 г. // Там же. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152; Письмо В. А. Соколина, 26 марта 1937 г. // Там же. Ф. 05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
36 ОМС (отдел международных связей) возглавлял сеть иностранных агентов, которые обеспечивали связи между Москвой и зарубежными компартиями. См.: Lazitch В. La formation de la section des liaisons internationales du Komintern (OMS), 1921-1923 // Communisme. 1982. №4. P. 65-80; Huber P. The Cadre Department, the OMS and the «Dimitrov» and «Manuilsky» Secretariats during the Phase of the Terror // Centre and Periphery, The History of the Comintern in the
191
Light of New Documents / eds. M. Narinsky, J. Rojahn. Amsterdam: International Institute of Social History, 1996. P. 129-132.
37 РГАСПИ. Ф.495. On. 19. Д. 381.
38 Протокол заседания сектора заграничных кадров ЦК, июнь 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 83.
39 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, Женева, 26 апреля 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 116. Д. 13.
40 Письмо М. М. Литвинова В. П. Потемкину, 4 мая 1936 г. // АВП РФ. Ф. 010. Оп. И. П. 77. Д. ИЗ.
41 Письмо Я. 3. Сурица В. П. Потемкину, 12 августа 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 8. Д. 76.
42 Телеграмма французского посла в Риме Р. Дампьера, 2 августа 1934 г. // AMAEF. Protocole. Corps diplomatique. Carton 54.
43 Barmine A. Vingt ans au service de 1’URSS. Souvenirs d’un diplomate sovietique. Paris: Albin Michel, 1939. P. 351; Телеграмма французского посла в Риме, 4 мая 1939 г. // AMAEF. Europe 18-40. URSS. Т. 962.
44 Семенов А. С. Долг и отвага. Рассказы о дипкурьерах. М., 1989. С. 121-122.
45 Письмо М. М. Литвинова, 31 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 14. П. 96. Д. 10.
46 О комиссиях и постоянных органах Секретариата см. органиграмму Лиги Наций в кн.: Gerbet Р., Ghebali V. Y., Mouton М. R. Les palais de la paix, Societe des Nations et Organisation des Nations Unies. Paris: Ed. Richelieu, 1973. P. 386.
47 Fischer L. Men and Politics. An Autobiography. New York, 1941. P. 262-263.
48 Письмо M. M. Литвинова Политбюро, 22 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 96. Д. 10. Литвинов выразил свое недовольство этой «слишком политической» кандидатурой (см.: Записка Э. Идена, 31 января 1935 г. // FO/W642/164/98. Опубл.: Plettenberg I. The Soviet Union and the League of Nations// Societe des Nations: retrospective. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1983. P. 156).
49 Декларация экономического комитета по случаю назначения Б. Д. Розен-блюма, 7 января 1935 г. // Archives SDN. 10А/15634/357; Письмо британского эксперта О. Нимейера сэру Дж. Саймону, 15 января 1935 // FO/W718/705/98 (Plettenberg I. The Soviet Union and the League of Nations. P. 156).
50 СССР включил Нансена в свой «пантеон» иностранных героев. См.: Известия. 1930. 15 мая.
51 Письмо Г. Мюррея Ж. де Монтенаку, 9 января 1935 г. // SDN. 5В/15869/ 5884.
52 Письмо Б. Е. Штейна М. М. Литвинову, 21 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 7; Дневник В. П. Потемкина, беседа с М. Оденом, 10 января 1936 г. // Там же. Ф. 010. Оп. И. П. 76. Д. 110.
53 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, 8 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8. Е. В. Гиршфельд часто встречался с Л. Райхманом (Там же. Ф. 010. Оп. 10. П. 60. Д. 152).
54 Переговоры между СССР и китайскими представителями в Женеве (надежный источник), 19 декабря 1936 г. // SHAT. 7N3132.
55 Письмо М. М. Литвинова Н. Н. Крестинскому, Женева, 3 августа 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 8. О дружеских отношениях между Литвиновым и Райхманом и возможном статусе последнего как «попутчика», близкого
192
к Карлу Радеку, см.: Balinska М. A. Une vie pour 1’humanitaire, Ludwyk Rajchman, 1881-1965. Paris: La Decouverte, 1995. P 170-171.
56 Конни Циллиакус был «интернационалистом душой и телом»: сын финна и американки, принявший британское подданство, он был женат на польке из Владивостока. См.: Balinska М. A. Une vie pour 1’humanitaire. P. 110; Williams A. J. Labour and Russia. The Attitude of the Labour Party to the USSR, 1924-1934. Manchester: Manchester University Press, 1989. P. 126; Walters F. P. A History of the League of Nations. Oxford, 1952.
57 Письмо В. А. Соколина Э. E. Гершельману, 26 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
58 Письмо Б. Е. Штейна М. М. Литвинову, 21 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 7.
59 Письмо М. М. Литвинова, 4 марта 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 7.
60 L’Union sovietique et la Societe des Nations // Fonds Sokoline. P. 61.
61 Интервью В. А. Соколина, 15 ноября 1968 г. // Krisch Н. Soviet Participation in the Non-political Work of the League of Nations, 1934-1939 (неизд.). University of Connecticut, 1976. P. 18.
62 Интервью Пабло де Аскарата, 13 ноября 1968 г., и Танассиса Агнидеса, 12 ноября 1968 г. // Ibid. Р. 19-22.
63 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, 26 апреля 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 116. Д. 13.
64 Несмотря на договор 1932 г., который предусматривал, что заместители Генерального секретаря должны отвечать за ту или иную секцию и «быть полностью интегрированы в структуру Секретариата», советский заместитель Генерального секретаря не имел точно определенной административной нагрузки.
65 Письмо В. А. Соколина Э. Е. Гершельману, Женева, 8 июля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
66 Письма В. А. Соколина Э. Е. Гершельману, 13 и 18 апреля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
67 Письмо В. А. Соколина Э. Е. Гершельману, 26 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
68 Письмо Э. Е. Гершельмана В. А. Соколину, 28 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
69 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 5 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
70 Coeure S. La Grande Lueur a 1’Est. P. 143.
71 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 16 января 1934 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 14. П. 103. Д. 117; Решение ПБ, 20 января 1934г. - Протокол ПБ №152 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 937.
72 На посту главного редактора С. Лукьянова сменил врио И. Аренс, а затем, с апреля 1935 г., С. Раевский, корреспондент ТАСС, близкий к Карлу Радеку. См.: Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 23 февраля 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
73 Письмо Н. Н. Крестинского В. М. Молотову о специальных расходах, 8 октября 1934 г. // ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1042.
74 В июне 1932 г. в журнале «Europaische Sprache», специализировавшемся на вопросах международной политики, полпредству удалось опубликовать речь Литвинова о разоружении и статью Штейна о советских пактах с Польшей
193
и Францией. См.: Письмо Л. М. Хинчука Л. М. Кагановичу, 17 июня 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 63.
75 В 1931 г. газета «Берлинер тагеблатт», находившаяся в сложной финансовой ситуации, получила от советского полпредства в Берлине 25 тыс. золотых рублей (Там же).
76 Там же.
77 Письмо Н. Н. Крестинского В. М. Молотову, 8 октября 1934 г. // ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 15а. Д. 1042.
78 АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1; Оп. 17. П. 126. Д. 1 и далее.
79 Размеры советских субсидий газете «Тан» соответствовали, по-видимому, «норме». Так, в 1932 г. «Журналь де насьон» получала от французского МИД аналогичную сумму, что в ценах 1935 г. составляло 33 900 франков. См.: Письмо Дюлонга генеральному консулу Франции в Женеве Аме-Леруа, 3 января 1932 г. и письмо Аме-Леруа Массильи, 8 января 1932 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904.
80 О Р. Роллане, крупном французском интеллектуале и «попутчике», в 1935 г. совершившем путешествие в СССР, см.: Coeure S. La grande lueur a 1’Est; Prochasson C. Les intellectuels, le socialisme et la guerre (1900-1938). Paris: Seuil, 1993; Racine N. Le Comite de vigilance des intellectuels antifascistes (1934-1939) // Le Mouvement social. 1977. № 101.
81 АВП РФ. Ф.05. On. 16. П. 114. Д. 1.
82 Письмо В. П. Потемкина H. H. Крестинскому, И января 1935 г. // АВП РФ. Ф.010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
83 Письмо В. П. Потемкина Н. Н. Крестинскому, 10 февраля 1935 г. // АВП РФ. Ф.010. Оп. 10. П. 60. Д. 148.
84 Письмо В. А. Соколина Э. Е. Гершельману, 26 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 128. Д. 15.
85 Дневник Е. В. Гиршфельда, 26 апреля 1937 г., запись беседы с П. Котом, состоявшейся 21 апреля 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 7. Д. 74.
86 Например, в мае 1936 г. в ходе сессии Совета советская печать неоднократно ссылалась на статьи Ж. Табуи.
87 Дневник В. А. Соколина, И февраля 1937 г., беседа с П. Комером // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 7. Д. 75.
88 Дневник В. А. Соколина, И февраля 1937 г., беседа с П. Комером // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 7. Д. 75.
89 Протокол 1-й комиссии, 13 сентября 1935г. //Journal officiel de la SDN. Geneve. Suppl. special № 139. P. 13.
90 Выступление Б. Д. Розенблюма о денежном соглашении, заключенном Францией, Великобританией и США, 2-я комиссия, 8 октября 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special № 157. P. 75.
91 Записка для P. Массильи о работе 5-й комиссии, Женева, 13 сентября 1935 г. // AMAEF. SDN. Т. 101. Речь шла о русских эмигрантах, обосновавшихся в Харбине после поражения белого движения на Дальнем Востоке.
92 Записка для Р. Массильи, Женева, 16 сентября 1935 г. // AMAEF. SDN. Т. 101.
93 Письмо М. М. Литвинова В. И. Межлауку, председателю Госплана, 11 июля 1935 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
94 Серия публикаций «Monnaie et banque» // SDN. 10B/22496/7200; Письмо П. Эльбеля П. Стоппани, 2 марта 1936 г.; Письмо П. Стоппани Б. Д. Розенблюму, 20 марта 1936 г. // Ibid. 10А/21288/1952.
194
95 Выступления А. М. Коллонтай, 2-я комиссия, 25 сентября и 3 октября 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special №157. P. 12, 32.
96 Записка M. M. Литвинова, 9 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 14. 11.96. Д. 10.
97 Записка Б. Л. Маркуса И. В. Сталину, А. А. Андрееву и В. М. Молотову, 23 января 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 5. Д. 49.
98 Письмо С. И. Венцова М. М. Литвинову и К. Е. Ворошилову, 27 февраля 1935 г.; Письмо М. М. Литвинова К. Е. Ворошилову, 3 марта 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
99 Письмо П. Комера Р. Массильи, Женева, 16 января 1929 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904; Письмо К. Горже, члена швейцарской делегации, Ж. де Монтенаку, Берн, 26 июня 1934 г. // SDN. 13/5176/8225.
100 Письмо Я. Г. Долецкого, директора ТАСС, А. Пелту, директору информационной секции Лиги Наций, 22 апреля 1934 г. // SDN. 13/5176/8225; Шейнис 3. Письма М. М. Литвинова из Мерано: 1934 // Новая и новейшая история. 1992. №3. С. 136-146.
101 О сложной и запутанной сети коммунистических газет, организаций, а также просоветских ассоциаций в Швейцарии см.: Studer В. Un parti sous influence. Lausanne: L‘Age d’Homme, 1994. P. 418, 541.
102 В 1932 г. журнал опубликовал 6 статей о СССР, причем 5 из них были посвящены советской экономике. В номере от 1 октября 1932 г., говоря о сталинской аграрной политике, Пьер Фредерикс проницательно отмечал: «Наблюдается абсолютное совпадение между продвижением коллективизации в сельском хозяйстве и ростом продовольственных трудностей на советской территории».
103 Fischer L. La revolution sovietique n’est pas finie. Moscou, le 28 octobre 1933// L’Europe nouvelle. 1933. 4 novembre (№821). P. 1060.
104 L’Europe nouvelle. 1933. 29 juillet (№ 807). P. 725; Fischer L. Problemes de politique exterieure. Moscou, le 12 juillet 1933 // Ibid. P. 728; Mousset A. L’URSS sur la scene diplomatique de 1’Europe // Ibid. P. 730.
105 Fischer L. Problemes de politique exterieure.
106 Письмо Дюлонга генеральному консулу Франции в Женеве Аме-Леруа, 3 января 1932 г.; письмо Аме-Леруа Р. Массильи, 8 января 1932 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904.
107 Записка М. Одена о «Журналь де насьон», Женева, 16 июня 1934 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904.
108 Письмо Е. В. Гиршфельда М. М. Литвинову, 23 декабря 1934 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
109 Письмо М. М. Литвинова Б. Е. Штейну, 20 января 1935 г. // ДВП СССР. Т. 18. С. 36.
110 Письмо В. П. Потемкина М. М. Литвинову, 26 декабря 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
111 Доклад Лагарда о деле А’Прато, Женева, 26 января 1937 г. // AMAEF. SDN. Т. 151.
112 Секретная записка, направленная генеральным консулом Франции в Женеве послу Франции в Берне, 27 апреля 1938 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904; Jansen S. Louis Dolivet, kominternien // Communisme. 1995. №40-41. P. 117-129.
113 Письмо генерального консула Франции в Женеве послу Франции в Берне, 7 октября 1938 г. // AMAEF. SDN. Т. 1904. О позициях Леона Николя в конце 1930-х гг. см.: Studer В. Les communistes genevois, Leon Nicole et le
195
Komintern dans les annees trente // Bulletin de la Societe d’Histoire et d’Archeologie. 1992. T. 22. P. 84-85.
114 О «захвате» антифашистского поля СССР и компартиями см.: Furet Е Le passe d’une illusion. Essai sur I’idee communiste au XXe siecle. Paris: Robert Laffont / Calmann-Levy, 1995. Chap. 7, 8.
115 Выступление M. M. Литвинова, 14 октября 1935 г. //Journal officiel de la SDN. SuppL special № 145. P. 44.
116 Письмо M. M. Литвинова Л. M. Кагановичу, 2 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
117 Frank R. Images et imaginaire dans les relations internationales depuis 1938: problematiques et methodes // Les cahiers de Г1НТР. 1994. № 28. P. 10.
118 Письмо P. Массильи французской службе Лиги Наций, 18 сентября 1934 г. // AMAEF. SDN. Т. 63. Литвинов и Мадарьяга были с довоенных времен знакомы друг с другом через жен. См.: Carswell J. The Exile. A Life of Ivy Litvinov. London: Faber & Faber, 1983. P. 70.
119 Против проголосовали представители Швейцарии, Португалии и Нидерландов. См.: Actes de la 15е session ordinaire de I’Assemblee // Journal officiel de la SDN. Suppl. special № 130. P. 17-27.
120 Письмо P. Массильи французской службе Лиги Наций, 18 сентября 1934 г. // AMAEF. SDN. Т. 63; Доклад сэра Р. Ванситтарта, направленный Л. Барту, и коммюнике французской службе Лиги Наций, 20 сентября 1934 г. // AMAEF. SDN. Т. 63.
121 Actes de la 15e session ordinaire de I’Assemblee. P. 22.
122 Ibid. P. 24.
123 Ibid. P. 18.
124 Ответ начальника политического отдела Дж. Мотта послу Швейцарии в Бухаресте, И октября 1934 г. (опубл.: Suisse Russie, 1813-1955, contacts et ruptures / dir. A. Fleury, D. Tosato-Rigo. Berne; Stuttgart; Vienne: Editions Paul Haupt, 1994. P. 449).
125 Переписка по поводу принятия СССР в Лигу Наций // SDN. Section 1. 10502.
126 Choulguine A. La candidature de 1’URSS a la SDN et 1’Ukraine. А. Я. Шульгин - глава украинской миссии во Франции и представитель Украинской республики в Лиге Наций. Грузинский представитель X. Шавишвили требовал в качестве предварительного условия вхождения СССР в Лигу Наций освобождения Украины и Грузии. См.: Переписка по поводу принятия СССР в Лигу Наций // SDN. Section 1. 10502; Записка о вступлении СССР и Грузии, Женева, И сентября 1934 г. // AMAEF. SDN. Secretariat general. T. 63.
127 Actes de la 15e session ordinaire de I’Assemblee. P. 18.
128 Письмо британской делегации (30 сентября 1933 г.), письмо председателя Совета Лиги Наций сэру Дж. Саймону (27 сентября 1933 г.) и протесты украинских представителей (25 сентября 1933 г.) опубл.: The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932-1933 / eds. M. Carynnik, L. Luciuk, B. Kordan. Kingston: Limeston Press, 1988. P. 322-328.
129 Французский делегат набрал 46 голосов, британский и итальянский - по 41, испанский - 31, бельгийский и мексиканский - по 30, советский - 29. См.: Actes de la 16е session ordinaire de I’Assemblee //Journal officiel de la SDN. Suppl. special № 138. P. 38.
130 Отчет P. Массильи, Женева, 9 сентября 1935 г. // AMAEF. SDN. T. 101.
196
131 Отчет Р. Массильи, Женева, 10 сентября 1935 г. // AMAEF. SDN. Т. 101; Journal officiel de la SDN. Suppl. special №138. P. 40.
132 Письмо M. M. Литвинова Л. M. Кагановичу, 14 сентября 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
133 Записка М. Одена о Бюро Ассамблеи, Женева, 5 сентября 1936 г. // AMAEF. SDN. Т. 102.
134 Выборы вице-президентов, XVII сессия Ассамблеи, сентябрь 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special. № 155. P. 42.
135 Декларация M. M. Литвинова в Координационном совете, 19 октября 1935 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special №145. P. 27; Декларация В. П. Потемкина в комитете 18, 12 октября 1935 г. // Ibid. Р. 40; Письма В. П. Потемкина Б. Е. Штейну и М. М. Литвинову, 26 декабря 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
136 Письмо М. М. Литвинова, 26 октября 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8. В своем выступлении в подкомитете экономических мер 17 октября 1935 г. Литвинов предлагал обратиться в Гаагский суд, чтобы юридически закрепить принцип, согласно которому невыполнение договорных обязательств во имя соблюдения санкций должно было рассматриваться в качестве форс-мажорных обстоятельств (SDN. 1/20375/20347).
137 Выступление Б. Д. Розенблюма, 3 февраля 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special №148. P. 42; Выступление M. M. Литвинова в комитете 18, 22 января 1936 г. // Ibid. Р. 9.
138 Письмо М. И. Розенберга М. М. Литвинову, Женева, 26 апреля 1936 г. // АВП РФ. Ф. 5. Оп. 16. П. 116. Д. 13.
139 Телеграмма Лагарда, генерального секретаря французской делегации, Женева, 21 сентября 1936 г. // АМАЕЕ SDN. Т. 102.
140 Политические аспекты XVII Ассамблеи, 21 октября 1936 г. // АМАЕЕ SDN. Т. 102. В ходе выборов в комиссию проверки полномочий из 52 голосовавших 47 проголосовали за Литвинова и Идена, 46 - за Дельбоса, 43 - за чехословацкого и греческого делегатов, 41 - за турецкого и т. д. См.: XVII сессия Ассамблеи, сентябрь 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special № 155. P. 42.
141 Записка от 30 августа 1930 г. // АМАЕЕ SDN. Т. 1807.
142 М. М. Литвинов, описание комитетов Лиги Наций, 22 октября 1934 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 14. П. 96. Д. 10.
143 Письмо М. М. Литвинова Б. Е. Штейну, 17 марта 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
144 Письмо Б. Е. Штейна М. М. Литвинову, 5 июля 1935 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 15. П. 105. Д. 8.
145 Выступление В. П. Потемкина в 6-й комиссии, 13 сентября 1935 г. // Actes de la 16е Assemblee // Journal officiel de la SDN. Suppl. special № 143. P. 14.
146 Цит. по фр. изд.: Kirilina A. L’assassinat de Kirov. Destin d’un stalinien, 1888-1934. Paris: Seuil, 1995. P. 68-69, 153.
147 Выступления в комиссии по международной борьбе с терроризмом, 30 апреля 1935 и 7 января 1936 гг. // АМАЕЕ SDN. Т. 381-382.
148 Выступление Е. В. Гиршфельда, 1 мая 1935 г. // АМАЕЕ SDN. Т. 381.
149 Дебаты в 1-й комиссии по международной борьбе с терроризмом, 18-я ординарная сессия Ассамблеи, 30 сентября 1936 г. // Journal officiel de la SDN. Suppl. special №156. P. 31-33.
197
150 Journal de Moscou. 1936. ler septembre.
151 Цит. по фр. изд: Trotsky L. CEuvres. Paris: EDI, 1985. T. 8. P. 109.
152 Встреча M. Одена и В. П. Потемкина в Париже, 10 января 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 116. Д. 13.
153 Телеграмма Р. Массильи, Женева, 23 января 1936 г. // AMAEF. SDN. Т. 428.
154 Цит. по фр. изд: Trotsky L. CEuvres. Т. 8. Р. 173.
155 Телеграмма Р. Массильи, 24 января 1936 г. // AMAEF. SDN. Т. 428.
Глава 5
ТЕНЬ КРЕМЛЯ
В июле 1936 г. отмечалось шестидесятилетие М. М. Литвинова. Юбиляр был награжден орденом Ленина и получил множество телеграмм с поздравлениями; в печати вышли статьи, написанные его близкими сотрудниками, и хвалебная биография, посвященная «борцу за мир», которому удалось осуществить «типично большевистский синтез американской деловитости с русским революционным размахом»1. Выразив благодарность за эти почести и отдав необходимую дань восхищения «великому вождю», Литвинов, тем не менее, не стал скрывать своего сдержанного отношения к происходящему: «Многие из вас знают, как не люблю я юбилеи и чествования. Юбилейные заметки в печати мне даже кажутся порой набросками некрологов»2.
М. М. Литвинов был недалек от истины. Готовились чистки, которым суждено было приблизить его собственный политический закат и установление прямого и полного контроля Кремля над дипломатией.
Катаклизм: чистки
Волны чисток, обрушившиеся на все советские ведомства в 1936-1939 гг., не обошли стороной Наркомат иностранных дел. Более того, это учреждение, которое насчитывало много сотрудников, проживших не один год за границей, и служило убежищем для ряда бывших оппозиционеров, было, казалось, заведомо обречено навлечь на себя праведный гнев инквизиторов из НКВД. Сферу внешней политики, однако, волна этого невиданного насилия затронула не в большей степени, чем другие области государственного управления3. Тем не менее именно чистки внутри дипломатического корпуса и Генштаба произвели наибольшее впечатление на современников: речь шла о самых заметных за границей людях, которые были уничтожены в момент, когда в воздухе чувствовалось приближение войны.
199
Чистки унесли по меньшей мере 34 % дипломатического персонала. Среди руководящих кадров (около ста человек) эта доля была в два раза больше: 62 % из них стали жертвами репрессий, 16 % удалось сохранить свое место, а еще 14 % избежали чисток, либо оставшись за границей, либо «вовремя» уйдя из жизни (остается еще 8 % тех, чья судьба неизвестна)4. В результате из 157 человек, занимавших руководящие посты в НКИД в 1940-1946 гг., 85 % начали свою карьеру после 1936 года5.
Чистка в НКИД проходила в два этапа. Первая, «ежовская» волна массовых арестов совпала с публичными процессами 1937-1938 гг. Так, Г. Я. Сокольников проходил по делу Г. Л. Пятакова и К. Б. Радека и был приговорен к десяти годам заключения. Н. Н. Крестинский предстал перед судом в марте 1938 г. вместе с Н. И. Бухариным и X. Г. Раковским, затем был расстрелян одновременно с наркомом внешней торговли А. П. Розенгольцем. Крупномасштабная чистка началась в наркомате в июне 1937 г., после ареста Крестинского. До конца года были арестованы дипломаты Л. М. Карахан, М. И. Розенберг, И. Л. Аренс, В. А. Антонов-Овсеенко, Э. А. Асмус, Я. X. Давтян, М. А. Карский, К. К. Юренев, Л. Я. Гайкис, Н. С. Тихменев, А. А. Бек-задян, Я. С. Подольский и С. И. Бродовский; Ф. Ф. Раскольникову удалось скрыться за рубежом. Бывшему советнику берлинского полпредства С. А. Бессонову, арестованному в октябре 1937 г., несколько месяцев спустя было суждено, по-видимому, сыграть роль провокатора на мартовском процессе. Не обошли репрессии и центральный аппарат наркомата: аресту подверглись генеральный секретарь Э. Е. Гершельман, юристы Г. Н. Лашкевич и А. В. Сабанин, заведующий восточным отделом В. М. Цукерман, руководители западных отделов А. В. Фехнер, Д. Г. Штерн и А. Ф. Нейман.
Вторая волна арестов началась в конце 1938 г. и достигла своего пика в момент отстранения М. М. Литвинова. Главной мишенью этой кампании был сам нарком, и потому чистки обрушились прежде всего на его ближайших соратников: Б. С. Стомонякова, в августе 1938 г. смещенного со своего поста, П. С. Назарова (личного секретаря Литвинова), руководителей основных отделов наркомата В. Н. Баркова, Ф. С. Вейнберга, Б. Д. Виноградова, М. А. Плоткина, Е. А. Гнедина, Е. В. Гиршфельда.
Массовые чистки сильнейшим образом сказались на аппарате НКИД и методах советской дипломатии. Кроме того, они заставляют нас задуматься о моральном и просто человеческом значении участия таких высокопоставленных работников, как М. М. Литвинов, в репрессивном процессе. Стремясь приукрасить образ СССР в глазах заграницы, нарком, безусловно, не раз искажал действительность, нисколько не заботясь о последствиях лжи. Чтобы убедиться
200
в этом, достаточно вспомнить, как он и его коллеги отрицали факт голода на Украине. Но в 1937 г. ситуация изменилась. Впервые он находился не просто в положении человека, более или менее осведомленного, но хранящего молчание или искажающего действительность: теперь он сам оказался в центре репрессий и почувствовал, что меч занесен и над ним. В его поведении угадывались признаки внутреннего раскола и страданий. Литвинов сделал несколько шагов, которые можно рассматривать как сопротивление... Тем не менее, даже зная, что в любой момент он может сам оказаться на «наковальне», нарком по-прежнему оставался на стороне «молота».
Литвинов и чистки
Позиция Литвинова отличалась крайней осторожностью и сдержанностью. Присутствуя в качестве члена ЦК на пленумах, на которых обсуждалась судьба попавших в немилость партийных руководителей, он воздерживался от выступлений и чаще всего голосовал вместе с большинством за исключение из партии и передачу дела в НКВД6. Точно так же, сотрудничая с ЦК в ходе проверок персонала, он принимал к сведению отстранение тех или иных дипломатов и в лучшем случае старался отсрочить их возвращение, ссылаясь на неблагоприятное впечатление, которое могло произвести за границей длительное отсутствие полпреда или нехватка компетентных сотрудников в полпредстве. Прежде чем направить в Испанию в качестве секретаря полпредства Гайкиса, в 1920-е гг. замеченного в симпатиях к троцкистской оппозиции, Литвинов предпочел обезопасить себя от возможных обвинений в недостатке бдительности и обратился за специальным разрешением в ЦК: «В его партийном прошлом, однако, имеется изъян, а именно в 1923 г. он голосовал за троцкистскую платформу. Это обстоятельство, которого он никогда не скрывал, до сих пор при чистках не влекло за собой никаких партийных взысканий и не мешало также его работе в НКИД и даже за границей. Ввиду нынешнего момента, не нахожу, однако, возможным проводить перевод Гайкиса на новую работу в Испанию без специальной санкции ЦК. Низшие партийные инстанции вряд ли возьмут на себя ответственность санкционировать этот перевод»7.
Обращаясь за разрешением в ЦК, М. М. Литвинов, тем не менее, давал понять, что, по его мнению, допущенная Гайкисом в прошлом политическая ошибка не является препятствием для его работы в настоящем. Подобный комментарий он сделал и в отношении М. С. Островского, возглавлявшего советское представительство в Румынии. Препровождая Сталину письмо полпреда, в котором тот спрашивал, не должен ли он как бывший троцкист отказаться от дальней
201
шей работы за рубежом, Литвинов ручался за этого дипломата и утверждал, что партия должна сохранить свое доверие к нему Он добавлял: «Я не слыхал, чтобы против него были какие-либо подозрения, и поэтому я не вижу оснований для его добровольного ухода с работы»8. Литвинов преуспел лишь наполовину: Гайкис был назначен в Испанию, но отозван оттуда в октябре 1937 г. Что касается Островского, то в феврале 1937 г. личный секретарь Сталина Поскребышев информировал наркома о решении отозвать его из Румынии. Литвинову удалось, однако, перенести возвращение этого дипломата на конец года, ссылаясь на нехватку компетентного персонала (советник полпредства К. А. Комаровский был к тому моменту уже отозван) и необходимость подготовить замену9.
Складывается впечатление, что Литвинов не раз осторожно пытался противостоять происходящему, например не разрешая некоторым из своих сотрудников приезжать в Москву. Так, он неоднократно писал Б. Е. Штейну: «Вы нужны в Риме, возвращаться запрещается»10. Тем не менее после окончания миссии в Финляндии Штейну все равно пришлось в феврале 1939 г. вернуться в Москву.
Само по себе поведение наркома, пытавшегося по мере сил защитить персонал своего наркомата и сохранить ряды советской дипломатии, не было чем-то из ряда вон выходящим. Заняв весной 1937 г. должность заместителя наркома, В. П. Потемкин также обращался с этой целью в ЦК. Так, в марте 1938 г. он просил Оргбюро ЦК пересмотреть свое решение в отношении Вейнберга, оставив того руководить 3-м западным отделом. В качестве аргумента он приводил богатый опыт этого дипломата, знание четырех иностранных языков (французского, итальянского, немецкого и английского) и обширные познания в области международной политики. Он напоминал также, что Вейнберг регулярно писал в «Правде» и журнале «Большевик», имел отличные отношения с парторганизацией наркомата и Отделом агитации и пропаганды ЦК, который даже приглашал его в качестве докладчика11. Вейнберг был одним из соратников Потемкина и «по духу и по поступкам принадлежал к той среде, которая занималась “разоблачением врагов народа”». Несмотря на свою верность сталинскому курсу и заступничество Потемкина, Вейнберг был арестован в 1939 году12.
В апреле 1939 г. Потемкин был озабочен судьбой Я. 3. Сурица: в рукописном письме он предупреждал дипломата, работавшего тогда в Париже, что в кадровой политике проводится в текущий момент «очень жесткая линия, малейшие отступления от которой не только регистрируются, но и вызывают немедленно резкую реакцию». Потемкин советовал Сурицу срочно отказаться от услуг некоего Леона, казавшегося ЦК подозрительным13. Кроме того, он рекомендовал ему
202
не приезжать в Москву, отправив вместо себя секретаря посольства П. Н. Крапивинцева14.
Тем не менее между Потемкиным и Литвиновым существовали определенные различия. Если первый ручался перед ЦК только за коммунистов с безупречным прошлым, которые a priori пользовались доверием партии, то второй нередко поддерживал сотрудников, в прошлом имевших связи с «врагами народа», и подчеркивал, что для него это не имеет большого значения. Нарком, кстати, никогда не ссылался на отзывы парторганизации наркомата о том или ином дипломате.
Несколько раз Литвинов пошел еще дальше и выразил свое непонимание и несогласие с действиями Кремля. На февральско-мартовском пленуме 1937 г., превратившемся в судилище над Бухариным и Рыковым, Литвинов и Розенгольц держались в тени. В то время как Лозовский, Буденный, Калинин и Косиор поддержали резкие обвинения Микояна в адрес Бухарина, а Гамарник позволил себе иронизировать над его голодовкой, Литвинов выступил только один раз, после речи Рыкова. При поддержке Молотова Ворошилов рассказывал об «истерике» Рыкова, представляя это в качестве доказательства его виновности. Литвинов тогда отреагировал, спросив: «Когда это было?»15
В поведении Литвинова в подобных ситуациях можно найти одну неизменную черту: он стремился, чтобы все пункты обвинения звучали правдоподобно и опирались на доказательства. Это было своего рода рефлексом дипломата, заботившегося об имидже Советского Союза за рубежом, а значит, и об убедительности обвинений. Тем не менее это являлось одновременно скрытой критикой практикуемых сталинским руководством методов.
Войдя в комиссию из 36 членов, призванную решить судьбу Бухарина и Рыкова, Литвинов примкнул к числу «умеренных», вслед за Постышевым, который во время пленума выступил против применения смертной казни. Из 20 человек, взявших слово, Ежов, Буденный, Мануильский, Косарев и Якир призывали «судить и расстрелять»; Постышев, Шкирятов, Антипов, Хрущев, Николаева, Косиор, Петровский и Литвинов предлагали «судить, но не расстреливать». Сталин выступил с нередко использовавшимся «компромиссным» решением «передать дело в НКВД»; эту идею поддержали Крупская, Варейкис, Молотов и Ворошилов16.
Реакция Литвинова на смещение всей редакции газеты «Журналь де Моску» в октябре 1937 г. также свидетельствовала о тревоге и чувстве протеста, которые вызывали у него поводы, использовавшиеся для отстранения людей от должности, а затем и их ареста: «Должен также отметить, что газета “Журнал де Моску” никакими
203
секретными данными не распоряжается и никакой секретной работы не ведет, и что, по моему глубокому убеждению, там без ущерба для интересов государства могли бы работать ныне снимаемые сотрудники, которым ставятся в вину лишь родственные связи или поездки за границу, в свое время разрешенные соответствующими органами. Если есть люди, которые на 100 % могут отвечать предъявляемым требованиям, то мы найдем для них более подходящую работу и где они более нужны, чем в редакции беспартийной газеты “Журнал де Моску”»17.
Литвинов подчеркивал здесь, насколько абсурдно ставить контакты с внешним миром в вину журналистам, работа которых напрямую зависела от них. С момента своего создания газета «Журналь де Моску» не раз подвергалась критике со стороны ЦК, который часто смотрел на нее как на иностранный печатный орган. Ни одному из редакторов газеты не удалось долго продержаться на своем посту: С. А. Раевский был арестован в октябре 1936 г., а в январе 1938 г. пришла очередь Виктора Кина, уволенного, а затем и арестованного18.
Литвинов, по рассказам дочери, также чувствовал угрозу. Его жене Айви Л оу в конце 1936 г. пришлось уехать из Москвы работать преподавателем английского в Свердловске. В качестве объяснения дипломатическому корпусу были названы обстоятельства личного характера. Вполне вероятно, однако, что отъезд был связан с ее привычкой говорить прямо и чистосердечно, которая могла оказаться опасной на дипломатических приемах в столице19. Во второй половине 1937 г. из 19 наркоматов в 13 сменилось все руководство, большинство смещенных наркомов было арестовано20. В начале 1938 г. из членов СНК, возглавляемого Молотовым, только Микоян, Литвинов и Ворошилов сохраняли свои места (в то время как Чубарю и Косиору суждено было стать, в свою очередь, жертвами чисток).
В 1938 г. Литвинов впервые не поехал отдыхать в Карлсбад. «В любом случае, - писал он жене, - я точно больше не поеду в отпуск». Ему также пришлось отозвать на родину детей, учившихся в Англии21. В декабре Сталин дважды вызывал его в необычные часы: 7-го он между половиной второго и двумя часами ночи встречался со Сталиным и Молотовым, которые после его ухода провели совещание с Берией, Андреевым и Маленковым; 15 декабря Литвинова вновь вызвали в Кремль ночью22. Тогда же Берия допросил находившуюся в тюрьме жену Бухарина на предмет связей между ее мужем и наркомом иностранных дел, а 19 декабря 1938 г. был арестован Стомоняков23. Таким образом, в конце 1938 г. Литвинов находился под сильнейшим давлением, и его отношения со Сталиным в результате претерпели глубокие изменения. По утверждению 3. С. Шейни
204
са (не следует, правда, забывать о том, что его биография М. М. Литвинова носит в значительной мере агиографический характер), нарком в тот момент даже думал о добровольном уходе24.
В самом НКИД начали плестись интриги и козни против наркома. По свидетельству многих, определенную роль в них играл Потемкин, в апреле 1937 г. назначенный заместителем Литвинова вместо арестованного Крестинского. Его карьеризм и стремление отличиться в глазах Кремля делали из него естественного соперника Литвинова. По случаю его назначения «Правда» посвятила Потемкину половину передовицы, поместив там его биографию и фотографию25. Литвинов не был удостоен этой почести в момент своего назначения наркомом в июле 1930 г. В ходе предвыборной кампании, предшествовавшей выборам в Верховный Совет (12 декабря 1937 г.), Потемкин, кандидат в депутаты от Тамбовской области, выступил с несколькими речами, в которых он представлял себя прежде всего верным сталинцем, напоминал о своем участии в Гражданской войне рядом с будущим генеральным секретарем (в 1934 г. он получил за это медаль) и изобличал Троцкого и Бухарина. Одно из его выступлений заканчивалось следующими словами: «Я был, есть и всегда буду сталинцем»26.
Инициаторами интриг против Литвинова нередко были активные партийцы из числа сотрудников НКИД, например Ф. С. Вейнберг и Г. Н. Шмидт. Последний, бывший секретарь Сокольникова и Сто-монякова, работавший теперь заместителем заведующего отделом печати, отличался дисциплинированностью и «формализмом»; он считал, что политика Литвинова отклоняется от курса, намеченного директивами партии, и информировал об этом ЦК. Против наркома выступали многие коммунисты, которых задевало его равнодушное отношение к парторганизации27. В выписках из показаний Вейнберга Е. А. Гнедин обнаружил все те упреки и инвективы, которые Потемкин имел обыкновение произносить в адрес своего начальника28.
Идет ли речь о Литвинове или Потемкине, их контроль над дипломатической машиной заметно ослаб в ходе чисток. НКВД и ЦК стали по-настоящему управлять персоналом наркомата, а просьбы и жалобы наркома, стремившегося сохранить бразды правления в своих руках, оставались практически без ответа.
Чистки и дипломатия
Первым следствием Большого террора стало установление власти НКВД над дипломатическим аппаратом в том, что касалось чисток кадров и контроля над перемещениями между СССР и зарубежными странами.
205
В июне 1937 г., с назначением начальником отдела кадров В. С. Корженко, роль НКВД в управлении персоналом увеличилась. Корженко родился в 1894 г. в семье русского железнодорожника, в августе 1915 г. был мобилизован и направлен в Киев на офицерские курсы. Он вступил в партию в марте 1917 г., находясь на румынском фронте. В годы Гражданской войны сделал карьеру в ЧК и в момент советско-польского конфликта являлся заместителем начальника специального отдела 3-й армии. Работал в Одессе, Симферополе, Чите, Ленинграде и Смоленске в аппарате ОГЛУ, а затем был переведен в Москву и направлен в НКИД29. Используя личные дела сотрудников и широко прибегая к показаниям и доносам, он преданно служил Ежову, а затем Берии, изнутри проводя чистку дипломатического аппарата30.
Одновременно в результате серии мер, принятых Политбюро и направленных на установление строгого контроля над персоналом, работающим за рубежом, НКВД и разведывательные службы Красной армии были наделены реальной властью во всем, что касалось отъезда за границу. Комиссия ЦК, ведавшая зарубежными командировками, была реорганизована в апреле 1937 г. В эту комиссию, возглавленную секретарем ЦК А. А. Андреевым, вошли также личный секретарь Сталина А. Н. Поскребышев, сотрудник НКВД Я. С. Агранов и член Генштаба Красной армии С. П. Урицкий31. Любой советский сотрудник, направляемый в зарубежную командировку, должен был предстать перед комиссией, которая давала ему указания, как следует вести себя за границей, и кандидат должен был обещать следовать этим указаниям.
Начиная с 1936 г. советское руководство прикладывало большие усилия с целью централизации выдачи виз иностранцам. Ранее этим занималось каждое полпредство в отдельности, и несмотря на то, что НКВД отчасти контролировал эту процедуру благодаря сотрудникам консульской службы, поголовно происходившим из аппарата разведки, полпред имел право вмешиваться и самостоятельно принимать решения о выдаче визы. Литвинов выразил свое несогласие с постановлением ЦК ВКП(б) от 28 февраля 1936 г. «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских, террористических и диверсионных элементов»32, которое запрещало полпредствам выдавать визы без предварительного разрешения Москвы. По мнению наркома, эта мера противоречила «международным обычаям и куртуа-зии»: «Отказ в немедленной выдаче визы иностранцу, занимающему высокое служебное положение, или дипломатам, возвращающимся к месту службы, дипкурьерам и т. п. принимается зачастую как оскорбление и не практикуется ни одной страной».
В связи с этим Литвинов настаивал на возможности делать исключения и задавался вопросом о том, почему понадобилось подни
206
мать эту тему на заседании ЦК. Телефонный разговор с Ежовым 5 марта подтвердил его надежды: эта мера на распространялась на визы для официальных лиц33.
Все более суровые ограничения, навязываемые НКВД в области приема иностранцев на территории Советского Союза и мешавшие нормальной консульской и дипломатической деятельности полпредств, вынуждали Литвинова еще не раз возвращаться к теме виз. Так, 27 апреля 1937 г. он жаловался, что резкое сокращение количества выдаваемых туристических виз наносит вред престижу СССР за рубежом34. А в начале 1939 г. нарком обращался к Сталину по поводу приема части еврейских беженцев, вынужденных покинуть гитлеровскую Германию, и напоминал, что 250 коммунистов из Чехословакии передали свои дела на рассмотрение в НКВД и теперь с нетерпением ожидают советских виз, так как их в любой момент может схватить гестапо35.
Отъезды и приезды советских и иностранных граждан ускользали, таким образом, из-под контроля НКИД, который потерял все имевшиеся у него в этой области прерогативы.
За рубежом чистки сильно повлияли на имидж Советского государства и его внешней политики. Литвинов, способный на любое лицемерие и уловки перед западными странами, старался, насколько мог, объяснить репрессии, представляя их в качестве еще одного инструмента антифашистской политики. В связи с арестом иностранных корреспондентов в ноябре 1936 г. он попросил Сталина, Молотова и Ежова настаивать не на их террористической деятельности, а на организации групп, занимавшихся шпионажем в пользу фашистов36. Заметим, что он добился от НКВД, чтобы тот отчасти пощадил находившихся в СССР французов во имя «особого характера советско-французских отношений»37.
Подготовкой обвинений, выдвигавшихся против арестованных, а также свидетельских показаний и признаний для тех, кто должен был предстать перед публичным судом, занимались сотрудники НКВД. Тем не менее, особенно в случае публичных процессов, вмешательство руководства партии играло важнейшую роль для определения политических и идеологических ориентаций обвинительной речи. Хотя главным было обвинение в террористической деятельности на службе у гестапо и троцкизма-гитлеризма (именно оно запечатлелось в сознании современников как во время московских процессов, так и в момент уничтожения командования Красной армии в июне 1937 г.), материалы пленумов ЦК - игравших роль настоящих закрытых репетиций будущих процессов - свидетельствуют о том, что Францию и Великобританию тоже в стороне не оставили.
207
Когда Сокольников, Пятаков и Радек предстали перед судом своих товарищей на декабрьском пленуме 1936 г., в обвинениях Ежова упоминался шпионаж в пользу британского правительства. По утверждениям Сталина, главной целью этой группировки было открыть двери России перед иностранными (прежде всего английскими) капиталами, причем Пятаков якобы вел прямые переговоры с британской компанией «Аркос». Компрометирующие разговоры между Каменевым и французским послом Альфаном позволяли также привлечь к делу французов, на чем настаивал Молотов. В конце концов, группа Пятакова - Радека - Сокольникова была обвинена в промышленном шпионаже на службе у крупного британского, французского и германского капитала38.
Точно так же на февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 г., на котором обсуждалось дело Бухарина - Рыкова, использовались свидетельские показания М. Г. Грольмана, представлявшие Бухарина в роли поклонника парламентаризма и буржуазной демократии; еще одним доказательством должны были послужить его беседы с Эдуардом Эррио и Жаком Садулем, в которых он якобы высказывал восхищение Лавалем39.
Почему Молотову и Жданову так важно было приплести Англию с Францией? Как объяснить ту настойчивость, с которой в декабре 1936 г. Молотов старался распространить обвинения в шпионаже на французов и посла Альфана? Что, наконец, сказать о прозвучавших в апреле 1938 г. упреках в адрес газеты «Журналь де Моску», которая якобы, видя в каждом немце и японце шпиона или агента гестапо, шла ошибочным путем и публиковала политически вредные статьи?40 С конца 1936 г. антиимпериалистическая логика стала заметно брать верх над антифашистской, хотя повсеместно еще раздавалась риторика в духе последней. В то же самое время сталинская группировка, возвращаясь к характерному для нее черно-белому видению мира, отказывалась от франко-британской политики Литвинова. Этой тенденции суждено было развиться в последующие годы.
Подобные атаки не могли, разумеется, прийтись по нраву Лондону и Парижу. В ходе третьего процесса, состоявшегося в марте 1938 г., прозвучали обвинения в адрес Интеллидженс сервис, что вызвало возмущение в британских политических кругах, в том числе среди симпатизировавших СССР лейбористов, которые осудили этот «намеренно недружественный жест». Посол Франции в Лондоне Шарль Корбен указывал, что необычное поведение советских руководителей сумело вызвать всеобщую враждебность: «Интересно отметить: когда сэр Стаффорд Криппс в своем недавнем выступлении от имени руководства лейбористов заявил, что его партия выступает за политику сотрудничества с СССР, подобную той, которая нашла
208
выражение в советско-французском пакте, его слова были немедленно опровергнуты его партией»41.
Со своей стороны, Робер Кулондр обращал внимание на выпады в адрес Франции и проявил беспокойство, когда в обвинительной речи Вышинского на третьем процессе лейтмотивом зазвучала тема капиталистического окружения и разоблачения колониальной политики Франции42.
Литвинов пытался смягчить эти отрицательные впечатления. Он требовал от Сталина и Политбюро ясной информации по поводу отзыва полпредов, так как молчание Москвы провоцировало слухи, вредившие престижу СССР43. Кроме того, он неоднократно обращал внимание Вышинского на выявленные зарубежной прессой в его обвинительных речах противоречия, которые приводили к катастрофическим последствиям на Западе. Отдельный случай вызвал особенно живую реакцию с его стороны, объяснявшуюся, среди прочего, тем, что советское руководство отнесло этот промах на счет отдела печати НКИД, тогда как Литвинов возлагал ответственность за него на некомпетентность сотрудников ТАСС. Дело в том, что известие о смертном приговоре для подсудимых на втором московском процессе распространилось среди представителей американской прессы еще до того, как соответствующее решение было оглашено судом!44
В связи с этим нарком иностранных дел обрушился на «недопустимый бюрократизм» директора ТАСС Я. Г. Долецкого, который критиковал отдел печати НКИД за недостаточно бдительную цензуру45. Литвинов, наоборот, полагал, что, облегчая работу иностранных корреспондентов, отдел способствовал их более благожелательному отношению к СССР: «Надо признать, что в общем сообщения московских иностранных корреспондентов о процессе были весьма корректны и приличны и зачастую даже перепечатывались нашей печатью. Этого не было бы, если бы Отдел Печати НКИД придирчивостью и бюрократизмом портил бы инкорам настроение, что немедленно отозвалось бы на их сообщениях»46.
Репортажи иностранных журналистов, присутствовавших на процессах, казались Литвинову гораздо более убедительными и полезными для имиджа Советского Союза, чем «сухие бюрократические реляции ТАСС», часто перепечатывавшиеся агентствами «Авас» и «Рейтер».
Так в самые страшные часы сталинизма Литвинов продолжал играть порученную ему роль «хитреца», мастерски владевшего искусством «вождения за нос буржуазного Запада»47. В то же время он не был слеп и отлично понимал, какой вред приносили чистки советской дипломатии. Если люди верили обвинительным речам Вышинского, репрессии заставляли их усомниться во всем Советском государстве, которое, казалось, разъедала гангрена предательства; в глазах
209
же тех, кто сомневался в виновности подсудимых, они надолго бросали тень на положительный образ СССР, который стремились создать советские дипломаты. Кроме того, чистки привели к дезорганизации работы полпредств.
Паралич
В ходе чисток в ведомстве Литвинова открылось большое количество вакансий. Ему пришлось придумывать объяснения по поводу отзыва и бегства дипломатов, а главное - приспосабливаться к отсутствию или нехватке заграничных контактов. Ситуация нередко граничила с абсурдом и приводила к фактическому исчезновению дипломатических отношений с рядом стран. Литвинову было особенно трудно мириться с таким положением дел, учитывая, что он всегда стремился во что бы то ни стало избежать разрыва преемственности в дипломатической деятельности. Так, в июне 1937 г. он предупреждал Сталина, что в Париже, одном из важнейших центров советской дипломатии, уже семь недель нет полпреда48.
Это явление достигло невиданных масштабов в следующие месяцы. По словам французского посла в Польше, в конце 1937 г. Советский Союз не был представлен в Варшаве. Дело в том, что после отзыва Я. X. Давтяна, а затем советника полпредства Б. Д. Виноградова функции поверенного в делах в Варшаве выполнял секретарь полпредства П. П. Листопад, не говоривший ни на одном языке кроме русского. Помимо того, он старательно избегал каких-либо контактов с внешним миром: «Он и его коллеги держатся в стороне от всего: они не поддерживают отношений ни с одной дипломатической миссией, избегают любых контактов с польскими кругами; когда же, в виде исключения, они считают себя обязанными принять участие в той или иной церемонии или заседании, они появляются там в полном составе и ни с кем не разговаривают»49. Таким образом, обычная дипломатическая деятельность была в некоторых странах парализована, и в 1939 г. руководству НКИД пришлось пойти на чрезвычайную меру и, чтобы компенсировать нехватку персонала, направить со специальными миссиями Б. Е. Штейна в Финляндию и В. П. Потемкина на Балканы и в Варшаву.
Что касается Лиги Наций, то и здесь начиная с 1937 г. чистки и все более частые запреты на выезд за границу поставили под удар все предпринятые ранее и начавшие приносить свои плоды усилия по интеграции. Литвинов не мог смириться с сокращением советской делегации, которая и ранее была крайне немногочисленной по сравнению с другими: «...я считал бы нежелательным или, во всяком случае, преждевременным укреплять впечатление, создавшееся за гра
210
ницей, о нашем отходе от Лиги наций. Это впечатление создалось в результате неучастия в заседаниях различных комиссий Лиги советских представителей, избрание которых стоило нам немало усилий. К тому же непоявление в Женеве тех или иных представителей СССР, которых привыкли в течение многих лет встречать в Женеве, вызывает неизбежные толки об их арестах, даже когда речь идет о товарищах, продолжающих работать на своих местах. Я просил бы учесть и эти соображения»50.
Литвинов всякий раз настаивал на присутствии советских делегатов на женевских заседаниях. Так, он просил разрешить А. С. Сванидзе участвовать в заседаниях финансового комитета в октябре 1937 г., а Е. В. Гиршфельду - присутствовать на конференции по терроризму51. В декабре 1937 г. он выступил против решения Политбюро исключить профессора В. М. Броннера из состава комитета по гигиене и объяснил, что тот работает в комитете в качестве международного служащего, назначенного Советом Лиги Наций, а не представителя СССР, и потому Москва не может самостоятельно принять решение о его отзыве52.
Эти усилия, однако, не увенчались успехом, и препятствия, чинимые советским руководством на пути нормальной работы советских сотрудников в Женеве, постоянно возрастали. Так, в октябре 1937 г. был вынужден перестать выполнять свои обязанности военный атташе А. С. Семенов, с 16 февраля того же года представлявший СССР в постоянной комиссии по военным, морским и авиационным вопросам53. В октябре полномочия Б. Д. Розенблюма и А. С. Сванидзе в экономическом и финансовом комитетах были продлены на три года по решению их коллег из Лиги Наций. Однако 31 октября Сванидзе сообщил о своем отказе, сославшись на то, что служебные обязанности не позволяют ему покинуть Москву. Розенблюм также перестал участвовать в заседаниях своего комитета: 6 декабря 1937 г. он уведомил Пьетро Стоппани о невозможности приехать в Женеву. Что касается профессора Броннера, то после марта 1937 г. он в Женеве больше не появлялся54.
Бегство ряда дипломатов также не могло не нанести урона престижу Советского Союза. Так, исчезновение Ф. X. Бутенко, поверенного в делах в Румынии, заставило Москву занять весьма малоубедительную позицию. В момент его исчезновения 6 февраля 1938 г. советское правительство выдвинуло версию политического убийства, совершенного якобы одной из румынской фашистских организаций. В результате СССР обратился к румынскому правительству с просьбой провести расследование55. Когда несколько дней спустя выяснилось, что Бутенко перешел границу и нашел убежище в Италии, где выступил в печати с рядом заявлений, обличающих советский ре
211
жим, СССР отказался признать эти факты, и Литвинову пришлось публично отрицать очевидное. В официальном обращении к румынскому правительству он заявил о своей уверенности в том, что перед журналистами в Риме выступал под личиной советского дипломата «какой-нибудь белогвардеец», снабженный документами Бутенко, а настоящий Федор Бутенко либо по-прежнему находится в руках своих «похитителей» в Румынии, либо уже убит ими56. За границей никто не поверил в советскую версию событий.
Ф. Ф. Раскольников, бывший дипломат в Болгарии, также отказался вернуться в Москву и 17 августа 1939 г. опубликовал в русской эмигрантской печати открытое письмо, разоблачающее Сталина и устроенную им «безумную вакханалию»57.
Рисуя в начале 1939 г. катастрофическую картину ситуации с кадрами, Литвинов в письме Сталину высказывал сомнения в отношении проводимой ЦК политики чисток, повышенной бдительности и запрета выезжать за границу: «До сих пор вакантны места полпредов в 9 столицах, а именно: в Вашингтоне, Токио, Варшаве, Бухаресте, Барселоне, Ковно, Копенгагене, Будапеште и Софии. Если не вернется в Тегеран находящийся сейчас в СССР т. Черных, то получится 10-я вакансия. Я считаю особенно неудобным и вредящим нашим отношениям отсутствие полпредов в Варшаве, Бухаресте и Токио. После наметившегося сближения с Польшей польская печать заявила о предстоящем назначении полпреда как неизбежном следствии сближения. Благодаря отсутствию полпреда в Бухаресте мы не имеем решительно никакой информации о том, что происходит в Румынии как в области внутренней, так и внешней политики. С Японией нам приходится вести все переговоры через японского посла, ибо наш поверенный в делах доступа к министру иностранных дел почти не имеет (как правило, министр редко лично принимает поверенных в делах). Не лучше обстоит дело с советниками и секретарями полпредств. Имеется свободных вакансий: советников - 9, секретарей - 22, консулов и вице-консулов - 30 и других работников полпредств (заведующих отделами печати, атташе и секретарей консульств) - 46. Некоторых полпредов мы не можем вызвать в Москву во исполнение решения ЦК, ввиду отсутствия у них работников (в Афинах у полпреда нет ни одного человека) или таких, которым можно было бы поручить хотя бы временное заведывание полпредством. Я уже не говорю о свободных вакансиях ответственных работников в центральном аппарате НКИД. Достаточно сказать, что из 8 отделов только 1 имеет утвержденного заведующего, а во главе остальных 7 находятся врио заведующих. Нет в НКИД, и в особенности в полпредствах, необходимого технического персонала. Мы с последней почтой не получили почти никаких документов из Лон
212
дона вследствие отсутствия там машинистки. Со вчерашнего дня пришлось приостановить курьерскую службу, так как 12 курьерам не разрешают выезд за границу до рассмотрения их личных дел. Такое положение создалось не только вследствие изъятия некоторого количества сотрудников НКИД органами НКВД. Дело в том, что, как правило, почти все приезжающие в Союз в отпуск или по нашему вызову заграничные работники не получают разрешения на обратный выезд. Не получают разрешения на выезд за границу также большинство работников центрального аппарата НКИД. Немалое количество работников исключено парткомом из партии в порядке бдительности. Другие отстраняются от секретной работы (“рассекречиваются”), а следовательно, теряют для НКИД всякую ценность, по распоряжению 7-го Отдела НКВД»58.
Эта ситуация не только имела трагические последствия для большинства дипломатов, но и отрицательно сказывалась на работе тех из них, кому удавалось остаться на рабочем месте. Хотя относительная пассивность советской внешней политики в период между весной 1937 и началом 1939 г. не объясняется, разумеется, одними чистками (мы вернемся к этому ниже), но репрессии в значительной мере способствовали ей, вместе с постепенным сокращением поля для маневра, имевшегося у НКИД по отношению к людям из Кремля.
Сталин и его сторонники берут дипломатию под свой контроль
Сталин готовился к возможному конфликту совершенно особым образом. Со стороны этот метод нередко казался безумием, ведь чистка значительной части хозяйственных, военных, политических и дипломатических кадров означала уничтожение всех навыков и знаний в области государственного управления, приобретенных на протяжении 1930-х гг. Но согласно внутренней логике сталинской системы компетентность ничего не стоила, если не сопровождалась абсолютной преданностью режиму и вождю. Эффективность, по мнению Сталина, основывалась на абсолютном контроле над машиной государственного управления и безупречной лояльности чиновников. Опыт войны в Испании, судя по всему, укрепил в нем это представление59. Республиканцы были неэффективны в военном плане из-за своей недисциплинированности, а главное - присутствия тех, кого Сталин считал троцкистской «пятой колонной» и кого агенты ОГПУ в Испании постарались самым радикальным образом истребить. То же самое следовало сделать в Советском Союзе: уничтожить, централизовать, сплотить.
213
Именно в связи с испанским и германским вопросами Сталин в 1936-1937 гг. начал все активнее вмешиваться в дипломатию. Тем не менее роль и влияние Литвинова сокращались постепенно. Несмотря на сильную личную неприязнь, Молотов признавал выдающиеся качества наркома иностранных дел и престиж, которым он пользовался за границей. Это вынуждало Политбюро считаться с Литвиновым60. В результате он был отправлен в отставку только в мае 1939 г., под предлогом недостаточной лояльности.
Централизация и контроль
Начиная с 14 апреля 1937 г. Политбюро официально передало вопросы внешней политики в ведение специальной комиссии: «В целях подготовки для Политбюро, а в случае особой срочности - и для разрешения - вопросов секретного характера, в том числе и вопросов внешней политики, создать при Политбюро ЦК ВКП(б) постоянную комиссию в составе т.т. Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича Л. и Ежова»61. Эта мера была частью общего процесса сверхцентрализации, выражавшегося, в частности, в том, что Политбюро все реже собиралось в полном составе62. Так, для решения срочных вопросов в области экономики также была создана специальная комиссия, в которую вошли Молотов, Сталин, Чубарь, Микоян и Каганович63.
На практике эти меры не изменили существующих порядков, так как уже в предыдущие годы решения принимались в ходе заседаний с участием Сталина, его коллег и Литвинова с его заместителями. В 1936-1939 гг. наркома иностранных дел по-прежнему примерно два раза в месяц вызывали в Кремль на встречи, которые порой представляли собой настоящие рабочие заседания, длившиеся от 2,5 до 4 часов. На этих собраниях происходил обмен мнениями, а не просто передача указаний. Они, однако, носили нерегулярный характер и зависели от присутствия Литвинова в Москве (в сентябре, например, он всегда ездил в Женеву на Ассамблею Лиги Наций) и от остроты момента. Так, в апреле 1936 г., когда необходимо было выработать политику в отношении Франции, учитывая, что пакт был ратифицирован, а немецкие солдаты вошли в Рейнскую демилитаризованную зону, Литвинов семь раз ездил в Кремль. Осенью 1936-го и в начале 1937 г. критика внешнеполитической линии Литвинова и выдвижение Кремлем новых ориентиров сопровождались многочисленными заседаниями. В декабре Литвинов провел в кабинете Сталина около девяти часов. В момент аншлюса (март 1938 г.), а затем Мюнхена (конец сентября) состоялась серия заседаний с участием наркома и пятерки советских руководителей, к которым присоединились Жданов и Микоян64.
214
Однако отношения между Кремлем и НКИД к тому времени изменились. Во-первых, Литвинов и его заместители теперь проводили меньше времени в кабинете Сталина. Это было тем более заметно, что напряженная международная обстановка, характерная для 1938 г., должна была бы, казалось, привести к обратному65. Во-вторых, в значительной мере исчезла спаянность, характерная для руководства наркомата начиная с 1934 г. До 1937 г. Литвинов очень часто появлялся в Кремле в сопровождении своих заместителей Крестинского и Стомонякова. В последующие годы стала преобладать практика индивидуального вызова каждого руководителя. Потемкина и Стомонякова теперь вызывали в Кремль по отдельности и без самого наркома. Это, несомненно, усилило соперничество между Литвиновым и Потемкиным. Последнего благожелательные по отношению к советской дипломатии французские газеты называли «главной пружиной советско-французских отношений»66, и после своего возвращения в Москву он приобрел заметное влияние. Молотов старался использовать его карьеризм для того, чтобы ослабить Литвинова. Во время Мюнхенского кризиса нарком находился в Женеве, и именно Потемкин неоднократно ездил в Кремль для обсуждения со Сталиным и Молотовым советской линии поведения в отношении Чехословакии и Польши67. После своего избрания на XVIII съезде партии кандидатом в члены ЦК Потемкин стал активно печатать статьи о внешней политике в советской прессе, прежде всего в издававшемся ЦК журнале «Большевик»68. Наконец, в апреле 1939 г. его командировка на Балканы и в Турцию осуществлялась в тесном контакте с Молотовым, без активного участия Литвинова.
Тем не менее мы не находим расхождений между этими двумя дипломатами в вопросе о выборе внешнеполитического курса и методах его проведения в жизнь. Потемкин выступал - в том числе уже после отставки Литвинова - за союз с Францией и Великобританией. Но в своем стремлении к профессиональному и социальному успеху он лучше, чем Литвинов, умел использовать язык, который в 1937-1939 гг. был необходим, чтобы следовать генеральной линии. Его выступления перед Верховным Советом были проникнуты сознательно антикапиталистическим и революционным пылом. Так, 17 декабря 1938 г. после слов о военной угрозе со стороны «Германии, поощряемой реакционной буржуазией таких стран, как Англия и Франция», Потемкин обратился к опыту Первой мировой войны, чтобы заговорить затем о грядущей революции: «В своей внешней политике Гитлер идет по старому пути германского империализма, однако он вооружен хуже, нежели Вильгельм II, и если тот кончил поражением и капитуляцией, если первая империалистическая война развязала силы социальной революции и содействовала созданию
215
великой социалистической Страны Советов, то еще сокрушительней и глубже будет удар, который будет нанесен фашистскому агрессору в случае войны, еще глубже будут социальные потрясения, вызванные войной»69.
Устанавливая вертикаль принятия решений и обособляя каждый наркомат, Сталин и Молотов начали также вызывать в Кремль полпредов, минуя руководство НКИД. А. Ф. Мерекалов, советский представитель в Германии, в 1938 г. пять раз побывал в кабинете Сталина, причем трижды - без участия Литвинова70.
Процесс установления Сталиным контроля над внешней политикой не обошел стороной ни одно учреждение. Так, уже в конце 1936 г. была налажена прямая связь между Политбюро и А. К. Сташевским, советским торгпредом в Барселоне, который в действительности играл роль политического и финансового советника испанского республиканского правительства71. В феврале 1938 г., отдавая распоряжение о регулярных приездах на родину сотрудников, работающих за рубежом, Сталин и Молотов тем самым еще больше усиливали прямой контроль над дипломатическим корпусом: «Ввиду того, что заграничные представители как по линии НКИД, так и по линии НКВТ часто жалуются на отрыв от советской действительности и в связи с этим неохотно остаются за границей на длительную работу, установить порядок, по которому полпреды, советники, первые секретари и военные атташе полпредов, консулы, торгпреды и зам-торгпреды, работающие в Европе и в ближайших странах Азии, должны через каждые 5-6 месяцев приезжать в СССР сроком на один месяц - две недели для информирования и инструктирования. Те же работники, работающие в Америке, Японии и Китае, должны приезжать через каждые 8 месяцев»72.
Эта мера вела к ослаблению роли руководства НКИД как посредника между центром и полпредами на уровне как передачи информации, так и принятия решений. Одновременно наркомы и их заместители подвергались проверкам, которые свидетельствовали о недоверии Сталина и его приближенных ко всем, кто занимал ответственные посты в государственном аппарате. Ранее они имели право самостоятельно выбирать сотрудников своих личных секретариатов. В 1937 г. ЦК было поручено контролировать выбор персонала: отныне для назначения на должность секретаря и заместителя секретаря наркома необходимо было разрешение ЦК73. Так, в конце октября Литвинову пришлось послать Маленкову, ответственному за кадры, автобиографию своего личного секретаря, а также лично поручиться за его надежность, перечислив характеристики, которые должны были гарантировать его безупречность со сталинской точки зрения: сын профессионального революционера,
216
член партии с 1932 г., нет ни выговоров, ни связей с оппозицией, ни родственников за границей74.
Противники Литвинова
В конце 1930-х гг. Молотов, Жданов и Берия, в июле 1938 г. сменивший Ежова, внесли свой вклад в дискредитацию Литвинова и его методов в глазах Сталина и его окружения75. Именно в этот период, характеризовавшийся усилением абсолютистских форм сталинской власти, входят в обычай вечера на даче Сталина и ночные заседания в Кремле. По утверждению Д. А. Волкогонова, на ужины в Кунцево Сталин приглашал Молотова, Ворошилова, Кагановича, Берию и Жданова76.
Молотов, бывший на десять лет моложе Сталина, уже давно играл роль серого кардинала, являясь правой рукой вождя, в частности в области внешней политики. В качестве председателя Совнаркома Молотов занимал в официальной иерархии более высокое положение, чем Литвинов; он присутствовал на всех кремлевских встречах Сталина с руководителями НКИД и входил во все комиссии, имевшие отношение к внешней политике. Судя по всему, Молотов не избежал короткого периода немилости: во время процесса «троцкистско-зиновьевского центра» в августе 1936 г. Сталин, по-видимому, захотел напугать его и испытать его преданность -тогда был впервые потребован смертный приговор для таких же старых большевиков, как сам Молотов. Отнюдь не случаен тот факт, что имя председателя СНК не фигурировало в обвинительной речи Вышинского среди руководителей партии, которых Зиновьев, Каменев и другие обвиняемые якобы хотели убить77. Тем не менее уже в ноябре 1936 г. Молотов вернулся на передний план советской политической арены.
Жданов, бывший на шесть лет моложе Молотова, начал свою карьеру позже. Со времен XVII съезда партии он вместе со Сталиным, Кагановичем и Кировым являлся секретарем ЦК и курировал, в частности, отдел руководящих партийных органов78. В 1935 г. стал кандидатом в члены Политбюро и был избран членом Политбюро в марте 1939 г.79 В апреле 1935 г., в бытность его секретарем Ленинградского обкома и горкома партии (где он сменил убитого Кирова), в Кремле решили, что присутствие Жданова необходимо в Москве80. С конца 1936 г. он участвовал в большинстве длительных рабочих заседаний, собиравших советских руководителей в кремлевском кабинете Сталина. Его присутствие, однако, объяснялось, по-видимому, в большей степени его ролью в организации чисток, чем участием в выработке внешнеполитического курса в период войны в Испа-
217
иi!IiMI. I Io свидетельству Молотова, он был любимцем Сталина, который «после Кирова больше всех любил Жданова»82.
В 1938-1939 гг. Жданов играл косвенную, но важную роль в области внешней политики. Прежде всего, отвечая за кадры, он тесно сотрудничал с ОГПУ-НКВД и контролировал связи между СССР и внешним миром. Кстати, в мае 1934 г. он возглавил новую комиссию ЦК, которой было поручено оценивать политическую надежность и практическую выгоду всех зарубежных командировок83. Будучи секретарем ленинградской партийной организации, Жданов особенно внимательно относился к потенциальной угрозе со стороны Прибалтики. Не случайно в июне 1940 г., во время советизации Прибалтийских стран, его направили в Эстонию84.
Кроме того, в качестве заведующего отделом культуры и пропаганды ЦК Жданов надзирал за связями между ТАСС и зарубежными агентствами печати, деятельностью «Интуриста», подготовкой антивоенных и антифашистских конгрессов, выработкой правил, регламентирующих выступления в прессе и дачу интервью советскими гражданами за рубежом, и другими вопросами85. В годы Большого террора деятельность по цензуре и контролю над печатью, в том числе находившейся в ведении Коминтерна, еще больше сосредоточилась в руках Жданова86. В апреле 1938 г., к примеру, к нему поступала информация о малейших ошибках газеты «Журналь де Моску»87. В августе 1939 г. он внимательно следил за позициями, занятыми коммунистическими партиями других стран по вопросу о советско-германском пакте88.
Берия также сделал быструю карьеру в конце 1930-х гг. В марте 1939 г. он был избран кандидатом в члены Политбюро. Возглавив НКВД в июле 1938 г., за некоторое время до официального падения Ежова, он с конца 1938 г. организовал чистку среди окружения Литвинова. В. Г. Деканозов, которого Берия поставил во главе иностранного отдела НКВД (ИНО), 4 мая 1939 г., на следующий день после отставки Литвинова, получил назначение на должность заместителя наркома иностранных дел. В 1940 г. он руководил советизацией Литвы, а затем был назначен полпредом в Берлине. Иностранный отдел НКВД, реорганизованный в начале 1939 г. в связи с очевидным приближением войны, вел, по-видимому, успешную работу по дезинформации немцев и обеспечил, в частности, качественную информацию о германско-японских переговорах, что позволило советскому руководству в 1939 г. принять ряд важных решений89. Тем не менее эта осведомительская работа была, возможно, не единственной сферой, где Берия соприкасался с областью внешней политики. Роль, которую он сыграл в переговорах, приведших к подписанию советско-германского пакта, еще предстоит прояснить90.
218
Мы встречаем этих трех персонажей во всех делах, так или иначе ставивших под сомнение деятельность М. М. Литвинова и его команды в 1937-1939 годах.
Уже в начале войны в Испании Жданов как политический деятель казался противоположностью Литвинова. Антикапиталистиче-ские и революционные речи секретаря ЦК обеспечили ему репутацию убежденного идеолога91. На VIII съезде Советов в ноябре 1936 г. он со всей резкостью обрушился на Прибалтийские страны, пригрозив «увеличить с помощью Красной армии наше маленькое окно в Европу» в случае, если правительства этих стран позволят «фашистским авантюристам» использовать свою территорию для военных действий против СССР. В официальной стенограмме съезда грубые высказывания Жданова были опущены, чтобы избежать неизбежных в подобном случае протестов со стороны Прибалтийских республик92. В 1938-1939 гг. умеренность была уже не в моде, и в разгар Большого террора Жданов в своих проникнутых ксенофобией речах неустанно клеймил шпионские группировки, угрожающие Советскому Союзу. Именно в этой связи все чаще стала звучать и публичная критика в адрес политики, проводимой НКИД.
В глазах Жданова, которому было поручено очистить Ленинград от враждебных и потенциально враждебных советскому строю элементов, иностранные консульства не могли не быть рассадниками шпионажа. К концу 1937 г. было закрыто 14 консульств, в том числе японское, германское, итальянское и польское93. Но этого, по мнению Жданова, было недостаточно. 17 января 1938 г., по предложению Берии, он был избран председателем Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР. Отдав должное Литвинову и его миролюбивой политике, Жданов выразил удивление по поводу излишней терпимости НКИД в отношении некоторых иностранных консульств, которые «выходят за рамки своих полномочий и занимаются диверсиями, направленными против нашей страны». Затем он перешел к открытой критике Франции, которая якобы терпит присутствие на свой территории «организаций, подстрекающих к террористической деятельности против СССР», и выразил в связи с этим сомнение в действительном характере советско-французского сотрудничества. Суровая критика политики, проводимой НКИД, и воинственные высказывания в адрес иностранных держав, прежде всего Франции, были официально одобрены Молотовым, который взял слово, чтобы потребовать от Наркомата иностранных дел немедленно рассмотреть этот вопрос94.
Тот факт, что Литвинов и его политика были публично осуждены, не вызывает сомнений. Как и в большинстве случаев во времена Большого террора, реакция наркома заключалась в том, чтобы принять все сказанное за чистую монету и попросить привести конкретные факты,
219
ссылаясь, в частности, на то, что Франция имела право потребовать доказательств тех обвинений, которые прозвучали в ее адрес на сессии Верховного Совета: «В связи с упреками т. Жданова по адресу французского правительства, подтвержденными Председателем Совнаркома, нам необходимо, очевидно, предъявить какие-то требования французскому правительству, для чего нам необходимо сообщить ему более или менее конкретно, какие имеются во Франции террористические организации и лица, с возможным указанием их адресов»95.
На посту председателя Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР Жданов также придерживался изоляционистских позиций. Вопреки советам Литвинова, который стремился лучше познакомить депутатов Верховного Совета с отношениями между СССР и западными странами, прежде всего США, Жданов считал нужным интересоваться только соседними государствами, границы которых могли быть пересмотрены в случае войны (особенно, если представители одного и того же народа проживали по обе стороны границы)96. Речь шла о том, чтобы привлечь к работе депутатов периферийных республик.
На первом заседании комиссии, состоявшемся в августе 1938 г., вслед за Литвиновым выступил Жданов, который наметил в качестве приоритета изучение существующих договоров с соседними странами с целью обнаружения выгодных или, напротив, дискриминационных для СССР положений. Он настаивал на необходимости обращаться к местным источникам в поисках информации о пограничных инцидентах и отношении местных властей. В качестве объектов изучения были выбраны на востоке Иран и Афганистан, а на западе - Прибалтийские страны, Польша и Румыния (на предмет отношений с УССР). Эта парламентская комиссия, не имевшая реальной власти, служила для Жданова трибуной, с которой он мог развивать свою чисто территориальную концепцию безопасности СССР и выступать от лица советских граждан и их национальных интересов.
За спиной «трибуна» Жданова стоял «кабинетный работник» Молотов, который делал все, чтобы расшатать позиции Литвинова, используя для этого, в частности, вопрос кадров.
«Антипартийная линия» Литвинова
Создавая в 1934 г. Институт по подготовке дипломатических и консульских работников, М. М. Литвинов стремился удовлетворить естественную - учитывая неизбежный уход на пенсию части сотрудников - потребность в обновлении кадров. 5 февраля 1937 г. в письме Сталину нарком отмечал сокращение количества квалифицированных кадров, пригодных для работы за рубежом97. В своем стремлении
220
подготовить компетентных дипломатов он был готов прибегнуть к самым различным способам, полностью, казалось, игнорируя идущий по нарастающей террор. Так, в феврале 1937 г., когда волна репрессий готовилась докатиться до его наркомата, он в притворно-наивном или слегка провокационном тоне предлагал отправить десяток начинающих дипломатов, только что закончивших созданный им институт, на стажировку в Лигу Наций: «Вам известно, какие затруднения испытывает НКИД в подыскании подходящих работников со знанием иностранных языков для полпредской и консульской работы. Существующие при НКИД курсы дипломатических работников дали возможность нескольким десяткам будущих работников усвоить некоторые теоретические знания по иностранным языкам. Этого, однако, мало, нужна свободная разговорная речь, которая приобретается только практикой. Эту практику нельзя получить ни в аппарате НКИД, ни даже в полпредствах, где наши люди привыкли вариться в собственном соку, вращаясь исключительно в советской среде и избегая контакта с иностранцами, за исключением самых необходимых разговоров с ними. Необходимо ставить товарищей в такие условия, дабы они вынуждены были говорить исключительно на иностранных языках, и тогда они смогут за сравнительно короткое время свободно понимать и говорить на иностранных языках. Есть возможность пропустить некоторое количество работников через Секретариат Лиги наций. Мне не трудно будет получить для них некоторые должности. Русских в Женеве почти нет, и наши работники, таким образом, вынуждены будут упражняться в иностранных языках, тем более что все делопроизводство в Лиге наций ведется на французском и английском языках. К тому же они приобретут навыки четко организованной работы. Секретариат Лиги наций считается в этом отношении образцовым»98.
Одновременно Литвинов пользовался любым случаем, чтобы выступить с критикой удушливой атмосферы, в которой приходилось работать дипломатам. Не отказываясь от своего глубокого убеждения, согласно которому дипломатический персонал должен владеть иностранными языками, Литвинов еще раз вернулся к этому вопросу 23 июля 1938 г., безуспешно пытаясь добиться выделения дополнительных средств на организацию в 1939 г. занятий иностранными языками в полпредствах99.
Нарком считал, что Институт по подготовке дипломатических и консульских работников позволил подготовить хороших сотрудников промежуточного уровня, например секретарей консульств и атташе полпредств. Что касается обучения дипломатов высокого класса, то для этого времени пока было недостаточно. Придя к такому выводу в марте 1937 г., он обратился в ЦК с просьбой выделить
221
НКИД десяток ответственных лиц, имеющих солидный опыт политической работы и владеющих как минимум одним иностранным языком100. Чтобы компенсировать острый недостаток в персонале, вызванный чистками, ЦК направил в НКИД коммунистов, которые должны были пройти ускоренную подготовку на специальных курсах и как можно скорее приступить к дипломатической работе.
Самый интенсивный период набора кадров пришелся на лето 1937 г. В июле в НКИД должны были прийти 13 новых сотрудников, и Литвинов обращался в ЦК с просьбой ускорить процедуру согласования их кандидатур101. В августе Маленков, ведавший кадровой политикой в ЦК, направил на работу в НКИД 85 коммунистов. В письме Сталину Литвинов отмечал, что только 15 из них более или менее владели каким-либо иностранным языком и ни один не мог в ближайшее время занять должность полномочного представителя102. Нарком, чьи критерии оценки основывались, как мы видим, в значительной мере на хорошем знании иностранных языков, чаще всего был недоволен предлагаемыми ему кандидатами. Из 85 человек в августе 1937 г. он отобрал 50, которые и были направлены на трехмесячные курсы; нехватка дипломатического персонала была настолько острой, что 15 из них немедленно получили назначение за границу в качестве советников или секретарей полпредства103.
В те годы карьера порой бывала очень быстрой, и секретарь полпредства мог достаточно легко оказаться на должности полномочного представителя, несмотря на то что Литвинов относился к большинству выдвиженцев скорее отрицательно. Такие дипломаты, как В. А. Плотников и П. П. Листопад, владевшие только русским, могли вскоре оказаться во главе полпредства. Но за это стремительное профессиональное восхождение, осуществляемое в «замогильной» атмосфере, надо было заплатить высокую человеческую цену. Ведь выдвиженцы оказывались на местах и в квартирах арестованных предшественников. 22 декабря 1937 г., столкнувшись с нехваткой служебного жилья, Потемкин попросил Молотова и Ежова снять печати с квартир бывших дипломатов, объявленных «врагами народа», и выселить «оставшиеся семьи арестованных» с целью «срочного размещения ряда сотрудников, в особенности тех, которые приходят к нам в порядке обновления нашего аппарата»104. Не составляет труда вообразить себе атмосферу, которая царила в дипломатическом доме на Кузнецком мосту - посреди ночных арестов, выселения жен и детей «врагов народа» и заселения новых сотрудников...
Литвинов и Потемкин старались по возможности опираться на тех, кто уже раньше работал в НКИД и по мере продвижения по службе постепенно приобретал профессиональные навыки и знания. Так, Литвинов поддержал продвижение сотрудницы-женщины (что
222
само по себе было редкостью для дипломатии того времени) - Ольги Ивановны Никитниковой, «единственного человека в дипломатическом аппарате, говорившего по-турецки»105. Точно так же он продвигал заместителя начальника отдела печати М. Г. Галковича, владевшего английским и три года проработавшего в Японии106. В 1938 г. Потемкин постарался добиться назначения на ответственные посты сотрудников, долгое время проработавших в дипломатическом аппарате: Г. И. Вайнштейна, М. А. Плоткина, Л. К. Ананова107. Их общей чертой был возраст (больше сорока), университетское образование и нерусское происхождение. Плоткин вступил в партию только в 1937 г., а Вайнштейн в 1913-1919 гг. был членом Бунда.
В период, предшествовавший приходу Молотова на пост наркома иностранных дел, нехватка кадров в НКИД была вопиющей. Литвинов упрекал ЦК в непоследовательности, которая выражалась в том, что новые дипломаты, прошедшие обучение в 1930-е гг. и готовые занять посты, чаще всего не получали разрешения на выезд за границу: «Подготовленная нами на курсах за последние годы смена также не получает возможности работать за границей. Новых подходящих работников мы за последнее время от ЦК не получаем. Набранные на курсы новые работники смогут встать на работу по окончании курсов лишь через полтора-два года. Не видно, таким образом, никаких перспектив к пополнению наших кадров, если будет продолжаться нынешний подход к разрешению выезда за границу и к допущению к секретной работе»108.
Литвинов предложил создать комиссию для решения кадровых вопросов, в которую вошел бы один из членов Политбюро, Маленков и сам нарком.
Со своей стороны, Молотов как глава СНК критиковал Литвинова за отклонение от «партийной линии» и за то, что тот отвергал кандидатуры, предлагаемые ЦК. На одном из собраний в июле 1939 г., через несколько месяцев после своего прихода в НКИД, Молотов в присутствии дипломатов подверг критике кадровую политику своего предшественника. По его словам, если прежний Наркомат иностранных дел «не был вполне большевистским», то это потому, что «товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей и проявил непартийное отношение к новым людям, перешедшим в НКИД»109.
Кадровая политика, которую стал проводить Молотов весной 1939 г., придя работать в НКИД, была совсем иной. Сознательно пойдя на разрыв с прежним дипломатическим аппаратом, новый нарком продвигал молодых кандидатов русского и по большей части простого происхождения. Именно тогда в дипломатию пришло все поколение будущих советских послов. Их подготовка осуществля
223
лась на политической основе, внутри партии. Молотов делал каждого из них ответственным за тот или иной географический сектор внутри центрального дипломатического аппарата, а затем направлял в качестве советника полпредства или полпреда в одну из стран, на которых он специализировался. А. А. Громыко, отобранный Молотовым и Маленковым, пришел в НКИД весной 1939 г. в качестве директора американского отдела и через полгода был назначен советником полпредства в Вашингтон. Он представлял собой архетип нового дипломата. Родившись в 1909 г., Громыко попал в НКИД в возрасте 30 лет. Сын рабочего, он был партийным активистом и получил техническое образование, а в 1933 г. по рекомендации белорусской компартии был направлен в Минск, а затем в Москву учиться на экономиста110. А. И. Лаврентьев также начал карьеру дипломата в мае 1939 г.; он возглавлял восточноевропейский отдел, а затем, в 1940— 1941 гг., занимал должность полпреда в Болгарии и Румынии. Схожий путь проделали также А. Е. Богомолов и П. Д. Орлов. Первый из них после работы в 1-м западном отделе был назначен советником полпредства, а затем полпредом во Франции. Второй возглавлял скандинавский отдел и впоследствии представлял СССР в Финляндии.
Эти молодые дипломаты, которых Молотов привел в НКИД весной 1939 г., когда всем им было около тридцати, прошли долгий путь в области внешней политики. В послевоенный период все они занимали высокие посты в советской дипломатии. Так, Громыко после работы полпредом в Вашингтоне и постоянным представителем СССР в ООН был назначен заместителем министра и, наконец, министром иностранных дел. В этой должности он проработал 28 лет, с 1957 по 1985 г. Богомолов занимал должность полпреда в Париже вплоть до 1950 г. Как и Лаврентьев, он стал впоследствии заместителем министра иностранных дел111.
В своих воспоминаниях Молотов неоднократно повторяет, что в дипломате лояльность («честность») важнее опыта и компетентности. Он противопоставляет Литвинова («очень такой обходительный человек, ловкий и с хорошим характером - все это красиво») таким людям, как Деканозов («работник неплохой, человек честный») и Громыко («тоже очень молодой и тоже неопытный дипломат, но честный»)112.
Официальное объяснение, переданное Сталиным советским полпредам в момент отставки М. М. Литвинова, также ставило акцент на вопросе лояльности: «Ввиду серьезного конфликта между председателем СНК т. Молотовым и наркоминделом т. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, т. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела. ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу
224
г. Литвинова и освободил его от обязанностей наркома. Наркомин-делом назначен по совместительству Председатель СНК Союза ССР г. Молотов»113.
Готовясь вести очень важные переговоры, где ставкой были безопасность и защита советских интересов, Сталин не мог поручить их человеку, которому он не полностью доверял и который, на его взгляд, был недостаточно «лоялен».
Вопрос лояльности, однако, не был связан только с проблемой отбора кадров. Он должен быть вписан в более общую эволюцию методов ведения внешней политики - эволюцию, в результате которой стиль и личность Литвинова оказались неуместными.
Примечания
1 Корнев Н. Литвинов. М., 1936. С. 21.
2 Телеграмма М. М. Литвинова И. В. Сталину, В. М. Молотову и М. И. Калинину, 17 июля 1936 г. (ответ на поздравительные телеграммы по случаю шестидесятилетия) // Корнев Н. Литвинов. С. 7.
3 Две различные интерпретации этих событий см.: Conquest R. La Grande Terreur. Les purges staliniennes des annees 1930. Paris: Stock, 1968; Getty J. A. Origins of the Great Purges. The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933-1938. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.
4 Uldricks T.J. The Impact of the Great Purges on the People’s Commissariat of Foreign Affairs // Slavic Review. 1977. June. P. 190.
5 Magerovsky E. L. The People’s Commissariat for Foreign Affairs, 1917-1946 (неопубл, дисс.). University of Columbia, 1975. Vol. 2. P. 345.
6 Рудзутак и Тухачевский были исключены из партии 24 мая, Якир и Убо-ревич - 30 мая 1937 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 615). См. также: Дело об исключении Постышева 28 февраля - 2 марта 1938 г.; Исключение Егорова, 9-11 января 1939 г. // Там же. Д. 640.
7 Письмо М. М. Литвинова Л. М. Кагановичу, 20 августа 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
8 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 5 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
9 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, И февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
10 Шейнис 3. Судьба дипломата. Штрихи к портрету Бориса Штейна // Архивы раскрывают тайны. Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1991. С. 301.
11 Письмо В. П. Потемкина А. А. Андрееву, 15 марта 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 138. Д. 3.
12 Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение: мемуарные записки // Серия «Библиотека самиздата». №8. Амстердам: Фонд Герцена, 1977. С. 217.
13 Рукописное письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 4 апреля 1939 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 4. П. 32. Д. 179.
14 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 19 апреля 1939 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 4. П. 32. Д. 179.
225
15 Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. // Вопросы истории. 1992. № 6-7. С. 27.
16 Цит. по фр. изд.: Vaksberg A. Vychinski le procureur de Staline. Les grands proces de Moscou. Paris: Albin Michel, 1991. P. 105.
17 Письмо M. M. Литвинова А. А. Андрееву, 26 октября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
18 Виктор Кин (настоящее имя - Виктор Павлович Суровикин), молодой пролетарский писатель, до назначения в «Журналь де Моску» возглавлял представительство ТАСС в Париже. Сама газета «Журналь де Моску» прекратила свое существование с уходом М. М. Литвинова.
19 Доклад французского военного атташе (январь-февраль 1937 г.) // SHAT. 7N3123; Carswell J. The Exile. A Life of Ivy Litvinov. London: Faber & Faber, 1983. P. 165-168.
20 Г. H. Каминский (Наркомздрав), А. П. Розенгольц (Наркомвнешторг), Г. Ф. Гринько (Наркомфин) и др. См.: Getty J. A., Manning R. Т. The Impact of the Great Purge on Soviet Elites // Stalinist Terror: New Perspectives. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 255.
21 Carswell J. The Exile. P. 167.
22 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 25-26.
23 См.: Larina Boukharina A. Boukharine, ma passion. Paris: Gallimard, 1990. P. 207; Соколов В. В. На посту заместителя наркома иностранных дел СССР // Новая и новейшая история. 1988. № 6. С. 150.
24 По его словам, в личных архивах М. М. Литвинова сохранилось неотправленное письмо с просьбой об отставке (Шейнис 3. М. М. Литвинов: революционер, дипломат, человек. М.: Политиздат, 1989. С. 361).
25 Правда. 1937. 5 апр.
26 Речь В. П. Потемкина, 7 декабря 1937 г. // Архив РАН. Ф. 574. Оп. 3. Д. 152.
27 Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. С. 204 и сл.
28 Там же. С. 217-218.
29 Регистрационная карточка члена партии (4 февраля 1939 г.) и автобиография (8 апреля 1937 г.) // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 147119.
30 Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. С. 107-108.
31 Протокол №47 ПБ, 7 апреля 1937г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 985. Впоследствии Я. С. Агранов и С. П. Урицкий были заменены М. П. Фриновским (начальником Главного управления пограничной и внутренней охраны НКВД СССР) и Я. К. Берзиным. В 1938 г. комиссия состояла из С. П. Урицкого, А. А. Слуцкого и Г. М. Маленкова.
32 Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД, январь 1922 г. - декабрь 1936 г. М.: Материк, 2003. С. 738.
33 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 марта 1936 г.; Письмо М. М. Литвинова Н. Н. Крестинскому, 7 марта 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
34 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину (В. М. Молотову, Н. И. Ежову), 27 апреля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
35 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину // Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. Кн. 1. М.: Международные отношения, 1992. С. 50.
36 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 15 ноября 1936 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
226
37 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 4 мая 1937 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Он. 169. П. 839.
38 Стенограмма заседания пленума ЦК, 4-7 декабря 1936 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 575.
39 Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1992. №2-3. С. 41.
40 Письмо А. А. Жданову, 26 апреля 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. /1 259.
41 Телеграмма Ш. Корбена, 8 марта 1938 г. // AMAEF. SDN. Т. 2256.
42 Телеграммы Р. Кулондра, 7 и 13 марта 1938 г. // AMAEF. SDN. Т. 2256.
43 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 15 ноября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
44 На втором московском процессе (23-30 января 1937 г.), или процессе 17-ти, 13 человек были приговорены к смертной казни (в том числе Г. Л. Пятаков и Л. П. Серебряков), 4 - к различным срокам тюремного заключения (К. Б. Радек и Г. Я. Сокольников - к 10 годам).
45 По мнению Долецкого, надо было не контролировать депеши на месте суда, а требовать от иностранных корреспондентов представлять их в отдел печати НКИД, чтобы гарантировать более серьезную проверку их содержания.
46 Письмо М. М. Литвинова В. М. Молотову, 14 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
47 Bajanov В. Avec Staline dans le Kremlin. Paris, 1930. P. 174.
48 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 7 июня 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
49 Телеграмма Л. Ноэля из Варшавы, 2 марта 1938 г. // AMAEF. SDN. Т. 2256. I». 158.
50 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 2 августа 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
51 Письма М. М. Литвинова И. В. Сталину, 20 и 23 октября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
52 Письмо М. М. Литвинова М. Ф. Болдыреву, наркому здравоохранения, II В. М. Молотову, председателю СНК, 31 декабря 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 5. Д. 49.
53 Письмо секретаря морской подкомиссии Адамса от 6 октября 1937 г. информировало Семенова о том, что, согласно действующим правилам, ему предстоит руководить деятельностью морской и авиационной подкомиссии в период с 14 октября 1937 г. по 13 февраля 1938 г. От Семенова не было получено ответа, и возглавить подкомиссию пришлось шведскому делегату. См.: SDN. 7А/ 13673/1123.
54 Krisch Н. Soviet Participation in the Non-political Work of the League of Nations, 1934-1939 (неизд.). University of Connecticut, 1976. P. 53 ff.
55 Бутенко исчез 6 февраля 1938 г., а 10 февраля в «Известиях» было опубликовано официальное коммюнике.
56 Заявление М. М. Литвинова румынскому правительству, 17 февраля 1938 г. (опубл.: Известия. 1938. 18 февр.).
57 Письмо было опубликовано на французском языке в переводе Бориса Суварина: Le Contrat social. 1965. Vol. 9. №5. P. 313.
58 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 3 января 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 10.
227
59 Khlevniuk О. The Reasons for the «Great Terror»: The Foreign-Political Aspect // Russia in the Age of Wars 1914-1945 / eds. S. Pons, A. Romano. Milan: Fondazione Feltrinelli, 2000. P. 159-170.
60 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991.
61 Протокол ПБ №48, 16 апреля 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 986.
62 В 1934-1935 гг. Политбюро собиралось немного чаще одного раза в месяц (18 заседаний в 1934-м, 16 в 1935 г.). Впоследствии заседания стали все более нерегулярными и редкими: 9 заседаний в 1936-м, 6 в 1937-м, 3 в 1938-м и 2 в 1939 г. См.: Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. документов / под ред. О. В. Хлевнюка, А. В. Квашонкина, Л. П. Кошелевой, Л. А. Роговой. М., 1995. С. 231-252.
63 Протокол ПБ №48, 16 апреля 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 986.
64 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №4. С. 16-73; №5-6. С. 4-64.
65 Литвинов провел в Кремле 40 часов в 1936 и 1937 гг. и 30 часов в 1938 г.
66 L’CEuvre. 1937. 6, 13 avril; Paris Soir. 1937. 31 mars.
67 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 18-20.
68 Личные документы В. П. Потемкина // Архив РАН. Ф. 574. Оп. 2. Д. 9; Шейнис 3. М. М. Литвинов. С. 360.
69 Доклад В. П. Потемкина о внешней политике, 17 декабря 1938 г. // Архив РАН. Ф.574. Оп.З. Д. 153.
70 В январе 1938 г. он пробыл 10 минут в присутствии Сталина, Молотова, Ежова, Кагановича, Ворошилова, Жданова и Микояна, в июне 1938 г. провел 1 час со Сталиным, Молотовым и Ежовым, а 22 ноября 1938 г. - 1 час со Сталиным и Ворошиловым. См.: Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 5, 16, 24.
71 Письма А. К. Сташевского В. М. Молотову, Л. М. Кагановичу, К. Е. Ворошилову, Г. К. Орджоникидзе и А. А. Андрееву, декабрь 1936 г. - февраль 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 263. Вальтер Кривицкий, говоря о роли Сташевского в Испании, ставил его рядом с Берзиным.
72 О зарубежных сотрудниках Наркоминдела и Наркомвнешторга, решение ПБ, 28 февраля 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 996.
73 Решение ПБ от 17 октября 1937 г., протокол № 54, 23 сентября - 25 октября 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 992.
74 Письмо М. М. Литвинова Г. М. Маленкову, 22 октября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
75 Pons S. Stalin е la guerra inevitabile, 1936-1941. Torino: Einaudi, 1995. P. 185-187; Knight A. Beria. Paris: Aubier, 1994. P. 158.
76 Volkogonov D. Staline. Triomphe et tragedie. Paris: Flammarion, 1991. P. 165.
77 Watson D. Molotov and Soviet Government, Sovnarkom 1930-1941. London: Macmillan, 1996. P. 162.
78 Протокол ПБ №8, 9 июня 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 946.
79 1 февраля 1935 г. ЦК избрал Микояна и Чубаря на должности, оставшиеся незанятыми после смерти Кирова и Куйбышева. Тогда же Жданов стал кандидатом в члены ЦК. См.: Conquest R. La Grande Terreur.
80 Протокол ПБ №24, 26 апреля 1935 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 962.
81 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №4. С. 31-73.
228
82 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 311.
83 Протокол ПБ № 7, 26 мая 1934 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. После и но как Жданов был направлен руководить партийной организацией в Ленин-। рад, комиссию возглавил Ежов.
84 Специальным представителем в Латвии был Вышинский. См.: Донгаров А. Г., Пешков Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940) // Новая и новейшая история. 1991. №1. С. 33-49.
85 Протокол ПБ №25, 13 мая 1935 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 963; Протоколы ПБ №5-7, 15 апреля, 4 мая и 9 июня 1934 г. // Там же. Д. 943, 944, 946.
86 При разделении обязанностей внутри Секретариата ЦК был подтвержден контроль Жданова над печатью и деятельностью редакций. См.: протокол ПБ №66, 26 ноября 1938г. - 4 января 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 1004.
87 Письмо о газете «Журналь де Моску», 26 апреля 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 259.
88 Письмо Г. Димитрова А. А. Жданову, 27 августа 1939 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Он. 120. Д. 7.
89 Watt D. С. How War Came. The Immediate Origins of the Second World War. London: Heinemann, 1989. P. 230.
90 Knight A. Beria. P. 158; Andrew C., Gordievsky O. Le KGB dans le monde, 1917-1990. Paris: Fayard, 1990. P. 246-247.
91 Многочисленные речи, хранящиеся в фонде А. А. Жданова в партийном архиве, подробно анализируются в кн.: Pons S. Stalin е la guerra inevitabile. 1’122-126, 185-187, 225-227 и далее.
92 Информация от НКИД, 12 марта 1937 г. // SHAT. 7N3129. 2е dossier.
93 Magerovsky Е. L. The People’s Commissariat for Foreign Affairs. Vol. 2. I’. 337-338.
94 Доклад полковника Паласса о ходе 1-й сессии Верховного Совета, 24 января 1938 г. // SHAT. 7N3123.
95 Письмо М. М. Литвинова Н. И. Ежову, 21 января 1938 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 165.
96 Речь А. А. Жданова на заседании комиссии, 26 августа 1938 г. // РГАСПИ.
Ф. 77. Оп. Зс. Д. 18.
97 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 5 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
98 Там же.
99 Письмо М. М. Литвинова В. М. Молотову, 23 июля 1938 г. // ГАРФ.
Ф. Р-5446. Оп. 22а. Д. 689.
100 Письмо М. М. Литвинова А. А. Андрееву, 29 марта 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
101 Письмо М. М. Литвинова А. А. Андрееву, И июля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
102 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 5 августа 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1; Протокол ПБ №52, 31 июля - 10 сентября 1937 г.//
РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д.990.
103 Ершов, Листопад, Беляев, Атрощенков, Ветров и др. пришли работать в НКИД в августе 1937 г. В конце сентября Ершов и Листопад были назначены советниками полпредства, соответственно в Лондоне и Варшаве, а остальные -секретарями полпредства в Австрии и Латвии. Это лишь несколько из много-
229
численных примеров подобного рода. См.: Протокол ПБ № 54, 23 сентября -25 октября 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 992.
104 К письму прилагался список арестованных «врагов народа» с указанием площади занимаемых ими квартир. См.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 20. Д. 4038.
105 О. И. Никитникова работала в 1930-е гг. редактором в турецком секторе 1-го западного отдела.
106 Письмо М. М. Литвинова А. А. Андрееву, 15 февраля 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
107 Письмо В. П. Потемкина А. А. Андрееву, 19 мая, 16 и 19 октября 1938 г.// АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 138. Д. 3.
108 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 января 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 10.
109 Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы // Открывая новые страницы. Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1989. С. 49.
110 Gromyko A. Memoires. Paris: Belfond, 1989. Р. 29 passim.
111 Дипломатический словарь / под ред. А. А. Громыко, А. Г. Ковалева, П. П. Севостьянова, С. Л. Тихвинского. М.: Наука, 1985-1987. Т. 1. С. 140, 275; Т. 2. С. 131, 316.
112 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 27, 96.
113 Телеграмма И. В. Сталина, 3 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 327.
Глава 6
В «РЕЗЕРВЕ» СОВЕТСКОЙ РОДИНЫ
В 1937-1939 гг. война, казалось, витала в воздухе. На Дальнем Востоке шли военные действия между Японией и Китаем, который опирался на материально-техническую поддержку со стороны СССР. В Европе угроза войны становилась все сильнее с каждым новым событием, укреплявшим доминирующее положение Германии (аншлюс, аннексия Судетской области). Несмотря на программу перевооружения, начатую в конце 1931 г. и значительно расширенную в 1936 г., Красная армия не была готова к войне. Более того, на ее Генштаб обрушились чистки1. Подобно остальным европейским державам, Советский Союз старался избежать войны со своим участием, пусть и ценой военного конфликта между другими странами.
Идеи коллективной безопасности, которые советские дипломаты отстаивали в недавнем прошлом, казались теперь неуместными перед лицом, с одной стороны, все более прохладного настроения западных демократий, а с другой - растущей воинственности Германии. Кроме того, сами дипломаты были теперь гораздо меньше уверены в целесообразности подобной политики. Перед нами прежде всего история деморализации команды Литвинова. В рассматриваемый период концепция коллективной безопасности не исчезла, но превратилась в первую очередь в инструмент, позволявший «подстегивать» западные страны и добиваться гарантий безопасности для пограничных с СССР регионов. Тем не менее отставка Литвинова означала очередной этап в разрыве с западным блоком -разрыве, ставшем очевидным в момент подписания советско-германского пакта 23 августа 1939 г.2 Следует ли, однако, рассматривать новые методы, принесенные Молотовым в дипломатию, исключительно в контексте разрыва преемственности? Можно ли обнаружить здесь элементы, унаследованные от эпохи Литвинова?
231
История деморализации
В рассматриваемый период Советский Союз все в большей степени оказывался отстраненным от принятия решений в области европейской политики. Речь, однако, не шла о возвращении к ситуации, характерной для конца 1920-х гг. Подобное замыкание на себе, являвшееся плодом политики западных стран, отвечало в то же время желаниям Сталина и его окружения, которые видели в изоляционизме более удобный, чем политика коллективной безопасности, инструмент, позволявший избежать войны и с позиции силы вести переговоры о вмешательстве или невмешательстве. Советский изоляционизм больше не был изоляционизмом слабого. Он опирался не только на ксенофобский антикапиталистический дискурс, расцветший в атмосфере Большого террора, но и на растущую промышленную и военную самодостаточность Советского Союза, и проявлялся в имперской концепции «периметра безопасности»3. Эта политика ложилась, однако, тяжелым грузом на плечи дипломатов.
«Нас изоляция не пугает»
К концу 1937 г. советские дипломаты в значительной мере потеряли веру в возможности Франции и тем более Великобритании. Склонность этих держав к умиротворению Гитлера и невмешательству в испанские дела не раз ставила НКИД в трудное положение перед Кремлем. Но в конце 1937 г. западная политика переговоров с агрессорами стала настолько явной, что сами дипломаты начали сомневаться в перспективности сотрудничества с Западом.
Во время поездки в Центральную Европу, состоявшейся в конце 1937 г., Ивон Дельбос не заезжал в Москву, зато провел долгую встречу с немецким министром иностранных дел фон Нейратом. По мнению Литвинова, эта поездка была частью более общего плана «европейского умиротворения», первыми жертвами которого должны были стать Австрия и Чехословакия. Он приходил к выводу, что Англия и Франция отказались от прежних позиций и явным образом перешли во враждебный Советскому Союзу внешнеполитический лагерь4. Со своей стороны, Суриц, назначенный полпредом во Францию, писал: «Везде мы наталкиваемся на одинаковую картину - почти везде наши пути с французской дипломатией расходятся. Наши непосредственные взаимоотношения также очень мало напоминают отношения между союзниками»5. Подобные оценки, звучавшие из уст дипломатов, служили аргументом в пользу изоляционизма, к которому тяготели многие советские руководители и который проявился, в частности, в директивах, направлен-232
пых Сурицу в январе 1938 г. в связи с началом сессии Совета Лиги Наций: «Решено держаться от французов подальше, не пускаться с ними ни на какие интимности и тем более не делать им никаких авансов... Франция нуждается в СССР; мы же без труда можем обойтись без французов»6.
Советские дипломаты все чаще выступали одни против всех. Это ярко проявилось в испанском вопросе. В июле 1937 г. в Лондонском комитете по невмешательству обсуждался отзыв иностранных добровольцев и признание за обоими лагерями статуса воюющих сторон7. Советский Союз категорически отказывался признавать франкистов воюющей стороной, считая республиканцев единственным законным правительством. В начале июля Литвинов предлагал выработать более гибкую линию и не держаться исключительно за принципиальные позиции. Он надеялся на изменения со стороны Франции, которая, на его взгляд, имела возможность надавить на британский МИД и «проявить некоторую активность вместо того, чтобы тащиться на буксире у Англии»8, - тем более что Майский ожидал мобилизации лейбористской и либеральной оппозиции вокруг Эттли и Ллойд-Джорджа. Эти надежды оказались тщетными, а гибкость не принесла пользы. Суриц обрушился с суровой критикой на позиции Дельбоса в этом вопросе. Советские дипломаты вновь заняли жесткую позицию и стали использовать свое право вето, чтобы систематически мешать деятельности комитета. Москва при этом продолжала - хотя и в ограниченных размерах - оказывать военную помощь республиканцам, стремясь максимально отсрочить победу Франко9.
4 августа 1937 г. сам Литвинов признал, что время уступок закончилось. В его октябрьских директивах полпредам сквозила горечь; они свидетельствовали об отрицательном отношении к британско-французской политике, «осуждаемой всеми благоразумными людьми» и совершенно не принимающей во внимание мнение СССР10. Советская делегация единственная 21 августа в Совете Лиги Наций поддержала испанское правительство, когда то заявило протест по поводу атак подводных лодок против торговых судов, направлявшихся в Испанию. По утверждению республиканцев, эти нападения были делом рук фашистской Италии. Великобритания и Франция, в тот момент тяготевшие к сближению с Муссолини, постарались увести дискуссию в сторону от вопроса об ответственности итальянцев и предложили созвать конфе-[хчщию, посвященную общей проблеме «пиратства в Средиземном море»; ее участниками должны были стать представители всех прибрежных государств, за исключением Испанской республики, а также Германия, призванная стать противовесом советскому присутствию.
10 сентября 1937 г. в Нионе состоялось открытие этой конференции11. Не заботясь о недовольстве, которое не мог не вызвать подоб
233
ный жест, 7 сентября НКИД направил министру иностранных дел Италии графу Чиано ноту протеста в связи с нападениями итальянских военных кораблей на советские торговые суда12. Целью этой ноты, составленной в решительном тоне, было вызвать гнев Италии и заставить ее вместе с Германией отказаться от участия в конференции. Советский маневр удался лишь наполовину: конференция в Ни-оне началась без итальянской и немецкой делегаций, но Москве не удалось добиться приглашения Испанской республики, несмотря на то, что та была главной жертвой «пиратства». Несмотря на увещевания Дельбоса и Идена, Литвинов выразил свое неудовольствие по этому поводу13. По завершении конференции Франция и Великобритания согласились взять на себя защиту от пиратов всех судов, кроме испанских. Это решение сразу же сказалось на ситуации в Средиземном море, и атаки со стороны подлодок прекратились. Литвинов был доволен тем, что твердая позиция Москвы принесла свои плоды. Тем не менее конференция одновременно продемонстрировала изоляцию, в которой находился Советский Союз14. Помимо многочисленных столкновений между британской и советской делегациями, речь шла о непопулярности СССР среди небольших средиземноморских государств, которые и слышать не хотели о предложении направить сюда советские корабли для патрулирования побережья15.
В октябре 1937 г., после того как в ходе голосования по вопросу о признании воюющими обеих сторон испанского конфликта голоса разделились (восемь против одного) и португальский делегат предложил не учитывать советское «против», Майский говорил об «антисоветской мобилизации» в комитете16. В ответ Литвинов напоминал ему: «Мы предпочитаем иногда оставаться в одиночестве, чем делать дурные вещи сообща с другими, и поэтому нас изоляция не пугает»17. Несмотря на то что тактика Майского вызвала всеобщую враждебность, она принесла пользу республиканцам, так как статус воюющей стороны позволил бы франкистам организовать с помощью Германии и Италии настоящую блокаду Испанской республики с моря. Даже если сам Литвинов признавал, что «для нас не было бы ничего чище и приятнее, как хлопнуть дверью в Лондонском комитете», действия советских представителей в составе Лондонского комитета считались полезными вплоть до марта 1938 года18.
В этих условиях в докладах и сообщениях сотрудников Литвинова преобладали недоверие и враждебность по отношению к Западу. Отчасти они были продиктованы искренним разочарованием и горечью, но была в них, несомненно, и доля оппортунизма. В те годы в Советском Союзе лучше было писать то, что хотели услышать Сталин и кремлевская верхушка. Предложения, сделанные советскими
234
дипломатами в момент двух важнейших кризисов: аншлюса и мюнхенского сговора - свидетельствовали о том, что они еще не полностью отказались от идеи сдержать гитлеровскую агрессию с помощью решительных коллективных действий, и одновременно о том, что в их распоряжении оставалось очень мало средств (не говоря уже об отсутствии как в Западной Европе, так и в СССР доброй воли, необходимой для успеха подобных начинаний).
Последние призывы 1938 года
12 марта 1938 г. Германия аннексировала Австрию. Во Франции вследствие отставки кабинета Шотана не было правительства. 20 февраля 1938 г. сэр Энтони Иден, последний сторонник идеи коллективной безопасности в британском правительстве, был заменен на лорда Галифакса, а британский премьер-министр Чемберлен известил Париж, что Лондон считает сопротивление аншлюсу неуместным. Тем нс менее советские дипломаты и французские коммунисты еще не теряли надежды на то, что Франция изменит свой политический курс. 12 марта Дельбос, покидавший руководство МИД, и 14 марта 11оль-Бонкур, пришедший ему на смену, сделали заявления, в которых говорилось о верности Франции своим обязательствам в отношении Чехословакии. Морис Торез - несомненно, с ведома полпредства - выступил с инициативой. Вечером 12 марта было созвано I (олитбюро ФКП, на котором обсуждалась возможность вхождения коммунистов в правительство при условии осуществления идеи, витавшей в воздухе с января: создания правительства «национального единства», в которое вошли бы представители различных политических сил, от Луи Марена до Мориса Тореза. Генеральный секретарь французской компартии, считавший, что следующей потенциальной жертвой Гитлера будет Чехословакия, рассуждал следующим образом: «Произойдет ли завтра атака - зависит от того, как отреагирует Франция. Если все и дальше будет так, как бывает с собакой, оставленной подыхать, - тогда Гитлер устроит провокацию, как он это уже сделал в Австрии. [...] Рассмотрим вещи по существу: мы в Политбюро убеждены, что подобное - пусть и самое широкое - правительство с нашим участием представляет собой возможность сохранить, а возможно, даже укрепить позиции рабочего класса, позиции демократии... действуя во имя обороны и безопасности страны... Я пойду еще дальше. Только что я упомянул два аспекта: внутренний и внешний. Так вот, в подобном объединении есть элементы, благоприятные Советскому Союзу, хорошим отношениям с Советским Союзом. Без нас - значит против нас, с большим или меньшим количеством нюансов и времени»19.
235
Этот вопрос обсуждался и в советском полпредстве в Париже. Суриц говорил о нем 11 марта с Полем Рейно, которого он считал «настоящим патриотом». Речь шла, несомненно, о том, чтобы побудить Францию к сопротивлению и помешать таким образом продвижению Гитлера на восток. Подобный план мог прийтись по вкусу Сталину, всегда стремившемуся направить нацистскую агрессию на другую цель, нежели СССР. Поль Рейно считал, однако, преждевременной идею формирования правительства «национального единства» с участием коммунистов. Суриц писал: «Сам Рейно мне говорил, что... это мыслимо в рамках нового “Шарлеруа”, в рамках “правительства Национального спасения”, для чего пока еще почва не подготовлена»20.
Наконец, 14 марта было сформировано правительство Леона Блюма - политика левых убеждений, склонного к сопротивлению Гитлеру, но не намеренного приглашать коммунистов21. 18 марта Морис Торез направил руководству Коминтерна телеграмму, в которой ратовал за участие в Народном фронте, а 20 марта из Москвы пришел ответ, что только состояние войны может стать причиной для участия коммунистов в деятельности правительства «национального спасения». Но эти шаги были сделаны слишком поздно, чтобы оказать влияние на ход событий22. Тем не менее формирование нового кабинета во Франции придало некоторую энергию Литвинову: 17 марта в заявлении прессе он предложил созвать конференцию великих держав для обсуждения дальнейших шагов. Это заявление не было, однако, подкреплено конкретными дипломатическими инициативами в направлении Франции или Великобритании23. Для Литвинова речь шла прежде всего о том, чтобы заставить Лондон взять на себя те же обязательства в отношении Чехословакии, что и СССР с Францией. В Советском Союзе была организована кампания по этому поводу. 29 марта «Известия» писали о сильном боевом духе чехов и наличии у них отличной армии в 190 тыс. человек, а «Правда» 25 марта 1938 г. напоминала, что нападение Германии на Чехословакию возможно лишь в том случае, если Гитлер будет уверен в отсутствии реакции со стороны других стран, и подчеркивала, что все зависит от позиций, которые займут Франция и Великобритания.
Мощная военная мобилизация, успешно проведенная правительством Чехословакии 20 мая 1938 г. в ответ на маневры немецких войск в Саксонии, послужила еще одним свидетельством отваги и решимости этой страны. Советский Союз, возможно, был косвенно ответственен за этот шаг. 21 апреля 1938 г. в кабинете Сталина прошло совещание, в котором приняли участие, помимо ближайших сподвижников генсека (Молотова, Кагановича, Ежова, Ворошилова
236
и Жданова), Литвинов и советский полпред в Праге Александровский, находившийся проездом в Москве. В решениях, принятых на этом совещании, признавалась необходимость сотрудничать с французами и чехами24. 5 мая глава чехословацких коммунистов К. Готвальд встречался со Сталиным и, по некоторым сведениям, получил обещание поддержки в случае нападения; он передал эту информацию правительству Бенеша. Советские дипломаты и их французские друзья извлекли из этого события необходимые уроки. Механизм франко-британской солидарности сработал: в то время как Франция рекомендовала Праге соблюдать осторожность, Англия направила предостережения Берлину. Жорж Мандель выразил удовлетворенность уроком, преподанным Германии25.
Несмотря на то что советские дипломаты приветствовали жесты, свидетельствовавшие о готовности Запада сопротивляться, сами они оставались скорее в роли наблюдателей. После аншлюса политика Кремля все больше опиралась на принцип невмешательства в европейские дела.
26 марта 1938 г. в письме Александровскому Литвинов написал слова, полные глубокого смысла: «Моя декларация является, вероятно, последним призывом к Европе о сотрудничестве, после чего мы займем, по-видимому, позицию малой заинтересованности дальнейшим развитием дел в Европе. Аншлюс уже обеспечивает Гитлеру гегемонию в Европе, независимо от дальнейшей судьбы Чехословакии»26. Мы находим здесь и «я» Литвинова, и «мы», соответствующее руководящим органам, и «призыв о сотрудничестве» со стороны дипломатов, и «малую заинтересованность» со стороны Сталина. Аншлюс изменил расстановку сил в Европе, обеспечив Германии достаточный вес, и политика предотвращения войны должна была теперь осуществляться иными методами, нежели совместное сдерживание потенциального агрессора.
Такая позиция советского руководства не изменилась и в последующие месяцы, несмотря на обещания, данные Сталиным Готвальду в начале мая. На вопросы французов о намерениях Москвы в отношении Чехословакии советские дипломаты давали неизменно уклончивые ответы. Литвинов напоминал Жоржу Бонне, в начале апреля сменившему Поль-Бонкура во главе МИД, и Роберу Кулондру, новому французскому послу в Москве, о необходимости предварительно заручиться согласием генштабов Прибалтийских стран, Польши и Румынии на проход Красной армии по их территории. 29 мая Потемкин выразил большие сомнения Москвы по поводу переговоров с Францией. 1 июня 1938 г. Сталин собрал в своем кабинете Молотова, Ворошилова, Литвинова и Майского. Выработанные директивы тяготели к осторожности и отказу от взятых ранее обяза
237
тельств; переговоры, за которые так ратовали с французской стороны Кулондр и Массильи, в конце июня были прекращены27.
После аншлюса Румыния выразила определенную готовность сблизиться с Советским Союзом, и С. С. Александровский посетил Бухарест. Москва, однако, не захотела выступать с какими-либо инициативами по обсуждению возможного прохода советских войск по румынской территории и не стала делать каких-либо шагов, чтобы создать минимальные условия для сближения28. Начиная с февраля в Бухаресте не было советского представителя, и никакого назначения не предвиделось. Кроме того, для Москвы и речи не могло идти о том, чтобы отказаться от притязаний на Бессарабию. Советское руководство было возмущено позицией французов, которые «уже не в первый раз грубо и цинично предлагают нам расплачиваться за нашу же помощь Чехословакии и Франции отказом от Бессарабии»29. В любом случае с военной точки зрения оказание советской помощи Чехословакии при посредничестве Румынии представляло большую трудность, учитывая горный ландшафт и состояние румынских дорог. Кроме того, в случае немецкой атаки фронт находился бы в Богемии и Моравии, а не в Восточной Словакии30.
В тот момент советский фактор мало что значил в расчетах как французских и английских, так и немецких политиков. Чистки и дезорганизация командования Красной армией заставили их сомневаться в военной мощи СССР. Перед встречей в Мюнхене германское руководство либо не верило в возможность советского вмешательства в чехословацкие дела, либо предполагало, что подобное вмешательство ограничится несколькими авиационными ударами и поставками оружия31. Лондон полностью проигнорировал ручательства, данные в мае Ворошиловым британскому военному атташе32. В июле 1938 г. в ряде отчетов французской разведки говорилось о развитии военного сотрудничества между Москвой и Прагой, но в Париже никто из руководителей разведывательных служб и Генштаба не рассматривал возможность советского вмешательства всерьез. Даладье был убежден, что в ближайшем будущем СССР не намерен и не способен предпринять военные операции в Европе. Чистки стали весомым аргументом в пользу такого мнения33.
Западные страны не верили в возможность советского вмешательства, а Литвинову было нелегко объяснить подобное невмешательство полпреду в Чехословакии Александровскому, покинувшему Москву в конце апреля, когда Кремль твердо обещал Готвальду поддержку. В своих письмах нарком нередко прибегал к расплывчатым формулировкам и гораздо более уклончивой риторике, чем то, что можно было услышать из уст Сталина в приватной обстановке. Так,
238
оп сообщал Александровскому, что «все же в силу нашей концепции о борьбе с агрессий [мы] готовы оказать свое содействие, но... сами напрашиваться на это содействие мы не станем, а тем более добиваться его»34.
Продиктовано ли это стремлением не допустить, чтобы в руки западных правительств попали документы, противоречащие советскому официальному дискурсу? Или советская политика в тот момент еще не была четко определена? Главной для Литвинова оставалась все же идея невмешательства. Он рекомендовал Александровскому воздерживаться от каких-либо инициатив в области переговоров между генштабами Франции, Чехословакии и Советского Союза и от протестов в случае, если бы за сохранение мира пришлось заплатить некоторыми уступками в отношении Германии. Нарком писал советскому полпреду: «Не следует Вам, однако, терять из виду, что мы отнюдь не заинтересованы в попытках разрешения судетско-немецкого вопроса насильственным путем...»35 Точно так же он рекомендовал ему крайне осторожно подойти к истолкованию речи, произнесенной им перед избирателями Ленинграда 23 июня 1938 г., чтобы не понять ее как призыв к сопротивлению36. В середине августа Литвинов представил короткое объяснение этого текста, в котором подчеркнул тот факт, что сопротивление ликвидации мирных договоров -главным образом дело западных держав, в первую очередь Англии и Франции. Он говорил о необходимости, с одной стороны, не поощрять «чехословацкую непримиримость», а с другой - «в разговорах с Бенешем... не подчеркивать, однако, слишком густо нашу незаинтересованность в европейских делах»37. Нарком просил, в частности, не выступать с публичной критикой целей миссии лорда Рансимена, который 3 августа приступил к выполнению порученной ему роли посредника между Прагой и представителями судето-немецкой партии.
В конце августа, однако, силовое решение Гитлером судетского вопроса казалось неизбежным, и английские, французские и советские дипломаты в очередной раз стремились прозондировать намерения друг друга, избегая при этом какой-либо определенности в ответах. 29 августа лорд Ванситтарт выразил Майскому свою обеспокоенность отсутствием советского официального заявления на тему Чехословакии, а Черчилль, уже ставивший этот вопрос после аншлюса, еще раз вернулся к нему 31 августа. Майский отвечал уклончиво. Литвинов, со своей стороны, задавал Александровскому вопросы о характере и масштабах помощи, которую Франция готова оказать Чехословакии. Когда 1 сентября Ж. Пайяр, французский поверенный в Москве, спросил у наркома иностранных дел, какую помощь может оказать Советский Союз, учитывая проблемы
239
с Румынией и Польшей, тот ответил ему вопросом на вопрос, напомнив, что советская поддержка зависит от участия Франции38. Позиция Москвы, представленная Литвиновым 2 сентября, была выработана накануне, в ходе совещания наркома и советских лидеров39. Ссылаясь на Лигу Наций, Москва ясно давала понять, что ее политика не выйдет за рамки международных соглашений. Учитывая многочисленные провалы Лиги в области коллективной безопасности, это значило, что СССР не собирается предпринимать каких-либо шагов40. Именно так это заявление было понято в Париже. Литвинов упомянул, тем не менее, о необходимости провести военные переговоры с целью выработки конкретных мер по организации совместной обороны Чехословакии и напомнил о своем предложении, сделанном 17 марта41. Кто-то увидел в этих словах доказательство советского желания действовать. Скорее, однако, они свидетельствуют о стремлении Советского Союза сохранить имидж антифашистской державы, соблюдающей взятые обязательства; на это указывает, в частности, реакция Потемкина на просьбу Бенеша: «Мы не можем дать иной ответ, кроме положительного»42. На следующий день Александровскому было поручено подтвердить намерение СССР оказать помощь Чехословакии в рамках взятых им на себя международных обязательств (договор о взаимопомощи и членство в Лиге Наций). Советский Союз обещал оказать военную поддержку Праге при условии соблюдения Францией своих обязательств и в случае немецкой атаки поддержать обращение чехословацкого правительства к Лиге Наций с призывом применить 16-ю и 17-ю статьи пакта43. Это выступление прозвучало в решающий момент. Советский полпред в Праге сообщил о нем по телефону Бенешу, когда чехословацкое правительство обсуждало франкобританский план урегулирования судетского вопроса44. Возможно, оно повлияло на решение чехов отвергнуть этот план. Тем не менее жест, продиктованный национальной гордостью и с энтузиазмом встреченный чехословацким общественным мнением, остался без последствий, так как уже в 17 часов 21 сентября Бенешу пришлось согласиться на выдвинутый утром того же дня ультиматум Франции и Великобритании. В тот же момент Литвинов с трибуны Лиги Наций ратовал за участие этой организации в решении проблемы и с большим теплом отзывался о чехословацком народе45. Жест, сделанный 20 сентября, и речь Литвинова позволили без особых усилий опровергнуть слухи о решении Москвы не вмешиваться в чехословацкие дела46.
Необходимо также вспомнить о перемещении войск, начавшемся 21 сентября в Киевском, Белорусском и Калининском военных округах47. Следует ли видеть в нем подготовку к возможному оказанию
240
помощи Чехословакии? Опираясь на пражские архивы, Игор Лукс отвечает на этот вопрос отрицательно. Во-первых, даже внутри самого чешского Генштаба преобладал пессимизм в оценках советских намерений. 30 сентября, в решающий момент, когда правительство Бенеша должно было принять решение о сопротивлении или капитуляции перед готовящимся в Мюнхене соглашением, генерал Гусарек, хорошо знавший русских и встречавшийся в июне 1938 г. со Сталиным и Молотовым, говорил: «Русские не будут сражаться, они не пойдут воевать вместо нас». Кроме того, судя по встречам Александровского с Бенешем в период между 21 и 30 сентября, советская сторона никогда не высказывала намерения готовиться к каким-либо конкретным действиям, совместным с чехами48. Так, 25 сентября, в условиях судорожной подготовки к войне, Бенеш спросил у советского полпреда, сколько войск могла бы перебросить по воздуху в Чехословакию Красная армия и какую техническую помощь готова оказать Москва. 27 сентября Александровский писал, что Бенеш ждет от него конкретной информации о возможной поддержке со стороны Красной армии, и признавался, что ему нечего ответить. Без ответа остался и «крик агонии» Бенеша, когда тот 30 сентября срочно пытался узнать что-либо о позиции Москвы49.
Военная подготовка со стороны СССР была направлена в первую очередь не против Германии, а против Польши. Действия Варшавы, стремившейся воспользоваться агрессивной политикой своего западного соседа, чтобы решить собственные территориальные споры с Литвой и Чехословакией, вызывали острое беспокойство Москвы.
В момент аншлюса Польша предъявила Литве ультиматум, требуя немедленно восстановить дипломатические отношения между двумя странами. Отношения были разорваны еще в 1920 г., когда Польша аннексировала Вильно (Вильнюс) и прилегающие районы. Аннексия не была признана каунасским правительством. Опасаясь польской экспансии в направлении Литвы (при молчаливой поддержке Гитлера в обмен на предоставление ему коридора), Москва направила Варшаве серьезное предупреждение, посоветовав при этом Каунасу согласиться на польский ультиматум50. Под впечатлением от твердости, продемонстрированной советской дипломатией в отношении Польши, Робер Кулондр писал: «Первое столкновение между ними может оказаться достаточно сильным, и я желаю Польше, чтобы ее миновала эта участь»51.
После 16 сентября попытки Варшавы воспользоваться Судетским кризисом, чтобы добиться от Чехословакии передачи Тешинской области, где преобладало польское население, также вызвали резкую реакцию со стороны Москвы. СССР ответил на них мерами военного характера и в ночь на 23 сентября направил предупреждение польско
241
му поверенному в делах в Москве. В случае польской атаки против Чехословакии Советский Союз был готов разорвать подписанный с Варшавой пакт о ненападении52. Не исключено, что советское руководство предусматривало военные действия против Польши, если бы чехи решили не уступать давлению. В начале октября Литвинов, кстати, удивлялся тому, что Прага без сопротивления согласилась «отдать важные экономические пункты с преобладанием чешского населения»53.
С 1938 г. Москва заимствовала польские доводы о национальных меньшинствах, чтобы, в свою очередь, напоминать о присутствии в Восточной Польше украинского и белорусского населения. К 1938 г. восходит и идея неизбежности раздела Польши, даже если вначале речь шла об ином сценарии, чем тот, который был в конце концов реализован в сентябре 1939 г. В апреле 1938 г. Потемкин в письме Сурицу предусматривал следующее развитие событий: «Германия подталкивает Польшу к конфликту с СССР. Гитлер учитывает неизбежность разгрома Польши нашими войсками. Когда мы займем некоторые области Польши, Германия сделает то же самое со своей стороны. Фактически выполняя план Германии, Польша готовит себе четвертый раздел и утрату национальной независимости. Было бы неплохо, если бы, пользуясь нашими дружественными связями с такими журналистами, как Пертинакс, Бюре, Табуи и др., вы организовали антипольскую кампанию во французской печати»54.
Эта военная подготовка могла также послужить для того, чтобы проверить решимость немцев. 23 сентября Гитлер отверг англо-французский план, открыто заявив о намерении оккупировать Судеты. В этих условиях верх могла одержать политика сопротивления. Французы и англичане больше не выступали против всеобщей мобилизации чехословацкой армии, объявленной 23-го вечером. 24 сентября Франция объявила частичную мобилизацию, и Даладье, казалось, занял решительную позицию. Именно в этот контекст следует поместить предложение, сделанное Литвиновым в Москве 23 сентября: «Хотя Гитлер так заангажировался, что ему трудно уступить, я все же думаю, что он отступил бы, если бы заранее был уверен в возможности совместного советско-франко-английского выступления против него. Теперь никакие декларации, даже совместные, или совещания не произведут на него впечатления. Нужны более убедительные доказательства. Считая, что европейская война, в которую мы будем вовлечены, не в наших интересах и что необходимо сделать все для ее предотвращения, я ставлю вопрос, не следует ли нам объявить хотя бы частичную мобилизацию и в прессе провести такую кампанию, что заставило бы Гитлера и Бека поверить в возможность боль-
242
।пой войны с нашим участием. [...] Возможно, что и Франция согласилась бы теперь одновременно с нами объявить частичную мобилизацию. Необходимо действовать быстро»55.
Теперь, когда все казалось возможным, Литвинов вновь обрел рефлексы дипломата времен коллективной безопасности и неделимого мира. Смелость Гитлера была всего лишь проекцией трусости демократического лагеря, и Литвинов делал ставку на то, что фюрер не настолько безрассуден, чтобы ввязаться в войну против всех европейских держав одновременно. Но для этого нужно, чтобы подобная война казалась вероятной. Чтобы заставить Гитлера отступить, необходимо было заставить его бояться. Однако предложение Литвинова объявить частичную мобилизацию и развернуть антигерманскую кампанию не было принято. Единственный проект, о котором Потемкин вплоть до конца сентября говорил в своих письмах Сталину, заключался в том, чтобы созвать международную конференцию на основе предложения, сделанного 17 марта56. 23-24 сентября на западных границах СССР действительно были усилены мобилизационные мероприятия, и 25-го советское полпредство информировало об этом Париж. После кризисного совещания, состоявшегося 28 сентября, во всех военных округах к западу от Урала была начата частичная мобилизация. Французский атташе в Москве полковник Паласе в тот же день передал телеграммой инструкции советского Генштаба относительно подготовки в западном регионе: «Привести в боевую готовность тридцать пехотных дивизий, а также авиационные и танковые подразделения данного региона»57. Эти шаги, однако, не получили публичной огласки и не сопровождались официальными предупреждениями, подобными тем, что прозвучали в адрес Польши. Они вписывались в логику предохранительных мер военного характера, принятых всеми странами-участницами в период между 26 и 28 сентября, когда казалось, что логика войны вот-вот возьмет верх.
Бездействие и недоверие
Мюнхенский сговор нанес сильнейший удар по доверию со стороны даже таких открытых по отношению к Западу дипломатов, как Литвинов и Майский. Ощущение, что Англия и Франция специально стремятся направить гитлеровскую агрессию на восток, усиливалось из-за недостатка информации, создававшего благодатную почву для худших предположений. В те дни дипломатический аппарат получил очень мало данных о содержании переговоров в Мюнхене и о позициях Праги и Парижа. Советские полпреды в основных европейских столицах оказались в стороне от событий, и этот про
243
бел не мог быть восполнен за счет эффективной работы разведывательных служб, которые в тот момент пребывали в состоянии полной дезорганизации58. Многие агенты и резиденты, работавшие на 4-е управление Красной армии (службу контрразведки), стали жертвами репрессий. Эти службы подверглись реорганизации и были включены в состав НКВД, внутри которого с приходом Берии в июле 1938 г. начались широкие чистки. В начале октября во время беседы с Жоржем Бонне Литвинов с удивлением узнал, что Бенеш уже с 20 сентября был готов согласиться на план, предложенный в Берхтесгадене, при условии, что тот примет форму ультиматума; в результате нарком спрашивал у Александровского, стоит ли верить этой неподтвержденной информации59. Точно так же он захотел получить объяснения относительно быстрой капитуляции Праги, 1 октября согласившейся на требование Польши передать ей Чески-Тешин. Наконец, Литвинов просил Александровского зафиксировать ход этих событий: «Я понимаю, что в вихре пражских событий Вам было не до подробного записывания их. Эти события имеют, однако, настолько важное значение, хотя бы с исторической точки зрения, что Вам следовало бы теперь, когда Вы несколько освободились от текущей работы, по памяти восстановить, по возможности в виде дневника, все то, что происходило в Чехословакии за последний месяц»60.
В этом документе, написанном по совету Литвинова в середине октября, Александровский опровергал подозрения о капитуляции чехословацкого правительства и, напротив, подчеркивал его готовность сопротивляться, упоминая даже намерение вызвать всеобщую войну. По мнению полпреда, Бенеш был готов вовлечь Советский Союз в военные действия, чтобы превратить местный конфликт между Германией и Чехословакией (который неминуемо привел бы к поражению последней) в крупномасштабную войну61. В оценке Александровского мы находим те же опасения, которые выражал Литвинов по поводу испанского правительства в июне 1937 г., когда подозревал Мадрид в желании превратить гражданскую войну в общеевропейский конфликт с участием Германии и СССР.
Наблюдая за происходящим из Франции, Суриц подчеркивал антикоммунистические позиции некоторых членов французского правительства и их ответственность за происходящее. Речь шла, в частности, о Жорже Бонне, который, опираясь на Фландена, Пьет-ри и Кайо, «конспирировал с гитлеровскими друзьями в Англии... наводнял печать лживой информацией о позиции СССР и т. д.»62 За исключением генерала Гамелена, французский Генеральный штаб придерживался пораженческих позиций и проявлял склонность к переоценке германских сил.
244
Мюнхенский сговор - «великое несчастье» для Литвинова, «теперешний Седан» для Сурица - вновь вывел на передний план идею всеобщего заговора против Советского Союза63. Из депеш полностью исчезает оптимистичная оценка возможностей сотрудничества с западными демократиями, звучавшая, пусть и менее уверенно, чем прежде, на протяжении всего 1938 г. Пребывая в плену теории заговора, Литвинов, подобно Майскому и Сурицу, оказался в этих условиях неспособным эффективно воздействовать па западные правительства64. В прошлом советская дипломатия не раз тратила значительную энергию на то, чтобы влиять (с разной степенью успеха) на западное общественное мнение и оказывать, таким образом, давление на правительства других стран. В конце 1938 г. ничего подобного не происходит. Майский и Литвинов были убеждены, что британское правительство, игравшее, с их точки зрения, ключевую роль, не изменит свою позицию: «Чемберлен - безнадежный человек. Исправиться он не может»65. Нарком видел доказательство этого в том, что даже «ночь хрустальных ножей» ни на йоту не изменила британской политики в отношении Германии. Кроме того, о чем бы ни шла речь: о проникавших в западную печать слухах об Украине или сдержанном отношении Жоржа Бонне к советско-польскому сближению -дипломаты во всем видели стремление направить гитлеровскую агрессию против СССР66. Эти взгляды были не лишены оснований, хотя антисоветские позиции западных правительств не носили того принципиального, абсолютного и мобилизующего характера, который им отныне приписывали дипломаты.
В результате руководство НКИД до конца не осознало того важнейшего поворота, который произошел в британской внешней политике после аннексии Чехословакии Гитлером в марте 1939 г. Литвинов писал сразу после этого события: «Чехословацкие события, по-видимому, встряхнули общественное мнение как Англии, так и Франции и других стран. Тем не менее, если в ближайшее время Гитлер не предпримет какой-либо новой экспансионистской акции и, может быть, даже сделает новый миролюбивый жест, Чемберлен и Даладье начнут вновь выступать в защиту мюнхенской линии. [...] Нельзя поэтому считать прочным созданное в правительственных кругах настроение в пользу сотрудничества с СССР. Чехословацкие события и ультиматум Румынии если несколько и обеспокоили Чемберлена и Даладье в качестве гарантов честных слов и клятвенных заверений Гитлера, то в то же время полностью укладываются в рамки любезной им концепции движения Германии на Восток»67.
245
Сигнал в адрес Гитлера
Подобное систематически отрицательное отношение к британской внешней политике, характерное для Литвинова, Майского и других дипломатов, заставило некоторых историков возложить на них часть ответственности за провал тройственного союза. По утверждениям этих исследователей, отрицательные оценки со стороны дипломатов подстегнули подозрительность советского руководства в отношении Лондона и сделали почти невозможной идею дальнейшего сближения с Великобританией. Недоверие со стороны Сталина, проявлением которого был советско-германский пакт, сохранялось вплоть до июня 1941 г., когда вождь отказывался верить сведениям о готовящейся атаке Гитлера, считая их британской дезинформацией. Джеффри Робертс идет еще дальше: он утверждает, что весной 1939 г. Литвинов был «мертвым грузом», а то и препятствием на пути к организации англо-франко-советского сотрудничества, и объясняет его отставку именно этим68. Факты, однако, свидетельствуют, скорее, в пользу традиционной интерпретации, согласно которой отставка Литвинова была необходимым условием для проведения переговоров с Гитлером69.
«Время работает на нас»
После Мюнхена Франция в советской внешней политике отошла на задний план. Теперь центром всех переговоров и усилий по решению сложившейся в Европе ситуации считался Лондон70. В качестве двух возможных вариантов развития событий в ближайшем будущем рассматривалась, с одной стороны, война Великобритании при поддержке Франции с Германией (что развязало бы руки Москве), а с другой - помощь Лондона и Парижа Советскому Союзу.
Понять, какой из сценариев имел больше шансов на осуществление, было в тот момент очень трудно. До середины апреля ни Литвинов, ни Сталин не рассматривали всерьез возможность сотрудничества с Великобританией и Францией и относились к ним с большим недоверием. В то же время германский «сфинкс» казался весьма агрессивным. Москва, тем не менее, пошла на ряд уступок и миролюбивых жестов в отношении Берлина, выдав гестапо сотни немцев, нашедших убежище в СССР, и заметно сократив критику в адрес нацистов в советской прессе, которая атаковала теперь главным образом демократический лагерь. В январе 1939 г., после подписания в Берлине 19 декабря 1938 г. нового торгового договора, СССР и Германия возобновили переговоры о кредитах. Советские представители настаивали на проведении этих переговоров в Москве в начале 246
февраля71. Тем не менее приезд Юлиуса Карла Шнурре, отвечавшего за экономическую политику в немецком МИД, так и не состоялся72. 11КИД знал, что этими переговорами Берлин желал показать англичанам и «столь впечатлительным французам», что страны Восточной Европы готовы самостоятельно решать свои дела с Германией73. Но и у Москвы были свои задние мысли. Так, она стремилась продемонстрировать свои экономические возможности и убедить Берлин в том, ч го для него выгоднее не вовлекать СССР в войну. Той же стратегии советские дипломаты придерживались и в отношении Италии. Это видно из разговора Штейна и Потемкина, состоявшегося после подписания торгового договора с Муссолини 7 февраля 1939 г.: дипломаты отмечали, что теперь в Риме поняли, насколько выгодным с экономической точки зрения мог быть советский нейтралитет74.
Сталин даже подумывал сделать более решительный жест в адрес Германии. 17 октября 1938 г., в постмюнхенском контексте, в Кремле обсуждался возможный разрыв советско-французского договора о взаимопомощи. В конце концов, под влиянием Литвинова такой шаг был признан необдуманным и преждевременным75.
Советское руководство предпочло сохранить весь диапазон возможностей, не принимая окончательного решения. На вопросы поверенного в делах Франции в Москве Потемкин ответил, что, с одной стороны, Советский Союз готов нормализовать отношения с Германией и закупать у нее промышленные товары, необходимые для советской военной отрасли, а с другой - советско-французский договор остается в силе76. Слова Литвинова, адресованные новому послу Франции в Москве П.-Э. Наджиару, напоминали ответ пифии: «Мы готовы и впредь к действительному сотрудничеству, если оно угодно другим, но мы можем обходиться и без него и поэтому гнаться за ним не будем»77.
В марте, в условиях немецкого вторжения в Чехословакию (15 марта), аннексии литовского порта Мемеля (22 марта) и подписания германо-румынского экономического договора (23 марта), перед советской дипломатией открылись новые возможности78. Великобритания, наконец осознавшая опасность гитлеровского экспансионизма, сделала ряд шагов, направленных на поддержку восточноевропейских стран, и продемонстрировала стремление возобновить диалог с Советским Союзом. После гитлеровской агрессии против Чехословакии Лондон высказался в пользу советской идеи созвать конференцию с участием Москвы, Лондона, Парижа, Варшавы и Бухареста и предложил выступить с коллективной нотой протеста от лица четырех держав: Франции, Великобритании, СССР и Польши. Однако ни у одного из этих предложений не было ни малейших шансов на успех, и все это знали: ни Польша, ни Румыния не могли позволить
247
себе подобного выпада против Гитлера, не заручившись твердым обещанием военной помощи в случае конфликта79. В Москву с политическими целями была направлена британская торговая делегация во главе с Р. Хадсоном, но она встретила холодный прием. И Сталин, и Литвинов, отнеслись к ней с подозрением и проявили большую сдержанность80. Нарком писал Майскому: «Из всех Ваших сообщений, однако, видно, что Хадсон не уполномочен и не намерен делать какие-либо конкретные предложения, а хочет выслушивать предложения с нашей стороны. Я думаю, что таких предложений ему сделано не будет. Мы пять лет на внешнеполитическом поле деятельности занимались тем, что делали указания и предложения об организации мира и коллективной безопасности, но державы игнорировали их и поступали наперекор им. Если Англия и Франция действительно меняют свою линию, то пусть они либо высказываются по поводу ранее делавшихся нами предложений, либо делают свои предложения. Надо инициативу предоставить им»81.
В этих условиях он рекомендовал «не строить себе никаких иллюзий насчет искренности и честности побуждений Чемберлена...» и утверждал, что «достаточно будет разъяснить нашу общую позицию» в духе сделанного Сталиным доклада на XVIII съезде ВКП(б), в котором генсек заявил, что СССР не станет «таскать каштаны из огня» для других82.
В то же время в результате все новых и новых аннексий для Москвы складывалась чрезвычайно опасная ситуация, означавшая, что СССР неизбежно окажется лицом к лицу с Германией. Поэтому советские дипломаты сделали все возможное, чтобы, не беря на себя каких-либо обязательств, заставить британское правительство твердо пообещать помощь государствам-лимитрофам. Попытки англичан добиться, чтобы Москва гарантировала поддержку своим соседям в случае немецкого нападения, потерпели неудачу. 22 марта ТАСС опроверг сообщения о том, что Советский Союз предложил свою помощь Польше и Румынии в случае агрессии83. Литвинов говорил Сурицу, что важно не «бросаться» на предложения Лондона. Когда за несколько часов до решительного жеста, которым явилось предложение Великобритании в одностороннем порядке предоставить гарантии помощи Польше, лорд Галифакс спросил у Майского, готов ли Советский Союз помочь Варшаве оружием и другими поставками в случае немецкого нападения, Майский ограничился тем, что подчеркнул «открытое нежелание самой Польши пользоваться нашей поддержкой». Он также добавил, что СССР, придерживаясь «позиции внимательного наблюдателя», не желает «навязываться кому-либо со своей помощью». 1 апреля Литвинов повторил британскому послу Уильяму Сидсу, что СССР считает себя «ничем не связан
248
ным». 3 апреля он предложил Сталину официально опровергнуть распространяющееся за границей мнение, будто в случае нападения на Польшу СССР готов будет «автоматически» снабжать ее оружием и авиацией84.
Все это не мешало советским дипломатам искусно пользоваться всеми рычагами, чтобы все сильнее втягивать Великобританию в решение восточноевропейских проблем. 29 марта Майский высказал британскому заместителю министра иностранных дел Александру Кэдогану свое скептическое отношение к обещаниям Чемберлена оказать военную помощь Польше и Румынии, напомнив о традиционном для Великобритании нежелании брать на себя обязательства на континенте. В тот же день в ответ на захват Мемеля Советский Союз, казалось, сделал шаг к тому, чтобы пообещать одностороннюю помощь Прибалтийским странам, показывая тем самым дорогу Лондону. Когда лорд Галифакс познакомил Майского с проектом заявления, в котором говорилось об обещании помощи Польше, советский полпред немедленно сказал, что речь идет о «важном шаге». Но как только заявление прозвучало официально, советские дипломаты вновь заговорили о своем «недоумении». Литвинов намеренно повел себя с британским послом чрезвычайно холодно и быстро прервал беседу85. Заявление Чемберлена, сделанное 31 марта, было сочтено в Москве недостаточным. Великобритании, которую Москва по-прежнему подозревала в антисоветизме, следовало уточнить, о каком агрессоре идет речь, иначе существовал риск, что вступление Красной армии на территорию Польши приведет к англо-советскому конфликту86. Кроме того, Лондон должен был сделать аналогичный жест в адрес Румынии; в противном случае Советский Союз мог подозревать его в желании направить агрессию Гитлера в этом направлении87. Что касается Франции, то Литвинов по-прежнему считал, что она станет воевать только в случае прямой атаки или нападения на Бельгию или Швейцарию и будет готова пожертвовать другими странами, включая Польшу и Румынию88. Москва рекомендовала полпредам в Лондоне и Париже «занять более сдержанную позицию» и не создавать впечатления, будто СССР хочет чего-то добиться89.
Односторонние гарантии помощи, предоставленные Великобританией Польше 31 марта, а Румынии - 13 апреля, в корне изменили позицию Советского Союза, который теперь чувствовал себя гораздо менее уязвимым. Советские дипломаты осознали это. 4 апреля Литвинов писал советскому полпреду в Берлине А. Ф. Мерекалову: «Мы отлично знаем, что задержать и приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят. Мы относимся поэтому совер
249
шенно спокойно к шуму, поднятому вокруг так называемого изменения английской политики». 12 апреля Мерекалов отвечал ему, что хорошо понимает сдержанную позицию, занятую СССР, так как «время работает на нас»90.
Литвинов - сторонник тройственного союза
После 13 апреля Литвинов понял, что Великобритания готова воевать с Гитлером. Он сделал из этого однозначно положительные выводы. Решение, к которому Литвинов всегда тяготел, - сотрудничество с Францией и Англией - теперь, после нескольких месяцев паузы, вновь казалось возможным. Нарком мог надеяться добиться на основе взаимных обязательств франко-британского вмешательства в случае немецкой агрессии против Польши, Румынии и Прибалтики, а также помощи в случае атаки против СССР. Устами Майского Москва заявила о своей готовности участвовать в оказании помощи Румынии, судьба которой была ей небезразлична. Однако о том, чтобы взять на себя односторонние обязательства, речи не шло, тем более что и сами страны, находившиеся под угрозой, этого не хотели91.
15 апреля, готовя ответ на предложения, сделанные Великобританией (просьба предоставить советские односторонние гарантии Польше и Румынии) и Францией (предложение расширить советско-французский пакт о взаимопомощи), Литвинов направил Сталину проект тройственного союза; два дня спустя он с некоторыми изменениями был передан британскому послу в Москве. Все заставляет думать, что речь шла прежде всего о личной инициативе наркома. Посылая свой проект Сталину, он говорил, что не знает, желает ли советское руководство по-прежнему сотрудничать с западными демократиями, и задавался вопросом о том, какой смысл имеет отзывать Майского (решение об этом было уже принято). Мы видим здесь человека, работающего в одиночку, в стороне от других. Если в первые дни апреля он четыре раза был у Сталина, то начиная с поворотного момента, которым стало 13 апреля, нарком ни разу не получал вызова в Кремль92. В остальном тон и ориентация письма несли на себе печать литвиновского стиля:
«Если мы хотим от них чего-либо добиться, мы также должны понемногу раскрывать и свои желания. Не приходится ожидать, чтобы другая сторона предлагала нам как раз то, чего мы хотим. Необходимо, наконец, вести пропаганду за наши собственные желания, разъясняя их общественному мнению. Если мы хотим вообще сотрудничать с Англией и Францией, то минимумом наших желаний я считал бы следующее:
250
1. Взаимное обязательство о помощи между Англией, Францией и Советским Союзом в случае агрессии против одного из этих государств в результате помощи, оказываемой этим государством какому-либо европейскому соседу СССР (от английского предложения этот пункт отличается заменой односторонней декларации двусторонним пактом, а от французского - включением Прибалтики и Финляндии в число возможных жертв агрессии).
2. Англия, Франция и СССР обязуются друг перед другом оказать помощь европейским соседям СССР
3. Представители трех государств приступают немедленно к обсуждению и установлению размеров и форм помощи.
4. СССР, Англия и Франция обязуются не принимать решений и не заключать соглашений с другими государствами по вопросам, касающимся востока Европы, без общего согласия трех государств. Равным образом они обязуются не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга».
Готовясь к сложным и срочным переговорам, он просил оставить Майского в Лондоне, считая невозможным ограничиваться встречами с британскими представителями в Москве и напоминая, что в лондонском полпредстве нет больше никого, кому можно было бы доверить ведение серьезных дипломатических переговоров93.
Литвинов предлагал - в рамках чрезвычайно амбициозного проекта - заменить односторонние гарантии взаимными обязательствами, из которых Советский Союз мог бы извлечь для себя большую пользу. 17 апреля Сталин и Молотов внесли в проект некоторые изменения. Они свидетельствовали о том, что при оценке британской политики, а также польских и румынских позиций, в Кремле оставалась в силе «презумпция» антисоветизма. Чемберлен должен был сначала уточнить, что предоставляемые Польше гарантии действуют только в случае немецкой агрессии, ибо, как объяснял Литвинов Сурицу: «Хотя мы, конечно, нападать на Польшу не собираемся, но считали бы существование такого обязательства Англии несовместимым с теми отношениями, которые мы желаем теперь установить с Англией»94. Москва настаивала также на отмене польско-румынского пакта или на публичной декларации, в которой эти два государства уточнили бы, что речь идет о любой агрессии, в том числе германской. Наконец, в отличие от Литвинова, заботившегося главным образом о северном направлении, Молотов проявлял большой интерес к южному региону, в первую очередь к проливам. Он хотел полноценного участия Турции, и в момент выработки окончательного проекта договора о тройственном союзе именно он, исправив первый, достаточно расплывчатый вариант, предложенный Литвиновым (Турции в нем предлагалось присоединиться к соглашению),
251
сделал этот вопрос приоритетным: «Признать необходимым для Англии, Франции и СССР вступить совместно в переговоры с Турцией об особом соглашении о взаимной помощи»95. 15 апреля Молотов, кстати, дал толчок началу переговоров, попросив советского поверенного в делах в Анкаре передать президенту Турецкой республики предложение провести двухстороннюю консультацию, чтобы обсудить меры на случай агрессии на Балканах или Черном море96. В качестве места проведения совещания были предложены Тбилиси или Батуми. В конце концов, Потемкина отправили с миссией в Анкару, как того просила турецкая сторона. Он покинул Москву 22 апреля и через Бухарест и Софию 28 апреля прибыл в турецкую столицу.
Советский проект тройственного союза, состоявший из восьми неразрывно связанных друг с другом пунктов, вызвал самые противоречивые реакции. Потемкин предсказывал это в личном письме Сурицу: «Посмотрим, каков будет результат нашей новой акции. Она ставит некоторые вопросы, которые не так легко разрешить с такими партнерами, как Бонне, Чемберлен, Бек и Гафенку»97.
Встречное предложение, выдвинутое Жоржем Бонне 28 апреля, могло показаться Литвинову неудачной шуткой. Дело в том, что оно не предусматривало предоставления англо-французской помощи Советскому Союзу в случае, если тот первым вступит в войну с Германией. Литвинов считал, тем не менее, что прежде, чем отвечать французам, необходимо дождаться реакции англичан, а также результатов переговоров Потемкина с Бухарестом и выступления Гитлера, которое, по мнению наркома, должно было усилить советские позиции98. Гитлер действительно обрушился на Версальскую систему и предупредил, что мюнхенское соглашение не позволило решить все вопросы, связанные с ревизией европейских границ. При этом он почти не упомянул Советский Союз, что Литвинов с удовлетворением подчеркнул на следующий день в беседе с польским послом.
Теперь, после того как Запад дал гарантии восточноевропейским государствам, Великобритания и Франция выступали в роли главных противников Германии. Статс-секретарь Министерства иностранных дел Э. фон Вайцзеккер и А. Ф. Мерекалов воспользовались встречей, состоявшейся 17 апреля, чтобы затронуть общий вопрос о советско-германских отношениях99. Вайцзеккер отметил, что Советский Союз, кажется, меньше беспокоится насчет будущего, чем Англия, и что советская пресса ведет себя более корректно. На вопрос Мерекалова о дальнейших перспективах отношений между двумя странами статс-секретарь ответил, что, несмотря на противоречия идеологического характера, Германия стремится развивать экономические связи с СССР100. Литвинов полагал необходимым использовать все это в качестве инструмента давления на Велико-
252
Британию и Францию, чтобы заставить их заключить с СССР выгодное соглашение о взаимопомощи. 3 мая нарком предложил Сталину играть в открытую. Для этого следовало в первую очередь «возможно скорее рассеять англо-французские иллюзии насчет приемлемости для нас прежних предложений», а затем добиться «равномерной защиты восточного фронта», согласившись в обмен «на включение в число совместно гарантируемых стран также Голландии, Бельгии и Швейцарии»101.
Литвинов был, кроме того, недоволен турецкой политикой Молотова, который начиная с 15 апреля лично занимался этим вопросом. 3 мая нарком писал об этом Сталину, не скрывая своего неудовольствия и критикуя то, как велись эти переговоры. По его мнению, делу был дан совершенно неправильный ход и потому следовало как можно скорее передать Потемкину новые директивы, «ибо положение для него создается там не очень удобное». Нарком не видел смысла в заключении соглашения о взаимопомощи с Турцией102. Молотов, в тот же день сменивший его во главе НКИД, напротив, отправил Потемкину полную оптимизма телеграмму, в которой подчеркивал пользу переговоров с Анкарой. Он предполагал таким образом получить определенные гарантии, а возможно, благодаря посредничеству турок добиться и присоединения к договору болгар, в обмен на обещание Румынии «переуступить» им Южную Добруджу103.
Именно в этой ситуации Литвинов был отправлен в отставку.
Признаки поворота
Отстранение Литвинова повлекло за собой важные последствия за границей и с самого начала нередко рассматривалось как свидетельство поворота в советской внешней политике. Так, лорд Галифакс спрашивал у вернувшегося в Лондон Майского, остаются ли в силе предложения 17 апреля, учитывая уход Литвинова. Р. Кулондр, французский посол в Берлине, осведомлялся у советского полпреда о причинах отставки и выражал свою озабоченность будущим. Германия восприняла новость с удовлетворением, увидев в ней свидетельство отказа Советского Союза от политики коллективной безопасности104.
Были ли они правы? Гипотеза, согласно которой эта отставка была жестом в адрес Берлина, кажется самой убедительной. Отстраняя Литвинова, превратившегося на Западе в символ и олицетворение политики коллективной безопасности, Сталин восстанавливал в своей внешней политике равновесие между Германией и западными демократиями. С конца марта Советский Союз стремился упро
253
чить свой статус арбитра, чтобы получать таким образом предложения с разных сторон.
5 мая советский представитель в Берлине А. Ф. Мерекалов был отозван, и поверенным в делах был назначен Г. А. Астахов, с весны 1937 г. занимавший должность советника полпредства. Бывший руководитель отдела печати, скорее всего являвшийся сотрудником НКВД, Астахов владел английским, французским и немецким языками и умел «обходиться с иностранными корреспондентами»105. Доклады, которые он на протяжении следующих месяцев направлял в Москву, поражают свободой тона, размахом инициатив и количеством представленных им руководству НКИД предложений. 6 мая, подробно рассказывая о реакции на отставку Литвинова в Германии, он приходил к заключению, что «пока что все это не дает, конечно, оснований для каких-либо далеко идущих выводов»106. Тем не менее Астахов отмечал изменение общего тона публикаций, отсутствие «обычного прибавления “грубой брани” к каждому сообщению об СССР» и разрешение выполнить заказы для СССР, данное немецкими властями компании «Шкода», главному военному производителю на территории протектората Богемии и Моравии. Речь шла всего о нескольких знаках, но советский поверенный в делах считал, что их нельзя оставлять без ответа: «Я думаю поэтому, что Вы не станете возражать, что я в ответ на некоторые заигрывания со стороны немцев и близких к ним лиц отвечаю, что у нас нет пока оснований доверять серьезности этого “сдвига”, хотя мы пока всегда готовы идти навстречу улучшению отношений»107.
Астахов пользовался самыми различными поводами, чтобы повторять, что Москва желает улучшения отношений с Германией, но ожидает знаков доброй воли со стороны Берлина108. С мая месяца Советский Союз планировал в среднесрочной перспективе улучшить отношения с Германией, но, боясь сделать неверный шаг, требовал от Гитлера доказательств серьезности его намерений. Немецкая политика в отношении Советского Союза действительно могла быть всего лишь временной игрой с целью сорвать переговоры о тройственном союзе между СССР, Великобританией и Францией. О подобных опасениях свидетельствует позиция, занятая Молотовым 20 мая в ходе встречи с немецким послом Ф. фон Шуленбургом: нарком с чрезвычайной твердостью отверг предложение возобновить экономические переговоры, дважды повторив, что «для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база»109.
Заявление Молотова немецкому послу указывало на стремление СССР начать переговоры с Германией, но на собственных условиях. Москва не собиралась жертвовать переговорами с западными демо
254
краткими во имя улучшения отношений с Берлином, если существовал риск, что оно окажется иллюзорным. Одновременно Кремль использовал свои контакты с Великобританией для того, чтобы оказывать давление на политику Германии. Агенты, работавшие на Москву в Лондоне, передавали в немецкое посольство документы, в которых преувеличивалась готовность Англии заключить союз с СССР. Целью этого маневра было, судя по всему, вызвать опасения у немцев и таким образом заставить их сделать серьезные предложения110.
Отказ Японии участвовать в «Стальном пакте», германо-итальянском договоре о военном союзе, подписанном 22 мая, укрепил в советском руководстве ощущение собственной силы и убедил его в возможности играть одновременно на нескольких площадках. Более того, настойчивость, с какой германские дипломаты пытались убедить Японию присоединиться к антизападному лагерю, была для Москвы обнадеживающим знаком, так как свидетельствовала о намерении Гитлера расквитаться сначала с западными демократиями. Наконец, отсутствие военного союза между Германией и Японией делало маловероятной атаку против СССР111.
Тот факт, что начиная с апреля Москва изучала возможности для движения в германском направлении, сомнений не вызывает. Литвинов же склонял чашу весов исключительно в сторону западных демократий. Много лет спустя В. А. Соколин писал: «Литвинов не согласился бы, если бы было сочтено разумным ему это предложить, руководить поворотом на 180°, совершенным в августе 1939 г., но он ни слова не сказал бы о своем отказе никому, кроме тех, кому полагалось об этом знать»112.
Эпилог: переход от старого к новому
Отставка Литвинова завершила шедший с 1937 г. процесс «маргинализации» наркома, в ходе которого он оказывался все больше в стороне от принятия решений и занимался разработкой тактических проектов, не зная общей стратегии, одобренной кремлевской верхушкой. Литвинов был последним препятствием на пути к установлению полного контроля Сталина и Молотова над дипломатией. В январе-апреле нарком держался в тени и ограничивался тем, что выполнял директивы руководства, но с 13 апреля вновь начал выступать с инициативами. Многочисленные расхождения, обозначившиеся между ним и Кремлем, свидетельствовали о том, что Сталин и его окружение больше не хотели видеть такого человека, как Литвинов, во главе Наркоминдела. Что касается внешней политики, то подписание советско-германского пакта и исключение СССР из Лиги
255
Наций после нападения на Финляндию означали крушение основных результатов политики, проводимой Литвиновым по отношению к Западу113. Кстати, финский представитель не преминул напомнить на заседании Лиги Наций все прекрасные слова, которые советский нарком столько раз произносил по поводу концепции агрессии114. Тем не менее в качестве главы НКИД Литвинов оставил после себя определенное наследие.
Насаждение новых методов
Как в вопросе Финляндии, так и в переговорах с Францией и Великобританией о тройственном союзе методы Молотова были противоположностью подходам Литвинова. Возглавив НКИД, Молотов, однако, не мог сразу опереться на полностью обновленную команду и должен был использовать опыт старых работников, которые тщетно пытались продолжать действовать методами, характерными для предыдущего наркома.
Для ведения переговоров с Хельсинки Кремль прибег к услугам трех сподвижников Литвинова: полпреда в Швеции А. М. Коллонтай, Б. Е. Штейна, отозванного с поста полпреда в Италии (он хорошо знал Финляндию, так как представлял там СССР до 1934 г.), и И. М. Майского, 19 апреля направленного из Лондона с миссией в Хельсинки.
С марта 1939 г. Германия контролировала Мемель и угрожала Данцигу; в конце марта в Балтийском море прошли маневры немецкого флота. В этих условиях Москва сочла, что вход в Финский залив и Карельский перешеек имеют стратегическую важность. Советский Союз потребовал от Финляндии уступить ему пять островов в Финском заливе в обмен на лесную зону вдоль карельской границы. Москва стремилась таким образом обеспечить контроль над доступом по морю к Ленинграду, причем о компромиссе не могло идти речи: «Нам необходимы все пять островов...»115 Несмотря на немедленный отказ Хельсинки, Кремль продолжал настаивать, прибегая к скрытым угрозам и шантажу. Б. Е. Штейн и Э. Эркко, министр иностранных дел Финляндии, вели частные беседы вплоть до 3 апреля. В обмен на согласие Хельсинки Москва обещала подписать торговое соглашение между двумя странами и проголосовать за ремилитаризацию Аландских островов. (Дело в том, что финны, поддерживаемые Швецией, обратились в Лигу Наций с просьбой пересмотреть международный статус этих островов; для принятия подобного решения требовалось согласие всех членов Совета, который должен был обсуждать этот вопрос на предстоящей сессии в мае.) Содержание переговоров свидетельствовало о том, что от-
256
ныне Советский Союз занимал по отношению к своим соседям позиции великой державы, рассматривая их территорию как неотъемлемую часть своего периметра безопасности. Переговоры с Финляндией закончились полной неудачей, и Сталин об этом не забыл116. Этот провал, несомненно, способствовал дискредитации команды Литвинова. 21 апреля в Кремле прошло весьма бурное заседание с участием Майского и Литвинова, которых Сталин и Молотов обвинили в недисциплинированности и небрежности. Поводом послужила не запланированная советским руководством беседа Майского с министром иностранных дел Финляндии117. Что же касается Штейна, то он после провала миссии в Хельсинки оказался без должности.
Совет Лиги Наций собрался уже после отставки Литвинова. Молотов не поехал в Женеву, и СССР представлял там Майский. Он получил от нового наркома жесткие указания относительно ремилитаризации Аландских островов: необходимо было добиться отсрочки принятия решения по этому вопросу или голосовать против118. Убедившись в широкой поддержке финского предложения и осознавая его правомерность, Майский уже 22 мая информировал Москву о невозможности «снять с обсуждения вопрос, поставленный в законном порядке в программу сессии». Не желая голосовать против, он предлагал Молотову воздержаться. Такое компромиссное решение вполне соответствовало дипломатическому стилю Литвинова. По мнению Майского, использование права вето было чревато для СССР многочисленными отрицательными последствиями: Москва рисковала оказаться в полной изоляции (Франция, Великобритания и Польша поддерживали финское предложение), а также быть обвиненной в нечестной игре (так как, согласно заявлению Холсти, Финляндия предоставила СССР все необходимые гарантии) и желании «оказать давление на малые державы». Он объяснял, что такая позиция грозила отрицательно сказаться на советском проекте тройственного союза119. Молотов, однако, отказался учесть аргументы Майского и остался при своем мнении. Он считал ответ финнов неудовлетворительным и, расценивая предоставленную ими гарантию нейтральности островов как недостаточную в случае войны в Финском заливе, требовал, чтобы Советский Союз участвовал в ремилитаризации на тех же условиях, что и Швеция. Он повторил Майскому прежние указания, напомнив: «Имейте в виду, что на вопрос об Аландских островах мы обращаем особое внимание. Используйте все свое искусство и авторитет для того, чтобы разложить англичан и французов и склонить их к решению отложить вопрос. 13 случае невозможности их убедить Вы должны голосовать против. Не может быть и речи о воздержании от голосования»120.
257
Метод Молотова принес свои результаты. СССР удалось добиться того, чтобы на майской сессии Совета Лиги Наций по шведско-финскому предложению, касающемуся Аландских островов, не было вынесено никакого решения (принятое коммюнике ограничилось тем, что обозначило позиции обеих сторон). Тем не менее такой подход не учитывал возможную реакцию на подобное поведение во Франции, Великобритании и малых державах Восточной Европы - государствах, которые, как предполагалось, должны были стать союзниками Советского Союза.
Весной 1939 г. расхождения между Молотовым и полпредами литвиновской когорты проявились также по вопросу о тройственном союзе.
На все британские и французские предложения, последовавшие за проектом 17 апреля, Молотов давал неизменно отрицательный ответ121. Так, 8 мая он писал: «...англичане и французы требуют от нас односторонней и даровой помощи, не берясь оказывать нам эквивалентную помощь»122. 14 мая в ответе британскому послу он отказывался вести переговоры на какой-либо иной основе, нежели советский проект тройственного союза123. 31 мая Молотов в выступлении на сессии Верховного Совета СССР публично отверг поступившие 27 мая предложения под тем предлогом, что Прибалтийским странам в них посвящен отдельный протокол.
Когда Молотов запросил мнения важнейших полпредов и Потемкина, он услышал в ответ совсем иное. Отнюдь не рассматривая в качестве единственных вариантов отказ или полное одобрение советского проекта тройственного пакта, они считали возможным взять за основу обсуждения франко-британские предложения. Дальше всех в этом направлении пошел Суриц, полпред во Франции. Признавая несовершенство предложения Бонне, он видел, однако, возможность найти в нем «становой хребет» для «соглашения о взаимопомощи между тремя странами» в форме «военно-оборонительного союза», Суриц отмечал, что два из трех плацдармов, которыми могла воспользоваться Германия для нападения на СССР (Польша и Румыния), защищены и необходимо бороться за то, чтобы дополнить этот проект «обязательствами в отношении Балтики». Его соображения носили и более общий характер. В своем письме Молотову он неявно задавал ключевой вопрос: является ли советский проект тройственного союза всего лишь «безупречным» орудием тактического характера (призванным «отрезать всякую возможность подбросить нам в будущем упреки и обвинение, что СССР уклонялся от участия в борьбе с агрессором») или же речь идет о том, чтобы «построить настоящий барьер против агрессора»? Суриц был уверен в справедливости второго предположения. Ход его рассуждений исключал
258
возможность как соглашения с Гитлером, так и советского нейтралитета в случае германской агрессии в восточном направлении: «На самом деле навряд ли можно представить себе такое положение, при котором Германия силой ворвалась бы в Румынию или Польшу, Англия и Франция оказали бы им помощь, а мы остались бы в стороне. Такое положение нам не дано. С соглашением ли или без соглашения, нам все равно в этом случае придется воевать, и мне кажется, что уж лучше с соглашением»124.
Кроме того, он считал, что, согласившись обсуждать французский проект, Москва продемонстрирует всему миру, и в частности французскому общественному мнению, готовность помочь своим соседям и положит конец «всем сказкам о нашей якобы двойной игре с Германией». Наконец, тем самым СССР усилил бы «нажим на англичан, поставив Чемберлена в более затруднительное положение»125.
Потемкин также боролся за то, чтобы Москва согласилась на франко-британские предложения. Прежде всего, он считал, что для Советского Союза чрезвычайно престижно, что Франция и Великобритания нуждаются в его помощи, чтобы гарантировать эффективную защиту Польши, Румынии и проливов. Признавая односторонний характер британского заявления, он все же видел в нем положительные стороны: «Предлагаемая Англией декларация СССР подкрепляет создающуюся общую систему гарантий против агрессии, предоставляемых Англией и Францией Румынии, Польше, Греции и даже Турции, морально подкрепляет слабейшие страны и может оказать содействие желательной для нас ориентации еще колеблющихся государств, как Болгария и Югославия, а также косвенно облегчить урегулирование болгаро-румынских разногласий. Фактически английские предложения обеспечивают нашу защиту Румынии и Польши, обходя в то же время стеснительное для этих государств формальное соглашение с нами и при том не возлагая на нас самих прямых обязательств помощи им обоим»126.
Высказанные дипломатами точки зрения, однако, никак не повлияли на позицию Молотова.
Там, где литвиновская дипломатия, желавшая «нравиться», искала компромисс и действовала на грани возможного, новый нарком старался прежде всего показать свою силу, не реагируя на внешнее давление. Если Литвинов имел долгосрочные цели, то Молотов стремился добиться немедленных результатов.
Кадры «в распоряжении Наркоминдела»
На протяжении 1939-1940 гг. те из дипломатов, кому удалось избежать репрессий, были постепенно отстранены от дел. Б. Е. Штей
259
на, как и бывшего полпреда в Японии, а затем в США А. А. Трояновского, новое руководство НКИД отправило работать в редакцию газеты «Труд»127. Г. А. Астахов по возвращении из Германии в октябре 1939 г. был назначен на скромную должность в Музей народов СССР. Е. В. Рубинин, в октябре 1940 г. вернувшийся из оккупированной немцами Бельгии, не получил нового назначения128. Я. 3. Су-риц, в марте 1940 г. высланный из Франции правительством Поля Рейно и в июле приехавший в Москву, вплоть до 1943 г. значился «в резерве». В. П. Потемкин также вынужден был в 1940 г. уйти с поста заместителя наркома иностранных дел, чтобы возглавить Нар-компрос РСФСР и стать членом Академии наук129.
Особо следует упомянуть случай В. А. Соколина. После исключения СССР из Лиги Наций ему пришлось, по просьбе Жозефа Аве-ноля, уйти в отставку с должности заместителя Генерального секретаря130. Тем не менее он не вернулся в Советский Союз и заявил о себе швейцарским властям как о политическом беженце. Швейцария подозревала его в шпионаже в пользу Москвы, и в марте 1940 г. федеральная полиция велела ему немедленно покинуть территорию страны. Соколин отказался это сделать и был помещен под полицейский надзор в Монтане131.
Два полпреда из окружения Литвинова сохранили свои места. Майский в конце концов вернулся в Лондон, а Коллонтай осталась в Стокгольме. Великолепное знание ими этих ключевых стран делало их незаменимыми, по крайней мере в тот момент. Великобритания, последняя, кто еще сражался с Гитлером, стояла в центре внимания советского руководства в 1939-1941 гг. Что касается Швеции, то она играла роль посредника в советско-финском конфликте, а затем в качестве нейтральной страны служила центральным звеном в передаче неофициальных мирных предложений, поступавших с разных сторон.
Коллонтай в большей степени, чем Майский, в этот период предстает в роли «заложницы» своего положения, которую полностью лишили свободы действий, но чей имидж используется в интересах советской политики. По предложению финского министра иностранных дел, она служила посредницей в переговорах, в результате которых 13 марта 1940 г. был подписан советско-финский мирный договор. При этом, однако, Коллонтай находилась под пристальным наблюдением НКВД, подозревавшего ее в симпатиях к Финляндии и не позволявшего ей ни малейшей инициативы132.
Большинство дипломатов чувствовало себя неуверенно. С самого начала Большого террора Коллонтай чувствовала, что над ней и ее близкими занесен меч. В сентябре 1937 г., пытаясь «заклясть судьбу», она направила Сталину письмо, в котором восхваляла его «блестя
260
щую внешнюю политику»133. Записи, сделанные ею 25 марта 1938 г. в гостинице, во время отпуска на водах, свидетельствуют о ее тревоге: «Страшно за многих друзей. Мучаюсь, рвется сердце за них. [...] Я страдаю, я живу в пытке страданий. За многих. За то, что это неизбежно и непредотвратимо, как стихийное бедствие. Но от этого не легче. Если я не попаду под колесо, то только чудом. Знаю, за мною нет деяний, никаких поводов фактически. Но в этот период истории не надо деяний: другой критерий. Поймут ли это будущие поколения? Поймут ли все происходящее? Жить - жутко»134.
Некоторые признаки указывают на то, что с мая 1939 г. на литви-новских дипломатов готовилось общее дело, впоследствии - скорее всего, осенью - прекращенное. Как следует из протоколов допросов Гнедина и Гиршфельда, наиболее вероятными кандидатами на арест, т. е. дипломатами, чье имя упоминалось чаще всего, были Литвинов, Коллонтай и Штейн135. Среди тех, кто находился «в распоряжении» НКИД или ЦК, страх перед неминуемым арестом был чрезвычайно силен. Так обстояло дело с Литвиновым, которому вплоть до 1941 г. ничего не поручали и который, по некоторым свидетельствам, спал с револьвером под подушкой, ожидая ночного ареста136. Штейн с 1940 г. безуспешно пытался вернуть себе партбилет, изъятый отделом зарубежных организаций. Когда он подал заявление в партбюро Высшей дипломатической школы с просьбой восстановить его в партии, ему предъявили анкету 1937 г., где описывалась его «антисоветская деятельность в 1918 г.»; Штейну пришлось не один раз выступать с самокритикой137.
Несмотря на висевшие над ними подозрения, кое-кому, например Штейну и Рубинину, удалось получить преподавательскую нагрузку в Высшей дипломатической школе, готовившей молодых дипломатов. Вся работа велась, однако, под самым строгим контролем. В качестве академика и почетного профессора Потемкин, в 1941-1945 гг. возглавлявший осуществляемое при их участии издание монументальной «Истории дипломатии» в 3 томах, должен был следить за соответствием публикаций партийной линии138. Их преподавательская деятельность также тщательно контролировалась. Лекции Штейна неоднократно вызывали критику 24 августа 1944 г. на них публично обрушился Вышинский, обвиняя Штейна в том, что тот не учел все сделанные замечания и исправления и продолжает - как свидетельствуют стенограммы лекций - повторять ряд высказываний, ранее подвергшихся суровой критике139.
Продолжая оставаться под подозрением, они смогли, тем не менее, вернуться на дипломатическую службу в момент союза с западными державами. Литвинову, пребывавшему в вынужденном бездействии и изоляции в период с мая 1939 по июнь 1941 г., было
261
поручено вести переговоры с Рузвельтом и добиться от США финансовой и материальной помощи в борьбе с Гитлером. В ноябре 1941 г. он был назначен полпредом в Вашингтон и приехал туда за несколько дней до нападения на Пирл-Харбор. Вплоть до апреля 1943 г. Москва использовала его имидж, стремясь укрепить доверие со стороны союзников и добиться увеличения американской помощи и открытия второго фронта в Европе140. Майский, вплоть до 1943 г. занимавший должность полпреда в Великобритании, играл аналогичную роль в отношении англичан и французских политиков в Лондоне. И тот, и другой действовали, однако, под бдительным контролем Молотова141.
По возвращении в Москву в 1943 г. им было поручено готовить послевоенные соглашения142. Майский в качестве заместителя наркома иностранных дел вместе с Потемкиным входил в комиссию по подготовке перемирия, возглавляемую Ворошиловым и включавшую большое количество военных143. Что касается Литвинова, то он, также в должности заместителя наркома иностранных дел, возглавлял комиссию, разрабатывавшую мирные договоры и готовившую послевоенное устройство; в эту комиссию входили также С. А. Лозовский, который после работы на посту генерального секретаря Профинтерна стал в 1939 г. заместителем наркома иностранных дел, и бывший глава Коминтерна Д. 3. Мануильский. На заседаниях комиссии порой вспыхивали оживленные дебаты между Литвиновым, чаще всего поддерживаемым Сурицем и Штейном, и Лозовским с Мануиль-ским, которые отличались более идеологизированным взглядом на международную арену144.
Одной из главных идей, звучавших в оценках Литвинова и Майского, была жизненная необходимость укреплять возникшие в ходе войны связи между тремя крупнейшими державами, с тем чтобы обеспечить Советскому Союзу долгий период мира и крупномасштабную экономическую помощь, необходимую для восстановления народного хозяйства145. Не забывая, разумеется, об официальной позиции Сталина и Молотова, подобные записки и отчеты отражали в определенной степени и собственные взгляды их авторов на будущие отношения СССР с внешним миром. Так, достаточно личный тон носила записка о США, подготовленная Литвиновым в июне 1943 г., за несколько месяцев до Тегеранской конференции. Принося извинения за то, что доклад выходит за рамки, определенные Молотовым, автор делал ряд предложений с целью укрепить - пока у власти находится Рузвельт - сотрудничество между СССР и США, которое должно было, на его взгляд, стать важнейшим фактором послевоенной организации мира. В самых лестных выражениях описывая американского президента и представляя его в качестве убеж
262
денного «антинациста» и друга Советского Союза, он подчеркивал, что тот готов закрыть глаза на советские территориальные амбиции и стремится, подобно Москве, к территориальному разделу Германии. В этом докладе Литвинов подспудно критиковал советскую дипломатию того времени за то, что она не воспользовалась представившимися возможностями, чтобы сблизиться с Соединенными Штатами и отдалить их от Великобритании. Литвинов подразумевал здесь отказ Сталина участвовать в январе 1943 г. в конференции в Касабланке и отсутствие советских представителей на конференции в Тренто в мае 1943 г.146 Общий принцип, выдвигаемый Литвиновым, заключался в том, чтобы воспользоваться войной для создания основы для прочных отношений между СССР и США -отношений, польза которых была для него очевидной: «Если мы отдаем себе отчет в роли и значении США в ходе войны против наших общих врагов, а в особенности после войны, из которой она выйдет наименее обессиленной и истощенной и наиболее могущественной в промышленном и финансовом отношениях, и если мы хотим устранить существующие недоразумения и подготовить условия для взаимного понимания и сотрудничества, то само собой напрашиваются следующие мероприятия...»147
Далее следовала серия предложений, имеющих целью установить постоянные политические и военные контакты с Соединенными Штатами, чтобы таким образом оказывать влияние на американскую стратегию, получать информацию и участвовать в обсуждении послевоенного мирового устройства.
Этот документ, адресованный Сталину и Молотову, был сочтен интересным, о чем свидетельствует его пересылка другим руководителям НКИД (Вышинскому, Деканозову, Лозовскому) и влиятельным членам Политбюро (Ворошилову, Микояну, Берии, Маленкову). Не исключено, что он повлиял на советскую политику во время трехсторонней встречи министров иностранных дел в Москве (19-30 октября 1943 г.) и Тегеранской конференции148.
Майский придерживался несколько иной точки зрения относительно будущих отношений между тремя великими державами. Он считал вероятным возникновение противоречий между СССР и США, в то время как отношения между Москвой и Лондоном могли строиться на общих антиамериканских интересах двух стран149. Записки, посвященные Литвиновым британскому вопросу в ходе подготовки встречи между Сталиным и Черчиллем в октябре 1944 г., были более пессимистичными. Он не испытывал уверенности в том, что Великобритания захочет надолго ослабить Германию, позволив, таким образом, Советскому Союзу стать «единственной сильной державой в континентальной Европе». В то же время Литвинов вы
263
ступал за скорейшее подписание соглашения с Англией о «полюбовном разграничении сфер безопасности в Европе» - пока противоречия между двумя державами «не получат новую остроту в результате возросшей мощи СССР»150.
Эти оценки в значительной мере отражали преобладавшее среди советского руководства мнение. Но упорство, с каким Литвинов и Майский настаивали на необходимости заложить основы для долгосрочного согласия с США и Великобританией, проистекало также из их личных убеждений, основанных на привычке сотрудничать с Западом и на уверенности, что подобное сотрудничество служит советским интересам151.
С торжеством логики «холодной войны» в международных отношениях в конце 1940-х гг. немногие оставшиеся в живых дипломаты литвиновских времен были окончательно отстранены от дел. Сам Литвинов был освобожден от выполняемых им обязанностей 14 июля 1946 г., в день своего семидесятилетия. Майский покинул министерство в 1947 г., чтобы посвятить себя историческим исследованиям в Академии наук. В марте 1945 г. отозвали в Москву Коллонтай; вплоть до своей смерти 9 марта 1952 г. она больше не получала никаких поручений. За эти восемь лет ей удалось опубликовать всего шесть небольших статей, и все ее письма руководству страны (Молотову, Сталину, Маленкову, Ворошилову) оставались без ответа152.
В годы относительного бездействия дружеские связи между отставными дипломатами укрепились. Штейн, Трояновский и Литвинов вместе играли в бридж. Бывший нарком часто посещал Майского и Коллонтай153. Последняя давала ему на редактирование свой дневник и в разговорах с ним с ностальгией вспоминала прошлое, как свидетельствуют следующие строки из ее дневника: «Лежу у себя в комнате и часто думаю о Вас. Интереснее было жить сорок лет тому назад, в самом горячем бою за наши идеалы. Вы были в Англии, я -вообще носилась по свету»154.
Тем не менее они продолжали внимательно следить за советской внешней политикой, нередко с озабоченностью и неодобрением реагируя на ее повороты. Секретарь Коллонтай, шведка Эми Лоренс-сон, записывала 8 июля 1950 г.: «Был сегодня у нас Максим Максимович. Пришел на чашку чая по приглашению Александры Михайловны. Он сильно обеспокоен положением в Германии. Меньше его мысли заняты Израилем и Югославией»155.
В своих дневниках Коллонтай отмечала «узколобый догматизм» Вышинского, сменившего Молотова на посту главы внешнеполитического ведомства. Это, однако, не мешало ей - в стремлении обеспечить профессиональное будущее своему внуку, студенту Института международных отношений, - адресовать Вышинскому полные
264
комплиментов письма, в которых говорилось о «мудрости» проводимой им внешней политики и отмечались его блистательные речи156.
В частных беседах Коллонтай утверждала, что «холодная война» отчасти является следствием неловкой и излишне жесткой политики СССР: «Если с момента окончания войны... мы повели бы более гибкую, вернее “здравую”, внешнюю политику, без натужно неумелых осложнений вопросов “юристами”, мы могли бы оттянуть... процесс вражды и реакции. Дипломатия в том и состоит, чтобы при неблагоприятной обстановке суметь извлечь для своей страны наибольшую пользу. Наша дипломатия с конца 1945 г. шла по другой линии. Незнание психологии вождей других стран... вот что вносило ненужные трудности, где их можно было избежать. “Юрист” - плохой дипломат»157.
В 1952 г. находившаяся в апогее борьба с космополитами и сионистами затронула и бывших дипломатов, многие из которых были евреями. Их обвинили в служении интересам империализма. С. А. Лозовский, до 1946 г. занимавший должность заместителя министра иностранных дел, в 1952 г. был арестован и приговорен к расстрелу. Б. Е. Штейн избежал столь трагической судьбы. Осенью 1946 г. он участвовал в работе советской делегации на Генеральной ассамблее ООН в Нью-Йорке, затем в течение двух лет писал тексты выступлений Молотова и Громыко на заседаниях Совета Безопасности и, наконец, был избран академиком158. В 1952 г. после выхода его книги «Буржуазные фальсификаторы истории» он подвергся критике за то, что, по словам журнала «Большевик», оправдывал империалистическую политику Соединенных Штатов. Его изгнали из Академии наук и Высшей дипломатической школы и подвергли партийному взысканию. Тем не менее ему удалось избежать ареста. Е. В. Рубинин был арестован в январе 1950 г. и отправлен в лагеря. В ходе процесса, состоявшегося в феврале 1953 г., И. М. Майский признал, что состоял на службе у британской разведки, возглавляемой Черчиллем, Ллойд-Джорджем и лордом Бивербруком159.
В ходе этой последней чистки ни Суриц, в 1945-1947 гг. служивший послом в Бразилии, ни Литвинов не попали ни на скамью подсудимых, ни на место для свидетелей. Оба они умерли незадолго до ее начала: Суриц в 1952 г., а Литвинов 31 декабря 1951 г. В этот день Коллонтай записала в дневнике: «Умер Литвинов. Мир опустел для меня. Лишиться такого большого человека и личного друга! Пусто... И больно...» Ее также возмутило то, что кончине бывшего наркома был посвящен всего лишь маленький некролог в «Правде»160.
Так Литвинова, несмотря на яркость его личности, обошла стороной судьба, выпавшая на долю столь многих представителей его поколения, старых большевиков и советских дипломатов межвоенного
265
периода. В ту эпоху, не скупившуюся на жертвы, ему посчастливилось - как Сурицу и Коллонтай, чьи биографии также отнюдь не были «безупречными» со сталинской точки зрения, - умереть своей смертью, в начале 1950-х гг., так и не познакомившись с другими тюрьмами помимо царской. Его семья и близкие также уцелели. В середине 1960-х гг. жена Литвинова вернулась в Англию, а его внук Павел, родившийся в 1940 г., стал начиная с 1967 г. одним из лидеров диссидентского движения. Даже Молотову повезло меньше: ведь с арестом его жены-еврейки и его коснулся механизм репрессивной машины. Вряд ли можно объяснить это чем-то еще кроме того, что даже неумолимой логике сталинской власти не удалось полностью упразднить случай, управляющий индивидуальными судьбами.
Примечания
1 Davies R. W, Harrison М. The Soviet Military-Economic Effort during the Second Five-Year Plan (1933-1937) // Europe-Asia Studies. 1997. Vol. 49. № 3. P. 369-406.
2 Переговорам, приведшим к подписанию пакта, посвящены многочисленные исследования: Gorodetsky G. The Impact of the Ribbentrop-Molotov Pact on the Course of Soviet Foreign Policy // Cahiers du monde russe et sovietique. 1990. № XXXI. P. 27-42; Carley M.J. End of the «Low, Dishonest Decade». Failure of the Anglo-Franco-Soviet Alliance in 1939 // Europe-Asia Studies. 1993. № 2. P. 303-341; Roberts G. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. Russo-German Relations and the Road to War, 1933-1941. London: Macmillan, 1995; Семиряга M. Л. Тайны сталинской дипломатии, 1939-1941 гг. М., 1992; Pons S. Stalin е la guerra inevitabile. Turin: Einaudi, 1995.
3 Cm.: Dullin S. Les diplomates sovietiques des annees 1930 et leur evaluation de la puissance de 1’URSS // Relations internationales. 1997. №91. P. 339-355.
4 Письмо M. M. Литвинова Я. 3. Сурицу, 8 января 1938 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 165.
5 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, 27 ноября 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 8. Д. 76.
6 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, И января 1938 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 165.
7 Cattell D. Т. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1957. P. 86.
8 Письма M. M. Литвинова Я. 3. Сурицу и И. М. Майскому, 4 июля 1937 г. // АВП РФ. Ф. Oil. On. 1. П. 1. Д. 12; Ф. 0136. Оп. 21. П. 169. Д. 839; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 28 июля 1937 г. // Там же. Ф. 05. Оп. 17. П. 126. Д. 1.
9 Письмо Я. 3. Сурица В. П. Потемкину, 12 августа 1937 г. // АВП РФ. Ф. 011. On. 1. П. 8. Д. 76; Cattell D. Т. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. P. 87. Характеризуя поведение Майского, Энтони Иден отмечал, что того не мог испугать даже самый неприветливый прием: The Eden Memoirs. London, 1962. P. 407.
10 Письмо M. M. Литвинова И. В. Сталину, 4 августа 1937 г.; Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 4 августа 1937 г.; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 17 октября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1;
266
Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 19 октября 1937 г. // Там же. Ф. 0136. Оп. 21. П. 169. Д. 839.
11 Конференция прошла отдельно от сессии Лиги Наций в Нионе с 10 по 17 сентября 1937 г. В ней приняли участие министры иностранных дел Франции, Великобритании, Греции, Югославии, Турции, Египта, Румынии, Болгарии и СССР. В советскую делегацию входили Литвинов, Смирнов (командующий Черноморским флотом), Гершельман и, в качестве экспертов, Лашкевич и Егорьев. На конференции было решено организовать патрулирование и разрешить патрулям отвечать огнем на атаки подводных лодок. См.: Duroselle J.-B. Histoire des relations internationales de 1919 a 1945. Paris: Armand Colin, 2001. T. 1. P. 202.
12 Письмо E. В. Гиршфельда В. П. Потемкину (копия И. В. Сталину, В. М. Молотову, К. Е. Ворошолову и Л. М. Кагановичу), И сентября 1937 г. // АВП РФ. Ф.011. On. 1. П. 8. Д. 76; Cattell D. Т. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. P. 92.
13 Записка послам Франции и Великобритании в СССР, 7 сентября 1937 г. // ДВП СССР. Т. 20. М., 1976. С. 489-490; Cattell D. Т. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. P. 95 (n. 18).
14 Заявление M. M. Литвинова, цит. no: Cattell D. T. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. P. 95 (n. 20); Телеграмма M. M. Литвинова, 10 сентября 1937 г.// ДВП СССР. Т. 20. С. 750.
15 The Eden Memoirs. Р. 467.
16 Англия, Франция, Германия, Италия, Швеция, Бельгия, Португалия и Чехословакия проголосовали за признание сторон воюющими. Против проголосовал только Советский Союз, в результате чего резолюция не была принята. См.: Телеграмма И. М. Майского, 26 октября 1937 г. // ДВП СССР. Т. 20. С. 564; Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 9 декабря 1937 г. // АВП РФ. Ф.011. On. 1. П. 4. Д. 38.
17 Телеграмма М. М. Литвинова И. М. Майскому, 29 октября 1937 г. // ДВП СССР. Т. 20. С. 579.
18 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 28 октября 1937 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 17. П. 126. Д. 1; Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 19 марта 1938г. // Там же. Ф.011. Оп. 2. П. И. Д. 17.
19 Выступление М. Тореза на заседании ЦК ФКП в Монтрё, 12 марта 1938 г. // РГАСПИ. Ф.495. Оп. 10а. Д. 15.
20 Письмо Я. 3. Сурица М. М. Литвинову, И марта 1938 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 2. П. 17. Д. 165. За поражением при Шарлеруа последовало формирование второго кабинета Вивиани 26 августа 1914 г. Речь шла о «правительстве национального единства», в которое впервые вошли представители СФИО (французской социалистической партии).
21 Новое правительство Блюма, состав которого был одобрен парламентом 17 марта, просуществовало всего около месяца (до 9 апреля).
22 Стефан Куртуа наделяет Сталина, запретившего коммунистам входить в правительство, долей ответственности за провал кабинета Блюма. Думать так -значит приписывать Сталину слишком большую роль в этой истории, забывая о том, что во Франции никто не хотел участия коммунистов и в момент прихода телеграммы из Москвы кабинет уже был сформирован. См.: Kriegel A., Courtois S., Fried Е. Le grand secret du PCF. Paris: Seuil, 1997. P. 309-310.
23 Директивы M. M. Литвинова Я. 3. Сурицу, 20 марта 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. М., 1977. С. 138.
267
24 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 14; Письмо 3. Фирлингера К. Крофте, 23 апреля 1938 г. // Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1977. Т.П. Док. 271.
25 Беседа с С. Осуским 30 мая 1938 г., с П. Комером 2 июня 1938 г., с Ж. Манделем 4 июня 1938 г. (дневник Е. В. Гиршфельда) // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 164.
26 Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, 26 марта 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
27 Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, 25 мая 1938 г. // ДВП СССР Т. 21. С. 284; Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 29 мая 1938 г. // Там же. С. 716; Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 15; Письмо Р. Кулондра Р. Массильи, 1 июня и И июля 1938 г. // AMAEF. Papiers Massigli. Т. 96; Письмо Р. Массильи Р. Кулондру, 29 июня 1938 г. // Ibid. Т. 103. О позиции Рене Массильи см.: Soutou G. Н. La conception de la puissance chez Massigli // Relations internationales. 1983. №33. P. 11-22.
28 Письмо M. M. Литвинова С. С. Александровскому, 26 марта 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
29 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 3 апреля 1938 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 165. Беседа С. С. Александровского с Н. Петреску-Комненом, румынским министром иностранных дел, не дала каких-либо конкретных результатов.
30 Во время переговоров о пакте взаимопомощи между СССР и Румынией, состоявшихся во времена Титулеску и закончившихся безрезультатно, обсуждалась возможность строительства железной дороги, которая соединила бы район Днестра с Чехословакией. См.: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-1939. London: Macmillan, 1984. P. 162; Шевяков А. А. Советско-румынские отношения и проблема европейской безопасности, 1932-1939 гг. М., 1977.
31 См.: Ulam A. Expansion and Coexistence. Soviet Foreign Policy, 1917-1973. New York: Praeger, 1974. P. 254. См. также: The Munich Crisis, 1938 / eds. I. Lukes, E. Goldstein. London: Frank Cass, 1999.
32 FO. 371/22299, N2278/954/38. Цит. no: Pons S. Stalin e la guerra inevitabile. P. 213.
33 Cm.: Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933-1939. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 291; Idem. French Military Intelligence and Czechoslovakia, 1938 // Diplomacy & Statecraft. 1994. Vol. 5. № 1. P. 88-89; Reau E., du. Edouard Daladier, 1884-1970. Paris: Fayard, 1993. P. 246-248.
34 Письмо M. M. Литвинова С. С. Александровскому, И августа 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
35 Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, И июня 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
36 Именно так ее поняли некоторые историки: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe P. 175; Roberts G. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. P. 53. Речь Литвинова была опубликована в «Ленинградской правде» 24 июня 1938 г. и в «Журналь де Моску» 5 июля 1938 г. Подробный анализ см.: Pons S. Stalin е la guerra inevitabile. P. 201-204.
37 Письмо M. M. Литвинова С. С. Александровскому, 11 августа 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
268
38 ДВП СССР. Т. 21. С. 458-459, 464-465; Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, 26 августа 1938 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 149. Д. 166; Письмо В. П. Потемкина И. В. Сталину, 1 сентября 1938 г. // Там же. П. 138. Д. 3; Телеграмма М. М. Литвинова С. С. Александровскому, 2 сентября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 470. Док. 29; Documents diplomatiques fran^ais (1932-1939). Paris. 2e serie. T. XI.
39 Заседание, состоявшееся 1 сентября 1938 г. в кабинете Сталина с участием Ворошилова, Молотова, Кагановича и Литвинова (Исторический архив. 1995. №5-6. С. 18).
40 К такой интерпретации склоняются А. Улам (Ulam A. Expansion and Coexistence. Р. 257), Ж.-Б. Дюрозель, который говорит о «сознательном нежелании действовать» (Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 a nos jours. Paris: Dalloz, 1985. P. 217), и С. Понс (Pons S. Stalin e la guerra inevitabile. P. 213).
41 Анализ см.: Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe. P. 182-183; Roberts G. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. P. 54.
42 Письмо В. П. Потемкина И. В. Сталину, 20 сентября 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 8. П. 138. Д. 3.
43 Письмо В. П. Потемкина С. С. Александровскому, 21 сентября 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 8. П. 138. Д. 3. 21 сентября Потемкин около двух часов беседовал со Сталиным и другими членами Политбюро (Исторический архив. 1995. №5-6. С. 19).
44 Чемберлен вернулся из Германии 18 сентября с проектом компромисса, который предусматривал передачу Германии территорий с преобладающим немецким населением. Французское правительство, в конце концов, одобрило этот план 19 сентября в обмен на предоставление Чехословакии франко-британских гарантий.
45 Выступление М. М. Литвинова на 19-й сессии Лиги Наций, 21 сентября 1938 г. // Litvinov М. М. L’URSS et la paix. Paris, 1939. P. 113.
46 Телеграмма M. M. Литвинова из Женевы и письмо В. П. Потемкина И. В. Сталину, 17 сентября 1938 г. // АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 138. Д. 3.
47 Эта военная подготовка подробно описана в ст.: Jukes G. The Red Army and the Munich Crisis // Journal of Contemporary History. 1991. Vol. 26. P. 195— 214. Автор статьи приходит к выводу, что Советский Союз был готов оказать помощь Чехословакии, в том числе в случае отказа со стороны Франции. Его аргументы, однако, не кажутся нам убедительными.
48 См.: Lukes I. Stalin and Benes at the End of September 1938. New Evidence From the Prague Archives // Slavic Review. 1993. Vol. 52. № 1. P. 28-48. Речь идет о чехословацких записях бесед и дневнике Александровского. См. также: Lukes I. Czechoslovakia between Stalin and Hitler. Oxford: Oxford University Press, 1996.
49 Lukes I. Stalin and Benes at the End of September 1938.
50 Москва хотела помешать польской экспансии в направлении Литвы и в то же время стремилась избежать открытого столкновения с Варшавой. Это обусловило одновременно твердую и гибкую политику Москвы: литовцам было рекомендовано согласиться на ультиматум Варшавы, при этом Литвинов направил 18 марта 1938 г. польскому послу заявление, в котором говорил о недопустимости нарушения независимости Литвы и предупреждал, что любое недоразумение может иметь фатальные последствия. См.: DDF. 2е serie. Т. VIII. Paris, 1973. Doc. 521; ДВП СССР. Т. 21. Док. 87.
269
51 Письмо Р. Кулондра Р. Массильи, 4 апреля 1938 г. // АМАЕЕ Papiers Massigli. Т. 96.
52 Нота правительства СССР правительству Польши // ДВП СССР. Т. 21. С. 516. Такую возможность уже предусматривал Литвинов в августе. См.: Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, И августа 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
53 Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, И октября 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 149. Д. 166.
54 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 4 апреля 1938 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 2. П. 17. Д. 165.
55 Телеграмма М. М. Литвинова из Женевы, 23 сентября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 520.
56 Письма В. П. Потемкина И. В. Сталину, 25 и 28 сентября 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 18. П. 138. Д. 3.
57 Отчет французского военного атташе, 18 октября 1938 г. // SHAT. 7N3123.
58 Watt D. С. How War Came. The Immediate Origins of the Second World War. London: Heinemann, 1989. P. 115; Andrew C., Gordievsky O. Le KGB dans le monde. Paris: Fayard, 1990. P. 243.
59 Телеграмма M. M. Литвинова, Париж, 2 октября 1938 г. // Год кризиса, 1938-1939 гг. М., 1990. Т. 1. С. 39-40.
60 Письмо М. М. Литвинова С. С. Александровскому, И октября 1938 г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 8. П. 149. Д. 166.
61 См.: Lukes I. Stalin and Benes at the End of September 1938.
62 Письмо Я. 3. Сурица M. М. Литвинову, 12 октября 1938 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 57.
63 Там же. С. 54.
64 Вплоть до того, что Дональд Кэмерон Уотт, который начинает свое исследование с этого момента, считает их посредственными дипломатами: Watt D. С. How War Came. Р. 117 ff.
65 Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 10 января 1939 г. // Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. Кн. 1. М.: Международные отношения, 1992. С. 30.
66 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 4 декабря 1938 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 2. П. И. Д. 17; Телеграмма И. М. Майского, 30 ноября 1938 г.; Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 4 декабря 1938 г.; Запись беседы М. М. Литвинова с Ж. Пайяром 19 декабря 1938 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 121, 128, 155; Письмо И. М. Майского М. М. Литвинову, 10 января 1939 г.; Отчет о беседе В. П. Потемкина с Ж. Пайяром, 27 января 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 29, 79. Сближение между Польшей и СССР началось в конце октября и было подтверждено в общем коммюнике, опубликованном ТАСС 27 ноября 1938 г.
67 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 19 марта 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 206.
68 См.: Watt D. С. How War Came. Р. 217-218; Roberts G. The Fall of M. M. Litvinov. A Revisionist View // Journal of Contemporary History. 1992. October. P. 642-645.
69 О подтексте советско-германского пакта и его интерпретациях см.: Grosser Р. Pourquoi la Seconde Guerre mondiale? Bruxelles: Complexe, 1999. P. 229-233.
270
70 Письма М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 29 марта и 4 апреля 1939 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 4. П. 32. Д. 178.
71 Телеграммы А. Ф. Мерекалова, 5 и 8 января 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 167, 177; Телеграмма А. Ф. Мерекалова, И января 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 36.
72 Поездка Шнурре в Москву была отменена, и вести переговоры пришлось посольству в лице фон Шуленбурга и Хильгера. См.: Дневник А. Ф. Мерекалова, 6 февраля 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 103.
73 Письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 4 февраля 1939 г. // Там же. С. 99.
74 Доклад Б. Е. Штейна, 25 февраля 1939 г. // Там же. С. 156.
75 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 17 октября 1938 г. // АВП РФ. Ф. 0136. Оп. 22. П. 172. Д. 865; Pons S. Stalin е la guerra inevitabile. P. 222; Письмо M. M. Литвинова Я. 3. Сурицу, 4 ноября 1938 г. // ДВП СССР. Т. 21. С. 619.
76 Запись беседы Ж. Пайяра и В. П. Потемкина, 27 января 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 78-80.
77 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 10 февраля 1939 г. // Там же. С. 119.
78 15 марта немецкие войска заняли Чехию и Моравию. Венгрия оккупировала территорию Подкарпатской Руси (Закарпатской Украины), а Словакия была объявлена независимым государством под протекторатом Германии. Румыния оказалась под прямой угрозой со стороны Гитлера, который потребовал от нее подписать экономический договор, предоставлявший Германии монополию на румынскую нефть.
79 Нота протеста послу Германии в Москве, 18 марта 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 289; Телеграмма М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу и И. М. Майскому, 18 марта 1939 г. // Там же. С. 294.
80 М. М. Литвинов был также против приезда французской торговой делегации. Он считал, что СССР не нуждается в поставках из Франции и что со стороны Парижа недопустимо использовать «подобные уловки» для зондирования почвы в Москве (Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 20 марта 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 208).
81 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 19 марта 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 206.
82 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 20 марта 1939 г. // Там же. С. 209.
83 Год кризиса. Т. 1. С. 314.
84 Письмо М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 25 марта 1939 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 4. П. 32. Д. 173; Телеграмма И. М. Майского, 31 марта 1939г. // Год кризиса. Т. 1. С. 352; Запись беседы М. М. Литвинова с британским послом У. Сидсом // Там же. С. 354; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 апреля 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 246. 1 апреля Майский передал Литвинову английский проект помощи со стороны СССР, включавший поставки оружия, военной техники и сырья Польше и Румынии и отказ от аналогичных поставок в Германию. Проект предусматривал также возможность вмешательства советской авиации. См.: Телеграмма И. М. Майского в НКИД, 1 апреля 1939 г. // Там же. С. 243.
85 Запись беседы И. М. Майского с А. Кэдоганом, 29 марта 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 238-240; Телеграмма И. М. Майского, 31 марта 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 352; Запись беседы М. М. Литвинова с У. Сидсом, 1 апреля 1939 г. // Там же. С. 354.
271
86 «Нас ни в коем случае не может успокаивать указание на то, что мы не собираемся-де нападать на Польшу и Румынию и поэтому не должны беспокоиться». Далее Литвинов подчеркивал необходимость точно указать, что речь идет о помощи против Германии. См.: Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, И апреля 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 265.
87 В телеграмме от И апреля И. М. Майский говорил, что не верит в английские гарантии Румынии и считает, что Чемберлен хочет сохранить свободный коридор для нападения Гитлера на СССР через Венгрию и Румынию (Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 266). Литвинов был согласен с этой оценкой (Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 13 апреля 1939 г. // Там же. С. 270).
88 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 9 апреля 1939 г.; Телеграмма М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу // Там же. С. 263.
89 В телеграмме от 6 апреля 1939 г. Суриц подчеркивал, что выполнил полученные из Москвы указания относительно максимальной сдержанности (Там же. С. 257; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину и телеграмма М. М. Литвинова И. М. Майскому, 13 апреля 1939 г. // Там же. С. 270).
90 Письмо М. М. Литвинова А. Ф. Мерекалову, 4 апреля 1939 г.; Ответ А. Ф. Мерекалова, 12 апреля 1939 г. // Там же. С. 252, 268.
91 Письмо М. М. Литвинова И. М. Майскому, 13 апреля 1939 г.; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 15 апреля 1939 г. // Там же. С. 270, 277.
92 Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. №5-6. С. 34-36.
93 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 15 апреля 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 277-278.
94 Телеграмма М. М. Литвинова Я. 3. Сурицу, 17 апреля 1939 г. // Там же. С. 284.
95 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 17 апреля 1939 г.; Примечание о Молотове и проекте тройственного союза (документ 229); Предложения, сделанные М. М. Литвиновым послу Великобритании в Москве У. Сидсу // Там же. С. 283.
96 Телеграмма председателя СНК В. М. Молотова поверенному в делах в Турции, 15 апреля 1939 г. // Там же. С. 278.
97 Рукописное письмо В. П. Потемкина Я. 3. Сурицу, 19 апреля 1939 г. // АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 32. Д. 179.
98 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 28 апреля 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 315.
99 Официальным предметом встречи было урегулирование проблемы военных заказов, которые Советский Союз разместил на заводах «Шкоды» (расположенных на отныне оккупированных территориях Богемии) и которые до сих пор не выполнялись по приказу военных властей.
100 Запись беседы А. Ф. Мерекалова с Э. фон Вайцзеккером, 17 апреля 1939 г.// Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 291-292.
101 Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 мая 1939 г. // Там же. С. 325.
102 Там же. С. 326-327.
103 Телеграмма В. М. Молотова В. П. Потемкину в Анкару, 3 мая 1939 г. // Там же. С. 328-329.
272
104 Телеграмма А. Ф. Мерекалова в НКИД, 4 мая 1939 г.; Телеграмма И. М. Майского, 6 мая 1939 г.; Письмо Г. А. Астахова, поверенного в делах в Берлине, 6 мая 1939 г. // Там же. С. 332, 338, 339-341.
105 Watt D. С. How War Came. Р. 230; Письмо М. М. Литвинова И. В. Сталину, 14 января 1936г. // АВП РФ. Ф.05. Оп. 16. П. 114. Д. 1.
106 Письмо Г. А. Астахова В. М. Молотову, 6 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 339.
107 Письмо Г. А. Астахова В. П. Потемкину, 12 мая 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 457.
108 Запись беседы Г. А. Астахова с Ю. К. Шнурре, 15 мая 1939 г. // Там же. С. 465. По поводу советско-германских отношений Астахов говорил, что «германское правительство должно подумать о способах их улучшения».
109 Запись беседы В. М. Молотова с Ф. фон Шуленбургом, 20 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 386.
110 См.: Watt D. С. John Herbert King. A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security. 1988. №4; Idem. How War Came. P. 231.
111 Cm.: Watt D. C. How War Came. P. 248.
112 Sokoline V. A. L’URSS et la SDN (рукопись) // Bibliotheque publique et universitaire de Geneve. Fonds Vladimir A. Sokoline. P. 73.
113 На прошедшей в Женеве 11-14 декабря 1939 г. чрезвычайной сессии Ассамблеи Лиги Наций после выступления министра иностранных дел Финляндии Р. Холсти было принято решение осудить советскую агрессию и оказать гуманитарную помощь Финляндии. В ходе голосования девять стран воздержались: нейтральные государства, Прибалтийские страны, находившиеся под советским контролем, Болгария и Китай. Совет Лиги единогласно проголосовал за исключение Советского Союза из состава Лиги Наций (Actes de la ХХе session de I’Assemblee // Archives SDN. 1/39400/39392).
114 Речь P. Холсти, И декабря 1939 г. // Ibid. P. 8.
115 Запись беседы Б. Е. Штейна с премьер-министром Финляндии, 13 марта 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 178-180; Телеграмма М. М. Литвинова А. М. Коллонтай, 13 марта 1939 г. // Там же. С. 177; Телеграмма М. М. Литвинова Б. Е. Штейну, 18 марта 1939 г. // Там же. С. 204.
116 Отказ Хельсинки согласиться на размещение советских военных баз на своей территории привел к нападению СССР на Финляндию (30 ноября), принявшему форму военной помощи самопровозглашенному «народному правительству» «Финляндской демократической республики» под руководством Отто Куусинена.
117 Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М.: Политиздат, 1989. С. 362; Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1995. № 5-6. С. 36. И. М. Майский в своей официальной книге, естественно, ни слова не говорит об этом конфликте (Майский И. М. Воспоминания советского дипломата. М., 1987. С. 394).
118 Телеграмма В. М. Молотова И. М. Майскому, 20 мая 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 481.
119 Телеграмма И. М. Майского, 22 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 388.
120 Запись беседы с представителем Финляндии в СССР, 23 мая 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 490; Телеграмма В. М. Молотова И. М. Майскому, 23 мая 1939 г. // Там же. С. 492.
273
121 29 апреля от Жоржа Бонне поступило предложение о взаимопомощи, а 8 мая сэр Уильям Сиде представил британский проект. 27 мая Советскому Союзу были направлены новые предложения.
122 Телеграмма В. М. Молотова Я. 3. Сурицу, 8 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 342.
123 Памятная записка, врученная В. М. Молотовым послу Великобритании в СССР У. Сидсу, 14 мая 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 458-459.
12/ 1 Письмо Я. 3. Сурица В. М. Молотову, 6 мая 1939 г. // АВП РФ. Ф.011. Оп. 4. П. 32. Д. 178.
125 Телеграмма Я. 3. Сурица, 10 мая 1939 г. // Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. С. 354-355.
126 Телеграмма В. П. Потемкина В. М. Молотову (Варшава), 10 мая 1939 г.// Там же. С. 352-353.
127 Шейнис 3. Судьба дипломата. Штрихи к портрету Бориса Штейна // Архивы раскрывают тайны... Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1991. С. 305. 3. С. Шейнис, в то время возглавлявший международный отдел в газете «Труд», познакомился с Б. Е. Штейном и А. А. Трояновским в 1940 г.
128 Партбилет Г. А. Астахова, 14 февраля 1940 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 99; Партбилет Е. В. Рубинина, 1973 г. // Там же. Д. 108.
129 Приложение к личному делу Я. 3. Сурица, 1948 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 218103; Вестник МИД. 1988. №4. С. 50-55; Дипломатический словарь. М.: Наука, 1986. Т.П. С. 407.
130 Письмо Ж. Авеноля В. А. Соколину, 18 декабря 1939 г. // AMAEF. Papiers Avenol. Т. 37.
131 Письма государственного советника Департамента юстиции и полиции В. А. Соколину, 2 марта и 8 июня 1940 г.; Письма начальника Федеральной полиции по делам иностранцев В. А. Соколину, И и 24 сентября 1940 г. // Bibliotheque publique et universitaire de Geneve. Fonds Vladimir A. Sokoline. Correspondance.
132 См.: Ваксберг А. Валькирия Революции. M.: Олимп, 1997. С. 492-500.
133 Письмо А. М. Коллонтай И. В. Сталину, 4 сентября 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. И. Д. 749.
134 Ваксберг А. Валькирия Революции. С. 469.
135 Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение: мемуарные записки // Серия «Библиотека самиздата». №8. Амстердам: Фонд Герцена, 1977. С. 148-151; Vaksberg A. Hotel Lux. Les partis freres au service de Г Internationale communiste. Paris: Fayard, 1993. P. 154-157.
136 Carswell J. The Exile. A Life of Ivy Litvinov. London: Faber & Faber, 1983. P. 168.
137 Шейнис 3. Судьба дипломата; Приложение к личному делу Б. Е. Штейна, 1957 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 226068.
138 Заметки В. П. Потемкина о работе А. А. Трояновского и Б. Е. Штейна, 1941г. // Архив РАН. Ф. 574. On. 1. Д. 62; Дипломатический словарь. Т.П. С. 407.
139 Выступление Вышинского на заседании Всесоюзного лекционного бюро при Комитете по делам высшей школы. Цит. по: Vaksberg A. Vychinski, le procureur de Staline. Les grands proces de Moscou. Paris: Albin Michel, 1991. P. 247.
274
140 Шейнис 3. М. М. Литвинов: возвращение в строй и последние годы жизни// Новая и новейшая история. 1988. №4. С. 116-126.
141 Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1995.
142 Filitov А. М. Problems of Post-War Construction in Soviet Foreign Policy Conceptions during World War II // The Soviet Union and Europe in the Cold War, 1943-1953 / eds. E Gori, S. Pons. London: Macmillan, 1996. P. 3-22; Peshatnov V. O. The Big Three After World War II. New Documents on Soviet Thinking About Post War Relations with the United States and Great Britain // Cold War International History Project. Working Paper a. 13. Woodrow Wilson Center, 1995.
143 Источник. 1995. №4. C. 117-118.
144 Протоколы заседаний комиссии M. М. Литвинова, 1943-1944 гг. // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6.
145 Записка М. М. Литвинова о политике США, 2 июня 1943 г. // Вестник МИД. 1990. № 7. С. 54-63; О перспективах и возможной базе советско-британского сотрудничества, записки М. М. Литвинова, апрель-ноябрь 1944 г. // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. П. 14. Д. 143. Л. 31-89; О желательных основах будущего мира, записка И. М. Майского, И января 1944 // Источник. 1995. №4. С. 124-142.
146 С тех пор, как в 1942 г. Сталину и Молотову не удалось добиться от Рузвельта признания границ СССР с включением Прибалтики, Карелии, Восточной Польши и Бессарабии, советское руководство с недоверием относилось к США. В советско-британском договоре о взаимопомощи, подписанном в мае 1942 г., также ни слова не говорилось о послевоенной карте Европы. С этого момента они ограничивались обсуждением военных вопросов и открытия второго фронта. См.: Girault R., Frank R., Thobie J. La Loi des geants, 1941-1964. Paris: Masson, 1993. P. 58-60.
147 Записка M. M. Литвинова о политике США, 2 июня 1943 г. С. 63.
148 Там же.
149 О желательных основах будущего мира, записка И. М. Майского, 11 января 1944. С. 140-141.
150 О перспективах и возможной базе советско-британского сотрудничества, записки М. М. Литвинова, апрель-ноябрь 1944 г. // АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. П. 14. Д. 143. Л. 81, 84. Максимальная сфера влияния СССР должна была включать Финляндию, Швецию, Польшу, Венгрию, Чехословакию, Румынию, славянские Балканские страны, Турцию; в британскую зону попадали Нидерланды, Бельгия, Франция (на особых условиях), Испания, Португалия, Греция; нейтральную зону должны были составить Норвегия, Дания, Германия, Австрия и Италия. М. М. Литвинов предвидел трудности с британской стороны по поводу Норвегии, Югославии и Турции.
151 О «прозападных» позициях М. М. Литвинова см. свидетельство В. М. Молотова и просочившиеся на Запад сведения о взглядах Литвинова: Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 102-103; Mastny V. The Cassandra in the Foreign Commissariat: Maksim Litvinov and the Cold War // Foreign Affairs. 1975-1976. №54. P. 366-376.
152 Ваксберг А. Валькирия Революции. С. 543-551.
153 Шейнис 3. М. М. Литвинов. С. 426-431; Он же. Судьба дипломата. С. 310.
154 Письмо А. М. Коллонтай М. М. Литвинову, 8 декабря 1951 г. // РГАСПИ. Фонд М. М. Литвинова. On. 1. Д. 12. Л. 44.
155 Шейнис 3. М. М. Литвинов. С. 133.
275
156 Ваксберг А. Валькирия Революции. С. 553.
157 Там же. С. 553, 554.
158 Дипломатический словарь. Т. III. С. 587.
159 Шейнис 3. Судьба дипломата. С. 309-310. Е. В. Рубинин, реабилитированный в феврале 1954 г., вернулся к преподавательской деятельности в МГИМО (см.: Партийная анкета 1973 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 108). См. также: Nekrich A. The Arrest and Trial of I. M. Maisky // Survey. 1976. Vol. XXII. P. 313— 320; Vaksberg A. Hotel Lux. P. 166-173. И. M. Майский был освобожден в 1955 г. и реабилитирован в 1960 г.
160 Ваксберг А. Валькирия Революции. С. 555; Шейнис 3. М. М. Литвинов. С. 430-431.
КАРТА ОПИСЫВАЕМОЙ МЕСТНОСТИ
СССР в 1938 г.
Территориальные приобретения СССР (1939-1940)
В границах до аншлюса 13 марта 1938 г.
277
ПЕРСОНАЛ НКИД ДО И ПОСЛЕ ЧИСТОК
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
Нарком Литвинов М. М. Литвинов М. М. (О. май 1939) Молотов В. М.
Заместители Крестинский Н. Н. (А. июнь 1937; Р. март 1938) Стомоняков Б. С. Потемкин В. П. (Н. апр. 1937) Стомоняков Б. С. (О. летом 1938; А. дек. 1938; Р. окт. 1941) Потемкин В. П. (О. 1940) Деканозов В. Г. Лозовский С. А.
Генеральный секретариат Генеральный секретарь Гершельман Э. Е. (О. дек. 1937) Богомолов А. Е.
Секретарь наркома Козловский Ю. М. Назаров П. С. (А. май 1939; Р. июль 1941) Соболев А. А.
Отдел Лиги Наций Гершельман Э. Е. Лашкевич Г. Н (А. нояб.1937; Р. авг. 1938) Егорьев В. В. Ривлина Н. Е.
Протокольный отдел Барков В. Н. Барков В. Н. (А. май 1939)
Н. - назначен
О. - отозван или снят с должности
Б. - бежал за границу
А. - арестован
С. - скончался (часто самоубийство)
Р. - расстрелян
Куколев: «назначенцы», пришедшие работать в дипломатический аппарат в период чисток 1936-1938 гг.
Громыко: поколение дипломатов, пришедших работать вместе с Молотовым после мая 1939 г.
278
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
1-й западный политический отдел Березов Л. Э. Фехнер А. В. (А. авг. 1937) Ильинский Я. С. Бежанов Г. Я. Богомолов А. Е. Васюков А. П. (отдел Прибалтийских стран) Орлов П. Д. (отдел Скандинавских стран)
2-й западный политический отдел Штерн Д. Г. (А. июнь 1937) Бежанов Г. Я. Левин В. Л. Павлов В. Н. (февр.-сент.), Гусев Ф. Т. Лаврентьев А. И. (отдел стран Восточной Европы) Александров А. М. (отдел стран Центральной Европы)
3-й западный политический отдел Нейман А. Ф. (А. авг. 1937; Р. апр. 1938) Вейнберг Ф. С. Виноградов С. И. Вейнберг Ф. С. (А. май 1939) Виноградов С. И. (А. май 1939) Рощин А. А. Громыко А. А. (отдел американских стран)
Правовой отдел Сабанин А. В. (А. сент. 1937; Р. авг. 1938) Плоткин М. А. Колчанов-ский Н. П. Плоткин М. А. (А. май 1939; Р. июль 1941) Куроптев Л. М., затем Павлов А. П. Колчанов-ский Н. П.
Экономический отдел Розенблюм Б. Д. (А. янв. 1938; Р. сент. 1938) Морштын И. М.
Отдел печати Астахов Г. А. Миронов Б. М. (О. авг. 1937) Гнедин Е. А. (А. май 1939) Щеглов А. В. Пальгунов Н. Г.
Отдел кадров Заславский А. В. Корженко В. С. Деканозов В. Г.
Австрия (до марта 1938) полпред Подольский Я. С. (А. нояб. 1937)
279
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
советник секретарь Власов И. П. Твердынин С. А. (О. сент. 1937) Беляев А. Д. Атрощенков П. С.
Бельгия/ Люксембург полпред советник Рубинин Е. В. Антонов К. В. Рубинин Е. В. Рубинин Е. В. (О. сент. 1940)
Болгария полпред секретарь Раскольников Ф. Ф. (О. дек. 1937; Б. апр. 1938) Буравцев М. В. Ткачев Н. П. (О. сент. 1937) Прасолов Н. И. (поверенный в делах) Прасолов Н. И. Лаврентьев А. И. (Н. сент. 1939)
Великобритания полпред советник секретарь Майский И. М. Каган С. Б. Столяр С. Л. Шустер А. В. Майский И. М. Каган С. Б. Ершов В. С. Корж М. В. Попов И. С. Майский И. М.
Венгрия (отношения разорваны в февр.-окт. 1939) полпред Бекзадян А. А. (А. нояб. 1937; Р. авг. 1938) Плотников В. А. Шаронов Н. И. (окт. 1939 -июнь 1941)
Германия полпред советник секретарь Суриц Я. 3. Юренев К. К. (Н. апр. 1937; А. сент. 1937; Р. авг. 1938) Бессонов С. А. (А. окт. 1937) Поздняков Н. Г. Гнедин Е. А. Мерекалов А. Ф. (Н. май 1938; О. май 1939) Астахов Г. А. Яковлев А. В. Николаев М. В. Смирнов А. А. Астахов Г. А. (поверенный в делах) (О. окт. 1939) Шкварцев А. А. (Н. сент. 1939) Николаев М. В. Иванов Н. В. Павлов В. Н. Смирнов А. А.
280
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
атташе Магалиф Я. М
Греция /Албания полпред советник Кобецкий М. В. (О. 1937) Бармин А. Г. (Б.1937) Шаронов Н. И. Шаронов Н. И. Сергеев М. Г. (поверенный в делах)
Дания полпред 1-й секретарь Тихменев Н.С. (О. дек. 1937) Линде Ф.В. Власов И. Ф. (поверенный в делах)
Испания полпред советник Розенберг М. И. (А. дек. 1937; Р. апр. 1938) Гайкис Л. Я. (О. окт. 1937) Марченко С. Г (поверенный в делах) Марченко С. Г.
Италия полпред советник секретарь Штейн Б. Е. Гельфанд Л. Б. Днепров П. М. Фридгут П. С. Штейн Б. Е. (О. февр. 1939) Гельфанд Л. Б. Кулаженков А. Л. Гельфанд Л. Б. (поверенный в делах) Горелкин Н. В. (Н. окт. 1939)
Латвия полпред секретарь Бродовский С. И. (О. окт. 1937; А. нояб. 1937) Похвалин-ский Б. А. Зотов И. С. (Н. нояб. 1937) Ветров М. С. Зотов И. С. (О. апр. 1940)
Литва полпред секретарь Подольский Б. Г. (А. нояб. 1937; Р. июль 1938) Кофман С. М. Крапивин-цев П. Н. Поздняков Н. Г. (поверенный в делах, затем полпред с окт. 1939 по авг. 1940)
281
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
Норвегия полпред секретарь Якубович И. С. (О. 1937) Ананов Л. К. Никонов В. А. Плотников В. А. (Н. окт. 1939; О. июнь 1940)
Польша полпред советник секретарь Давтян Я. X. (А. нояб. 1937; Р. июль 1938) Виноградов Б. Д. (А. февр. 1938; Р авг. 1938) Николаев Б. Н. Александров Г. А. (А. дек. 1937; Р. янв. 1938) Листопад П. П. Лебезишин Б. Н. Листопад П. П. (поверенный в делах) Шаронов Н. И. (Н. май 1939)
Румыния полпред советник секретарь Островский М. С. (О. дек. 1937) Комаровский К. А. Белько С. П. (О. сент. 1937) Бутенко Ф. X. (Б. февр. 1938) Ку кол ев П. Г. Куколев П. Г. (поверенный в делах)
Турция полпред советник Карахан Л. М. (А. июнь 1937; Р. дек. 1937) Карский М. А. (Н. март 1937; О. окт. 1937; А. нояб. 1937) Залкинд О. А. Терентьев А. В. (Н. апр. 1938) Терентьев А. В. Никитникова О. И.
Финляндия полпред секретарь Асмус Э. А. (А. авг. 1937; Р. дек. 1937) Аустрин А. А. Деревянский В. К. (Н. янв. 1938) Ярцев Б. Н. Деревянский В. К. Юданов М. Г. (советник) Ярцев Б. Н.
282
Должности (НКИД) 1936 г. (до чисток) Конец 1937 г. (первая волна чисток) Осень 1939 г. (после второй волны чисток)
Франция полпред советник секретарь атташе Потемкин В. П. Суриц Я. 3. (Н. май 1937) Гиршфельд Е. В. Соколин В. А. Бирюков О. Я. Браун В. О. Семенов А. С. Суриц Я. 3. Гиршфельд Е. В. (О. окт. 1938; А. май 1939) Бирюков О. Я. Браун В. О. Суриц Я. 3. (О. март 1940) Крапивин-цев П. Н. Котов Л.
Чехословакия (до конца марта 1939) полпред советник секретарь Александровский С. С. Туманов И. Р. Шапров М. С. Александровский С. С. Сухорев А. А.
Швеция Коллонтай А. М. Мирный С. М. (О. 1937) Коллонтай А. М. Коллонтай А. М.
Эстония полпред секретарь Устинов А. М. (С. нояб. 1937) Клявин Я. Ю. Лапин П. И. Никитин К. Н. Никитин К. Н. (О. июнь 1940)
Выводы:
Можно отметить сокращение числа дипломатов, работающих в странах Европы, в два раза (с 83 до 46 человек).
Из 83 дипломатов, состоявших на службе в 1936 г., после мая 1939 г. в НКИД продолжало работать только 8, т. е. менее 10 %.
Из 46 человек, работавших в полпредствах и в Москве в 1939 г., «новичками» были 28, т. е. чуть более 60 %.
Источники:
Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1936.
Дипломатический словарь: В 3 т. М., 1985-1987.
Протоколы Политбюро, июль 1936 г. - февраль 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп.З. Д. 979-996.
Расстрельные списки. Москва, 1937-1941: Коммунарка, Бутово. М.: Мемориал: Звенья, 2000.
Uldricks T.J. The Impact of the Great Purges on the People’s Commissariat of Foreign Affairs // Slavic Review. 1977. June. P. 187-203.
283
источники
1. Российские государственные архивы
А. Архив внешней политики Российской Федерации
(АВП РФ)
Фонд 0415 (Лига Наций)
Оп. 2 (1931 г.): П. 24. Д. 2, 6; П. 27. Д. 29, 30; П. 29. Д. 56.
Оп. 3 (1932 г.): П. 33. Д. 2, 4; П. 34. Д. 13-17; П. 35. Д. 23, 25.
Оп. 4 (1933 г.): П. 36. Д. 15.
Оп. 5 (1934 г.): П. 40. Д. 5-7; П. 41. Д. 18, 27; П. 44. Д. 70.
Оп. 7: П. 52. Д. 17.
Оп. 8 (1931 г.): П. 5. Д. 4, 9; П. 6. Д. 23, 25.
Оп. 9 (1932 г.): П. 7. Д. 1, 5, 8, И.
Оп. 10: П. 68. Д. 10.
Фонд 05 (секретариат М. М. Литвинова)
Оп. 10 (1930 г.): П. 57. Д. 17; П. 58. Д. 19.
Оп. И (1931 г.): П. 73. Д. 15.
Оп. 12 (1932 г.): П. 81. Д. 2, 10, 13.
Оп. 13 (1933 г.): П. 89. Д. 2; П. 90. Д. И, 12; П. 94. Д. 7, 64.
Оп. 14 (1934 г.): П. 96. Д. 9, 10; П. 103. Д. 117.
Оп. 15 (1935 г.): П. 105. Д. 7, 8.
Оп. 16 (1936 г.): П. 114. Д. 1; П. 116. Д. 13.
Оп. 17 (1937 г.): П. 126. Д. 1; П. 127. Д. 4; П. 128. Д. 15.
Оп. 18 (1938 г.): П. 138. Д. 3; П. 149. Д. 166.
Фонд 0136 (референтура по Франции)
Оп. 28 (1932 г.): П. 154. Д. 725.
Оп. 21 (1937 г.): П. 169. Д. 839, 840.
Оп. 22 (1938 г.): П. 172. Д. 865.
Фонд 010 (секретариат Н. Н. Крестинского)
Оп. 8 (1933 г.): П. 32. Д. 89.
Оп. 9 (1934 г.): П. 35. Д. 7; П. 45. Д. 154.
Оп. 10 (1935 г.): П. 48. Д. 7; П. 56. Д. 97; П. 60. Д. 148, 151, 152.
Оп. И (1936 г.): П. 66. Д. 16, 17; П. 71. Д. 57; П. 76. Д. 110, 111; П. 77.
Д. 112, ИЗ.
Фонд 011 (секретариат В. П. Потемкина)
On. 1 (1937 г.): П. 1. Д. 9, 12; П. 4. Д. 38; П. 5. Д. 49; П. 7. Д. 73-75;
П. 8. Д. 76, 77.
Оп. 2 (1938 г.): П. И. Д. 15, 17; П. 17. Д. 164-166; П. 18. Д. 167, 168.
Оп. 4 (1939 г.): П. 32. Д. 178, 179.
284
Фонд 06 (секретариат В. М. Молотова)
On. 1 (1939 г.): П. 3. Д. 23.
Оп. 6 (1943-44 гг.): П. 14. Д. 141, 143, 145, 146.
Оп. 7 (1945 г.): П. 17. Д. 173, 175.
Фонд отдела кадров - личные дела
Егорьев (Д. 113/78); Лашкевич (Д. 104/65); Гершельман (Д. 10157); Соколин (Д. 11364); Розенберг (Д. 5125/87); Суриц (Д. 6076/ 288); Потемкин (Д. 6315); Розенблюм (Д. 9844); Штейн (Д. 259).
Б. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)
Фонд Р-5446 (Управление делами СНК)
Оп. 15а: Д. 1023, 1024, 1027, 1030, 1036, 1042, 1043.
Оп. 16: Д. 3961.
Оп. 16а: Д. 1208, 1209, 1222.
Оп. 18а: Д. 879.
Оп. 20: Д. 4038.
Оп. 20а: Д. 877, 892, 897, 898, 902, 904.
Оп. 22: Д. 365.
Оп. 22а: Д. 204, 219, 221, 694, 700.
В. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)
Фонд 17 (ЦК)
Оп. 3 (протоколы Политбюро): Д. 657, 660, 661 (окт. - нояб. 1927 г.); 771-1004 (5 янв. 1930 г. - 4 янв. 1939 г.).
Оп. 162 (особые папки Политбюро): Д. 8-16.
Оп. 114 (протоколы заседаний Оргбюро и Секретариата ЦК): Д. 334, 336, 342, 344, 346, 348, 350, 351, 356, 357 (1933 г.); 621, 627-630 (1936-1937 гг.).
Оп. 2 (пленумы ЦК): Д. 516, 575, 612, 656.
Оп. 120 (переписка отделов ЦК и Контрольной комиссии): Д. 7, 15, 20, 36, 37, 39, 40, 42, 43, 49, 61, 63, 64, 83, 84, 107, 211, 228, 258, 259, 263, 264.
Оп. 97 (сектор экстерриториальных парторганизаций - личные дела коммунистов, возвращающихся из-за границы, 1936-1941 гг.): Д. 338 (Гиршфельд), 351 (Гнедин), 1213 (Потемкин), 1257 (Розенберг), 1445 (Суриц), 1680 (Штейн).
Оп. 100 (регистрационные карточки членов ВКП(б)): Д. 99 (Астахов, Корженко, Стомоняков, Суриц, Уманский), 107 (Каган, Рощин, Штейн), 108 (Рубинин, Майский); 26860 (личное дело Астахо
285
ва), 144619 (личное дело Кагана), 147119 (личное дело Коржен-ко), 303474 (личное дело Майского), 54647 и 360867 (личное дело Рощина), 163801 (личное дело Рубинина), 226068 (личное дело Штейна), 158761 (личное дело Стомонякова), 218103 (личное дело Сурица), 173106 (личное дело Уманского).
Фонд 37 (личный фонд М. М. Литвинова)
On. 1: Д. 12, 13.
Фонд 495 (Коминтерн)
Оп. 2 (протоколы заседаний Президиума Коминтерна): Д. 186а, 192, 232, 240, 241.
Оп. 3 (протоколы заседаний Политического секретариата Коминтерна): Д. 421, 423, 424, 425, 427, 429.
Оп. 4 (Политическая комиссия Политического секретариата Коминтерна): Д. 312, 315.
Оп. 10а (секретариат Д. 3. Мануильского): Д. 15, 391.
Оп. 18 (секретариат Исполнительного комитета Коминтерна, 1919-1941 гг.): Д. 958, 993-994.
Оп. 19 (секретариат О. А. Пятницкого): Д. 381, 386.
Оп. 20 (бюро секретариата Исполнительного комитета Коминтерна, 1924 - 1941 гг.): Д. 1-2, 604-605, 609, 676, 727, 728, 730-731, 933.
Фонд 558 (личный фонд И. В. Сталина)
Оп. И: Д. 186-188, 214, 741, 743, 745, 749, 792, 793.
Г. Архив Российской академии наук (Архив РАН)
Фонд 354 (Институт мирового хозяйства и мировой политики Ком-академии)
On. 1 (управленческая документация института, 1924-1936 гг.): Д. 36-38, 39-41, 51, 52, 56, 66, 67, 75, 78, 89, 92, 100, ИЗ, 123.
Оп. 2 (труды, конференции и дебаты в институте): Д. 85, 146, 147, 158, 184.
Оп. 3 (кадры института): Д. 2, 17-18, 22.
Фонд 574 (В. П. Потемкин)
On. 1 (труды и конференции): Д. 24, 27, 28.
Оп. 2 (биографические документы): Д. 1, 9, 40.
Оп. 3 (переписка и речи): Д. 31, 36, 38, 39, 152, 153, 154, 157.
Оп. 4 (переписка со Сталиным): Д. 74.
286
Д. Российский государственный военный архив (РГВА)
Фонд 4 (Наркомат обороны [НКО])
Оп. 18: Д. 52-54.
Оп. 19: Д. 16, 18.
Фонд 33987 (секретариат НКО)
Оп. 3: Д. 500, 576, 878-879, 951, 1027.
Оп. 4: Д. 33, 34.
Оп. 5: Д. 335-336.
2. Французские государственные архивы
A. Archives du Ministere des Affaires Etrangeres de France (AMAEF)
Serie Europe 1918-1940. Sous-serie Russie-URSS: T. 892, 895, 960, 962, 1004-1005.
Serie SDN. Sous-serie Secretariat General: T. 62-63, 69, 100-105, 111, 148-158, 163-164, 175, 226, 381-382, 385, 392-393, 400-402, 428, 430-431, 783, 804-805, 867-869, 893-894, 1806-1807, 1904, 2254-2257.
Serie Y - Internationale 1918-1940: T. 495, 496.
Serie Protocole A: T. 53, 54, 136, 146.
Papiers d’agents - Archives privees:
006 - Avenol: T. 5, 29, 36-37.
217 - Massigli: T. 12, 14, 20, 91, 96, 104.
B. Service historique de I’Armee de terre (SHAT)
Serie 7N. Papiers de 1’EMA - 2eme Bureau: 3121, 3122, 3123, 3129, 3131, 3132, 3150, 3182.
3. Архивы Женевы
A. Archives de la Societe des Nations (A-SDN)
Section politique (1): 1/5028/2692, 1/3637/10502, 1/20375/20347, 1/20455/20406, 1/23174/22448, 1/39400/39392, 1/39507/39392.
Section de cooperation culturelle (5): 5B/15869/5884, 5B/16824/1976, 5B/22574/1976, 5B/26255/305, 5B/26307/2051.
Section du desarmement (7): 7A/1548/1548, 7A/13673/1123, 7В/34321/ 3071.
287
Section economique et financiere (10): 10A/15634/357, 10А/21288/ 1952, 10A/27660/26730, 10A/28445/26730, 10 A/30100/26730, 10A/34120/34095, 10B/10161/10161, 10B/19805/2194, 10D/ 32041/31362, 10D/32507/31362, 10D/32041/31362, 10D/33874/ 32840, 10D/35029/32840, 10D/36973/32232, 10D/37358/32232.
Section de presse et d’information (13): 13/3307/8079, 13/5176/8225. Fonds personnel Paul Mantoux, correspondance, 1925.
Fonds William Martin, conversations (2e serie), 1930-1933.
B. Fonds Vladimir A. Sokoline (Societe d’Histoire et d’Archeologie de Geneve / Bibliotheque publique et universitaire).
Опубликованные источники
Сборники документов
Год кризиса, 1938-1939: Документы и материалы: В 2 т. М.: Политиздат, 1990.
Документы внешней политики СССР (1930-1938). Т. 13-21. М.: Политиздат, 1967-1976.
Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. М.: Международные отношения, 1992.
Документы внешней политики, 1940 - 22 июня 1941 г. Т. 23. Кн. 1. М.: Международные отношения, 1995; Кн. 2. М.: Международные отношения, 1998.
Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. М., 1977. Т. 2.
Дух Рапалло. Советско-германские отношения. 1925-1933 / под ред. Г. Н. Севостьянова. Екатеринбург: Научно-просветительский центр «Университет», 1997.
Кен О., Рупасов А. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. Т. 1 (1928-1934). СПб.: Европейский дом, 2000.
Конвенции об определении агрессии, подписанные в Лондоне 3-5 июля 1933 г. М.: НКИД, 1933.
Литвинов М. М. Внешняя политика СССР: Речи и заявления, 1927— 1937. М., 1937.
Литвинов М. М. СССР в борьбе за мир: Речи и документы. М., 1938.
Луначарский А. В. Статьи и речи по вопросам международной политики / под ред. Л. А. Истоминой. М., 1959.
Маршал М. Н. Тухачевский (1893-1937 гг.): Комплект документов из фондов РГВА. М., 1994.
Москва - Рим: Политика и дипломатия Кремля, 1920-1939: Сб. документов / сост. И. А. Хормач. М.: Наука, 2002.
Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925-1936 гг.: Сб. документов. М., 1995.
Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923-1939. М.: РОССПЭН, 2001.
Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) и Коминтерн, 1919-1943: Документы. М.: РОССПЭН, 2004.
Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б). Повестки дня заседаний: Каталог. Т. 2 (1930-1939). М.: РОССПЭН, 2001.
Полпреды сообщают...: Сб. документов об отношениях СССР с Латвией, Литвой и Эстонией, август 1939 г. - август 1940 г. М.: Международные отношения, 1990.
289
XV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М., 1928.
Советско-американские отношения, годы непризнания. 1926-1933 / под ред. Г. Н. Севостьянова. М.: Международный фонд «Демократия», 2002.
Советско-американские отношения, 1934-1939 / под ред. Г. Н. Севостьянова. М.: Международный фонд «Демократия», 2003.
Советско-норвежские отношения. 1917-1955 гг.: Сб. документов / под ред. А. О. Чубарьяна. М.: Элиа-Арт-О, 1997.
Советско-румынские отношения: Документы и материалы. Т. 1 (1917— 1934); Т. 2 (1935-1941). М.: Международные отношения, 2000.
Состав руководящих работников и специалистов Союза СССР. М., 1936.
СССР в борьбе за разоружение. Советская делегация на IV сессии подготовительной комиссии по разоружению. Факты и документы, выступления, статья Штейна. М.: НКИД, 1928.
СССР на мировой экономической конференции (вступительные статьи Варги и Розенблюма). М., 1933.
Сталин И. В. Сочинения. Т. XL М., 1949; Т. XIII. М., 1951.
Сталин и Каганович. Переписка. 1931-1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001.
Сталинское Политбюро в 30-е годы: Сб. документов / под ред. О. В. Хлевнюка, А. В. Квашонкина, Л. П. Кошелевой, Л. А. Роговой. М., 1995.
Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922-1933. Неизвестные документы / под ред. Ю. Л. Дьякова, Т. С. Бушуевой. М.: Советская Россия, 1992.
XIV съезд ВКП(б): Стеногр. отчет. М., 1926.
Шестой съезд Советов: Стеногр. отчет. М., 1931.
Documents diplomatiques frangais (1932-1939). Ire serie (1932-1935). 10 tomes; 2e serie (1936-1939). 19 tomes / Ministere des Affaires etrangeres, commission de publication des documents relatifs aux origines de la guerre 1939-1945. Paris: Imprimerie nationale, 1963-1986.
Documents on British Foreign Policy, 1919-1939. Second Series. Vol. VII (1929-1934) / eds. L. Woodward, R. Butler. London, 1958; Vol. XII-XIX / ed. W. Medlicott. London, 1972-1982.
Documents on German Foreign Policy, 1918-1945. Series C. Vol. I-VI (1933-1937). London, 1957-1983; Series D. Vol. I-IV (1937-1939). Washington; London, 1949-1951.
Litvinov M. M. L’URSS et la paix, recueil de discours. Paris, 1939.
L’URSS a la conference du desarmement, textes et documents. M., 1932.
Soviet Documents on Foreign Policy / ed. J. Degras. Vol. II: 1925-1932; Vol. Ill: 1933-1941. London, 1951-1953.
290
Staline J. Deux bilans. Analyse du plan quinquennal. Rapport du Comite central au XVIe Congres du PCUS le 27 juin 1930. Paris, 1930.
Staline J. Questions du leninisme. Paris, 1969. T. II.
Staline J. URSS. Bilan 1934. Paris, 1934.
Suisse - Russie, 1813-1955, contacts et ruptures (documents tires des Archives du ministere des Affaires etrangeres de Russie et des Archives federates suisses) / dir. A. Fleury, D. Tosato-Rigo. Berne; Stuttgart; Vienne: Editions Paul Haupt, 1994.
The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932-1933 / eds. M. Carynnik, L. Y. Luciuk, B. S. Kordan. Kingston: Limeston Press, 1988.
Werth N., Moullec G. Rapports secrets sovietiques, 1921-1991. Paris: Gallimard, 1994.
Источники, опубликованные в периодических изданиях
Документы Коминтерна и компартии Германии, 1930-1934 гг. // Исторический архив. 1994. № 1. С. 148-174.
«Заняться подготовкой будущего мира» // Источник. 1995. № 4. С. 114-144.
Из истории Великой Отечественной войны (документы 1935-1940 гг.)// Известия ЦК КПСС. 1990. № 1. С. 160-172.
Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1992. № 2-3. С. 3-44; № 4-5. С. 3—36; № 5-6. С. 3-29.
О подготовке Германии к войне. Записка М. М. Литвинова И. В. Сталину, 3 декабря 1935 г., и письмо Я. 3. Сурица Н. Н. Крестинскому, 28 августа 1936 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. № 2. С. 211-215.
Особая миссия Давида Канделаки (публикация архивных документов, подготовленная Н. А. Абрамовым и Л. А. Безыменским) // Вопросы истории. 1991. № 4-5. С. 144-156.
Отставка наркома. Последняя служебная записка Г. В. Чичерина // Источник. 1995. № 6. С. 99-116.
Политика США в 1943 году: Взгляд советского посла из Вашингтона // Вестник МИД. 1990. № 7. С. 54-63.
Посетители кремлевского кабинета И. В. Сталина // Исторический архив. 1994. № 6. С. 4-44 (1924-1931 гг.); 1995. № 2. С. 129-200 (1932-1933 гг.); № 3. С. 120-177 (1934-1935 гг.); № 4. С. 16-73 (1936-1937 гг.); № 5-6. С. 4-64 (1938-1939 гг.).
291
Периодические издания
Большевик
Известия
Красная звезда
Мировое хозяйство и мировая политика
Правда
Journal des Nations
Journal de Moscou (1934-1939)
Journal officiel de la Societe des Nations (Женева). Специальные приложения: Actes de la 15e session ordinaire de I’Assemblee, sept.-oct. 1934. № 123-131; Actes de la session extraordinaire de I’Assemblee, 20-24 nov. 1934. № 132; Actes de la 16e session ordinaire de I’Assemblee, sept.-oct. 1935. №38-143, differend entre 1’Italie et 1’Ethiopie, octobre 1935 - mars 1936. № 145-150; Actes de la 16e session ordinaire de I’Assemblee, 2e partie, 30 juin - 4 juillet 1936. № 151; Documentation relative a la mise en oeuvre des principes du Pacte. № 154; Actes de la 17e session ordinaire de I’Assemblee, sept.-oct. 1936. № 155-162; Actes de la session extraordinaire de I’Assemblee, 26-27 mai 1937. № 166; Actes de la 18e session ordinaire de I’Assemblee, sept.-oct. 1937. № 69-175; Actes de la 19e session ordinaire de I’Assemblee, sept.-oct. 1938. № 183-189.
La Correspondance Internationale
L’Europe Nouvelle
L’Internationale communiste
Le Temps
Воспоминания, дневники, издания тех лет
Гнедин Е. Разоружение. Узел международных противоречий. М.; Л., 1934.
Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение: мемуарные записки // Библиотека самиздата. № 8. Амстердам: Фонд Герцена, 1977.
История дипломатии. Т. III: Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919-1939 гг.) / под ред. В. П. Потемкина. М., 1945.
Канивез М. В. Моя жизнь с Раскольниковым // Минувшее: Исторический альманах. № 7. М., 1992. С. 58-111.
Каннер Л. Почему СССР вступил в Лигу. Л.: Леноблиздат, 1934.
Коллонтай А. М. Дипломатические дневники, 1922-1940: В 2 т. М.: Академия, 2001.
Кольский А. Лига Наций (ее организация и деятельность). М.: Московский рабочий, 1934.
292
Корнев Н. Литвинов. М.: Молодая гвардия, 1936.
Литвинова А. Встречи и разлуки // Новый мир. 1966. № 7. С. 235-250.
Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, 1925-1945 гг. 2-е изд. М., 1987.
Майский И. М. Воспоминания советского посла. Т. 1 (Путешествие в прошлое). М., 1964.
Микоян А. Так было. Размышления о минувшем. М.: Вагриус, 1999.
Ратнер Л. Популярная литература о Лиге Наций и разоружении // Советское государство. 1935. № 1-2. С. 187-191.
Семенов А. С. Призванный революцией // Долг и отвага: Рассказы о дипкурьерах. М., 1989. С. 99-123.
Трояновский О. Через годы и расстояния. М.: Вагриус, 1997.
Хорватский Б. Лига Наций. М., 1937.
Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991.
Штейн Б. Внешняя торговая политика. М., 1925.
Штейн Б. Почему Германия и СССР заключили договор о нейтралитете. М., 1926.
Bajanov В. Avec Staline dans le Kremlin. Paris, 1930.
Barmine A. Vingt ans an service de 1’URSS. Paris: Albin Michel, 1939.
Benes Ё. Munich. Paris: Stock, 1969.
Bessedovsky G. Oui j’accuse. Au service des Soviets. Paris, 1930.
Comrade and Lover: Rosa Luxemburg’s letters to Leo Jogiches / ed. E. Ettinger. Cambridge, Mass., 1979.
Coulondre R. De Staline a Hitler. Souvenirs de deux ambassades, 1936-1939. Paris: Hachette, 1950.
Davies K. W. The Soviets at Geneva. The USSR and the League of Nations, 1919-1933. Chambery, 1934.
Dirksen H., von. Moscow, Tokyo, London. Twenty Years of German Foreign Policy. London: Hutchinson and Co., 1951.
Dmitrievsky S. Dans les coulisses du Kremlin. Paris, 1933.
Eden A. The Eden Memoirs. Facing the Dictators. London: Cassell, 1962.
Fischer L. Men and Politics: An Autobiography. New York, 1941.
Gromyko A. Memoires. Paris: Belfond, 1989.
Hilger G., Meyer A. G. The Incompatible Allies. A Memoir-History of German-Soviet Relations, 1918-1941. New York: Macmillan, 1953.
Krivitsky W. B. In Stalin’s Secret-Service. New York, 1939.
Krivitsky W. В. I Was Stalin’s Agent. London, 1939.
Larina Boukharina A. Boukharine, ma passion. Paris: Gallimard, 1990.
Litvinov M. Notes For a Journal (document apocryphe). New York: Wm. Morrow, 1955.
Maisky I. Spanish Notebooks. London, 1966.
Paul-Boncour J. Entre deux guerres. Souvenirs de la Ille Republique. 3 vol. Paris: Pion, 1946.
293
Requin E. D’une guerre a 1’autre (1919-1939). Paris, 1949.
Serge V. Litvinov // Esprit. 1939. № 81. P. 419-427.
Sokoline V. Ciel et terre sovietiques. Neuchatel: La Baconniere, 1949.
Tabouis G. Vingt ans de «suspense» diplomatique. Paris: Albin Michel, 1958.
Temperley A. The Whispering Gallery of Europe. London, 1938.
Trotsky L. Ma Vie. Paris: Gallimard, 1978.
Trotsky L. CEuvres / ed. P. Broue. Paris: EDI, 1980, 1982. T. 8, 12.
Weiss L. Memories d’une Europeenne. T. II (1919-1934). Paris: Payot, 1970.
Биографические справочники
Дипломатический ежегодник НКИД. М., 1926-1928, 1932-1936.
Дипломатический словарь / под ред. А. А. Громыко, А. Г. Ковалева, С. П. Севостьянова, С. Л. Тихвинского: В 3 т. М.: Наука, 1985-1987. Расстрельные списки. Москва, 1937-1941: Коммунарка, Бутово. М.: Мемориал: Звенья, 2000.
Энциклопедический словарь русского библиографического Института Гранат. Т. 41: Деятели СССР и Октябрьской Революции: ВЗкн. М., 1927-1929.
Annuaire de la Societe des Nations / dir. G. Ottlik. Geneve, 1928-1931, 1936-1938.
Biographical Dictionary of the Comintern / eds. B. Lazitch, M. Drash-kovitch; Hoover Institution. Stanford: Stanford University Press, 1986.
Komintern: 1’histoire et les hommes. Dictionnaire biographique de 1’Internationale communiste / dir. J. Gotovitch, M. Narinski. Paris: Editions de 1’Atelier, 2001.
The Soviet Diplomatic Corps, 1917-1967 / ed. E. L. Crowley. Metuchen: Scarecrow Press, 1970.
ЛИТЕРАТУРА
Издания общего характера, методология, обзоры историографии
Arendt Н. Le Systeme totalitaire. Paris: Seuil, 1972.
Aron R. Democratic et totalitarisme. Paris: Gallimard, 1965.
Ay^oberry P. La Question nazie. Les interpretations du national-socialisme, 1922-1975. Paris: Seuil, 1979.
Baruch M.-O., Duclert V. Serviteurs de I’Etat. Line histoire politique de 1’administration franchise 1875-1945. Paris: La Decouverte, 2000.
Baud J. Encyclopedic du renseignement et des services secrets. Paris: Lavauzelle, 1997.
Bourdieu P. L’illusion biographique // Actes de la Recherche en sciences sociales. 1986. № 62-63. P. 69-72.
Broszat M. L’Etat hitlerien. L’origine et revolution des structures du Troisieme Reich. Paris: Fayard, 1985.
Caplan J. Government without Administration. State and Civil Service in Weimar and Nazi Germany. New York; Oxford: Clarendon Press: Oxford University Press, 1998.
Courtois S. et al. Le Livre noir du communisme: crimes, terreur et repression. Paris: Robert Laffont, 1997.
Crozier M., Friedberg E. L’Acteur et le systeme. Paris: Seuil, 1977.
Dreyfus F. L’invention de la bureaucratic. Servir I’Etat en France, en Grande-Bretagne et aux Etats-Unis (XVIIIe-XXe siecle). Paris: La Decouverte, 2000.
Dreyfus M. et al. Le Siecle des communismes. Paris: Editions de 1’Atelier, 2000.
Dullin S. Les interpretations franchises du systeme sovietique // Dreyfus M. et al. Le Siecle des communismes. Paris: Editions de 1’Atelier, 2000. P. 47-65.
Dullin S. Le secret et ses usages: les «archives sensibles» en URSS. Archives «secretes», secrets d’archives? // Historiens et archivistes face aux archives sensibles / dir. S. Laurent. Paris: CNRS editions, 2003. P. 189-200.
Duroselle J.-B. Tout Empire perira. Theorie des relations internationales. Paris: Armand Colin, 1992.
Elias N. La dynamique de 1’Occident. Paris: Calmann-Levy, 1976.
Farge A. Le gout de 1’archive. Paris: Seuil, 1989.
Frank R. Images et imaginaire dans les relations internationales depuis 1938: problematiques et methodes // Les Cahiers de Г1НТР. 1994. №28. P. 5-11.
295
Furet E Le Passe d’une illusion. Essai sur 1’idee communiste au XXe siecle. Paris: Robert Laffont: Calmann-Levy, 1995.
Holquist P. Information is the Alpha and Omega of Our Work: Bolshevik Surveillance in its Pan European Context // The Journal of Modern History. 1997. № 69. P. 415-450.
Kennedy P. Strategic et Diplomatie, 1870-1945. Paris: Economica, 1988.
Kershaw I., Lewin M. Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.
Lefort C. La Complication. Retour sur le communisme. Paris: Fayard, 1999.
Levi G. Les usages de la biographic // Annales ESC. 1989. № 44. P. 1325-1336.
Merle M. La Politique etrangere. Paris: PUF, 1984.
Nazisme et communisme. Deux regimes dans le siecle / dir. M. Ferro. Paris: Hachette, 1999.
Pennetier C., Pudal B. Autobiographies, autocritiques, aveux dans le monde communiste. Paris: Belin, 2002.
Renouvin P, Duroselle J.-B. Introduction a 1’histoire des relations internationales. Paris: Armand Colin, 1965.
Rosanvallon P. L’Etat en France de 1789 a nos jours. Paris: Seuil, 1993.
Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparees / dir. H. Rousso. Bruxelles: Complexe: IHTP, 1999.
Vingt ans d’histoire des relations internationales // Relations internationales. № 41-42. Paris, 1985.
Werth N. L’historiographie de 1’URSS dans la periode postcommuniste // Revue d’etudes comparatives Est-Ouest. 1999. № 1. Vol. 30. P. 81-105.
СССР: внутренняя политика
Кен О. Мобилизационное планирование и политические решения, конец 1920 - середина 1930. СПб.: Европейский университет, 2002.
Коржихина Т. П. Общество старых большевиков (1922-1935 гг.) // История КПСС. 1989. № И. С. 50-65.
Никонов В. А. Молотов. Молодость. М.: Вагриус, 2005.
Хлевнюк О. Сталин и Орджоникидзе: конфликты в Политбюро в 30-е годы. М.: Россия молодая, 1994.
Blum A. Naitre, vivre et mourir en URSS, 1917-1991. Paris: Payot, 2004.
Blum A., Mespoulet M. L’anarchie bureaucratique. Statistique et pouvoir sous Staline. Paris: La Decouverte, 2003.
Carr E. H. A History of Soviet Russia. Foundations of a Planned Economy, 1926-1929. Vol. 3. 2 parts. London: Macmillan, 1976.
296
Cohen S. Nicolas Boukharine. La vie d’un bolchevik. Paris: Maspero, 1979.
Cohen Y. Des lettres comme action: Staline an debut des annees 1930 vu depuis le fonds Kaganovic // Cahiers du monde russe. 1997. Vol. XXXVIII. № 3. P. 307-346.
Conquest R. La Grande Terreur. Les purges staliniennes des annees 1930. Paris: Stock, 1968; reed.: Robert Laffont, 1995.
Davies R. W. Crisis and Progress in the Soviet Economy, 1931-1933. London: Basingstoke, 1996.
Davies R. W., Harrison M. The Soviet Military-economic Effort during the Second Five-year Plan (1933-1937) // Europe-Asia Studies. 1997. Vol. 49. № 3. P. 369-406.
Davis S. Popular Opinion in Stalin’s Russia. Terror, Propaganda and Dissent, 1934-1941. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1997.
Dohan M. R. The Economic Origins of Soviet Autarky, 1927/28-1934 // Slavic Review. 1976. December. P. 603-635.
Dullin S. Histoire de 1’URSS. Paris: La Decouverte, 2003.
Easter G. M. Reconstructing the State. Personal Networks and Elite Identity in Soviet Russia. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 2000.
Eran O. Mezhdunarodniki. An Assessment of Professional Expertise in the Making of Soviet Foreign Policy. Tel Aviv: Turtledove Pub., 1979. Ferro M. Naissance et effondrement du regime sovietique. Paris: Le Livre de Poche, 1997.
Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921— 1934. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.
Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. New York: Oxford University Press, 1999.
Graziosi A. Lettres de Kharkov: la famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord, a travers les rapports des diplomates italiens, 1932-1934 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1989. Janvier-juin. P. 5-106.
Haimson L. H. The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism. Boston: Beacon, 1966.
Khlevniouk O. Le Cercle du Kremlin. Staline et le Bureau politique dans les annees 1930: les jeux du pouvoir. Paris: Seuil, 1996.
Khlevniuk O. The Reasons for the Great Terror: The Foreign Political Aspect // Russia in the Age of Wars 1914-1945 / eds. S. Pons, A. Romano. Milan: Fondazione Feltrinelli, 2000. P. 159-170.
Kirilina A. L’Assassinat de Kirov. Destin d’un stalinien, 1888-1934. Paris: Seuil, 1995.
Knight A. Beria. Paris: Aubier, 1994.
297
Les pratiques administratives en Union sovietique 1920-1960 (avant-propos de Sabine Dullin et Catherine Gousseff) // Les Cahiers du monde russe. 2003. Vol. 44. № 2-3.
Lewin M. La Formation du systeme sovietique. Essais sur 1’histoire sociale de la Russie dans 1’entre-deux-guerres. Paris: Gallimard, 1987.
Malia M. La Tragedie sovietique. Histoire du socialisme en Russie, 1917— 1991. Paris: Seuil, 1995.
Martin T. Interpreting the New Archival Signals: Nationalities Policy and the Nature of the Soviet Bureaucracy // Les Cahiers du monde russe. 1999. Vol. 40. № 1-2. P. 113-124.
Nahaylo B., Swoboda V. Apres 1’Union sovietique. Les peuples de 1’espace post-sovietique. Paris: PUF, 1994.
Nove A. An Economic History of the USSR. London: Penguin, 1989.
Rittersporn G. Simplifications staliniennes et complications sovietiques. Paris: Ed. des Archives contemporaines, 1988.
Romer J.-C. La Pensee strategique russe au XXe siecle. Paris: Economica, 1997.
Russia in the Age of Wars (1914-1945) / eds. S. Pons, A. Romano. Milan: Fondazione Feltrinelli, 2000.
Samuelson L. Plans for Stalin’s War Machine: Tukhachevskii and Military-Economic Planning, 1925-1941. New York: St. Martin’s Press, 1999.
Schwarz S. M. The Russian Revolution of 1905. The Worker’s Movement and the Formation of Bolshevism and Menshevism. Chicago: University of Chicago Press, 1967.
Souvarine B. Staline. Aper$u historique du bolchevisme. Paris: Champ Libre, 1977.
Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York: Routledge, 2000.
Stalinist Terror. New Perspectives / eds. J. A. Getty, R. Manning. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.
Sutton A. C. Western Technology and Soviet Economic Development, 1917-1932 / Hoover Institution. Stanford: Stanford University Press, 1972.
The Domestic Context of Soviet Foreign Policy / ed. S. Bialer. London: Westview Press & Croom Helm, 1981.
The Soviet Defence Industry Complex from Stalin to Khrushchev / eds. M. Harrison, J. Barber. London: Macmillan, 2000.
Towster J. Political Power in the USSR 1917-1947. New York: Oxford University Press, 1948.
Tucker R. C. Stalin in Power. The Revolution from Above, 1928-1941. New York: Norton, 1990.
Ulam A. B. Les Bolcheviks. Paris: Fayard, 1973.
298
Vaksberg A. Vychinski, le procureur de Staline. Les grands proces de Moscou. Paris: Albin Michel, 1991.
Volkogonov D. Staline. Triomphe et tragedie. Paris: Flammarion, 1991.
Watson D. Molotov: A Biography. New York: Palgrave, Macmillan, 2005.
Watson D. Molotov and Soviet Government, Sovnarkom 1930-1941. London: Macmillan, 1996.
Werth N. Histoire de 1’Union sovietique. Paris: PUF, 1990.
1930-е годы: международный контекст
Зубок В., Кокочин А. Упущенные возможности 1932 года? // Международная жизнь. 1989. № 1. С. 124-134.
Balinska М. A. Line vie pour 1’humanitaire. Ludwik Rajchman, 1881— 1965. Paris: La Decouverte, 1995.
Bariety J. Le «pacte Briand-Kellog de renonciation a la guerre» de 1928 // Mouvements et initiatives de paix dans la politique internationale, 1867-1928. Berne, 1987. P. 355-369.
Beevor A. Battle for Spain: The Spanish Civil War 1936-1939. New York: Penguin Books, 2006.
Birn D. S. The League of Nations Union, 1918-1945. Oxford: Oxford University Press, 1981.
Bossuat G. Les Fondateurs de 1’Europe. Paris: Belin, 1994.
Carr E. H. International Relations between the Two World Wars (1919— 1939). London: Macmillan, 1947.
Duroselle J.-B. (avec le concours d’A. Kaspi). Histoire des relations internationales de 1919 a 1945. Paris: Armand Colin, 2001.
Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 a nos jours. Paris: Dalloz, 1985.
Fran^ais et Britanniques dans la Drole de Guerre (Actes du colloque franco-britannique tenu a Paris du 8 au 12 decembre 1975). Paris: Ed. du CNRS, 1979.
Gerbet P, Ghebali V. Y, Mouton M. R. Les Palais de la paix, Societe des Nations et Organisation des Nations Unies. Paris: Ed. Richelieu, 1973.
Girault R., Frank R. Turbulente Europe et nouveaux mondes, 1914-1941. Paris: Payot, 2004.
Girault R., Frank R., Thobie J. La Loi des geants, 1941-1964. Paris: Payot, 2005.
Grosser P. Pourquoi la 2е Guerre mondiale? Bruxelles: Complexe, 1999.
Le plan Briand d’Union federale europeenne / dir. A. Fleury. Berne: Peter Lang, 1998.
Lukes I. Czechoslovakia between Stalin and Hitler. New York; Oxford: Oxford University Press, 1996.
299
Rovine R. W. The First Fifty Years. The Secretary-General in World Politics, 1920-1970. Leyden, 1970.
Societe des Nations: retrospective (actes du colloque organise par la Bibliotheque des Nations Unies et 1’Institut universitaire des hautes etudes internationales, Geneve, 6-9 novembre 1980). Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1983.
Spain in International Context (1932-1973) / eds. C. Leitz, J. Dunthorne. Berghahn; Oxford, 1999.
The Munich Crisis, 1938 / eds. I. Lukes, E. Goldstein. London: Frank Cass, 1999.
The Myth of Munich / ed. F. Taubert. Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2002.
Thomas M. Britain, France and Appeasement. Anglo-French Relations in the Popular Front Era. Oxford: Berg, 1996.
Thorne C. The Limits of Foreign Policy. The West, the League and the Far Eastern Crisis of 1931-1933. London: Hamish Hamilton, 1972.
Vilar P. La Guerre d’Espagne (1936-1939). Paris: PUF, 1986.
Walters F. P. A History of the League of Nations. London: Oxford University Press, 1952. Vol. 2.
Wandycz P. S. The Twilight of French Eastern Alliances, 1926-1936. Princeton: Princeton University Press, 1988.
Watt D. C. How War Came. The Immediate Origins of the Second World War. London: Heinemann, 1989.
William Martin: un grand journaliste a Geneve / dir. P. de Azcarate. Geneve: Centre europeen de la Dotation Carnegie, 1970.
СССР и внешний мир: дипломатия и Коминтерн
Белоусова 3. План Бриана и позиция СССР в свете новых документов // Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 47-56.
Восточная Европа между Сталиным и Гитлером. 1939-1941 гг. / под ред. В. К. Волкова, Л. Я. Гибианского. М.: Индрик, 1999.
Громыко А., Пономарев Б. История внешней политики СССР, 1917— 1985. Т. 1 (1917-1945). М., 1986.
Донгаров А. Г, Печков Г. Н. СССР и страны Прибалтики (август 1939 - август 1940) // Новая и новейшая история. 1991. № 1. С. 33-49.
Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939-1941. М.: Вече, 2002.
Рупасов А. И. Советско-финляндские отношения. Середина 1920 -начало 1930-х гг. СПб.: Европейский Дом, 2001.
Сафронов В. П. СССР, США и японская агрессия на Дальнем Востоке и Тихом океане, 1931-1945 гг. М.: РАН, 2001.
300
Семиряга М. И. Тайны сталинской дипломатии, 1939-1941. М., 1992. Севостьянов Г. Н. Москва - Вашингтон: Дипломатические отношения, 1933-1936 гг. М.: Наука, 2002.
Сиполс В. Я. Внешняя политика Советского Союза, 1933-1935 гг. М., 1980.
Сиполс В. Я. Советский Союз в борьбе за мир и безопасность, 1933-1939 гг. М., 1974.
Советско-польские отношения в политических условиях Европы 30-х годов: Сб. статей / под ред. Э. Дурачиньского, А. Н. Сахарова. М.: Наука, 2001.
Фирсов Ф. И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР в 1939-1941 гг. // Новая и новейшая история. 1992. № 6. С.12-35.
Фирсов Ф. И. Сталин и Коминтерн // Вопросы истории. 1989. Авг. С. 3-23.
Шевяков А. А. Советско-румынские отношения и проблема европейской безопасности, 1932-1939 гг. М., 1977.
Andrew С., Gordievsky О. Le KGB dans le monde. Paris: Fayard, 1990.
Broue P. Histoire de I’lnternationale communiste. Paris: Fayard, 1997.
Broue P. Staline et la Revolution: Le cas espagnol (1936-1939). Paris: Fayard, 1993.
Burrin P. Diplomatie sovietique, Internationale communiste et PCF au tournant du Front populaire (1934-1935) // Relations internationales. 1986. № 45. P. 19-34.
Carley M. J. 1939. The Alliance that Never Was and the Coming of World War II. Chicago: Ivan R. Dee Publisher, 1999.
Carr E. H. The Comintern and the Spanish Civil War. London: Macmillan, 1984.
Carr E. H. The Twilight of Comintern, 1930-1935. London: Macmillan, 1982.
Carrere d’Encausse H. L’URSS et le monde exterieur. Revolution et interet national, 1917-1941 // Relations internationales. 1980. № 22. P. 103-123.
Cattell D. T. Soviet Diplomacy and the Spanish Civil War. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1957.
Centre and Periphery. The History of the Comintern in the Light of New Documents / eds. M. Narinsky, J. Rojahn. Amsterdam: International Institute of Social History, 1996.
Courtois S. Le systeme communiste international et la lutte pour la paix 1917-1939 // Relations internationales. 1988. № 53. P. 5-22.
Dullin S. De la quete de la reconnaissance a la confrontation de la guerre froide: deux visages de la diplomatie sovietique // Relations between Europe and Russia in the 19th and 20th Centuries. Fundacion Academia Europea de Yuste, 2005. P. 69-86.
301
Dullin S. Le Narkomindel dans la politique exterieure de 1’URSS (annees 1930) // Les Cahiers de Г1НТР: Pour une nouvelle historiographie de 1’URSS / dir. N. Werth. 1996. № 35. P. 29-41.
Dullin S. Les diplomates sovietiques a la SDN // Relations internationales. 1993. № 75. P. 329-343.
Dullin S. Litvinov, les diplomates sovietiques et I’Europe au seuil des annees 1930 // L’URSS et I’Europe dans les annees 1920. Paris: Presses de I’Universite de Paris-Sorbonne, 2000. P. 151-166.
Erickson J. Threat Identification and Strategic Appraisal by the Soviet Union, 1930-1941 // Knowing One’s Enemies: Intelligence Assessment Between the Two World Wars / ed. E. R. May. Princeton, 1984. P. 375-423.
Fayet J.-F. Karl Radek (1885-1939). Biographic politique. Berne: Peter Lang, 2004.
Filitov A. M. Problems of Post-War Construction in Soviet Foreign Policy Conceptions during World War II // The Soviet Union and Europe in the Cold War, 1943-1953 / eds. F. Gori, S. Pons. London: Macmillan, 1996. P. 3-22.
Gorodetsky G. Le Grand Jeu de Dupes. Staline et 1’invasion allemande. Paris: Les Belles Lettres, 2000.
Gueslin J. La France et les petits Etats Baltes: realites baltes, perceptions franchises et ordre europeen (1920-1932): these pour le doctorat d’histoire. Universite de Paris I, 2004.
Haigh R. H., Morris D. S., Peters A. R. Soviet Foreign Policy, the League of Nations and Europe, 1917-1939. Totowa, NJ., 1986.
Haslam J. Soviet Foreign Policy, 1930-1933. The Impact of the Depression. London: Macmillan, 1983.
Haslam J. The Soviet Union and the Struggle for Collective Security in Europe, 1933-1939. London: Macmillan, 1984.
Haslam J. The Soviet Union and the Threat from the East, 1933-1941. Moscow, Tokyo and the Prelude to the Pacific War. London: Macmillan, 1992.
Hochman J. The Soviet Union and the Failure of Collective Security. New York; Ithaca, 1984.
Jakobson M. The Diplomacy of the Winter War. An Account of the Russo-Finnish Conflict 1939-1940. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1961.
Jukes G. The Red Army and the Munich Crisis // Journal of Contemporary History. 1991. Vol. 26. P. 195-214.
Ken O. Collective Security or Isolation? Soviet Foreign Policy and Poland, 1930-1935. СПб.: Европейский Дом, 1996.
Ken О. Le double aspect de la strategic sovietique en Europe centrale et orientale 1925-1939 // Communisme. 2003. № 74-75. P. 45-70.
302
Kennan G. E Russia and the West under Lenin and Stalin. Boston: Little Brown, 1961.
Krisch H. Soviet Participation in the Non-political Work of the League of Nations, 1934-1939 (неизд.). University of Connecticut, 1976.
La Politique exterieure sovietique: continuite ou discontinuite (avant-propos de R. Girault) // Relations internationales. 1986. № 45.
La politique internationale de 1’URSS: nouvelles approches // Communisme. 2003. № 74.
La puissance russe aux XIXe et XXe siecles // Relations internationales. 1997. №91.
Lazitch B. La formation de la section des liaisons internationales du Komintern (OMS) 1921-1923 // Communisme. 1982. № 4. P 65-80.
Levesque J. L’URSS et sa politique internationale, de Lenine a Gorbatchev. Paris: Armand Colin, 1987.
Levesque J. Quelques paradoxes de la politique internationale de 1’URSS // Communisme. 1997. № 49-50. P. 7-15.
Lukes I. Stalin and Benes at the End of September 1938: New Evidence from the Prague Archives // Slavic Review 1993. Vol. 52. № 1. P. 28-48.
LUnion sovietique dans les relations internationales / dir. E Conte. Paris: Economica, 1982.
L’URSS et 1’Europe dans les annees 1920 / dir. M. Narinski, E. Du Reau, G.-H. Soutou, A. Tchoubarian. Paris: Presses de I’Universite de Paris-Sorbonne, 2000.
Mastny V. Russia’s Road to the Cold War. Diplomacy, Warfare, and the Politics of Communism, 1941-1945. New York, 1979.
Narinski M. Le Kremlin, le Komintern et la politique exterieure de 1’URSS, 1939-1941 // Communisme. 1997. № 49-50. P. 29-44.
Peshatnov V. O. The Big Three After World War II. New Documents on Soviet Thinking about Post War Relations with the United States and Great Britain // Cold War International History Project. Working Paper a. 13. Woodrow Wilson Center, 1995.
Pons S. Stalin e la guerra inevitabile, 1936-1941. Torino: Einaudi, 1995.
Roberts G. The Soviet Union and the Origins of the Second World War. London: Macmillan, 1995.
Santamaria Y. 1939. Le pacte germano-sovietique. Bruxelles: Complexe, 1998.
Soviet Foreign Policy, 1917-1991. A Retrospective / ed. G. Gorodetsky. London: Frank Cass, 1994.
Steiner Z. The Soviet Commissariat of Foreign Affairs and the Czechoslovakian Crisis in 1938. New Material from the Soviet Archives // The Historical Journal. 1999. Vol. 42. № 3. P. 751-779.
Studer B. Les communistes genevois, Leon Nicole et le Komintern dans les annees trente // Bulletin de la Societe d’Histoire et d’Archeologie. 1992. T. 22. Geneve, 1994. P. 65-85.
303
Studer В. Un parti sous influence. Le Parti communiste suisse, une section du Komintern, 1931 a 1939. Lausanne: L’Age d’Homme, 1994.
Tillett L. R. The Soviet Role in League Sanctions against Italy, 1935-1936 // The American Slavic and East European Review. 1956. Vol. 15. P. 11-16.
Tucker R. C. The Emergence of Stalin’s Foreign Policy // Slavic Review. 1977. December. P. 563-589.
Ulam A. B. Expansion and Coexistence. Soviet Foreign Policy, 1917— 1973. New York: Praeger, 1974.
Vaksberg A. Hotel Lux. Les partis freres au service de I’lnternationale communiste. Paris: Fayard, 1993.
Van Regemorter J.-L. La Russie et le monde au XXe siecle. Paris: Masson, 1995.
Watt D. C. John Herbert King: A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security. 1988. № 4.
Wolton T. La France sous influence. Paris - Moscou: 30 ans de relations secretes. Paris: Grasset, 1997.
Wolton T. Le Grand Recrutement. Paris: Grasset, 1993.
Zubok V, Pleshakov C. Inside the Kremlin’s Cold War, From Stalin to Khrushchev. Cambridge; London: Harvard University Press, 1996.
Отношения СССР с Францией, Великобританией и Германией
Горлов С. А. Совершенно секретно: альянс Москва - Берлин, 1920— 1933 гг. М.: Олма-Пресс, 2001.
Alexander М. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence (1933-1940). Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
Allard S. Stalin und Hitler, die Sowjetrussische Aussenpolitik, 1930-1941. Berne, 1974.
Bellanger C. et al. Histoire generale de la presse frangaise. Paris: PUF, 1972. T. III.
Berstein S. Edouard Herriot ou la Republique en personne. Paris: Presses de la FNSP, 1985.
Berstein S. Histoire du parti radical. Paris: Presses de la FNSP, 1982. T. 2.
Bloch C. Le Hie Reich et le monde. Paris: Imprimerie Nationale, 1986.
Bond B. British Military Policy between the Two World Wars. Oxford: Clarendon Press, 1980.
Burigana D. Les rapports politico-strategiques franco-sovietiques 1930-1934 // Cahiers du Centre d’etudes d’histoire de la defense. 1997. № 3. P. 25-48.
304
Carley M.J. Five Kopecks for Five Kopecks: Franco-Soviet Trade Negotiations, 1928-1939 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1992. № 33. P. 23-57.
Carley M.J. Prelude to Defeat: Franco-Soviet Relations, 1919-1939 // Historical Reflections. 1996. № 22. P 159-188.
Carr E. H. Britain, A Study of Foreign Policy from the Versailles Treaty to the Outbreak of War. London; New York, 1939.
Carr E. H. German-Soviet Relations between the Two World Wars (1919— 1939). Baltimore: John Hopkins Press, 1951.
Carsten F. L. The Reichswehr and the Red Army, 1920-1933 // Survey. 1962. №44-45. P 114-132.
Coeure S. La Grande Lueur a 1’Est. Les Frangais et 1’Union sovietique, 1917-1939. Paris: Seuil, 1999.
Courtois S., Lazar M. Histoire du PCF. Paris: PUF, 1995.
Dessberg F. Les relations franco-sovietiques et le facteur polonais dans les questions de securite en Europe de 1924 a 1935: These pour le doctorat d’histoire. Universite de Paris IV, 2005.
Deutschland-Frankreich-Russland. Begegnungen und Konfrontationen. La France et 1’Allemagne face a la Russie / dir. P. Guillen, I. Mieck. Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2000.
Dreifort J. E. Yvon Delbos at the Quai d’Orsay. University Press of Kansas, 1973.
Dullin S. Le role de 1’Allemagne dans le rapprochement franco-sovietique, 1932-1935 // La France et 1’Allemagne face a la Russie / dir. P. Guillen, I. Mieck. Munchen: R. Oldenbourg Verlag, 2000. P. 245-262.
Dullin S. L’Union sovietique et la France a un tournant: conjoncture exterieure et evolution interne en 1936-1937 // Materiaux pour 1’histoire de notre temps. 2002. № 65-66. P. 55-61.
Duroselle J.-B. Louis Barthou et le rapprochement franco-sovietique en 1934 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1962. № 4. Vol. III. P. 525-545.
Duroselle J.-B. Politique etrangere de la France. La decadence, 1932-1939. Paris: Imprimerie Nationale, 1979.
Favreau B. Georges Mandel ou la passion de la Republique, 1885-1944. Paris: Fayard, 1996.
Frank R. La Hantise du declin. La France, 1920-1960: Finances, defense et identite nationale. Paris: Belin, 1994.
Fritsch-Bournazel R. Rapallo, naissance d’un mythe. Paris: Presses de la FNSP, 1974.
Girault R. Les relations franco-sovietiques a la veille de la Seconde Guerre mondiale: bilan des annees 1937-1940 // Revue des etudes slaves. 1977. T. 50. Fasc. 3. P. 417-428.
305
Girault R. Les relations franco-sovietiques apres septembre 1939 // Cahiers du monde russe et sovietique. 1976. № 1. P. 27-42.
Gorodetsky G. Stafford Cripps’ Mission to Moscow, 1940-1942. Cambridge, 1984.
Gorodetsky G. The Impact of the Ribbentrop-Molotov Pact on the Course of Soviet Foreign Policy // Cahiers du monde russe et sovietique. 1990. Janvier-mars. P. 27-38.
Gousseff C. Immigres russes en France (1900-1950). Contribution a 1’histoire politique et sociale des refugies: These de doctorat. Paris: EHESS, 1996.
Hill C. Cabinet Decisions on Foreign Policy, the British Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.
Hogenhuis-Seliverstoff A. Les Relations franco-sovietiques, 1917-1924. Paris: Publications de la Sorbonne, 1981.
Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy-Making 1933-1939. Oxford: Oxford University Press, 2000.
Jackson P. French Military Intelligence and Czechoslovakia, 1938 // Diplomacy & Statecraft. 1994. Vol. 5. № 1. P. 81-106.
Jansen S. Pierre Cot, un anti-fasciste radical. Paris: Fayard, 2002.
Jeanneney J.-N. Largent cache. Milieux d’affaires et pouvoirs politiques dans la France du XXe siecle. Paris: Seuil, 1981.
Kriegel A., Courtois S. Eugen Fried. Le grand secret du PCF. Paris: Seuil, 1997.
Kupferman F. Au pays des Soviets, le voyage frangais en Union sovietique, 1917-1939. Paris: Gallimard, 1979.
Kupferman F. Laval (1883-1945). Paris: Balland, 1987.
Les Relations germano-sovietiques de 1933 a 1939 / dir. J.-B. Duroselle.
Paris: Armand Colin, 1954.
Mallet A. Pierre Laval. Paris: Amiot-Dumont, 1954. T. I.
Marx R. La Grande-Bretagne et le monde au XXe siecle. Paris: Masson, 1984.
Miner S. M. Between Churchill and Stalin. The Soviet Union, Great Britain, and the Origins of the Grand Alliance. London: Chapel Hill, 1988.
Northedge F. S., Wells A. Britain and Soviet Communism: The Impact of a Revolution. London: Macmillan, 1982.
Reau E., du. Edouard Daladier, 1884-1970. Paris: Fayard, 1993.
Reau E., du. Le renseignement et I’elaboration de la decision politique et militaire. Le cas de la France, 1933-1940 // Relations internationales. 1994. №78. P. 241-260.
Roberts G. A Soviet Bid for Coexistence with Nazi Germany, 1935-1937: The Kandelaki Affair // The International History Review. 1994. Vol. XVI. № 3. P. 466-490.
306
Roberts G. The Soviet Decision for a Pact with Nazi Germany // Soviet Studies. 1992. Vol. 44. № 1. P. 57-78.
Roberts G. The Unholy Alliance: Stalin’s Pact with Hitler. London: Tauris, 1989.
Vaisse M. Les militaires frangais et 1’alliance franco-sovietique au cours des annees 30 // Forces armees et systeme d’alliances, actes du colloque international d’histoire militaire et d’etudes de defense nationale, Montpellier, 2-6 septembre 1981. Paris: Fondation pour les etudes de defense nationale, 1983. Vol. III. P. 689-703.
Vaisse M. Securite d’abord. La politique frangaise en matiere de desarmement, 9 decembre 1930 - 17 avril 1934. Paris: Publications de la Sorbonne, 1981.
Weinberg G. L. The Foreign Policy of Hitler’s Germany. Starting World War II, 1937-1939. Chicago; London: University of Chicago Press, 1980.
Williams A. J. Labour and Russia. The Attitude of the Labour Party to the USSR, 1924-1934. Manchester; New York: Manchester University Press, 1989.
Дипломаты и дипломатический аппарат
Генис В. Л. Упрямый нарком с Ильинки (о Сокольникове) // Открывая новые страницы. Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1989. С. 213-243.
Горохов И., Замятин Л., Земсков И. Г. В. Чичерин - дипломат ленинской школы. М.: Политиздат, 1973.
Очерки истории Министерства иностранных дел России. М.: Олма-Пресс, 2002. Т. 2, 3.
Рощин А. А. В Наркоминделе в предвоенные годы // Открывая новые страницы. Международные вопросы: события и люди. М., 1989. С. 41-49.
Соколов В. В. На посту заместителя наркома иностранных дел СССР. О жизни и деятельности Б. С. Стомонякова // Новая и новейшая история. 1988. № 5. С. 111-126; № 6. С. 127-150.
Соколов В. В. Н. Н. Крестинский - революционер, дипломат (1883-1938 гг.) // Новая и новейшая история. 1989. Май. С. 120-142.
Шейнис 3. Максим Максимович Литвинов: революционер, дипломат, человек. М.: Политиздат, 1989.
Шейнис 3. М. М. Литвинов: возвращение в строй и последние годы жизни // Новая и новейшая история. 1988. № 4. С. 116-136.
Шейнис 3. Первые шаги дипломатической деятельности М. М. Литвинова // Новая и новейшая история. 1988. № 1. С. 152-169.
307
Шейнис 3. Письма М. М. Литвинова из Мерано: 1934 г. // Новая и новейшая история. 1992. № 3. С. 136-146.
Шейнис 3. Судьба дипломата. Штрихи к портрету Бориса Штейна // Архивы раскрывают тайны... Международные вопросы: события и люди. М.: Политиздат, 1991. С. 286-311.
Шейнис 3. Товарищ Сергей. М., 1990.
Bilainkin G. Maisky: Ten Years Ambassador. London, 1944.
Caratsch-Gattiker A. Jean Arens, diplomate sovietique // Communisme. 1988. № 17. P. 128-145.
Carswell J. The Exile. A Life of Ivy Litvinov. London: Faber & Faber, 1983.
Chossudovsky E. M. Chicherin and the Evolution of Soviet Foreign Policy and Diplomacy. Geneve: Institut universitaire des hautes etudes internationales, 1973.
Conte F. Un revolutionnaire-diplomate: Christian Rakovski. L’Union sovietique et I’Europe (1922-1941). Paris; La Haye; New York: Mouton-EHESS, 1978.
Danielson E. S. The Elusive Litvinov Memoirs // Slavic Review. 1989. № 3. P. 477-483.
Dullin S. Les ambassades sovietiques en Europe dans les annees 1930 // Communisme. 1997. № 49-50. P. 17-28.
Dullin S. Les diplomates sovietiques des annees 1930 et leur evaluation de la puissance de 1’URSS // Relations internationales. 1997. № 91. P. 339-355.
Dullin S. Litvinov and the People’s Commissariat of Foreign Affairs: The Fate of an Administration under Stalin, 1930-1939 // Russia in the Age of Wars, 1914-1945 / eds. S. Pons, A. Romano. Milan: Fondazione Feltrinelli, 2000. P. 121-146.
Dullin S. Une diplomatie plebeienne? Profils et competences des diplomates sovietiques, 1936-1945 // Cahiers du monde russe. 2003. Vol. 44. № 2-3. P. 437-464.
Girardet R. Litvinov et ses enigmes // Les Relations germano-sovietiques / dir. J.-B. Duroselle. Paris, 1954. P. 102-135.
Haslam J. Litvinov, Stalin and the Road Not Taken // Gorodetsky G. Soviet Foreign Policy, 1917-1991. A Retrospective. London: Frank Cass, 1994. P. 55-61.
Laloy J. L’URSS et I’Europe a Tissue de la guerre, le temoignage de Litvinov // Revue des sciences morales et politiques. 1982. P. 641-654.
Les Affaires etrangeres et le corps diplomatique frangais. Histoire de I’administration frangaise. T. II: 1870-1980 / dir. J. Baillou. Paris: Editions du CNRS, 1984.
Les Formes nouvelles de la diplomatie (introduction de J.-C. Allain) // Relations internationales. 1982. № 31; 1982. № 32.
308
Magerovsky E. L. The People’s Commissariat for Foreign Affairs, 1917— 1946 (неизд.). University of Columbia, 1975.
Mastny V. The Cassandra in the Foreign Commissariat: Maksim Litvinov and the Cold War // Foreign Affairs. 1975-1976. № 54. C. 366-376.
Nekrich A. The Arrest and Trial of I. M. Maisky // Survey. 1976. Vol. XXII. P. 313-320.
Phillips H. D. Between the Revolution and the West. A Political Biography of Maxim M. Litvinov. Boulder: Westview Press, 1992.
Phillips H. From a Bolshevik to a British Subject. The Early Years of Maksim M. Litvinov // Slavic Review. 1989. Vol. 48. № 3. P. 388-398.
Pope A. U. Maxim Litvinoff. New York: L. B. Fischer, 1943.
Roberts G. The Fall of Litvinov: A Revisionist View // Journal of Contemporary History. 1992. October. P. 642-645.
Schulzinger R. D. The Making of the Diplomatic Mind. The Training, Outlook and Style of United States Foreign Service Officers 1908-1931. Middletown, Conn., 1975.
The Diplomats, 1919-1939 / eds. G. A. Craig, F. Gilbert. Princeton: Princeton University Press, 1953.
The Foreign Office, 1782-1982 / ed. R. Bullen. Frederick, Md: University Publications of America, 1984.
Uldricks T. J. Diplomacy and Ideology. The Origins of Soviet Foreign Relations,1917-1930. London: Sage Publications, 1979.
Uldricks T. J. The Impact of the Great Purges on the People’s Commissariat of Foreign Affairs // Slavic Review. 1977. June. P. 187-203.
Vaksberg A. Alexandra Kollontai. Paris: Fayard, 1996.
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Имена И. В. Сталина и М. М. Литвинова, встречающиеся по всему тексту книги, в указатель не включены.
Авеноль Ж. 124-125, 163-164, 166, 185, 260
Агранов Я. С. 206
Адам В. 92
Аксельрод П. Б. 50
Александр I, король Югославии 186
Александровский С. С. 56, 119, 136, 237-238, 240-241, 244
Альфан Ш. 115, 208
Ананов Л. К. 223
Андре 130
Андреев А. А. 19, 204, 206
Антипов 59
Антипов Н. К. 203
Антонов-Овсеенко В. А. 56, 61, 127, 200
А’Прато К.-Э. 178-179
Аренс И. Л. 200
Аркус Г. М. 163
Аросев А. Я. 56, 75
Артузов А. X. 76
Асмус Э. А. 200
Астахов Г. А. 254, 260
Бажанов Б. Г. 53
Балфур А. 51
Барков В. Н. 76, 200
Бармин А. Г. 57
Барту Л. 101-102, 106, 112, 155-
156, 182, 186
Бевин Э. 153
Бек Ю. 120, 242, 252
Бекзадян А. А. 56, 200
Беленький 3. М. 72
Бенеш Э. 122, 135, 181-182, 237, 239-241, 244
Берия Л. П. 204, 206, 217-219, 244, 263
Бессонов С. А. 114, 116-117, 200
Бивербрук У. 265
Бисмарк О., фон 108
Бломберг В., фон 116
Блюм Л. 119-122, 124, 126, 135-
137, 159, 236
Блюхер В. К. 20
Богомолов А. Е. 224
Бокий Г. И. 25
Боккельберг А., фон 93
Бонне Ж. 237, 244-245, 252, 258
Бриан А. 19, 39, 177
Бринон Ф., де 116, 157
Бродовский С. И. 200
Брокдорф-Рантцау У., фон 64
Броннер В. М. 211
Брошат М. 11
Брюнинг Г. 91
Буденный С. М. 203
Буравцев М. В. 59
Буссотро Л. 130
Бутенко Ф. X. 211-212
Бухарин Н. И. 20-21, 27, 61, 68, 75, 200, 203-205, 208
Бюре Э. 242
Вайнштейн Г. И. 223
310
Вайцзеккер Э., фон 252
Валле К. 154, 156
Ванситтарт Р. 134, 153, 239
Варга Е. С. 57-58, 77, 123
Варейкис И. М. 203
Васильев С. В. 75
Вейнберг Ф. С. 61, 200, 202, 205
Вейцман X. 51
Венцов С. И. 99, 120, 122-123, 163
Вильгельм II, император Германии 215
Вильсон В. 53
Виноградов Б. Д. 200, 210
Волкогонов Д. А. 217
Ворошилов К. Е. 19, 22, 24, 92-93, 114, 122, 130, 134, 203-204, 214, 217, 236-238, 262-264
Высоцкий А. 94
Вышинский А. Я. 209, 217, 261, 263-264
Габорио Л. 154, 172
Гайкис Л. Я. 200-202
Галифакс Э. Ф. 235, 248-249, 253
Галкович М. Г 223
Гамарник Я. Б. 203
Гамелен М.-Г 120, 244
Гафенку Г 252
Геббельс Й. 116, 132
Гельфанд М. С. 177
Гендерсон А. 20
Геринг Герберт 133
Геринг Герман 94, 114, 133
Гершельман Э. Е. 57, 62, 69, 175, 200
Гесслер Г 187
Гинденбург П., фон 91
Гиршфельд Е. В. 57, 115, 136-137, 154, 156, 165, 172, 179, 186, 200, 211, 261
Гитлер А. 9, И, 34, 40-41, 80, 90-91, 93-96, 99, 104, 107-108, 113-118, 122, 126, 129-130, 132-134, 154, 161, 167, 187-188, 215, 232, 235-237, 239, 241-243, 245-246, 248-250, 252, 254-255, 259-260, 262
Гнедин Е.А. 57, 62, 77-78, 114, 200, 205, 261
Гор С. 158
Горчаков А. М. 64
Готвальд К. 237-238
Гринвуд А. 153
Гринько Н. В. 72
Грольман М. Г 208
Громан В. Г 32, 68
Громыко А. А. 224, 265
Гугенберг А. 93, 110
Гуревич М. Г 70, 76
Гусарек К. 241
Давтян Я. С. 56, 158
Даладье Э. 97-98, 100, 122, 136-137, 159, 161, 238, 242, 245
Деканозов В. Г 218, 224, 263 Дельбос И. 136-137, 165, 174, 232-235
Димитров Г 79-81
Дирксен Г, фон 40, 63
Дмитриевский С. В. 18, 63
Довгалевский В. С. 56, 69, 75, 91, 96-97, 100
Долецкий Я. Г 25, 209
Думерг Г 101
Дьюранти У. 112
Егоров А. И. 93
Егорьев В. В. 61, 69, 100
Ежов Н. И. 14, 24, 75-76, 203, 206-208, 214, 217-218, 222, 236
Енукидзе А. С. 19
311
Жданов А. А. 14, 208, 214, 217-220, 237
Жоно Ж.-А. 122
Жуо Л. 176
Звавич И. С. 58
Зееланд П., ван 183
Зиновьев Г. Е. 68, 217
Иден Э. ИЗ, 126, 136, 153, 234-235
Идер Д. 51
Идеры 51
Каган С. Б. 62, 123, 153
Каганович Л. М. 13, 22, 24, 75, 92, 94, 125, 128, 132-134, 169, 214, 217, 236
Кайзер Ж. 154-155
Кайо Ж. 244
Калинин М. И. 203
Каменев Л. Б. 68, 208, 217
Камо (Тер-Петросян С. А.) 49
Канделаки Д. В. 114-116, 118, 133-134
Карахан Л. М. 19, 53, 63-68, 200
Карский М. А. 200
Картон де Виар Э. 175
Каутский К. 50
Келлог Ф. 19, 39, 103
Килиси Ф. 154, 156, 158, 174
Кин (Суровикин) В. П. 204
Киров С. М. 19-20, 186, 217-218
Клышко Н. К. 51
Кобецкий М. В. 56, 69
Коллонтай А. М. 51, 56, 58, 60-61, 74-75, 162, 174-176, 256, 260-261, 264-266
Кольский А. 77
Комаровский К. А. 202
Комер П. 152-153, 158, 172-173
Кондратьев Н. Д. 32, 68
Корбен Ш. 208
Корженко В. С. 206
Косарев А. В. 203
Косиор С. В. 203-204
Кот П. 98, 120, 122, 136, 155, 159, 172
Крапивинцев П. Н. 203
Красин Л. Б. 56
Краснов П. Е. 69
Крестинский Н. Н. 19, 56, 62, 66, 68-69, 73-74, 97, 109, 114, 124, 170, 200, 205, 215
Криге 116
Криппс С. 208
Крозье М. И
Крупская Н. К. 203
Куйбышев В. В. 19, 53
Кулондр Р. 132, 209, 237-238, 241, 253
Куусинен О. В. 28
Кэдоган А. 249
Лаваль П. 106-107, 116, 118, 156-158, 172, 174, 179, 208
Лавдей А. 175
Лаврентьев А. И. 224
Лапинский С. 58
Ларичев В. А. 32
Лашкевич Г. Н. 61, 69, 200
Левичев В. Н. 94
Леже А. 102, 107, 137, 155-156, 165
Ленин В. И. 8, 23, 27, 49-50, 53, 68, 74, 182
Леон 202
Липер Р. 51
Листопад П. П. 210, 222
Литвинов П. М. 266
Литвинова Т. М. 23
Ллойд-Джордж Д. 153, 233, 265
312
Лобанов-Ростовский А. Б. 64 Ложье А. 154-155
Лозовский С. А. 203, 262-263, 265
Локхарт Б. 52
Лоренссон Э. 264
Л оу (Литвинова) А. 51-52, 204
Лоу С. 52
Лукс И. 241
Лукьянов С. С. 168
Луначарский А. В. 79, 92
Лычев И. А. 59-60
Люксембург Р. 50
Мадарьяга С., де 181
Майский И. М. 56, 58, 60-61, 69-70, 74, 91, 109, 123, 125-126, 128-131, 153-154, 233-234, 237, 239, 243, 245-246, 248-251, 253, 256-257, 260, 262-265
Маленков Г. М. 204, 216, 222-224, 263-264
Малле А. 154
Мандель Ж. 159, 161, 237
Мандра Э. 99
Мануильский Д. 3. 32, 80, 92, 203, 262
Марен Л. 235
Маркович 70
Маркус Б. Л. 176
Мартин В. 156
Мартинсон Я. М. 73
Массильи Р 105, 155, 181, 189, 238
Мастный В. 135
Машицкий 59
Менжинский В. Р 32
Мерекалов А. Ф. 216, 249-250, 252, 254
Микоян А. И. 19-20, 29-30, 73, 203-204, 214, 263
Миронов Б. М. 77
Молотов В. М. 10, 13-14, 19-25, 28-30, 32, 36, 39-40, 72, 91, 100, 103, 110-111, 113-114, 123, 133-134, 203-204, 207-208, 214-220, 222-225, 231, 236-237, 241, 251-259, 262-266
Монзи А., де 158
Мотта Дж. 182
Муссе А. 178
Муссолини Б. 75, 91-92, 99, 126, 129-130, 158, 233, 247
Мюррей Г. 163
Навай, г-жа де 185
Наджиар П.-Э. 247
Надольный Р. 114, 116
Назаров П. С. 200
Нансен Ф. 163, 185-186
Негрин Лопес X. 130
Нейман А. Ф. 57, 77, 200
Нейрат К, фон 109, ИЗ, 116, 134, 232
Никитникова О. И. 223
Николаев Л. В. 186
Николаева К. И. 203
Николь Л. 179
Ноэль Л. 155, 157
Обер Т. 182
Оден М. 164, 178, 183, 188
Орджоникидзе Г. К. (Серго) 22, 24, 30, 134
Оринг В. 178
Орлов П. Д. 224
Осинский Н. (Оболенский В. В.) 58, 163
Островский М. С. 201-202
Осуский С. 118
Пайяр Ж. 239
313
Паласе О.-А. 243
Папен Ф., фон 91
Пастухов В. Д. 186
Пашуканис Е. Б. 58
Пери Г. 137
Пертинакс (Жеро А.) 154-155, 158-159, 172, 178, 242
Петровский Г. И. 75, 203
Пилсудский Ю. 102
Плеханов Г. В. 50
Плоткин М. А. 200, 223
Плотников В. А. 222
Подольский Б. Г. 60
Подольский Я. С. 200
Познанский Ч. 179
Политис Н. 40
Поллит Г. 80
Поль-Бонкур Ж. 96-100, 124, 126, 155, 159, 235, 237
Поляков 174
Поскребышев А. Н. 202, 206
Постышев П. П. 75, 203
Потемкин В. П. 56, 61-62, 69, 72, 74-75, 116, 118, 120-122, 135-137, 154, 156, 158-159, 162, 169, 171-172, 179, 186, 188, 202-203, 205, 210, 215, 222-223, 237, 240, 242-243, 247, 252-253, 258-262
Преображенский Е. А. 53
Прието И. 130-131
Пфейфер Э. 98, 154-156
Пьетри Ф. 244
Пятаков Г. Л. 29-30, 75, 200, 208 Пятницкий О. А. 32, 68, 70, 79, 160
Радек К. Б. 25, 58, 78, 97, 200, 208
Раевский С. А. 204
Райхман Л. 164
Раковский X. Г. 23, 32, 200
Рамзин Л. К. 32
314
Рансимен У. 239
Раскольников Ф. Ф. 56, 59-61, 73, 200, 212
Рейно П. 98, 137, 159, 161, 236, 260
Рекен Э. 52
Риббентроп Й., фон 14, 116
Робертс Дж. 246
Розенберг А. 93-94, 110-111, 116, 132
Розенберг М. И. 62, 76-77, 91, 98-99, 109, 116, 127, 129, 155, 157, 163, 165-166, 200
Розенблюм Б. Д. 33, 57, 61-62, 105, 163, 175, 211
Розенгольц А. П. 22, 30, 34-35, 200, 203
Ролен А. 187
Роллан Р 171-172
Ромм В. Г. 177
Ротшильды 47
Ротштейн Ф. А. 51, 58, 60, 177
Ротштейн Э. 60, 177
Рубинин Е. В. 62, 69, 260-261, 265
Рузвельт Ф. Д. 100, 262
Рыков А. И. 19-20, 27, 203, 208
Сабанин А. В. 100, 200
Садуль Ж. 157, 208
Саймон Дж. 155
Сандлер Р. 182
Сарджент О. 130
Сванидзе А. С. 163, 175, 211
Седякин А. И. 99
Семенов А. С. 58, 135, 162, 211
Серж В. 47
Сиде У. 248
Симонов М. Е. 97
Ситрин В. 176
Соколин В. А. 61-62, 76, 81, 152, 154, 156, 160, 163, 165-166, 172-173, 189, 255, 260
Сокольников Г. Я. 56, 59, 61, 66-70, 200, 205, 208
Сташевский А. К. 216
Стецкий А. И. 77
Стомоняков Б. С. 56, 60, 62, 64, 66, 69, 104, 200, 204-205, 215
Стоппани П. 175, 211
Судьин С. К. 35
Суриц Я. 3. 56, 61, 69, 75, 81, 109, 114-117, 125, 132-134, 161, 202, 232-233, 236, 242, 244-245, 248, 251-252, 258, 260, 262, 265-266
Табуи Ж. 154-156,158-159,171-172, 174, 242
Таннери Ж. 116
Тардье А. 98, 101, 126
Телль В. 187
Темперли А. 52
Тихменев Н. С. 200
Толстой Л. Н. 118
Тольятти П. 80-81
Торез М. 80, 157, 235-236
Троцкий Л. Д. 8-9, 22-23, 27, 32, 50, 53, 61, 68, 186-187, 189, 205
Трояновский А. А. 58, 66, 71, 170, 260, 264
Тухачевский М. Н. 93, 95, 97, 120
Уборевич И. П. 95
Уманский К. А. 57, 77
Уолтерс Ф. 164
Урицкий С. П. 206
Устинов А. М. 56
Фехнер А. В. 200
Фишер Л. 23, 63, 163, 177-178
Фланден П.-Э. 244
Франко Ф. 124, 127, 129, 233
Франсуа-Понсе А. 94, 116, 118, 155
Фролов 59-60
Хадсон Р. 248
Хильгер Г. 53, 63
Хинчук Л. М. 56, 61-62, 66, 68, 70, 91, 93-95, 108-109, 114, 169
Холсти Р. 257
Хорти М. 75
Хрущев Н. С. 203
Циллиакус К. 164
Цукерман В. М. 200
Цюрупа А. Д. 53
Чан Кайши 20
Чемберлен Н. 235, 245, 248-249, 251-252, 259
Черных А. С. 212
Черчилль У. 153-154, 239, 263, 265
Чиано Г. 234
Чичерин Г. В. 8, 18-19, 22, 53, 57, 63-66
Чубарь В. Я. 204, 214
Шахт Я. 114-116, 118, 133-134
Швейсгут В. 120-121, 135
Шверник Н. М. 59
Шейнис 3. С. 204-205
Шкирятов М. Ф. 203
Шлейхер К., фон 94
Шмидт Г. Н. 205
Шнейдер Э. 98
Шнурре Ю. К. 247
Шотан К. 137, 235
Шоу Б. 51
Штейн Б. Е. 38, 58, 61-62, 73, 77, 124, 162, 165, 185, 202, 210, 247, 256-257, 259, 261-262, 264-265
315
Штерн Д. Г. 68, 109, 200
Штреземанн Г. 18
Шуленбург Ф., фон 254
Эйдеман Р. П. 124, 130
Эльбель П. 175
Эркко Э. 256
Эррио Э. 96-98, 100, 118, 154-
159, 174, 183, 208
Эттли К. 153, 233
Юренев К. К. 200
Якир И. Э. 120, 203
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие............................................ 7
Введение............................................... 8
Глава 1. Сталинский проект и роль Литвинова........... 17
Литвинов и Сталин: брак по расчету.................... 17
Специалист по Западу............................... 18
Литвинов и «правая оппозиция» ..................... 19
Чиновник без политического влияния................. 21
Рабочие отношения между Сталиным и Литвиновым...... 23
Сталинские «идеи-фикс»................................ 26
Запад как соперник и модель........................ 26
«Форсируйте вывоз хлеба вовсю»..................... 28
Между реальностью и пропагандой: угроза войны...... 31
Заповедная территория Литвинова....................... 33
Дипломаты и внешнеэкономическая политика........... 33
Новая мода в дипломатии............................ 37
Успех.............................................. 39
Глава 2. Не совсем обычные дипломаты.................. 47
Портрет «крокодила»................................... 47
Революционер, радикал, авантюрист.................. 48
Английский период.................................. 50
Старый большевик на службе у новой России.......... 52
Портрет элиты......................................... 54
Дипломаты: космополиты и интеллигенты ............. 54
Неприятие «плебеев»................................ 58
Ближайшие сподвижники наркома...................... 60
Литвинов - глава ведомства............................ 63
Чичерин и Литвинов: столкновение двух личностей.... 63
На пути к единоличному управлению.................. 65
Роль полпредов..................................... 69
Особенности государственной службы в СССР............. 71
Ограничения в повседневной жизни................... 71
Бдительное око партийцев........................... 74
Дипломаты и профессиональные партработники ........ 77
317
Глава 3. Тактика маятника............................. 90
От Германии к Франции................................. 91
Германская угроза................................... 91
Французские перспективы............................. 96
Безопасность любой ценой и компромиссы с действительностью................................101
Три стороны геополитического треугольника..............108
Многообразие прочтений..............................109
Германофилы и их противники..........................ИЗ
В поисках точки равновесия............................119
Невозможность франко-советского военного договора...119
Одна политика против другой.........................124
Победа точки зрения «компетентных товарищей»........132
Глава 4. В поисках информации и влияния................151
Просоветские круги ....................................152
Париж - Лондон: различия в тоне......................152
Новый полюс - Женева................................161
Советские дипломаты и пресса..........................167
Инструменты воздействия.............................167
Широчайшие возможности во Франции...................171
Лига Наций как канал распространения положительной информации о СССР..................................174
Попытки контролировать женевскую прессу............177
Политика «имиджа» в Женеве ...........................180
Трудный участок работы..............................181
Лига Наций как гарант респектабельности СССР........185
Глава 5. Тень Кремля..................................199
Катаклизм: чистки.....................................199
Литвинов и чистки...................................201
Чистки и дипломатия.................................205
Паралич.............................................210
Сталин и его сторонники берут дипломатию под свой контроль..............................................213
Централизация и контроль............................214
Противники Литвинова................................217
«Антипартийная линия» Литвинова.....................220
318
Глава 6. В «резерве» советской Родины.................231
История деморализации.................................232
«Нас изоляция не пугает» ..........................232
Последние призывы 1938 года........................235
Бездействие и недоверие............................243
Сигнал в адрес Гитлера................................246
«Время работает на нас»............................246
Литвинов - сторонник тройственного союза...........250
Признаки поворота..................................253
Эпилог: переход от старого к новому...................255
Насаждение новых методов...........................256
Кадры «в распоряжении Наркоминдела»................259
Карта описываемой местности...........................277
Персонал НКИД до и после чисток ......................278
Источники.............................................284
Литература........................................... 295
Указатель имен........................................310
Научное издание История сталинизма
Дюллен Сабин
СТАЛИН И ЕГО ДИПЛОМАТЫ: Советский Союз и Европа, 1930-1939 гг.
Перевод с французского Э. М. Кустовой Редактор Л. Ю. Пантина
Художественный редактор А. К. Сорокин Художественное оформление П. П. Ефремов Технический редактор М. М. Ветрова Выпускающий редактор И. В. Киселева Компьютерная верстка И. Д. Звягинцева
ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 20.03.2009. Формат 60x90/16. Бумага офсетная. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 20. Тираж 2000 экз. (1-й завод 1000 экз.) Заказ 2720
Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН) 117393, Москва, ул. Профсоюзная, д. 82.
Тел./факс: 334-82-42 (отдел реализации)
Тел.: 334-81-87 (дирекция)
Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «ИПК «Ульяновский Дом печати». 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14
Сабин Дюллен-
доктор исторических наук,
профессор университета Париж* 1 Пантеон-Сорбонна,
автор работ по советской истории и истории международных отношений. Опубликованные работы: «История СССР» (последнее изд.: 2009) и «Границы коммунизма. Мифология и реалии раздела Европы, 1917-1961» (2007, в соавт. с С. Кёре).
Монография «Сталин и его дипломаты» выходила ранее на французском языке, а также в переводе на чешский и английский языки.