ГЛИДРГУТІ:

— : ­=". ­ОЭ

■T»n imiiniirmiiii'mii m l г ■■ > ■ : rn 1 1 1 гігѵігчітгіѵіютчт­иіѵт

СОбРБМШНАЯ
Р/ССКАЯ

ЛИТБРДТУРД
лчдажтоут^

г. ЧириКобъ.

369Л56

3 г л п> с у.

книго^иэА*
.о ОСбОРОЖАЕ н I Е°
u i шш,; ,;шг, п им п,н».ицітя'иі

Евг. Чириковъ.

•*■

ѵ

чТ/.

л1"

ЙЗІ­С

2007053997
Паровая Тппографія Л. В. ГУТМАНА, Ка.іашнпковскій пр., 13.

Евг. ЧйрЙКОВЪ.

ВЪ ЛЪСУ.
(Въ лѣтопись голоднаго года).

I.
Поднимался буранъ...
Усталыя лошадки едва выволакивали пеуклюжія
«розвальни» изъ сугробовъ рыхлаго снѣга, поминутно
вязли и останавливались. Цѣлыя горы снѣга со скрп­
помъ вылѣзали пзъ­іюдъ перодковъ сапей и, какъ
волны, разеѣкаемыя носомъ парохода, ложились по
обѣимъ сторонамъ, убѣгал назадъ... Полозья саней
жалобно повизгивали, кузовъ нотрескпвалъ, а Ѳома
сирыгивалъ съ облучка и, помогая свопмъ усталымъ
клячамъ, припрягался самолично сбоку, въ качествѣ
второй пристяжки, и задушевпо­упыло покрикивалъ
свопмъ сіабымъ и еинлымъ теноркомъ:
а

— Ого­го Боговы!..
И свпстѣлъ продолжительной трелью...
Впрочемъ, и крикъ, и свистъ Ѳомы теперь совер­
шенно терялись, уносимые вѣтромі , и казались такими
же жалкими, ничтожными, какнмъ выглядывалъ и самъ
Ѳома... Хотя Ѳома и сидѣлъ па облучкѣ, но онъ вовсе
не былъ «въ тулупѣ и красномъ кушачкѣ»: на Ѳомѣ
былъ обыкновенный мужицкііі кафтанъ кофейпаго
цвѣта и съ дырами, чрсзъ которыя синѣла пестрядина
мужицкой «тужурки» па облѣзшемъ овечьсмъ мѣху;
на рукахъ Ѳомы были закорузлыя великаны­рукавицы
съ однимъ псподвнжнымъ пальцемъ, на ногахъ—тре­
павшіеся отъ вѣтра сииіе штаны, онучи и обдѣплен­
ные снѣгомъ лапти, а па шеѣ—грязный, красный
илатокъ; голова Ѳомы казалась огромной отъ нахло­
бученной шапки, изъ­нодъ которой былъ видёнъ только
одпнъ носъ да вайндивѣвшіе усы съ бородепкой... Эта
бородснка «клинышкомъ» трепалась отъ вѣтра и;п,
стороны въ сторону вмѣстѣ съ копцомъ шейнагО
платка... Вообще въ этомъ безбрежномъ океанѣ снѣга,
въ этомъ безлюдиомъ царствѣ бурана, фигура Ѳомы
казалась миніатюрной и ничтожпой былинкой, которую
ежеминутно моягетъ сдуть могучій и злобный порывъ
метели и безиощядно, безслѣдпо уничтожить разгуляв­
шійся въ иолѣ буранъ.
6

­ Пно, Боговы!.. И­эхъ. погодка асе, въ ротъ ей
каши немазаной!.. Нно, милыя!..
Слабо брякнулъ колокольчикъ; казалось, опъ про­
звучалъ гдѣ­то далеко­далеко—и лошадки стали.
— На вотъ! Нейдутъ... Нно!.. Гдѣ у васъ совѣсть­
то?— возмущенно произнесъ Ѳома и огрѣлъ кнутомъ
пристяжную.
Пристяжка рванулась впередъ, дернула сани, но и
только... Она стала поперекъ дороги и съ уирекомъ
обернулась па Ѳому; нотомъ мотнула хвостомъ и на­
чала что­то шептать па ухо угрюмому кореннику.
— Кобыла, такъ кобыла она и есть,—печально
произнесъ Ѳома и спрыгнулъ съ облучка.
— Эхъ, голова!.. Надо быть, безъ пути ѣдемъ,—
грустно, но покорно добавилъ онъ и, сдвпнувъ со лба
свое «воронье гнѣздо», сталъ обозрѣвать окрестности.
— Ничаво не видать, т. с. ни зги!., чисто! Эка
оказія... а!..
Уже начало смеркаться, и разглядѣть что­нибудь
не было никакой возможности: въ воздухѣ кружились
миріады снѣжныхъ хлопьевъ и носились облака «по­
роши», которая слѣпила глаза не только намъ съ Ѳо­
мой, но п лошаденкамъ...
— Безъ пути, —это вѣрно... Надо бы лѣсу быть,
а его ненримѣтно... Все бы, чай. чернѣлся, маячилъ
7

онъ, лѣсъ­отъ... —нрогопорилъ Ѳома, похлопывая рука­
вицами, поправилъ шапку и добавилъ:
— Покурить надо... Закуривай­ка покуда что... А
тамъ разсудимъ, какъ намъ съ тобой быть.
Ѳома снялъ рукавицы, вытащилъ изъ­за пазухи
кисетъ, набилъ трубочку «крошкой» и, нрисѣвъ возлѣ
саней, началъ раскуривать и ругать вѣтеръ, задував­
шій спичку.
— На вотъ! Опять! Не дуй, сдѣлай милость, по­
времени малость... Ахъ ты, въ ротъ тебѣ каши нема­
заной!..
Наконецъ, Ѳомѣ удалось перехитрить вѣтеръ.
— Да­а, безъ пути... А ты что не раскуришь
иаинросочку?..
Видимо, Ѳома былъ весьма снокойнаго темперамента
человѣкъ: онъ не особенно тревожился тѣмъ обстоя­
тельствомъ, что мы сбились съ дороги, и совершенно
равнодушно резонерствовалъ о лѣшемъ и прочей «по­
гани», съ которой ему доводилось­таки на своемъ вѣку
имѣть дѣло, о какомъ­то казенномъ лѣсѣ и о хворо­
стѣ, о какомъ­то «мошенствѣ», о притворствѣ своей
пристяжки, которая «быдто везетъ, а сама только глаза
отводить, постромки натягастъ», и т. д.
Совершенно другое настроеніе было у меня на
душѣ. Ноги уже мерзли, лицо саднило, разбирала до­
8

сада и на буранъ, и па Ѳому, и 'на его кобылу­при­
творщицу: говорить не было совсѣмъ охоты, хотѣлось
поскорѣп нъ тепло, къ огоньку, къ шипящему само­
варчику...
Поэтому я не безъ сердца отвѣтплъ:
— Нечего закуривать... 'Вхать надо... Замсрзъ я.
— Какъ не замерзнуть! Смотри, какъ разбушевала!
Вѣдьмы въ чихарду играютъ... Ты вылѣзъ бы да пѣ­
шечкомъ пошелъ,—духомъ нагрѣлся бы...
— Ѣхать надо, а не вылѣзать...
— Знамо, ѣхать... только вотъ куда ѣхать­то, ми­
лый?—спокойно нроговорилъ Ѳома, поправляя шлею
на коренникѣ...
— ІІпо! Стой, что ли! Баловать! — прикрикнулъ
онъ на «притворщицу».
Постоявъ еще нѣсколько минутъ въ раздумыі, Ѳома
вдругъ рѣшительпо прыгнулъ на облучокъ, подсѣлъ
какъ­то бочкомъ, крикнулъ на лошадокъ, круто повер­
нувъ ихъ влѣво,—и мы двинулись.
Чай, куда­нибудь да пріѣдемъ же,—ироизнесъ онъ
мнѣ въ утѣшеніе.
— «Куда­нибудь»! —ироворчалъ я. —А еще гово­
ришь, что тебѣ эта дорога сызмальства знакома!
— Знаыо, сызмальства... Слава Богу, ѣзжали до­
статочно... Не въ этакую непогодь доводилось.

и

Лошадки шли шажкомъ, ионуривъ головы. Буранъ
крутнлъ въ воздухѣ снѣгомъ п хлесталъ по лицу иг­
лами, евпстѣлъ гдѣ­то вверху и бѣшено мчался дальше.
Съ каждымъ новымъ іюрыиомъ вьюги становилось какъ­
то тревожнѣе на душѣ, и настойчивѣе рисовалась въ
мозгу картинка уютнаго семейнаго очага.
Не знаю, о чемъ думалъ Ѳома... Быть можетъ, въ
его воображеніи тоже вставалъ семейный очагъ, хотя
и далеко неуютный: старая избенка, нетопленая печь,
вѣчно скорбная больная жена Ѳекла, съ безмолвнымъ
укоромъ судьбѣ во взорѣ и съ слабою надеждою на
кого­то и на что­то въ глубинѣ сердца, бѣлоголовый
малецъ Мпкптка, съ большимъ отвислымъ животомъ
и грязнымъ носомъ... А можетъ быть... впрочемъ,
трудно сказать о томъ, что таилось теперь на душѣ
непризнаннаго «ѣздока» Ѳомы... Только «розвальни»
неожиданно ткнулись во что­то мягкое, Ѳому сбросило
съ облучка, а лошади стали.
— Что случилось?—спросилъ я, очнувшись отъ
чуткой дорожной дремы и выглядывая однимъ гла­
зомъ въ оставленную въ башлыкѣ для вентиляціп
дырочку.
— На вотъ!—сердито буркнулъ Ѳома, поднимаясь
на ноги и отряхая рукавицей снѣгъ съ кафтана.
— Что такое?
10

■— Увязли, братецъ... Ахъ. драть тсбя съ хвоста,
мягко, совеѣмъ мягко... Плохи, братсцъ, дѣла наши...
Сугробы, нѣтъ ни пути, ни дороги... Держи вожжи!..
— Ты куда же?
— Пойду—­дорогу поищу... Тпру! — напутственно
произнесъ Ѳома лошадкамъ и пошелъ прочь.
Лошадки проводили его взглядами и стали пофыр­
кивать и «прясть» ушами. Донеслось нѣсколько отры­
вочныхъ ворчаній удалявшагося Ѳомы, а потомъ оста­
лись только: буранъ, лошади и я...
Уже совсѣмъ стемпѣло. Вьюга не унималась. Вѣ­
теръ злобно палеталъ на лошадокъ, трепалъ имъ гривы
и сыпалъ мнѣ за воротъ холодную «крупу ». «Роз­
вальни» стояли на боку, и мнѣ было неудобно сидѣть,
однако я не рѣшался измѣнить положеніе, изъ боязни
открыть вѣтру еще новые пути къ тѣлу, и застылъ
въ позѣ иадающаго куля съ мякиной... Пристяжка
изрѣдка оглядывалась на сани, какъ бы спрашивала
меня: «что будетъ дальше и зачѣмъ ушелъ Ѳома», а
я чувствовалъ къ ней нѣжность, какъ къ другу, съ
которымъ связанъ общимъ несчастьемъ, одною бѣдою...
— Тпру, миленькая... Озябла?—спрашивалъ я ло­
шадку, а она въ отвѣтъ фыркала и мотала хвостомъ.
Прошло минуть десять, но мнѣ показалось, что я
уже цѣлый часъ сижу въ одиночествѣ... Становилось
11

немного жутко въ этой снѣговой пустынѣ, и я поду­
мывалъ уже подать голосъ Ѳомѣ, ушедшему на поиски
«жесткаго мѣста». Однако кричать было лѣнь, и я
отложилъ...
Прошло еще минуть пять... Я сталъ уже бояться,
что Ѳома ушелъ слишкомъ далеко и можетъ совсѣмъ
не возвратиться. Лошадки жались другъ къ другу, и
мнѣ казалось, что и дошадкамъ страшно и жутко...
Я тревожно направлялъ взоры вправо и напрягалъ
зрѣніе, томимый желаніемъ поскорѣе разглядѣть тем­
ный сплуэтъ возвращагощагося Ѳомы... Съ Ѳомой какъ­
то спокойнѣе... Хилый, невзрачный мужичепко, а когда
онъ тутъ, рядомъ, дѣлаешься совсѣмъ храбрымъ.
Но вотъ лошади вздрогнули и брякнули колоколь­
чиками. Вздрогнулъ и я.
— Лѣшій подшутилъ, — раздался вдругъ голосъ
Ѳомы близко­близко.—Только вретъ, бабій сынъ, меня,
братъ, не обойдешь!..
Я обернулся. Ѳома стоялъ у лошадей. Страхъ исчезъ,
тревога смѣнилась молчаливой благодарностью къ Ѳомѣ.
— Что, Ѳома Иванычъ?
— Я, братецъ, Иванычемъ съ рожденія не былъ...
Я— Герасимычъ, Ѳома Герасимычъ, а Ивановъ—это
прозваніс мое, хвамелія, —отвѣтилъ Ѳома, похлопывая
рукавицами.
12

—■ Нашелъ?
— Я да не найду!.. Ѣзжали, слава тѣ, Господи!..
Только настоящей дорога все­таки нѣтъ...
— Какъ же мы?
— Поѣдемъ... Тутъ къ людяяъ попадемъ: на Во­
ротнпковскую дачу... Тамъ и заночуемъ... Тамъ двѣ
избы повыхъ поставлены, приказчпкъ жпветъ, —дтсомъ
торгуетъ. У него, братецъ, и самоварчикъ найдемъ и
водчонки.
— Далеко?
— Верстовъ шесть... Надо вотъ лопіадей­то вы­
вести. Ты ужъ, сдѣлай милость, вылѣзай: тяжело—
сугробы.
Пришлось оставить теплое, насиженное мѣстечко.
Ѳома оправилъ лошадокъ, выволокъ сани изъ сугроба,
и мы двинулись.
Ноги вязли въ снѣгу, вѣтеръ хлесталъ прямо по
лицу, руки кочеиѣлп отъ холода... Но впереди откры­
валась пріятная перспектива погрѣться, закусить, вы­
пить чайку и расправить одеревенѣвшіе члены... Ѳома
велъ лошадокъ подъ уздцы. Онъ шелъ круппьшъ, тя­
желымъ ніагомъ впереди, я плелся за санями. Черезъ
четверть часа мы выѣхали на «жесткое мѣсто» —
глухую малоторную дорогу ѵъ лѣсъ.
Поскринываніе сапей, визжапіе нодрѣзей, колоколь­

L3

чиіш, задушевным покрикиванія Ѳомы, нокачиваніе
изъ стороны въ сторону, — все это дѣйствовало такъ
успокоительно, такъ пріятно убаюкивало. Успокоенный,
я снова потонулъ въ теплой енотовой шубѣ, надви­
иулъ башлыкъ и, закрывъ глаза, отдался сладкой дремотѣ.
Я очнулся, когда мохнатая лапа сосны зацѣпила
меня за голову и осыпала снѣгомъ... Мы ѣхали уже
лѣсомъ. Дорога была такъ узка, что пушистыя вѣтви
сосенъ висѣли шатромъ надъ нашими головами и по­
минутно стряхивали на насъ снѣжные хлопья. Каза­
лось, лѣсъ высился до самыхъ небесъ и стоялъ плот­
ными стѣнами по обѣимъ сторонамъ дороги. Ночная
тѣнь затушевала вершины и прятала контуры и пер­
спективу. Порой казалось, что ѣхать некуда,—впереди
сплошная снѣговая преграда...
Здѣсь не было простора взбалмошному вѣтру, и
онъ только изрѣдка врывался откуда­то сердитымъ
иорывомъ, крутилъ на мѣстѣ снѣгомъ и уносился къ
небесамъ. Здѣсь было теплѣе, и не ощущалось того
жуткаго одиночества и безсилія, какъ то было въ
чистомъ полѣ, среди безбрежнаго океана снѣговъ. Коло­
кольчики звучали рѣзче и веселѣе, свистъ Ѳомы ка­
зался удалымъ, да и самъ Ѳома пріободрился и опять
козобновилъ Прерванные, было, разговоры со своими
лошадками.

■ 14

— Куда прешь?.. На­ко, на дерево лѣзетъ."
Ослѣпла, что ли? Ну, прибавь, прибавь! О ченъ думаешь,
непутная? выкинь изъ башки дурь­то!.. У­у!.. Чего
испугалась? Пень это, дура... возьми зенки­то въ зубы!..
Я. вслушивался въ эти разговоры и причитапія,
въ тоны и переливы колокольчиковъ и бубенцовъ, въ
поскрипываніе саней,—и забылся, улетѣлъ изъ міра
действительности въ міръ грезъ... Въ сознаніи смутно
ощущалось движеніе саней; порой казалось, что онѣ
катятся назадъ, и надо было употребить усиліе, чтобы
разрушить эту иллюзію; порой чудилось, что мы под­
нимаемся въ гору, а гора такая крутая, что вдругъ
все тѣло вздрагивало отъ испуга и инстинктивно по­
рывалось впередъ, чтобы не упасть черезъ спинку
саней. Голосъ Ѳомы звучалъ все тише и дальше... II
казалось, что мы ѣдемъ безконечно долго и никогда
никуда не пріѣдемъ... Да и не хотѣлось пріѣзжать, а
хотѣлось такъ вотъ сидѣть, безъ движенія, безъ воли
и покачиваться...
— Тпру!
Сани обо что­то стукнулись, а я стукнулся го­
ловой о спинку саней и раскрылъ отяжелѣвшія вѣки...
— Вылазь! Прибыли...
— Что?
— Прибыли, говорю...

15

Ночь... Передъ глазами темнымъ расплывчатымъ
коытуроыъ рисуется фасадъ избы съ двумя привѣтливо
мигающими чрезъ окиа огоньками. Свѣтъ падаетъ изъ
оконъ двумя полосами на землю и но пути освѣщаетъ
лошадиный круиъ съ мотающимся хвостомъ, иагру­
женныя хворостомъ дровни, еще лошадь... Далѣе—
часть сложенпыхъ въ полѣнпцы дровъ и штабелей
лѣса... На свѣтломъ фонѣ оконъ вертятся и прыгаютъ
бѣлые снѣжные хлопья, а порой мелькаютъ силуэты
человѣческихъ головъ и рукъ... Лошадокъ тутъ много;
слышно, какъ онѣ ііозваниваютъ бубенчиками и по­
фыркиваютъ... Однако темень и пурга не позволяютъ
видѣть дальше пѣсколькихъ шаі'овъ рѣшительно ничего,
кромѣ какой­то бѣлесоватости туманныхъ пятенъ,—
и приходится догадываться... Вотъ хлопнула дверь,—
кто­то вышелъ изъ избы. Слышно, какъ прошлепали му­
жицкіе лапти по лѣстницѣ и какъ они захрустѣли
по снѣжку.
— Кто такіе будете? —спросилъ голосъ неизвѣстпаго.
— Дальніе! — небрежно бросилъ Ѳома, помогая
мнѣ вылѣзть изъ саней.
— Но какимъ дѣламъ?—спросилъ голосъ.
■— По собственным^ по своимъ...—уже съ до­
садою буркнулъ Ѳома.
— Такъ... — неопределенно произнесъ голосъ и

;г,

лапти снова захрустѣли но снѣгу, а входная дверь
крѣпко хлопнула...
— Ну, пойдемъ къ Павлу Петровичу въ избу....
Шагай за мной! —предложнлъ Ѳома.
Мы направились къ крыльцу.

Н.
Съ болынимъ трудомъ отыскали мы дверь въ тем­
ныхъ сѣняхъ и вошли вмѣстѣ съ облаками ворвав­
шагося въ избу бѣлаго пара,
Изба была биткомъ набита: на лавкахъ вдоль
стѣнъ, у стола въ переднеыъ углу, на поду, на ио­
латлхъ — всюду копошились люди. Головы, бороды,
руки мелькали иередъ глазами, а въ ушахъ стоялъ
гамъ отъ нѣсколькихъ одновременно разговаривающпхъ
грубыхъ голосовъ... Какъ обухомъ, ударило по носу...
— Канпанія! — произнесъ не безъ юмора Ѳома,
предварительно перекрестившись въ передній уголъ.—
Миръ вамъ!—добавилъ онъ, стряхивая со своей боро­
денки снѣзкныя сосульки.
— Подите­ка къ намъ!—отвѣтпло нѣсколько го­
лосовъ разомъ на это привѣтствіе.
17

«Канпанія» нѣсколько притихла, оживленіе сразу
спало...
Насъ встрѣтилъ низенькій худощавый госиодинъ
лѣтъ подъ сорокъ, въ сильно затасканномъ длинноно­
ломъ сюртукѣ и валеныхъ сапогахъ. Слегка при­
храмывая на одну ногу, онъ засуетился около меня
и, какъ­то виновато улыбаясь, заговорилъ съ за­
пинками:
— Милости прошу къ нашему шалашу... Разда­
вайтесь!.. Тѣсновато будетъ, да, слава Богу, мѣста
всѣмъ хватитъ... Пропустите­ка, ребята!...
— Мы къ тебѣ, Палъ Петровичъ!.. Лѣшій насъ
обошелъ, въ ротъ ему каши немазаной!..—сказалъ
Ѳома.—Барина совсѣмъ заморозилъ... Чай, отогрѣешь
насъ съ нимъ?
— Пожалуйте, пожалуйте., ко мнѣ въ кабинетъ­съ...
Здѣсь негдѣ, а тамъ все­таки понриличпѣе... —тороп­
ливо заговорилъ Павелъ Петровичъ и не безъ нѣко­
торой строгости замѣтилъ столпившимся мужикамъ:
— Дайте дорогу­то!
Кабинетъ Павла Петровича отдѣлялся отъ осталь­
ной избы легонькой переборкой и представлялъ собою
обыкновенный «чуланъ» крестьянской хаты, съ тою
разницею, что здѣсь были двери. Однако, сюда уже
кторгнулась нѣкоторая культура: кровать съ тюфякомъ
18

и подушкою, столъ, покрытый скатертью, лампа съ
бѣлымъ стекляннымъ абажуромъ, на стѣнѣ — зеркало,
ружье и олеографія картины Рѣиина «Бурлаки».
— Выдь на Волгу­съ, чей етонъ раздается, —
съ вшюватою улыбкой замѣтплъ Павелъ Петровичъ,
когда я остановилъ свой взоръ на этой картинѣ...
Я промолчалъ и лишь вопросительно взглянулъ на
Павла Петровича...
— Бурлаки­съ бичевой идутъ... Въ прежніе
годы­съ...— счелъ необходимыиъ пояснить растеряв­
шіііся отъ моего вопросительпаго взгляда Павелъ
Петровичъ.
— Ты, Палъ Пет])овичъ, вотъ что: нечего тутъ
картинки­то смотрѣть, водчонкой угости,—промерзли,
милый! —сказалъ стоявшій въ дверяхъ Ѳома.
— Ахъ, извините!... Это можпо... А... а... за­
трудняюсь назвать?
Я сказалъ свое имя...
— Садитесь къ столу... вотъ сюда!
Павелъ Петровичъ взялъ съ подоконника графинъ
и поставилъ его передъ нами.
— II рюмочка вотъ!.. Одна только, ужъ не взы­
щите, въ лѣсу живемъ... .
— Была бы водка­то, а выпить сумѣемъ,—замѣ­

19

тилъ Ѳома,
предвкушая грядущее удоводъствіе ' рас­
правилъ двумя пальцами своп усы.
Выпили по рюмкѣ водки. Ѳома крякнулъ и вытеръ
усы...
— Гдѣ бралъ?...— спросилъ онъ зачѣмъ­то, но, не
дождавшись отвѣта, пошелъ ставить самоваръ.
— У васъ и чтевіе имѣетсл?—замѣтилъ я, увидя
на полкѣ нѣсколько кнпжекъ.
— Есть­есть... Обрывки­съ... Двѣ книги «Отече­
ственпыхъ Заішсочекъ», пашъ поатъ Ыекрасовъ есть,
Левъ Толстой—томикъ...
Признаться, я былъ поражопъ: ііъ этомъ глухомъ
иедвѣжьемъ углу, среди лѣсовъ, въ какой­то несчаст­
ной избепкѣ, нрп такой обстановкѣ и у такого, неви­
димому, очень незамысловатаго человѣчка—нахожу «За­
писочки» и «нашего поэта Некрасова».
Знакъ вопроса застылъ на моемъ лицѣ, п, когда
Павелъ Пстровичъ вышелъ изъ кабинета, а Ѳома вер­
нулся, я спросшгь:
— Кто онъ такой, хозяпнъ­то?...
— Да онъ не хозяипъ, всего только приказчикъ...
— Нѣтъ, гдѣ учился?..
— Онъ—ученый ... Поди, въ училищѣ учился...
Гдѣ— окромя училища?—Человѣкъ хорошій...
Пока Павелъ Пстровичъ объяснялся съ «канпа­
20

НІѲЙ», а Оома хлоиоталъ около самовара, я прилеп, на,
постель, съ удовольствіемъ задымилъ папироской и пре­
дался пріятному ощущенію теплоты, свѣта, уютности...
Стоило закрыть глаза, и казалось, что снова ѣдешь
куда­то, только ѣдешь спокойно, безъ тряски, какъ на
мягкой койвѣ въ вагонѣ поѣзда. За перегородкой по­
немногу возобновилось оживленіе, опять заговорили
разомъ и безъ всякаго стѣснепія... Одинъ осипшій те­
иорокъ рѣзко выдѣлялся въ общемъ гамѣ голосовъ, го­
рячился и норой переходилъ въ какой­то жалобный
визгъ.
— Нѣтъ такого закону... Не нмѣеть никакого
нолнаго права...
— О?
— Вотъ­те и «о»!... Жалобу надо написать. Нет­
то это можно?... Царская милость...
Прислушиваясь къ осипшему тенорку, я иопялъ
только, что волновавшимъ «канпанію» вопросомъ былъ
какой­то хворость.
— Лѣсъ подъ бокомъ, а поѣзжай за дкѣнадцать ■
верстъ... Рази это правильно?—горячился тенорокъ, и
въ моемъ воображеніи невольно рисовался захудалый
илюгавенькій мужиченко съ козлиной бородкой, юркій,
горячій, съ сверкающими глазками и размахивающими
руками.
2\

Паведъ Петровиче пояснплъ мнѣ, въ чемь заклю­
чалось дѣло.
Высочайше дарованную крестьянамъ но случаю го­
лодовки милость, заключавшуюся въ разрѣшепіп без­
возмездно собирать для топлива хвороетъ въ казен­
ныхъ лѣсныхъ дачахъ, мѣстное начальство 'J свело,
какъ говорится, па нѣтъ... Дѣло въ томъ, что «Вы­
сочайшая милость» вела за собою новыя хлопоты для
лѣсной охраны... Пусти мужика въ лѣсъ, да не при­
смотри за нимъ, онъ и лыкъ надеретъ, и дровецъ на­
рубить, а то и цѣдое дерево свалить; между тѣмъ да­
рованное разрѣшеніе должно было только помочь дѣлу
очистки лѣспыхъ дачъ отъ валежника, падали и му­
сора... Чѣмъ принимать на себя лишнюю обузу и хло­
поты по надзору за мужикомъ, лучше сдѣлать такъ,
чтобы онъ, мужпкъ, самъ отказался отъ дароваиныхъ
милостей. Такъ и сдѣлали: тѣмъ крестьянамъ, у кото­
рыхъ имѣется казенный лѣсъ подъ бокомъ, отвели для
сбора хвороста и валежника участокъ верстъ за 15— 20,
а крестьянамъ, живущимъ въ окрестностяхъ этого по­
слѣдняго_ участка, «дозволили» брать хвороетъ въ нер­
вомъ участкѣ... Такимъ образомъ «милость» обрати­
лась въ фикцію по существу, хотя на бумагѣ остава­

г) Происходитъ въ Симбирской губ., Алатырскомъ
уѣздѣ.
оо

лась неприкосновенною... Никто изъ мужиковъ ѣхать
на своей голодной заморенной клячѣ за возомъ даро­
вого хвороста не пожелалъ, ибо слишкомъ дорого обо­
шелся бы ему этотъ подарокъ; мужикъ предпочиталъ
строить избу остатками плетней и тѣмъ валежникомъ,
который продавался въ ближайшихъчастныхъ лѣсныхъ
дачахъ весьма недорого... во всякомъ случаѣ, дешевле
«дарового­казеннаго»... Чтобы съѣздить мужику зада­
ровымі) топливомъ, надо было употребить почти двое
сутокъ, въ теченіе которыхъ приходилось кормить себя
и свою скотинку... Между тѣмъ оборотливые совла­
дѣльцы открыли дешевую распродажу негоднаго лѣсного
матеріала (сушь, обгорѣлый лѣсъ, щепа), возъ кото­
раго стоилъ всего какой­нибудь гривенникъ­пяти­
алтынный...
— Вотъ тебѣ и самоварчику—отогрѣвай душу­то! —
сказалъ Ѳома, торжественно опуская на столъ неболь­
шой пыхтѣвшій самоварчикъ...
Принялись «отогрѣвать душу», при чемъ Павелъ
Петровичъ предпочиталъ отогрѣвать свою душу носред­
ствомъ графинчика. То и дѣло «канпанія» требовала
Павла Петровича къ себѣ, и онъ возвращался къ намъ
взволнованный.
— Тошно­съ, тошно­съ... —говорилъ онъ, дрожа­
щей рукою наполняя рюмку.
23

— А позвольте спросить, гдѣ служите?—спросилъ
Павелъ Петроппчъ.
— Гм... Нигдѣ не служу...
— Чѣмъ же изволите заниматься?
— Чѣмъ придется...
Павелъ Петровичъ какъ­то сконфуженно улыб­
нулся.
— Вотъ такъ же, какъ я... Ностояннаго занятія
въ жизни не имѣлъ, а всю жизнь чѣмъ­нибудь зани­
мался. Кѣмъ только я не былъ­съ?! II въ «мальчи­
кахъ», и по коммерческой части, и по водочному дѣлу,
въ трактирѣ сидѣлъ, и управляющимъ въ номерахъ
былъ, и библіотекаремъ въ клубѣ нашемъ былъ (въ
уѣздномъ городѣ­съ)... А теперь вотъ, какъ изволите
вндѣть, лѣсъ продаю голодающимъ... Тошно, тяжело,
а вотъ приходится: подневольный человѣкъ­съ!..
Я вглядывался въ лицо Павла Петровича, въ ху­
дое, блѣдное лицо, съ рѣзко очерченными морщинами
на лбу и въ угдахъ рта, съ рѣденькой, подернутой сѣ­
диною, бородкой и съ дѣтски—ясными добрыми, со­
всѣмъ юными глазами,— и чѣмъ больше вглядывался,
тѣмъ больше оно мнѣ нравилось...
— Своихъ средствъ никогда не имѣлъ, учиться
было не на что, образованія—никакого... Ну, и живи
вотъ. какъ прикажуть... Всю­то жизнь свою нрожилъ
24

иг для себя, да п пс для хорошаго дѣла. атакъ... зря
нрожилъ... Все словно пзъ милости выходило... Само­
стоятельности въ жизни никогда не имѣлъ и настоя­
щие человѣкомъ никогда не былъ...
— Какъ это «настоящимъчеловѣкомъ>?..
— А такъ, чтобы дѣдо­то съ душой въ ладу было,
чтобы все дѣлать но совѣсти и по разуму...
— Почему же?
— Подневольный человѣкъ­съ!.. Богатый срод­
стве нникъ воспиталъ, т. е. выкормилъ, а за это вотъ
и помыкаетъ мной... Сунетъ туда—не гожусь, супетъ
сюда—то же... Не могъ всю жизнь къ чему­нибудь
одному приспособиться; негоденъ ни къ какому дѣлу
оказываюсь!.. Вотъ и теперь, послали деньгу заши­
бать, а мнѣ, вѣрите ли, тошно, изъ души претъ­съ!..
Это съ голоднаго­то, ободранпаго, чуть­живого чело­
вѣка, брата своего во Христѣ, послѣдній пятиалтынный
за возишко негодной рухляди тянуть?! Кровь въ немъ,
въ этомъ пятпалтынпомъ­то, вижу­съ. Серебренники
это тѣ самые, за которые Іуда своего Учителя продалъ!..
— Паль Петровичъ! Подь­ка сюда на часъ!—тайн­
ственымъ шопотомъ произнесла заглянувшая въ каби­
нетъ физіономія «брата во Христѣ».
Павелъ Петровичъ какъ­то сорвался съ мѣста и
вышелъ изъ «кабинета».

25

— Добрый яеловѣкъ!— ароивнесъ Ѳш&] сосредото­
чившей все свое вниманіе на блюдцѣ съ чаемъ.
— А ты его хорошо звасшь?
— Я­то?— сііросилъ Ѳома, не измѣпяя своего на­
нряженнаго вниманія къ блюдечку, и, оторвавшись
вдругъ отъ него, тихо добавилъ:
— Многіе его считаютъ за поврежденнаго, иридур­
коватъ, молъ, а оно выходить наоборотъ! мудрости въ
немъ сколь хочешь!... II отъ доброты сердца да отъ
большого ума на свѣтѣ, братецъ, бываетъ сиротка
сума,—такъ старики сказываютъ... Вотъ оно что! А
ему, но настоящему­то, надо бы не хуже сродствепни­
ковъ жить...
Проговоривъ это, Ѳо.ма опять обмакнулъ усы въ
блюдечко съ чаемъ и уставился взоромъ на кончикъ
своего обмороженнаго и обшелуши вшагося носа...
— А ему развѣ плохо зкивется?
— Какое житье?... Вѣкъ свой прожилъ, а своего
угла нѣтъ... У собакъ, братецъ, и у той свое мѣстечко
есть... Все изъ­за чужой спины гляди, такъ и поми­
рай, съ чѣмъ родился... Зашибать сталъ сильно: во­
сейка я пріѣхалъ за дровишками, а онъ пластомъ ле­
житъ... Плачетъ... скулитъ, милый, ровно баба... Инда
за сердце беретъ!...
— О чемъ же?
26

— Экій ты, братецъ мой!... А затѣмъ, что на не­
доброе дѣло поставили... Никита­то Захарычъ, срод­
ственникъ­то его, норовить нынѣпінимъ годкомъ по­
пользоваться, ну?... А Палъ Петровичъ должепъ его
интересъ соблюдать. Вотъ ему и обидно: хошь, не хошь—
а грѣхъ на душу примай...
Въ кабинетъ вошелъ большой, серьезный песъ,
кудрявый черный пудель, иосмотрѣлъ на насъ, сладко
зѣвпулъ и, понуривъ і'олову, какъ скучающій, не
зпающій куда дѣть себя человѣкъ, лѣнпво побрелъ
куда­то, видимо, совершенно безцѣльно.
— Другъ! Дружокъ! —позвалъ Ѳома собаку.
Пудель [полуобернулся, вскинулъ взоры на Ѳому,
но сейчасъ же отвернулся и, пе обративъ вннмапія,
вышелъ вонъ.
— Умнѣюіцая собака! — рскомендовалъ мнѣ Ѳома
пуделя.
— А что?
— Очень просто: человѣка сиасъ!...
— Какъ такъ?
— Очень просто!... Замсрзъ было восейка человѣкъ­
мужичекъ... Въ овражекъ попалъ да увязъ. Отт> до­
роги­то всего сажень двадцать... А Палъ Петровичъ
изъ городу ѣхалъ. Кобель, обыкновенно, позади бѣ­
27

жалъ. . Ночью... Только что вдругъ Дружокъ лаять
зачалъ. Побѣжитъ, нолаетъ, и назадъ! Что за оказііі?
А тоже пурга была... Вѣтеръ .. Свѣту Божья го не
видно... Иалъ Петровичъ сперва думалъ,—волкъ. Нѣтъ:
не такъ брехатъ, ироклятущіп... Волка учуетъ, —инда
стонетъ, визжптъ, а это—разовъ пять брехнетъ, да
нобѣжптъ, — воротится н опять на Павла Петровича
брехать зачпетъ... Взялъ онъ ружье на всякій случай,
пошелъ... Подошелъ къ овражку,—что за штука? Чер­
нѣется что­то... Никакъ лошадь? Лошадь и есть...
Увязла... Догадался Па.іъ Петровичъ, скричалъ Ыикитку,
парня своего,—вытащили человѣка. Совсѣмъ застывать
кровь въ иемъ стала. Отогрѣли. Онъ, знаешь, сперва­
то все лошадь хотѣлъ вытащить, бился­бился, усталъ...
Впдно, и самъ­отъ ужъ вылѣзть не можетъ...
Пудель опять заглянулъ въ кабинета. Я невольно
проникся къ этому псу уваженіемъ и какъ­то заиски­
вающе обратился со своими ласками къ « герою ». При­
шелъ Павелъ Петровичъ. Его лицо и двнженія отра­
жали только что пережитое «сильное ощущеніе»: глаза
какъ­то безпокойно перескакивали съ предмета на пред­
мета, кисти рукъ потрясывались, а сами руки тыка­
лись какъ­то машинально, невпопадъ...
— Что, бишь, я хотѣлъ?—нроизнесъ онъ, поти­
рая лобъ, іютомъ вспомнилъ, иолѣзъ въ карманъ, вы­
28

таіцилъ оттуда какой­то тсмпо­бурый комокъ и, сер­
дито стукиувъ имъ о доску стола, сказалъ:
— Намъ на закуску! Извольте откушать!
Я съ дюбопытствомъ взялъ въ руки этотъ твердый­
какъ камень, комъ.
— Хлѣбецъ это­съ... Братья иашп во Хриетѣ ку,
шаютъ, ■­­съ горькой ироніей замѣтилъ Павелъ Петро­
вича—Невидали? Полюбопытствуйте! Собаки нежрутъ...
Ей­Богу!..
Съ этими словами оііъ вырвалъ пзъ мопхъ рукъ
«хлѣбецъ» и свистнулъ: — Друлсокъ!
Лохматый дудель охотно подошелъ кь хозяину и,
любезно поматывая хвостомъ, ожидалъ дальнѣіішнхъ
распоряженШ.
— Пиль! скомапдовалъ Навелъ Петровичъ и брб­
силъ хлѣбецъ на полъ.
Другъ понюхалъ кусокъ хлѣба, которымъ питаются
паши братья во Христѣ, разочарованно отвернулся, по­
тянулся и зѣвнулъ...
— Извольте видѣть: не жретъ!..
— Да...
— Ну, пиль!.. Жри!..
Пудель окончательно обидѣлся и тихо отошедъ въ
уголъ.
— Пе жретъ?..
29

— Да­
— Зайцокь все, поди, лопаетъ,—встаішлъ Ѳома и
издохнулъ.
До сихъ иоръ мнѣ приходилось только слышать и
читать о сголодномъ хлѣбѣ»; теперь я видѣлъ его соб­
ственными глазами...
Да, я не повѣрнлъ бы, что зто —хлѣбъ, и что имъ
питаются люди, такіе же люди, какъ и мы съ вами,
если бы можно было не вѣрить!.. Но не вѣрить было
нельзя, ибо этотъ хлѣбъ употребляла въ пищу вся
голодавшая за перегородкой «канпанія»...
— Вы позвольте мнѣ зтотъ кусочекъ... Я пошлю
его, Павелъ Петровичъ, одному ученому человѣку, про­
фессору, для нзслѣдованія...
Павелъ Петровичъ скептически улыбнулся.
— Консчпо­съ, любопытно... Пусть иолюбопыт­
ствуютъ... Молено и еще". достать... Чего другого, а этой
дряни —сколько вамъ угодно...
Павелъ Петровичъ засмѣялся и опять потянулся
къ графинчику, а Ѳома тихонько всталъ съ мѣста и
вышелъ къ «канианіи». Я слышалъ, какъ онъ сдер­
жаннымъ, но радостньшъ шопотомъ оповѣстилъ братьевъ
во Христѣ:
— Хлѣбъ вашъ, робята, покупать баринъ!.. У кого
30

что пи на есть накостный— тащите, больше упдотитъ...
Барпнъ добрый... Ему любопытно... Самый пакостный!..
«Робята» быстро сообразили, нъ чемъ дѣло. Они
дружно зашевелились, зашептали и стали покашливать.
А Оома, желая замаскировать свое «подстрекатель­
ство», вышелъ изъ избы и долго не возвращался.
Между тѣмъ «робята» ужо приступили: въ дверь
просунулась рыжая рябая физіономія и съ подобостраст­
ною, глуповатою улыбкою произнесла:
— Все это еще ничаво, барппъ... А ты вонъ по­
гляди энтотъ! На­ко!..
Рыжая физіономія просунула въ дверь мозолистую
грязную руку п подала большой комокъ «голоднаго
хлѣба».
Дѣйствительно, этотъ образецъ былъ еще интерес­
нѣе.
— Я у тебя маленько отломлю, а тебѣ вотъ гри­
венничекъ...
— Нашто «маленько»? Ты весь бери! —Задешево
отдамъ... Давай пятнадцать за весь!..
— Куда мнѣ!.. Мнѣ кусочекъ только...
Мужиченко подошелъ ближе. Съ его физіономіи не
сходила улыбка, которая казалась совершенно неумѣст­
пой на этомъ худомъ, изможденномъ лицѣ землистаго
цвѣта, изрытомъ оспою.
31

— Что, баринъ, хлѣбецъ покупать? — произнес
появившійся Ѳома и, вздохнувъ, добавилъ:
— Лошадокъ провѣдать ходплъ... Пуржитъ..'.
Получивъ, сверхъ ожиданія, двугривенный за ку
сочекъ своего хлѣба, рыжій мужиченко выпустилъ ка
кое­то междомстіе и чмокнулъ губами.
— Благодаришь! —сказалъ онъ и, почесывая въ за­
тылкѣ, нехотя вышелъ.
А въ дверь заглянула уже новая физіономія.
— Ііѣтъ, ты, братецъ, вотъ энтотъ посмотри; па­
костпѣй энтого нѣтъ ужъ!.. Не найдешь ужъ! Самый
тебѣ подходящій, ежели для любопытства...
Я вскинудъ глаза па вошедшаго и замѣтплъ, чт
за единой его трется еще одпнъ продавецъ «голод­
наго хлѣба», который, вѣроятно, представить мн'
еще болѣе «пакостный п подходящій для меня» обр
зецъ.
— Вотъ что, мужички: вотъ вамъеще полтинникъ
п пусть всякій дастъ мпѣ по кусочку, а деньги раз­
дѣлпте, какъ знаете...
— Это обидно будетъ, ваше степенство!—выкрик­
иулъ тотъ самый осиншій тенорокъ, который давеч;
горячился изъ­за хвороста.
— Вотъ тебѣ и разъ! —отвѣтнлъ я, пораженный
оборотомъ дѣла.
32

■— Да какъже... Насъ теперича всѣхъ еще девять
человѣкъ... Ты одному двугривенный далъ, а намъ
всѣмъ­то полтину... Не подойдетъ...
— А ты—будетъ!.. Не болтай зря!.. —послышались
голоса, вразумлявшіе горячаго мужиченку.
— Не подходитъ... Надо по­божески! —не унимался
мужиченко.
Началось галдѣніе. Ѳома вступился въ дѣло.
— Что вы?.. Даетъ полтину—и бери!.. Нешто на
базарѣ?!
Положеніе мое было поистинѣ комичное... Я попро­
силъ Ѳому отдать «канпаніи» рублевку и дать мнѣ,
считая по двугривенному за образецъ, еще пять ку­
сковъ голоднаго хлѣба. Тогда весь вопросъ уже пере­
■ шелъ на разрѣшеніе исключительно «канпаніи», а я
­'■' остался въ сторонѣ. Долго продолжалось въ избѣ гал­
дѣніе. шумъ и ругань, наконец^ вопросъ разрѣшили:
я получилъ еще девять образцовъ, а цѣлковый былъ
раздѣленъ поровну, при чемъ, чтобы никому не было
обидно, продавцы возвратили мнѣ копейку серебромъ.
— Тебѣ... сдачи!—сказалъ Ѳома.
Такимъ образомъ, у меня составилась цѣлая кол­
лекція «голодиаго хлѣба». Однако, большого разнооб­
разія въ этой коллекціи не было, и хотя каждый убѣ­
днтельно говорилъ, что «энтотъ еще пакостнѣй», но,
33

въ сущности, всѣ образцы были одинаково пакостны
и рѣшить, который изъ нихъ былъ ііакостнѣо, можно
было только путеиъ хпиическаго анализа.
Ѳома бралъ въ руки то одинъ, то другой кусок*
хлѣба, разсматривалъ, июхалъ и глубокомысленно ре­
зюмировалъ:
— Камень!
— Кизякъ, больше ничаво!.. Ахъ, братецъ мой,
грѣхъ какой...
— Ты мало взялъ,—закончилъ Ѳома, обратившись
ко мнѣ.
— Зачѣмъ мнѣ? Куда?
— Куда!.. Для знакомыхъ, для пріятелевъ куннлъ
бы... Въ подарокъ... Раздѣлилн бы промежду господа­
ми, которымъ любопытно... За двугривенный въ горо­
ду не купишь его...
А Павелъ Петровичъ незамѣтно наливалъ изъ гра­
финчика рюмку за рюмкой, опрокидывалъ ихъ въротъ
и тихонько, осторожно отставлялъ въ сторонку.
— Ыесправедливо­съ... Грѣшніі­съ... —говорилъонъ
п начиналъ очень плохо декламировать: «Назови мнѣ
такую обитель»...
Ѳѳма, при всемъ желаніи, не могъ больше пить
чай (не лѣзло больше) и, вспотѣвшій и красный, си­
дѣлъ за столомъ съ тупымъ посоловѣдымъ взоромъ,
34

уетрсмленнымъ на поверхность саловара... Долго онъ
сидѣлъ такъ, безъ движенія, въ глубокомъ молчаніи;
наконецъ, неожиданно разсмѣялся а сказалъ:
— Рожа­то какая показывать въ самоварѣ!.. а?
Оказія, братецъ мой!..

III.
Было далеко за полночь.
Въ передней избѣ уже висѣлъ дружный храпъ
«братьевъ во Христѣ», а мы съ Павломъ Петровпчемъ
все еще не окончили разговоровъ. Мой собесѣдникъ
сильно захмелѣлъ, и это сдѣлало его чрезвычайно об­
щительнымъ и словоохотлпвымъ. Наболѣвшая въ дол­
гомъ нравственномъ одиночествѣ душа его, видимо,
чувствовала страстную потребность передъ кѣмъ­ни­
будь «излиться»,—и Павелъ Петровичъ не смолкалъ,
утоляя эту духовную жаяеду... Легко было замѣтить,
что вся «горечь души» сосредоточивалась у него на
одномъ пунктѣ, вертѣлась вокругъ одной главной точ­
ки: «нельзя человѣку жить по совѣсти»...
— Батюшка вы мой!—говорилъ Павелъ Петровичъ,
нонурииъ голову: —да развѣ я сталъ бы такимъ дѣ­
35

ломъ заниматься, какимъ теперь приходится?.. Эхъ,
если бы вотъ сейчасъ вы могли въ душу мою загля­
нуть!.. Ушелъ бы...бросилъ бы... да куда? Куда уйти...
Некуда бѣдному человѣку уйти: куда ни ткнись, все
попадаешь въ услуженіе, все придется отъ зла жить
и отъ неправды кормиться... Еще съ образованіемъ
кое­какъ можно бы... II то спрошу васъ: много­ли
образованныхъ людей настоящей­то иравдѣ служатъ?..
Мало, батюшка мой!.. Больше и они—въ услуженіи...
Рабы­съ!..
Павелъ Петровпчъ выкрикпулъ послѣднее слово и
сильно стукнудъ кулакомъ по доскѣ стола.
Проснулся лохматый песъ, посмотрѣлъ соннымъ
взоромъ на Павла Петровича и, успокоившись, снова
сиряталъ морду... Кто­то изъ «братьевъ во Христѣ»
глубоко вздохнулъ и зашепталъ въ просоньи слова
молитвы. Маленькіе стѣнные часы застукали маятни­
комъ какъ­то рѣзче, тревожнѣе въ наступившей ти­
шинѣ... Прошло нѣсколько минутъ въ обоюдномъ мол­
чаніи.
— Глухо, батюшка мой, но нашимъ мѣстамъ,—
началъ Павелъ Петровичъ нѣсколько упавшимъ голо­
сомъ:—никакихъ заработковъ нѣтъ, народъ очень тем­
ный, мордвы много... А тутъ неурожаи да неурожаи,—
полное разореніе... Надѣялись на желѣзную дорогу,
36

вотъ, молъ, строить будутъ, — всѣмъ работа достанется,
всѣ сыты будутъ... Сколько разговоровъ было, сколько
въ газетахъ писали,—обнадеживали... А оно вышло
вонъ какъ: работай, почитай, даромъ... И тутъ голод­
нымъ годомъ пользовались... Стало быть, ужъ нельзя
было работать, если напіъ мордвинъ, глупый, терпѣ­
ливый, запуганный­съ, съ работы бѣгалъ­съ?.. На
хлѣбъ не хватало... двугривенный за цѣлыя сут­
ки платили, — вотъ какъ бывало! А хлѣбецъ­то,
сами знаете, сколько стоило въ глухихъ мѣстахъ!..
Два гвугривенныхъ человѣку съ лошадью платили!..
А кормъ­то для скотины чего стоитъ?.. Голодную до­
рогу строили поистинѣ­съ... Цѣлыми артелями народъ
бѣжалъ!.. Вотъ они, заработки­то... Да­съ, «мплый,
папаша­съ, зачѣмъ въ обаяніи нашего Ваню держать­
съ». Потомъ и кровью эта дорожка полита... Зато го­
спода инженеры пировали, по двѣнадцатп да по двад­
цати тысячъ преміи получили! А откуда, позвольте
спросить, эта премія­съ?.. Изъ барышей? А откуда­съ
эти барыши да экономіи?.. а? Вотъ то­то и есть... А
вѣдь народъ образованный дѣлами завѣдывалъ... Тутъ
и инженеры, и техники, и доктора... Сколько народу
на постройкѣ изуродовало: кого насмерть; кому руку,
кому ногу... И все выходило, что по собственной не­
осторожности!.. Ни одного случая не было но ихъ не­

37

осторожности!.. Изуродуютъ человѣка. — сейчасъ въ
спою больницу, къ своему фельдшеру или доктору...
Актъ тамъ или протоколъ какой­то составить... Все
свои люди, другъ дружку уважаютъ, въ кар­
тишки вмѣстѣ хлыщатея, партнеры... II все ііыходитъ,
что самъ виновата: не суйся! Скажи спасибо, что па
свой счетъ руку тебѣ отпплятъ или иохоропятъ, а
ужъ если красненькую на номинъ души родителям!,
дадутъ—чистое благодѣяніе!.. А почему?.. Некому за­
ступиться: всѣ въ услужепіи...
Павелъ Нетровичъ замолкъ. За окномъ попрежнему
бушевала непогода. Вѣтеръ билъ въ стекла снѣгомъ и
жалобно плакалъ о чемъ­то. Ставень методично посту­
вивадъ, словно нутникъ, нросившійся въ избу заноче­
вать и укрыться отъ бурана...
Кто­то завозился въ сѣняхъ, ириетукнулъ сиѣж­
ными лаптями и отворилъ дверь.
— Кого­то еще Богъ нослалъ,—сказалъ Павелъ
Нетровичъ.
Вошедшій покряхтѣлъ и началъ что­то шептать...
Павелъ Петровпчъ вышелъ изъ «кабинета».
За перегородкой начался малопонятный для меня
разговоръ но­русскн и по­мордовски вперемежку. По
слезливому тону и вздохамъ мордвина пока можно
38

было заключить только о томъ, что его постигло ка­
кое­то страшное несчастіе...
— Пуланка помрилъ, тенька фесь иошелъ...
— Км... да... хм...
— Ай, бачька, иольно тфой просимъ: тафай минѣ
тенька... Ай, бачька, пожалуйста, тафай!..
Когда я вышел:, въ переднюю избу, моимъ гла­
замъ предстала слѣдующая картина:
Маленькій тщедуншый человѣкъ валялся во прахѣ.
у ногъ Павла Петровича, и стукался головой о полъ...
Иавелъ Петровичъ, наклонившись, старался поднять
атого жалкаго человѣка на ноги, а стоявшій позади
«Дружокъ» старательно обнюхпвалъ его съ разпыхъ
сторовъ.
— Ну, вставай!..—убѣждалъ Павелъ Петровичъ.
— Ай, бачька, не иуду фстафать... Полсалуста,
тенька тафай...
— Отдамъ, говорю! —закричалъ Паг.елъ Петровичъ,
совершенно выведенный изъ терпѣіші.
Окрикъ Павла Петровича разбудилъ кое­кого изъ
спавшихъ на иолу въ повалку «братьевъ во Хрпстѣ»,
Двое­трое тревожно приподняли головы, но сейчасъ же
опять опустили ихъ па руки; одинъ даже привскочилъ
и, усѣвшись на мѣстѣ, началъ обѣнми руками чесать
свою голову...

39

— Али померъ кто?—спросилъ онъ иослѣ продол­
жительна™ чесавія.
— Лошадь пала, слышишь?—пояснилъ лелсавшій
на брюхѣ сосѣдъ.
— Перцу бы всыпать ей!... Живо встала бы...
— Ты дуракъ или умный?.. Лошадь съ голоду око­
лѣваетъ, а ты— «пер­цу»!..
— Софсѣмъ иомридъ, бачька... Карачупъ нри­
шедъ...
— Видишь: издохла, а ты— перцу!.. Жрать нече­
го, такъѵ сколь пи сыпь тебѣ перцу, плясать не
будешь... Перцу!., выдуыалъ!..
Павелъ Петровича всунулъ въ руку мордвина пя­
тиалтынный, и несчастный человѣкъ часто­часто засту­
пался лбомъ о доски пола и началъ ловить руками
валеный сапогъ Павла Петровича съ явнымъ намѣре­
ніемъ поцѣловать этотъ грязный сапогъ.
Что­то невыразимо ­ тяжелое, удручающе ­оскорби­
тельное скользнуло мнѣ въ душу при видѣ этой сцены
и какъ­то стыдно стало передъ этимъ жалкимъ морд­
виномъ...
Онъ пріѣзжалъ на хуторъ за хворостомъ, купилъ
возъ его за пятиалтынный и поѣхалъ, разсчитывая
вернуться къ ночи домой. По до дому онъ не доѣхалъ,
такъ какъ заморенная лошаденка упала на дорогѣ и
40

рѣшительно отказалась вставать... Мордвинъ возился
около нея до вечера— и билъ, и гладилъ, и ругалъ, и
усонѣщевалъ; но кляча только тяжело отдувалась и
грустно смотрѣла на своего «Василь Ифаныча».
Когда «Василь Ифанычъ» нонялъ, что кляча око­
лѣваетъ, онъ сталъ просить Кереметь прогнать смерть
отъ лошади, но, когда увидѣлъ, что кляча издохла,
сталъ съ плачемъ бѣгать вокругъ нея и причитать...
До сумерекъ онъ плакалъ, а потомъ вспомнилъ, что
теперь и пятиалтыннаго нѣтъ... Вспомнилъ и воро­
тился къ Павлу Петровичу, умоляя его отдать «тенька»...
Такова эта драма, маленькая, обыденная драма нп­
чтозкнаго человѣка...
Дома—голодная семья... У «Василь Ифаныча» полна
изба мордвинятъ; печь не топлена, въ избѣ холодно...
Всѣ ждутъ «Василь Ифаныча»: онъ привезетъ дровъ,
затопятъ печь п сварятъ горячую похлебку изъ от­
рубей...
Но теперь все рушилось: пала послѣдняя живо­
тинка, и напрасно пропалъ послѣдпій пятиалтынный...
Нѣтъ «Буланки», нѣтъ дровппіекъ и нѣтъ «тенька»...
Герои этой незамысловатой драмы стоитъ посреди
избы, смиренный и пришибленный несчастіемъ... Тупо
смотритъ онъ своими слезящимися глазами въ землю,
Оезпіязно шенчетъ что­то губами и, падая на колѣни,
41

молить о возвращены ему пятиалтыпнаго... Теперь не­
счастному мордвину кажется, что все спасеніе его—въ
этомъ пятиалтыпномъ, и онъ ползаетъ по полу и ло­
вить валеный сапогъ своего «брата во Христѣ» для
лобызанія...
Плохо спалось мнѣ въ эту ночь, долго я возился
съ боку на бокъ на скрипучей постели... Метель вы­
водила заунывный нотки какой­то тоскливой пѣсни;
ставень какъ­то судорожно постукивалъ въ стѣну, а
«братья во Христѣ» что­то шептали въ просоньи и
дышали тяжело, со стономъ...
И въ этой похоронной мелодіи завывавшаго вѣтра,
и въ этихъ, словно отъ души отрывавшихся, вздохахъ
и стонахъ голодающихъ братьевъ моя совѣсть слы­
шала какой­то упрекъ, какую­то жалобу... Тутъ близко,
рядомъ со мной, таилась какая­то безграничная не­
правда, несправедливость; какое­то громадное зло скры­
валось здѣсь, подъ покровомъ ночи, въ глухомъ лѣсу,
и мою душу не покидало странное смутное сознаніе,
скорѣй даже—ощущееіе, что я повиненъ въ какомъ­то
страшномъ, безчеловѣчномъ престуилеНіи...
Лишь только я немного забывался и смыкаль вѣки,
лишь только мой слухъ отвлекался отъ тоскливой ме­
лодіи вѣтра,—какъ проклятый ставень своимъ тревож­
нымъ «тукъ­тукъ­тукъ!» опять возвращалъ мнѣ преж­
42

нее душевное пастроеніе и опять насильственно на­
правлялъ слухъ къ похорониымъ напѣвамъ метели и къ
стонамъ сиавшихъ братьевъ... Въ утомленномъ мозгу
вставали уродливый физіономіи, рисовались только что
видѣнныя сцены и создавались нопыя... То маленькііі
человѣкъ съ слезящимися глазами подползалъ къ моей
кровати, просилъ «тепька» и стукался головой о полъ,
то въ дверь протягивались руки и совали мнѣ ломти
«голоднаго хлѣба», то вдругъ страдальческій обликъ
ивуродованнаго, окровавлегшаго рабочаго наклонялся
надъ моимъ изголовьемъ и глухо спрашивалъ:
— Какъ же насчетъ способія, преміи?
— По собственной неосторожности! —произносить
я уже въ полусознаніи и сердито переворачивался на
другой бокъ. лицомъ къ стѣнѣ...
Наконецъ, измученный, я заснулъ крѣнко­крѣпко...
— Эй. баринъ!.. Будетъ спать­то!..
Я раскрылъ глаза. Передъ кроватью стоялъ Ѳома.
— Вставай, пора ѣхать...
— Еще бы часикъ уснуть... Успѣемъ...
■— Не охота?.. А ты вскпнься, сразу вскинься!.,
самоварчпкъ давно нопыхиваетъ, тебя дожидается...
Самоварчикъ дѣйствительпо «попыхивалъ». Павелъ
Нетровпчъ съ нерекинутымъ черезъ плечо полотенцемъ
стоялъ у стола и мылъ чанную посуду.
43

— Проснулись?.. —спросилъ онъ, не отрываясь оть
дѣла.
—■ Не совсѣмъ еще,—отвѣтилъ я, сладко потяги­
ваясь.
— Я думаю, душно было вамъ почивать?.. Не­
вѣясды­съ...
— Нѣтъ, ничего...
—­ А другіе не выносятъ...
Наскоро освѣяшвъ лицо водою, я подсѣлъ къ са­
мовару. Ѳома послѣдовалъ моему примѣру...
«Братьевъ во Христѣ» уже не было; всѣ они давно
разъѣхались, в только грязные слѣды по полу, окурки
«цыгарокъ» и солома изъ лаптей — напоминали мнѣ
исчезнувшую «канпанію»...
Павелъ Петровичъ былъ неузнаваемъ. Лицо серь­
езное, даже нѣсколько суровое: молчаливъ, ограничи­
вается односложными фразами и словами; ковыляетъ
какъ­то по­старчески на своей хромой ногѣ и покаш­
ливаетъ въ кулакъ... Даже старается не смотрѣть на
меня, словно стыдится за свои недавнія изліянія... Пре­
дупредительно вѢжлиііъ, но холоденъ... Даже Ѳома за­
мѣтилъ эту перемѣну въ Павлѣ Петровичѣ...
— Ты выпилъ бы рюмочку съ похмѣлья­то!.. Поди,
тоска въ брюхѣ­то?.. —сочувственно посовѣтовалъ онъ
Павлу Петровичу,
■14

Павелъ Петровичъ промолчалъ...
— И я съ тобой проглотилъ бы стакан ч и въ...­
иродолжалъ свои совѣты Ѳома.
— Вся... —буркнулъ Павелъ Петровичъ, не огля­
дываясь.
Напились чаю.
— Гусемъ запрягу... Поди, нанесло за ночь снѣгу­
то, не продерешь,—разеуждалъ Ѳома, опоясывая каф­
танъ поясной.—Надо будетъ только хворостинку под­
линнѣй прихватить... Не забыть бы!.. Кнутомъ ничаво
не сдѣлаешь, если гусемъ... Лѣсомъ теперь не про­
ѣдеіпь— сугробы...

Спустя четверть часа мы съ Ѳомой были уже да­
леко отъ хутора.
Буранъ стихъ... Природа была величаво­спокойна
и торжественна... Легкій морозецъ подбадривалъ отдох­
ну вшихъ за ночь лошадокъ, и онѣ весело и бойко
бѣжали впередъ... Снѣжокъ похрустывалъ подъ по­
лозьями и отливалъ алмазными кристалами на гладкой
поверхности сугробовъ... Ѳома выпускалъ свои «трели»
и время отъ времени похдестывалъ хворостинкой под­
прыгивающую и брыкающуюся при каждомъ ударѣ
«гусевую»...
Навстрѣчу попадались убогія кдяченки и дров­
45

ііншкп. тянупшіяся на хуторъ къ Павлу Петровичу за
хворостомъ.
Вотъ и лѣсъ остался позади, опушенный сверху
до­низу ссребрпстымъ ннеемъ.
Впереди безбрежная поляна... Кругомъ снѣгъ и
снѣгъ...
— Смотри: никакъ мордвинъ это?.. — замѣтилъ
Оома, показывая хворостиной на чѳрнѣвшій впереди
предметъ...
— Все около своей кобыленки похаживаетъ...
Черная точка — все ближе и ближе... Вотъ уже.
ясно Обрисовывается контуръ человѣческой фигурки..
— Онъ и есть!..—говорить Оома...
Еше пять­шесть минуть —­и мы поровнялпсь съ
человѣкомъ... Это былъ дѣйствительно мордвинъ... Опъ
стоялъ около воза хвороста, почти совершенно засы­
ианнаго снѣгомъ, и своей павшей лошаденки... За­
слыша колокольчики, мордвинъ выпрямился, разста­
вилъ широко ноги, снялъ шапку и ждалъ, когда мы
ироѣдемъ...
Ѳома круто свернулъ съ дороги, и мордвинъ съ
пашней лошаденкой остались позади...
— Что онъ тутъ дѣлаетъ?
— А кто его знать!.. Поди, шкуру хочетъ обо­
драть...
46

Больше мы съ Ѳомой не разговаривали...
Я плотно вдвинулся всѣмъ корпусомъ тѣла въ
уголъ саней и закрылъ глаза.
Колокольчики нѣли такъ монотонно и грустно, а
снѣжокъ такъ хорошо носкрипывалъ подъ полозьями
саней, что пріятная дрема начинала одолѣвать мною...
— Эіі­эхъ! Милыя! —задушевно выкрикивалъ Ѳома.
«Динь­динь, донъ­динь, ди­ди­динь»,—пѣли коло­
кольчики...
А я покачивался изъ стороны въ сторону, вие­
редъ, пазадъ, и о чемъ­то думалъ... Думалъ о чемъ­то
неясиомъ и совершенно безсвязномъ... То были обрывки
воспоминанііі далекаго дѣтства, расплывчатые порт­
реты знакомыхъ и чужихъ лицъ, слова, фразы, пред­
меты... II эти безсвязныя думы куда­то убѣгали, оста­
вались пазади, вмѣстѣ съ убѣгавшей изъ­нодъ саней
дорогой...

17

\s>

СОНРКМКІШАЯ БИБЛІОТЕКА
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ ВЪ ВЫПУСКАХЪ
по lO коп.
№
№
№

1. Леонидъ Андреевъ. Въ туманѣ. Ц. 10 к.
2. Ф. Сологубъ. Въ толпѣ. Ц. 10 к.
3. Леонидъ Андреевъ. Разсказъ о семи повѣшен­
ныхъ. Ц. 10 к.
№ 4. М. Арцыбашѳвъ. Сказка стараго прокурора. Ц. 10 к.
№ 5. Евг. Чнриновъ. Въ отставку. Ц. 10 к.
№ 6. В. Муйжель. Солдаты. Ц. 10 к.
№ 7. Евг. Чириковъ. На порогѣ жизни. Ц. 10 к.
№ 8. Евг. Чириковъ. Студенты пріѣхали. Ц. 10 к.
№ 9—10. Леонидъ Андреевъ. Губернаторъ.
№11. Евг. Чириковъ. На порукахъ. Ц. 10 к.
№ 12. Евг. Чириновъ. Капитуляція. Ц. 10 к.
№ 13—14. А. И. Купринъ. Молохъ.
№ 15. Евг. Чириковъ. Блудный сынъ. Ц. 10 к.
№ 16. Георг. Чулковъ. Невѣста. Ц. 10 к.
№17. Скиталецъ. Любовь декоратора. Ц. 10 к.
№ 18—20. Сем. Юшкѳвичъ. Распадъ.
№ 21. А. И. Купринъ. Съ улицы. Ц. 10 к.
№ 22. Борисъ Зайцевъ. Аграфена.
№ 23. Евг. Чириковъ. Въ лѣсу.
№ 24. А. И. Купринъ. Рѣка жизни. Ц. 10 к.
№ 25—26. Семенъ Юшкевичъ. Голодъ.
№ 29. А. И. Купринъ. Штабсъ­капитанъ Рыбниковъ.

­

Печатаются:

Леонидъ Андреевъ. Христіане. На рѣкѣ. Набатъ.
Анатоль Каменскій. Бѣлая ночь.
А. Вербицкая. Пробужденіе.
А. Вербицкая. Счастіе.
Евг. Чириковъ. Бѣлая ворона.
Евг. Чириковъ. Царь природы.
Книгоизд. «0СВ0Б0ЖДЕНІЕ» Спб„ Невскій, 92.
Типографія „Сѣверъ*, Спб., Садовая, 60.

ф Y

/

ik
4

\

X

2007053997

t