РЕДКОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «НАУЧНО-БИОГРАФИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
И ИСТОРИКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ КОМИССИЯ
ИНСТИТУТА ИСТОРИИ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ АН СССР
ПО РАЗРАБОТКЕ НАУЧНЫХ БИОГРАФИЙ ДЕЯТЕЛЕЙ
ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ И ТЕХНИКИ:
Л. Я. Бляхер, А. Т. Григорьян, Б. М. Кедров, Б. Г. Кузнецов,
В. И. Кузнецов, А. И. Купцов, Б. В. Левшин,
СР. Микулинсшй, Д. В. Ознобишин,
3. К. Соколовская (ученый секретарь),
В. Н. Сокольский, Ю. И. Соловьев,
А. С. Федоров (зам. председателя),
И. А. Федосеев (зам. председателя),
Η. А. Фигуровский (зам. председателя),
А. А. Чеканов, \С. В. Шухардин\, А. П. Юшкевич,
А. Л. Яншин (председатель),
М. Г. Ярошевский.

Γ» II. Матвиевская
РАМУС
1515-1572
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА
1981

МЗЗ Матвиевская Г. П. Рамус (1515—1572). М.: Наука,
1981. 150 с, ил. О
Книга доктора физико-математических наук Т. П. Мат-
виевской посвящена жизни и творчеству Пьера Раму-
са, одного из наиболее ярких ученых Франции
XVI в.— философа, математика, педагога, страстного
борца за реформу системы образования. Рамус
выступал с резкой критикой средневекового аристотелиз-
ма и схоластических традиций, сковывавших развитие
науки, был выдающимся пропагандистом науки,
автором многочисленных учебников по математике,
логике, грамматике.
14.2
Ответственный редактор
Ю. БЕЛЫЙ
© Издательство «Наука», 1981 г.
60200—379
м асу/пох Ü4 88-80НП 1402000000

Введение
Пьер де ла Раме (Prierre de la Ramee, 1515—1572),
более известный под латинизированным именем Петра
Рамуса (Petrus Ramus), занимает видное место в
истории науки XVI столетия — бурной и противоречивой
эпохи, когда происходили решительные перемены в
экономике, общественных отношениях, политической и
умственной жизни стран Европы, и в частности Франции.
.Рамусу принадлежат немалые заслуги в становлении
нового научного мировоззрения. Однако не только поэтому
его биография вызывает интерес. Привлекает внимание
сама личность Рамуса, яркая и своеобразная, сочетание
в его характере способности к предельному
самоуглублению ученого с необычайной страстностью борца,
неизменно заставлявшей его бросаться в самую гущу
кипевших вокруг негр драматических событий. Жизнь Рамуса,
полная лишений и непрерывной борьбы, взлетов и
падений, блестящих побед над идейными противниками и
тяжких поражений, и его трагическая кончина отразили всю
сложность ) обстановки того периода, который в истории
культуры носит название французского Возрождения.
В начале XVI в. Франция, ставшая к этому времени
единым государством, одним из крупнейших и
экономически наиболее развитых в Европе, переживала период
первоначального накопления капитала. В недрах
феодального строя зародились и росли элементы новых,
буржуазных отношений, а вместе с ними возникали
свойственные капитализму противоречия общественной жизни.
Быстрое развитие промышленности и торговли
сопровождалось заметным усилением влияния той прослойки
общества, которая владела крупными богатствами,
полученными в результате коммерческих и кредитных операций.
Одновременно усиливалось угнетение непосредственных
производителей материальных благ — крестьян и
ремесленников, в результате резко обострились противоречия
между сословиями.
5

Обстановка способствовала укреплению королевской
власти и возникновению абсолютной монархии, которая в
эту переходную эпоху в ряде больших государств, по
словам К. Маркса, «выступает как цивилизующий центр,
как объединяющее начало общества» *. Усилению этого
центра противились крупные феодалы, представители
древних дворянских родов (Гизы, Бурбоны, Монморанси
и др.), состоявшие на королевской службе, но
стремившиеся возродить свою политическую самостоятельность и
былое могущество. Вокруг короля группировалось мелкое
и среднее дворянство, искавшее у него защиты своих
сословных привилегий, и буржуазия, заинтересованная в
союзе с монархией, стремившейся создать экономически
объединенное национальное государство. Абсолютизм
укрепился во Франции в период правления Людовика XII
(1498—1515) и особенно Франциска I (1515—1547).
Экономические и политические процессы,
происходившие в стране в конце XV — начале XVI в.,
существенным образом отразились на духовной жизни общества.
Шло становление единого французского языка и
общенациональной культуры, которые развивались в новом,
гуманистическом направлении под сильным . влиянием
итальянского Возрождения.
В Италии, первой в Европе вступившей на путь
капиталистического развития, это культурное движение уже
полностью восторжествовало и с большой силой
воздействовало на северных соседей. Проникнутое новаторским
духом, оно охватывало науку, философию, искусство и
вызвало глубокие изменения в сфере умственной
деятельности общества, которые Ф. Энгельс охарактеризовал как
«величайший прогрессивный переворот из всех
пережитых до того времени человечеством» **.
Идейное содержание Возрождения составлял
гуманизм — мировоззрение, решительно отвергнувшее
суровый, аскетический средневековый взгляд на природу и
людей. Гуманисты прославляли человека, воспевали его
силу и красоту, могущество его свободного разума.
Высокий идеал они видели в античной культуре, с которой
Европа хорошо познакомилась в XV в. «В спасенных при
падении Византии рукописях,— писал Энгельс,— в
вырытых из развалин Рима античных статуях перед изумлен-
*- Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 10, с. 431 (здесь и далее 2-е изд.).
** Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 346.
6

ным Западом предстал новый мир — греческая древность;
перед ее светлыми образами исчезли призраки
средневековья...» *
Внимание передовых деятелей культуры привлекали
древние философские, научные и литературные
произведения, восстановление которых в первоначальном, не
искаженном средневековыми комментаторами виде
гуманисты считали своей важнейшей задачей. Если раньше
изучение трудов Платона и Аристотеля давало лишь
материал для теологических диспутов, то теперь в них было
открыто живое начало. Учения мыслителей древности
оказались тесно связанными с жизнью людей, с
окружающей их действительностью.
К началу XVI в. Италия была признанным
культурным ядром Европы, центром изобразительного искусства,
литературного и научного творчества. Итальянские
писатели, поэты, художники приобрели славу
непревзойденных мастеров, а их произведения стали образцами, на
которых учились и которым подражали. Не меньшее
влияние на умы оказывали труды таких выдающихся
представителей новой светской философии, как Лоренцо
Валла (1407—1457), Пико де Мирандола (1463—1494),
Марсилио Фичино (1433—1499).
Университеты в Болонье, Падуе, Ферраре и других
итальянских городах привлекали многочисленных
иноземных слушателей. Они осваивали здесь возрожденные
учения древних философов, привыкали по-новому
воспринимать мир я, возвратившись на родину, становились
пропагандистами гуманизма.
Эпоха Возрождения, изменив стиль научного
мышления, принесла с собою крутой перелом в развитии
европейской науки. Если в средние века ученый видел свою
задачу лишь в освоении узаконенной- традицией и весьма
ограниченной суммы знаний о природе, то теперь он
начал обращаться к изучению реальной действительности,
к расшифровке естественных закономерностей,
управляющих миром. Из толкователя мнений тех древних
писателей, которые были признаны церковью и поэтому
пользовались непререкаемым авторитетом, ученый постепенно
превращался в свободно и критически мыслящего
исследователя природы. Этот ученый нового типа,
сформировавшийся в XVI в., вошел в художественную литературу
* Там же, с. 345—346.
7

в образе беспокойного доктора Фауста, ищущего истину,
стремящегося постичь первопричину всех явлений и
готового за удовлетворение своей любознательности заплатить
любую цену, вплоть до отказа от спасения души.
Схоластическая средневековая наука, однако, своих
позиций без боя не сдавала, борьба нового со старым
велась в самой жестокой форме. Естествозвание XVI в.,
по словам Энгельса, было «насквозь революционно».
«Вместе с великими итальянцами,— писал он,— от
которых ведет свое летосчисление новая философия, оно
дало своих мучеников для костров и темниц
инквизиции» *.
Культурное движение Возрождения постепенно
захватывало всю Европу. Гуманисты выступали носителями
национального самосознания. Их деятельность привела к
оформлению европейских языков, к созданию
национальной литературы Германии, Франции, Англии и других
стран.
Крупнейшим выразителем идей гуманизма был Эразм
Роттердамский (1469—1536), которого называют
властителем умов XVI в. Выдающийся просветитель и ученый,
глубокий знаток трудов классиков древности и их
издатель, он родился в Роттердаме, учился в Париже, жил и
работал в Нидерландах, Англии, Швейцарии. Эразм
Роттердамский пользовался огромным авторитетом, а его
произведениями зачитывались все просвещенные люди
того времени. Написанная в 1509 г. и скоро ставшая
знаменитой «Похвала глупости» содержала едкую насмешку
над косностью устарелых взглядов и умственным
оскудением, вызванным привычкой принимать на веру
средневековые установки в общественной жизни, морали, науке.
Единомышленник и друг Эразма Роттердамского, автор
прославленной «Утопии», Томас Мор (1478—1535)
представлял гуманизм в Англии.
Отмечая воздействие гуманистов на мнения людей
XVI в., выдающийся русский историк Т. Н. Грановский
писал, что «они составляли партию, шедшую во главе
умственного движения эпохи и сильную не только
превосходством знаний или талантов, но сверх того числом и
общественным значением ее членов. В рядах этой
дружины стояли простыми ратниками лучшие люди Западной
Европы» [83].
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 347.
8

Эразм Роттердамский
С гравюры А. Дюрера
Во Франции быстрое распространение влияния
итальянского Возрождения связано с первыми победоносными
походами Франциска I в Италию, укрепившими контакты
Между обеими странами. Король привлек к своему двору
многих выдающихся итальянских художников и
архитекторов, в том числе Андреа дель Сарто и Бенвенуто Чел-
лиыи. С Францией связаны также последние годы
великого Леонардо да Винчи: после битвы при Мариньяно и
занятия Милана французскими войсками он принял
приглашение Франциска I и, приехав во Францию,
продолжал занятия живописью, естествознанием и техникой.
9

Произведения живописцев и скульпторов Италии
вызывали всеобщий восторг, король и вельможи занялись их
коллекционированием и охотно (по итальянскому
образцу) играли роль меценатов. Французские архитекторы
вместо мрачных средневековых замков стали строить
просторные дворцы, великолепно украшенные приезжими
мастерами (например, королевский дворец в Фонтенбло).
Все это ускорило освобождение искусства Франции от
старых форм и отгфыло путь для развития нового стиля,
новых традиций.
То же происходило в области литературы. Широкую
популярность приобрели произведения Данте, Петрарки,
Боккаччо. Они издавались в переводах и оказали сильное
воздействие на формировавшуюся новую французскую
поэзию.
Деятельность гуманистов в первую половину
правления Франциска I находила поддержку у королевской
власти, нуждавшейся в сторонниках из числа наиболее
просвещенных людей государства. К ним принадлежал,
например, Гийом Бюде (1468—1540), известный ученый
и философ, которого король сделал своим секретарем,
а впоследствии библиотекарем.
Среди меценатов, покровительствовавших литературе
и искусствам, выделялась сестра Франциска I —
Маргарита Валуа (1492—1549), известная больше под именем
Маргариты Наваррской (ее вторым мужем был король
Наварры). Она сама обладала незаурядными
литературными способностями и была средоточием кружка, к
которому принадлежал, в. частности, крупнейший поэт
раннего французского Возрождения Клеман Маро (1496—
1544).
К кругу Маргариты Наваррской был близок один из
первых по времени французских гуманистов, философ,
филолог, теолог, математик и астроном Ж. Лефевр
д'Этапль (ок. 1450—1536). Он получил образование во
Флоренции и, вернувшись на родину в 1492 г., принес с
собой идеи, воспринятые в Италии. Подобно итальянским
гуманистам, Лефевр д'Этапль пропагандировал
античную философию и науку. Чтобы сделать известными
труды древних авторов в первозданном виде, он занялся
серьезными филологическими изысканиями и
публикацией древних и средневековых сочинений со своими
комментариями. Издательская деятельность Лефевра д'Этап-
ля сыграла важную роль в развитии науки XVI—
10

XVII вв. Ученый применил свой исследовательский метод
также в теологии, критически пересмотрев многие тексты.
Он впервые перевел Библию на французский язык, что
было воспринято в консервативных клерикальных кругах
как непростительное вольнодумство.
Хотя французский гуманизм распространялся в
основном в дворянской среде, многие его представители
явно выражали демократические идеалы. К ним
относился один из наиболее интересных людей XVI в.— великий
писатель Франсуа Рабле (1494—1553), чье гениальное
произведение «Гаргантюа и Пантагрюэль» знаменовало
собою вершину французского Возрождения. Рабле
родился в Турени, в г. 1Пинон. В 25-летнем возрасте он
постригся в монахи, но вскоре вступил в конфликт с
настоятелем францисканского монастыря из-за чтения
греческих «языческих» книг и сочинений Эразма
Роттердамского и перешел в монастырь бенедиктинского ордена.
В. 1527 г. Рабле покинул и этот монастырь, чтобы
получить светское образование. В 1530 г. ему было
присуждено звание бакалавра медицины в университете Монпелье,
после чего он переехал в Лион и начал работать в
местном госпитале. В этом городе, крупном центре
книгопечатания, где возник один из первых очагов французского
Возрождения, Рабле сблизился с пользовавшейся
покровительством Маргариты Наваррской группой гуманистов,
в которую входили, кроме поэта Клемана Маро, и другие
замечательные люди того времени, например вольнодумец
и страстный пропагандист новых идей, книгоиздатель и
поэт Этье!нн Доле и писатель Вонавантюр Деперьё.
Врачебную деятельность Рабле совмещал с занятиями
анатомией и усиленным изучением древних авторов. Ему
принадлежит издание греческого текста «Афоризмов»
Гиппократа с латинским переводом, которое он выпустил
в 1532 г. В том же году Рабле опубликовал первую
книгу «Гаргантюа и Пантагрюэля», а в 1534 г.— вторую
(третья и четвертая вышли значительно позднее —в
1546 и 1548 гг.). В этом сочинении, которое по праву
считают энциклопедией социальной, политической и
умственной жизни Франции XVI в., подвергнуто жестокой
критике и осмеянию все, что мешало развитию новой
культуры. Сатира Рабле отражала одну из самых ярких
сторон гуманизма — непримиримость к остаткам
средневековья в сознании людей, в системе обучения, в науке.
Критическое отношение к окружающему в значитель-
11

ной степени сближало гуманистов XVI в. с идеологами
угнетенных сословий, стремившихся к коренным
социальным преобразованиям. Первая половина столетия — это
начало эпохи буржуазных революций. Широкое народное
антифеодальное движение в тот период носило
религиозную форму и вылилось главным образом в борьбу против
неограниченной духовной власти папы римского, против
католического духовенства, носителя феодальной
идеологии, за преобразование церкви.
Это движение, известное под названием Реформации,
неоднородное как по сословному составу различных его
течений, так и по целям, которые ими ставились,
наложило отпечаток на внутригосударственные и
международные отношения и породило жестокие религиозные войны,
разорявшие Европу в XVI—XVII вв. Основное течение
в Реформации представляла буржуазия, стремившаяся к
завоеванию политических прав. Значительную силу имело
дворянское сословие, в том числе представители правящей
верхушки, которые испытывали настоятельную
необходимость избавиться от опеки церковной власти Рима или
ограничить ее влияние. Наиболее революционным было
крестьянское течение, выражавшее недовольство не толь^
ко формой церковного устройства, но и социальными
порядками вообще.
Начало Реформации связано с именем Мартина
Лютера, который 31 октября 1517 г. вывесил на дверях церкви
в Виттенберге свои знаменитые тезисы против
индульгенций, а в 1520 г. публично сжег папскую буллу об
отлучении его от римской церкви. Антикатолическая
проповедь Лютера нашла отклик в самых широких слоях наг
селения и послужила сигналом к началу народных
выступлений, которые по своим целям решительно
противоречили его учению и привели к осужденной им
Великой крестьянской войне в Германии (1524 — 1528).
. Лютеранские идеи быстро распространились в Европе,
в том числе во Франции, где критический взгляд на
церковные порядки поддерживался многими просвещенными
людьми. Так, мысль о необходимости пересмотра многих
положений, на которых основывалась католическая
церковь того времени, высказывал Лефевр д'Этапль,
поэтому о нем"говорят, что он возвестил лютеранство до
Лютера.
Идеи Реформации импонировали вначале многим
гуманистам, в том числе Рабле, а оппозиция различных со-
12

циальных групп по отношению к правящей верхушке
создала благоприятную обстановку для роста
протестантских настроений. Это, естественно, вызвало серьезное
беспокойство, а затем и яростное сопротивление
католических властей. Во Франции начала активно действовать
инквизиция. Лютеране подвергались массовым гонениям
и казням. Все более резкий характер борьба приобретала
в области духовной жизни. Католические богословы,
опорой которых был теологический факультет Парижского
университета, не только выступили против лютеранства,
но обрушились на всякого рода вольнодумство, в том
числе на идеи гуманизма, не без основания усматривая в
них источник опасных веяний. Деятельность Лефевра
д'Этапля была открыто осуждена как еретическая,
перевод священных текстов на французский язык запрещен,
а заодно выражено неодобрение увлечению языческой
античной культурой.
Франциск I, который воевал с католической
Испанией и поддерживал дружбу с протестантскими князьями
Германии, вначале не высказывал неприязни к
Реформации. Возвратившись из испанского плена, куда он
попал после поражения своих войск в битве при Павии
(1525), король проявил даже некоторую лояльность к
протестантам и старался оставаться нейтральным в
идеологической борьбе. Стремясь сохранить репутацию
покровителя наук и искусств, он долго не отказывался от
идеалов Возрождения. А среди гуманистов, писателей,
поэтов из кружка его сестры некоторые определенно
склонялись к религиозному протестантству.
Однако рост влияния идей Реформации во Франции
постепенно стал, настолько значительным, что
Франциск I должен был проявить решительность в выборе
позиции. После того как в ночь с 17 на 18 октября 1534 г.
на стенах парижских домов и даже на дверях
королевского дворца появились афиши с призывом уничтожить
«католическое идолопоклонство», он приказал начать
суровые преследования лютеран. Многие из них были
приговорены к сожжению.
Тем временем протестантское движение в Европе
продолжало шириться. На арену выступили новые
сторонники Реформации, настроенные более радикально, чем
Лютер. Среди швейцарского бюргерства большую
популярность приобрело учение Ульриха Цвингли,
победившее в Цюрихе. Во Франции возникла первая община4 по-
13

следователей Жана Кальвина, который в 1533 г. открыто
отрекся от католической церкви, бежал в Швейцарию и,
поселившись в Женеве, занялся церковными
преобразованиями. «Его догма,— по словам Ф. Энгельса,—
отвечала требованиям самой смелой части тогдашней
буржуазии» *, обеспечивая церкви новую, республиканскую
организацию. С 1541 г. Кальвин стал неограниченным
диктатором в Женеве, «женевским папой», как о нем
говорили противники, а кальвинизм — вероучением,
получившим широкую поддержку во Франции, в Нидерландах,
Англии, Шотландии, в некоторой части Германии,
в Польше и Венгрии. Как идеология буржуазии эпохи
первоначального накопления капитала, кальвинизм был
знаменем, под которым побеждали буржуазные
революционеры в Нидерландах и Англии.
Французские последователи Кальвина получили
название гугенотов (huguenots, от немецкого die
Eidgenossen — союзники). Вначале их представляли в основном
ремесленники и буржуазия, но с середины XVI в.
важную роль в движении гугенотов начало играть
дворянство. Часть феодальной аристократии использовала
кальвинизм как орудие в борьбе против неограниченной
королевской власти. К ней примкнули некоторые мелкие и
средние, главным образом провинциальные дворяне,
интересы которых также были задеты политикой
абсолютизма. Это движение охватило в основном юг Франции.
Успехи протестантизма заставили католическую
церковь мобилизовать все силы для борьбы за возвращение -
под власть Рима отпавших от него областей, за
ликвидацию влияния враждебных учений в странах со старым
вероисповеданием. Ее мощным орудием стал орден
иезуитов, организованный Игнатием Лойолой и официально
утвержденный папой в 1540й г. В 1542 г. в Риме был
учрежден инквизиционный трибунал, призванный
выкорчевывать ересь во всех сферах общественной жизни.
В 1599 г. появился «Список запрещенных книг», имевший
силу закона во всех католических государствах.
Борьба Реформации и Контрреформации,
непримиримая и яростная, породила фанатизм и религиозную
нетерпимость в обоих лагерях, безжалостные расправы с
иноверцами, гражданские войны, в которых погибли
тысячи людей. Протестанты не уступали католикам в же-
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч.^ т. 22, с. 308.
14

стокости. Так, в 1553 г. по личному приказу Кальвина в
Женеве был сожжен как еретик выдающийся врач и
философ Мигель Сервет, не соглашавшийся со многими
моментами учения «женевского папы».
История Франции этого периода богата трагическими
событиями. Сторонники средневековых порядков,
получив могучую поддержку короля и церкви, обрушились на
противников, рассматривая каждое новое явление
культурной жизни как свидетельство вероотступничества.
И хотя задержать движение общественной мысли было
уже невозможно, в борьбе с реакцией погибли многие/
замечательные представители французской культуры.
Так, был обвинен в распространении ереси и казнен
3 августа 1546 г. на площади Мобер в Париже Этьен
Доле. Двумя годами раньше покончил с собой в изгнании
Бонавантюр Деперьё, книгу которого парижский
парламент (суд) приговорил к сожжению. Тяжелая участь
грозила и Рабле, которого спасло лишь покровительство
приближенных Франциска I, братьев Дю Белле — Гийома,
маршала и дипломата, и Жана, архиепископа Парижа.
Кстати, Рабле осуждали не только католические теологи,
но и Кальвин, назвавший его «безбожником среди псов
и свиней» [68]. Подверглись гонениям также члены
кружка Маргариты Наваррской, а сама она вынуждена
была удалиться из Парижа.
После смерти Франциска I обстановка продолжала
обострятьря. При его сыне Генрихе II, правившем с
1547 по 4559 г., а в особенности при сыновьях
последнего — Франциске II, Карле IX, Генрихе III, когда
важную роль в политике играла их мать — племянница
римского папы Екатерина Медичи, репрессии против врагов
католической церкви усилились. G 1562 г. Франция
вступила в период открытой и затяжной гражданской войны.
Французские короли старались лавировать между
приближенными ко двору высокопоставленными
сторонниками обеих партий, с которыми нельзя было не
считаться. Гугенотов возглавили принцы из дома Бурбонов —
король Наварры Антуан, затем его сын Генрих, принц
Конде, к ним примкнули представители знатного рода
Шатильонов (адмирал Колиньи и др.)· Вождями
католиков были герцоги Гизы.
Непосредственным поводом к началу военных
действий послужили кровавые события 1562 г. в городке
Васей, где Франсуа Гиз со своей свитой устроил расправу
15

жад гугенотами. После этого война шла с небольшими
перерывами, то затихая, то разгораясь вновь, в течение
почти тридцати лет и в конце концов закончилась
поражением гугенотов. Франция осталась католической
страной.
Наиболее драматичным эпизодом этой войны была
печально знаменитая Варфоломеевская ночь с 23 на
24 августа 1572 г., когда вожди католиков в сговоре с
Карлом IX и королевой-матерью предательски
подготовили и осуществили массовое избиение гугенотов,
собравшихся в Париж по случаю свадьбы их главы Генриха
Наваррского с сестрой короля — события, которое должно
было примирить обе партии. В эту ночь и позже в
Париже, а затем и в провинциях было убито, по подсчетам
современников, около 30 тыс. человек.
Одной из жертв этой страшной трагедии оказался
Рамус — сын своего века, активный участник борьбы,
которая раздирала французское общество, непримиримый
враг темных сил, тянувших страну назад, к
средневековью.
16

Жизнь Рамуса
Источники биографии
О Рамусе написано сравнительно немного. Основные
факты его биографии изложены в жизнеописаниях,
составленных учениками и друзьями вскоре после гибели
ученого. Первый биографический очерк, принадлежащий
Ж. Т. Фрейге, вышел в свет в 1574 г. в качестве
вводной статьи к книге Рамуса о Цицероне, изданной во
Франкфурте. Другому его произведению,
опубликованному там же в 1576 г., предпослана биография, автор
которой Т. де Бано (или Банозий) был последним
секретарем Рамуса [58, 114]; сочинение вместе с этим
предисловием переиздавалось в 1577, 1583 и 1594 гг.
Несколько позже, в 1599 г., появилось сочинение,
которое сейчас расценивают как наиболее полный источник
сведений о Рамусе, излагаемых с большой точностью и
объективностью. Оно написано Н. Нанцелем (1539—1610),
учеником и земляком Рамуса, как отмечено в заглавии
книги [203]. Нанцель работал с Рамусом двадцать лет и
долго выполнял обязанности его секретаря. Он был
знаком с матерью и сестрой Рамуса, к которым и
обращался для выяснения и уточнения подробностей жизни
своего учителя.
Как первые, так и более поздние биографы Рамуса
широко использовали его собственные сочинения и
письма, в которых он часто говорит о себе, описывает важные,
с его точки зрения, события и дает им оценку.
Соответствующие отрывки представляют чрезвычайно важный для
освещения личности ученого материал. Не менее
интересны сведения, почерпнутые из трудов его современников,
крупных историков XVI в. Э. Паскье [213], Ж. А. де
Ту [234, 235] и др., а также его многочисленных врагов.
Последние при всей их пристрастности помогают выявить
некоторые стороны личности Рамуса и осветить поступки,
которые производили большое впечатление на
окружающих, но могли ускользнуть от внимания друзей, не сво-
17

бодных от желания несколько идеализировать своего
героя. При этом надо помнить, что эпоха Рамуса была
временем религиозной нетерпимости и поэтому многие
отзывы его идеологических противников крайне
необъективны.
Имя Рамуса и его труды пользовались широкой
популярностью в XVI и XVII вв. Позже о нем стали
забывать, хотя еще Вольтер приводит в своем «Философском
словаре» как поучительный исторический пример «то, что
этот Рамус, или Ла Раме, основатель кафедры
математики в королевском коллеже Парижа, хороший философ в
те времена, когда можно насчитать только троих — Мон-
теня, Шаррона и де Ту —г историков; то, что этот Рамус,
человек добродетельный в век преступлений, человек
приятный в обществе и даже, если угодно, остроумный;
то, что такой человек,— говорю я,— был преследован всю
свою жизнь, что он был убит профессорами и студентами
университета; то, что его окровавленные останки волокли
перед дверями всех коллежей как справедливое
возмездие, сделанное во славу Аристотеля; то, что этот ужас,—
я повторяю,— был совершен для поучения католических
и набожных душ!» [245, с. 177—178]. С горестным
восклицанием: «Не кажется ли вам, что это слишком!» —
Вольтер обращается к соотечественникам, призывая их
справедливо оценить это событие.
К серьезному изучению научного наследия Рамуса и
его биографии историки обратились в середине прошлого
столетия.
В 1843 г. известный французский ученый, издатель
трудов Декарта ^В. Кузен привлек внимание к Рамусу,
упомянув его среди тех мыслящих и смелых людей
прошлого, которых Франция должна навсегда
почтительно сохранить в памяти. «Какая жизнь и какой конец! —
восклицал он.— Вышедший из низших слоев народа,
слуга в Коллеже де Наварр, допущенный на лекции
профессоров из милосердия, позднее сам профессор, по очереди
пользующийся милостями и преследуемый, лишаемый
своей кафедры, изгоняемый, вновь призываемый, всегда
находящийся под подозрениями, он был убит в
Варфоломеевскую ночь одновременно как протестант и как
последователь Платона» (цит. по [142]).
Кузен отмечал, что Рамус, не обладая, может быть,
большой глубиной и оригинальностью, отличался «духом
возвышенным, украшенным многими прекрасными зна-
18

ниями» и сделал немало полезного, «шлифуя грубую
науку того времени», распространяя интерес к литературе,
пропагандируя знание французского языка. В
заключение Кузен упрекал соотечественников в том, что Рамусу
не поставили самого скромного памятника, не удостоили
публичной похвалы и даже не собрали воедино его труды.
Эти призывы вскоре возымели действие. В 1848 г.
вышла в свет книга о Рамусе на латинском языке [246],
автор которой, Ш. Ваддингтон, собрал огромный
биографический материал, впервые составил список его
сочинений и опубликовал несколько писем, ранее неизвестных.
В 1855 г. книга Ваддингтона, посвященная В. Кузену,
вышла на французском языке [247].
Автор попытался также дать оценку значения трудов
Рамуса для развития философской мысли XVI—XVII вв.
Энтузиазм исследователя привел Ваддингтона,
однако, к некоторым преувеличениям. Например, утверждение
о том, что учение Рамуса, получившее название «рамизм»,
сыграло в истории философии роль, лишь немногим
уступающую картезианству, сразу вызвало резкую критику в
работе Э. Сессе о предшественниках и учениках Декарта
[221]. В целом же Сессе высоко оценил книгу
Ваддингтона как «полный и определенный рассказ, образец
терпения, точности и эрудиции», а решение написать ее —
как «благородное предприятие, философское и
патриотическое в одно и то же время». По его словам, несмотря
на богатство материала, сообщенного современниками
Рамуса, «оставалось еще множество частностей, которые
нужно было разъясните; оставалось сделать известными
труды Рамуса, некогда столь популярные и выдержавшие
по двадцать изданий, а сегодня необычайно редкие;
оставалось, наконец, охарактеризовать гений и влияние этого
могучего реформатора, который принес такую честь
философии и Франции» [221, с. 66].
Другой рецензент писал в 1855 г., что труд
Ваддингтона — это «не только новая страница, добавленная к
истории философии; она имеет самый большой интерес для
литературы, науки и истории, я бы сказал — для славы
имени французского» [162, с. 459].
Впоследствии преувеличения, допущенные Ваддингто-
ном, заставили многих скептически отнестись и к другим,
вполне справедливым выводам этого биографа. Нужно
заметить, однако, что в оценках Рамуса, дававшихся в
разно.е время, часто видна необъективность: если в като-
19

лических странах эти оценки весьма сдержанны, так как
долго не забывалась его роль в расколе церкви, то
единоверцы Рамуса, протестанты, склонны видеть в нем
прежде всего мученика веры. Все это, естественно, не могло
не вызвать споров между его биографами.
Среди работ о Рамусе, написанных в XIX в., следует
назвать также книгу Ш. Десмаза [150], который
опубликовал неизвестные ранее документы, сочинения М.
Кантора [132—136], Л. А. Седийо [226], А. Лефранка [185]
и др. Творчеству Рамуса уделялось также внимание б
книгах и статьях по истории философии [145, 216, 243
и др.], математики [132, 136, 181, 197, 202], языка и
литературы [129, 130, 237].
Деятельность Рамуса нашла отклик и в русской
литературе. О нем писал А. И. Герцен в «Письмах об
изучении природы» [81], а Т. Н. Грановский посвятил ему
восторженную статью, опубликованную в 1847 г. в
первом томе «Живописной энциклопедии». «У науки есть
также свои герои и мученики,— писал Грановский.— К
числу таких принадлежал Петр Рамус, один из самых
замечательных людей XVI века, столь богатого великими
личностями» [82, с. 377].
Интерес к Рамусу не уменьшился и в XX веке, а в
последние десятилетия особенно возрос. Появились новые
статьи о Рамусе. Его труды рассматриваются во многих
курсах истории науки и философии.
Наиболее обширное исследование научной биографии
Рамуса принадлежит В. Онгу [205—211], который
составил полную библиографию его трудов [210]. Внимательно
изучив первоисточники и критически пересмотрев мнения
более ранних биографов, этот автор стремится дать
объективное, лишенное идеализации представление о
Рамусе. Надо, однако, отметить, что Онг в полемике с
предшественниками часто с не меньшей, чем у них, энергией
развенчивает своего героя.
Анализ научного наследия Рамуса дан в вышедшей в
1958 г. монографии Р. Хоойкааса «Гуманизм, наука и
реформа» [177], а также в ряде других исследований.
В 1967 г. появился исторический очерк о Рамусе на
русском языке, принадлежащий С. Л. Львову [95].
До недавнего времени биографов интересовали
главным образом сочинения Рамуса по логике и философии,
а книги математического содержания, чрезвычайно
популярные в XVI—XVII вв. и многократно переиздававшие-
20

ся, почти не привлекали внимания. Обычно приводимые
сведения о них почерпнуты, как правило, из работ
М. Кантора [132—136], который по-видимому, не придал
им большого значения и рассмотрел их только в самых
общих чертах. Этот пробел был восполнен вышедшим в
1966 г. на голландском языке основательным
исследованием Вердонка. В его книге [240] и статьях [241, 242]
дан подробный обзор математических трактатов Рамуса.
Труды Рамуса по математике и его астрономические-
взгляды рассматривались также автором данной работы
[98—100]. Поэтому творчеству Рамуса-математика в этой
книге будет уделено значительное место.
Детство и годы учебы
Рамус родился в небольшой деревне Кю (Cuth, Cut),
расположенной в северофранцузской провинции
Пикардии между городами Суассон и Нуайон. В своих
сочинениях он называл себя по-латыни «происходящим из
Вермандуа», следуя древнеримскому писателю Плинию,
который именовал эту область по названию населявшего
ее тогда племени веромандуев.
Относительно года рождения Рамуса биографы не
всегда согласны между собой, но, основываясь на
свидетельствах его ближайших учеников, большинство датирует это
событие 1515 г., когда на престол Франции взошел
Франциск I. ^
Семья Рамуса жила в крайней бедности, но предки
его, происходившие из Льежа, принадлежали к
дворянскому сословию. · Его дед потерял все свое имущество в
1468 г., когда во время военных действий между
войсками французского короля и герцога Бургундии Карла
Смелого был сожжен и разграблен их родной город. Дед
вместе с. семьей — женой и сыном — бежал в Пикардию,
поселился в Кю, окруженном в то время густыми лесами,
и занялся торговлей древесным углем. Его сын Жак де
ла Раме оставил эту профессию и стал земледельцем,
купив по низкой цене несколько арпанов * земли, которую
обрабатывал с большим трудом. Женился он на Жанне
Шарпантье, происходившей из такой же неимущей семьи,
* Арпан — старинная французская мера земли, приблизительно
между 1/3 и 1/2 га.
21

и вскоре умер, оставив вдову с двумя маленькими
детьми — сыном Пьером и дочерью Франсуазой.
Мальчик, перенесший в младенчестве две серьезные
болезни, впоследствии отличался крепким здоровьем и
был не по летам рослым. Уже в раннем детстве он
проявил редкую любознательность, которую всеми силами
поддерживала его мать. Она послала сына в местную
школу, где он быстро овладел всеми знаниями, какие мог
дать деревенский учитель. По словам самого Рамуса, этот
человек, признавшись, что больше уже не в состоянии
научить его ничему, пробудил в нем стремление
продолжать учебу^ в Париже. Осуществить это мешала крайняя
бедность, но желание учиться было настолько сильным,
что в возрасте восьми лет Пьер пешком отправился в
столицу искать, по выражению Сессе, «не удачи, а науки»
[227, с. 67]. Нужда заставила его вернуться домой.
Вторая попытка также окончилась неудачей. Однако, как он
вспоминал позднее, чем недоступнее казалась учеба, тем
сильнее была мечта о ней.
Помощь пришла со стороны Оноре Шарпантье, дяди
с материнской стороны. Плотник по профессии, он тоже
был стеснен материально, но, "тронутый упорством
племянника, стал искать какой-нибудь способ заработать
средства, необходимые для жизни Пьера в Париже.
Сначала возникла мысль о поездке в Испанию, потом он
решил вступить в войска короля, воевавшего с Карлом V,
и отправился в путь вместе с Пьером. Однако замысел
не удался, так как в 1526 г. был заключен мир, и
Шарпантье не осталось ничего иного, как вернуться в
Париж. Здесь дядя помог племяннику начать учебу, но
вскоре оказался^без денег и был вынужден уехать домой.
Отныне двенадцатилетнему мальчику пришлось
самому заботиться о себе. Он нашел выход, став слугой у
сына знатного военного по фамилии де ла Бросс [247,
с. 289], учившегося в Коллеже де Наварр, одном из
наиболее знаменитых коллежей, которые входили в состав
Парижского университета. Выполняя обязанности слуги,
Пьер одновременно проходил курс обучения и был
официально занесен в списки учеников коллежа в 1527 г.
под латинизированным именем Петр (Петрус) Рамус.
Положение Рамуса по сравнению с большинством
соучеников, по возрасту, как правило, младших, чем он,
было трудным. Для занятий у него оставались лишь
ночные часы или раннее утро. По словам Банозия, днем вер-
22

но служа своему господину, ночью при светильнике он
постигал науки [114, с. 3].
Нанцель рассказывает о своеобразном будильнике,
который соорудил Рамус, чтобы не проспать дольше, чем
он мог себе позволить. Это приспособление состояло из
камня, подвешенного на веревке, к которой был
присоединен тлеющий фитиль определенной длины; в заранее
намеченное время веревка перегорала и камень с шумом
падал на пол. Ночные занятия вызывали частое
воспаление глаз, но, едва оправившись, мальчик €нова
принимался за работу.
Успехи его были поразительны. Банозий заметил, что
корнн учения в молодости были для Рамуса
горьки,/однако благодаря огромному трудолюбию он сумел собрать
сладкие плоды.
Именно в первые годы обучения складывались его
убеждения и жизненные принципы. Один из них,
вероятно самый важный, был выражен в девизе: «Труд венчает
все», которому Рамус неизменно следовал до конца своих
дней.
В то же время формировался его характер,
независимый и резкий. Он говорил впоследствии, что, несмотря
на годы, проведенные им в услужении, душа его всегда
оставалась свободной, никогда не унижаясь и не
соглашаясь на подкуп.
Парижский университет в начале XVI в.
Система обучения
Парижский университет *, один из старейших в
Европе, начал формироваться в XII в. В тот период,
отмеченный некоторым оживлением в области экономики и
быстрым развитием городской культуры, происходило
объединение французских ремесленников и купцов в гильдии
по производственному признаку. Постепенно (1150—
1170 гг.) создалась также корпорация преподавателей
школ Парижа, что и знаменовало собой начало истории
Парижского университета. Однако организационно он
оформился только в начале XIII в., когда был выработан
общий статут, утверждена печать и установлены
руководящие должности.
Об истории Парижского университета см. [151, 165, 180, 187, 217,
236,· 237].
23

Структура университета определилась также в XIII в.
Возникли четыре факультета: богословский, юридический,
медицинский, которые назывались высшими, и факультет
искусств. Главенствующую роль всегда играл
богословский факультет, непосредственно связанный с
церковными властями. Наиболее многочисленным <был факультет
искусств, преподаватели которого составляли особое
сообщество внутри университета, пользовавшееся
значительной самостоятельностью. Окончившие этот факультет
получали не узкую специальность,' а общее образование и
могли в дальнейшем продолжать учебу на одном из
высших факультетов.
В Парижском университете учились выходцы из
разных европейский стран. Поэтому он по географическому
принципу делился на четыре «нации» — французскую,
нормандскую, пикардийскую и английскую. В последнюю
входили учащиеся из Англии, Германии, Восточной
Европы. Французская «нация» объединяла представителей
латинских народов, а , пикардийская — жителей Северной
Франции и Нидерландов. Деление на «нации»
существовало в университете уже в 1222 г. Впоследствии «нации»
факультета искусств были подразделены на «провинции».
Парижский университет, по выражению историка
Ш. Тюро, был университетом преподавателей, а не
студентов [236, с. 18—19], которые по существу были
лишены самостоятельности. Это объясняется, несомненно,
чрезвычайно юным возрастом учащихся. «Нации» и
факультеты имели собственное самоуправление и были
независимы друг от -друга. Каждый факультет, каждая
«нация» устанавливали свои правила, регулирующие
объем того или иного учебного курса, время, отводимое для
его изучения, а также форму диспутов и т. д. По
отношению к местным властям средневековые университеты,
в том числе и Парижский, сохраняли известную
независимость, и отношения между ними нередко обострялись.
Парижский университет объединял большое, число
коллежей, которые отличались друг от друга количеством
учащихся, а часто и специализацией, однако программа
обучения была' единой для всего университета. Коллежи
создавались на средства отдельных покровителей
просвещения и представляли собой пансионы прежде всего для
учеников, не имевших возможности оплачивать обучение.
Первый коллеж возник в 1180 г.
Основной целью организаторов этих заведений была
24

подготовка образованного духовенства, поэтому
наибольшую материальную поддержку получал богословский
факультет. В 1257 г. каноник Парижа Робер де Сорбон
основал коллеж, предназначавшийся для шестнадцати
студентов-теологов, по четыре представителя от каждой
«нации»; позднее их число возросло до тридцати шести.
Этот коллеж занимал среди других привилегированное
положение, и его название — Сорбонна — в XVI в. было
распространено на весь богословский факультет, а еще
позже — на университет в целом. В начале XVI в. в
Сорбонне происходили торжественные университетские акты
и научные диспуты, обсуждались животрепещущие
философские проблемы того времени и выносился суровый
приговор сочинениям, которые факультет признавал
еретическими.
Число коллежей в Париже начиная с XIV в.
постоянно увеличивалось: между 1300 и 1336 гг. их было основано
двадцать, а к XVI в. насчитывалось свыше шестидесяти
различных по величине и значению коллежей.
Коллеж де Наварр, в котором учился Рамус,
принадлежал к наиболее старым и известным. Он был основан
в 1304 г. королевой Наваррской Жанной, женой
Филиппа IV Красивого. В нем должны были обучаться
грамматике 20 студентов-стипендиатов, другим так
называемым свободным искусствам — 30 и богословию — 20;
последним полагалась наибольшая стипендия. В середине
XV в. число студентов значительно увеличилось за счет
тех, кточ^учился, не получая материальной поддержки.
Король Людовик XI, расширивший коллеж в 1464 г.,
учредил стипендию, которая предназначалась «для
покупки розог, служивших для исправления школьников, как
признак несомненной любви: Qui bene amat, bene casti-
gat (кто сильно любит, тот сильно наказывает)» [155,
с. 15].
Каждый класс возглавлялся «мастером», содержание
которого* вдвое превышало стипендию учащегося. «Мастер»
председательствовал на диспутах, присутствовал на
уроках и проводил индивидуальные занятия, дополнявшие
общие лекции; «мастер» богословского факультета
выполнял обычно обязанности ректора коллежа.
Правила для учащихся и преподавателей,
установленные при основании коллежа, со временем значительно
изменились. Если вначале, например, предполагалось, что
ученики должны спать в общих спальнях, отдельных для
25

каждого факультета, то постепенно появились комнаты на
двух студентов, а наиболее состоятельные получали даже
отдельное помещение. К последним относился и господин
Рамуса.
Согласно статуту университета, занятия в классе
длились по шесть часов в день. Уроки подразделялись на
ординарные и экстраординарные. Тема и форма
ординарных уроков, день, час и место их проведения определялись
факультетом и «нацией»; проводили их только магистры.
В отношении экстраординарных допускался известный
произвол, и проведение их могло быть поручено
бакалаврам.
Занятия на факультете искусств велись по программе,
ставшей со времен средневековья традиционной. В начале
обучения школьнику следовало освоить латинскую
грамматику и риторику, после чего он мог перейти к изучению
философии, которое состояло исключительно в чтении и
разъяснении книг Аристотеля: первый год был посвящен
главным образом сочинениям по логике, второй — физике
и метафизике. Одновременно ученики проходили сферику
и несколько первых книг «Начал» Евклида.
Предметы «тривиума» (грамматика, риторика и
логика, носившая название диалектики), а затем «квадривиу-
ма» (арифметика, геометрия, астрономия, музыка) все
вместе составляли семь свободных искусств. Основное
внимание уделялось логике, занимавшей главенствующее
положение среди учебных дисциплин. В программу
входили также этика и физика, под которой понималось
собрание сведений из различных отраслей естественных наук.
Предметы квадривиума, и в частности математика, в
Парижском университете особого внимания не привлекали.
Со времен средневековья характерная особенность
университетского образования состояла в том, что оно пред1
полагало не изучение науки как таковой, а разъяснение
книг признанных авторов и включенных в программу
обучения.
Ординарные уроки проводились двумя методами:
первый состоял в изложении и разъяснении сочинения фраза
за фразой, второй — в ряде вопросов, предлагавшихся для
обсуждения. С этой целью из текста выбирались
предложения, дающие возможность толковать их неоднозначно.
Затем последовательно рассматривались доводы, с
помощью которых автор придает предложению одно
определенное значение. Каждый довод предлагался в виде полного
26

Философия и семь свободных искусств
Средневековый рисунок

силлогизма и каждая посылка доказывалась с помощью
другого силлогизма. Оба метода дополняли друг друга,
первый давал знание текста, второй — готовил к
диспутам, представлявшим собой единственный вид
упражнений и испытаний, предписанных регламентом.
В XVI в., как отмечали историки, диспуты
проводились весьма усердно и постоянно: до, во время и после
обеда, публично и между отдельными лицами, везде и в
любой час дня и ночи.
Тот, кто должен был отвечать в следующий раз, за
восемь часов до этого сообщал предложения, которые он
будет доказывать. О смысле обсуждаемых вопросов часто
забывали, так как целью была правильная форма
аргументации. Если выводы оказывались по существу
абсурдными, спорящий оправдывался следующим образом:
«Я допускаю это, ибо таково следствие из моего тезиса»
[236, с. 87-90].
Учебный год начинался 1 октября, а каникулы —
29 июня.
Большинство студентов были пансионерами, и все
подчинялись строгому режиму. Для всех коллежей был
установлен единый регламент, регулирующий жизнь
учащихся, который строго выполнялся. Допускались лишь
незначительные отступления от него. В четыре часа утра
раздавался звонок, поднимавший студентов к утренней
молитве и занятиям, которые начинались в пять часов.
Первый урок длился один час, затем следовали месса и
завтрак, состоявший из небольшого свежего хлебца. С семи
часов учащиеся отдыхали, а с восьми начинался второй
урок, который называли большим утренним классом. Он
продолжался до ^десяти часов, а затем в течение часа
проводился диспут по затронутым на занятиях вопросам.
Обедали учащиеся в общей столовой вместе с
преподавателями и принципалом — главой коллежа, которые
занимали отдельный стол. Во время еды один из учеников
громко читал отрывки из священного писания.
Простой обед, состоявший из мяса и овощей, длился
не менее часа, так как в заключение капеллан произносил
благодарственную речь, поминая основателя коллежа,
а затем брал слово принципал для того, чтобы публично
выразить кому-либо похвалу или порицание и объявить
об исправлении ранее провинившегося.
В полдень начиналось повторение пройденного
материала с помощью вопросов преподавателя, а через час —
28

чтение произведений поэтов и ораторов «для того, чтобы
лишить дьявола преимущества найти праздный разум»
[187, с. 186]. Один час — с двух до трех — был
предоставлен учащимся для отдыха и развлечений, далее —
с трех до пяти — следовал третий урок, а затем диспут,
длившийся один час.
В шесть часов подавался ужин, после которого
преподаватель снова собирал учеников для того, чтобы
подвести итог усвоенному на занятиях. День завершался
молитвой. Спать отправлялись зимой в восемь, а летом в девять
часов вечера. У преподавателей и по особому разрешению
у некоторых студентов свет мог оставаться зажженным
до одиннадцати часов.
Эти жесткие правила внутреннего распорядка во
французских коллежах вызвали много горьких слов у Эразма
Роттердамского, Рабле и Монтеня.
' Среди соучеников Рамуса по Коллежу де Наварр были
представители наиболее аристократических семей
Франции, сыгравшие видную роль в ее политической истории.
К ним относились Карл Бурбон, которого Католическая
лига провозгласила королем под именем Карла X, и Карл
Гиз; впоследствии могущественный кардинал Лотаринг-
ский, один из предводителей католиков в период
гражданских войн. Дружба с Карлом Гизом и его
покровительство долгое время помогали Рамусу преодолеть многие
жизненные затруднения.
В том же коллеже учились Пьер Ронсар (1524—1585),
великий тюэт XVI в., глава группы, известной под
названием «Плеяды» и сыгравшей важнейшую роль в развитии
французской' литературы, и Жак Пелетье (1517—1582),
яркий представитель эпохи Возрождения, врач, поэт и
плодотворно работавший математик, оставивший после
себя многочисленные труды.
Ближайшим другом Рамуса был и остался на всю
жизнь Омер Талон (1510—1562) из Бовэ, его земляк,
также принадлежавший к пикардийской «нации».
Влшшде гуманизма на университет.
Учреждение Коллежа де Франс
В средние века Парижский университет был одним из
крупнейших центров образования и умственной жизни
Европы. Здесь проходила деятельность таких выдающихся
ученых XIV в., как Николай Орем, Жан Буридан и Аль-
29

берт Саксонский. Однако в XV в. для университета
начался период упадка. Оригинальная мысль постепенно
вытеснялась схоластикой, обучение сводилось к усвоению
предписанных программой сочинений, и прежде всего
средневековых обработок трудов Аристотеля, авторитет
которого превратился к этому времени в орудие угнетения
свободного разума. В начале XVI в., когда во Франции
все большее распространение получали
гуманистические идеи, Парижский университет стал оплотом всех
консервативных сил, страшившихся нового и
старавшихся сохранить в неизменном виде традиционную систему
образования.
Особую непримиримость по отношению к влиянию
гуманизма, естественно, проявляла Сорбонна, усматривая в
нем опасный источник религиозного протестантства. Она
объявила открытую войну новым воззрениям, осудила
интерес к античной и восточной литературе и зорко
следила за выходившими из печати книгами, стремясь
обнаружить и вовремя выкорчевать ересь. Сорбонна, например,
предала проклятию знаменитые «Разговоры запросто»
Эразма Роттердамского. Гуманисты, со своей стороны,
сделали Сорбонну мишенью постоянных нападок, и
борьба между ними не прекращалась ни на минуту, принимая
порой самые резкие формы. После событий 1534 г.
Сорбонна пыталась даже добиться от Франциска I
запрещения книгопечатания; это не произошло только из-за
вмешательства Гийома Бюде и Жана дю Белле.
Коллежи Франции, в том числе и парижские, не могли,
конечно, остаться в стороне от этой борьбы. В
большинстве из них методы обучения продолжали носить явные
следы средневековья, что вызывало резкую критику
просвещенных людей того времени. Так, Рабле, высмеивая
старые приемы преподавания, писал, что ученику,
которого нельзя оторвать от книг, впрок это не идет и «он
глупеет, тупеет и час от часу становится рассеяннее и
бестолковее» [105, с. 74]. «Лучше,— заключал он,—
совсем ничему не учиться, чем учиться по таким книгам
под руководством таких наставников, ибо их науки —
бредни, а их мудрость — напыщенный вздор, сбивающие с
толку лучшие, благороднейшие умы и губящие цвет
юношества» [Там же, с. 75].
Однако новые веяния, несмотря на сопротивление
консерваторов, все ощутимее сказывались на преподавании в
парижских коллежах. Во многих из них, например в Кол-
30

леже Лемуан, который возглавлял одно время Лефевр
д'Этапль, было введено изучение классической
литературы, учащихся начинали знакомить с произведениями
итальянских писателей эпохи Возрождения, воспитывали
у них любовь к филологии и национальному языку. Не
вызывает сомнения, что дух гуманизма в той или иной
мере отразился на преподавании дисциплин, которые
изучал Рамус. Во всяком случае, он глубоко проникся
новыми настроениями, что сказалось уже к моменту
окончания им университета.
Именно в годы его учебы гуманистические идеи нашли
отклик в широких кругах французского общества, и
тогда же консерваторы разных толков, начали бить тревогу
по поводу распространения свободомыслия. Назревали
противоречия, которые вызвали позднее столь острую
идеологическую борьбу. Парижский университет живо
реагировал на сложность обстановки, в среде учащихся
встречали поддержку самые разные направления мысли,
начиная от наиболее новаторских и кончая крайне
реакционными.
_Так, одновременно с Рамусом, в 1533—1536 гг., в
Париже учился преобразователь анатомии Андреас Везалий,
в 1535 г. здесь получил степень доктора медицины Мигель
Сервет. В 1536 г. студент Коллежа Моптегю Жан
Кальвин опубликовал свое знаменитое «Наставление в
христианской вере», выражавшее протестантские настроения в
теологии, а двумя годами раньше в Парижском
университете стаЛ\Магистром искусств фанатичный враг
протестантизма, основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола.
Важнейшим событием этого периода, отразившим
различные умонастроения эпохи, явилось основание в 1530 г.
Королевского коллежа, который позднее получил название
Французского — Коллеж де Франс. В новом учебном
заведении, учрежденном Франциском I под настойчивым
нажимом парижских гуманистов, в первую очередь
Г. Бюде, должны были изучаться предметы, не входившие
в традиционную университетскую программу. Вначале
были утверждены кафедры древних и восточных языков,
а также кафедра математики. По словам французского
историка Мишле, «это была первая дверь, открытая для
энциклопедического образования. Можно было предвидеть,
что мало-помалу все науки пробьют для себя вход, займут
место и, соединясь вместе,, образуют универсальную
школу свободной критики и обновления человеческого ума»
31

[102, с. 69]. Профессора Коллежа де Франс получили
значительные привилегии, а главное — независимость в
организации преподавания своего предмета.
Сорбонна пыталась помешать созданию нового
коллежа, который сразу получил автономию и как бы
противопоставил себя университету.. Она внесла жалобу в
парламент Парижа, настаивая на том, что преподавателями
древних языков должны быть только теологи, которые
смогли бы предотвратить нежелательные нововведения в
толковании священных текстов; эта жалоба была, однако,
отклонена. Коллеж де Франс, со временем разросшийся
(к концу XVIII в. в нем насчитывалось 19 кафедр), сы>
грал в истории французской науки огромную роль.
Успехи Рамуса в учебе, несмотря на трудности,
которые ему пришлось преодолеть, были, как рассказывают
биографы, весьма велики. Он глубоко овладел всеми
предметами и особенно отличался в риторике, в совершенстве
освоив как грамматику, так и стилистику латинского
языка. В этом отношении он преуспел настолько, что
впоследствии славился как несравненный знаток латыни:
современники говорили, что соперничать с ним смог бы только
Цицерон. Действительно, сочинения Рамуса могли
служить образцами красноречия, а устные выступления, судя
по отзывам слушавших его, производили на аудиторию
потрясающее впечатление.
Первые годы преподавательской деятельности.
Критика Аристотеля
После окончания университета Рамус обратил все свои
знания и способности на борьбу с ненавистной ему старой
системой обучения, отжившей свой век, но упорно *не
сдававшей позиций. Все недостатки этой системы, с его
точки зрения, проявлялись в бездумном почитании
Аристотеля.
Имя великого древнегреческого философа в средние
века являлось символом мудрости и учености, а его труды,
как упомянуто выше, составляли основное содержание
университетской программы. Интерес вызывали прежде
всего сочинения Аристотеля по логике, объединенные
комментаторами под названием «Органон». В XII в. их
содержание было известно в сокращенном виде, главным
образом по частичным переводам Боэция (431—524) и по его
же комментариям. Столетием позже Европе, благодаря
32

усилившимся контактам со странами Востока, стали
доступны арабские и сирийские версии не только
«Органона», но и других трудов Аристотеля. В целом они были
восприняты как первичный источник всякой премудрости,
своего рода энциклопедия, полный свод знаний о
природе и человеке, согласованных с христианским
вероучением.
В конце XIV в. в Парижском университете было
официально установлено, что магистр искусств обязан уметь
разъяснить учение Аристотеля о логике, его физику,
метафизику, этику и метеорологию. В 1473 г. Людовик XI
издал указ, предписывавший преподавать науки
исключительно по трудам Аристотеля и его комментаторов [151,
с. 34].
В средние века быть ученым — это значило
основательно изучить труды Аристотеля и уметь по любому
поводу привести его высказывание. В научном диспуте
довод становился неопровержимым, если он начинался
словами: «Учитель (или философ) сказал».
Однако средневековые европейские толкователи этих
трудов, незнакомые с оригиналами, представляли себе их
содержание в искаженном виде; трактуя их, они
.добавляли новые ошибки, которые являлись естественным
следствием состояния философской мысли той эпохи *. В
результате таких многовековых наслоений система Аристотеля,
полновластно господствовавшая над умами, на деле была
весьма далека от подлинной. Учение великого мыслителя
древности превратилось в мертвую догму, прочно
сковывавшую самостоятельное мышление. По словам В. П.
Зубова, «невольно приходится удивляться, как мог грек,
обладавший чуткостью к тончайшим нюансам живого бытия,
превратиться в патрона ригористической схоластики»
[89, с. 38].
Гуманизм эпохи Возрождения отличался настроения-
ми^ глубоко враждебными духу средневековья и
проявлявшимися, в частности, в выступлениях против
Аристотеля как главного авторитета схоластов. Отношение к его
учению — перипатетизму постепенно стало определять
позицию философа и ученого в развернувшейся борьбе
нового со старым.
Протесты против слепого поклонения Аристотелю не
переставали раздаваться в XVI—XVII вв. в сочинениях
О судьбе аристотелевского наследия в Европе см. [89].
2 Г. П. Матвиевская
33

таких выдающихся мыслителей, как Джордано Бруно,
Мишель Монтень, Фрэнсис Бэкон, Рене Декарт, Пьер
Гассенди, Томас Гоббс. Так, Монтень в «Опытах» писал:
«Аристотель — это бог схоластической науки, оспаривать
его законы — такое же кощунство, как нарушать законы
Ликурга в Спарте» [103, с. 244].
Позднее, в 1626 г., против той же умственной
косности, прикрываемой почтением к духу и букве сочинений
Аристотеля, ополчился Гассенди в своих
«Парадоксальных рассуждениях против аристотеликов». Он писал:
«Аристотелики, почитая своего предшественника —
Аристотеля как некоего бога, сошедшего с неба и открывшего
людям истину, не осмеливались уклониться от его учения
ни на величину ноготка; а также вследствие неверия в
свои собственные силы они забросили исследование самих
вещей и занялись лишь пустой болтовней вокруг да около
писаний и слов Аристотеля. У аристотеликов лишь тот
считается наиболее образованным, у кого голова наиболее
туго набита текстами Аристотеля, кто наиболее часто
прибегает к нему как к якорю спасения, кто многими
интригами и придирками добился того, чтобы пальма
первенства всегда доставалась доктрине Аристотеля» [80, с. 138].
Осуждая догматизм сторонников схоластики, Гассенди
писал: «Аристотель считал, что он волен отступить от
Платона, а они не считают себя вправе быть
несогласными с Аристотелем. Он готов был отказатья от собственных
мнений, а они полагают своей священной обязанностью
защищать чужое мнение всеми силами, всеми фибрами
своей души» [Там ще, с. 305].
Критика Аристотеля и аристотелизма исходила от
представителей" разных идеологических и научных
течений, часто во многом несогласных между собой. Важно,
однако, что все они по существу вели войну с
неподвижной системой средневековых взглядов и в ходе этой войны,
долгой и изнурительной, постепенно рождалось новое
мировоззрение.
Одним из первых, кто открыто выступил протщ
схоластики и против Аристотеля как символа рутины и
косности, был Раодус. Еще во время учебы у него
выработалось критическое отношение к содержанию
университетской программы, к традиционным методам обучения,
к схоластике, которая приучила разум человека к догмам.
Схоластика в XVI в. стала основным тормозом
научного прогресса. Характеризуя эту эпоху, А. И. Герцен пи-
34

сал: «Ум, сосредоточенный в себе, „впал в сухую жалкую
схоластику и плел из себя паутину, очень тонкую и
узорчатую, но совершенно ненужную4',—как говорит Бэкон.
Доверие человека к уму привело схоластику к признанию
действительным всякой логически построенной нелепости,
и так как у них содержания не было, то они его брали
из фантазии, из психологической непосредственности,
опираясь на него точно так, как эмпирик опирается на
опыт. Итак, с одной стороны, тяжелый камень, с
другой—ужасная пустота, населенная призраками» [81,
с. 144]. Бескомпромиссная борьба с этими призраками
^тала делом всей жизни Рамуса.
Вспоминая годы учения, он едко высмеивал долгие и
бесплодные диспуты, в которых учащиеся должны были
доказать, что они владеют аристотелевой логикой и
умеют применять ее в словесных баталиях. Рамус сравнивал
эти диспуты с детской игрой, а категории Аристотеля —
с мячом, за который боролись спорящие, с шумом и
воплями отбирая его друг у друга. «Я был убежден,—
пишет он ρ том времени,— что вся логика сводится к
спору о логике с неистовыми и бешеными криками»
[247, с. 25].
Очень скоро он понял, что эта логика не может
принести никакой реальной пользы и впоследствии красочно
описывал разочарование, испытанное им: «Посвятив три
года и шесть месяцев схоластической философии,
сообразно с правилами нашей Академии, прочитав, обсудив,
обдумав различные книги Органона (ибо из всех сочинений
Аристотеля в течение этих трех лет читают и
перечитывают главным образом те, в которых трактуется логика),
употребив таким образом все это время, я стал подводить
итог за годы, полностью занятые изучением
схоластических искусств; я искал, что получено ценой таких
стараний и трудов. Я заметил скоро, что вся эта логика не
сделала меня ни более сведущим в истории и в познании
античности, ни более умелым в ораторском искусстве, ни
более способным к поэзии, ни более мудрым в чем бы то
ни было. Какое, изумление, какая скорбь! Как обвинял я
свою натуру. Как оплакивал несчастье своей судьбы,
бесплодие разума, который после стольких трудов не мог ни
пожать, ни даже заметить плодов той премудрости,
которая содержится, как говорят, в столь великом изобилии в
логике!» (Там же, с. 25—26).
Чтение трудов классиков древности — Платона, Гип-
35
2*

пократа, Галена и других, ставших в это время
общедоступными благодаря издательской, переводческой и
комментаторской деятельности гуманистов, позволило Рамусу
выработать более широкий взгляд на науку. Для этого
ему, правда, пришлось пересмотреть и критически
переоценить все, полученное им во время учебы, потратив на
это, по его словам, не меньше времени, чем на само
обучение [60, с. 197].
Рамус усиленно занялся поисками новых путей к
познанию истины. Главным условием успеха в этом деле,
как ему казалось, было уничтожение непререкаемого
авторитета Аристотеля, который мешал мыслить и приучал
человека быть послушным мертвой догме.
Приверженцы аристотелизма в Парижском
университете впервые столкнулись с новым противником в 1536 г.,
когда Рамус сдавал экзамены на звание магистра искусств.
Для получения этого звания кандидату предписывалось
защитить в открытом диспуте выдвинутый им самим
тезис, публично доказав умение опровергнуть любой
аргумент оппонентов. Рамус предложил тезис, неслыханный по
своей дерзости: «Что бы ни сказал Аристотель, ложно»
(«Quaequnque ab Aristotele dicta essent commentitia
esse») *. Выдвигая его, он бросал вызов освященной
веками установке, согласно которой любое высказывание
Аристотеля содержит неоспоримую истину. Кроме того,
он стремился доказать, что средневековый «Органон»
неаутентичен, не соответствует подлинному
аристотелевскому тексту.
Защита продолжалась целый день. Оппонентов,
привыкших оперировать в спорах цитатами из Аристотеля,
привела в замешательство постановка вопроса, которая
сводила на нет силу их обычно неотразимого довода:
«Учитель сказал». Борьба была жестокой, но сила и
гибкость ума Рамуса, его красноречие и искусство вести спор
заставили судей признать его победу. Известие о
присуждении ему искомого звания, как свидетельствуют
современники, зал встретил шумным одобрением. Успех сразу
принес молодому магистру популярность [247, с. 28—29].
Вместе с ученым званием Рамус получил не только
материальную независимость, но и возможность проверить
на практике свои педагогические идеи, предполагавшие
* Как заметил Онг, слово commentitia — «ложно» более точно
переводится как «неясный», «спутанный», «неметодический».
36

коренную реформу системы обучения. Первый период его
преподавательской деятельности связан с двумя
небольшими парижскими коллежами: сначала с Манским,
а позднее с Коллежем Аве Мария.
Коллеж Аве Мария * был основан в 1336 или 1339 г.
[217, т. 1, с. 538]. В завещании его учредителя
говорилось, что в этом учебном заведении должны обучаться
грамматике шесть «маленьких и бедных мальчиков»,
начиная с восьмилетнего возраста и до шестнадцати лет,
когда, по словам завещателя, люди «обычно начинают
склоняться к дьяволу» [Там же, с. 511].
В XV в. коллеж переживал значительные финансовые
затруднения, но в XVI в. вновь занял уважаемое
положение между средними по величине учебными заведениями
Парижа.
В Коллеж Аве Мария Рамус перешел вместе со своими .
друзьями — Омером Талоном, ставшим профессором
риторики, и эллинистом Бартелеми Александром, которые с
энтузиазмом поддержали нововведения, предложенные им
для того, чтобы «реформировать образование и изгнать из
него варварство» [247, с. 33].
Рамус хорошо понимал необходимость существенной
перестройки всего традиционного курса наук, начиная от
грамматики,, логики, философии и кончая математикой.
Этой цели служили написанные им впоследствии труды,
касавшиеся всех семи свободных искусств, которые он
глубокр изучил, по его словам, уже после окончания
университета. В книгах Рамуса видно его стремление
приблизить каждую из учебных дисциплин к жизни,
превратить ее в науку полезную, имеющую непосредственное
практическое приложение.
Такая тенденция проявилась уже в первые годы
деятельности Рамуса, однако в то время основное внимание
возглавлявшейся им группы преподавателей было
направлено на изучение трудов античных авторов в подлиннике,
что для Парижского университета все еще оставалось
новым и необычным. В соответствии с планом Рамуса
риторику, нарушая традиции, стали преподавать вместе с
философией, причем для разъяснения служили латинские
* Ш. Ваддингтон не указывает времени перехода Рамуса в
Коллеж Аве Мария, и, судя по его рассказу, создается впечатление,
что он преподавал здесь довольно долго. Однако, по данным
А. Л. Габриеля [165, с. 234—235], Рамус начал работуч в этом
коллеже только в ноябре 1544 г. и оставался в нем меньше года.
37

й греческие тексты знаменитых ученых й ораторов
Древности.
Это начинание имело громадный успех. Небольшой
Коллеж Аве Мария благодаря новому стилю обучения,
которое велось живо, интересно и будило мысль слушателей,
стал привлекать к себе учащуюся молодежь. Особенным
вниманием пользовались блестящие лекции Рамуса.
Осуждение Рамуса
Новшества, введенные Рамусом в преподавание, и его
вольнодумство вызвали у университетских властей
беспокойство далеко не сразу. Дело в том, что, согласно
существовавшей в то время установке, магистр не только
мог, но и должен был при составлении курса проявить
определенную степень самостоятельности. Более того,
диктовка по заранее подготовленным записям осуждалась
(согласно статуту 1355 г.) настолько сурово, что иногда
студентам запрещали пользоваться в классе пером и
чернилами, чтобы сделать такую диктовку невозможной
[209, с. 22]. Поэтому свободное обращение Рамуса с
привычными формами преподавания могло вначале казаться
проявлением вполне дозволенной самостоятельности. То,
что новизна взглядов, пропагандируемых молодым
магистром искусств, несет с собою опасность для всей
традиционной системы обучения, было осознано
консервативными профессорами. Парижского университета только
после публикации в 1543 г. двух сочинений Рамуса:
«Подразделение диалектики» («Dialecticae partitiones») [1] и
«Порицание Аристотеля» («Aristotelicae animadversiones»)
[3].
В первом из них Рамус, утверждая, что
аристотелевская логика (диалектика) требует усовершенствования,
изложил ее содержание, перечислив ряд основных
определений и правил. Второе сочинение, также посвященное
логике, содержало прямой и небывало резкий по форме
выпад против самого Аристотеля, который был назван
софистом, обманщиком и безбожником, а последователи
философа с их бесконечными шумными диспутами —
варварами; Рамус объявлял им открытую войну «в
интересах истины», готовый встретить лицом к лицу все труды
и опасности, а в случае необходимости бесстрашно принять
«славную смерть». Обвинения против Аристотеля,
выдвинутые в этом полемическом трактате, не всегда справед-
38

ливы, и позднее Рамус отказался от некоторых из них.
Однако в тот момент ему было важно нанести первый
резкий удар в объявленной им войне.
Выступление Рамуса в печати означало, что он решил
начать распространение, своих новаторских идей вне стен
коллежа, в котором преподавал. Это вызвало яростную
реакцию защитников схоластики, которые с тревогой
наблюдали за растущей популярностью Рамуса среди
учащихся. Издание антиаристотелевского сочинения было
расценено как бунт против традиций внутри надежного
оплота этих традиций — Парижского университета. .
События, последовавшие за публикацией книг Рамуса,
подробно описаны Ш. Ваддингтоном [247], который
опирался на свидетельство Омера Талона и использовал,
кроме того, многочисленные документы XVI в.
Среди первых обрушившихся на Рамуса профессоров
университета особой непримиримостью отличались доктор
Сорбонны переводчик трудов Аристотеля Иоахим де Пе-
рион и видный ученый того времени португалец Антуан
де Говеа, проведший во Франции значительную часть
своей жизни. Их речи, вскоре опубликованные, были
полны грубой брани: Рамус обвинялся в наглости, глупости,
невежестве, дерзости, неблагодарности, склочничестве и,
наконец, в безбожии; ему предлагалось начать свою
учебу заново. Утверждалось, что «если опрокинуть авторитет
Аристотеля, то в философии не останется ничего
точного» [247, с. 39].
Противников Рамуса активно поддержало руководство
университета — известный своим консерватизмом ректор
Пьер Галлан, которого Рабле, описавший в
шаржированном виде его спор с Рамусом, назвал «хитрой и
пронырливой лисой» [105, с. 441], и сменивший его несколько
позже на этом посту Гийом де Монтей. Вскоре обе
возмутившие покой книги попали на богословский факультет для
рецензирования,' а затем ректор от имени университета
обратился в магистрат Парижа с ходатайством об
уничтожении сочинений, автор которых, изображенный врагом
религии и общественного покоя, якобы портил нравы
молодежи, распространяя опасную любовь к новшествам.
Дело было передано в Парижский парламент и доведено
до .сведения Франциска I, который сам взялся за его
решение.
Стоит напомнить, что дерзкие книги Рамуса были
опубликованы в период, когда новые научные идеи, "витав-
39

пше в воздухе и все глубже проникавшие в сознание
передовых людей Европы, начали приносить первые плоды:
в том же 1543 г.,вышли из печати такие книги, как
сочинение «О строении человеческого тела» Андреаса Везалия
и труд «Об обращении небесных сфер» Николая
Коперника, открывавший новую эпоху в развитии науки о
вселенной. Однако именно в это время католическая церковь и
королевские власти во Франции, устрашенные ростом
протестантского движения, усилили репрессии против всякого
рода вольнодумства. Жертвами преследований стали
многие гуманисты, в том числе Э. Доле, сожженный
инквизицией в 1546 г. Поэтому исход дела Рамуса мог быть
предсказан заранее. Сам он нисколько не заблуждался на
этот счет, но твердо решил бороться до конца.
Франциск I распорядился организовать диспут между
Рамусом и Говеа. Они должны были отстаивать свои
убеждения в присутствии пяти арбитров. Четырех из них
выбирали противники— по два каждый, а пятого
назначил сам король. На стороне Рамуса выступили декан
юридического факультета Жан Квентен и доктор
медицины Жан Бомон, занимавший ранее пост ректора
университета.
Говеа избрал арбитрами двух ученых, известных своей
приверженностью к аристотелизму. Одним из них был
видный философ итальянец Франческо Викомеркато,
который получил образование в Падуанском университете, где
учение Аристотеля интерпретировалось в
материалистическом духе, затем стал профессором Парижского
университета, а в 1542 г. занял кафедру философии в Коллеже
де Франс; его лекции об Аристотеле носили на себе печать
новых веяний и в значительной мере противоречили
схоластической традиции. Вторым был Пьер Дане, также
славившийся эрудицией профессор Коллежа де Франс, где
он занимал кафедру греческого языка с 1530 г. Дане был
настроен крайне враждебно к реформаторским течениям
и проявил себя как один из наиболее верных сторонников
ордена иезуитов во Франции. Председателем жюри король
назначил известного теолога Жана де Салиньяка. Эти три
арбитра решительно защищали Аристотеля от нападок
Рамуса.
Диспут продолжался два дня. Противники, имея под
рукой текст Аристотеля, яростно спорили относительно его
логики. Рамус настаивал на ее несостоятельности, указав
прежде всего на то, что в «Органоне» нет подразделения
40

Этой науки на части и не дано определения каждой из
них. Мнения жюри относительно необходимости таких
определений разошлись, и Рамус представил вынесенное
по этому поводу решение как свидетельство своей
правоты. Враждебное ему большинство решило прекратить
дискуссию, признав ее недействительной, и на следующий
день начать обсуждение с самого начала. В конце концов
сторонники Рамуса вышли из состава жюри, и оно
приняло решение, категорически осуждавшее подсудимого.
В этом решении, вынесенном в марте 1544 г.,
говорилось: «Наш наихристианнейший король в своей любви к
философии и истинным наукам доверил нам тщательно
проверить книгу, которую П. Рамус опубликовал против
Аристотеля , под заглавием „Animadversiones Aristoteli-
сае", для того, чтобы мы дали затем наше заключение о
ней. Завершив чтение этой книги, проверив и обдумав все
предложения, мы пришли к мнению, что Рамус поступил
дерзко и бесстыдно, взявшись порицать и осуждать
общепринятую логику, в которой он сам ничего не понимает.
Что касается упреков, которые он направил Аристотелю,
то они таковы, что обнаруживают его невежество и
тупоумие, а также его злобу и недобросовестность, так как он
вменяет в вину наиправильнейшие мысли и приписывает
Аристотелю суждения, которых этот философ никогда не
имел. Наконец, вся эта книга не содержит ничего, кроме
лжи и беспрерывного злословия. Вследствие чего нам
стало ясно, что для просвещенного общества будет важно,
чтобы )эта книга была уничтожена всеми возможными
средствами так же, как и другая книга, озаглавленная
„Dialecticae institutiones", которая тоже содержит много
неуместного или ложного» [Там же, с. 46—47].
Король согласился с заключением жюри. В его эдикте
по этому поводу, обнародованном 26 марта 1544 г., в
частности, было сказано: «Мы осуждаем, изымаем и
упраздняем две упомянутые книги... Мы запретили и запрещаем
всем печатникам и книготорговцам нашего королевства,
земель и сеньорий, всем остальным нашим подданным
любого состояния и звания печатать их, выпускать в свет,
продавать, пересказывать в нашем королевстве, землях и
сеньориях под угрозой конфискации упомянутых книг и
телесного наказания... И подобным же образом названный
Рамус не должен больше ни читать, упомянутых книг, ни
позволять переписывать их или копировать, ни
публиковать, ни распространять каким-либо образом, ни препода-
41

вать диалектику и философию без нашего формального
разрешения. А также он не должен больше употреблять
злословия и брани ни против Аристотеля, ни против
других древних писателей, признанных и одобренных, ни
против нашего любезного детища — университета» [Там же,
с. 51-52].
Процесс Рамуса и его завершение нашли живой
отклик в среде профессоров и студентов. Враги
торжествовали. Текст королевского приговора, опубликованный на
латинском и французском языках, был, по свидетельству
О. Талона, широко распространен во всех кварталах
Парижа и развешан в многолюдных местах. В университетских
коллежах ставились пьесы, в которых Рамуса изображали
в оскорбительном, комическом виде. Один из членов
судившего его жюри, П. Дане, демонстративно сжег
приговоренные книги перед входом в возглавлявшийся им
Коллеж де Камбре. Однако, по общему убеждению, для
Рамуса дело могло принять и значительно худший
оборот — вплоть до ссылки на галеры.
Смелость и воодушевление, с которыми Рамус защищал
свои убеждения, привлекли к нему симпатии многих
преподавателей и учащихся, а его идеи постепенно
завоевывали сторонников. О. Талон и Б. Александр в
выступлениях по случаю начала учебного года открыто заявили о
полной солидарности с ним [4]. В «Риторике»,
опубликованной в 1545 г., Талон также подтвердил
приверженность осужденным взглядам своего друга.
Рамус в этот трудный для него период, когда, по его
словам, его язык и руки оказались скованными, сохранял
спокойствие духа и продолжал осуществлять свои планы
реформы образования. Ему было запрещено читать лекции
по философии и логике, но запрет не касался риторики и
других свободных искусств, в том числе математики.
На нее он и обратил теперь внимание, начав изучать эту
науку заново, чтобы восполнить пробелы
университетского— более чем сжатого — курса. Уже в .1544—1545 гг.
Рамус прочитал лекции о первых шести книгах «Начал»
Евклида, а затем опубликовал латинский перевод этого
сочинения, посвятив свой труд Карлу Лотарингскому.
42

Начало преподавания в Коллеже де Прель
и профессура в Коллеже де Франс
Несмотря на конфликт Рамуса с университетскими
властями, его педагогическая работа шла успешно и
популярность быстро росла. В 1545 г., когда из-за чумы,
вспыхнувшей в Париже, люди покидали город и ряды
преподавателей значительно поредели" он был приглашен в
Коллеж де Прель, который вскоре официально возглавил
и с которым оказался связанным до конца своей жизни.
Туда же перешел (вероятно, в начале 1546 г.) Омер
Талон. Их общий друг и единомышленник Б. Александр
уехал из Парижа в Реймс.
Коллеж де Прель был основан в 1314 г. секретарем
короля Филиппа IV Раулем де Прелем, завещавшим
средства для обучения двенадцати мальчиков. Поначалу
коллеж составлял единое целое с другим — Коллежем де
Лаон и был отделен от него в 1323 г. Раму с застал это
учебное заведение в далеко не цветущем состоянии и не
жалел ни усилий, ни средств для того, чтобы вывести его
в число лаиболее значительных парижских коллежей.
Так, Ианцель вспоминает, что Рамус истратил на
перестройку здания коллежа свои многолетние . сбережения —
около 2000 экю золотом — и говорил при этом друзьям,
что действует по примеру римского императора Августа,
который, вступив во владение Римом, построенным из
камня, оставил после себя мраморный город [247, с. 310].
Усилия Рамуса не пропали даром: Коллеж де Прель с его
приходом вступил в пору расцвета. Вместе с тем для
этого учебного заведения начался весьма беспокойный
период.
Рамус и здесь продолжил педагогические реформы,
начатые им в Коллеже Аве Мария. Они имели столь же
значительный эффект. Коллеж де Прель, ранее ничем не
выделявшийся, вскоре начал привлекать к себе внимание
учащихся других коллежей, которые приходили сюда,
чтобы послушать необычные по содержанию и блестящие
по форме лекции Рамуса. Он читал риторику, Талон —
философию, и. они дополняли друг друга, преследуя одну
и ту же цель — заставить слушателей мыслить
самостоятельно, выйти за пределы стандартных выводов и
общепризнанных оценок и научиться критически воспринимать
то, что написано в книгах средневековых авторов,
считавшихся непогрешимыми. Впервые было открыто сказано о
том, что классические сочинения следует читать, вникая
43

в смысл, а не разбирать фразу за фразой с точки зрения
логики, как предписывал статут университета.
По-новому строилось и расписание занятий. В один и
тот же день давались уроки по двум предметам: с утра —
философия, после обеда — риторика.
Омер Талон, выражая педагогические взгляды, общие
с Рамусом, писал в своем вышедшем в 1548 г. сочинении
«Acadernia» [232] о необходимости «освободить упрямых
людей, пребывающих, в рабстве в области философии и
различных неизменных верований и доведенных таким
образом до недостойной зависимости, и дать понять им,
что истинная философия свободна в своих оценках и
суждениях о вещах и не прикована ни к какому мнению или
автору».
Среди преподавателей, работавших в Коллеже де
Прель в 1546—1555 гг., кроме Талона, биографы
называют бывшего ученика Рамуса Н. Шартона, который вел
занятия по риторике и философии, латиниста Ж. Рандома,
учителя греческого языка Ж. Лабита, Ф. Фукелена и
Ж. Амаритона, читавших лекции по философии и логике;
некоторое время в этот период математику преподавал
Ж. Маньен. Одновременно вместе с Рамусом работали от
трех до пяти человек.
Новшества в программе и организации обучения,
которые вводил Рамус, осужденный, но по-прежнему
непокорный, вызывали недоверие и неодобрение университетских
властей. По-видимому, его ожидали бы большие
неприятности, если бы' не непредвиденные перемены,
происшедшие в государстве: в 1547 г. умер король Франциск I и на
престол Франции взошел его сын Генрих II. Для Рамуса
это открывало но^ый, более счастливый период.
Изменения к лучшему объяснялись укреплением придворных
позиций покровительствовавшего ему Карла Гиза, который
был воспитателем нового короля. Сразу после' коронации
26 июля 1547 г. Гиз получил кардинальскую шапку,
с 1550 г. он стал кардиналом Лотарингским и
впоследствии неизменно играл важную роль в сложной
политической жизни страны. Под его влиянием Генрих II
реабилитировал Рамуса, отменив специальным эдиктом запрет
на чтение лекций и публикацию трудов по философии и
логике.
Снятие опалы намного облегчило положение Рамуса в
университете и дало известную свободу действий в
неравной борьбе с соперниками? которые не могли простить ему
44

ни славы великолепного оратора, ни резкости новаторских
суждений, высказываемых им во всеуслышание.
Некоторые биографы Рамуса, старающиеся развенчать
его, всячески подчеркивают покровительство, оказываемое
ему влиятельными придворными, объясняя этим его
известность и победы, с которыми он выходил из
следовавших одна за другой схваток с противниками. При этом
биографы забывают свидетельства современников, в один
голос подтверждавших его блестящий ораторский талант,
который привлекал к нему невиданную по
многочисленности аудиторию, и страстную убежденность в правоте про:
пагандируемых им идей, завоевывавших умы и сердца
слушателей. Пользуясь такой славой, Рамус мог не
заботиться о поисках покровителей — они искали его сами,
так как в то время каждое знатное лицо стремилось
прослыть меценатом, опекающим искусство и науки. Карлу
Лотарингскому дружба с Рамусом, который в книгах,
посвященных кардиналу, говорил о его значительной
роли в развитии просвещения во Франции, принесла
немалую, весьма нужную ему популярность.
Между т.ем борьба между Рамусом и его противниками
обострилась. В 1546—1547 гг. ректорат не раз направлял
в Коллеж де Прель комиссии для проверки жалоб на
Рамуса, который якобы разлагал вверенное ему учебное
заведение. Против порядков, заведенных в Коллеже де
Прель, яростно ополчился П. Галлан и особенно его
ученик Ж. Шарпантье, преподававший философию в
Коллеже де Бонкур. Этот человек, впоследствии самый
заклятый враг Рамуса, происходил из богатой и весьма
влиятельной семьи и, пользуясь протекцией многих
профессоров, с которыми был в родстве, в 1550 г. в возрасте 25 лет
стал ректором университета. Противники Рамуса
получили могучую поддержку.
В одном из своих посланий, опубликованном в 1549 г.,
Галлан осуждал порочное, с его точки зрения,
направление обучения в 'Коллеже де Прель, а его главу обвинял
в том, что он портит юношество, насаждая вместе с
ошибками древних авторов «самодовольство, дерзость, всякие
пороки, эгоизм,, алчность, всевозможное бесчестье и
предательство». Шарпантье добавлял, что, кроме того,
происходит и нарушение университетского статута, так как в
курсе философии при обсуждении текстов Аристотеля
привлекаются сочинения других древних философов, а
также поэтов и ораторов.
45

Рамус обратился в парламент Парижа, треЬуя
официально, на основе существующих законов рассмотреть
вопрос о том, какую степень самостоятельности может
допустить лектор, читая свой курс. На заседании,
состоявшемся 17 февраля 1551 г., было принято решение, которое
означало, что на этот раз Рамус одержал победу. Суд
определил, что, хотя в часы ординарных классных
занятий должны изучаться труды авторов, предписанных
утвержденными университетскими правилами, нет ничего
предосудительного в том, что преподаватель применяет
при этом свои собственные методы. Тем самым
признавалась правомерность преобразований Рамуса в
отношении формы изложения учебного материала. Но главное,
чего добился Рамус, было признано, что во внеурочное
время, в том числе в выходные дни, лектор может
преподавать, проявляя полную свободу в выборе изучаемых
сочинений. Противников Рамуса, однако, это решение не
убедило, и недовольство их росло по-прежнему.
После снятия ограничений на преподавательскую и
писательскую деятельность Рамус издал свои осужденные
книги (правда, несколько смягчив тон обвинений против
Аристотеля), а также несколько других сочинений,
содержащих комментарии к трудам Платона, Цицерона,
Квинтилиана. 1 марта 1551 г. Рамус опубликовал
похвальное слово своим педагогическим методам и
предложенной им широкой программе исследований,
обосновывая кампанию против средневекового Аристотеля, против
его этики и метафизики. Тем самым он вновь задел
своего старого противника Викомеркато, занимавшего
кафедру философии в Колле'же де Франс. Галлан, друг и
коллега Викомеркато (on возглавлял кафедру латинского
красноречия), сразу выступил в его защиту с апологией
Аристотеля.
В пользу Рамуса раздались голоса теперь уже
многочисленных сторонников нового метода преподавания.
Борьба продолжалась, но теперь положение Рамуса
становилось все более прочным.
27 июля 1551 г. в жизни Рамуса произошло важное
событие: он стал профессором Коллежа де Франс, где
специально для него была открыта новая кафедра
красноречия и философии. Заняв место среди десяти
«королевских лекторов» и получив соответствующие
привилегии, Рамус с новыми силами обрушился на
перипатетиков, сторонников рутинных методов обучения, и на
46

Титульный лист книги П. Рамуса «Порицание Аристотеля»
(1556 г.;
Аристотеля. По словам Л. А. Седийо, опубликовавшего в
1869 г. историю преподавания математики и физики в
Коллеже де Франс, это учебное заведение «причисляло
отныне к своим рядам философа, полного задора и
энергии, открытого противника ухищрений Школы, предше-
47

ственника Декарта, инициатора нового порядка» [226,
с. 390]. И далее историк пишет: «Назначение этого
дерзкого новатора было целой революцией» [Там же].
В сентябре Рамус приступил к чтению курса.
Вступительная лекция собрала огромную аудиторию,
насчитывавшую 2000 слушателей из самых разных общественных
кругов, и прошла с огромным успехом. Новый
королевский лектор еще раз изложил свои ранее осуждавшиеся
антисхоластические идеи и выразил твердое намерение
проводить их в жизнь. Он вновь настаивал на том, что
логика должна служить практическим целям,
соответствовать «естественному разуму» человека, что ее связь с
грамматикой и риторикой в процессе преподавания
должна быть неразрывной и что схоластическая логика
должна быть отброшена из-за ее бесполезности.
Рамус в повседневной жизни
Воспоминания учеников и современников Рамуса
позволили Ш. Ваддингтону представить в подробностях его
образ жизни в этот период, интересы и привычки, его
портрет.
Большую часть времени Рамус проводил в Коллеже
де Прель, при котором находилась его квартира с
огромной библиотекой, славившейся древними рукописями и
ценными книгами на разных языках и по различным
предметам. Жизнь ученого, строго регламентированная, была
лишена какого бы то ни было праздного
времяпрепровождения. Вставал он рано и начинал работу в пять
часов утра, а зимой — в четыре. В 10 или 11 часов он
выходил на прогулку. Сделав два или три круга вокруг
здания коллежа, он завтракал сыром и_ фруктами. Затем
следовал полуденный сон или, если с утра приходили
гости, беседа с ними. После этого Рамус обходил с
проверкой классы, гулял или же играл в лапту, для чего в
коллеже было приспособлено одно из помещений, а
затем снова приступал к работе. Она продолжалась до пяти
или шести часов вечера.
Лекции в Коллеже де Франс Рамус читал обычно
после полудня в течение одного часа. К концу дня он снова
внимательно осматривал классы коллежа и беседовал с
учениками, распределяя согласно заслугам не только
похвалы, но и наказания, для которых применялся старый
и испытанный метод — розги.
48

Затем наступала пора обеда, который обычно
проходил в компании нескольких друзей или соседей.
Биографы подчеркивают, что это был обед философа как по
скромности подаваемых блюд, так и по содержанию
беседы, его сопровождавшей. Разговоры велись на
серьезные темы, занимавшие присутствующих, и Рамус,
увлекшись, нередко забывал о еде, заставляя забывать о ней
и других. Эти беседы продолжались до девяти часов
вечера. Иногда гости играли в шахматы или в настольную
игру триктрак, а иногда слушали пение и игру на
различных инструментах в исполнении учеников,
отличавшихся музыкальными способностями. По свидетельству
Нанцеля, Рамус сам таким талантом не обладал, но был
большим любителем музыки. В те вечера, когда гостей
не было, он читал перед сном занимательные , истории
или сочинения о природе и таким образом спасался от
бессонницы — результата дневных забот и неприятностей.
Если случалось, что Рамус обедал вне дома, то и в
гостях он вел за столом оживленный и интересный
разговор, привлекая к себе всеобщее внимание и покоряя
слушателей своим несравненным красноречием. Именно в
таких беседах видел он смысл торжественных обедов.
Описан случай, когда на банкете, данном в честь Рамуса его
итальянскими почитателями, он был вынужден молчать,
так как не понимал по-итальянски, а итальянцы не
знали ни французского языка, ни латыни. Восприняв
приглашение в общество, где он не имеет возможности
высказаться, как проявленную к нему неучтивость,
возмущенный, Рамус поднялся из-за стола и ушел не пообедав.
Примечательно, что, как говорят биографы, его
риторическое искусство проявлялось только в разговорах на
серьезные сюжеты и совершенно исчезало, если беседа
велась в шутливом тоне с характерным для XVI в.
острословием и эпиграммами. Не интересовала его и
занимавшая общество поэзия, которая в то время переживала во
Франции период расцвета. Хотя в молодости он сам
сочинял неплохие стихи, позднее это увлечение прошло и
мода на поэтическое творчество его не задела. К поэтам
он не проявлял никакого внимания и даже со знакомым
со школьных лет Ронсаром, выдающимся деятелем
французской литературы, отношений не поддерживал.
По словам Нанцеля, мысли Рамуса всегда оставались
степенными и серьезными. Это понятно, если вспомнить,
какого исступленного напряжения стоил ему его пЪвсе-
49

Пъ ер Раму с
Прижизненный портрет работы Т. де Бри
дневный труд — лекции, на которых присутствовали
толпы людей разных взглядов и убеждений, выступления
на диспутах, сходных с поединками смертельных врагов,
и непрерывная кропотливая работа над
совершенствованием своих познаний в разных областях науки.
К занятиям и выступлениям Рамус готовился с
большой тщательностью, обдумывая не только содержание
речей, но и форму, которая обеспечила бы максимальный
эффект. Нанцель писал об удивлении, испытанном им при
виде учителя, изучающего перед зеркалом свои манеры
в поисках наиболее подходящих жестов, позы и
выражения лица. Оратор учитывал отзывы слушателей и даже
специально просил друзей критиковать его способ вести
себя во время лекции. Один находил недостаток в том,
что он постоянно улыбался, другой считал, что,
заканчивая свое рассуждение восклицанием, он слишком возвы-
50

Пьер Раму с
Портрет работы Ван Сихема
шал голос. Прислушиваясь к этим замечаниям, Рамус,
подобно артисту, отрабатывал свои выступления до
совершенства и достигал, как правило, желаемого результата.
Отточенностью мысли и стиля отличаются также
сочинения Рамуса, из которых многие возникли в
результате обработки лекций. Они свидетельствуют о его
писательском даровании и огромном труде по шлифовке
текстов. Список произведений Рамуса очень велик, и
тематика их необычайно разнообразна. Знакомясь с ними, мы
видим, насколько многосторонними и глубокими
познаниями обладал Рамус, никогда не устававший пополнять
их и не считавший зазорным, нося титул профессора,
находиться в положении ученика. Известно, например,
что серьезно изучать математику он начал уже в зрелом
возрасте, но достиг таких успехов, что написанные им
51

книги получили всеевропейскую славу. Современники
отмечали, что он всегда был полон рвения к науке и
неутомим в работе.
Все это говорит о редкой целеустремленности,
сосредоточенности и громадном трудолюбии Рамуса. Последнее
качество он высоко ценил в людях и, как уже
упоминалось, еще в юности избрал своим девизом несколько
видоизмененную фразу Вергилия: «Упорный труд побеждает
все» [51, II, с. 41]. Ее, как вспоминают современники,
он написал на память одному иностранцу, пожелавшему
иметь заметку, сделанную рукой знаменитого
профессора. Тот же девиз помещен на его прижизненном портрете,
опубликованном в 1576 г. в книге «Завещание Петра
Рамуса», и на портрете работы Ван Сихема, где Рамус
показан в тоге королевского лектора с циркулем в одной
руке, а другая рука лежит на модели небесной сферы.
Сохранившиеся изображения дополняются словесными
описаниями, данными Бано, Нанцелем и др. Они
представляют Рамуса человеком высокого роста и хорошего
сложения, с благородной осанкой. У него были крупная
голова с огромным лбом и орлиным носом, черные острые
глаза и черная борода и шевелюра, низкий и мягкий
голос. Лицо, смуглое и бледное, производило впечатление
мужественной красоты. Манеры его и одежда отличались
простотой и строгостью.
Характер Рамуса прямой, резкий, и его часто
упрекали в излишней раздражительности и упрямстве. В
сочетании с неспособностью к компромиссу эти черты
превращали его в грозного противника в спорах, создали славу
неуживчивого человека и послужили причиной многих
бед, которые ем^ довелось пережить.
Жизненные правила Рамуса были суровыми, почти ас-,
кетическими. Он не имел никакой склонности к
роскоши и, вспоминая о бедности своего деда и отца, говорил,
что в юности сам был «беднее, чем они оба» [247, с. 18].
Впоследствии он никогда не рассматривал бедность как
порок. «Я не отношусь,— писал Рамус,— к тем
перипатетикам, которые воображают, что нельзя совершить
больших дел, если не владеть большим богатством» [Там же].
«О, всемогущий боже! — восклицал он далее.— Этот
внук угольщика, этот сын землепашца, этот человек,
столкнувшийся со столькими невзгодами, не просит тебя о
богатстве, бесполезном для профессии, единственными
инструментами которой являются бумага, перо и чернила,
52

iio он умоляет тебя даровать ему в течение всей жизни
здравый ум, усердие и упорство, никогда не
истощающиеся» [Там же]. Свой немалый доход (около 2000
ливров в год) Рамус употреблял прежде всего на покупку
книг и на благоустройство Коллежа де Прель, помогал
родственникам и ученикам с недостаточными средствами,
так что расходы почти равнялись доходу. Не имея
(в соответствии с правилами для глав парижских
коллежей) своей семьи, он был глубоко привязан к
матери, сестре и дяде, оказавшему ему поддержку в трудное
время.
Много внимания Рамус уделял своим ученикам.
Уезжая ежегодно во время каникул на родину, он
старательно разыскивал детей, наделенных способностями, и
привлекал их к учебе в Коллеже де Прель; если семьи их
были бедны, то расходы он брал.на себя и обучал
одновременно за свой счет дюжину школьников. Со многими
из них впоследствии Рамуса связывала тесная дружба.
Друзья и ученики Рамуса
Рамус был общительным человеком и имел широкий
круг друзей, сотрудников и учеников.
Самым близким его другом, почти братом, всегда
оставался Омер Талон, с которым они жили и работали
вместе более двадцати лет и которого называли «Тезеем
лабиринта трудов Рамуса» [161, с. 25]. Нанцель говорит,
что Талон был «человеком большого ума, нрава кроткого
и обходительного, полным учтивости и
доброжелательности и обладал всеми качествами профессора» [247, с. 307].
Разделяя убеждения Рамуса, Талон всегда открыто
заявлял о том, что является его единомышленником, и
принимал активное участие в педагогических реформах. Смерть
Талона в 1562 г. Рамус воспринял как тяжелый удар.
Талон был автором многочисленных научных трудов,
часть которых он написал с Рамусом. Большим влиянием
вплоть до XVII в. пользовалась его «Риторика», вышедшая
в 1545 г. и имевшая антисхоластическую направленность.
Талон принадлежал* к числу первых французских
ученых, которые поняли значение теории Коперника.
Среди коллег, с которыми Рамус охотно общался,
биографы называют доктора Ж. Квентена, выступавшего на
его стороне в 1544 г. во время королевского суда, и Орон-
са Фине (1494—1555), профессора Коллежа де Фр^нс,
53

обучавшего его математике. В более поздний период од-|
ним из его близких друзей и единомышленников был
Гийом Галлан, племянник Пьера Галлана, его старого
противника.
Рамус объединял вокруг себя многих просвещенных
людей Парижа. Некоторые из них учились у него, а
позднее стали его друзьями и сотрудниками *. К ним
относился, например, Н. Шартон, после учебы в Коллеже де
Прель остававшийся какое-то время преподавателем
риторики и философии. Он разделял идеи Рамуса и вместе
с ним во время процесса 1550—1551 гг. привлекался к
ответственности за внедрение новых педагогических
методов. Позднее Шартон возглавлял Коллеж де Бовэ, изучал
медицину и получил звание магистра. Его дружба с Ра-
мусом не прерывалась никогда. Став, как и Рамус,
протестантом, он вместе с ним отстаивал религиозную своЬоду
в спорах с университетскими властями и подвергался
репрессиям [175, т. 3, с. 349—350].
Добрые отношения связывали Рамуса и с Жаном
Манъеном (ок. 1520—1556), медиком и математиком,
преподававшим одно время в Коллеже де Прель. После
смерти О. Фине Маньен занял кафедру математики в Коллеже
де Франс, но вскоре умер, пробыв в этой должности не
более года.
Наиболее близким к Рамусу учеником всегда
оставался Н. Нанцель, ставший после смерти Талона самым
преданным другом. Он родился около 1540 г. в
окрестностях города Нуайон и был, следовательно, как и Рамус,
пикардийцем. Приблизительно в 1548 г. его приняли в
число стипендиатов Коллежа де Прель. В своей «Жизни
Рамуса» Наннель вспоминает об обязанностях, которые
ему пришлось выполнять в ученические годы. Он
ассистировал учителю во время занятий, читая латинский
перевод сочинения, греческий текст которого разбирал
Рамус, переписывал начисто его рукописи и т. д. После
получения в 1554 или 1555 г. магистерского звания он
остался в Коллеже де Прель, где читал лекции по
латинскому и греческому языкам, готовил сочинения Рамуса
к печати, переписывал своим красивым почерком
рукописи трудов древних авторов, которые Рамус старательно
собирал, много занимался переводами. Одновременно Нан-
* Подробно о сотрудниках Рамуса см. [240].
54

цель начал изучать медицину и после 1568 г. работал
врачом в разных городах Франции. Он регулярно
переписывался с Рамусом и после гибели учителя увековечил его
память в биографии, написанной с большим уважением к
нему, но беспристрастно и ставшей поэтому основным
документом, на который опираются исследователи жизни
и творчества Рамуса.
Другой любимый и, вероятно, самый талантливый
ученик Рамуса, Жан Пена, был его ближайшим
сотрудником в математических исследованиях. Он закончил учебу
и получил звание магистра почти одновременно с Нан-
целем, а уже в 1556 г. при сильной поддержке Рамуса
был назначен на освободившееся место профессора
математики в Коллеже де Франс. Это был справедливый
выбор, так как, по-видимому, тогда никто не мог
соперничать с ним в знаниях и способностях. Нанцель
вспоминает о необычайном трудолюбии Пена и преданности
науке, заставлявшей его без устали заниматься
математикой. По словам Нанцеля, его всегда можно было найти
в библиотеке. Рамус глубоко скорбел, когда этот
многообещающий молодой человек неожиданно скончался в
26-летнем возрасте. За свою недолгую жизнь он успел
сделать немало, особенно в переводах и издании трудов
древних авторов: «Оптики» Евклида,
приписывавшейся ему же «Катоптрики», а также «Сферики» Феодосия.
После смерти Пена (в конце 1560 или начале 1561 т.)
Рамус начал успешно сотрудничать в области
математики с Пьером Форкаделем (ок. 1520 — ок. 1573),
плодовитым шпателем и переводчиком, одним из первых, кто
читал лекции не на латыни, а на народном
французском языке. Рамус говорил о нем, как о способном
математике, но «без" литературы, без философии», т. е.
пришедшем в науку не академическим путем, а занимаясь
самообразованием [52, с. 1]. В 1563 или 1564 г. Форка-
дель при поддержке Рамуса также получил звание
королевского лектора. С Рамусом их объединял интерес к
переводу и изданию древнегреческих сочинений.
Начиная с 1565 г. близким сотрудником Рамуса,
особенно в области оптики и астрономии, стал Фридерик Рей-
знер, или Ризнер (ум. в 1580 или 1581 г.), уроженец
Германии, отличавшийся большими математическими
способностями. Вместе они продолжали работу над изданием
классиков античной науки. В этой работе принимал
участие также Арно д'Осса.
55

Будни университетской жизни
(1552-1561)
Став профессором Коллежа де Франс, учебного
заведения, независимого от университета, Рамус получил
значительную свободу действий в распространении своих
взглядов, как правило, не совпадавших с общепринятыми.
Его лекции пользовались невиданной популярностью.
Многие современники подтверждали, что на них
присутствовало иногда две — три тысячи слушателей и каждая
превращалась в триумф оратора. Можно, конечно, взять
эту цифру под сомнение, считая ее вместе с некоторыми
биографами преувеличенной, но все согласны с выводом
о том, что «если пылкий автор „Animadversiones Aristoteli-
сае" был профессором XVI в., которого наиболее неистово
атаковали, то он получил и больше всего оваций» [185,
с. 292].
Будучи прирожденным полемистом, Рамус не упускал
случая, чтобы решительно поддержать новое в борьбе со
старым. А таких случаев представлялось немало.
В 1552 г. между профессорами Коллежа де Франс
и Сорбонны разгорелся громкий спор о произношении
латинских слов, в которых имеются сочетание «qvi» или
«qva». Первые, в том числе и Рамус, выступавший весьма
активно, настаивали на том, что в соответствии с
точными грамматическими правилами следует произносить
«кви» и «ква», а не «ки» и «ка», как было принято по
средневековой традиции. Сорбонна воспротивилась и
запретила духовным лицам поддерживать эту реформу под
угрозой лишения сана. Дело разбиралось в парламенте и
кончилось поражением профессоров Сорбонны.
Несколько позже Рамус стал участником другой,, не
менее нашумевшей дискуссии, начавшейся из-за критики,
которой он подверг знаменитых римских ораторов
Цицерона и Квинтилиана, а вернее — своих современников,
заявлявших о приверженности сочинениям этих
писателей о риторике. Ниспровержение авторитета
Квинтилиана в области риторики в то время выглядело столь же
революционным актом, как сомнение в непогрешимости
Аристотеля как философа. Против Рамуса выступил его
старый противник П. Галлан. Защищая древних, он резко
обрушился на Рамуса, усматривая в нем «врага
христианства, врага закона и справедливости, всей науки,
всякого покоя, мира, добродетели, долга» [247, с. 94], и за-
56

являл, что нападки на Аристотеля — это не ошибка, а
преступление.
Спор вызвал много откликов. О нем говорили в
университете, в парламенте, в широких кругах публики,
относившейся к нему, как к развлечению. Шум,
поднявшийся вокруг этого спора, нашел отражение в предисловии
к четвертой книге «Гаргантюа и Пантагрюэль». Рабле_
вместе с наиболее значительными европейскими
событиями того времени в свойственной ему сатирической
манере описывал этот спор, не вникая, естественно, в его
суть. Однако он дал спорящим яркие характеристики,
подметив хитрость и пронырливость Галлана и ярость
полемических выпадов Рамуса.
Рабле вкладывает в уста Юпитера следующие слова:
«Но вот что мне делать с Галланом и Рамусом, которые
при поддержке своих подручных, единомышленников и
присных сбивают с панталыку всю Парижскую
академию? Я нахожусь в крайнем замешательстве. До сих пор
не решил, на чью сторону стать... У одного из них есть
экю с изображением солнца, блестящие и полновесные,
другой только хотел бы их иметь. Один из них кое-что
знает и другой не совсем невежда. Один любит
состоятельных людей, другой состоятельными людьми любим.
Один из них — хитрая и пронырливая лиса, другой черт
знает что говорит и пишет про древних философов и
лает на них аки пес» [105, с. 441]. Далее Юпитер
спрашивает мнения Приапа и получает совет превратить
обоих спорящих в камни (имя Петр по-гречески
означает камень) и поставить их у входа в главный
парижский собор, для того чтобы о них тушили свечи — в
наказание за разжигаемую ими смуту.
Много внимания вызвала также научная дискуссия
1554—1556 гг. между Рамусом и сделавшим критические
замечания по поводу его логики известным ученым
Адрианом Тюрнебом* (1512—1565). Тюрнеб, серьезный
исследователь, знаток и переводчик древних сочинений и
автор комментариев к ним, пользовался всеобщим
уважением, которое отразилось в восторженной
характеристике, данной ему Монтенем [103, кн. 1, с. 180—181].
Поэтому спор между ними стал важным событием в жизни
парижских ученых, а полемические послания, которыми
они обменялись (послание Рамуса было издано за
подписью О. Талона [26]), вызвали большой интерес.
57

На непрекращающиеся злобные нападки Шарпантье
Рамус просто не отвечал, уничтожая презрением
противника, «злого гения университета» [60, с. 312], не
заслуживающего, с его точки зрения, серьезных возражений.
В 1555 г. вышла из печати книга Рамуса
«Диалектика» [23], содержащая изложение его логики. Книга
эта была первым трудом научного содержания на
французском языке, многократно переиздавалась также в
латинской версии и вскоре получила широкое
распространение в других европейских странах, составив основу
учебников, в которых логика излагалась по-новому.
В этот период Рамус вместе с несколькими своими
учениками и сотрудниками с энтузиазмом занимался
изучением математики. В 1556 г., после смерти Жана Мань-
ена, занимавшего кафедру математики Коллежа де
Франс, освободившееся место по настоянию Рамуса было
предоставлено его ученику Жану Пена. При этом впервые
встал вопрос о конкурсе на замещение должности
«королевского лектора».
Отношения Рамуса с профессорами университета и
Коллежа де Франс складывались сложно и неровно.
Многие не скрывали предубеждения против него и его
взглядов, а он платил им тем же. Однако в трудных
ситуациях к Рамусу обращались за помощью, имея в виду его
высокий авторитет, и он принимал живое участие в
университетских делах. Это проявилось, например, когда
после кровавого столкновеция 12 мая 1557 г. между
студентами и монахами Сен-Жермен-де-Пре из-за спорного
участка земли один из' студентов по приговору парижского
парламента был повешен, а правительство начало
репрессии против университета и Коллежа де Франс.
Вначале университет попытался воспользоваться
происшедшим, чтобы уменьшить привилегии королевских
лекторов и взять их. под свой контроль. Королю была -
направлена жалоба на лекторов, в которой говорилось, что
они якобы «своей склонностью к кальвинизму и своим
гнусным преподаванием повсюду возбуждают мятеж».[226,
с. 393]. Король жалобу не удовлетворил, но зато
парламент вынес приговор, согласно которому королевские
лекторы должны были прекратить свои лекции. После этого
королевским эдиктом от 22 мая спорный земельный
участок был конфискован, а иностранцам предписано
покинуть Париж в течение 15 дней и лишить права учебы
всех, кто жил вне стен университета. Это было чувстви-
58

тельным ударом для университетских профессоров,
материальные интересы которых оказались серьезно
задетыми. В результате к королю была направлена депутация,
состоящая из четырех теологов, двух медиков, а также
двух профессоров Коллежа де Франс — Рамуса и Тюрне-
ба, которых просили принять в ней участие. Делегация
добилась успеха. 31 мая подписан приказ о
возобновлении лекций, а 10 июня общее заседание факультета
искусств встретило аплодисментами речь Рамуса с
отчетом о действиях, предпринятых делегацией [29]. Все
единодушно признали благоприятный исход дела заслугой
Рамуса. Доклад заканчивался пожеланием провести
университетскую реформу.
Несколько позже (в октябре 1557 г.) Рамус — теперь
вместе со своим старым противником П. Галланом — был
направлен к королю ходатайствовать об освобождении
университета от налога на вино, но в этом случае их
миссия оказалась безуспешной.
В марте 1561 г. ■ Рамус опять сослужил
университету важную службу. В это время страна, вступавшая в
неспокойный период религиозных войн, переживала
серьезные трудности — политические и экономические. Их
весьма остро ощущал университет, который-перестал
получать ' обычно отпускавшиеся ему денежные средства.
Рамуса избрали для поездки в королевский дворец
Фонтенбло, где он должен был добиться подтверждения
привилегий университета у нового монарха, малолетнего
Карла IX, а Гродно у его матери, регентши Екатерины
Медичи, и вельмож, распоряжавшихся казной, выплаты
университету денег.
Рамусу поручили эту миссию обдуманно, рассчитывая
на влияние, которое знаменитый оратор имел при дворе.
Короли приходили и уходили, фавориты сменяли один
другого, но блестящая репутация Рамуса не меркла и
заставляла двор прислушиваться к его мнению. Он
вернулся с успехом, и, хотя полученная сумма составляла
только пятую часть обычной, коллеги встретили его
восторженно. Когда 12 апреля 1561 г. он доложил о
результатах своей поездки на общем собрании всех четырех
факультетов, похвалам, расточавшимся по поводу
проявленного им усердия и бескорыстия, не было конца. Бывший
председатель комиссии, судившей Рамуса в 1543 г.,
воскликнул, что если бы университет располагал средствами,
следовало бы воздвигнуть ему памятник.
59

Завершая описание этого периода жизни Рамуса,
ТТТ, Ваддингтон говорит, что постепенно обстановка вокруг
него становилась более спокойной, его недоброжелатели
прекращали нападки и даже П. Галлан и А. Тюрнеб
были побеждены его столь очевидной искренностью.
Только Шарпантье, сжигаемый завистью к успехам Рамуса,
не мог умерить своей ненависти, но и он в то время не
находил удобного повода для продолжения своих атак.
Однако времена быстро менялись и несли с собой
много новых беспокойств и лишений.
Тревоги гражданской войны
Мятежная натура Рамуса не терпела долгого покоя.
В конце 1561 г. он сделал шаг, означавший начало
серьезных волнений. К прежним поводам для несогласия
с окружающими присоединился новый — религиозный; Ра-
мус заявил о своем переходе в протестантство. При этом,
как всегда, его действия были открытыми и
прямолинейными. Он объявил, что убедился в необходимости
отказаться от старой веры не в результате проповедей
протестантских теологов, а после речи его друга и
покровителя, ведущего деятеля католической партии кардинала
Карла Лотарингского, в сентябре 1561 г. на диспуте в
Пуасси, где тот пытался, но не смог опровергнуть
доводы противников. Лучшего средства превратить кардинала
в своего врага, видимо, трудно было найти, и Рамусу
вскоре пришлось в этом убедиться. Однако плыть против
течения для Рамус'а было делом естественным. Он,
очевидно, не тешил себя иллюзиями и продолжал идти
избранным путем.
Неприятели Рамуса, часто оказывавшиеся
побежденными в научных спорах, получили в свои руки новое
и весьма действенное оружие против него, которыми не
замедлили воспользоваться. Резкие выступления Рамуса,
в которых раньше многие видели лишь проявление
независимости или в худшем случае строптивости характера,
приобретали теперь религиозную окраску, и дело могло
обернуться большой опасностью.
Спустя несколько месяцев Рамус сделал еще одно
заявление, которое увеличило число его врагов. Он
выступил с предложениями о реформе университета,
задевавшими одновременно многих профессоров и духовенство
[40, 42]. Рамус открыто указал на невежество некото-
60

рых преподавателей, па увеличение их числа в расчете
на одно и то же количество студентов, на растущие в
связи с этим расходы и т; д. Далеко не блестящие дела
университета требовали, по его мнению, решительных
нововведений.
Положение, действительно, вызывало тревогу: если
раньше в университете насчитывалось 20 тыс. учащихся
и на одного профессора приходилось от 300 до 400
человек, то в 1562 г. общее число студентов едва
достигало 500 *. Поскольку оплата труда преподавателей
производилась главным образом за счет платы за обучение,
то понятно, насколько увеличились материальные
затруднения университета. С 1559 по 1569 г. несколько раз
приостанавливалось чтение лекционных курсов из-за
невозможности выплатить жалованье профессорам.
Проект Рамуса относительно реформы университета
содержал ряд предложений, которые вели к изменению
правил, действовавших неизменно в течение столетий.
В частности, он считал необходимым на медицинском
факультете ввести чтение трудов Гиппократа и Галена, а
вместо диспутов, занимавших по старому обычаю четыре года,
обучение в клинике. На теологическом факультете
обсуждение схоластических тонкостей он предлагал заменить
чтением подлинных древних текстов на языке
оригиналов. На факультете искусств, по его мнению,
преподавателям следовало большую часть времени уделять не
сухому разъдснению правил искусства письма, а чтению
оригинальных текстов и работам по сочинительству; там же
он предлагал создать кафедру математики и выделить
один год для изучения физики. Наконец, он предлагал
повысить оклад профессорам за счет доходов монахов,
каноников, аббатов и епископов.
Между тем обстановка в стране осложнялась. После
событий в Васси 1 марта 1562 г. началась первая
гражданская война. В середине июля кальвинисты под страхом
виселицы были изгнаны из Парижа. Рамус, которого
теперь это распоряжение касалось непосредственно, должен
был также оставить столицу. Он укрылся в королевском
дворце в Фонтенбло, куда получил пропуск от Карла IX
и Екатерины Медичи, пожелавших проявить
благосклонность к ученому, и вернулся в Париж только после на-
* Нужно, правда, заметить, что эти данные, которые приводит Се-
дийо [226, с. 395], А. Лефранк подвергает сомнению, не найдя
им подтверждения в документах [185, с. 216].
61

ступления мира, заключенного в Амбуазе 10 марта 1563 г.
Это время он провел в напряженной работе.
По возвращении Рамус обнаружил, что его место
главы Коллежа де Прель занято богословом Антуаном Муль-
драком, которого назначил епископ Парижа для
искоренения протестантского духа. Однако Рамусу быстро удалось
восстановить здесь свои прежние права.
Когда положение нормализовалось и занятия
возобновились, Шарпантье снова начал нападки на диалектику
Рамуса, опубликовав в 1564 г. по этому поводу
специальную книгу. С возражениями ему выступил в печати
А. д'Осса, но Шарпантье приписал авторство Рамусу,
и борьба продолжалась.
В 1564 г. Рамус участвовал в громком споре, который
возник в связи с тем, что иезуиты, утвердившиеся в это
время во Франции, открыли в Париже свой коллеж и
потребовали включить его в состав университета.
Университет выступил с протестом, который поддержали Рамус,
Тюрнеб, крупный ученый и гуманист Д. Ламбен.
Шарпантье же занял противоположную позицию и тем самым
снискал благосклонность кардинала Лотарингского,
который со старым врагом Рамуса П. Дане оказывал иезуитам
всемерную поддержку.
Вскоре разразился новый скандал, сильно
взволновавший Коллеж де Франс. После смерти профессора
математики П. Дюамеля Рамус был назначен на пост декана
королевских лекторов. Он получил благодаря этому
большие возможности контролировать внутреннюю жизнь
Коллежа де Франс и сразу же использовал их, начав
обсуждение кандидатур на замещение должности профессора
кафедры математики. Вначале на эту кафедру был
назначен сицилиец Дампестр Козел, непригодный, по
мнению Рамуса, для такой роли: его математические
познания были ничтожными, а лекции читать он не мог по
причине слабого знания' языков — не только латыни, но
и французского. Считая, что его сотрудники Рейзнер или
д'Осса были бы намного более достойными
претендентами на должность королевского лектора по математике,
Рамус начал яростную борьбу против нового профессора.
Она увенчалась успехом, так как ему удалось добиться
распоряжения о том, чтобы все, кто намечается на
должность королевского лектора, были обязаны выдержать
публичный экзамен с участием всех профессоров Коллежа
де Франс.
62

Однако этот успех в дальнейшем обернулся для Ра*
муса неудачей: хотя Дампестр, устрашенный
перспективой экзамена, от должности отказался, но сделал это в
пользу Жака Шарпантье, который стал теперь
королевским врачом и имел поддержку не только кардинала Ло-
тарингского, но также короля и его матери. Рамус,
обычно отвечавший презрительным молчанием на выпады
Шарпантье и старавшийся просто не замечать этого
человека, не выдержал. Он обрушился на нового
королевского лектора с обвинением в невежестве и потребовал,
чтобы тот подвергся вновь установленному экзамену.
Такой экзамен, утверждал Рамус, будет ему не по силам,
так как он совсем не знает математики и не может
понять даже первого слова «Начал» Евклида. В сравнении
с Шарпантье, взывал Рамус к тем, кто назначил его
злейшего врага на кафедру математики, даже Дампестр
казался Архимедом.
Шарпантье отказался от экзамена, заявив, что
согласится на это только в том случае, если будут
проэкзаменованы также все остальные королевские лекторы. Рамус
обратился с жалобой в парламент, который, выслушав
обе стороны, решил, что Шарпантье может сохранить свою
должность, но при условии, что в течение трех месяцев
изучит Евклида.
Рамус продолжал протестовать. Его поддерживали не
только те, кого он имел в виду как кандидатов на спор--
ную должность, но и все согласные с тем, что математике
в Париже должно быть уделено значительно больше
внимания, чем раньше, и что поэтому нельзя предоставить
кафедру математики лицу, невежественному в этой
области. Однако всё усилия Рамуса доказать свою правоту
оказались тщетными.
Назначение Шарпантье на кафедру математики было
для Рамуса тяжелым ударом. Враги торжествовали и
обрушили на него поток клеветнических пасквилей, в
которых нашло выражение давно копившееся недовольство его
философскими взглядами, новаторством в области
образования, его характером и, наконец, религией. Не было
недостатка и в завистниках, использовавших удобный
момент для сведения старых счетов.
Среди тех, кто выступал против Рамуса с особым
пылом, помимо Шарпантье, были друзья последнего —
королевский лектор Луи Дюре, медики Жан Пикар и чЖан
Риолан, Легер Дюшень. К ним принадлежал также ученый
63

и поэт, член литературной группы «Плеяды»,
возглавлявшейся Ронсаром, профессор Коллежа де Франс Жан
Дора, известный как знаток классической литературы и
автор значительных работ о древнегреческих текстах.
Однако, как пишет исследователь его творчества А. Мора-
Балланж, «к Дора, придворному поэту и
просветителю, следует прибавить другого Дора, менее известного —
Дора католика, члена Лиги и необузданного
противника Раму са» [199, с. 27].
Дора, о котором Ваддингтон писал, что он не мог
простить Рамусу его превосходства, опубликовал
несколько своих сатирических стихотворений, в том числе
памфлет «Деканат, или Против Рамуса, который хочет быть
деканом королевских профессоров» (август 1567 г.); в нем
он превозносил кардинала Лотарингского и осыпал
Рамуса злыми насмешками *. По словам Мора-Балланжа, «этот
поклонник Вергилия и Тибулла, певец деревни и зеленых
лиможских лугов превратился тогда в истинного
участника Лиги, стремясь сменить свою тогу профессора на латы
и каску солдата» [198, с. 24]. Позднее Дора восславил в
восторженных стихах Варфоломеевскую ночь.
Тем временем политическая обстановка в Париже
снова становилась напряженной и положение Рамуса серьез-
по осложнилось. Шарпантье начал открыто обвинять
противника в атеизме и нечестии, а себя представлял
жертвой своего рвения по отношению к римской церкви.
Рамусу пришлось подать в суд, который его оправдал.
Дважды Рамус подвергся угрозе вооруженного
нападения — даже в стенах Коллежа де Прель.
Когда 28 сентября 1567 г. началась вторая
гражданская война, он был вынужден бежать в лагерь принца
Конде и следовать за войсками гугенотов, а вернувшись
в Париж после подписания мира 23 марта 1568 г., вновь
нашел во главе Коллежа де Прель того же богослова
Мульдрака, который назначался на это место во время
первого бегства Рамуса и теперь не намеревался
освободить его. Библиотека была разорена, многие рукописи
сочинений Рамуса уничтожены. К счастью, его ученику
Ф. Рейзнеру удалось спасти рукопись трактата о
математике, написанного незадолго до этого.
Было ясно, что на прочный мир надеяться нельзя,
и приходилось всерьез думать о будущем.
■* Французский перевод отрывков из памфлетов Дора приводится
в [198, с. 24-27]. *
64

Поездка в Германию и Швейцарию
В 1568 г. Рамус получил королевское разрешение для
поездки за границу и посещения знаменитых
университетов Европы. По существу, однако, это было бегством
от обстановки, которая все более осложнялась и сулила
неспокойному гугеноту вполне реальную опасность.
Парламент Парижа предписал университету сместить
всех глав коллежей, регентов и даже королевских
лекторов, которые не заявят публично о своей
принадлежности к католической религии. В связи с этим
распоряжением 8 июля 1568 г. восемь профессоров Коллежа де
Франс, в том числе Шарпантье, Ламбен и Форкадель,
в торжественной обстановке принесли соответствующую
присягу. Рамусу не оставалось ничего иного, как
покинуть Францию.
Перед отъездом он написал прощальное письмо
университету, заверяя его в своей благодарности и
любви [50], и составил завещание, которое сделало его имя
неотъемлемым от истории Коллежа де Франс: он
завещал 500 ливров ренты специально для учреждения новой
кафедры математики. Известный историк, современник
Рамуса Э. Паскье сравнил позднее этот поступок с
деяниями Франциска I, основавшего Коллеж де Франс,
заметив, что простой преподаватель заслужил тем самым
королевские почести [213, с. 835]. 100 ливров ренты
было завещано Оноре Шарпантье, дяде ученого,
оказавшему ему в детстве столь большую поддержку, и 100
ливров — сыну его сестры.
Завещание было подписано 8 августа, после чего в
сопровождении Ф. Рейзнера Рамус отправился в поездку
по городам Германии и Швейцарии. Это путешествие по
протестантским странам внушало самые отрадные мысли
о будущем. Рамус мог надеяться, что там, где победило
учение Лютера или Кальвина, он встретит больше
понимания, чем на родине, и рассчитывал получить кафедру
в одном из университетов.
Однако ему пришлось вскоре убедиться, что те силы,
с которыми он боролся всю жизнь, и здесь заняли
господствующие позиции. Протестантские идеологи полностью
восстановили авторитет Аристотеля, на его учении
основывалось все университетское образование, и поэтому
Рамус, прославившийся ниспровержением этого учения,
был встречен многими крайне холодно и даже враждебно;
3 Г. П. Матвиевская
65

Обстановка в Германии осложнялась для Рамуса и тем, что
протестантские князья не были едины в своих взглядах
и симпатиях: одни из них поддерживали кальвинистов,
другие оставались приверженцами учения Лютера.
В сентябре 1568 г. Рамус прибыл в Страсбург, один
из крупных центров интеллектуальной жизни Европы.
Здесь его торжественно встретила толпа почитателей.
Дружественный прием он нашел у Иоганна Штурма
(1507—1589), известного гуманиста, ученого, основателя
Страсбургской академии, сторонника реформ в системе
образования. В годы учебы Рамус слушал в Париже его
лекции по логике. В честь гостя академия и гимназия
дали банкет. Однако пожелание Рамуса найти место
преподавателя в Страсбурге было отвергнуто по той
причине, что он известен, как «еретик по отношению к
Аристотелю и Евклиду».
Из Страсбурга через Фрибург и Брисгау Рамус
направился в Базель, город, славившийся своими книжными
издательствами. Во Фрибурге он познакомился с
математиком Шрекенфуксом, который показал ему свою богатую
библиотеку и модель небесной сферы, построенную в
соответствии с системой Коперника [247, с. 193]. Шрекен-
фукс передал с гостем письмо в Базель своему
родственнику профессору риторики Ж. Т. Фрейге, ставшему
после встречи с Рамусом верным сторонником его идей.
В Базеле, где у Рамуса было немало учеников, в том
числе известный книгоиздатель Иоганн Хервагий,
профессора Т. Цвингер, И. Вольф и другие, его приняли
восторженно. В этом городе он оставался долго — до
3 сентября 1569 г., совершив отсюда поездки в Цюрих
и Берн для встреч с учеными, в том числе с известным
протестантским теологом Г. Буллингером и со своими
многочисленными земляками-гугенотами, как и он,
покинувшими в это неспокойное время Францию.
Богословские споры протестантских идеологов, в которых
принимал участие Рамус, показали, что и в эту среду он вносит
дух разногласия, не соглашаясь с многими уже
принятыми установками.
Время в Базеле Рамус провел в напряженном труде:
шла подготовка к печати двух его основных сочинений
по математике — «Арифметики» и «Математических
очерков» *. Здесь же он сделал набросок своей теологи-
* Точное название — «Тридцать одна книга математических
очерков» («Scholarum mathematicarum libri unus et triginta» [51]),
66

ческой системы, которая представляла собою попытку
соединить гуманизм с религией. По-видимому, Базель
оставил у Рамуса наилучшие впечатления. Покидая его,
он произнес хвалебную речь в честь города и его
выдающихся людей [55].
Путь Рамуса лежал в Страсбург и Франкфурт-на-
Майне, в начале октября он намеревался вернуться в
Базель. Однако, остановившись по дороге в Гейдельбер-
ге, он задержался здесь на несколько месяцев, надеясь,
по-видимому, получить место профессора в университете.
Узнав о приезде прославленного парижского ученого,
шестьдесят студентов, среди которых большинство
составляли французы, но были также поляки, итальянцы и
немцы, направили курфюрсту пфальцскому Фридриху
Вильгельму III послание с просьбой назначить Рамуса
на освободившуюся незадолго до того кафедру
профессора этики.
Гейдельбергский университет десятью годами
раньше подвергся существенной реформе, которая коснулась
и порядка замещения профессорских должностей: сенат
университета предлагал курфюрсту для выбора две
кандидатуры, которые он мог отвергнуть, доказав их
несостоятельность, и требовать новых предложений. Это
предписание, однако, не относилось к факультету искусств,
на котором иногда допускались отклонения от принятого
правила, и вмешательство курфюрста в вопрос о
назначении нового профессора оспаривалось.
Поэтому, хотя курфюрст был склонен удовлетворить
ходатайство студентов, университет предложил другую
кандидатуру, и дело затянулось*. В принятом на
внеочередном заседании сената 8 октября 1569 г. послании
к курфюрсту отм-ечалось прежде всего неприличие в
поведении студентов, которые должны были сначала
обратиться со своим ходатайством в деканат и ректорат. Далее
говорилось, что, конечно, университет может пригласить
нужного, ему профессора, но Рамус должен был сам
обратиться с соответствующей просьбой, из которой стало
бы ясно, насколько он может быть полезен. При
обсуждении кое-кто высказывал мнение, что инициатива
студенческого послания исходит от Рамуса. В результате
спорное место было предложено медику Нигеру, занимав-
Подробно о пребывании Рамуса в Гейдельберге и тяжбе,
связанной с его назначением, см. [135].
67 3*

тему его временно, а недовольные студенты направили
курфюрсту новое послание.
Рамус хотел остаться в Гейдельберге, потому что
обстановка здесь казалась ему наиболее благоприятной.
У курфюрста, известного своей склонностью к
кальвинизму, оказывавшего поддержку представителям этого
учения.в Голландии и Франции, он нашел бы надежное
покровительство. Младший сын курфюрста Христоф уже
раньше вызывал у Рамуса большие надежды: в
предисловии к «Математическим очеркам» он обращался к нему
и нескольким другим влиятельным лицам, призывая их
оказать покровительство математике и содействовать ее
процветанию в Германии. Теперь молодой пфальц-граф
горел желанием учиться у Рамуса. Среди профессоров
факультета искусств числился В. Ксиландер, известный
ученый, которого Рамус высоко ценил и в упомянутом
предисловии охарактеризовал как одного из лучших
немецких математиков. К тому же в университете наряду
с группой поклонников Аристотеля были также
сторонники реформ в системе образования.
Стремясь остаться в Гейдельберге, Рамус, однако, не
намеревался поступиться своими убеждениями. Он хотел,
лтобы университет принял его в число профессоров, не
ставя ему никаких условий и не требуя изменить
отношение к трудам Аристотеля, которые составляли основу
учебной программы. Видимо, поэтому он не обратился в
сенат университета сам, а выжидал, наблюдая за
развитием событий.
Курфюрст, получив вторую петицию студентов,
высказался за предоставление Рамусу должности
экстраординарного профессора и направил ректору соответствующее
послание. Однако сенат университета на заседании
19 октября не согласился на это незначение и
предложил занять вакантную должность Ксиландёру. Начался
обмен мнениями, длившийся целый месяц. Курфюрст
настаивал, сенат возражал, и ни одна из спорящих сторон
не уступала.
Наконец, в послании к курфюрсту от 16 ноября сенат
открыто выразил мотивы, которые заставляли его не
соглашаться с решением правителя: в университете, где,
присуждая докторскую степень, специально · оговаривали
требование пропагандировать учение Аристотеля, не
должно быть места открытому антиаристотелику. Сенат
напоминал, что пришелец из Парижа славится как зачин-
68

Титульный лист труда П. Рамуса
«Тридцать одна книга математических очерков»
(1569 г.)
щик раздоров, и решительно отказывался от
ответственности за последствия его обоснования в Гейдельберге.
Переговоры длились еще около месяца, и курфюрст
сдался. Хотя он" назначил лекции Рамуса, но,
согласившись с мнением сената, указал, что в них не должно
69

быть речи об Аристотеле; гостю предписывалось не
касаться опасного вопроса. Темой выступлений была
избрана речь Цицерона в защиту Марцелла.
Университет возражал и против этого, но тем не менее
14 декабря первая лекция Рамуса состоялась. Она прошла
при большом скоплении слушателей и сопровождалась
шумом и беспорядками, так как студенты также
разделились на две группы, из которых одна усматривала в
распоряжении курфюрста ущемление прав университета.
Рамус, однако, как всегда, произвел на аудиторию
сильное впечатление и с успехом читал лекции в течение
месяца. Это, как он писал в одном из писем, вызвало
большое недовольство у некоторых лиц в университете,
опасавшихся, что, «если его лекции будут
продолжаться, они с необходимостью вызовут революцию в
обучении» [247, с. 206—207].
Ободренный успехом, Рамус предложил тему для
следующих лекций, которые намеревался начать 3
января 1570 г. Эта тема касалась его собственной диалектики,
которая, как всем было хорошо известно, состояла в
отрицании перипатетической логики. Сенат университета не
мог выдержать такой открытой демонстрации и обратился
к курфюрсту с категорическим протестом против новой
тематики, заявив, что возникает вопрос: кого оставить
в университете — Рамуса или Аристотеля.
3 января, в 8 часов утра, депутация от университета,
состоявшая из ректора и четырех деканов, была принята
курфюрстом. Выслушав их речи, он решил лекцию
Рамуса, назначенную на этот день, отложить на
неопределенное время. Вопрос о кафедре в Гейдельбергском
университете был, таким образом, решен. В марте Рамус уехал
во Франкфурт-на-Майне, а оттуда в Нюрнберг. Он
встречался с учеными, знакомился с библиотеками, музеями,
коллекциями древних рукописей, мастерскими
оптических инструментов. В Нюрнберге он оставил своего
спутника Ф. Рейзнера, который должен был завершить
начатую ими совместно работу над сочинением по оптике,
подготовив его к изданию.
Затем Рамус посетил Аугсбург, также известный
своими библиотеками и собраниями греческих рукописей,
которыми он живо интересовался, стараясь отыскать
неизданные труды древних математиков. Здесь он
встретился с молодым Тихо Браге, который начинал свою научную
деятельность, занимаясь конструированием астрономиче-
70

ских инструментов. Великий астроном сохранил воспо-
- минания о беседе с Рамусом, который доказывал ему
необходимость создания «астрономии без гипотез» [73,
154].
Далее путь Рамуса проходил через Тироль и Баварию
в Швейцарию. В конце мая 1570 г. он прибыл в Женеву,
крупнейший центр протестантства, где вся духовная
власть находилась в руках непримиримого Теодора де
Безы (1519—1605), сменившего умершего шесть лет
назад Кальвина. Беза, придерживавшийся крайних
взглядов, жестокий противник какой бы то ни было свободы
в вопросах религии, приветствовавший казнь Сервета,
стал врагом Рамуса из-за его отношения к Аристотелю.
Новаторство Рамуса в вопросах, касающихся философии
и логики, вызывало здесь то же отношение, что и в среде
перипатетиков Сорбонны.
Намерение Рамуса прочесть курс лекций по
философии в Женевском университете натолкнулось на
сопротивление, хотя его громкая слава реформатора науки и
образования вызвала у многих желание послушать его
выступления. Беза, получивший сообщения из Гейдель-
берга о волнениях в университетском мире,
сопровождавших пребывание Рамуса в этом городе, был растерян.
Правильно оценивая силу воздействия знаменитого
оратора на аудиторию, он не решался позволить ему крити-
. ковать «Органон» в стенах учебного заведения, где сам
Кальвин провозгласил учение Аристотеля основой всего
философского образования. Поэтому вместе с ректором
университета он обратился к Рамусу с предложением
(зафиксированным в официальном документе от 1 мая
1570 г.) изменить манеру преподавания. Это вызвало
протест учащихся, которые обнародовали стихи в честь гостя
и выступали с бранными речами по адресу тех, кто
запрещал ему высказаться [123, с. 112].
* Рамус прочел в Женеве лекции по риторике, выбрав
в качестве темы первую речь Цицерона против Катили-
ны. Лекции продолжались весь май и имели огромный
успех у слушателей. После окончания чтений Рамус
получил предложение от университета прочитать другой
курс на подобную же тему. Он отклонил это
предложение, ссылаясь на необходимость уехать раньше
намечавшегося срока. Это было, по его словам, вызвано,
во-первых, добрыми вестями из Франции, где вскоре ожидали
заключения мира между враждующими партиями, a so-
71

вторых, эпидемией, разразившейся в то время в Женеве
и унесшей много жизней, в том числе и жизнь издателя
одного из его сочинений.
По-видимому, основной причиной отказа была общая
атмосфера в Женеве, которая показалась Рамусу
неприветливой. Действительно, Беза относился к своему
неспокойному единоверцу настороженно и не скрывал
неодобрения распространяемым им идеям.
По дороге в Париж Рамус на месяц остановился в
Лозанне, где прочел курс лекций, горячо встреченный
его приверженцами. В своих письмах отсюда он сообщал
о хороших вестях из Парижа, о том, что парламент
изгнал из Коллежа де Прель того, кто «вторгся туда, как
разбойник», и о договоре между королем и
протестантами, заключенном 8 августа (цит. по [247, с. 427—429]).
28 августа он писал, что завершает свой курс в Лозанне
и на той же неделе отправляется через Лион в Париж.
Трагическая гибель
В Париже Рамуса ждало разочарование. Надежды на
то, что эдикт об умиротворении положит конец распрям
и волнениям, не оправдались. Хотя королевский указ
возвращал протестантам их права, в том же документе
значилось, что в Париже пропаганда навой религии
запрещена. Поэтому профессора-гугеноты, изгнанные со
своих должностей в Парижском университете и Коллеже
де Франс, вернуться туда не могли.
Напрасно Рамус добивался восстановления и
разрешения читать лекции. Ему было отказано, к великой
радости Шарпантьё" и. других неприятелей. Не помогли и
обращения к кардиналу Лотарингскому, которому Рамус
направил два послания, пытаясь доказать правильность
своих действий и напомнив о многолетнем служении
университету.
Правда, Карл IX в знак признания прежних заслуг
Рамуса сохранил за ним звание королевского лектора и
главы Коллежа де Прель и даже пожаловал ему оклад,
вдвое превышавший прежний. Однако возможности
выступать перед аудиторией и принимать участие в
университетских делах его лишили. Отставка была полной.
Рамус подумал о возвращении в Женеву, но его
предложение было отклонено духовными властями города.
В письме от 1 декабря 1570 г. Беза писал: «Два прелдт-
73

Варфоломеевская ночь
Со старинной гравюры
ствия мешают нам сегодня осуществить то, относительно
чего ты выражаешь пожелание и чего горячо желают
наши профессора». Первым препятствием он называет
отсутствие в тот момент вакантного места. «Второе же,—
говорится далее,— это принятое нами решение следовать
мнению Аристотеля, не отклоняясь в пути как в
преподавании логики, так и в остальном обучении» [123,
с. 114].
Два года спустя Беза выразил свое отношение к Ра-
мусу с полной откровенностью в письме к Г. Буллинге-
ру: «Десять лег назад, когда я был во Франции и узнал,
что Рамус примкнул к нашему делу, я предсказал — был
ли я неправ! — что дух раздора придет во французскую
церковь вместе с этим человеком. Можно ли думать, что
нами мог быть благосклонно принят тот, для кого
Аристотель— это только софист, Цицерон не способен
преподавать риторику, Квинтилиан — невежда, у Галена и
Евклида отсутствует метод» [Там же].
Человеку, подобному Рамусу, состояние вынужденного
бездействия должно было казаться невыносимым.4 Одна-
73

ко ему помогла любовь к науке, заставлявшая забыть
об окружающем. Он спешил завершить начатые труды и
осуществить задуманное. Уединившись в оставшейся за
ним квартире при Коллеже де Прель и углубившись в
свои книги, он много и плодотворно, увлеченно и без
отдыха работал, излагая на бумаге свои научные и
религиозные идеи. Он по-прежнему яростно спорил с
идейными противниками, даже находившимися в рядах
протестантов. Он был не согласен со многими установками
лидеров нового вероучения и высказался за
демократизацию законов, управлявших жизнью общин. Его взгляды
были осуждены на заседании синода в Ниме, а Теодор
де Беза назвал их абсурдными и опасными, обещая
«лжедиалектику» большие неприятности, если он не
покорится.
Между тем положение в Париже становилось все
более тревожным. Хотя Екатерина Медичи продолжала
лавировать между католиками и протестантами, влияние
Гизов и возглавлявшейся ими Католической лиги
укреплялось. Близилась Варфоломеевская ночь.
Рамус не мог не предчувствовать трагического
завершения своей многолетней борьбы, но не свернул с
избранного пути. За неделю до страшного события он получил
приглашение участвовать в посольстве, направляемом в
Польшу* для переговоров относительно избрания брата
короля герцога Анжуйского (впоследствии король
Франции Генрих III) на польский королевский престал. Его
прославленный ораторский дар мог способствовать
успеху. Однако Рамус отказался, заявив, что честный оратор
не должен торговать своим красноречием,
В первые сутки кровавой резни, когда погибли
вожди: гугенотов, Рамус остался невредимым. Возможно,
это произошло из-за того, что к нему сохраняли
благосклонность Екатерина Медичи и Карл IX, протекция
которых спасла от смерти некоторых гугенотов, в их числе
выдающегося ученого Бернара Палисси и «отца
современной хирургии» Амбруаза Паре [175].
Однако 26 августа, когда казалось,, что в городе
начало воцаряться спокойствие, в дом, где жил Рамус,
ворвалась банда убийц. Тело его выбросили в окно, а затем
привязали к ногам веревку и волокли по улице до реки.
* Еще раньше, в 1570 г., Рамуса приглашал в эту страну от имени
короля Сигизмунда Августа польский гуманист Андрей Дудич
[194, с. 20].
74

Смерть Рамуса
Иллюстрация к статье Т. Н. Грановского из «Живописной энциклопедии»
(1847 г.)
Здесь на глазах у толпы голову отделили от туловища и
бросили останки в Сену. Биографы пишут, что многие
любопытные на лодках следовали за телом, стараясь не
упустить ничего из представившегося зрелища.
Вину за смерть Рамуса современники возлагали на
Жака Шарпантье, подкупившего убийц и направившего
их в дом своего идейного противника.
К числу подстрекателей мог принадлежать и другой
коллега Рамуса по Коллежу де Франс — Жан Дора,
который· открыто* обвинял его в ереси, а после смерти не
мог скрыть своего ликования. По словам биографа Дора,
«ни один полководец, опьяненный резней, ни один монах,
ослепленный . своими предрассудками, не превозносил
Варфоломеевскую ночь с таким энтузиазмом и
убеждением, как этот ученый» [198, с. 130—131]. Его
энтузиазм не остался незамеченным: через несколько дней
он получил от короля «за хорошую службу» 250 ливров.
Гибель Рамуса Дора отметил радостным замечанием,
обращенным к Шарпантье: «Это хороший конец. Рамус
75

может теперь апеллировать ко всем медикам мира, но
они не вернут ему здоровья» [Там же].
Торжествовали и другие враги Рамуса, развесившие
в Париже эпитафию, полную оскорблений и брани.
Королевский лектор Легер Дюшень написал специальное
сочинение, в котором прославлялось убийство Рамуса и
адмирала Колиньи; в нем имеются следующие слова,
выражающие всю глубину ненависти, которую Рамус
вызывал у своих идейных противников: «Все неприятно в
Рамусе — его жизнь, его писания и его вредоносные
взгляды; одна только его смерть может нам нравиться».
Эта ненависть не утихала долгое время. Почти десять
лет спустя после гибели Рамуса один из его врагов,
Г. Женебрар, писал о нем: «Еретик в началах и языках...
еретик в риторике и философии... еретик в Евклиде,
еретик в военном искусстве. Наконец, и это наиболее
плачевно, еретик в теологии, написавший ,,Commentariorum, de
religione Christiana libri qüatuor", в каковых книгах он
не соглашается ни с чем, что существует под небесами.
Поэтому я уверен, что Кальвин, если бы он был жив и
держал бы его в своей власти, приказал бы его сжечь
так же, как это было сделано с Серветом» [131, с. 273].
Однако отвратительное преступление, совершенное по
отношению к одному из замечательных людей Франции,
многих глубоко потрясло. Это ясно отразилось в трудах
таких крупных историков XVI в., как Ж. А. де Ту
(1553—1617) и Э. Паскье (1529—1615), которые воздали
должное Рамусу и осудили его убийц.
Злодейское убийству Рамуса нашло также отклик у
Кристофера Марло, выдающегося английского
драматурга, пользовавшегося в конце XVI в. огромной
популярностью. В пьесе «Парижская резня», посвященной
борьбе гугенотов с католиками, убийство «королевского
профессора логики философа Рамуса» он изображает как
один *из наиболее трагических эпизодов Варфоломеевской
ночи [92, с. 527-585].
Хотя Марло нарушает историческую правду, называя
непосредственными убийцами герцога Гиза и герцога
Анжуйского, но это дает ему возможность в дискуссии
между действующими лицами выявить идейные
противоречия, которые послужили для противников Рамуса
причиной ненависти к нему. Марло вкладывает в уста Гиза
обвинение в разрушении авторитета Аристотеля («Не ты
76

ли поднял на смех „Органон", назвав его собраньем
заблуждений?») и в намерении «казуистически
ниспровергать все аксиомы мудрых докторов». Не будучи в
состоянии оспорить доводы Рамуса, Гиз заявляет, что докажет
свою правоту, убив противника. Рамус встречает смерть
с достоинством и просит лишь дать ему возможность
защитить свои научные, убеждения.
Рамус: Не для того я попросил отсрочки,
Чтобы прожить еще хотя б минуту,
Но только для того, чтоб защитить
Мои труды от ложных обвинений,
Которые на них возводит Шекий
За то, что в трех коротких положеньях
Сказал я больше, чем в трактатах он.
Нашел я искаженья в «Органоне»
И от ошибок текст его очистил.
А что до Аристотеля, то я
Всегда считал, что стать, его не зная,
Философом и логиком нельзя.
Вот почему тупые сорбоннисты
И мнят, что в их писаниях копаться —
Куда важнее, чем служить творцу.
Гиз: Как! Мужику вы рассуждать даете
Вместо того, чтоб в ад его спровадить?
Герцог Анжуйский: Подумайте, как много в нем гордыни,
Хоть он простого угольщика сын!
(Закалывает Рамуса)
[96, с. 547-548].
Трагическая гибель Рамуса не переставала волновать
и историков XIX в.
После выхода книги Ваддингтона, в которой вина за
убийство Рамуса была открыто возложена на Шарпантье,
вопрос об убийцах вызвал дискуссию, продолжающуюся
до сих пор.
Сомнение в том, что Шарпантье несет ответственность
за смерть выдающегося человека Франции, высказал в
1881 г. известный математик Жозеф Бертран в
специальной статье, в которой стремился подвергнуть сомнению
доказательства, приведенные Ваддингтоном. Последний
ответил письмом в редакцию журнала, настаивая на
своей правоте, но Бертран остался при своем мнении,
о чем сообщил в заметке, помещенной в том же издании.
77

Необходимо помнить, однако, что убеждение в
весьма неблаговидной роли Шарпантье, сложилось задолго до
появления книги Ваддингтона и исходит от историков
XVI в. Так, ссылаясь на сочинение П. де Бейля,
известный историк математики Ж. Монтюкла писал в 1799 г.
о Рамусе: «Он явился одной из жертв отвратительного
дня Св. Варфоломея и погиб почти от руки Шарпантье,
своего коллеги и врага; в конце концов его кровь
брызнула на потомство виновного, ибо сын этого профессора-
варвара кончил жизнь несколько спустя на эшафоте, как
участник заговора против Генриха IV» [202, с. 577].
Подобного мнения придерживались и другие
исследователи, из которых многие были современниками Рамуса,
причем убежденными католиками. Так, Этьенн Паскье
писал, что Шарпантье в течение десяти лет вынашивал
мысль о мщении и что отъявленные негодяи, убившие
Рамуса, были подосланы именно им [213, т. 9, гл. 20].
Ж. А. де Ту в своей «Истории моего времени»,
описывая смерть Рамуса, упоминает о деньгах, которые
Шарпантье заплатил убийцам [235, кн. 53].
Подытоживая эти данные, А. Мора-Балланж в 1913 г.
пришел к выводу о том, что мнение Ваддингтона было
обоснованным и что тезис Бертрана представляется в
значительной мере блестящим парадоксом [199, с. 15—17].
Современные исследователи также не пришли к
единому мнению по этому поводу. Например, У. Онг [207,
с. 29] считает, что последнее слово в споре должно быть
признано за Бертраном.
Не соглашается с· Ваддингтоном и польский ученый
А. Новицкий [lßl, с. 24—25], подчеркивая, что острую
полемику между профессорами — явление, вполне
обычное в XVI в.,— не следует рассматривать как
достаточный повод для преступления. Он не сомневается в
искренности слов Шарпантье, заключающих его
вышедшее в 1573 г. сочинение «Сравнение Платона и
Аристотеля в общей философии». Автор говорит, что труд его
был почти готов, когда был убит П. Рамус и умер Д. Лам-
бен, и продолжает: «А поскольку это случилось в то
самое время, когда я завершал это произведение, большая
часть которого была направлена против них и написана
с определенным присущим полемике пылом, я начал
опасаться, что буду заподозрен в борьбе с тенями умерших
или в радости по поводу их смерти; а ведь я не могу
отрицать, что их смерть лишила меня главного стимула
78

дли начала дальнейшей работы в этом направлении»
[Там же, с. 24].
Исследователь предостерегает против упрощенных
оценок деятельности и взглядов ученых XVI в., говоря,
что Шарпантье нельзя назвать косным защитником
средневекового аристотелизма. Он приводит свидетельство
французского ученого М. Мерсенна (правда,
представителя контрреформации), который причислял этого врага
Рамуса к «новаторам» наряду с Дж. Бруно, Кампанеллой
и Ванини [Там же, с. 25].
Наиболее близок к истине, по-видимому, Вердонк
[240]. Соглашаясь с тем, что Ваддингтон, испытывавший
к Шарпантье нескрываемое отвращение, был далеко не
всегда объективным, он доказывает не меньшую
тенденциозность Бертрана, который стремится совершенно
обелить его, настаивая одновременно на том, что убийство
Рамуса произошло по причине его плохого характера.
Поэтому, по мнению Вердонка, вопрос еще требует
объективного обсуждения. В то же время он приводит в
качестве довода против утверждений защитников
Шарпантье оценку, которую последний дал событиям
Варфоломеевской ночи, назвав этот день самым прекрасным
днем из всех пережитых Францией; если убийство
Рамуса было действительно делом его рук, то он не мог этим
похваляться. вслух, опасаясь гнева короля, приказавшего
исключить философа из числа гугенотов, обреченных на
смерть.
Возможно, что со временем выявятся новые факты,
возникнут новые соображения, которые могут прояснить
до конца спорный вопрос.

Рамус — ученый и реформатор
системы образования
Наука и образование в XVI в.
Реформа, предложенная Рамусом
Шестнадцатое столетие было временем перелома в
развитии науки. Коренным образом менялось понимание
самой сущности научного познания, его целей и методов.
В средние века традиция, полновластно господствовавшая
во всех сферах интеллектуальной жизни, предписывала
ученому освоить те сведения, которые содержались в
трудах признанных авторитетов. Считалось неоспоримым,
что они достигли вершин человеческой мысли и знали
все, что можно знать. Этому же принципу была
подчинена и вся система образования.
Конечно, уже в недрах средневековой науки
постепенно закладывались основы нового естествознания:
осознавалась необходимость изучать природу и ее законы,
возникло понятие научного открытия, зарождался
эмпирический метод [119, 144, 214, 222, 223, 250]. Однако
переворот, полностью изменивший лицо науки, начался
только в XVI в. Новое пробивало дорогу с трудом, в
жестокой борьбе идей.
Наука этого времени еще не совсем отделилась от
философии, которая обычно понималась как совокупность
всех естественнонаучных знаний. Самая актуальная
задача состояла поэтому в окончательном освобождении
философии от ига теологии и схоластических традиций, от
бесплодного почитания авторитетов, окруженных ореолом
непогрешимости. Только тогда могли появиться условия
для развития свободной научной мысли и для
оформления нового естествознания. Это хорошо чувствовали
приверженцы гуманистического мировоззрения. Именно
поэтому они с такой яростью обрушивались на
канонизированного средневекового Аристотеля, на его метод
научного познания и доказательства новых истин. По
выражению известного историка науки Дж. Сартона,
наука XVI в. «есть в значительной степени рост анти-
аристотелизма, постепенно подготовившего послеренес-
80

сансную революцию, которая была завершена Бэконом,
Декартом и Галилеем» [223, с. 39].
Гуманизм Возрождения с характерным для него
интересом к античности и враждебностью к застывшим
формам мышления оказал обновляющее действие на
литературу, философию и естествознание. Однако это
идейное движение было далеко не однородным.
Восторженное преклонение перед древними писателями и учеными
сделало некоторых гуманистов слепыми подражателями
античности, изучение образцов классической филологии
превратилось для них в самоцель, вытеснив интерес к
живой действительности. Показателем образованности у
них, как ранее у схоластов, оставалось умение
цитировать чужие мысли с той лишь разницей, что
средневековые авторитеты были заменены античными.
Против таких сторонников книжной учености вскоре
подняли голос многие деятели культуры эпохи
Возрождения, отказывавшиеся от замены одного вида духовного
рабства другим. Изучение оригинальных текстов древних
авторов, непосредственное восприятие мыслей классиков
должно было, по их мнению, учить думать самостоятельно,
рождать способность к критике. Возникла идея
сравнения, исследования и проверки сведений, сообщавшихся
предшественниками. Постепенно выкристаллизовывался
принципиально новый критерий истинности научного
знания, связанный с наблюдением и практикой.
К ученым, представлявшим это направление,
принадлежал прежде, всего великий Леонардо да Винчи, который
крайне резко высказывался против чванных и
напыщенных «трубачей и пересказчиков чужих произведений»
[87, с. 15] и утверждал, что «мудрость есть дочь опыта»
[94, с. 178]. Ему принадлежат слова: «Кто спорит,
ссылаясь на авторитет, тот применяет не свой ум, а скорее
память» [Там же, с. 179].
С Леонардо да Винчи перекликался Рабле, считавший,
что ученость должна основываться прежде всего на
наблюдении и изучении окружающей действительности. Те
же мысли несколько позже высказывал Монтень, зло
высмеивавший «ослов», нагруженных книжной
премудростью, которым, поощряя их ударами розг, «отдают на
хранение торбу с разными знаниями» [103, кн. 1, с. 230].
Монтень писал: «Мы умеем сказать с важным видом:
„так говорит Цицерон", или „таково учение Платона
о нравственности", или „вот подлинные слова Аристо-
81

теляи. Ну, а мы-то сами, что мы скажем от своего
имени? Каковы наши собственные суждения? Каковы наши
поступки? А то ведь это мог бы сказать и попугай»
[Там же, с. 177]. По его мнению, «этот огромный мир и
есть то зеркало, в которое нам нужно смотреться, чтобы
познать себя до конца» [Там же, с. 204].
Убежденным сторонником и пропагандистом этих же
взглядов был и Рамус. В его трудах последовательно
проводится мысль о том, что главным источником научных
знаний является практика и что ею проверяется
правильность той или иной теории. Призывая учиться у древних
мыслителей, он считал, что в их трудах, очищенных от
средневековых наслоений, можно найти надежный ключ
к познанию природы. Если же обнаруживалось, что их
суждения не соответствуют действительному положению
вещей, Рамус критиковал их так же безжалостно, как и
ненавистных ему схоластов. Он был убежден в том, что
никакой авторитет не может стоять над разумом и что,
напротив, разум создает авторитет и должен управлять
им. Признавая себя, например, учеником Сократа, он
говорил, что следовать Сократу — это значит не быть
порабощенным какой-нибудь системой, а следовать истине,
красоте и пользе [177, с. 16].
Эту особенность мировоззрения Рамуса тонко
подметил А. И. Герцен, причислив его к той группе
французских гуманистов, которой он дал следующую
характеристику: «Во Франции... гораздо ранее Декарта
образовалось особое, практически философское воззрение на
вещи, не наукообразное, не имеющее произнесенной
теории, не покоренное ни одному абстрактному учению,
ничьему авторитету,— воззрение свободное, основанное на
жизни, на самомышлении и на отчете о прожитых
событиях, отчасти на усвоении, на долгом, живом изучении
древних писателей; воззрение это стало просто и прямо
смотреть на жизнь, из нее брало материалы и совет; оно
казалось поверхностным, потому что оно ясно, человечно
и светло» [81, с. 149].
Конечно, говоря о научных воззрениях Рамуса,
нельзя забывать, что в его время экспериментальное
естествознание только зарождалось. Когда он поги@, Галилею
было восемь лет, а Кеплеру — один год. Поэтому нет
ничего удивительного в том, что при всем своем
стремлении приблизить научные знания к жизни Рамус подходил
к проблемам науки с позиций гуманиста-теоретика. Он
82

был далек от идеи эксперимента, и основной задачей для
него оставалось изучение и разъяснение трудов древних
авторов, где, по его убеждению, выполнялись оба условия,
необходимые для постижения истины,— подчинение
законам «естественного разума» и соответствие понятий,
создаваемых .человеком, живой действительности.
Важно, однако, что, верный своему независимому
отношению к авторитетам, Рамус последовательно
подвергал критическому пересмотру с позиций современной ему
науки и античные теории, господствовавшие в той или
иной области знания. Этому посвящена целая серия его
сочинений, носивших общее название «Scholae»
(«Очерки»). Так, наряду с «Диалектикой», он написал «Очерки
диалектики», содержащие «опровержение» логики
Аристотеля, наряду с «Грамматикой» — критические «Очерки
грамматики». В его «Математических очерках» дан обзор
развития математики и подвергаются критике «Начала»
Евклида, а в «Очерках физики» — «Физика» Аристотеля.
Чрезвычайно велика роль Рамуса в реформе
образования, совершавшейся во всех европейских странах
усилиями гуманистов XVI в., начиная с Эразма
Роттердамского. Передовые люди Возрождения ясно понимали
необходимость коренного обновления всей школьной
системы, изгнания из нее мертвящей схоластики и
введения новых методов обучения, которые были бы
основаны на сознательном усвоении знаний и способствовали
бы развитию самостоятельности мышления учащихся.
Эти идеи], несмотря на ожесточенное сопротивление
приверженцев старого, постепенно укреплялись в умах и
начинали приносить первые плоды. Успехи прогрессивной
педагогики ярко" отразил Рабле, который высмеял
схоластическое воспитание и противопоставил ему
гуманистическое, неразрывно связанное с жизнью.
Преобразование системы обучения постепенно
осуществлялось в университетах Германии, где сказывалось
влияние реформаторской деятельности Ф. Меланхтона.
'В Страсбурге педагогические новшества с успехом вводил
И. Штурм. В Англии глашатаем гуманистических идей
в области просвещения стал Томас Мор, впервые
высказавший в своей знаменитой «Утопии» мысль о
необходимости сочетания теоретического образования с трудом.
Во Франции сторонниками реформы системы
образования были Лефевр д'Этапль, Г. Бюде и другие
гуманисты, оказавшие большое влияние на общественное мнение.
83

В результате их усилий произошли не только серьезные
перемены в постановке обучения во многих французских
коллежах, но и сделан такой важный прогрессивный шаг
в области просвещения, как открытие Коллежа де Франс.
Во время расцвета деятельности Рамуса новые идеи
уже получили значительное распространение в среде
университетских преподавателей и пользовались
популярностью даже среди тех, кого более прогрессивные
современники считали неисправимыми консерваторами.
Например, враг Рамуса перипатетик Антуан де Говеа впервые
ввел классную систему обучения, а новые порядки в
Коллеже де Гиень в Бордо, которым он руководил с
1534 г., заслужили высокую похвалу Монтеня,
учившегося в этом коллеже.
Однако напряженная обстановка, предшествовавшая
религиозным войнам, привела к тому, что в целом
университеты Франции, и в частности Парижский университет,
относились враждебно к нововведениям и превратились в
оплот старой системы образования. Поэтому стремление
Рамуса к реформе обучения наталкивалось на
сопротивление и встречало крайне неодобрительную оценку. Ему
приходилось вести постоянную борьбу, и он боролся, не
зная устали и не отступая ни на шаг. Его деятельность
в этой области принесла ему славу «великого
просветителя,— писал Дж. Сартон,— возможно, самого великого
в его время» [222, с. 135].
Подобно другим гуманистам, Рамус ясно видел, что
школа должна ставить перед собой совершенно новые
цели и давать ученикам знания, полезные и практически
применимые. Этд означало прежде всего отказ от
механического чтения античных авторов в поздних переработках
и замену его творческим изучением первоисточников.
Систему бесплодных диспутов он считал вредной и
убивающей живую мысль. Ей не смену должна была прийти
новая система обучения, развивающая любознательность
учащегося и его способность мыслить самостоятельно.
Однако для этого, по мнению Рамуса, следовало
коренным образом изменить содержание отдельных учебных
дисциплин и методы их преподавания. Осуществляя свои
идеи, он обратился к «трудоемкому и утомительному»
занятию — пересмотру всех наук с тем, чтобы доказать
их практическую значимость и отбросить ненужные,
излишние цравила и предписания [247, с. 415]. Он начал
с грамматики, риторики и логики, а затем перешел к
84

математике, физике, астрономии. В основе предложенной
Рамусом реформы свободных искусств лежала идея
перестройки каждого из них таким образом, чтобы их
изучение приносило наибольшую реальную пользу.
О взглядах Рамуса говорят определения, которые он
дал различным «искусствам»: арифметика для него —
это искусство хорошо считать, геометрия — искусство
хорошо измерять, логика — искусство хорошо рассуждать,
риторика — искусство хорошо произносить речи,
грамматика — искусство хорошо разговаривать. Даже теология,
по Рамусу, должна подчиняться тем же требованиям: он
определяет ее как искусство, обучающее «правильно
жить», и считает, что цель ее состоит не просто в
познании произносимых истин, а в их применении и
исполнении.
Каждое «искусство», по мнению Рамуса, должно быть
основано на опыте и не должно включать ничего, что не
выведено из «подражания природе»: «Опыт,— говорит
он,— создает искусство, неопытность рождает
безрассудство» [59, с. 830]. Относительно Аристотеля Рамус
утверждал, что в сочинениях этого философа «нет ничего,
что не было бы спутано, беспорядочно, осквернено или
запятнано», ибо в них не выполняется принцип,
требующий четкого построения, простоты и цельности, т. е. того,
ι что, по убеждению Рамуса, является «правдой природы».
Поэтому в своих многочисленных учебниках по разным
отраслям .знаний он приводит только самые необходимые
теоретические сведения, а основное внимание уделяет
примерам, которые помогают изучать данный предмет на
основании опыта, при помощи «естественных источников».
Рамус решительно отказывается от общепризнанного
в его время противопоставления свободных искусств
несвободным, или механическим, относящимся к сфере
интересов ремесленников. Одновременно он настаивает на
четком определении каждого «искусства», на том, что к
нему не следует относить ничего, ему не свойственного.
Так, Аристотеля он обвинял в нарушении его же правила
о том, что ничто, относящееся к логике, не должно
изучаться в физике или метафизике. По мнению Рамуса,
арифметика должна изучать только числа, геометрия —
величины и т. д.
Осуществляя все эти требования, Рамус рассчитывал
придать каждому искусству более «методическую» форму
и создать предпосылки для реформы образования.
85

Относительно методов обучения и программы,
внедрявшихся Рамусом на практике, можно судить по его речи,
произнесенной в 1551 г. [16]. Он писал: «Мы думаем,
что хорошее ведение урока и диктовка высокоученых
вещей весьма необходимы, но что это, однако, составляет
лишь небольшую часть задачи хорошего преподавателя.
Его первый и основной долг состоит в том, чтобы
выслушивать ученика, увещевать его, сделать лучше,
руководить им с помощью слов, поступков, примеров и других
средств. Мы должны убедиться в том, что молодые люди
гораздо больше благодаря примерам, подражанию, усердию
и привычке, чем благодаря предписаниям, становятся
грамматиками, ораторами и философами. Мы должны
попытаться выступить не как ученые, но как руководители
при упражнениях» (цит. по [166, с. 63]).
Иными словами, Рамус требовал, чтобы преподаватель
направлял основные усилия на развитие умственной
активности и самостоятельности ученика. Поэтому в
/ своей программе он считал необходимым отделить
«теоретическое образование» от «упражнений», во время
которых полученные знания должны применяться на
практике. Выученные правила учащийся должен не
только повторить, но и обсудить, и тогда они «глубоко
внедрятся в его разум и память».
Далее Рамус пишет: «Первая форма обучения — это
объяснение искусства. Однако для применения
изученного таким образом искусства требуется больше. Поэтому
дальше следуют два вида практических упражнений.
С помощью одного' ученику на ясных примерах
разъясняют сущность искусства, чтобы он видел, что образцы
выбраны с высшим мастерством и точно соответствуют
предписаниям. Этот вид упражнений мы называем
анализом, так как в них выбранное в качестве примера
произведение разлагается на части и каждая часть исследуется
в соответствии с принципами искусства. Ко второму виду
упражнения переходят, когда ученик с помощью
примеров усвоил, как применяются правила искусства
опытными мастерами, и приступил к тому, чтобы сделать нечто
подобное с помощью подражания и чтобы, наконец,
собственными силами совершить самостоятельную работу.
Это упражнение мы называем генезисом, так как оно
производит на свет и создает новое произведение... Эти
два вида упражнения, т. е. анализ и генезис, мы при-
86

меняем при обучений грамматике, риторике и философию)
[Там же, с. 63—64].
Таким образом, обучение гуманитарным дисциплинам
Раму с проводит по следующему плану: учащемуся
преподаются общие правила, выучив которые он переходит
к их осмысленному усвоению. На первом этапе правила
подробно разъясняются на примере хорошо подобранного
античного сочинения, которое следует подвергнуть
основательному анализу. На втором этапе ученик должен
перейти к самостоятельному творчеству, основываясь как
на теоретических правилах, так и на подражании
классическому образцу. Именно второй, творческий этап
«упражнений» является, по Рамусу, определяющим во всем
процессе обучения.
Такой подход вполне соответствовал требованиям,
которые предъявляли к школе гуманисты. В то же время
он принципиально противоречил старым схоластическим
установкам, согласно которым цель обучения считалась
достигнутой после того, как ученик механически
овладевал суммой правил, определяющих данное искусство.
В течение первых трех лет, поясняет далее Рамус,
рассказывая о своем коллеже, ребенок изучает латинскую
и греческую грамматику, причем вначале он осваивает
(главным образом с помощью примеров) склонение
существительных, спряжение глаголов, письмо и
произношение. На второй год углубляется знание грамматики и
расширяется запас слов благодаря чтению и анализу
текстов гилия, Цицерона, Гомера и Аристотеля.
Третий год посвящается изучению синтаксиса. На четвертом
году обучения учащийся переходит к занятиям
риторикой, на пятом — к логике, причем теория всегда тесно
связывается с упражнениями на примерах из сочинений
Вергилия, Цицерона, Гомера, Демосфена и др.
С шестого года ученик начинает изучать философию,
постепенно осваивая наиболее трудные ее разделы. Рамус
пишет: «Мы посвящаем шестой год обучения всем
основным познаниям в математике — арифметике (не
останавливаясь на тонкостях алгебры) и геометрии» [Там же,
с. 64]; при этом он обращается к подлинным текстам
сочинений Евклида, Аполлония, Архимеда и Феодосия.
Преподавание физики, изучавшейся на седьмом году,
велось по «Физике» Аристотеля, «Оптике» Евклида и
другим трудам «первоклассных авторов». ч
Следуя этой программе и неуклонно сочетая теорию
87

с упражнениями, Рамуе успешно, в чем он был убежден,
достигал цели — полноценного «образования души»
ученика, готового теперь к самостоятельной деятельности.
«Оставим,— пишет он,— грамматику, риторику и всю
философию в школе; теперь правила нам больше не
нужны. Положительность и изящество речи, остроумие
разума, искусность в математике, в геометрии, в знании небес
и всего мира мы можем объединить, чтобы отчеканить
душу, чтобы сделать ее образованной, солидной, изящной
и совершенной» [Там же, с. 65].
Реформа логики и риторики.
«Рамизм» и его значение
Ревизию учебных дисциплин Рамус начал, осознав
бесполезность схоластической логики, на изучение
которой он потратил большую часть времени, проведенного в
университете. Убежденный в необходимости
усовершенствовать логику и сделать ее более «естественной», .'он
подверг анализу этот предмет в том виде, как его тогда
преподавали, и начал свою атаку против Аристотеля,
которому схоласты приписывали применявшуюся ими
систему.
Средневековая логика вела свое начало от тех
немногих оказавшихся доступными Европе сочинений римских
писателей, в которых излагалось логическое учение
Аристотеля. Сюда относились прежде всего частично
сохранившиеся труды Боэция, содержавшие переводы
некоторых произведений философа или комментарии к ним.
Большой популярностью пользовался энциклопедический
трактат Марциана Капеллы «О бракосочетании
Филологии и Меркурия и о семи свободных искусствах», в
'который включено крайне сжатое изложение
аристотелевской логики.
Со второй половины XII в. получили распространение
арабские версии сочинений Аристотеля о логике,
входивших в «Органон» («Категории», «Об истолковании»,
«Аналитика. Первая и вторая», «Топика», «О
софистических опровержениях»), комментарии к ним восточных
философов Ибн Сипы (Авиценны) и Ибн Рушда (Авер-
роэса), а также византийских писателей.
К этому времени «Органон» уже был признан церковью
как полезное и даже необходимое орудие распространения
религиозного вероучения. Логика (или, как ее называли,
88

диалектика) была включена в число семи свободных
искусств и превратилась в наиболее важный из предметов,
преподававшихся в учебных заведениях. Появились
учебники, излагавшие основные моменты логики Аристотеля
в форме вопросов и ответов, составленные как по его
подлинным сочинениям, так и по трудам средневековых
комментаторов, которые добавили большие разделы
логико-грамматического характера. Таким образом
оформилась перипатетическая школа логики, почти безраздельно
господствовавшая вплоть до XVI в.
В первой половине XVI в. преподавание логики
претерпело некоторые изменения, отразившие новые
тенденции, характерные для этого времени. На развитие
творческой мысли Рамуса сильно повлиял, например, трактат
Рудольфа Агриколы «Об изобретении логики», в котором
нашли выражение идеи гуманизма. По-новому излагал
логику и уже упоминавшийся Иоганн Штурм.
Реформе логики Рамус придавал огромное значение,
считая, что она приведет к созданию новой философии,
которая будет ближе к жизни и принесет реальную
пользу. Он писал, что видит, как в будущем «под влиянием
более гуманной философии люди станут лучше, мягче и
просвещеннее» [247, с. 14].
Рамус навлек на себя упреки многих современников,
осуждавших его за критику Аристотеля, которому он был
обязан своим знанием логики. Отвечая обвинителям,
Рамус приводил пример самого Аристотеля, заявлявшего,
что хотящему дорог его учитель Платон, но истину он
ценит дороже. Указывая на ошибки Аристотеля, Рамус
писал: «Если бы это был мой собственный отец, который
мне преподал такие ошибки, я бы боролся с ним с не
меньшей силой и постоянством; истина была бы мне более
ценна и дорога, чем мой собственный отец, и я считал бы
себя виновным, поставив мою привязанность к одному
выше блага всех» [Там же, с. 30].
Знаменитая «Диалектика» Рамуса, в которой он
пытался объяснить предложенную им реформу логики,
вышла в 1543 г. При жизни автора и позднее она много
раз переиздавалась с дополнениями и под разными
названиями. Книга приобрела огромную популярность во
Франции и за границей и до конца XVII в. выдержала
около 300 изданий [209, с·. 47—55, 185—284].
В 1543 г. сочинение вышло дважды: сначала под
адзранием «Подразделение диалектики» («Dialectxcae
39

partitiones») [1], а затем — «Установление диалектики»
(«Dialecticae institutiones») [2]. После королевского
осуждения, несмотря на запрет, оно появилось в печати
еще раз в 1546 г., причем в этом издании в качестве
автора значился Омер Талон [8].
Наибольшую славу приобрело опубликованное в
1555 г. французское издание «Диалектики»,
представлявшее собою первый в истории Франции научный труд на
народном французском языке [23]. Это издание
повторялось в 1556 и 1576 гг. *
Свыше пятнадцати изданий — с 1543 по 1581 г.—
выдержал и запрещенный судом Франциска I трактат
Рамуса «Порицание Аристотеля» («Aristotelicae animad-
versiones») [3]. В нем содержалась попытка разрушить
основы схоластической логики. Рамус обвинял
перипатетиков в том, что логика «непрактична», запутана и не
соответствует естественному ходу мышления. По его
мнению, большую путаницу внесли риторики и грамматики,
смешав многие понятия. Рамус утверждал, что в
противоположность логике Аристотеля всем необходимым
требованиям отвечала логика Платона, простая и
практически применимая, которую Аристотель .«испортил».
Поэтому Рамус предлагал провести глубокую ревизию
содержания и формы логики и риторики, сократить объем
и отделить материал одной науки от другой. В то же
время Рамус считал необходимым дополнить логику там,
где схоласты обеднили ее.
Причину многих недостатков перипатетической логики
Рамус видел в том, что ее приверженцы занимались
только анализом слов, оставляя без внимания законы
мышления. Настаивая на четком определении круга вопросов,
относящихся к логике и риторике, Рамус в то же время
утверждал, что эти два предмета «должны работать
вместе, как сердце и голова» [155, с. 163], и в процессе
преподавания их не следует противопоставлять друг
другу. Он иллюстрировал изложение правил логики
выдержками из речей древних ораторов (прежде всего
Цицерона) и поэтов — Гомера, Вергилия, Овидия. Такой
прием давал новое и, по его мнению, весьма эффективное
* В 1964 г. в Женеве опубликовано HQBoe издание этого сочинения,
подготовленное М. Дассонвилем, с его же подробным
исследованием, изложенным во вводной статье [66] (см. также [146, 147,
148]),
90

средство для изучения логики, приближал ее к реальной
жизни и доказывал превосходство логических правил,
применяющихся в «творениях человеческого разума», над
сухими правилами схоластов.
Основную задачу Рамус видел в том, чтобы сделать
логику практическим инструментом познания истины.
Это вытекает из данного им определения логики:
«Диалектика — это искусство хорошо вести спор. И в том же
смысле она именуется логикой, ибо эти два названия
выведены от logos, т. е. „разума"» [66, с. 61].
Требованию практической применимости Рамус
подчинил все изложение предмета, нарушив при этом
традиционную форму, которую обычно имели сочинения по
логике. В предисловии к французскому изданию
«Диалектики» мы читаем: «Имея перед глазами не авторитет или
мнение какого-либо философа, а только эти принципы
(разум и опыт), я взялся прежде всего исследовать те
наставления и правила, которых требует существо
искусства» [Там же, с. 53].
Содержание «Органона» Рамус сумел изложить в
небольшом сочинении, опустив пространные правила,
обсуждение многих теоретических вопросов, а также
несколько изменив порядок изложения. Весь материал
представлен у него в виде предложений, которые, как он
считал, являются универсально истинными, доказуемыми
с помощью тех средств, которые предоставляет сам
предмет, и максимально общими.
Реформа логики, предложенная Рамусом, широко
обсуждалась в литературе прошлого столетия [77, 216,
221, 240 и др.] и вызывает не меньший интерес в XX в.
Она рассматривается как в работах, специально
посвященных Рамусу [148, 155, 161, 177, 192, 204, 206-209,
249 и др.], так и в исследованиях, в которых
затрагивается история логики и риторики эпохи Возрождения
[104, 143, 161, 169, 176, 179, 201, 218, 220, 233, 239
и др.].
Изучая результаты деятельности Рамуса в этой
области и пересматривая более ранние ее оценки,
современные авторы приходят к выводам, часто совершенно
противоположным. Большинство,, однако, сходится на том,
что Рамус, понимая необходимость отказа от
аристотелевской логики, не смог дать взамен ничего существенно
нового; он фактически оставался перипатетиком, так и
не преодолев тех недостатков, которые с такой непрйми-
91

римостью вскрывал в учениях предшественников о логике.
Сам Рамус, по-видимому, ощущал это. Критикуя
средневековый перипатетизм, он заявлял в поздний период
своей жизни, что является единственным верным
последователем Аристотеля и призван очистить его учение от
ошибок, внесенных схоластами. Это видно из
полемического сочинения Рамуса, вышедшего в 1571 г. и носящего
красноречивое название: «Защита Аристотеля от Якоба
Шека» («Defensio pro Aristotele adversus Jacobum Sche-
cium») [55]. В этом трактате, отразившем конфликт
автора с преподавателем медицины и логики Тюбингенского
университета Якобом Шеком, Рамус утверждает, что
предложенный им метод, вызывающий протесты
противников, в действительности является методом Аристотеля
и что другого он вообще не употребляет.
Рамус оставался сыном своей эпохи, волнуемой
религиозными спорами, поэтому вносил в критику Аристотеля
элемент протестантской теологии. Он обвинял греческого
философа, в частности, в безбожии, выступая тем самым
против тех богословов, которые настаивали на
безоговорочном признании его авторитета.
В «Очерках метафизики» («Scholaram metaphysica-
rum», 1566) [45] Рамус пишет: «Этот философ, не знаю,
сколько веков был почитаем как какое-то божество и
оказался воспринятым настолько, что считается
фундаментом и небосводом христианского богословия. Именно
это явилось поводом к тому, что двадцагь два года назад
я был обвинен в совершении преступления, состоявшего
в ослаблении авторитета Аристотеля и тем самым
авторитета христианской' религии» (цитируется по польскому
переводу [161,^с. 151]). Утверждая, что учение
Аристотеля, введенное в школы под названием теологии, дает
основу атеистическим теориям, Рамус восклицает: «Будут
ли в этой ситуации благородные люди всё еще считать
меня слишком резким по отношению к величайшему
философу или же недостаточно суровым к его столь
большому безбожию?» [Там же].
Эти высказывания одобрялись многими
современниками Рамуса, вместе с ним начинавшими поносить
Аристотеля как «отца атеистов и фанатиков», и вместе с тем
вызвали враждебные отклики не только со стороны
католических, но и протестантских теологов, решительно
защищавших авторитет греческого философа»
Критика Аристотеля за его материализм, критика
92

«справа», осуждалась Джордано Вруно, назвавшего Раму-
са в 1584 г. «французским архипедантом» [161, с. 21].
Основное значение деятельности Рамуса большинство
историков видит в том, что он дал толчок следующим
поколениям философов смелее выступать против
схоластики в науке, стремиться к прогрессу научного знания,
что столь остро ощущалось передовыми людьми его
времени. Выражаясь словами одного из исследователей,
можно сказать, что Рамус «стоял одиноко, гордый и
вызывающий, с доктриной, которая представляется нам
верхом банальности, но которая поражала современников
как оригинальная и даже революционная» [169, с. 128].
Действительно, какой бы оценки пи заслуживало
учение Рамуса сейчас, фактом остается его огромное
влияние на ученых XVI и XVII вв., выразившееся в
возникновении целого философского направления — «рамизма».
Логика Рамуса вызывала бурные споры во Франции,
Германии, Англии и более ста лет господствовала в
учебных заведениях протестантских стран Европы. В таких
строго католических государствах, как Италия и Испания,
работы Рамуса не стали предметом широкого обсуждения,
так как они были внесены Ватиканом в «Список
запрещенных книг» [Там же, с. 163].
Понятие «рамизма», как часто отмечают, остается не
совсем определенным, а само это идейное течение
является, без сомнения, одним из наиболее противоречивых
.течений в философии XVI—XVII вв.
О месте Рамуса в истории философии, о
распространенности^ и характере влияния его трудов ученые спорили
в прошлом столетии, и даже в нашем веке так и не
пришли к единому мнению. Восторженный поклонник
Рамуса, его биограф Ш. Ваддингтон назвал своего героя
крупнейшим философом XVI в., непосредственным
предшественником Декарта и усмотрел в его трудах
предчувствие картезианского метода [247]. В то же время Э. Сэс-
се [221], признавая значительность этой исторической
личности, мог согласиться лишь с тем, что Рамус
произвел глубокую реформу в области образования, литературы
и морали, но отказывался считать важным его значение
в истории философии.
Современные исследователи пришли к выводу, что
понять роль, сыгранную рамизмом, можно только тогда,
когда будет полностью изучено влияние его трудов на
общественную мысль XVI—XVII вв. в разных странах,
93

учитывай особенности исторической обстановки в каждой
из них. С этим связано появление в последнее время
многочисленных исследований на тему о рамизме.
В Англии первый перевод «Логики» Рамуса,
выполненный шотландцем Р. Маккилмейнрм, появился в
1574 г. В самом заглавии работы автор назван
превосходнейшим философом и мучеником [193]. Впоследствии
«Логика» Рамуса переводилась на английский язык еще
два раза — в 1626 и 1632 гг. Вокруг его учения
развернулась широкая дискуссия.
Воздействие рамизма сказалось прежде всего на
преподавании логики и риторики в английских школах.
Сочинения Рамуса и «Риторика» Талона легли в основу
учебников, заменивших прежние, где эти предметы
излагались в духе Аристотеля и Цицерона. В вышедшей в
1588 г. книге английского рамиста Вильяма Кемпе
«Воспитание детей в обучении» уже специально дается
обзор тех путей, какими логика и риторика Рамуса
начали проникать в английскую систему образования в конце
XVI в, Не прекращалось их влияние и в XVII в. [164].
Например, сочинение Ч. Батлера, в котором излагалась
рамистская риторика, вышедшее в 1597 г., выдержало в
следующем столетии десять изданий. Сейчас установлено,
что источником учебника логики, опубликованного в
1672 г. знаменитым английским ученым Дж. Мильтоном,
были труды Рамуса, который в предисловии назван
«лучшим писателем» в этой области [Там же].
Труды Рамуса оказали многостороннее влияние на
образование, общественную мысль, науку и литературу
Англии. Английскому рамизму посвящены
многочисленные исследования [139, 143, 176, 178, 204, 229, 239, 248,
249], авторы которых во многом не согласны между
собой и дают этому историческому явлению самые разные
оценки, начиная от хвалебных [239], кончая
уничтожающими [204, 229], однако никто не отрицает его
несомненной значимости.
Среди выдающихся деятелей культуры Англии XVI в.,
высоко ценивших Рамуса и содействовавших
распространению рамизма, следует упомянуть прославленного
шотландского писателя и гуманиста Джорджа Буханана
(1506—1582), который сыграл важную роль в развитии
не только английской, но и французской литературы
[189]. Он учился в Париже, здесь же в 1528 г. стал
главой Коллежа Сент-Барб, затем преподавал в Бордо
94

(в Коллеже де Гиень, где среди его учеников был Мон-
тень). Позднее он жил в Португалии, снова в Париже,
Тулузе, а вернувшись на родину после смерти
Франциска И, преподавал в Эдинбурге и стал хранителем
королевской печати и наставником Якова VI. Буханан,
проникнутый идеями гуманизма, был известен своими
попытками изменить систему образования (в Париже он ввел
новшества в методы изучения латыни) и вольнодумством,
приводившим его к конфликтам с церковными властями
(он дважды побывал в тюрьме: один раз во Франции за
сатиру на религиозный орден, второй — в Португалии
в застенках инквизиции). С Рамусом Буханан находился
в самых сердечных отношениях, вероятно, близко
познакомившись с ним во время пребывания в Париже, и
пропагандировал его сочинения в Шотландии [195].
Влияние рамизма испытали на себе в той или иной
мере и более поздние английские философы — Фрэнсис
Бэкон и Томас Гоббс. Как показывают новейшие
исследования [248*], Бэкон, утверждавший, что в разработке
проблемы метода он не является последователем ни
Аристотеля, ни Рамуса, в действительности во многом
исходил из идей последнего. К самому Рамусу он
относился крайне недружелюбно, заявлял, что не хочет иметь
с ним ничего общего, называл его «невеждой»,
«вредоносным книжным червем», «производителем удобных
учебников» (пит. по [248, с. 28]). «Аквинас, Скотт и их
последователи,— писал Бэкон,— из своих -нереальностей
создали ^многообразный мир; Рамус из реального мира
сделал пустыню... Я ставлю его ниже софистов» [Там
же]. Однако внимательное-сравнение «Диалектики»
Рамуса с «Новым Органоном» и другими сочинениями
Бэкона позволило сделать вывод, что «основные элементы
его зрелых работ являются главными элементами труда
Рамуса и что они были развиты по пути, весьма близкому
к пути Рамуса» [Там же, с. 290—291].
У. Онг показал, что и Гоббс в начале своей
литературной деятельности исходил из признания многих рами-
стских концепций [209].
Кстати, этот исследователь отметил, что отсутствие
ссылок на Рамуса в литературе XVII в. часто совсем не
означает, что он был забыт, а скорее свидетельствует о
том, что содержание его учения было общеизвестно и что
поэтому многие не видели необходимости в указании
источника.
95

Большое распространение труды и идеи Рамуса
получили в Нидерландах [152]. Его сочинения по логике и
риторике нашли здесь признание еще при жизни автора.
Многократно переиздавались в первой половине XVII в.
учебники, написанные под* их влиянием. Значительный
интерес учение Рамуса вызвало в нидерландских
университетах. В университете Лейдена, основанном в 1576 г.,
одним из первых его активных пропагандистов стал
профессор математики Рудольф Снелл, посвятивший рами-
стской философии несколько сочинений [244, с. 610—611].
Сторонником рамизма был также известный лейденский
теолог Арминиус (или Р. Харменссон), оказавший
сильное влияние на многих своих учеников. Позднее в
Лейдене с сочинением Рамуса о логике познакомился друг
и учитель Декарта И. Бекман, цитирующий ее в своем
дневнике [118, т. 1, с. 294]. В середине XVII в. в Утрехте
враг Декарта фанатик Боэций, решительно
противившийся рамистскому вольнодумству, все же не мог уклониться
от обсуждения логики Рамуса [152, с. 311].
В Германии распространение рамизма, который часто
идентифицировали с кальвинизмом, тормозилось из-за
господства «новой схоластики», насаждавшейся
лютеранскими идеологами, и прежде всего Ф. Меланхтоном,
который использовал свое влияние, чтобы укрепить престиж
Аристотеля. «Порицание Аристотеля» Рамуса вызвало
у него враждебную реакцию [174, с. 143]. Следует
заметить, что Меланхтон был сам автором сочинения о
диалектике,' пользовавшегося в свое время немалой
популярностью и представлявшего собою попытку изложить
теорию Аристотеля без позднейших наслоений.
Нет сомнения в том, что рамизм оказал
чувствительное воздействие и на развитие немецкой философии,
представляя хотя, может быть, и не слишком
значительный, но заметный эпизод в ее истории. Свидетельствует
об этом, например, тот факт, что влияние рамистской
логики сказывается даже в «Новых опытах о
человеческом разуме» Г. Лейбница, который познакомился с нею
через своего учителя Якоба Томазия, воспринявшего у
Рамуса некоторые положения его философии [104, с. 91].
Такой известный гуманист, как И. Штурм,
доброжелательно относился к его логическому учению и был
единомышленником во многом, что касалось реформы
преподавания логики [173].
96

Своего представителя рамизм имел и в Лейпцигском
университете в лице Иоганна Крамера, который излагал
на лекциях логику Рамуса, вызвав тем самым
негодование многих коллег и сильное волнение в умах студентов.
После 1592 г. распространение «порочного» учения здесь
было запрещено [243].
Даже в Испании, где всякие реформаторские идеи
преследовались крайне энергично, у Рамуса нашелся
приверженец — Франсиско Санчес де лас Брозас [210,
с. 6-7].
Споры вокруг учения Рамуса велись и в других
странах. В 1652 г. польский математик Ян Брожек выпустил
в Данциге книгу в защиту Аристотеля и Евклида от
Рамуса [128].
В числе ученых XVII в., полностью признававших
логику Рамуса, был Пьер Гассенди, испытавший на себе,
по его собственному признанию, большое влияние этого
философа и ставивший его в этом смысле в один ряд с
такими выдающимися гуманистами, как Дж. Пико де
Мирандола, прогрессивный испанский ученый и педагог
X. Л. Виве'с и французский философ-скептик,
последователь Монтеня П. Шаррон [86]. Он писал, что специально
упоминает этих авторов, «потому что всегда считал
правильным признавать тех, кому обязан прогрессом»
[231, с. 14]. ·
Учению Рамуса Гассенди посвятил специальный
раздел своей «Логики» [168, с. 254—263]. Рассматривая
различные логические системы, имевшие
антиаристотелевскую направленность, он писал: «Двести лет тому назад
Лоренцо Валла, напирав три книги диалектических
рассуждений, сказал, что можно не соглашаться с
Аристотелем, и он сам во многих моментах, действительно, с ним
не соглашался... Сто лет назад... Л. Вивес много
рассуждал в том же самом духе. Задумываясь над тем, какова
причина порчи искусств, он сделал определенные упреки
аристотелевскому „Органону"...
Руководствуясь теми же взглядами, Петр Рамус не
только написал „Замечания против аристотелевского
„Органона", но также создал диалектику, окоторой следует
вспомнить, ибо от нее происходит школа тех, которые
называют себя учениками Рамуса и рамистами. Было
ведь много авторов специальных диалектик, как Рудольф
Агрикола, Франц Тительман, Филипп Меланхтон, Иеро-
ним Кардано и другие, почти бесчисленные, но ни4одна
4 Г П. Матвиевская 97

из этих диалектик не была более прославленной, чем
рамусова.
Рамус же, относясь с неодобрением к тем обычным
спорам о правилах логики, т. е. диалектики, и к
засорению ее неоднократно посторонними и бесполезными
понятиями вместо выяснения, какую имели бы от нее
пользу философы, ораторы, историки и другие
знаменитые авторы, сам занялся ею, однако выбрал совершенно
иную дорогу» [Там же, с. 254—256]. Далее Гассенди
подробно разъясняет основные моменты логики Рамуса.
В заключение раздела приведем высказывание
современного польского ученого А. Новицкого по поводу
стремления Рамуса создать «естественную» логику в
противовес «искусственной» аристотелевой: «Понятие
„естественной диалектики'' — центральная категория философии
Рамуса — это, несомненно, одно из самых ценных
философских приобретений французского Возрождения. В ней
содержится, как я думаю, зародыш гегелевско-энгельсов-
ской концепции объективной диалектики, которая
заключена в самой действительности, в природе и истории и
отражением которой является современный
диалектический метод» [161, с. 23].
Труды Рамуса по грамматике
Среди «свободных искусств», преподававшихся в
университетах, почетное место занимала латинская
грамматика. Она изучалась в первую очередь, и, только освоив
ее, учащиеся переходили к другим «искусствам», в том
числе к главному предмету программы — логике. Во
времена Рамуса наряду с латинской постепенно начинала
привлекать внимание и греческая грамматика; в этом
сказалось влияние гуманистов, пропагандировавших
древнегреческую литературу и науку.
Рамус основательно занялся грамматикой после
запрета читать лекции и публиковать труды по философии,
последовавшего в 1543 г. К изучению грамматики он
применил тот же критический метод, что и к другим
дисциплинам, которые преподавал, и пришел к
убеждению, что здесь также настоятельно необходима коренная
реформа.
Первым результатом его усилий явилась грамматика
98

латинского языка в четырех книгах, вышедшая впервые
в 1559 г. [32]. Это произведение, его сокращенный вариант,
а также лекции по латинской грамматике [34]
впоследствии переиздавались много раз. В 1560 г. Рамус издал
греческую грамматику [36], а затем французскую.
Последнее сочинение сыграло немаловажную роль в истории
французского языка *.
Проблемы языка в то время волновали не одного Ра-
муса. Вопрос о создании новой французской грамматики
уже поднимался и обсуждался многими литераторами и
учеными. Первую попытку в этом направлении
предпринял прославленный в то время врач и знаток древних
языков Жак Дюбуа (более известный как Сильвиус).
Его французская грамматика вышла в свет в 1531 г.
В 1550 г. появилась книга Л. Мейгре, который
значительно раньше обнародовал предложенную им, систему
реформы французской орфографии.
Первое издание французской грамматики Рамуса
вышло в свет в 1562 г. под названием «Gramerg» [39]
без имени автора. Приступая к работе над этим
сочинением, он использовал опыт, накопленный при написании
книг по латинской и греческой грамматике. Кроме того,
Рамус руководствовался идеей о необходимости
усовершенствовать грамматику французского языка настолько,
чтобы появилась возможность излагать в общедоступной
форме свободные искусства, которые до тех пор
преподавались только на латыни.
Эта4) идея, понятная и близкая всем французским
гуманистам XVI в., владела им давно. Страстный
почитатель классиков античносги, глубоко убежденный в том,
что современный ему философ и ученый немыслим без
знания древних языков, Рамус в то же время считал, что
нужно отказаться от латыни как единственного
литературного языка. Приобщение к научным знаниям людей,
не владеющих латынью, было, по его мнению,
первоочередной задачей, и сам он последовательно стремился ее
решить.
В предисловии к «Диалектике» — научному труду,
написанному, как уже говорилось, по-французски, Рамус
подчеркнул, что он хотел обратить свою речь к родине,
* Подробно о трудах Рамуса по грамматике см. [119; 12¾ 130,
с. 741—746].
99
<*

которая произвела его на свет, и преподнести плоды своих
исследований на ее языке для всеобщего понимания.
В качестве иллюстраций к правилам логики он наряду
с цитатами из древних авторов приводит многочисленные
выдержки из стихотворных произведений Ронсара,
Иоахима дю Белле, Пелетье и других современных ему
французских поэтов.
Во многих трудах Рамуса проводится мысль о том,
что нужно «повернуть свободные искусства от Греции и
Италии к Галлии» и «заставить их говорить
по-французски», что необходимо излагать науки «не только на
латыни для ученых всех наций, но и на французском языке
для Франции, где есть бесчисленное количество хороших
умов, способных ко всем наукам и дисциплинам, которых,
однако, они лишены из-за языковых трудностей». Эту
идею Рамус осуществлял, когда настаивал на избрании
в число королевских профессоров своего ученика П. Фор-
каделя, не знавшего ни латыни, ни греческого языка.
Форкадель первым начал преподавать математику в
университете по-французски.
Нужно заметить, что подобные же взгляды выражал
современник Рамуса выдающийся поэт И. дю Белле,
писавший, что «после того, как философия, взращенная
Аристотелем и Платоном на плодородной аттической
ниве, была пересажена на нашу французскую равнину,
ее не следует оставлять здесь среди кустарников и
колючек, где она остается бесплодной, но нужно превратить
ее из далекой в близкую и из иностранки — в гражданку
нашего государства» [184, с. 261].
Почти столетием позже о том же говорил Р. Декарт
в знаменитом «Рассуждений о методе»: «Если я пишу
по-французски, на языке моей страны, а не по-латыни,
на языке моих наставников, то это объясняется надеждой,
что те, кто пользуется только естественным своим
разумом в его полной чистоте, будут судить о моих мнениях
лучше, чем тот, кто верит только древним книгам» [84,
с. 66].
Рамус со всей серьезностью занимался
усовершенствованием грамматики французского языка. Однако нельзя
сказать, что его усилия увенчались значительным
успехом. Большинство его предложений, касающихся реформы
орфографии, не было принято, да он и сам позднее (в
издании «Грамматики» 1572 г.) отказался от них. В числе
нововведений, вошедших в практику, можно назвать
100

особое обозначение для / и у, которые раньше при па-
писании смешивались сгии*.
Нужно сказать, что относительно значения работ
Рамуса в области грамматики мнения исследователей
расходятся, хотя всеми признается важность
поставленных им вопросов. Так, Ф. Брюно [130, с. 741—746]
считает, что Рамус в основном позаимствовал материал
своей «Грамматики» у Мейгре, и поэтому отказывает ему
в самостоятельности. Этому автору возражает Н. Бемент
[119], указывая на два упущенные Брюно момента:
во-первых, очевидна непосредственная связь французской
грамматики Рамуса € его латинской грамматикой, а во-
вторых, при заимствовании у предшественника он,
несомненно, избежал бы тех вполне очевидных недостатков,
которые свойственны системе Мейгре.
Изучив труды Рамуса, Бемент приходит к выводу,
что в нем следует видеть крупнейшего грамматика XVI в.,
заслуги которого до сих пор не оценены по достоинству.
По его словам, Рамус «был первым, кто развил
французскую грамматику как науку и попытался дать столь же
полное ее обоснование, какое получила латинская
грамматика» [Там же, с. 315].
В другом месте Бемент пишет: «В трудах Рамуса
виден как грамматик, так и философ: грамматик —
опытный писатель и преподаватель греческой и латинской
грамматики; и философ, доводящий свои исследования до
логического конца, постоянно расширяющий и
пересматривающий свои выводы. Его можно рассматривать как
первого) философа-грамматика французского
Возрождения» [Там же, с. 311].
Хотя современным филологам, по-видимому, нелегко
дать однозначную оценку роли Рамуса в истории языка,
остается несомненным тот факт, что его книги по
французской, латинской и греческой грамматике имели в свое
время широкое. распространение. Они составили основу
учебников, по которым обучалось несколько поколений,
и даже спустя столетие аббаты Пор-Рояля, авторы
известной «Всеобщей и рациональной грамматики», признавали
высокие достоинства книг Рамуса. Немалой
популярностью они пользовались и за пределами Франции, в
частности в Польше [194].
* Страница из «Грамматики» Рамуса 1562 г., написанной в
соответствии с разработанными им орфографическими правилами,
воспроизводится в [130, с. 743].
101

Нельзя не упомянуть также об усилиях Рамуса дать
исторический анализ проблем, связанных с изучением
национальной культуры Франции. И в этом отношении он
разделял интересы европейских, и в частности
французских, гуманистов [228]. В вышедшей в 1559 г. «Книге
о нравах древних галлов» [30] Рамус ставит вопрос об
истоках французского языка и отмечает, что предки
французов поддерживали тесную связь с греческим миром
до завоевания Галлий Цезарем.
Рамус и математика
Математика в Парижском университете в XVI в.
Математическое образование в Европе в период
раннего средневековья базировалось на той небольшой части
античного наследия, которое сохранилось в трудах
римских авторов и переводчиков. Наиболее важную роль в
становлении европейской математики сыграли трактаты
Боэция по арифметике, геометрии и музыке,
пользовавшиеся не меньшим авторитетом, чем его философские
сочинения [98].
Предметы квадривиума охватывали в средние века те
знания из области точных наук, которые считались
необходимыми для образованного человека того времени.
В программе обучения они занимали второстепенное
место. Наибольшее значение придавалось астрономии,
однако изучалась она в крайне сжатом виде, и
стандартным учебником в течение столетий оставалось сочинение
И. Сакробоско «-Сфера», где приведены самые скудные
сведения из науки о небе. Геометрию рассматривали как
вспомогательную дисциплину, необходимую для
понимания астрономической теории, и при ее изложении
ограничивались, как правило, первыми шестью книгами
«Начал» Евклида. Арифметика представляла собою
теоретическое учение о целых числах и их отношениях в том
виде, какой оно получило у Никомаха Геразского.
В передаче римских ученых, интересовавшихся
прежде всего прикладными вопросами, математика
классической древности в значительной мере потеряла свое
существенное свойство — интерес к доказательству. Так,
в ранних латинских версиях «Начал» приводятся только
формулировки теорем. Такой же характер носили и эн-
102

циклопедии VIII—XIII вв., в которых сообщались
некоторые сведения по математике.
Важный период истории математики в Европе
начался после того, как в XII в. получили распространение
переводы арабских математических и астрономических
трудов, и в частности восточных версий сочинений
Евклида и других классиков античности. Развитие науки в
разных странах шло различными путями. Если в Италии,
а затем в Германии внимание привлекали прикладные
вопросы, стимулировавшие разработку вычислительных
методов, то во Франции дело обстояло иначе. Здесь ученые,
работавшие в Парижском университете, обратились
прежде всего к логическому обоснованию математических
истин *. По словам известного историка математики
П. Сержеску, «восприняв знания, главным образом из
трудов Аристотеля, Евклида, Птолемея и их арабских
комментаторов, парижане не имели обширных познаний
математических фактов, они обратились к методам
рассуждения, которые усовершенствовали, действительно,
замечательным образом» [227, с. 32]. Исследование
проблемы бесконечного, разработка теоретических основ
космологии и механики — вот вопросы, занимавшие
выдающихся представителей Парижской школы XIII—XIV вв.—
Иордана Неморария, Альберта Саксонского, Жана Бури-
дана, Николая Орема и др. Однако ко времени Рамуса
период расцвета математики в Парижском университете
был позади.
В истории математики, как и других отраслей
естествознания, XVI в. был переломным. Начиная с этого века
развитие науки пошло по новому пути. Коренные
преобразования, пролсшедшие в эпоху Возрождения в
экономике Европы и повлекшие за собой существенные
изменения во всех областях духовной жизни общества,
вызвали небывалую ранее активность научной мысли. Все
большее значение приобретал эксперимент как основное
средство познания природы и возрастал интерес к
естественным наукам. Требования развивающейся
промышленности обусловили повышенное внимание к механике.
Путешествия и географические открытия вызвали к жизни
новые отрасли естествознания и стимулировали
обновление древних научных дисциплин, в первую очередь астро-
* Подробнее см. [98, 106, 109, 136].
103

номии. Революцией в науке о вселенной явилось создание
в трудах Коперника, Тихо Браге, Галилея, Кеплера новой,
гелиоцентрической системы мира. Эти достижения прямо
и косвенно сказывались на развитии математики, от
которой не только требовали разработки новых
вычислительных методов, но ожидали также глубоких
теоретических обобщений, которые позволили бы осмыслить
полученные факты.
В XVI в. европейские ученые, освоив античное и
восточное математическое наследие, начали вносить в науку
свои первые оригинальные результаты. Огромное
значение имел их вклад в алгебру. Именно в этой облгасти они
впервые перешли рубеж, оставшийся недоступным для
греческих и восточных математиков: было получено
алгебраическое решение уравнения третьей степени.
Заслугой ученых XVI в. было усовершенствование
алгебраической символики, которое продолжалось и в следующем
столетии.
Важное значение для дальнейшего развития
математики имела разработка более совершенных
вычислительных методов, применявшихся, в частности, при
составлении тригонометрических таблиц. Создание и внедрение
в практику теории десятичных дробей дало возможность
получать неограниченное приближение всякого
иррационального числа.
Если математики XV в. уже видели в арифметике и
алгебре единую науку о числе, то в XVI в. эта точка
зрения стала господствующей. Появились многочисленные
сочинения, в которых. излагалась «обобщенная
арифметика», включающая теоретическую и практическую
арифметику, теорию иррациональных величин и алгебру. Их
авторы рассматривали предмет с новых, более широких
позиций, обобщая в первую очередь достижения
вычислительной математики.
XVI в. был характерен также и возросшим
интересом к математическим сочинениям классиков античности,
рукописи которых в большом количестве попали в это
время в Европу из Византии, переводились на латынь
и на европейские языки, изучались и комментировались.
Осваивая идеи предшественников, ученые XVI в.
стремились применить их к решению актуальных для того
времени задач математического естествознания и,
развивая эти идеи, разрабатывали основы новой математики,
закладывали фундамент, на котором в XVII в. были соз-
104

даны аналитическая геометрия и дифференциальное и
интегральное исчисление.
Исследование сочинений ученых XVI в. дает
чрезвычайно интересный материал, необходимый для понимания
математического мышления этой переломной эпохи,
когда, преодолевая старые научные традиции, ученые
подходили к выработке иного взгляда на математику, на ее
основные понятия. Их труды показывают, каким путем
наука шла к замечательным открытиям семнадцатого
столетия, как готовились эти открытия, как постепенно
отдельные задачи вели к постановке и решению общих
проблем. К такого рода сочинениям относятся и книги Ра-
муса, сыгравшие в свое время немаловажную роль в
перестройке математического образования в Европе.
Развитие математики в XVI в. в отдельных
европейских странах отличалось, некоторыми специфическими
особенностями. Это касалось также организации
преподавания математических дисциплин. Парижский
университет в сравнении с итальянскими, где интерес к
математике проявился в полной мере и дал реальные плоды,
значительно отстал. Здесь математике уделялось ничтожно
мало внимания и уровень ее преподавания был весьма
низким.
Конечно, оживление научной мысли, которое принес
во Францию· гуманизм, сказалось и в области
математики. Так, значительный вклад в развитие точных наук
внес Лефевр д'Этапль, который опубликовал в 1496 г.
и позднее переиздавал «Арифметику» Иордана Немора-
рия со ' своими комментариями и некоторыми
дополнительными предложениями [98, с. 64—66], а также
трактат по астрономии.
Существенным проявлением возрождающегося
интереса к математической науке было и учреждение
королевской профессуры по математике. Первым эту кафедру в
Коллеже де Франс возглавил Оронс Фине (1494—1555).
Он написал несколько математических сочинений,
пользовавшихся популярностью и много раз
переиздававшихся.
В числе наиболее значительных французских
математиков середины XVI в., помимо Рамуса и его учеников,
можно назвать упоминавшегося выше Ж. Пелетье, а
также Ж. Б. Бутеона и Г. Госселена.
Среди трудов Жака Пелетье — комментированное
издание шести первых книг «Начал» Евклида, сочинение о
105

практической арифметике, несколько геометрических
трактатов. Наиболее значителен алгебраический трактат,
изданный на французском языке в Лионе в 1554 г. Жан
Борель Бутеон написал ряд книг по геометрии, в том
числе «Геометрические сочинения», «О квадратуре
круга», где впервые показано, что Евклид, а не Теон был
автором доказательств предложений «Начал» [136, т. 2,
с. 519]. Из трудов Г. Госселена известны
опубликованный в 1571 г. трактат «О великом искусстве, или О
скрытом разделе чисел, которое обычно называется алгеброй
и алмукабалой» и обработка «Арифметики» Н. Тартальи.
Авторы математических сочинений популяризировали
во Франции результаты, полученные итальянскими и
немецкими учеными, и стремились включить их в
программу обучения. Уже в середине XVI в. было опубликовано
несколько книг по практической арифметике и геометрии
не на латинском, а на французском языке. Они играли
роль учебников, но которым элементарную математику
изучали купцы и ремесленники. В книгах разъяснялись
правила решения прикладных задач, связанных с
вычислениями (например, правила обмена денег, перевода
одной меры в другую и т. п.) и измерениями.
Рамус был одним из первых университетских
профессоров, кто громко заговорил о важности изучения
математики и о необходимости реформы математического
образования. Уже в 1543 г. в «Порицании Аристотеля» он
упрекал Парижский университет в недооценке Евклида
и призывал возродить интерес к геометрии. Эту идею он
с энтузиазмом пропагандировал до конца своих дней.
Самым главным для развития математического
мышления Рамус считав изучение античных трудов, их издание
и перевод на европейские языки. Здесь ему принадлежала
огромная заслуга: помимо того, что он сам издавал и
комментировал классиков, по его инициативе в этом
направлении много сделали и его ученики. Так, Ж. Пена издал
в 1559 г. греческий текст «Сферики» Феодосия вместе с
латинским переводом. В 1572 г. К. Раухфус (более
известный под именем Дасиподия) опубликовал сочинения
о сферике Аутолика на греческом и латинском языках,
посвятив это издание Рамусу (в предисловии,
датированном 4 декабря 1571 г., он говорит о Рамусе как о
своем старом друге, «муже, одаренном беспримерной
ученостью»). В том же 1572 г. вышел из печати французский
перевод трудов Аутолика, выполненный П. Форкаделем.
106

В 1569 г. Рамус дал оценку математического
образования в разных государствах Европы и обратился к их
правителям с призывом создать условия для расширения
исследований в области математики [51, кн. 1]. Он
считал это настолько важным, что завещал основную часть
своих денежных средств для создания в Коллеже де
Франс новой кафедры математики.
Наконец, Рамус написал несколько учебников
математики, которые выдержали огромное число изданий и
оказали большое влияние на всю систему образования в
этой области.
Многие исследователи считают Рамуса наряду с
Жаком Пелетье самым крупным математиком Франции
середины XVI в. Показательно, что Монтюкла посвятил
«знаменитому Рамусу» две » страницы своей вышедшей в
1799 г. «Истории математики», намного больше, чем
другим ученым того времени, «по причине его усердия в
математике» [202, с. 576—577].
Математические сочинения Рамуса
Получив запрет читать курс философии, Рамус
обратился к другим свободным искусствам, в том числе к
математике. Начальное математическое образование он
получил у О. Фине, с которым всегда сохранял дружеские
отношения. Однако он ясно видел недостаточность своих
знаний и поэтому занялся самообразованием, начав
изучать математику заново. В те времена это было нелегко,
так ка^, по словам А. Лебега, «имелось лишь несколько
греческих текстов, часто ошибочных, неполных, не
следующих один".за другим, и совсем не было
.преподавателей» [184, с. 260].
При изучении основного античного источника—
«Начал» Евклида, уже выдержавшего к тому времени
несколько изданий, Рамусу, как он сам вспоминал
впоследствии, пришлось затратить столько труда, что все, чем он
занимался раньше, показалось ему игрушкой. Но уже в
1544 г. он прочел в Коллеже Аве Мария курс лекций о
шести первых книгах «Начал», а также о' сферике. Во
вступительной речи по случаю начала учебного года [4]
он объявил, что намеревается дополнить курсы риторики
и греческой грамматики математикой, древнейшей
наукой, известной даже раньше грамматики, риторики и
философии. При этом добавил, что, преподавая математику.
107

он будет учитывать возраст своих учеников [210, с. 66—
67]. На следующий год Рамус издал сокращенную
латинскую версию «Начал» с целью сделать это сочинение
более доступным для школьников и их учителей. Книга
переиздавалась в 1549 и 1558 гг.
С этих пор Рамус никогда не оставлял занятий
математикой, привлекая к сотрудничеству своих учеников.
Результаты его трудов изложены в нескольких сочинениях.
В 1555 г. вышло первое издание «Арифметики» Ра-
муса в трех книгах [22]. Предисловие содержало резкую
критику не только Аристотеля, но и Евклида. Уже в
этом раннем математическом сочинении Рамус
утверждает, что «Начала» Евклида страдают «отсутствием
метода». Позднее этот упрек повторялся ч не раз. Научный
метод, по Рамусу, состоит в том, что при изложении
какого-либо вопроса прежде всего должна быть дана общая
формулировка проблемы, после чего вводятся
определения основных понятий; далее проблема расчленяется на
составные ч^сти, дается определение каждой из них и,
наконец, приводятся разъяснения с помощью наглядных
примеров. Евклид, как считает Рамус, часто нарушавший
эту схему, должен быть «исправлен» в соответствующих
местах. В частности, Рамус требовал, вопреки Евклиду,
раздельного изложения арифметики и геометрии.
«Арифметика» вскоре выдержала несколько изданий и
уже в 1569 г. была переведена на немецкий язык. Много
раз публиковался и ее сокращенный вариант, в котором
автор опустил третью книгу о так называемых
«фигурных» числах. В общей сложности на латинском языке и
в переводах книг;а Рамуса с комментариями к ней
издавалась около 30 раз * и оказала влияние на многих
авторов учебников XVI—XVII вв.
«Алгебра» Рамуса впервые вышла из печати в 1560 г.
без имени автора, а затем включалась во многие издания
его математических сочинений.
* В Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина
имеются экземпляры издания. 1569 г., включающего две книги
«Арифметики» и «Геометрию» [52], те же сочинения в издании
1599 г. с комментариями Л. Шонера [63], а также «Арифметика»
в двух книгах с комментариями В. Снелля (1613) [64].
Библиотека АН СССР располагает «Арифметикой·» и «Алгеброй»,
опубликованными Л. Шонером в 1592 г., а Государственная
публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедоииа — изданием
«Арифметики» и «Геометрии» 1599 *"-
108

Титульный лист «Арифметики» П. Рамуса
(1569 г,)
Рамус написал также учебник геометрии, который
многократно издавался как отдельно, так и вместе с
«Алгеброй» и «Арифметикой». Математики XVI—XVII вв.
признавали его высокие методические достоинства.
Доказательством этого может служить, например, включение
«Геометрии» в сборник классических трудов по мдтема-
1<Я

тике и механике, изданный в 1644 г. М. Мерсенном
[200] *. В него вошли сочинения Евклида, Аполлония,
Архимеда, Лутолика, Феодосия, Менелая, Серена и др.,
изложенные в сокращенном виде, без доказательств. Мер-
сенн поместил «Геометрию» Рамуса непосредственно за
«Началами» Евклида по причине, как он отметил в
предисловии, предельной краткости изложения, а также
потому, что автор «иногда вносит ясность в предложения
Евклида».
В 1567 г. в Париже было опубликовано
«Математическое введение» [48] в трех книгах, которое Рамус
посвятил Екатерине Медичи. В этом сочинении содержится
один из самых ранних в Европе очерков истории
математики. Рамус подразделяет историю математики на
четыре периода: халдейский, египетский, греческий (от
Фалеса до Теона Александрийского) и «современный»,
который начинается с V в. Кроме того, сделано много
общих замечаний о пользе математики для воспитания
разума и для практики, а также о необходимости оказать
поддержку этой важной науке.
Сочинение вошло в качестве вступительной части в
изданный впервые в 1569 г. трактат «Тридцать одна
книга математических очерков» [51] **, задуманный как
общее введение в математику.
В том, что изложение математики со времен Евклида,
т. е. в течение двух тысячелетий, не претерпело никаких
изменений, Рамус видит доказательство «трудности и
непонятности» предмета. С другой стороны, это
свидетельствует, конечно, также о ясности и совершенстве
«Начал». Однако, по мнению Рамуса, необходимо подвергнуть
их исследованию^, невзирая на высокий авторитет
Евклида. В результате он находит в прославленном сочинении
много существенных недостатков. Он считает, например,
«неметодичным», излагая математику, предпосылать
геометрию арифметике. Ошибочным, как он убежден,
является введение определений математических понятий
прежде, чем в них возникает необходимость.
Арифметические книги «Начал», посвященные теории чисел, Рамус
называет «непрактичными и бесполезными».
Доказательство теоремы о бесконечности множества простых чисел
* Экземпляр имеется в Библиотеке АН СССР.
** Экземпляры этого издания имеются в Государственной
публичной библиотеке им. Μ. Е. Салтыкова-Щедрина и в Библиотеке
АН СССР в Ленинграде.
110

представляется ему вообще ненужным. Относительно же
десятой книги «Начал», в которой излагается теория
квадратичных иррациональностей, он заявляет, что во
всей геометрии нет ничего более запутанного, неясного,
неприменимого и что ее изучение — это пытка для
благородных умов [51, с. 252]. Далее Рамус переходит к
изложению арифметики, а затем — к внимательному анализу
геометрических разделов «Начал».
Классификация математических наук
Математику Рамус определял как учение о числах и
величинах, т. е. понимал под этой наукой арифметику
и геометрию. Хотя такой подход, казалось бы,
соответствовал древней традиции, по существу здесь, как и в
отношении других свободных искусств, Рамус подверг старые
взгляды коренному пересмотру.
Прежде всего он отказался от средневекового
подразделения математических наук на арифметику, геометрию,
астрономию и музыку («квадривиум»), ведущего начало
от пифагорейцев. В основе этой классификации лежало
представление о математике как о «чистой» науке,
изучающей дискретные количества (целые числа) и
непрерывные величины (линии, поверхности, тела, углы и т. д.).
Астрономия исследовала законы движения светил на
поверхности небесной сферы, причем предполагалось, что
это движение возникает в результате комбинации
равномерных^ круговых движений. Музыка также была наукой
математической, изучавшей числовые отношения, которые
соответствуют различным музыкальным интервалам.
Прикладные- вопросы, согласно пифагорейским
воззрениям, не могли составить предмет научного исследования,
а поэтому вычислительное искусство (логистика),
землемерие и подобные им дисциплины в Древней Греции
науками не считались и рассматривались как ремесла.
Подобную точку зрения разделял Платон, для которого
изучение математики представляло интерес потому, что
оно позволяло постичь природу чисел только с помощью
разума. Аристотель в своей классификации наук
учитывал и такие дисциплины прикладного характера, как
оптика и механика, но называл их «физическими ветвями
математики» [67].
В эллинистический период, когда прикладные задачи
стали привлекать все большее внимание ученых, чклас-
111

сификация математических наук претерпела изменения.
Так, уже Гемин Родосский (ок. 70 г. до н. э.), нарушая
прежнее, резкое противопоставление теоретического и
прикладного , знания, рассматривал математику как
единую науку, выделяя, с одной стороны, «первые и
главные» дисциплины, изучающие сверхчувственные объекты
(арифметика и геометрия), а с другой — прикладные,
которые исследуют материальные объекты (механика,
астрономия, оптика, геодезия, музыка, логистика).
Рамус, отказываясь от пифагорейской точки зрения,
в то же время не соглашается с нечеткой классификацией
Аристотеля. Под собственно математикой он понимает
только арифметику и геометрию, а астрономию, оптику и
музыку без колебания относит к физике. Однако он
подчеркивает неразрывную связь каждой из них с
математикой. Рамус считает, например, очевидным, что/ поскольку
математика находит широкое приложение в астрономии,
эти две науки нельзя разделять между собой точно так
же, как грамматику и применение грамматики.
Геометрия и арифметика
Во всякой науке, по убеждению Рамуса, решающее
значение должен иметь не авторитет, а разум.
Математика служит лучшим подтверждением этому. Для
математики, писал Рамус, «никакой авторитет автора, как бы
превосходен и замечателен он ни был, не является
аргументом» [51, кн. 3, с. 78]. Рамус постоянно подчеркивал
свое восхищение этой дисциплиной, ее логической
строгостью и неоспоримостью ее выводов. Именно поэтому уже
в 1545 г. он предпринял издание «Начал» Евклида, чтобы
сделать их доступными преподавателям и учащимся.
Однако свойственные математике абстрактные
рассуждения и наиболее теоретические ее разделы не
привлекали Рамуса. Он последовательно проводит мысль, что
основное назначение математики в практической
применимости. Цель математических наук, по его словам,
проявляется в приложениях: так, арифметика — «искусство
хорошо считать» — применяется в торговле для перехода
от одних мер и весов к другим, в физике — для
определения состава сплавов металлов и т. д., геометрия
необходима при измерении земли, в архитектуре, фортификации,
астрономии, механике, мореплавании и т. д.
112

Страница из «Геометрии» П. Рамуса
Рамус пишет, что «геометрия не есть некое пустое и
только фантастическое созерцание, а искусство, подобное
прочим искусствам, вещь основательная и определенная;
она есть искусство измерения не тех величин, которые
только мыслятся и нигде не существуют, а величин,
которые воспринимаются чувствами и существуют
доподлинно» (цит. по [89, с. 194-195]).
ИЗ

Учебник геометрии Рамуса («Геометрия») построен
в соответствии с его программой: он стремится
максимально приблизить изложение предмета к практике и
поэтому дает формулировку и упрощенное разъяснение
теорем, иллюстрируя их примерами, на доказательство
же обращает лишь второстепенное внимание. В то же
время он старается строго следовать законам логики.
Учебник состоит из 27 книг. В первой книге
обсуждается понятие геометрической величины, которое
рассматривается в самом общем виде и определено как «то, что
предлагается для того, чтобы хорошо измерять». Вместе
с тем в соответствии с традицией величина определяется
как «непрерывное количество».
Рамус различает среди величин «симметричные»,
которые могут измеряться одной и той же мерой, т. е.
соизмеримые величины, и «несимметричные», т. е.
несоизмеримые. Рациональными величинами, согласно Рамусу,
называются те, отношение которых может быть выражено
некоторым числом данных единиц измерения,
иррациональными— такие, для которых это невозможно. Он
вводит также понятие конгруэнтных величин, «части
которых, будучи приложены, займут равное место», и
утверждает, что «конгруэнтные величины равны». В то же
время равные, т. е. равновеликие, величины не
обязательно конгруэнтны (например, треугольник и
параллелограмм с равной площадью).
Классифицируя геометрические объекты, Рамус
стремится строго придерживаться дихотомического
подразделения, т. е. деления рода на два вида. Следуя этому
принципу, он подразделяет все величины на «линии» и
«состоящие из линий», понимая под последними поверхности
и тела.
Во второй книге речь идет о линии, которая
определена как величина, обладающая только длиной. Граница
линии есть точка. Линии подразделяются на прямые и
кривые. Для первых Рамус приводит следующее
определение: «Прямая линия— это линия, которая
расположена равномерно между своими границами», и утверждает
здесь же, что она является кратчайшей из соединяющих
одни и те же точки. Далее вводится понятие линий —
кривых и прямых,— касающихся между собой («когда
обе встречаются таким образом, что, будучи продолжены,
они не пересекутся»), и отмечено, что «касание
происходит в единственной точке».
114

Кривые линии Рамус подразделяет на два вида:
граница, или периферия, и завиток. Первая определяется
как линия, «которая равномерно отстоит от центра
охватываемой поверхности»; она «образуется вращением
линии, у которой один конец находится в покое, а другой
описывает линию». Под «завитком» Рамус понимает
кривую линию, «которая неравномерно отстоит от центра
какой бы то ни было охватываемой поверхности».
Критикуя Евклида за то, что он не всегда
«методичен» при введении новых геометрических понятий,
Рамус стремится (где возможно) исправить его
«упущения». Он внимательно следит за тем, чтобы вначале
всегда определялось общее понятие (род), а уже затем —
частные случаи (вид). Так, например, понятия
перпендикулярных и параллельных прямых можно ввести лишь
после того, как будет введено понятие
перпендикулярности или параллельности в общем смысле. Рамус дает
следующее определение перпендикулярности: «Прямые
или вообще линии взаимно перпендикулярны, если одна,
падая на другую, равномерно лежит между отрезками
другой». Д. Д. Мордухай-Болтовской в связи с этим
писал, что «Рамус не может определить
перпендикулярность с помощью смежных углов, ибо согласно его
плану общие свойства линии следует излагать раньше, чем
свойства углов» [85, т. 1, с. 262]. Оказывается, что данное
Рамусом определение безусловно верно для каждой из
двух пересекающихся перпендикулярных прямых, но
радиус круга и окружность удовлетворяют поставленному
требованию лишь наполовину, так что, «по Рамусу,
радиус перпендикулярен к окружности, но не обратно»
[Там же].
Под параллельными линиями Рамус понимает те,
«которые везде одинаково отстоят друг от друга», и
распространяет понятие параллельности не только на прямые,
но и на кривые линии. Специально отмечено, что «линии,
параллельные одной и той же линии, параллельны
между собою».
В третьей книге «Геометрии» идет речь о
прямолинейных и криволинейных углах, в четвертой — о фигурах,
в пятой — о линиях и углах на плоскости. Далее
рассматриваются треугольники (книги 6—9),
четырехугольники (книги 10—13), многоугольники (книга 14), круг
(книги 16—19), выпуклые поверхности (книги 20—21),
пирамиды (книга 22), призмы (книга 23), куб (книга
115

24), многогранники (книга 25), шар (книга 26), конус и
цилиндр (книга 27).
Рамус «исправляет» Евклида также и при
рассмотрении классификации четырехугольников, стремясь
осуществить свое требование о дихотомическом делении,
лежащем в основе образования родовых и подчиненных
им видовых понятий. У Евклида 22-е определение книги 1
«Начал» гласит: «Из четырехсторонних фигур квадрат
есть та, которая и равносторонняя и прямоугольная, раз-
носторонник же — прямоугольная, но не равносторонняя,
ромб — равносторонняя, но не прямоугольная, ромбоид
(параллелограмм) — имеющая противоположные стороны
и углы, равные между собой, но не являющаяся ни
равносторонней, ни прямоугольной. Остальные же
четырехугольники будем называть трапециями» [85, т. 1, с. 13 —
14]. Другими словами, Евклид подразделяет все
четырехугольники на пять видов: квадрат, прямоугольник,* ромб,
параллелограмм, трапеция (под последней понимается
четырехугольник произвольного вида).
Рамус предлагает другую схему, соответствующую его
представлению о логической строгости классификации
понятий:
Четырехугольник
!
1 α. I
Параллелограмм Трапеция
Косоугольный Прямоугольный
I i I I
Ромб Ромбоид Квадрат Продолговатый
«У него,— пишет Д. Д. Мордухай-Болтовской,—
ромбоид нечто отличное от параллелограмма и
прямоугольника; но, как у нас, прямоугольник не
противополагается параллелограмму, а мыслится как вид
параллелограмма. Он создает особый термин oblongus (продолговатый)
для прямоугольника — не квадрата, евклидовского
ετερόμηκες» [Там же, с. 238].
Тот же исследователь обратил внимание на особенно
резкое противопоставление цилиндра и конуса у Рамуса,
соответствующее его дихотомическому подразделению
понятий, признавая, однако, что «только весьма поздно,
пожалуй, только со времени Понселе, когда установилось
116

наше понятие .о бесконечно удаленной точке прямой,
цилиндр стал мыслиться как конус с бесконечно
удаленной вершиной» [Там же, т. 3, с. 172].
Введенные геометрические понятия Рамус подробно
разъясняет, анализирует и указывает, в каких трудах
классиков античности они рассматривались. Теоремы,
которые он считает необходимым привести, не
доказываются, а приводятся только формулировки.
Вероятно, наиболее примечательным в «Геометрии»
Рамуса является то внимание, какое автор уделяет
практическим методам измерения и измерительным
инструментам. Их описание сопровождается многочисленными
числовыми примерами и иллюстрациями.
Хотя Рамус считает излишним давать доказательства
н формулировать общие теоремы, среди предложений,
фигурирующих в «Геометрии», имеются такие, которые
свидетельствуют о том, что он был незаурядным
математиком. Выяснено [132, 51], что именно Рамус начал
обсуждение древней задачи об изопериметрических фигурах,
сделав в этом направлении шаг вперед. Он утверждал,
что среди однородных изопериметрических
многоугольников тот, который «более правилен»,» имеет большую
площадь; среди разнородных, но правильных фигур
имеющая больше сторон имеет большую площадь (книга 4).
Рамус не доказывает этого утверждения, так как считает,
что оно относится к тем основным принципам, которые
доказательства не требуют. Он не определяет понятия
«более правильный», что позднее критически отмечалось
рядом исследователей.
Основательное изложение геометрии по Евклиду
Рамус дает в «Математических очерках» [51], где шаг за
шагом разъясняются все понятия и теоремы «Начал».
Обширные комментарии к каждому предложению
свидетельствуют не только о его глубоком проникновении в
самые сложные 'разделы математической теории того
времени (учение об отношениях, теория иррациональных
величин), но и о знакомстве со всеми известными тогда
версиями сочинения Евклида. Особенно часто Рамус
ссылается на «Начала» в обработке Камлано из Новары
(XIII в.). Предложения 10-й книги, в которой изложена
евклидова теория квадратичных и биквадратичных ирра-
циональностей, разъясняются с помощью алгебры.
Особенно высоко современники ценили «Арифметику»
Рамуса, наиболее популярный учебник конца XVI в.
117

Арифметика, по мнению Рамуса, должна заниматься
прежде всего вычислительными задачами. В разделе его
сочинения, озаглавленном «О простой арифметике»,
подробно разъясняются правила вычислений с целыми и
дробными числами, причем особое внимание уделяется
различным методам, облегчающим операции. Например,
он разъясняет способ умножения с помощью «сетки»,
имеющий восточное происхождение [109], дает правило
сокращенного умножения двух чисел а, Ь, лежащих
между 5 и 10:
аЬ= (10-а) (10—Ь) +10[Ь-(10—а) ].
Вопрос об источниках, из которых Рамус черпал
сведения по практической арифметике, обсуждался многими
историками математики. М. Кантор, основываясь на
упоминании Рамуса о его связях с купцами, сделал вывод
о том, что часть своих познаний он получил из чтения
«купеческих» книг, т. е. учебников по коммерческой
арифметике. Однако совершенно очевидно, что он пользовался
также арифметическими сочинениями чисто
теоретического характера, имеющими, по-видимому, немецкое
происхождение.
Большое внимание он уделяет разделу о свойствах
четных и нечетных чисел, а также теории числовых
отношений, т. е. вопросам, которые излагались в «Арифметике»
Никомаха и по традиции включались во все европейские
труды по арифметике, начиная с раннего средневековья.
В разделе сочинения, носящем название «О
сравнительной арифметике», Рамус подробно анализирует виды
числовых пропорций, рассматривая теорию отношений
Евклида как основу всех правил практической арифметики.
Обращает на себя внимание трактовка понятия числа
у Рамуса, которая показывает, что он был-одним из тех
ученых XVI в., которые оценили важность пересмотра
этого основного понятия математики с новых позиций и
расширения его содержания по сравнению с
общепринятым до тех пор. Согласно пифагорейской традиции, под
числом понималось только натуральное число, т. е.
собрание единиц; сама же единица числом не считалась —
в ней видели лишь «причину», «начало» чисел. Этот
подход отразился в определениях, данных Евклидом в
седьмой книге «Начал»: «1. Единица есть то, через что
каждое из существующих считается единым. 2. Число
же — множество, составленное из единиц» [85, т. 2, с. 9].
118

Хотя в средние века на Ближнем и Среднем Востоке и в
Европе было сделано немало успешных попыток
расширить понятие числа, включив в него дроби и даже
иррациональные величины, все же в XVI в. господствующей
оставалась старая трактовка этого понятия.
Рамус в первых изданиях «Арифметики» также
рассматривает число как совокупность единиц, но в издании
1569 г. дает следующее совершенно новое определение:
«Число — это то, посредством чего все пересчитывается»
[240, с. 130—131]. Тем самым он включает в это понятие
не только натуральные числа, но и единицу. Этот вывод
позднее четко сформулировал Симон Стевин, который
заимствовал у Рамуса определение числа.
Евклид не включал дробь в понятие числа, считая
единицу неделимой. Роль теории дробей в античной
математике выполняла теория отношений, и впоследствии
математики лишь постепенно осваивались с мыслью
распространить понятие числа на отношение и дробь.
В XVI в. к такой идее были близки многие математики,
но Рамуса следует причислить к первым из тех, кто
сделал в этом направлении решительный шаг. Излагая
теорию дробей, он определяет евклидовы понятия «доли» и
«долей», а затем говорит, что «при делении меньшего на
большее частное будет меньше единицы, и оно
называется дробью или долей, величина которой находится этим
делением».
Вторая часть сочинения («О сравнительной
арифметике») посвящена теории величин, и в частности теории
отношений, которая рассматривается как основа всех
правил практической арифметики.
С точки зрения истории учения о числе представляет
интерес третья часть «Арифметики» Рамуса, которая была
им опущена в поздних изданиях и восстановлена Шоне-
ром в издании 1592 г. Известный историк математики
М. Кантор ошибался, недооценивая этот трактат [136,
т. 2, с. 562—563]. Здесь можно видеть одну из сделанных
в XVI в. попыток объединить различные разделы
арифметики и алгебры, и построить на некоторой строгой
основе единое учение о рациональном и иррациональном
числе.
Первый раздел третьей части «Арифметики» посвящен
«фигурным числам», под которыми понимаются не
пифагорейские фигурные числа, а числа, состоящие из
чнескольких равных сомножителей, т. е. степени целых и
119

дробных чисел; сомножители называются «сторонами»
фигурного числа. Отношение двух таких чисел
оказывается «составленным» из отношений их сторон. Исходя из
этого геометрического определения, автор дает
обоснование понятия иррационального корня как «невыразимой»
стороны числа, а затем излагает правила вычислений с
ним.
Формулируется несколько общих предложений
относительно фигурных чисел, например: "«При делении
плоского числа на одну его сторону получается другая
сторона».
Число, имеющее две равные стороны, называется
квадратным, а его стороны — корнями, которые
обозначаются буквой I. Сторона может быть либо «выразимой»,
либо «невыразимой» в зависимости от- того, можно
выразить числом ее отношение к единице или нет. Автор
замечает, что по-арабски квадратное число называется
«zensus», и разъясняет методы приближенного
извлечения квадратного корня.
Относительно иррационального корня, т. е.
«невыразимой» стороны неквадратного числа вида тп, автор
говорит, что она может быть найдена как среднее
геометрическое между тип. Так, применяя алгебраическую
символику того времени, он пишет: «Поскольку нельзя
выразить сторону квадрата 40, которая обозначается I 40,
то она определяется из непрерывной пропорции 4·Ζ 40·
•10» [64, с. 247], т. е. 4 : У40=У40 : 10.
Далее рассматриваются «кубические» числа и дается
правило приближенного извлечения кубического корня.
Затем авто]э переходит к «остальным фигурным
числам», т. е. составленным больше чем из трех равных
сомножителей, и пользуется при этом представлением о
многомерных телесных фигурах. Рамус считает, что если
в геометрии нельзя говорить о четырех или более
измерениях, то в арифметике с успехом применяются такие
понятия, представляющие собой «скорее ложные, чем
истинные, видоизменения геометрических объектов» [Там
же, с. 271]. Так, пятая степень («правильный
пятиугольник») определяется как «телесное, второе из следующих
после куба», если биквадрат принять за квадратную
плоскую фигуру. Этим он объясняет смысл названия «surde-
solidum» пятой степени неизвестной, которое, по его
словам, ведет происхождение от арабов [Там же, с. 273].
Алгебраический трактат Рамуса написан под несом-
120

ненным влиянием «Алгебры» видного немецкого
математика XVI в. И. Шейбеля [240, с. 379-380].
Иоганн Шейбель (1494—1570), преподававший в
течение долгих лет математику в Тюбингене, был автором
нескольких книг, главным образом учебников* Его
«Сокращенное и легкое описание алгебры» («Algebrae com-
pendiosa facilisque descriptio»), вышедшее в Париже в
1552 г., представляло собою вводный раздел изданных
им двумя годами раньше "первых шести книг «Начал»
Евклида. Шейбель приводит «краткое описание правил»
алгебры и с их помощью разъясняет геометрические
понятия и теоремы [98, с. 157—161].
Эта идея была очень близка Рамусу, и сочинение
Шейбеля казалось ему, по-видимому, достаточным
образцом для подражания. В его «Алгебре», состоящей из двух
разделов, также дается определение неизвестной и ее
степеней и вводятся для них так называемые «коссиче-
ские» обозначения, применявшиеся немецкими
математиками XVI в. Далее разъясняются правила действий с
алгебраическими выражениями, которые
проиллюстрированы многочисленными примерами. Алгебру Рамус
рассматривает как раздел арифметики, который он называет
«аналитическим» в противоположность «синтетическому»,
включающему обычные арифметические правила.
Следует особо отметить влияние математических
сочинений Рамуса на современных ему и более поздних
ученых. Весьма значительно оно, как показал Вердонк
[242], сказывается в трудах выдающегося математика
конца XVI — начала XVII столетия Симона Стевина
(1548—1620). Этот факт не отмечался ранее историками
науки прежде всего из-за недостаточной изученности
сочинений Рамуса и Стевина. По словам Вердонка,
исследователю пришлось столкнуться и с трудностями особого
рода, так как Стевин был весьма оригинальной личностью
и, готовый использовать чужие мысли, относительно мало
цитировал и всегда значительно - видоизменял
заимствованное. На Рамуса он не ссылался, по-видимому, еще и
из-за недоброжелательного отношения к рамизму в то
время в Лейдене.
С идеями Рамуса Стевин познакомился, вероятно,
после того, как переехал в 1581 г. в Лейден и в 1583 г. стал
студентом университета. Здесь лекции по математике
читал Рудольф Снелл, видный голландский ученый,
поручивший разностороннее образование в крупнейших уни-
121

верситетах Германии, в том числе и в Гейдельбергском.
Возможно, что он находился среди студентов, слушавших
Рамуса во время его пребывания в этом городе в 1569 г.
Во всяком случае, Р. Снелл стал убежденным рамистом
и оставался им до конца своих дней. Из одиннадцати его
сочинений большая часть представляет собою
комментарии к книгам Рамуса, в том числе к его «Арифметике»
и «Геометрии». Получив в 1578 г. должность профессора
Лейденского университета, Р. Снелл в лекциях
пропагандировал рамистские идеи и нашел многих
последователей. К ним принадлежал, в частности, его сын Виллеб-
рорд Снелл, известный математик XVI—XVII вв.,
оставивший также заметный след в истории оптики. Вполне
возможно, что Стевин испытал на себе влияние Р. Сн.ел-
ла. Об их отношениях известно мало, но с В. Снеллом,
который в 1608 г. опубликовал латинский перевод его
написанного по-голландски сочинения, Стевин находился в
довольно тесном общении.
Как убедительно доказал Вердонк, в трудах Стевина
можно найти весьма характерные примеры, из которых
следует, что он внимательно читал книги Рамуса. Об
этом свидетельствует, в частности, общность, их
требований, предъявляемых к учебной математической
литературе, и убеждение, что теорию и практику при обучении
непозволительно отрывать друг от друга. Общее им
обоим стремление писать учебники на народном языке
вытекало из желания познакомить практиков с
математической теорией. Наконец, влияние Рамуса сказывается
на трактовке понятия числа Стевином, который, как
известно, внес важный вклад в развитие понятия
действительного числа [98, с. 190—194].
Чрезвычайно любопытный пример распространения
математических идей Рамуса и влияния его сочинений на
педагогическую литературу дает русский рукописный
учебник геометрии, составленный в первой четверти
XVII в. Иваном Елизарьевым и хранящийся ныне в
Государственном историческом музее в Москве (рукопись
«Синодальная», № 42). Ю. А. Белый и К. И. Швецов,
исследовавшие это сочинение, показали [70, 72], что
«Геометрия» Рамуса была одним из основных источников,
которыми пользовался автор. Из нее заимствованы
обширные выдержки для предисловия, и по ходу изложения
предмета неоднократно встречаются ссылки на Рамуса.
122

Кафедра математики Рамуса
Важнейшей заслугой Рамуса в развитии математики
во Франции является учреждение им новой кафедры
математики в Коллеже де Франс. Уже его современник
историк Э. Паскье воздал ему хвалу за завещание,
которое назвал «честным, великим и славным
распоряжением», достойным того, чтобы его выгравировали
золотыми буквами на самом верху храма славы [213, с. 835].
По словам Паскье, своим поступком простой ученый
заслужил королевских почестей и прославления его
памяти.
В течение четырех лет рента с суммы, завещанной
Рамусом, находила совсем другое применение: 17 марта
1573 г. было решено, что создавать новую кафедру
излишне и что целесообразнее употребить эти средства для
финансирования писавшегося в то время труда по истории
Франции. Только 9 апреля 1576 г. завещание Рамуса
вступило в силу. Биографы связывают этот факт с тем,
что после смерти Шарпантье в 1574 г. никто уже не был
заинтересован в нарушении воли завещателя.
Согласно завещанию, каждые три года должен был
объявляться конкурс на замещение должности
профессора, в ходе которого предлагалось тем, кто занимал ее в
предыдущий срок, публично решить несколько задач.
Первым, как того хотел Рамус, кафедру занял его
ученик Ф. Рейзнер, но, оказавшись не в состоянии
выполнять Ъвои обязанности, вскоре покинул этот пост. Его
сменил по конкурсу Г. Постель, за которым следовал ряд
ученых, внесших значительный вклад в развитие
математического образования во Франции. В 1634 г. по
конкурсу на кафедру Рамуса прошел выдающийся математик
Жиль Персонн де Роберваль (1602—1675), занимавший
ее бессменно в течение сорока лет. В 1649 г. он
объединил ее с другой кафедрой математики Коллежа де Франс,
сменив П. Гассенди. Кафедра Рамуса просуществовала
вплоть до революции 1789 г., отменившей старые фонды.
По словам одного из исследователей творчества
Рамуса, «профессор Коллежа де Франс, где он преподавал
с редким успехом, где его красноречивые выступления
привлекали к подножию кафедры тысячи слушателей, он
создал, можно сказать, математическое и астрономическое
образование, частично своими собственными лекциями,
частично благодаря основанию кафедры, которую занимал
123

вплоть до Французской революции не один знаменитый
ученый» [162, с. 460].
Выдающийся современный математик Анри Лебег,
профессор Коллежа де Франс, во вступительной лекции
к своему курсу, перечислив имена ученых, наследовать
которым он считал для себя великой честью, назвал и
имя Рамуса, дал обзор его научной деятельности и
отметил его заслугу в становлении французской
математики [184].
Астрономия
Рассматривая свободные искусства, Рамус не мог
оставить в стороне астрономию и живо ею интересовался.
Есть сведения, что им был написан специальный трактат
об астрономии, но рукопись, к сожалению, погибла при
разграблении библиотеки Рамуса, последовавшем за
убийством ученого. Однако его взгляды на астрономию, в
частности на теорию Коперника, высказаны в «Тридцати
одной книге математических бесед».
Рамус был свидетелем начала великого переворота в
науке, связанного с появлением этой теории. Не будучи
специалистом в области астрономии, он все же ясно
почувствовал огромное значение книги Коперника, которого он
считал самым выдающимся астрономом своего времени.
Одним из первых Рамус заговорил о новом учении,
привлекая к нему внимание образованных людей во
Франции, где взгляды Коперника не вызывали вначале
большого интереса.
«Астрономия без гипотез»
После выхода знаменитого труда Коперника «О
вращении небесных сфер» стало ясно, что геоцентрическую
систему мира, безраздельно господствовавшую в
средневековой науке, нельзя считать истинной. Противопоставив
учению Птолемея свою теорию, предполагающую, что
Земля не является центром мира, а движется вокруг
Солнца вместе с другими планетами, Коперник был
убежден в том, что его схема соответствует действительности.
Однако в предисловии к его книге, составленном, как
позднее выяснилось, лютеранским богословом А. Осианде-
ром, теория Коперника была представлена как новая
гипотеза, не претендующая на истинность.
124

Осиандер писал, что, поскольку никакой разум не в
состоянии исследовать истинные причины движений
светил, «астроном* должен изобрести и разработать хоть
какие-нибудь гипотезы, при помощи которых можно было
бы на основании принципов геометрии правильно
вычислять эти движения как для будущего, так и для
прошедшего времени»; однако при этом «нет необходимости,
чтобы эти гипотезы были верными или даже вероятными,
достаточно того, чтобы они давали сходящийся с
наблюдениями способ расчета» [93, с. 549]. Более того, автор
предисловия заявлял: «Во всем же, что касается гипотез,
пусть никто не ожидает получить от астрономии чего-
нибудь истинного, поскольку она не в состоянии дать
что-либо подобное; если же он сочтет истинным то, что
придумано для другого употребления, то после такой
науки окажется более глупым, чем когда приступал» [Там
же].
При такой постановке вопрос сводился к
традиционному обсуждению в духе средневековой схоластики и
новая теория .как бы не низвергала общепризнанных
установок. Однако трактовка Осиандера, которая несла на
себе печать прошлого и искажала революционный дух
теории Коперника, вызвала протест тех, кто боролся со
старым, и позиция, занятая Рамусом, чрезвычайно
показательна.
Он резко выступил против утверждения, что всякая
астрономическая теория заведомо не должна
претендовать на отражение физической реальности. Для него здесь
начинался новый этап борьбы с Аристотелем, который
как раз требовал, чтобы космология базировалась па
некоторых априорных принципах, обусловливающих
непоколебимые законы, вселенной. В частности, по Аристотелю,
предполагалось, что небесные тела совершенны и могут
двигаться лишь по совершенным, т. е. круговым,
траекториям.
Рамус категорически отверг право ученого вводить в
науку какие бы то ни было искусственные гипотезы, не
отражающие реальной действительности. Он начал
дискуссию, которая оказала определенное воздействие на
направление астрономических исследований в недалеком
будущем и послужила утверждению в умах людей
гелиоцентрической системы мира.
Рамус не был уверен в том, что предисловие к книге
Коперника написано самим автором новой теории, но
125

считал, что Коперник разделял высказанные там
взгляды, и, сожалея об этом, выражал пожелание, чтобы при
создании астрономической теории исходили «не из
фиктивных гипотез, а из самой истины звезд», руководствуясь
лишь основами арифметики и геометрии; введение же
заранее принятых гипотез он считал противоречащим
всем законам логики «хорошо обоснованного искусства»
[51, с. 70].
Рамус писал [Там же, с. 49—50], что уже со времени
Аристотеля астрономия не удовлетворяется простыми
наблюдениями, но ищет более основательные причины
видимых движений светил, и именно поэтому возникают
гипотезы. Евдокс ввел движения гипотетических сфер и
принял их за истинные, а «в наши дни Коперник,
астроном, не только сравнимый с древними, но в астрономии
всецело достойный удивления», отбросил старые
гипотезы и ввел такие, которые предполагают движение не звезд,
а Земли. Считая, что любые гипотезы, принятые априори,
нелепы, Рамус оправдывал древних тем, что они верили
в истинность своих теорий, а «более поздний вымысел,
согласно которому истинность природных явлений можно
доказать, исходя из ложных оснований», назвал «намного
более абсурдным». Он заявил, что если бы Коперник
построил астрономию, основанную не на гипотезах, а
соответствующую действительности, то сделать это ему было
бы «намного легче, чем огромным усилием двигать
Землю, чтобы из движения Земли мы могли сделать вывод
о покое звезд» [Там же, с. 50].
Рамус так и не узнал, что сам Коперник не
сомневался в истинности своей теории и отнюдь не рассматривал
ее как гипотезу. Осианде'ру, предпославшему книге
Коперника свое предисловие, удалось ввести в заблуждение
многих современников, в их числе даже и столь
значительного, находившегося в центре научной жизни
ученого, как Рамус.
Упрек Рамуса вызвало и воспринятое Коперником по
традиции допущение, что движения небесных тел могут
быть только круговыми и равномерными. Он считал, что
этот предрассудок, не подтвержденный наблюдением,
должен быть устранен из астрономии.
Рамус призвал ученых создать «астрономию без
гипотез». При этом он утверждал, что вавилонские и
египетские астрономы, а также греки до Евдокса не
выдвигали гипотез, но знали движение небесных тел и умели
126

предсказывать затмения. Он обещал королевскую
профессуру в Париже тому «философу и математику»,
который примет его вызов и решит поставленную задачу
[Там же], т. е. построит астрономию, соответствующую
действительности и не опирающуюся на какие бы то ни
было гипотетические допущения.
Человеком, способным на это, Рамус считал ученика
и единомышленника Коперника Георга Иоахима Ретика
(1514—1574), которого высоко ценил. В 1563 г., узнав о
желании Ретика посетить Францию, Рамус писал ему в
Краков: «Эта новость дала мне случай заявить о моей
привязанности к Вам и обещать Вам всю
доброжелательность и любезность самого заботливого хозяина, если
Вы приедете в Париж» [219]. В этом же письме Рамус
предлагает Ретику «дать неоспоримое доказательство»
того, что астрономия, основываясь только на началах и
принципах арифметики и геометрии, может очень хорошо
обходиться без гипотез.
Как показывает переписка этих ученых, Рамус, по-
видимому, подозревал, что автором предисловия к труду
Коперника был Ретик. Однако, испытывая к нему
большое уважение, Рамус побуждал его отказаться от
высказанных в этом предисловии ложных представлений и
«освободить астрономию от гипотез».
Во всем этом крылось недоразумение. Для Ретика,
преданного ученика Коперника, гелиоцентрическая
теория не могла быть математической фикцией. Он, как и
его учитель, считал, что новое учение отражает
объективную реальность и, следовательно, является истинным
в физическом смысле. Поэтому Ретик благосклонно
принял предложение Рамуса, которое должно было вполне
соответствовать его взглядам: в письме к Рамусу,
датированном 1568 г., перечисляя книги, которые он написал
или намеревается написать, Ретик сообщает, что
собирается решить и предложенную им задачу — «освободить
астрономию от гипотез, обосновывая. ее только
наблюдениями». Это обещание (которое осталось невыполненным)
Рамус упомянул, заметив, что если бы Ретик не был
вынужден заниматься иными делами, и в частности
медициной, то наука уже давно имела бы второго Коперника
[Там же, с. 65].
Другим астрономом, который, по мнению Рамуса, мог
построить «астрономию без гипотез», был молодой ц то
время ученый Тихо Браге. При встрече с ним в Аугсбур-
127

ге в конце 1569 или начале 1570 г. Рамус изложил ему
свои взгляды, критикуя введение сфер и сложной
системы эпициклов,-которые, как он считал, сделали
астрономию абсурдной. Тихо (он дал описание этого разговора
в одном из писем в 1587 г. [126, т. 6, с. 88—89])
заметил, что астрономия нуждается в измерениях и
вычислениях, а потому она невозможна без гипотез,
представляющих движение светил геометрическими фигурами.
Однако рассуждения Рамуса, несомненно, оказали
влияние на направление исследований молодого ученого и
заставили критически отнестись к существовавшим теориям
[154, с. 33-34; 177].
Исчерпывающий ответ Рамусу на его вызов был дан
представителем нового поколения ученых — Иоганном
Кеплером [111, 112]. Кеплер глубоко воспринял идею
освобождения астрономии от гипотез и уже в сентябре
1597 г. сообщал своему учителю Местлину, что
осуществил ее в трактате «Тайна Вселенной», а потому может
претендовать на обещанную Рамусом королевскую
профессуру в Париже. «Я мог бы,— писал он,— послать Вам
экзепляр письма, адресованного мне, если бы не знал
точно, что оно у Вас давно имеется. Письмо было
написано в 1569 г., за два года до моего рождения. Автором
является Рамус в своих Scholae geometricae стр. 49 и 50.
Там Рамус обещает в качестве награды за изложение
астрономии без гипотез уступить свою профессуру. Если
Рамус требует устранения тех гипотез, которые
создаются лишь на основе постулата, а не доказательства, и
если он имеет в виду как астрономию без гипотез такую
астрономию, которая удовлетворяется только тем, что
кладет в основу лишь природу небесных путей... то
выиграл либо я, либо Коперник, либо мы оба вместе и* нам
причитается его профессура. Если же Рамус отрицает
вообще все гипотезы как истинные, так и ложные, то он
глупец». Но, пишет далее Кеплер, он склонен скорее
претендовать на королевскую профессуру, чем «назвать
Рамуса глупцом» [138, с. 54—55],
Этим полушуточным рассуждением, однако, не
закончились раздумья Кеплера над задачей, поставленной
Рамусом. Он вернулся к вопросу о сущности
астрономических гипотез, их истории и роли в науке в сочинении
«Apologia Tychonis contra Nicolanm Raymarum Ursi»,
написанном в 1600, но опубликованном только в 1858 г.
[182, с. 245]. Здесь же он впервые назвал Осиандера ав-
128

тором предисловия к труду Коперника «Об обращении
небесных сфер» и, основываясь на выдержках из писем
Осиандера к Копернику и Ретику, утверждал, что сам
Коперник не разделял высказанных в предисловии взглядов.
Действительное же решение вопроса, поставленного Ра-
мусом, дано, как считал сам Кеплер, в его основном
труде «Новая астрономия» (1609). На оборотной стороне
титульного листа в качестве эпиграфа ко всему
сочинению [183, с. 6] приводится цитата из «Математических
очерков» Рамуса с вызовом построить астрономию без
гипотез и с упоминавшимся выше упреком Копернику,
а затем следует обращение Кеплера к Рамусу. В нем,
признавая, что «абсурдным является вымысел доказывать
естественное с помощью ложных посылок», Кеплер
утверждает, что «этого вымысла нет у Коперника»,
изложившего истинную теорию. Он повторяет, обращаясь к
Рамусу, что автором предисловия, «которое ты назвал
предельно абсурдным», в надписи на принадлежащем
Кеплеру экземпляре сочинения Коперника значится Осиан-
дер. В правильности этого нельзя сомневаться, так как
надпись сделана рукой Иеронима Шрейбера, которому
книга была подарена издателем ее, Петреем. Сам
Коперник, как утверждает далее Кеплер, этого предисловия не
знал.
В заключение отметим, что Рамус, борясь против
гипотез в науке, был не одинок. В требовании следовать
.прежде всего наблюдению, тщательно изучать природные
явления выразился свойственный новой эпохе подход к
исследованию мира в тот момент, когда рождался
экспериментальный метод. Уже Эразм Роттердамский
высмеивал философов, «почитаемых за дйинную бороду и
широкий плащ»: «Сколь сладостно бредят они, воздвигая
бесчисленные миры, исчисляя размеры Солнца, звезд, Луны
и орбит, словно измерили их собственной пядью или
бечевкой, они толкуют о причинах молний, ветров,
затмений и прочих необъяснимых явлений и никогда пи в чем
не сомневаются, как будто посвящены во все тайны при-
роды-зиждительницы и только что воротились с совета
богов. А ведь природа посмеивается свысока над всеми
их догадками, и нет в их науке ничего достоверного»
[108, с. 70].
Отбросить старые, сковывающие науку схемы
призывал и Монтень, писавший: «Наука... выдает нам за
истины и вероятные гипотезы вещи, которые она сама
1/25 V. П- Матвиевская 129

признает вымышленными. Действительно, все эти
концентрические и эксцентрические эпициклы, которыми
астрономия пользуется для объяснения движения светил, она
выдает нам за лучшее, что она могла по этому поводу
придумать; и точно так же философы рисуют нам не то,
что есть, и не то, что они думают, а то, что они
измышляют, как наиболее правдоподобное и привлекательное»
[103, кн. 2, с. 241].
В создании науки, основанной на опыте и
соответствующей действительности, видели свою задачу многие
ученые XVI—XVII вв. И не случайно великий Ньютон
с гордостью говорил: «Я не измышляю гипотез».
Рамус считал, что научная гипотеза сама по себе
есть заранее заданная надуманная схема, мешающая
беспристрастно наблюдать природные явления. Не будучи
астрономом, он, по-видимому, плохо представлял себе,
как можно, не имея некоторой кинематической модели
движения небесных тел, получить то, что, по его мнению,
должна дать астрономия: чисто вычислительные
практические приемы, позволяющие определять положение
светила в тот или иной момент и предсказывать такие
явления, как затмения Солнца и Луны и т. п. Поэтому его не
убедило упомянутое выше возражение Тихо Браге,
который, как позднее и Кеплер, имел в виду, что речь
следует вести не о гипотезах вообще, а о гипотезах ложных и
истинных, соответствующих действительности.
Однако в борьбе Рамуса против астрономических
гипотез проявилась свойственная ему глубина интуиции,
почти безошибочно подсказывавшей, какие вопросы науки
того времени требуют нового решения, где необходимы
существенные преобразования, без которых невозможен
дальнейший прогресс. Он ясно увидел, что развитию
астрономии больше всего мешает искусственность и
абстрактность исходных положений, от которых отталкивались
ученые, и требовал применить к теории единственно
верный, с его точки зрения, критерий — соответствие
полученных выводов тому, что существует в
действительности. По-видимому, он почувствовал революционность
теории Коперника, и именно это дало ему основание
громко восхищаться астрономом, о котором его
современники знали очень мало.
130

Гелиоцентрическая теория и рамисты
Теория Коперника во Франции XVI в. не вызвала
большого интереса. Для сторонников схоластической
науки она была принципиально неприемлема. Из
немногих знакомых с ней ученых-гуманистов некоторые не
могли признать нового учения уже потому, что видели в
нем отказ от почитавшейся в классической древности
доктрины Птолемея. Как показал Ж. Платтар, во
французской литературе до XVII в. насчитывается лишь
несколько упоминаний о Копернике [215].
Однако нельзя согласиться с выводом этого
исследователя о том, что гелиоцентрическая теория «вплоть до
конца XVI в. игнорировалась большинством, отвергалась
некоторыми и рассматривалась единственным — Монте-
нем» [Там же, с 235]. Такой вывод опровергает тот
интерес, который эта теория вызвала у Рамуса и его
учеников. Последние говорили об учении Коперника со всей
определенностью, свидетельствующей о знании существа
вопроса. .
Рамус, несомненно, был хорошо знаком с книгой
Коперника. Его отзывы об авторе как о выдающемся
астрономе столетия свидетельствуют о сильном впечатлении,
которое произвел на него этот труд. Своего же отношения
к самой теории Рамус, занятый важным для него
вопросом о научных гипотезах, не высказал. Об этом
отношении, однако, можно судить по трудам его
единомышленников \- Омера Талона и Жана Пена, которых следует
причислить к сторонникам Коперника.
О. Талон писал по поводу гелиоцентрической теории
в своем сочинении «Академические вопросы» (1550);
«...Пифагореец Филолай сказал, что Земля движется
вокруг огня по наклонной окружности, а Гераклид из
Понта и пифагореец Екфант приписывают Земле движение,
напоминающее вращение колеса вокруг собственной оси.
И вот в наше время Николай Коперник, следуя этим
древним воззрениям, написал много книг о движении
Земли, в которых доказывает, что в предположении, что
Земля движется, а нёбо покоится, можно дать намного более
верную теорию звезд, чем если бы дело обстояло
наоборот» [161, с. 153].
Теорию Коперника затронул и Ж. Пена в
предисловии к своему изданию «Оптики» и «Катоптрики»
Евклида. Он говорит: «Существует старая проблема, касающая-
131
5*

ся того, покоится ли Земля, или вращается по образцу
звезд, и в связи с этим является ли она центром мира,
или же ее отделяет от него некоторое определенное
расстояние. Я знаю, правда, что должен судить на эту тему
на основании оптики, но меня несколько удерживает то,
что я должен был бы выступить против общепринятого
взгляда, в связи с чем был бы принят за кого-то, кто
противится наиславнейшим авторам. Однако за какую из
сторон я ни выскажусь, всегда буду иметь за собою
наиславнейших авторов. Ведь дело является до такой
степени противоречивым, что с обеих сторон нет недостатка
в тех, за которыми можно было бы пойти. Так ведь,
хотя Аристотель полагал, что Земля покоится, хотя так
же считает Птолемей, наиточнейший наблюдатель
небесных явлений, а также Теон, и хотя к этому равным
образом склоняется обычное легковерие, но, однако, славные
пифагорейцы были убеждены в чем-то ином и заявляли,
что Земля движется. Признают это также «Тимей»
Платона, Филолай, Экфант, Селевк. Подобным образом учат
Аристарх Самосский и Архимед, а в наше время
наизнаменитейший Коперник.
Что касается меня, то я не накладываю на Землю
тройного движения... но на основании оптики признаю
только, что Земля вообще перемещается каким-то
движением с места на место... Это решает затем также ту
другую проблему, касающуюся центра мира. Ибо
поскольку Земля меняет место, то каким способом она
может быть центральной точкой мира?» [Там же, с. 156—
157].
Оптика
В своей реформе свободных искусств Рамус затронул
и те дисциплины, которые он отнес к физике. Если для
его современников изучение физических явлений все еще
сводилось главным образом к толкованию «Физики»
Аристотеля, то Рамус, применяя термин «физика»,
понимал его уже по-новому. Он осуждал университетских
профессоров за их подход к предмету, далекий от
практики и не приносящий пользы, и требовал обращения к
природе и исследования ее законов. Хотя, конечно, Рамус
был еще далек от идеи экспериментального изучения
природных явлений, как она понималась, например,
Галилеем, он чувствовал необходимость сделать шаг в этом на-
132

правлении и стремился провести свою мысль в жизнь,
разрушая старые схоластические установки.
Свои «Лекции по физике» [44] Рамус полностью
посвятил критике «Физики» Аристотеля, которого обвинял
прежде всего в том, что реальные явления природы
привлекают его не сами по себе, а служат лишь для
изучения связанных с ними вопросов логики и метафизики.
Он находит у Аристотеля положения, не имеющие
обоснования в природе, а также ряд утверждений, которые
он называет путаными, неясными, противоречивыми и
ошибочными. Зачастую Рамус брал под защиту теории,
которые критиковал Аристотель, например теорию
пустоты Демокрита. Он считал, что взгляды Аристотеля на
бесконечное, на пустоту, на время плохо обоснованы и
не могут рассматриваться как база физического учения.
Критика Рамуса касалась прежде всего абстракций,
не имеющих конкретного физического смысла. Так, он
отвергал представление о бесконечной делимости
реального объекта, ибо в физике, по его мнению, нет ничего
бесконечного. «Пусть,— писал он,— у математика будут
величины бесконечно делимые, у физика ничего не
должно быть, кроме конечного, кроме конечно-делимого,
кроме того, что существует в физическом теле, чувственном,
осязаемом, конечном и конечно-делимом» [Там же,
с. 95]. В. П. Зубов заметил здесь влияние корпускулярно-
- атомических представлений, которые начали проявляться
в XVI в. и отчетливо выразились позднее, например,
у Гассенди [89].
Низвергая основы аристотелевской физики, Рамус
призывал к обновлению теории и стремился подготовить
путь для утверждения экспериментального знания.
Однако сам он в соответствии с гуманистическими
установками считал необходимым сосредоточить внимание на
издании и комментировании сочинений классиков науки.
Из дисциплин; отнесенных им, к физике, кроме
астрономии, Рамуса интересовала оптика. Об этом
свидетельствует, в частности, упоминание его ученика Ж. Пена в
предисловии к изданию греческого текста и латинского
перевода «Оптики» Евклида и псевдоевклидовой
«Катоптрики» (1557). В этой области с Рамусом активно
сотрудничал начиная с 1566 г. Ф. Рейзнер [240, с. 66—73],
близкий к нему в последние годы жизни. Когда в 1567 г.
Рамус был вынужден бежать из Парижа, Рейзнер спас
от уничтожения во время разгрома библиотеки рукопись
133

«Математических очерков». Он сопровождал Рамуса в
1568 г. в заграничную поездку, во время которой они
работали над изданием сочинений по оптике Ибн ал-Хай-
сама (Альгазена) и Витело.
Знаменитая «Книга оптики» Ибн ал-Хайсама (965—
1039), оказавшая огромное влияние на европейскую
физику, была переведена на латынь в XII в., по всей
вероятности, Герардо Кремонским. Хотя в средние века ее
широко использовали (в частности, польский ученый
XIII в. Витело в своем знаменитом труде по оптике),
она оставалась неопубликованной до XVI в.
По-видимому, Рамус был инициатором издания этого сочинения и
приложил много сил для того, чтобы оно вышло в свет.
Внимательно изучив переписку этого времени, Вердонк
пришел к выводу, что Рамус исследовал латинский
перевод «Книги оптики». Ибн ал-Хайсама, предложил общий
план издания и руководил всей работой Рейзнера.
Сочинение было опубликовано в 1572 г. в Базеле вместе с
«Оптикой» Витело, которую Рейзнер исправил, устранив,
как он писал,' ошибки прежних изданий [191]. Однако
его «исправления» были слишком. произвольны, что
отмечают современные исследователи [230].
Вместе с Рейзнером Рамус начал писать специальный
труд по оптике. О том, какое большое значение он
придавал этой работе, свидетельствует его завещание, где он
передает Рейзнеру основанную им кафедру, чтобы создать
ему условия для завершения начатых совместно
исследований по оптике и астрономии [247, с. 326]. Уже после
смерти Рамуса Рейзнер закончил сочинение, изданное
впервые в 1606 г. и переизданное в 1615 г. под
заглавием «Четыре книги оптики, составленные по желанию
Петра Рамуса его прежним помощником в математике
Фредериком Рейзнером» [62]. В предисловии сказано, что
оно является плодом их общих усилий. Относительно
действительной роли Рамуса в написании этого сочинения
мнения исследователей расходятся, однако нет сомнения
в том, что работа шла под его непосредственным
влиянием. Оптика излагается в традиционном духе со
ссылкой в основном на Ибн ал-Хайсама, Витело и Пекхама,
но приводятся также многочисленные цитаты из древних
авторов.
Оценивая работу Рамуса в этой области, необходимо
напомнить, что на книге Ибн ал-Хайсама, которая
служила источником его познаний, основывались И. Кеплер
134

и Т. Гарриот и что значение ее для науки потеряло
актуальность только после выхода трудов Ньютона.
Мысль Рамуса об отказе от схоластического метода
при изучении физики, о необходимости приблизиться к
природе, наблюдать ее и черпать из нее знание
физических законов была близка многим исследователям конца
XVI — начала XVII в. Правда, Рамус считал, что при
этом прежде всего нужно досконально изучить труды
классиков античности, в которых, по его мнению,
содержался ответ на многие важные вопросы. Его
последователи отступили от этого требования, обратив основное
внимание на эксперимент. Но и здесь, как в других
отраслях естествознания, стимулирующее значение имел
революционный подход Рамуса к проблеме научного
исследования, его протест против старого схоластического
образа мыслей.
Одним из наиболее видных последователей Рамуса в
области оптики был Виллеброрд Снелл, имя которого
занимает почетное место в истории этой науки. Он открыл
закон преломления светового луча и, хотя не оставил
печатных трудов, обнародовал это открытие в курсе
лекций, читанных в Лейденском университете в 1621 —
1622 гг. Рукопись его лекций была обнаружена в 1632 г.,
т. е. после смерти Снелла, профессором Я. Гоолом,
унаследовавшим от него кафедру математики. Эта находка
послужила веским доводом в пользу Снелла в споре о
приоритете в открытии закона преломления лучей света,
который разгорелся в конце XVII в.
О влиянии Рамуса на Снелла, с юных лет
проникшегося идеями рамизма, свидетельствуют его заметки на
полях экземпляра «Четырех книг оптики...» Ф. Рейзнера.
Этот экземпляр из библиотеки филолога Восса,
инициатора упомянутого спора о приоритете, сохранившийся в
Лейденском университете, обнаружил и описал в 1913 г.
Волграф [244], а в 1918 г. первая книга сочинения с
комментариями Сйелла была опубликована отдельно [65].
Изучив записи ней полях, исследователь пришел к выводу,
что Снелл стал экспериментатором, идя тем путем,
который указал Рамус.
* * *
Петр Рамус — одна из наиболее ярких фигур
богатого научными событиями XVI в. Он стоял на грани двух
эпох и видел задачу своей Жизни в борьбе против чти-
135

рании средневековых воззрений и установок, которые,
сковывая мышление, мешали победе нового в умах людей.
Своей критикой отживших схоластических учений он в
немалой степени способствовал прогрессу в разных
областях науки.
Бросая вызов укоренившимся предрассудкам, требуя
реформы методов преподавания и реформы всей системы
образования, Рамус проявил не только смелость ума, но
также огромные познания и научную интуицию. О
разносторонности его интересов свидетельствуют названия
и содержание его многочисленных трудов, которые
волновали современников и не переставали читаться и
переиздаваться в течение более чем столетия.
Блестящий оратор, Рамус в своих полемических
выступлениях и курсах лекций с большой силой
воздействовал на слушателей, убеждая их в порочности слепого
преклонения перед признанными авторитетами
средневековья и в необходимости умственного обновления.. Его
усилия изменить постановку обучения, основанного на
пассивном усвоении истин, которые нужно было
принимать на веру, принесли плоды уже в его время и
повлияли на дальнейшее развитие педагогической мысли.
Деятельность Рамуса оставила яркий след в истории
французской науки XVI в. Наиболее известны его
заслуги в развитии гуманитарных дисциплин. Изучение «ра-
мизма» и его значения составляет до сих пор предмет
многих исследований. Однако и в области естественных
наук он сыграл важнейшую для его времени роль своим
новаторским подходом к изучению природы и страстной
критикой бесплодных схоластических теорий.
Рамус интуитивно чувствовал важность многих
научных проблем, возникавших в то время. Требуя
отказаться от мертвых схем, настаивая на том, чтобы теория
соответствовала действительности и была практически
применимой, он выступал провозвестником победы
эмпирического метода, который начинал входить в науку
XVI в.
Учебники математики, написанные Рамусом с учетом
его новых методических установок, пользовались
громадной популярностью в университетах Европы и
многократно переиздавались и комментировались. Помимо большой
научной эрудиции в этой области, он проявил себя
незаурядным, творчески мыслящим математиком.
Свои идеи и убеждения Рамус отстаивал поеледователь-
136

so и мужественно. В борьбе за них он всегда выступал
с открытым забралом, что в его смутное время требовало
не только честности, но и отваги. Он погиб в этой
борьбе, но его помнят как страстного поборника истины, не
отступившего ни перед какими опасностями.
В заключение уместно процитировать отрывок из уже
упоминавшейся статьи Т. Н. Грановского, в которой этот
выдающийся русский историк еще до выхода книги
Ш. Ваддингтона о Рамусе дал яркую характеристику
этого «героя и мученика науки». «Бесспорно, в Европе,—
писал Грановский,— не было тогда профессора, равного
ему по влиянию на слушателей. С многосторонней
ученостью и смелостью мыслей он соединял блестящее
красноречие. В уровень с дарованиями стоял его характер,
неукоризненный даже для врагов. Рамус был человек
самой строгой и высокой нравственности. Значительную
часть скромных доходов своих он употреблял на
материальную помощь бедным юношам, приходившим учиться
в Париж; сверх того он успел составить капитал, на
который завещал основать новую кафедру математических
наук. Поставленный судьбою среди суровых, озлобленных
кровавыми смутами поколений, он заимствовал от них
только презрение к смерти и отчасти преобладавшее в
нем полемическое направление» [82, с. 58].
В Париже, в маленьком дворе Коллежа де Франс,
расположенном со стороны улицы Сент-Жак, среди
других скульптур воздвигнут бюст Рамуса [185, с. 368] в
знак высокого уважения к одному из первых
профессоров, основателю кафедры математики этого
знаменитого учебного заведения.
£ Г, П. ШетвиевскаЯ

Основные даты жизни П. Рамуса
1515 — год рождения Рамуса.
1527 — начало учебы в Коллеже де Наварр.
1536 — получение степени магистра искусств.
1543 — выход из печати первых сочинений.
1544 — королевский эдикт, осуждающий взгляды Рамуса.
1545 — начало преподавания в Коллеже де Прель.
1547 — реабилитация Рамуса.
1551 — получение королевской профессуры, назначение на
кафедру риторики и философии Коллежа де Франс.
1555 — первое издание «Диалектики».
1561 — переход Рамуса в протестантство.
1568 — 1570 — поездка в Германию и Швейцарию.
1570, сентябрь — возвращение в Париж.
1572, 25 августа — трагическая гибель Рамуса,

Библиография
Труды Рамуса
Первые издания
1. Petri Rami Veromandui Dialecticae partitiones. Parisiis, 1543.
2. Petri Rami Veromandui Dialecticae institutiones. Parisiis, mense
sept. 1543.
3. Petri Rami Veromandui Aristotelicae animadversion es. Parisiis,
1543.
4. Oratio de studiis mathematicis.— In: Tres orationes a tribus libe-
ralium disciplinarum professoribus, Petro Ramo, Audomaro Ta-
laeo, Bartholomaeo Alexandro, Lutetiae in Gymnasio Mariano ha-
bitae, et ab eorum discipulis exceptae. Parisiis, 1544.
5. Euclides. Parisiis, 1545.
6. Oratio habita Lutetiae in gymnasio Praelleorum. Parisiis, 1545.
7. Scipionis somnium, ex sexto M. T. Giceronis De republica lib-
ro, Petri Rami Veromandui praelectionibus explicatum. Parisiis,
1546.
8. Dialectic! commentarii tres authore Audomaro Talaeo editi.
Lutetiae, 1546.
9. Petri Rami oratio de studiis philosophiae et eloquentiae conuu-
gendis. Parisiis, 1546.
10. Petri Rami Veromandui Brutinae questiones in Oratorem Cicero-
nis. Parisiis, 1547.
11. Audomari Talaei Rhetorica. Parisiis, 1548.
12. Petri Rami Veromandui Rhetoricae distinctiones. Parisiis, 1549.
13. Platonis^ epistolae a Petro Ramo latinae factae, et dialecticis
rerum summis breviter expositae. Parisiis, 1549.
14. M. T. Giceronis De fato liber, Petri Rami praelectionibus expli-
catus. Lutetiae, 1550.
15. Μ. Т. Giceronis E.pistola попа ad Publium Lentulum dialecticis
rerum summis breviter illustrata. Lutetiae, 1550.
16. Petri Rami Veromandui pro philosophica Parisiensis Academiae
disciplina oratio. Parisiis, 1551.
17. Petri Rami, regii eloquentiae philosophiaeque professoris, Oratio
initio suae professionis habita, anno 1551. Parisiis, 1551.
18. M. T. Ciceronis Pro Gaio Rabirio perduellionis reo oratio, Petri
Rami, regii eloquentiae et philosophiae professoris,
praelectionibus illustrata. Lutetiae, 1551.
19. Μ. Т. Ciceronis De lege agraria contra P. Servilium Rullum tri-
bunum plebis orationes tres, Petri Rami, eloquentiae et
philosophiae professoris regii, praelectionibus illustratae. Lutetiae, 1552.
20. Μ. Tullii Giceronis in Lucium Gatilinam orationes quatuor, Petri
Rami, eloquentiae et philosophiae professoris regii,
praelectionibus illustratae. Lutetiae, 1553.
21. Μ. Т. Ciceronis De legibus liber primus, Petri Rami, eloquentiae
atorue philosophiae professoris regii, praelectionibus illustratus.
Lutetiae, 1554.
139
6*

22. Petri Ε ami, eloquentiae et philosophiae professoris regii, Arith-
meticae libri tres. Parisiis, 1555.
23. Dialectique de Pierre de la Ramee. Paris, 1555.
24. P. Virgilii Maronis Bucolica, P. Rami, eloquentiae et philosophiae
professoris regii, praelectionibus exposita: quobis poetae vita
praeposita est. Parisiis, 1555.
25. P. Virgilii Maronis Georgica, P. Rami, eloquentiae et philosophiae
professoris regii, praelectionibus illustrata. Parisiis, 1555.
26. Audomari Talaei Admonitio ad Adrianum Turnebum, regium
prapcae linguae professorem. Parisiis, 1556.
27. M. T. Ciceronis De optimo genere oratorum praefatio in
contrarias Aeschinis et Demosthenis orationes, P. Rami, regii
eloquentiae et philosophiae professoris, praelectionibus illustrata.
Parisiis, 1557.
28. Petri Rami, regii eloquentiae et philisophiae professoris, Gicero-
nianus. Parisiis, 1557.
29. P. Rami, regii eloquentiae et philosophiae professoris, Oratio de
legatione. Parisiis, 1557.
30. P. Rami, regii eloquentiae et philosophiae professoris, Liber de
Moribus veterum Gallorum. Parisiis, 1559.
31. P. Rami, regii eloquentiae et philosophiae professoris, Liber de
Caesaris militia. Parisiis, 1559.
32. P. Rami, regii eloquentiae et philosophiae professoris, Gramma-
ticae libri quatuor. Parisiis, 1559.
33. Rudimenta grammaticae. Parisiis, 1559.
34. P. Rami scholae grammaticae. Parisiis, 1559.
35. Algebra. Parisiis, 1560.
36. P. Rami Grammatica Graeca, quantenus a Latina differt.
Parisiis, 1560.
37. P. Rami Liber de syntaxi Graeca quatenus a Latina differt.
Parisiis, 1560.
38. Rudimenta grammaticae graecae. Parisiis, 1560.
39. Gramer?. Paris, 1562.
40. Prooemium reformandae Parisiensis academiae, ad regem.
Parisiis, 1562.
41. Arithmeticae libri II. Parisiis, 1562.^
42. Advertissements sur la reformation de l'Universite de Paris, au
roy. Paris, lj5(32.
43. P. Rami, regii professoris, Oratio de professione liberalium arti-
um, habita Lutetiae in Schola Praelea 8 cal. sept. 1563. Parisiis,
1563.
44. P. Rami, regii professoris, Scholarum physicarum libri octo, in
totidem acroamaticos libros Aristotelis. Parisiis, 1565.
45. P. Rami, regii professoris, Scholarum metaphysicarum libri qua-
tuordecim, in totidem metaphysicos libros Aristotelis, Parisiis,
1566.
46. P. Rami Actiones duae habitae in Senatu, pro regia mathemati-
cae professionis cathedra. Parisiis, 1566.
47. Preface sur le Proeme des mathematiques. Paris, 1566.
48. P. Rami, professoris regii, Prooemium mathematicum, ad Catha-
rinam Medicaeam reginam, matrem regis. Parisiis, 1567.
49. La remonstrance de Pierre de la Ramee, faite au conseil prive,
en la chambre du Roy au Louvre, le 18 Jan. 1567, touchant la
profession roy alle en mathematique. Paris, 1567,
140

50. Petrus Ramus rectori et Academiae Parisiensi salutem. Parisiis,
1568.
51. P. Rami Scholarum mathematicarum libri unus et triginta. Basi-
liae, 1569.
52. P. Rami. Arithmeticae libri duo, geometriae septem et viginti.
Basiliae, 1569.
53. P. Rami et Iacobi Schecii epistolae, in quibus de logicae artis
institutione agitur. Basiliae, 1569.
54. P. Rami Scholae in überaus artes. Basiliae, 1569.
55. Petri Rami Defensio pro Aristotele adversus Jacobum Schecium.
Lausanne. 1571.
56. Petri Rami Basilea ad senatum populumque Basiliensem. Lau-
sannae, 1571.
57. Testament Petri Rami, cum senatus consulto et promulgatione
professionis institae ab ipso testatore. Parisiis, 1576.
58. Petri Rami Veromandui, philosophiae eloquentiae regii profes-
soris celeberrimi, Gommentariorum de religione Christiana libri
quatuor, nunquam antea editi; eiusdem vita, a Theophilo Banosio
descripta. Francofurti, 1576.
59. Petri Rami Professio regia, hoc est septem artes liberales in regia
cathedra per ipsum apodictico docendi genere propositae, et per
Ioannem Thomam Freigium in tabulas perpetuas... quaedam re-
latae. Basiliae, 1576.
60. Petri Rami Professoris regii, et Audomari Talaei Collectaneae
praefationes, epistolae, orationes. Parisiis, 1577.
61. AristotelisPolitica, a Petro Ramo regio professore, Latina facta,
et dialecticis summis breviter exposita et illustrata...
Francofurti, 1601.
62. Opticae libri quatuor, ex voto Petri Rami novissimo, per Frideri-
cum Risnerum, eiusdem in mathematicis auditorem, olim consc-
ripti, nunc demum... in usum et lucem publicam producti. Casse-
lius, 1606.
Некоторые позднейшие издания
63. Petri pami Arithmeticae libri II, Geometriae XXVII. A Lazaro
Schonero emendati et explicati. Francofurti, 1592.
64. Petri Rami Arithmeticae libri duo. Gum commentariis Wilebror-
di Snellii. Leyden, 1613.
65. Risneri Optica cum annotationibus Willebrordi Snellii. Pars
prima, librum primum continens / Ed. J. A. Vollgraff. Gandavi, 1918.
66. Pierre de la Ramee. Dialectique (1555) / Edition critique avec
introduction, notes et commentaires de Μ. Dassonville. Geneve,
1964.
Литературные источники
67. Аристотель. Физика /Пер. В. И. Карпова. М.: Госсоцэкгиз, 1937.
68. Артамонов С. Д. Франсуа Рабле. М.: Изд-во худож. лит., 1964.
69. Асмус В. Ф. Декарт. М.: Госполитиздат, 1956.
70. Белый Ю. Α., Швецов К. И. Об одной русской геометрической
рукописи первой четверти XVII в.— В кн.: Историко-матема-
тические исследования. М.: Физматгиз, 1969, вып. 12, с. 185—
244.
71. Белый Ю. А. Иоганн Кеплер. М.: Наука, 1971,
141

72. Белый Ю. А, Новое об источниках «Геометрии» И. Елизарь-
ева — рукописного математического учебника начала XVII в.—
В кн.: Наука и техника. Вопросы истории и теории. М.; Л.:
Наука, 1979, с. 52—53.
73. Белый Ю. А. Тихо Браге. М.: Наука, 1980 (в печати).
74. Богуславский В. М. У истоков французского атеизма и
материализма (Скептицизм французского Возрождения и его
буржуазные фальсификаторы). М.: Мысль, 1964.
75. Бэрд Ч. Реформация XVI в. в ее отношении к новому
мышлению и знанию. СПб., 1897.
76. Веселовский И. Н., Белый Ю. А. Николай Коперник. М.:
Наука, 1974.
77. Владиславлев М. Логика. СПб., 1872.
78. Всемирная история. М.: Соцэкгиз, 1958, т. IV, с. 207—246.
79. By азе В. К вопросу о сущности коперниковской революции в
истории мышления.— Вопр. ист. естеств. и техн., 1973, вып. 1
(42), с. 16—22.
80. Гассенди П. Аристотелики напрасно лишили себя свободы
философствования.— Вопр. философии, 1956, № 4, с. 137—145.
81. Герцен А. И. Письма об изучении природы. М.: Госполитиздат,
1944.
82. Грановский Т. Н. Петр Рамус— В кн.: Живописная
энциклопедия. М., 1847, т. I, с. 57—60; См. также: Грановский ' Т. Н.
Соч. М., 1892, т. II, с. 377—383.
83. Грановский Т. Н. Реформа в Англии. Соч. М., 1892, т. II,
с. 273—275.
84. Декарт Р. Рассуждение о методе. С приложениями:
Диоптрика, Метеоры, Геометрия / Ред., пер., статьи и коммент. Г. Г.
Слюсарева, А. П. Юшкевича. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1953.
85. Евклид. Начала/ Пер. и коммент. Д. Д. Мордухай-Болтовского
при ред. участии М. Я. Выгодского и И. Н. Веселовского. М.;
Л.: Гостехтеориздат, 1948—1950. Т. 1—3.
86. Зубов В. П. Пьер Гассенди.— Вопр. ист. естеств. и техн., 1956,
вып. 2, с. 61—75.
87. Зубов В. П. Леонардо да Винчи. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961.
88. Зубов В. П. Аристотель. М.: Изд-во АН СССР, 1963.
89. Зубов В. П. Развитие атомистических представлений до
начала XIX века. М.: Наука, 1965.
90. История математики / Под- ред. А. П. Юшкевича. М.: Наука,
1970. Т. 1, 2.
91. История философии. М.: Изд-во АН СССР, 1957, т. 1, с. 312.
92. История французской литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1946. Т. 1.
93. Коперник Николай. О вращениях небесных сфер. Малый
комментарий. Послание против Вернера. Упсальская запись/Пер.
и коммент. И. Н. Веселовского; статья и общ. ред. А. А.
Михайлова. М.: Наука, 1964.
94. Леонардо да Винчи. Избранное / Сост. и ред. А. К. Дживеле-
гов. М.: Изд-во худож. лит., 1952.
95. Львов С. Л. Жизнь и смерть Петра Рамуса: (Ист. очерк).—
Новый мир, 1967, № 9, с. 184—230.
96. Марло К. Парижская резня / Пер. Ю. Корнеева.— В кн.: Мар-
ло К. Соч. М.: Изд-во худож. лит., 1961.
97. Матвиевская Г. П. Учение о числе на средневековом
Ближнем и Среднем Востоке. Ташкент: Фан, 1967,
Ш

98. Матвиевская Г. П. Развитие учения о числе в Европе до
XVII века. Ташкент: Фан, 1971.
99. Матвиевская Г. П. П. Рамус и распространение теории
Коперника.— В кн.: Николай Коперник: К 500-летию со дня
рождения. М.: Наука, 1973, с. 175—178.
100. Матвиевская Г. П. Учение Н. Коперника и П. Рамус.— В кн.:
Вопросы истории астрономии. М.: Наука, 1974, вып. 3, с. 34—
42.
101. Матвиевская Г. П. Рене Декарт. М.: Наука, 1976.
102. Мишле Ж. Реформа (Из истории Франции в XVI в.). СПб.,
1861.
103. Монтень М. Опыты. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954. Кн. 1—3.
104. Попов П. С. История логики нового времени. М.: Изд-во МГУ,
1960.
105. Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль / Пер. Н. Любимова. М.:
Изд-во худож. лит., 1966.
106. Рыбников К. А. История математики. 2-е изд. М.: Изд-во МГУ,
1974.
107. Чанышев А. Н. Протестантизм. М.: Наука, 1969.
108. Эразм Роттердамский. Похвала глупости. М.: Гослитиздат,
1960.
109. Юшкевич А. П. История математики в средние века. М.: Физ-
матгиз, 1960.
НО. Юшкевич А. П. Общая характеристика математики XVII века.
Инфинитезимальные методы.— В кн.: История математики. М.:
Наука, "1970, т. 2, с. 7—21, 130—214.
111. Aiton Ε. Johannes Kepler and the astronomy without
hypotheses.— Jap. Stud. Hist. Sei., 1975, vol. 14, p. 49—71.
112. Aiton E. Johannes Kepler and the «Mysterium Cosmographi-
cum».— Sudhoffs Arch., 1977, Bd. 61, H. 2, N 2, p. 172—194.
113. Babelon J. La civilisation francaise de la Renaissance. Paris,
1961.
114. Banosius Th. Petri Rami vita.— In: Petri Rami Veromandui, phi-
losophiae et eloquentiae Regii professoris celeberrimi, Commenta-
riornm de religione Christiana, libri quatuor... Francofurti, 1576.
115. Barnard E. The French tradition in education: Ramus to Mme
Necker de Saussure. Cambridge, 1922.
116. Barroux B. Pierre de la Ramee et son influence philosophique:
essay sur l'hlstoire de Fidee de la methode ä Tepoque de la
Renaissance.— In: Ecole nationale des Chartes. Position des theses,
1922. Paris, 1922, p. 13—20.
117. Barroux B. Ramus. Dictionnaire des lettres franchises, t. 1, La
seizieme siecle. Paris, 1951.
118. Beeckmann J.' Journal tenu par Isaac Beeckmann de 1604 a 1634.
La Haye: С de Waard, 1939—1945.
119. Bement N. S. Petrus Ramus and the beginnings of formal French
grammar.— Roman. Rev., 1928, vol. 19, p. 309—323.
120. Bertrand J. Jacques Charpentier est-il l'assasin de Ramus.— Rev.
deux mondes, 1881, t 44, p. 286—322.
121. Boas M. The Scientific Renaissance. 1450—1630. New York, 1962.
122. Bockstaele P. P. Pierre de la Ramee, Jan Brozek, Adriaan van
Roomen, and Giovanni Camillo Gloriosi on isoperimetrical
figures.— In: XIV Intern Congr. of the History of Sei. (Tokyo,
1974). Proc, N 2, Tokyo, 1975, p. 103—106.
123. Borgeaud Ch. Histoire de l'universite de Geneve. Geneve, 1900.
143

124. Bosnians Η. L'Algebre de Jaques Peletier du Mans departie an
deux livres (XVIе siecle).— Rev. quest, sei. publ. Soc. sei. Bru-
xelles 3e ser. Louvain, 1907, t. XI, p. 117—143.
125. Boyer F. Panorama illustre du XVIе siecle francais. La
Renaissance. Paris, 1961.
126. Brake T. Opera omnia. Copenhagen, 1913—1929, vol. 1—15.
127. Brosse J. Ramus.— In: Dictionnaire biographique des auteurs.
Paris, 1957, p. 419.
128. Brozek Jan. Apologia pro Aristotele et Euclide contra Petrum
Ramum. Dantisci, 1652.
129. Brunot F. La langue au XVIе siecle.—In: Petit de Julleville L.
Histoire de la langue et la litterature francaise. Paris, 1897, t. III.
130. Brunot F. Histoire de la langue francais des origines a 1900.
Paris, 1906.
131. Busson H. Le rationalisme dans la litterature francaise de la
Renaissance (1533—1601). Paris, 1957.
132. Cantor M. Petrus Ramus, Michael Stifel, Hieronymus Cardanus,
drei mathematische Charakterbilder aus dem 16. Jahrhundert.—
Z. Math, und Phys., 1857, Bd. 2, S. 353-376.
133. Cantor Μ. Ramus im Heidelberg.— Ζ. Math, und Phys., 1858, Bd. 3,
S. 133—143.
134. Cantor Μ. Die Professur des Ramus.— Ζ. Math, und Phys., 1859,
Bd. 4, S. 314-315.
135. Cantor Μ. Ramus, ein wissenschaftlicher Märtyrer des
sechzehnten Jahrhunderts.—Protestant. MonaJtsbL, Gotha, 1867, Bd. 30,
S. 129-142.
136. Cantor Μ. Vorlesungen über Geschichte der Mathematik.
Leipzig, 1900-1907, Bd. II, Aufl. 3.
137. Carriere V. Pierre de la Ramee et la principalite du College de
Presle.—Rev. hist. Eglise France, 1940, vol. 26, p. 238—242.
138. Caspar M., von Dyck W. Iohannes Kepler in seinen Briefen.
München; Berlin, 1930, Bd. 1.
139c Charlton К. Education in Renaissance England. London, 1965.
140. Clark D., Chagnard B. Rhetoric and Poetry in the Renaissance.
New York, 1922.
141. Le College de France (1530—1930). Livre jubilaire compose ä Г
occasion de son quatrieme centenaire. Paris, 1932.
142. Cousin V. Fragments de philosophie cartesienne. Paris, 1852.
143. Craig H. The Enchanted Glass: The Elizabethan Mind in
Literature. New York, 1936.
144. Crombie A. С Augustine to Galileo. The History of Science, A. D.
1400-1650. London, 1952.
145. Darmesteter A.} Hartzfeld A. Le XVIе siecle en France. Paris,
1887.
146. Dassonville M. La «Dialectique» de Pierre de la Ramee: Premiere
ouvrage philosophique originale en langue francaise.— Rev. Univ.
Laval., 1953, vol. 7, p. 608-616.
147. Dassonville M. La genese et les principes de la dialectique de
Pierre de la Ramee.— Rev. Univ. Ottava, 1953, t. 23, p. 322—359.
148. Dassonville M. Pierre de la Ramee. Dialectique (1555). Edition
critique avec introduction, notes et commentaires. Geneve, 1964.
149. Denieul-Cormier A. La France de la Renaissance, 1488—1559.
Paris, 1962.
150. Des maze Ch. P. Ramus, sa vie, ses ecrits, sa mort. Paris, 1864.
151. Desmaze Ch. L'Universite de Paris, 1200—1875. Paris, 1876.
144

152. Dibon P. L'influence de Ramus aux universites neerlandaises du
XVIIе siecle.— In: Actes du XIе Congres international de
Philosophie. Louvain, 1953, vol. XIV, p. 307—311.
153. Dictionnaire des lettres francaises / Ed. G. Grente et al. Paris,
1951. T. 1, Le seizieme siecle.
154. Dreyer J. L. E. Tycho Brahe. A Picture of Scientific Life and
Work in the Sixteenth Century. New York, 1963.
155. Duhamel P. A. The logic and rhetoric of Peter Ramus.— Mod.
PhiloL, 1949, vol. 46, N 3, p. 163—171.
156. Durkheim E. The Evolution of Educational Thought. London,
1977.
157. Eneström G. Ist Jordanus Nemorarius Verasser der Schrift
«Algorithmus demonstratus»? — Bibl. math., 1904, t. 3, Bd. 5, S. 9—
14.
158. Eneström G. Kleine Bemerkungen zur 2. Auflage von Cantors
«Vorlesungen».—Bibl. math., 1906/1907, F. 3, Bd. 7, S. 91—92.
159. Eneström G. Über den Ursprung eines von Ramus (1569)
gelehrten Divisionsverfahrens.—Bibl. math., 1909/10, ν. 3, Bd. 10, S. 180.
160. Erlanger P. Le massacre de la Saint-Barthelemy. Paris, 1960.
161. Filozofia francuskiego Odrodzenia / Red. A. Nowicki. Warszawa,
1973.
162. Franck A. Rapport verbal sur un ouvrage de Ch. Waddington,
intitule «Ramus, sa vie, ses ecrits et ses opinions».— Compt. rend,
seances et traveaux Acad. sei. morales et polit., 3e ser., 1855,
t. 13(33), aout et sept., S. 459—462.
163. Freigias I. Th. Petri Rami Praelectiones in Ciceronis orationes
octo consulares, Una cum ipsius vita, per Ioann. Thomam Freigi-
um collecta, Basilii, 1575.
164. French J. M. Milton, Ramus and Edward Phillips.— Mod. PhiloL,
1949, vol. 47, N 2, p. 82—87.
165. Gabriel A. L. Student Life in Ave Maria College, Mediaeval Paris.
Notre Dame (Indiana), 1955.
166. Garin E. Geschichte und Dokumente der abendländischen Peda-
gogik. München, 1966, Bd. II.
167. Garin E. L'education de l'homme modern. La pedagogie de la
Renaissance (1440—1600). Paris, 1968.
168. Gassendi P. Logika. Warszawa, 1964.
169. Gilbert N. W. Renaissance concepts of method. New York, 1960.
170. Graves F. P. Peter Ramus and the educational reformation of the
sixteenth century. New York, 1912.
171. Graves F. P. A History of Education in Modern Times. New York,
1937.
172. Grunwald M. С -J. Curio Petro Rami suo S. D.— Arch. Gesch.
Phil., 1896, Bd. IX, H. 1 (Neue Folge, Bd. II, Η. 1), S. 335.
173. Guggenheim Μ. Beiträge zur Biographie des Petrus Ramus.— Ζ.
Phil, und phil. Kritik, 1903, Bd. 121, S. 140-153.
174. Guggenheim M. Petrus Ramus als Reformator des Wissenschaft.
Human. Gymnasium; 1904, Bd. 18.
175. Haag Eug. et Em. La France protestante, ou vies des protestants
francais, qui sont fait un nom dans l'histoire. Paris, 1846—1861,
t. 1-9.
176. Hill С Intellectual Origins of the English Revolution. Oxford,
1965.
177. Hooykaas R. Humanisme, science et reforme. Leyde, 195§,
145

178. Howell W. S. Ramus and English rhetoric: 1547—1681 —Quart.
J. Speech, 1951, vol. 37, p. 299—310.
179. Howell W. S. Logic and rhetoric in England. 1500—1700. New
York, 1961.
180. D'Irsay S. Histoire des universites francais et etrangeres. Paris,
1933-1935. T. 1-2.
181. Kästner A. G. Geschichte der Mathematik. Göttingen, 1797, Bd. I,
III.
182. Kepler J. Opera omnia/Ed. Ch. Frisch. Frankfurt, 1858, Bd. 1.
183. Kepler J. Astronomia nova sev physica coelestis.— In: Johannis
Kepler gesammelte Werke. München, 1937, Bd. 3.
184. Lebesgue H. Les professeurs de mathematique du College de
France: Humbert et Jordan, Roberval et Ramus.— Rev. sei., 1922, 60е
annee, p. 249—262.
185. Lefranc Α. Histoire du College de France. Paris, 1893.
186. Lefranc A. Grands ecrivains francais de la Renaissance. Paris,
1914.
187. Lefranc A. La vie quotidienne au temps de la Renaissance. Paris,
1956.
188. Lentz Chr. F. Disputatio historico-literaria, qua Historiam Petri
Rami... examini eruditorum placido submittit Chr. F. Lenz. Lip-
siae, 1715.
189. Litterature francaise. La Renaissance. Paris, 1972—1974, t. I—IL
190. Lobstein P. Petrus Ramus als Theologe: Ein Beirag zur
Geschichte der protestantische Theologie. Strasbourg, 1878.
191. Lohne J. A. Das trügerische Titelbild der Alhasen-Ausgabe von
1572. Arch. Intern, d'histoire des sei., 1974. t. 24, N 95, p. 358.
192. Mahoney M. S. Ramus. Dictionary of Scientific Biography. New
York, 1975, vol. 11.
193. Mackylmenaeum R. The Logic of the Most Excellent Philosopher
P. Ramus, Martyr., London, 1574.
194. Maleczynska K. Recepcja ksiazki francuskiej we Wroclawiu w
XVI w. Wroclaw, 1968.
195. McFarlane I. D. George Buchanan and French humanism.— In:
Humanism in France at the end of the Middle Ages and in the
early Renaissance / Ed. Α. Η. T. Levi. New York, 1970, p. 295—
319.
196. Mandrou R. Histoire de la pensee europeenne. Des humanistes
aux hommes des science (XVIе et XVIIе siecles). Paris, 1973.
197. Marie M. Histoire des sciences mathematiques et physiques.
Paris, 1883. T. 2, p. 287—295.
198. Maurat-Rallange A. La poete limousin Jean Dorat.— Bull. Soc. ar-
cheol. et hist. Limousin, Limoges, 1912, t. 62, p. 114—143.
199. Maurat-Rallange A. Ramus et Dorat— Bull. Soc. archeol. et hist.
Limousin, Limoges, 1913, t. 63, p. 5—27.
200. Mersenn M. F. Marini Mersenni Minimi Cogitata physico-mathe-
mstica Parisiis 1644
201. Millet P. The New England Mind. New York. 1939; Cambridge
(Mass.), 1954.
202. Montucla J. E. Histoire des mathematiques. Paris, 1802, t. 1.
203. Nancelias N. Petri Rami Veromandui, eloquentiae et philosophiae
apud Parisios professoris Regii, vita. Α Nie. Nancelio Trachyeno
Nouio dunensi. Rami discipulo et populari, descripta. Parisiis,
1599.
146

204. Nelson Ν. Ε. Peter Ramus and the confusion of logic, rhetoric,
and poetry. Ann Arbor, 1947.
205. Ong W. Hobbes and Talon's ramist theory in English.—Trans.
Cambridge Bibliogr. Soc, 1951, vol. 1, p. 260—269.
206. Ong W. Ramus: rhetoric and the pre-Newtonian mind.— In:
English Institute Essays. New York, 1952, p. 138—170.
207. Ong W. J. P. Ramus and the naming of methodism.— J. Hist.
Ideas, 1953, vol. 14, p. 235—248.
208. Ong W. Ramus and the transit to the modern mind.— Mod.
Schoolman, 1955, vol. 32, p. 301—311.
209. Ong W. J. Ramus. Method and the Decay of Dialogue.
Cambridge (Mass.), 1958.
210. Ong W. J. Ramus and Talon Inventory. Cambridge (Mass.), 1958.
211. Ong W. J. Rhetoric, Romance, and Technology: Studies in the
Interaction of Expression and Culture. Ithaca, 1971.
212. Parodi D. Pierre de la Ramee.— In: La Grande Encyclopedie.
Paris, t. 28, p. 118.
213. Pasquier E. Les recherches de la France. Paris, 1693.
214. Pedersen O. Du quadrivium ä la physique. Quelques apercus de
revolution scientifique au Moyen Age.— In: Artes liberales.
Leiden; Köln, 1959, S. 107-123.
215. Plattard J. Le Systeme de Copernic dans litterature franchise du
XVIе siecle.— Rev. seizieme siecle, 1913, p. 220—237.
216. Prantl С Ueber Petrus Ramus.— Sitzungsber. Bayer. Akad. Wiss.
München, PhiL-hist. CI., 1878, Bd. 2, S. 157—169.
217. Rashdall H. The Universities of Europe in the Middle Ages.
Oxford, 1936. Vol. 1—3.
218. Riekel A. Die Philosophie der Renaissance. München, 1925.
219. Rosen Ε. The Ramus-Rheticus correspondence.— J. Hist. Ideas,
1940, vol.. 1, N 3, p. 363—368,
220. Rossi P. Ramismo logica e retorica nei secoli XVIе—XVIIе.—
Riv. crit. storia filos., 1957, vol. 12, p. 357—365.
221. Saisset E. Precurseurs et disciples de Descartes. Paris, 1862,
p. ^1-79.
222. Sarion G. The appreciation of Ancient Science During the
Renaissance (1450—1600). Philadelphia, 1955.
223. Sarton G. Six Wings. Men of Science on the Renaissance. Bloo-
mington, 1957.
224. Schmidt A.-M. Etudes sur le XVIе siecle. Paris, 1967.
225. Schmitz W. Über P. Ramus als Schulmann.— In: F. Fabricius
Mareoduranus, 1527—1573: ein Beitrag zur Geschichte des
Humanismus. Köln, 1871, S. 58—68.
226. Sedillot L. Am. Les professeurs de mathematiques et de
physique generale au College de France.— Bull, bibliogr. e stör. sei.
mat. e fis, pubbl. B. Boncompagni, 1869, t. II, p. 387—448.
227. Sergescu P. Les mathematiques a Paris au moyen äge.— Bull,
Soc. math. France, 1939 (1967). Suppl., p. 27—67.
228. Simone F. Une entreprise oubliee des humanistes francais. In:
Humanism in France at the end of the Middle Ages and in tbe
Renaissance. New York, 1970, p. 106—131.
229. Smith A. J. An examination of some claims for Ramus.— Rev,
Engl. Stud., 1956, vol. 7, p. 349—359.
230. Szpilczynski S. Okolicznosci trzeciego wydania dziela Witelona.—
in: Witelo-matematyk, fyzyk, filozof. Wroclaw, 1979, p. 31—37,
147

231. Tack R. Untersuchungen zum Philosophie und
Wissenschaftsbegriff bei P. Gassendi (1592—1655). Meisenheim a. G., 1974.
232. Talon 0. Academia. Parisiis, 1548.
233. Taylor H. 0. Thought and Expression in the Sixteenth Century.
New York, 1952. Vol. 1—2.
234. De Thou. Iac. Avgusti Thavani Historia sui temporis. Parisiis,
1572.
235. De Thou J. A. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou,
depuis 1543 jusqu en 1610. T. 1—11. London, 1733; Haag. 1740.
236. Thurot Ch. De l'organization de l'enseignement dans l'Universi-
te de Paris au moyen-äge. Paris, 1850.
237. Tulley A. The Literature of the French Renaissance. Cambridge,
1904. Vol. 1-2.
238. Tropfke J. Geschichte der Elementar-Mathematik. Berlin, 1930—
1940. Bd. 1—4.
239. Tuve R. Elizabethan and Metaphysical Imagery: Renaissance
Poetic Imagery and Twentieth-Century Critics. Chicago, 1947.
240. Verdonk J. J. Petrus Ramus en de wiskunde. Assen, 1966.
241. Verdonk J. J. Über die Geometrie des Petrus Ramus.— Sudhoffs
Archiv, 1969, Bd. 52, S. 371—381.
242. Verdonk J. J. Vom Einfluß des P. de la Ramee auf Simon Ste-
vin.— Centaurus, 1969, vol. 13, N 3/4, p. 251—262.
243. Verger J. Les universites au moyen äge. Paris, 1973.
244. Vollgraff J. A. Pierre de la Ramee (1515—1572) et Willebrord
Snel van Royen (1580—1626).—Janus, 1913, vol. 18, p. 595—625.
245. Voltaire F. M. A. Dictionnaire philosophique.— In: Oeuvres
completes. Paris, 1867, t. 8.
246. Waddington—Kastus C. De Petri Rami vita, scriptis, philosophia,
scripsit С Waddington-Kastus, philosophiae professor, in Pari-
siensi liter arum facultate ad doctoris gradum promovendus.
Parisiis, 1848.
247. Waddington C. Ramus (Pierre de la Ramee). Sa vie, ses ecrits
et ses opinions. Paris, 1855.
248. Walton C. Ramus and Bacon on Method.—J. Hist. Phil., 1971,
vol. 9, N 3.
249. Watson G. Ramus, miss Tuve, and the New Petromachia.— Mod.
Philol, 1958, vol. 55, p. 259—262.
250. Wightmann W. p. D. Science and Renaissance. Edinburgh;
London, 1962. Vol. 1—2.
251. Wiirkert J. G. Die Encyclopädie des Petrus Ramus, ein Reform-
versuch der Gelehrtenschule des 16. Jahrhunderts: Inaugural diss.
Leipzig, 1898.
252. Zins H. Mikolaj Kopernik w angielskiej kulturze umyslowey epo-
ki Szekspira. Wroclaw; Warszawa; Krakow; Gdansk, 1972.

Содержание
Введение , 5
Жизнь Рамуса
Источники биографии 17
Детство и годы учебы 21
Парижский университет в начале XVI в.
Система обучения . . . Ι 23
Влияние гуманизма на университет.
Учреждение Коллежа де Франс 29
Первые годы преподавательской деятельности.
Критика Аристотеля 32
Осуждение Рамуса 38
Начало преподавания в Коллеже де Прель и
профессура в Коллеже де Франс . 43
Рамус в повседневной жизни 48
Друзья и ученики Рамуса 53
1?удни университетской жизни (1552—1561) 56
Тревоги гражданской войны 60
Поездка в Германию и Швейцарию 65
Трагическая гибель , 72
Рамус — ученый и реформатор системы
образования
Наука и образование в XVI в. Реформа,
предложенная Рамусом 80
Реформа логики и риторики. «Рамизм» и его
значение .«.»... 88
Труды Рамуса по грамматике ·««··.·«··. 98
Рамус и математика 102
Математика в Парижском университете в
XVI в 102
Математические сочинения Рамуса 107
Классификация математических наук , « , · Ш
149

Геометрия и арифметика 112
Кафедра математики Рамуса 123
астрономия 124
«Астрономия без гипотез» 124
Гелиоцентрическая теория и рамисты ... 131
Оптика 132
Основные даты жизни П. Рамуса 138
Библиография . . . , 139
Труды Рамуса 139
Литературные источники ,..,,...·. 144

Галина Павловна Матвиевская
РАМУС
(1515—1572)
Утверждено к печати
редколлегией научно-биографической серии
Академии наук СССР
Редактор издательства В. К. НизковскиИ
Художественный редактор Я. А. Фильчагина
Технический редактор Я. Я. Плохова
Корректоры Л С. Агапова, Р. С. Алимова
И Б № 184362
Сдано в набор 22.09.80
Подписано к печати 12.12.80
Т-19640. Формат 84χ108732
Бумага типографская № 2
Гарнитура обыкновенная
Печать высокая
Усл. печ. л. 7,98 Уч.-изд л. 8,3
Тираж 21700 экз. Тип зак. 3530
Цена 50 коп.
Издательство «Наука»
117 864, ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
2-я типография издательства «Наука»
121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10