I нч

ПОЪЗДКА НА БАЛКАНЫ.

л

ЗАМ­БТКИ ВОЕННАГО КОРРЕСПОНДЕНТА.

„МОСКОВСКОЕ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО" .
1913.

^'
1 1 Лвщ« ЛѴ

2007053993
Типографія .ЗЕМЛЯ", 1­я Мѣщанская, д. 5.
МОСКВА. ­ 1913.

ПОЪЗДКА НА БАЛКАНЫ.
(Замѣтки военного корреспондента).

I.
Неподвиженъ, домосѣдливъ русскій человѣкъ, осо­
бенно провинціалъ. Пережитокъ ли это прошлаго, ко­
гда отсутствіе желѣзныхъ дорогъ и огромныя разстоя­
нія приводили къ убѣжденію, что «скачи хотя сто лѣтъ,
все равно никуда не доскачешь», или свойство лич­
наго характера и вкуса, но всякій разъ, когда я рѣшаю
поѣхать за­границу, выходить такъ, что, въ концѣ­кон­
цовъ, я попадаю на Волгу, которую знаю вдоль и по­
перекъ и которая, казалось бы, должна потерять уже
для меня всякій интересъ. Дожилъ до сѣдыхъ волосъ,
а за границей былъ только разъ въ жизни и попалъ
почему­то въ Голландію, а когда ѣхалъ туда, то все
время чдумалъ: «Эхъ, зачѣмъ я не поѣхалъ на Волгу!..»
Вспыхнула война на Балканахъ, читаю газеты...
— Ба! Немировичъ­Данченко уже подъ турецкими пу­
лями!.. Даже Брешко­Брешковскій! А я­то, я­то... Хо­
рошо бы поѣхать посмотрѣть, что тамъ дѣлается! Какъ­
никакъ, а вѣдь во всемірную исторію вписывается со­
вершенно новая «исторія съ географіей».
Подумалъ, помечталъ, сидя дома за самоварчикомъ,
но такъ какъ всегда, когда хочется поѣхать за границу,
не бываетъ денегъ, а когда онѣ есть, то не хочется,—то
1*

3

мечтать пересталъ, ограничившись ежедневными пор­
ціями утреннихъ и вечернихъ газетъ и экстренныхъ
прибавленій. Уже пересталъ завидовать Немировичу­
Данченкѣ и Брешко­Брешковскому, какъ вдругъ пред­
ложеніе отъ солидной газеты:
— Предлагаемъ поѣхать военнымъ корреспонден­
томъ!
Надо ѣхать. Согласенъ. Объявляю дома,—не вѣ­
рятъ... Никто не вѣритъ, да и самому все какъ­то не
вѣрится...
— Неужели я поѣду на Балканы?!.
Отправляюсь въ градоначальство за паспортомъ.
— А удостовѣреніе пристава о неимѣніи препят­
ствій?
— Развѣ безъ пристава нельзя?
— Никоимъ образомъ.
— Гдѣ же я возьму пристава?.. Я тороплюсь... Ради
Бога, не задерживайте!
— Скажите своему дворнику, онъ вамъ достанетъ
бумажку отъ пристава. И затѣмъ вы неправильно на­
писали прошеніе: надо указать званіе.
—­ Я указалъ: литераторъ!
— Такого званія нѣтъ...
■— Вотъ тебѣ разъ!..
— Это—профессія...
— Когда­то я служилъ таксаторомъ лѣсного' депар­
"' тамента, но всего три недѣли...
— Вотъ именно! Это и есть ваше званіе... Такъ и
напишите...
— О, Господи!.. Безъ дворника, значитъ, нельзя за
границу...
Ъду домой. Зову старшаго дворника.
— Голубчикъ, Семенъ! Я хочу ѣхать на войну... Вы
ничего не имѣете противъ?
4

—; Охота вамъ!..
— Достаньте мнѣ разрѣшеніе отъ пристава...
— Можно достать...
— Нельзя ли поскорѣе?.. Я васъ поблагодарю...
— Завтра получимъ, если постараемся...
— Постарайтесь ужъ!.. Отпустите!..
— Да вѣдь я что же?.. Я—съ моимъ удовольствіемъ...
Постараюсь... Напишите прошеніе, что, дескать, намѣ­
рены ѣхать и просите выдать бумажку о неимѣніи пре­
пятствій...
Съ утра до вечера трещитъ звонокъ телефона:
друзья и знакомые справляются, правда ли, что я ѣду
на войну.
Женщины соболѣзнуютъ женѣ, осторожно нащупы­
ваютъ, не вышло ли чего противнаго семейному сча­
стью, при встрѣчѣ смотрятъ испытующе... Даже не­
ловко какъ­то, словно поступаю нечестно...
—■ Ну, дорогой мой, мнѣ надоі составить домашнее
завѣщаніе,—говорю пріятелю, присяжному повѣрен­
ному...
•— Завѣщаніе?..
Изумленный взглядъ. Подозрѣваетъ близкое са­
моубійство. «Во имя Отца, и Сына, и Св. Духа» пишу
дрожащей рукой и самому уже кажется, что конецъ
близокъ. Надо наскоро покончить текущія дѣла, напи­
сать дѣловыя письма, кое съ кѣмъ повидаться... Весь
день въ хлопотахъ, на извозчикахъ, въ трамваѣ... На
другой день снова въ градоначальствѣ. Прошеніе, пас­
портъ, удостовѣреніе—все въ порядкѣ.
— Нельзя ли поскорѣе выдать? Необходимо неме­
дленно выѣхать.
Чиновникъ пересматриваетъ документы и неожи­
данно говоритъ:
— А отпускъ отъ своего начальства?
5

— Какой еще отпускъ? Я—писатель! У меня ника­
кого начальства... т.­е., вѣрнѣе...
— По паспорту вы числитесь таксаторомъ лѣсного
департамента, а потому необходимо разрѣшеніе на от­
пускъ.
— Но я не служу... Болѣе десяти лѣтъ не служу
нигдѣ!..
— Этого не видно!—говоритъ чиновникъ и возвра­
щаетъ мнѣ паспортъ. Я сердито и нервно перелистываю
паспортъ и ужасаюсь: нѣтъ въ немъ послѣдняго лист­
ка, на которомъ значилось, что я уволенъ со службы.
Объясняю это.
— Я знаю, что вы не служите, но не имѣю права...
— Вѣдь если бы я не былъ уволенъ, меня все равно
давно выгнали бы!
— Представьте удостовѣреніе отъ лѣсного департа­
мента, что вы тамъ не служите!
— Отпустите! Даю вамъ честное слово, что я... въ
отставкѣ безъ мундира и пенсіи!
— Не можемъ.
Уфъ! Словно все вооружилось противъ меня и моего
рѣшенія ѣхать за границу.
Отправился въ лѣсной департаментъ и сидѣлъ тамъ
въ ожиданіи какого­то начальника ровно три часа, а
когда онъ пришелъ, то, зная, что я не служу, все­таки
не рѣшался этого удостовѣрить, и долго тамъ совѣща­
лись, какъ со мной быть... Нашелся, однако, бывшій
сослуживецъ, который выручилъ: дали какую­то выпи­
сочку, что въ числѣ служащихъ департамента я не чи­
слюсь... Но прежде чѣмъ получить эту бумажку, я дол­
жеиъ былъ еще часа полтора говорить съ бывшимъ со­
служивцемъ о выборахъ въ Думу и о скоромъ распа­
дение Австріи на первоначальныя составныя части... Я
не перечилъ: пусть Австрія распадается, только бы не
6

передумалъ выдать справочку. А какъ только спра­
вочка очутилась у меня въ карманѣ,—раскланялся и по­
бѣдокосно полетѣлъ въ градоначальство за паспор­
томъ, оттуда въ австрійское посольство визировать
паспортъ, затѣмъ опять за покупками, и когда очу­
тился въ поѣздѣ, то спалъ почти до Кіева... Словно мнѣ
сдѣлали какую­то тяжелую операцію... Крѣпко прижи­
мая въ карманѣ паспортъ, я потрясывался на мягкомъ
диванѣ купэ, и хлопанье дверей рождало въ сонной
фантазіи грохотъ орудійнаго огня, а когда ночью про­
сыпался и озирался по сторонамъ, то спящіе пасса­
жиры казались мнѣ трупами на полѣ битвы...
Яркимъ солнечнымъ и красочнымъ пятномъ про­
мелькнула недолгая дѣловая остановка въ Кіевѣ, а за­
тѣмъ снова ночь въ поѣздѣ и—австрійская таможня...
Вотъ я и за границей! Какъ это скоро и просто...
Скорѣе и легче, чѣмъ получить разрѣшеніе отъ стар­
шаго дворника!..
Вышелъ въ коридоръ вагона: пестрое смѣшеніе язы­
ковъ—нѣмецкій, польскій, еще какой­то невѣдомый и
только не слышно родного русскаго.. Чувствую, что
почва уплываетъ изъ­подъ ногъ и, какъ утопающій за
соломинку, хватаюсь за «Русскаго въ Германіи, цѣна
30 коп.»...
Со II класса гимназіи, т.­е. семь лѣтъ учили насъ нѣ­
мецкому языку, и ничему не выучивали. Грамматика и
синтаксисъ, исключенія... Д вотъ говорить не учили.
Можно было знать плохо нѣмецкій и французскій, мож­
но было безграмотно писать по­русски, но зато требова­
лось дословно переводить и безошибочно писатьпо древ­
не­греческому и латинскому... Хоть бы научили въ семь
лѣтъ «Русскому въ Германіи, цѣна 30 коп.!» Дорогой
немного подготовился и, какъ на экзаменѣ, все сразу
вылетѣло изъ головы. Сразу потребовалось знать мно­
7

жество словъ: и «носильщикъ», и «багажъ», и «тамож­
ня», и «квитанція», и «чемоданъ», и «пересадка», и «раз­
мѣнъ денегъ»... Охъ, не назвать бы носильщика бага­
жомъ, а таможеннаго чиновника—чемоданомъ! Судо­
рожно перелистываю «Русскаго въ Германіи», и вдругъ
въ ухо впивается:
— Виноватъ!
Виноватъ! Кто этотъ «Виноватъ»?.. Молоденькій
жандармскій ротмистръ! На мгновеніе душа омрачилась,
но кто­то шепнулъ: «да вѣдь это—желѣзнодорожный,
а не....... Кто могъ мнѣ это шепнуть? Разумѣется, я самъ
себѣ шепнулъ...
— Будьте добры... Скажите... Въ таможнѣ строго?
■— Чаю и табаку не везете?
— Немного...
— Чай и табакъ—этого особенно не любятъ про­
пускать австрійцы...
Что мнѣ дѣлать? Милая бабушка всунула мнѣ въ
чемоданъ цѣлый фунтъ чаю, а я захватилъ цѣлую ты­
сячу папиросъ! Прескверное ощущеніе. Бѣроятно, не
хуже чувствуетъ себя «воръ съ поличнымъ»...
Подарить бы кому­нибудь этотъ чай и папиросы:
что­то очень не хочется оставлять ихъ Австріи, да никто
не возьметъ. А платить пошлину—хлопотно, опоздаешь
еще съ этимъ чаемъ на. поѣздъ! Эхъ, бабушка! Хорошо,
что я не согласился взять съ собой самоваръ, на чемъ
бабушка настаивала!..
— А вы далеко ѣдете?
— А на Балканы! Навѣрно, тамъ и чай, и папиросы,
и самовары...
— Заявите, что вы военный корреспонденту и васъ
пропустить...
Мнѣ не жаль ни чаю, ни сахару, котораго оказалось
тоже много, а я боюсь хлопотъ, тѣмъ болѣе, что «Рус­
8

скій въ Германіи» ничего подобнаго не предусматрй­
ваетъ...
— Гепэкъ! Хиръ!.. Не Гепэкъ, а... чортъ... Пакт­
трегеръ!
Дѣйствую больше руками, и это выходить понят­
нѣе, чѣмъ языкомъ; показываю на вещи, подаю кви­
танцію на багажъ и иду слѣдомъ за носилыцикомъ съ
такимъ видомъ, словно я прекрасно говорю на всѣхъ
языкахъ и не имѣю въ чемоданѣ ни папиросъ, ни чаю,
ни сахару. Носилыцикъ что­то говорить, но очень бы­
стро и совсѣмъ не такъ, какъ «Русскій въ Германіи»...
Ничего не понимаю, но киваю головой и бросаю:
— la, Іа!
Въ таможнѣ. Стою у прилавка, около своихъ вещей,
и чувствую, что чай испортилъ мнѣ всю жизнь. Нена­
вижу этотъ чай. Приближается моя очередь... Надо ска­
зать, что я военный корреспондентъ... А какъ «воен­
ный?» Ахъ, чортъ меня дери!.. Чиновникъ въ австрійской
каскѣ, дѣлающей его чрезмѣрно высокимъ и потому вну­
шительнымъ, проситъ раскрыть чемоданы и говорить
что­то... Попадаются знакомыя слова.
:— Тээ? Сигарретеиъ?—я отлично понимаю, въ чемъ
дѣло, но развожу руками и дѣлаю преневиннѣйшее
лицо... Молоденькій ротмистръ подходитъ къ намъ. Какъ
по­нѣмецки—военный?.. Ну все равно!
— Ихъ бинъ (это­то ужъ безусловно вѣрно!)... Ихъ
бинъ... милитарише корреспондентъ... (Ой, вѣдь я—му­
жескаго рода!). Милитаришеръ корреспондентъ!
Ротмистръ, взявъ дружески подъ руку австрійскаго
чиновника, что­то говоритъ ему, очевидно, про меня
и про мой чай... И чиновникъ машетъ рукой и отходитъ,
а нѣкто мажетъ мои новенькія вещи мазилкой и на­
клеиваетъ пропускные ярлыки... Уфъ, какъ гора съ
плечъ свалилась! И такимъ милымъ показался жан­
'.)

дармскІй ротмистръ, что я вдругъ почувствовалъ спо­
собность заговорить на нѣмецкомъ языкѣ:
— Данке серъ! Серъ данке! Ихъ хабе серъ венихъ
тее ундъ сигарретенъ фюръ михъ, одеръ... Зеенъ Зи
гезундъ... ундъ глюклихъ!
Говорилъ и самъ удивлялся внезапному дару слова...
Думалъ ли я когда­нибудь, что жандармскій ротмистръ
нѣкогда окажетъ мнѣ протекцію! Въ ожиданіи поѣзда
расположился въ буфетѣ, потребопалъ чаю и тутъ толь­
ко вспомнилъ, что надо русскія деньги превратить въ
австрійскія. А когда это устроилось, я уже облегченно
вздохнулъ и отправился къ своему стакану... Ну и чай!
Желтенькая тепловатая водичка въ малюсенькой ча­
шечкѣ. Вспомнился домъ, столовая, самоваръ, хоро­
шій ароматный горячій стаканъ чаю съ лимономъ...
— Спасибо бабушкѣ, что сунула чай... Если дѣло
пойдетъ такъ и далѣе, придется пожалѣть о< самовар­
чикѣ...
Поѣздъ на Будапештъ. Въ купэ со мною—все ино­
странцы.. Напротивъ, гоісподинъ въ очкахъ, говоритъ
съ сосѣдями по­нѣмецки и какъ­то испытующе посма­
триваетъ на меня. Всѣ съ газетами. Я вытащилъ по­
слѣднюю русскую газету, которую купилъ въ Кіевѣ, и
почувствовалъ себя вдвоемъ.
— Вы... Извините... Вы не писатель? Не г. Чири­
ковъ?
Вотъ неожиданность! Иностранный господинъ не
только заговорилъ по­русски, но еще знаетъ меня!
— Да, а развѣ вы меня знает^Тд ,4
щ і
— Узналъ... Не видалъ, too узналъ... У пя&ъ^въ
Одессѣ ставили вашу пьесу «Евреи».
Купецъ изъ Одессы, еврей, говоритъ на всѣхъ язы­
кахъ и во всѣхъ странахъ имѣетъ знакомыхъ. Съ нимъ
10

не пропадешь. А онъ такъ внимателенъ и любезенъ.
Разговорились о родинѣ, о выборахъ въ государствен­
ную думу...
— Что они думаютъ? Вѣдь Москва, сердце Россіи,
показала имъ, что она хочетъ!
— Кто ихъ знаетъ, что они думаютъ!
— Но развѣ можно не считаться съ страной? Кого
они обманываютъ? Самихъ себя! Теперь же всѣмъ ясно,
никого не обманешь. И за границей уже всѣ знаютъ...
Надо же быть хотя приличнымъ!
— У насъ это необязательно.
Собесѣдникъ и салонъ­вагонъ, разговоры, свои раз­
говоры, о своихъ родныхъ дѣлахъ, какъ­то возстано­
вили порвавшуюся на границѣ связь съ родиной, и я
забылъ о томъ, что я за границей. Но зато, когда въ
Лембергѣ (Львовѣ) я долженъ былъ пересѣсть въ дру­
гой поѣздъ и ждать его пять часовъ,—круглое одино­
чество нахлынуло на меня съ еще большею силой. Очу­
тившись въ вартензаалѣ, я превратился въ карауль­
щика своихъ чемодановъ и впалъ въ тоскливое уныніе.
Пилъ биръ, кафе, опять биръ, опять кафе, добывалъ съ
помощью опусканія монеты въ дырочку механическаго
продавца шоколадъ, сосалъ его, заказалъ что­то по
шпейзенъ­картэ и съѣлъ совсѣмъ не то, на что разсчи­
тывалъ, и все­таки не зналъ, куда дѣть время. День пас­
мурный, городъ смотритъ чужимъ, холоднымъ, всѣ лю­
ди какими­то враждебными... Поѣхать бы осмотрѣть
городъ,—одному не хочется... Полѣзъ въ чемоданъ и
досталъ «Русскій въ Сербіи, Черногоріи и Герцеговинѣ,
цѣна 30 коп.». Въ трехъ странахъ за 30 коп.! Довольно
дешево... Побылъ нѣмцемъ, пора превратиться въ сер­
ба! Завтра въ полдень буду въ Будапештѣ, а ночью уже
въ Сербіи...
11

II.
Ну, слава Богу, теперь ужъ непремѣнно пріѣду, куда
слѣдуетъ: сижу въ поѣздѣ, который изъ Будапешта
идетъ въ Бѣлградъ, никуда не сворачиваетъ, никого не
пересаживаетъ, а такъ­таки прямо въ Бѣлградъ. Въ
три часа дня выѣзжаемъ, а въ одиннадцать ночи—въ
Бѣлградѣ. Прямого сообщенія съ Софіей нѣтъ... Было
и нѣтъ. Почему? Бѣлградъ и сербская дорога на воен­
номъ положеніи. Все ближе къ этому «страшному», что
заставляетъ людей дѣлаться дикими звѣрями и безжа­
лостно уничтожать самое драгоцѣнное на землѣ —
жизнь!.. Что тамъ дѣлается? И жутко и почему­то тя­
нетъ и хочется скорѣе очутиться около этого «страш­
наго». Роюсь въ своей душѣ: почему тянетъ? почему я
боюсь, что пока доберусь и попаду въ главную квар­
тиру дѣйствующей арміи, война кончится? Что это?—■
кровожадное любопытство? Вѣдь лучше же, если по­
скорѣе прекратится человѣческая бойня, при которой
каждая сторона радуется тѣмъ сильнѣе, чѣмъ больше
ей удалось убить и искалѣчить подобныхъ себѣ су­
ществъ... Мѣшаютъ эти мысли превращаться въ серба:
смотрю въ «Русскаго въ Сербіи», а вижу свою собствен­
ную душу... Хаосъ тамъ какой­то... Я совершенно чуждъ
международной политикѣ, плохо разбираюсь въ между­
народныхъ отношеніяхъ, совершенно не знаю сербовъ и
болгаръ, а турокъ видѣлъ только на тяжелыхъ дорож­
ныхъ работахъ въ Крыму... Впечатлѣніе отъ турокъ у
меня такое пріятное: честный, трудолюбивый, красивый
народъ, такой тихій и радушный... И все­таки мнѣ хо­
чется, чтобы побѣдили сербы, болгары и черногорцы,
и всякій разъ, когда я беру свѣжую газету, я радуюсь
новымъ разгромамъ турокъ и злорадно мычу:
12

— М... Ага! Молодцы!
Не помогаетъ даже турецкая конституція, которая
еще такъ недавно пропитывала меня теплой симпатіей
къ пробудившемуся, казалось, народу! Жестокая судь­
ба: давно ли въ Турціи раздавался призывъ къ братству
и равенству? Давно ли братались угнетатели съ угне­
таемыми въ общемъ порывѣ къ грядущему обновле­
нію? Поздній безсильный порывъ! Видно, всякому ово­
щу—свое время. Видно, каждый государственный орга­
низмъ, какъ и человѣческій, требуетъ своевременныхъ
операцій... Не удалась туркамъ операція... Быть мо­
жетъ, въ будущемъ была бы произведена вторичная?
Увы! слишкомъ много европейской заботливости было
около тяжело­больного. Италія поторопилась сдѣлать
больному кровопусканіе, а теперь происходитъ вторич­
ное, повторное, послѣ котораго не останется никакихъ
надеждъ на выздоровленіе, и со всѣхъ сторонъ соби­
раются уже дальніе родственники, ожидающіе наслѣд­
ства. Больной еще не умеръ, а дальніе родственники уже
ссорятся другъ съ другомъ, доказывая другъ другу, что
они ближе по крови и документамъ къ умирающему...
Шевелится гдѣ­то жалость къ Турціи, на которую
посыпались со всѣхъ сторонъ несчастья. Мы, русскіе—
плохіе политики и дипломаты. Международная поли­
тика и дипломатія всегда оставалась русскому жителю
недоступными, эти области для насъ всегда оставались
тѣми мѣстами, про которыя у начальства выработалась
краткая и выразительная формула:
— Не суйся, куда не слѣдуетъ!
Нашъ писатель Д. Н. Маминъ­Сибирякъ, радуясь по­
бѣдамъ болгаръ, вздохнулъ и произнесъ:
— А все­таки жалко турокъ!
— Почему, Дмитрій Наркисовичъ?
*
13

— Привыкли!
Жаль просто, по­человѣчеству. Жальливые мы ужъ
очень люди, а затѣмъ очень ужъ крѣпко привыкаемъ.
Не потому ли мы и топчемся вѣками все на одномъ и
томъ же мѣстѣ?
Въ поѣздѣ много болгаръ и сербовъ, но пока я
тщетно разгадываю, которые сербы, а которые болга­
ры. Больше учащаяся молодежь, бросившая науку и
стекающаяся на войну изъ разныхъ странъ. Въ ихъ
рѣчи мелькаютъ знакомыя уху слова, и отъ этого од­
ного во мнѣ пробуждается уже симпатія и сочувствіе.
Пока, однако, я держусь на разстояніи. Пока я только
приглядываюсь. Рѣчь и жесты повышены, экспансив­
ны, это такъ ярко выдѣляетъ ихъ изъ нѣмецкой кор­
ректности, не такъ прилизаны и приглажены и не такъ
скучно­приличны; попадаются фигуры, напоминающія
типы нашего студенчества конца восьмидесятыхъ го­
довъ: вольнаго вида, въ шляпахъ на затылокъ и съ
дерзостью во взорѣ... Даже сердце какъ­то екнуло...
Надо разобраться... Вытаскиваю «Русскаго въ Болга­
ріи», сравниваю съ «Русскимъ въ Сербіи» и, почитав­
ши, начинаю различать, которые—сербы, а которые—
болгары. Сербы—размашистѣе, очень похожи на рус­
скихъ и болѣе восторженны. Во время обѣда въ са­
лонъ­вагонѣ эта молодежь сидитъ шумными говорли­
выми стайками. Прислушиваюсь: ба! среди нихъ кто­то
говоритъ по­русски, и, видно, что онъ со стороны.
Встрѣчаюсь взглядомъ съ этимъ молодымъ человѣкомъ
и чувствую въ немъ русскаго... Онъ тоже съ нескрывае­
мымъ любопытствомъ смотритъ въ мою сторону... И
вся молодежь поглядываетъ на меня. Неловко. Опу­
скаю глаза.
— Вы—русскій?
— Да.
14

— Я давно къ вамъ приглядывался... Вы похожи на...
Вы не Чириковъ?
— Онъ самый!
Познакомились: русскій эмигрантъ, которому очер­
тѣлъ Лондонъ, ѣдетъ на войну въ надеждѣ попасть въ
отрядъ русскаго Краснаго Креста.
— Хочется попасть на передовыя позиціи, въ лету­
чій отрядъ.
— Почему на передовыя?
— А такъ... Не знаю... Хочется быть болѣе полез­
нымъ... Интереснѣе...
Разговорились. Не зная англійскаго языка, онъ долго
бѣдствовалъ, голодалъ и доходилъ до отчаянія. Гово­
рить по­нѣмецки, но тамъ знать никакихъ другихъ
языковъ не желаютъ. Въ концѣ­концовъ, устроился въ
фирмѣ, скупающей старое платье и отправляющей его
въ колоніи.
— Послѣ бурныхъ­то событій 1905 года! Въ тря­
пичники не угодно ли?
Теперь я понялъ, почему моему спутнику захотѣ­
лось прямо въ огонь...
Насъ обступила молодежь, и я сразу перезнако­
мился со всей компаніей. Съ какой­то жадной торопли­
востью молодежь жала мнѣ руку, осыпала меня вопро­
сами на разныхъ языкахъ, но послѣ тщетныхъ попы­
токъ возвращалась къ своему родному языку, ибо ока­
зывалось, что этимъ языкомъ я владѣлъ всего лучше...
Вы ужъ сами представьте себѣ этотъ разговоръ, ко­
гда собесѣдники понимаютъ въ каждой фразѣ только не­
сколько словъ и изо всѣхъ силъ, нахрапомъ, стараются
догадаться, въ чемъ дѣло. Впрочемъ, въ крайнихъ слу­
чаяхъ я обращался къ нѣмецкимъ словамъ, не скло­
няя, впрочемъ, существительныхъ и не спрягая глаго­
15

ловъ: падежъ только именительный, наклоненіе — не­
опредѣленное, а затѣмъ жесть, кивокъ, наглядное ука­
заніе перстомъ. Скоро появились студенты, говорящіе
по­русски, и разговоръ наладился. "Ьдутъ изъ Берлина,
изъ Парижа, изъ Бельгіи, со всѣхъ странъ, и всѣ го­
рятъ нетерпѣніемъ поскорѣе вступить въ бой. Турокъ
называютъ лютымъ врагомъ, извѣчнымъ врагомъ, пы­
лаютъ ненавистью, выражающейся въ рѣзкихъ словахъ,
жестахъ и въ глазахъ, вспыхивающихъ какимъ­то осо­
беннымъ огнемъ. Сербская молодежь братается съ бол­
гарской.
— Ну, а какъ относятся къ войнѣ ваши соціали­
сты?—спрашиваю болгарина.
— До войны они агитировали противъ, а когда
война была объявлена, то стали помогать и одинаково
со всѣми стоять за необходимость довести дѣло до
конца, какихъ бы жертвъ это ни стоило. Они понима­
ютъ, что наша побѣда будетъ побѣдою культуры и
впослѣдствіи сослужитъ большую службу соціализму.
Мысль невольно летитъ домой, на родину, къ сво­
имъ распрямъ и непримиримостямъ... Вспоминаются
споры П. Н. Милюкова съ лѣвой оппозиціей:
— На пути историческаго процесса намъ суждено
пройти однимъ съ вами этапомъ, коего не минуешь и
въ коемъ первая скрипка будетъ неизбѣжно въ рукахъ
либеральной буржуазной интеллигенціи. Зачѣмъ же вы
мѣшаете этому неизбѣжному процессу?
Вспоминается старая откинутая заповѣдь: бить вмѣ­
стѣ, итѴи врозь...
Совмѣстимо ли это? Гдѣ же и когда «вмѣстѣ»? Не­
вольно лѣзетъ въ голову примѣръ балканскаго союза,
примирившаго временно всѣ исконныя экономическія
и политическія распри...
16

Пуще глаза бережемъ мы свою чистоту и, быть мо­
жетъ, мы—самые чистые... Но попадемъ ли мы въ рай?
— Поди въ міръ и согрѣши —сказалъ Господь...
Быстро несется поѣздъ и еще быстрѣе пролетаютъ
мысли... Своя домашняя «война» на время заставляетъ
забыть о той, которая съ каждымъ часомъ ближе и
ближе...
Черезъ часъ—Бѣлградъ... Въ окнахъ вагона темно­
темно, и въ этой молчаливой темнотѣ, кажется, что­то
зловѣщее и страшное...
Ш.
Бѣлградъ!
Темная ночь. Небо въ тучахъ, медленно уползаю­
щихъ куда­то и похожихъ на движущіяся горы. Чуть
поблескиваетъ во мракѣ холодная рѣка, гремитъ же­
лѣзный мостъ подъ колесами поѣзда.
— Какая рѣка?
— Сава.
И въ головѣ мелькаетъ:
Сава, Драва и Морава...
Сава, Драва и Морава...
Въ далекіе дни школьной жизни зубрилъ географію
стихами: «Амстердамъ, Гарлемъ, Саардамъ, Гаага, Лей­
денъ, Роттердамъ! Сава, Драва и Морава!» Возможное
украшеніе ненавистной географіи поэтическими фор­
мами. Географическая поэзія! Господи, какъ ненавист­
ны были безчисленныя названія рѣкъ, озеръ", остро­
вовъ, полуострововъ, мысовъ, городовъ, горныхъ вер­
шинъ!.. Прекрасную землю, съ ея красотами и чуде­
сами природы, наши педагоги ухитрялись превращать
въ одно сплошное мученіе, дѣлать ее скучной до позѣ­
воты,­ ненавистной, рисующейся намъ въ видѣ однѣхъ
Поѣздка на Балканы. 2

17

географическихъ картъ, усѣянныхъ названіями. И ни­
чего, кромѣ названій, въ головѣ не имѣлось... И вотъ
прошло съ тѣхъ поръ около сорока лѣтъ, а въ головѣ
торчитъ одинокой вывѣской:
Сава, Драва и МораЕа.
Такъ вотъ она, Сава! Дѣйствительно, настоящая жи­
вая рѣка... Я смотрѣлъ на Саву и было какъ­то странно.
Никогда не думалъ, что приведется собственными гла­
зами увидать эту Саву, по которой неувѣренно водилъ
пальцемъ, опасаясь сбиться съ пути, къ удовольствію
учителя географіи.
— А вотъ и Дунай!
И Дунай! Гм... Странно.
Огоньки въ облакахъ? Нѣтъ, это горы сливаются съ
ползущими тучами. Тамъ—городъ.
Почему же такъ мало огней? Столица—и такъ мало
огней! На мгновеніе мысль нарисовала зарево въ небе­
сахъ надъ Петербургомъ, когда подъѣзжаешь къ нему
ночью, потомъ—вечерній Невскій проспектъ, горящій
безчисленными разноцвѣтными огнями, какой­то весь
скачущій, бѣгущій, торопящійся, — и впервые почув­
ствовалъ къ Петербургу нѣжное чувство.. Не люблю
Петербурга, а тутъ вдругъ такое нѣжное чувство. Въ
одинъ моментъ побывалъ мыслью на Петербургской
сторонѣ, зашелъ къ себѣ домой, посидѣлъ за самова­
ромъ въ столовой, повидалъ жену, ребятъ, бабушку...
было тутъ еще много знакомыхъ, словно всѣ ждали,
чтобы повидаться... Но поѣздъ судорожно встряхнулся
и остановился, а я едва удержался на ногахъ. Надо но­
сильщика,—ни одного. Какъ теперь говорить? Гепекъ
ли, носачъ ли... Не гепекъ а... чортъ его дери!.. Да все
равно: никого нѣтъ. Навьючилъ на себя все имущество и
полѣзъ. Примѣшался къ новобракцамъ­студентамъ и
вмѣстѣ съ ними попалъ бъ особое помѣщеніе. На всѣхъ
18

отыскался одинъ носачъ. Среди насъ оказалось три
болгарки, будущія сестры милосердія. Суматоха, го­
воръ, смѣхъ юности. Хорошо около молодежи! Меня
какъ­то инстинктивно тянетъ къ ней и недаромъ я очу­
тился теперь съ ними въ одномъ помѣщеніи. Было здѣсь
человѣкъ сорокъ, въ числѣ ихъ уже часть знакомыхъ
и русскій эмигрантъ изъ Лондона. Такъ какъ, что ни
говори, а я все­таки уже не молодъ и для новобранца
имѣлъ слишкомъ солидный видъ, то незнакомая мо­
лодежь стала разспрашивать моихъ знакомыхъ, и снова
пришлось сдѣлаться предметомъ вниманія. Очень хо­
тѣлось ѣсть и спать. Нѣсколько дней я уже сплю въ
вертикалы­юмъ положеніи, въ галстукѣ, на всѣхъ пуго­
вицахъ. Такъ хотѣлось бы поѣсть и обратиться къ го­
ризонтальному положенію! Но здѣсь только нѣсколько
дивановъ, есть женщины. Студенты почтительно усту­
паюсь диванъ, но мнѣ хочется нѣкотораго комфорта.
Того же, видимо, хочется и нѣкоторымъ студентамъ.
Поднимается вопросъ о гостиницѣ. Человѣкъ шесть со­
бираются уходить въ городъ. Я за ними. Оставляю ве­
щи въ имуществѣ новобранцевъ, и мы отправляемся.
Вокзалъ пусть, полутеменъ, въ дверяхъ и у подъѣзда
пожилые сербскіе крестьяне съ ружьями. Это—охрана.
Городъ на военномъ положеніи и, видимо, мой необыч­
ный видъ привлекаетъ вниманіе солдата.
— Русски! Русски!—со всѣхъ сторонъ кричать сту­
денты, и солдатъ, улыбаясь и кивая головой, протяги­
ваетъ мнѣ руку... А я, по русской привычкѣ, уже схва­
тился было за документы.
— Нэ, господыне! Нэ!
Вышли. Темно. Только нѣсколько подслѣповатыхъ
огоньковъ мигаютъ по горѣ и на другой сторонѣ пло­
щади. Грязища, какъ въ Лаишевѣ! Переходимъ пло­
щадь, ноги тонуть по щиколотку въ жидкости, подъ
2*

19

которой нога чувствуетъ потопленный камень, а я до­
воленъ: словно пріѣхалъ въ какія­то родныя Палестины!
Если правда, что намъ бываетъ пріятенъ дымъ отече­
ства, почему не почувствовать удовольствія отъ напо­
минающей отечество грязи? Полное безлюдье. Малень­
кая кучка новобранцевъ и я между ними. По дорогѣ
попадаются рѣдкіе часовые съ ружьями, спутники всту­
паютъ съ ними въ разговоры, въ темнотѣ и я схожу за
новобранца. Съ помощью солдата отыскиваемъ бли­
жайшую гостиницу, сперва, отказываютъ, а, узнавъ,
что мы—новобранцы, разводятъ насъ по номерамъ.
— Кад отлази возъ у София?
Возъ, это—поѣздъ, а отлази—отходитъ. Въ пять
часовъ утра надо уже встать, ибо единственный воин­
скій поѣздъ, на который принимаютъ пассажировъ, от­
ходитъ въ 7 ч. утра. Сейчасъ двѣнадцать, осталось пять
часовъ, надо бы поскорѣй заснуть, а не спится: возня
въ желудкѣ, ропотъ голЗДнаго брюха. У, чортъ бы
тебя взялъ! Отыскалъ завалявшееся съ Кіева яблоко
и сердито съѣлъ его... Не спится... Яблокомъ не обма­
нешь, а гостиница погружена въ полное безмолвіе. По­
сидѣлъ на подоконникѣ, посмотрѣлъ на улицу. Словно
вымершій городъ. Только подъ одинокимъ фонаремъ
на углу рисуется силуэтъ часового съ ружьемъ. Опять
поползло въ душу одиночество... Разлегся, закрылся съ
головой и нсзамѣтно заснулъ. Ровно въ 5 часовъ утра
меня словно кто­то^ подтолкнулъ въ сердце: проснулся.
Наскоро поплескавшись водой, разбудилъ товарищей,
и мы еще разъ прошлепали по грязи до вокзала: из­
возчиковъ нѣтъ, почти всѣ лошади на войнѣ. Еще тем­
но, но по окнамъ уже огни. На горѣ всплываетъ си­
луэтъ города, внизу поблескиваетъ Дунай. Сыро и хо­
лодно. Съ небесъ валится хлопьями снѣгъ. Торопимся.
Всѣ молчаливы, угрюмы: не выспались. Вотъ и вокзалъ.
20

Пока носачъ сдавалъ мой гепекъ и бралъ билетъ, мы
пили кофе. Быстро вокзалъ наполняется отъѣзжающей
публикой. Пассажировъ мало, почти всѣ по дѣламъ
войны: военные, новобранцы, запасные, Красный Крестъ.
Война уже выглядываетъ йзъ каждаго угла. Среди отъ­
ѣзжающихъ—русскій офицеръ, англійскій отрядъ крас­
наго креста, предназначеннаго для плѣнныхъ раненыхъ
турокъ, двѣ молодыя прячущія лица католическія мо­
нашенки, корреспонденты иностранныхъ газетъ съ крас­
ными повязками на лѣвой рукѣ, раненый сербскій офи­
церъ со­ страдальческой миной на лицѣ, молодой, кра­
сивый калѣка... Этотъ первый увидѣнный мною ране­
ный—какъ призракъ того «страшнаго», что происходитъ
такъ близко­близко... Онъ приковываетъ мое вниманіе,
я не могу оторваться отъ его: лица. Онъ какъ­то странно
улыбается, тихо разговаривая съ провожающей его жен­
щиной, тоже молодой и красивой. Должно быть, онъ
выписался изъ больницы и ѣдетъ домой... Кто она, эта
красивая женщина? Можетъ быть, его невѣста... Сколько
грустной нѣжности въ ихъ переглядываніяхъ! Еще не­
давно былъ такъ счастливъ, а теперь—калѣка. Онъ силь­
но припадаетъ на ногу и сзади похожъ на старика съ
палочкой. Сейчасъ она его любитъ, любитъ, вѣроятно,
еще сильнѣе, и конечно клянется ему, что хромая нога
не въ силахъ хотя на одну крупицу убавить отъ ея
любви, но... Зачѣмъ эта печальная улыбка на обоихъ
лицахъ?.. Не предвѣстникъ ли то грядущаго испы­
танія?..
Въ Австріи не слышалъ привычныхъ для уха звон­
ковъ поѣзда, а здѣсь, какъ дома, да еще въ прежнее
время: сперва длинный звонокъ, а затѣмъ повторные.
Пора садиться... Поѣздъ переполненъ. Попадаю въ купэ
вмѣстѣ съ русскимъ офицеромъ, двумя католическими
монашенками, русскимъ эмигрантомъ и англійскимъ
21

фельдшеромъ краснаго креста. Компанія, какъ видите,
весьма разношерстная... не имѣющая, казалось бы, ни­
чего общаго между собою...
Никогда не думалъ о такомъ сообществѣ. Первое
время всѣ упорно молчимъ, стараясь не глядѣть другъ на
друга. Ноги наши сближены больше, чѣмъ души. Эми­
грантъ вышелъ курить, ибо наше купэ «За не пушаче».
Съ его уходомъ мое ощущеніе неумѣстности увеличи­
лось. Рядомъ — черная монашенка, похожая на нашу
крилошанку, съ тою разницей, что голова этой и лицо
совершенно скрыты головнымъ уборомъ съ большими
нависшими до плечъ полями, съ бѣленькой каемочкой.
Оттого, что монашенки говорятъ между собою шопо­
томъ, въ купэ становится еще натянутѣе. Напротивъ—
русскій офицеръ. Казалось бы, чего проще заговорить
намъ другъ съ другомъ? Но мы молчимъ. Офицеръ
важничаетъ, уже сейчасъ держитъ себя героемъ, кромѣ
того, по всѣмъ видимостямъ, онъ изъ какихъ­то при­
вилегировакныхъ нашихъ частей, блестящъ ужъ очень!
Рядомъ съ нимъ болгарскіе офицеры выглядятъ солда­
тами. Офицеръ ждетъ, чтобы я первый оказалъ ему вни­
маніе, а мнѣ не хочется... Отдавивъ ногу таинственной
черной спутницѣ, пробираюсь въ коридоръ и отъ нечего
дѣлать читаю объязленія на стѣнахъ:
— Піана лица немуся примати на возу. Ако се тако
лице наче у возу...—И радъ, что все понимаю! Перевожу
не хуже, чѣмъ Юлія Цезаря:
■— «Пьяныхъ лицъ воспрещено принимать на поѣздъ.
Если все­таки такое лицо»... Чѣмъ­то роднымъ и близ­
кимъ вѣетъ отъ этого языка да и лица у сербовъ—
прямо русскія, какіе­то провинціальные интеллигенты.
Заговариваю съ сербскимъ офицеромъ­кавалеристомъ.
Я видѣлъ его еще на вокзалѣ. Онъ пріѣзжалъ на одинъ
день изъ западной арміи и его провожала мать. Меня
22

поразило, что кромѣ любящаго, обожающаго взгляда,
ласки рукою по обнаженной головѣ, мать ничѣмъ не вы­
давала своего страданія отъ разлуки, быть можетъ, на­
всегда... Удивительно было это материнское лицо. Оно
врѣзалось мнѣ въ память, какъ лицо какой­то Мадон­
ны... Ни единой слезинки.
— Напредъ, сыне, за Богомъ!
IV.
Читаю и перевожу по­сербски весьма прилично, а
вотъ когда пытаюсь завести болѣе или менѣе сложный
разговоръ, не выходить. Въ быстромъ потокѣ словъ
теряю нить смысла, стараюсь догадываться и часто
невполадъ. Тогда сербскій кавалеристъ улыбается и на­
чинаетъ помогать: какъ вѣхи, втыкаетъ на пути разго­
вора отдѣльныя слова, стараясь произносить ихъ ме­
дленно.
— Понялъ! Понялъ!
Онъ—студентъ, призванъ на войну и, отправляясь на
театръ военныхъ дѣйствій, пріѣзжалъ на одинъ день
проститься съ матерью.
. Мимо оконъ вагона торопливо проходятъ неусѣв­
шіеся еще пассажиры. Вотъ тянется отрядъ англійскаго
краснаго креста: человѣкъ тридцать молодыхъ людей,
плотныхъ, стройныхъ, краснощекихъ, одѣтыхъ въ фор­
му цвѣта хаки съ золотыми пуговицами. Немножко теа­
трально, но красиво, стройно; желтые ботфорты и жел­
тые пояса, сумки черезъ плечо, бинокли. Кажутся воен­
ными, недостаетъ только оружія (каждый, какъ мнѣ
пришлось потомъ узнать, имѣетъ въ карманѣ брау­
нингъ), позади всѣхъ идутъ, въ сопровожденіи серб­
скихъ властей, Брачи въ такой же формѣ...
— Бифстексы!..
23

Оглядываюсь, кто это говорить: у другого окна—
русскій офицеръ. Не принимаю реплики. Третій зво­
нокъ... Жаль, что не закусилъ, а теперь уже не успѣешь.
Вернулся въ купэ: англійскаго санитара нѣтъ: вѣроят­
но, переселился къ своимъ, а вмѣсто него больной серб­
скій офицеръ съ палкой въ рукѣ: печально киваетъ го­
ловой кому­то въ окошко. Ахъ, это она, невѣста! Бѣжитъ
за медленно идущимъ поѣздомъ и поднимаетъ руку,
словно протягиваетъ ее, желая вернуть потерянное...
Тяжело. Сѣлъ на свое мѣсто. Тѣсно: когда вагонъ сильно
вздрагиваетъ, приходится толкать локоткомъ таинствен­
ную черную незнакомку, лица которой я до сихъ поръ
не могъ еще увидѣть. Напротивъ, на томъ мѣсгѣ, гдѣ
сидитъ офицеръ русскій, лежитъ Мопассанъ на француз­
скомъ языкѣ, а рядомъ сидитъ другая черная фигура съ
евангеліемъ въ положенныхъ на колѣни рукахъ.
Долетаетъ громкій, такой внушительный голосъ
изъ коридора:
— Русскій офицеръ, доброволецъ! Да, да! Я только
ѣздилъ въ Бѣлградъ на одинъ день. Завтра въ Софіи
перемѣню форму и—на передовыя позиціи подъ Люле­
Бургасъ или дальше, вообще на передовыя позиціи! Я
былъ уже на войнѣ... Съ Японіей! Раненъ!
Говоритъ такъ громко, что, вѣроятно, его голосъ
слышенъ во всемъ вагонѣ.
— Герой!—шепчетъ эмигрантъ и вздыхаетъ.
Я откидываю голову, закрываю глаза и погружаюсь
въ пріятную дрему. А офицеръ все разсказываетъ, и его
голосъ дѣйствуетъ на меня, какъ прикосновенія къ элек­
трической банкѣ: на особенно громко­сказанныхъ сло­
вахъ я пробуждаюсь отъ дремы и раскрываю глаза. Пу­
шистый снѣгъ валится съ небесъ, въ окнѣ бѣлѣютъ при­
крытые имъ поля, холмы и горы... Мелькаютъ домики,
похожіе на малороссійскія мазанки, стада овецъ, копны
24

кукурузы. Вспоминается то Малороссія, то крымскія
долины. Вѣроятно, здѣсь хорошо весной и лѣтомъ, а
сейчасъ однообразно: снѣгъ спряталъ всѣ краски... Ну,
герой пролѣзаетъ въ купэ! Раскрываетъ чемоданъ, вы­
таскиваетъ закуски, бутылки, пакеты. Счастливый! А у
меня ничего нѣтъ, только одни сунутые въ Кіевѣ
сухарики изъ кондитерской, которые я случайно обна­
ружилъ и чуть было случайно не выкинулъ. Съ удоволь­
ствіемъ погрызъ бы этихъ сухариковъ да какъ­то не­
удобно:
— Одни сухарики!
Для однихъ сухариковъ какъ­то неловко тащить съ
полки чемоданъ. Если бы они были въ карманѣ—другое
дѣло. Скоро ли станція съ буфетомъ? Возьму биф­
штексъ... Офицеръ кушаетъ, а у меня сосетъ подъ
ложечкой. Поѣздъ встряхивается и чувствуется тормозъ.
Подходимъ, значить, къ буфету. Надо вылѣзти, а
офицеръ вытянулъ ноги. Вытянулъ и такъ увлекся разно­
образіемъ своего стола, что приходится попросить
убрать ноги. И тутъ происходитъ глупѣйшая исторія.
Совершенно не понимаю почему, но я сдѣлалъ это на
нѣмецкомъ языкѣ:
— Битте!.. Эрлаубенъ зи!
— Виноватъ. Не понимаю, почему вы говорите съ
русскимъ офицеромъ на нѣмецкомъ языкѣ?—обиженно
отвѣтилъ офицеръ.
Давно я уже не испытывалъ такого дурацкаго поло­
женія, въ которое поставилъ меня этотъ вопросъ.
— Развѣ вы...
— Неужели вы не знаете нашей военной формы?
— Виноватъ, я тороплюсь...
Я вышелъ изъ купэ, чтобы сдѣлать рекогносцировку
насчетъ питанія. Увы! буфета нѣтъ, а лучше сказать,
что въ буфетѣ ничего нѣтъ, даже чашки чаю или кофе!
25

Барышни съ цвѣтами есть, но нищи никакой... Трога­
тельно: скромныя, тихія, застѣнчивыя дѣвушки раз­
даютъ по цвѣточку проѣзжающимъ студентамъ­ново­
бранцамъ. Какъ­то стыдливо и просто дѣлаютъ
онѣ это...
Не хочется возвращаться въ купэ: чувствую, что те­
перь разговоръ съ героемъ неизбѣженъ, а затѣмъ надо
же какъ­нибудь объяснить недоразумѣніе!
Какъ бы вы, хотѣлось мпѣ знать, вывернулись на
моемъ мѣстѣ?
Долго стоялъ въ коридорчикѣ и смотрѣлъ въ окно,
отдаляя непріятный моментъ объясненія. Слышу, что
герой разговариваетъ съ кѣмъ­то и опять объясняетъ,
что онъ русскій офицеръ и ѣдетъ добровольцемъ на
передовыя позиціи. Моментъ подходящій. Вхожу въ
купэ и поражаюсь: онъ говоритъ съ черными женщи­
нами!.. То по­нѣмецки, то по­русски. Тѣ прячутъ лица
и пищатъ что­то, словно курочки...
— А все­таки, почему вы не знаете формы русскаго
офицера?
— Я?
— Ну, конечно, вы! Было бы простительно, если бы
не знали наши спутницы, но...
— Дѣло въ томъ, что... я слыхалъ, что болгарская
армія имѣетъ такую же форму и, не владѣя болгар­
скими..
— Да, форма у нихъ почти такая же, но... Я, напри­
мѣръ, сразу увидалъ, что вы—русскій корреспондентъ...
Я ѣду добровольцемъ. Завтра переодѣнусь въ соотвѣт­
ствующій костюмъ и на передовыя позиціи!
— Значить, вы оставили службу еъ Россіи?
— Да, конечно. Вѣроятно, однако, эта служба въ
болгарской арміи будетъ намъ, добровольцамъ, за­
чтена...
20

— А скажите: если вы отличитесь чѣмъ­нибудь на
войнѣ и будете здѣсь награждены повышеніемъ или...
— Вотъ въ томъ­то и дѣло! По­моему, было бы спра­
ведливым­^ чтобы тѣ заслуги, который будутъ признаны
здѣсь...
Изъ дальнѣйшаго разговора я понялъ, что герой
ѣдетъ за подвигами, а ему тормозятъ и мѣшаютъ. Онъ
уже побывалъ въ Старой Загорѣ, въ главномъ штабѣ и
принципіально зачисленъ, но встрѣтились какія­то чисто
формальный препятствія. Принимаюсь условно, съ обя­
зательствомъ прослужить послѣ заключенія мира из­
вѣстное количество времени...
— Скажите: а не поздно теперь вступать?
— Да, я немного запоздалъ... Это правда, но кто
могъ ожидать, что дѣло пойдетъ такъ быстро? Они
вообще неохотно принимаюсь русскихъ доброЕОЛьцевъ.
Пока ихъ всего одиннадцать человѣкъ.
— Да въ сущности зачѣмъ имъ эта помощь? У нихъ
и такъ идеть блестяще...
Не даютъ человѣку свершить подвигъ! Это—боль­
ное мѣсто моего спутника. Всѣмъ заявляетъ, что завтра
онъ ѣдетъ на передовыя позиціи, а съ другой стороны—
не пускаютъ. Не поймешь что­то.
Встрѣчные поѣзда наполнены ранеными. Простые то­
варные вагоны тѣсно заставлены кроватями и на нихъ
лежатъ больные исковерканные люди. На вагонахъ
обычная надпись о грузоподъемности, выраженной въ
пудахъ и лошадяхъ, добавленъ только Красный Крестъ...
Люди превратились въ негодный военный тоЕаръ... Какъ
трупы, лежатъ люди, негодные отбросы войны. Молохъ
требуетъ здоровыхъ и сильныхъ, беретъ ихъ и часть по­
ѣдаетъ, а часть только помнетъ зубами и выплюнетъ...
А въ заднихъ такихъ же товарныхъ вагонахъ съ забран­
ными желѣзной рѣшеткой окошечками — плѣнные
27

турки... Словно гуси, высовываютъ въ окна головы и
руки, машутъ, кричать что­то, поютъ цѣсни, на фескахъ
у многихъ нашиты кресты (христіане, обезпечивающіе
себѣ крестомъ будущность).
Проѣхали уже много станцій, но нигдѣ ничего нѣтъ.
Медицинскіе пункты, питательные пункты для раненыхъ,
санитары, сестры милосердія... Спасибо, что дали кипя­
точку! Заварилъ чайку, досталъ сухарики и утолилъ
голодъ...
— А когда будетъ большая станція съ буфетомъ?
— Раньше Ниша ничего не достанете. Да неугодно
ли? У меня есть сыръ, колбаса, вино... Я уже ученъ: въ
первый разъ ѣхалъ и чуть не умеръ съ голода...
■— Нѣтъ, нѣтъ... Не безпокойтесь! Какъ­нибудь до
Ниша... Не хочется...
Вру, что не хочется! Весь чемоданъ у героя съѣлъ бы!
Незамѣтно свечерѣло. Я сидѣлъ съ закрытыми глаза­
ми, чтобы не разговаривать съ офицеромъ, который
раздражалъ меня своимъ самодовольствомъ, и мечталъ
о Нишѣ... Рисовался въ воображеніи буфетъ, столъ съ
поѣдающими горячую пищу пассажирами, звонъ по­
суды, лакеи, вкусный запахъ котлетъ, бутылка пива...
Такъ мнѣ рисовался Нишъ...
— Нишъ!
Опрометью кидаюсь къ выходу, за мной—эмигрантъ.
Вся площадка предъ станціоннымъ зданіемъ заполнена
переправляемыми въ армію новобранцами. Здѣсь узло­
вой пунктъ. Не проберешься къ буфету... А въ буфетѣ,
какъ въ церкви въ Свѣтлую заутреню! Негдѣ упасть
яблоку... Нѣтъ шума, нѣтъ пьяныхъ, нѣтъ плачущихъ
женщинъ.. Вообще ничего похожаго на наши родныя
картины при отправкѣ на войну запасныхъ. Только
тѣсно. И то не трудно пролѣзть: спѣшатъ дать дорогу,
не толкаютъ въ бока, вѣжливы и стараются помочь...
28

Увы, всѣ мои мечты разлетаются прахомъ: никакого
стола, никакихъ лакеевъ, никакихъ вкусныхъ запаховъ...
Все съѣдено до­чиста. Можно выпить кружку пива и по­
лучить кусокъ черстваго хлѣба. Радъ и этом}'. Воз­
вращаюсь, не солоно хлебавши... Въ вагонѣ общее раз­
очарованіе.
— Ну какъ?
— Ничего нѣтъ!
— Сдѣлайте одолженіе...
Офицеръ раскрываетъ свой чемоданъ и расклады­
ваетъ закуски.
Сперва я отказываюсь, но видя, что эмигрантъ
жуетъ, протягиваю руку и беру со словами: «развѣ
кусочекъ сыра!». За кусочкомъ сыра слѣдуетъ кусочекъ
колбасы, потомъ одна сардиночка... Боже, какъ все это
вкусно!
— Желаете винца?.. Кажется, очень приличное вино.
— Да... пожалуй... Неловко какъ­то васъ грабить...
— Вотъ пустяки! Завтра въ восемь часовъ утра
будемъ въ Софіи...
Офицеръ пробуетъ угостить и черныхъ женщинъ, но
тѣ только попискиваютъ что­то въ отвѣтъ и еще сильнѣе
прячутъ лица и головы въ своихъ траурныхъ шляпахъ...
Ъмъ—и офицеръ начинаетъ казаться симпатичнѣе...
Въ сущности, добрый малый. Развѣ онъ виноватъ?
— Да вы не стѣсняйтесь, господа!..
Ба! Одна изъ черныхъ святыхъ женщинъ соблазни­
лась! Ъстъ колбасу! Офицерскую колбасу!
Въ другихъ купэ та же картина: находится одинъ
благоразумный и кормить другихъ, неблагоразумныхъ...
Послѣдняя ночь въ вагонѣ. Спать хочется ужасно.
Задремлешь, ткнешься о что­то мягкое и вспомнишь, что
рядомъ черная женщина...
■—• Виноватъ!
29

Попробовалъ устроиться съ ногами, на подобіе
младенца въ утробѣ матери...
Ничего не выходитъ... Ноги расправляются и норо­
вятъ ткнуть сосѣдку...
— Виноватъ!
Сквозь чуткую дрему проходятъ остановки на стан­
ціяхъ, контрольные осмотры пассажировъ, въ полуснѣ
даешь билетъ, объясняешь, что ты—русскій корреспон­
дент^.. А въ углу напротивъ, какъ черный призракъ
смерти, все та же неподвижная фигура женщины въ
траурномъ одѣяніи...
V.
— Софья! Софья!
Это значить Софія... Уфъ! Пріѣхалъ таки.... Съ грѣ­
хомъ пополамъ, а пріѣхалъ. Ъхалъ изъ Петербурга съ
20, сегодня—26, ѣлъ и спалъ урывками, мучился, говоря
на разныхъ языкахъ, возненавидѣлъ свой гепекъ, осо­
бенно большой пузатый чемоданъ, который ѣхалъ от­
дельно отъ меня, заставлялъ съ собой няньчиться и при­
чинялъ столько терзаній на пересадочныхъ пунктахъ...
— Носачъ! Носачъ!
Опять нѣтъ носильщиковъ. Какъ же мнѣ быть съ ге­
пекомъ, а особенно, съ тѣмъ проклятымъ чемоданомъ,
который надо> получать въ багажномъ отдѣленіи?
Собралъ ручныя вещи и поплылъ въ людскомъ по­
токѣ бъ буфетный залъ. Свалилъ свой скарбъ въ углу,
усѣлся за столъ и рѣшилъ не волноваться. Кругомъ го­
воръ, движеніе, звонъ посуды, оживленныя лица! Во­
обще, похоже на настоящую большую станцію съ буфе­
томъ... Ба! Да тутъ пьютъ чай! Опротивѣлъ этотъ кофе.
— Дайте стаканъ чаю и хлѣба!
Понимаетъ! Тащитъ...
30

— По­русски понимаете?
— Понимаю! Вы—русскій?
— Русскій. Слышали новость? Солунь взятъ и тамъ
съѣхались три наслѣдника!
— Неужели три?
— Всѣ три.
— Никому, значить, не обидно...
Ахъ, такъ вотъ почему такое оживленіе, веселые
возгласы, рукопожатія! Хотя Солунь меня совершенно
не касается, но и мнѣ весело, я тоже радъ, что Солунь
взяли. Если бы не мелькающее тамъ и сямъ красные
кресты, можно было бы забыть о войнѣ. Но крестовъ
много... Съ удовольствіемъ пью чай, съ хлѣбомъ, съ
масломъ, читаю болгарскую газету и сливаюсь, раство­
ряюсь въ общемъ бодромъ, оживленномъ настроеніи.
Въ газетахъ про Солунь еще ничего нѣтъ, но кто­то
сообщилъ, что получена въ министерствѣ телеграмма.
Съ аппетитомъ выпилъ чаю и попросилъ еще
стаканъ.
— И булку!
Лакей застѣнчиво ухмыльнулся и ничего не принесъ.
А потомъ я узналъ, что здѣсь слѣдуетъ съ осторож­
ностью пользоваться русскимъ языкомъ, такъ какъ мно­
гія русскія слова имѣютъ въ болгарскомъ языкѣ совер­
шенно иное значеніе. Межъ ними и слово «булка», что
по­болгарски значитъ—молодая женщина, молодушка.
Вышло, что я попросилъ къ чаю молодую женщину!
Отправился выручать пузатый чемоданъ, который
спокойнѣе меня провелъ время въ путешествіи. Оказы­
вается, что и здѣсь таможня! Попросилъ не задерживать.
— Вы русскій?
— Да. Военный корреспондентъ.
Моментально все было сдѣлано. Не заставили даже
отпирать чемоданъ и помогли усѣсться на извозчика.
31

Какое, однако, вниманіе къ русскимъ! Непривычно для
русскаго человѣка. Даже гордость разбираетъ, что ты—
русскій! Вотъ страна, гдѣ насъ уважаютъ больше, чѣмъ
уважаемъ мы сами себя! Ъду, гордо откинувшись на
спину, и читаю вывѣски: «Колбасница», «Сладкарница»,
«Книжарница», «Хотель Царь­Освободитель»... На вы­
вѣскахъ то и дѣло фигурируетъ Царь­Освободитель...
Ахъ, такъ вотъ откуда такой почетъ и уваженіе къ рус­
скимъ! Оно куплено кровью русскаго солдата, изобильно
пролитой отъ Систова до Адріанополя... Значитъ, я тутъ
не при чемъ.
Извозчикъ привозитъ меня въ гостиницу, и я прежде
всего смотрю на постель. Большая, мягкая постель.
Ляжешь и утонешь. Положительно, ни на что неспо­
собенъ. Торопливо сбрасываю одежду, отвертываю
одѣяло, запираюсь и погружаюсь въ блаженство... Слов­
но перенесъ тяжелую болѣзнь, опасность миновала,
кризисъ прошелъ на шестой день... Спать, спать! Забыть,
что не дома, забыть, что есть на свѣтѣ Балканы и война,
откинуть всѣ заботы о своихъ обязанностяхъ и необхо­
димости писать и телеграфировать... Никого и ничего
не хочу знать!
— Ухъ, какъ хорошо!
Закрываю глаза, улыбаюсь, а кровать колеблется, и
кажется, что все еще ѣдешь по желѣзной дорогѣ, только
съ необычайными удобствами...
Просыпаюсь отъ какого­то страннаго гортаннаго
крика на улицѣ. Напоминаетъ «большую псрсмѣиу» въ
гимназіи! Что за происшествіе? Соскакиваю съ постели
и тревожно смотрю на улицу: улица кишитъ маленькими
гимназистами, которые съ крикомъ «Балгарски побѣди!»
разбѣгаются продавать только что вышедшій газетный
листъ. Этимъ дѣломъ теперь занята здѣсь почти вся
учащаяся дѣтвора, начиная съ приготовишекъ и кончая
32

третьеклассниками, старшіе помогаютъ въ больницахъ—
юноши и дѣвушки...
Ну, съ чего начать? Куда пойти? Какъ оріентировать­
ся? Въ дорогѣ слышалъ, что здѣсь есть русская книжар­
ница, куда ходятъ русскіе корреспонденты читать род­
ныя газеты. Отправляюсь туда. На Тарговицѣ улицѣ.
— Кажите, моли васъ, русската книжарница?
— Тука! Тука!
Поднимаю взоръ къ небу: огромная вывѣска «Новаго
Времени» и подъ ней: «Русска книжарница». Взбираюсь
на верхній этажъ, вхожу въ книжарницу и попадаю въ
среду русскихъ корреспондентовъ.
Здѣсь узнаю печальную новость: не только не пуска­
ютъ новыхъ корреспондентовъ, но и громадное боль­
шинство уже допущенныхъ въ главную квартиру восточ­
ной арміи частью выслано за излишнюю любознатель­
ность, а частью вернулось въ Софію, такъ какъ здѣсь
легче получать новости и скорѣе можно телеграфиро­
вать ихъ въ Россію.
— Мнѣ не важны новости. Я хочу общихъ впечатлѣ­
ній отъ войны. Но что же дѣлаютъ корреспонденты?
— Сидятъ въ Мустафѣ­Пашѣ, тоскуютъ, связанные
по рукамъ и ногамъ, ждутъ, когда имъ что­нибудь
скажутъ, или фантазируютъ на тему «На передовыхъ
позиціяхъ». Да прежде всего, чтобы попасть теперь на
передовыя позиціи, надо двѣ лошади и двухъ провожа­
тыхъ, а лошади теперь въ такой цѣнѣ... За корреспон­
дентами здѣсь не ухаживаютъ: живи, какъ хочешь, пи­
тайся, чѣмъ хочешь, только не смѣй никуда ходить безъ
спроса...
Вообще меня въ книжарницѣ огорошили.
— Попробуйте! Можетъ быть, для васъ тоже сдѣ­
лаютъ исключеніе. Только совѣтуемъ не ходить прямо
Поѣздка на Балканы. 3

33

въ военное министерство, а заручиться сперва какими­
нибудь солидными рекомендациями.
Я назвалъ имена тѣхъ лицъ, письмами къ которымъ
заручился при отъѣздѣ изъ Петербурга.
— Они ничего не могутъ. Развѣ только благой со­
вѣтъ дадутъ...
Дальше начались жалобы на цензуру: всѣ теле­
граммы и всѣ письма, хотя бы адресованныя частнымъ
лицамъ, но за границу, подвергаются цензурѣ. А такъ
какъ цензура здѣсь учрежденіе «сверхъ абонемента», за­
конами непредусмотрѣнное, и цензорами являются
добровольцы, учителя гимназіи и профессора, то и самъ
не знаешь, что пропустятъ, а что встрѣтитъ препят­
ствіе...
Много пришлось выслушать отъ сотоварищей
жалобъ на свое корреспондентское положеніе. Но было
трудно разобраться и стать на ту или другую сторону:
намъ, пишущимъ, конечно, дороже всего полная и не­
ограниченная свобода слова, но вѣдь для воюющей стра­
ны «военная тайна» —одно изъ первыхъ условій успѣха.
— Тутъ дѣло дипломатіи! Никакихъ тайнъ мы не вы­
даемъ и не можемъ выдавать, потому что конспиратив­
ность здѣсь въ этомъ отношеніи изумительная. Одинъ
раненый офицеръ разсказывалъ, что со времени объ­
явленія войны, когда ихъ двинули черезъ границу, и до
взятія Люле­Бургаса они, офицеры, не знали, что Сербія
и Греція тоже воюютъ съ турками!
Въ книжарницѣ сразу вошелъ въ курсъ дѣла и, когда
очутился снова на улицѣ, не испытывалъ того чувства
нѣкоторой растерянности, которое овладѣло было
мною на первыхъ порахъ. Зашелъ въ популярную
кофейню и здѣсь встрѣтилъ русскихъ эмигрантовъ, ко­
торые страшно обрадовались свѣжему человѣку изъ
Россіи. Здѣсь живетъ ихъ около 50 человѣкъ (считая
34

членовъ семьи), нѣкоторые служатъ въ городской
управѣ, на почтѣ, но всѣ теперь пишутъ; среди нихъ мо­
лодой русскій писатель Язвицкій... Всѣ они накинулись
на меня съ разспросами о томъ, что дѣлается теперь въ
Россіи. Ничего особенно утѣшительнаго я сказать имъ
не могъ.
— Говорятъ о какой­то амнистіи? Правда?
— Что­то не слышно...
На нѣкоторое время очутился въ Россіи и разбере­
дилъ всѣ родныя болячки...
— А вотъ, позвольте познакомить, болгарскій писа­
тель, Петко Тодоровъ!
Познакомились. Тодоровъ хорошо говоритъ по­
русски. Заговорили о литературѣ и тутъ я убѣдился, что
болгарскіе писатели знаютъ русскихъ больше, чѣмъ мы
ихъ. Кромѣ Вазова, «Подъ игомъ», ничего я не зналъ,
вѣрнѣе не помнилъ, и мнѣ было очень стыдно передъ
Петко Тодоровымъ.
— Вы, русскіе, не только не знаете, а вы не хотите
насъ знать! — съ грустной улыбкой замѣтилъ Тодо­
ровъ,—вы, русскіе, вообще, не умѣете использовать
наше къ чамъ расположеніе. Насъ переводятъ на нѣмец­
кій и французскій, но только не на русскій... У васъ, на­
примѣръ, совершенно не знаютъ нашего большого пи­
сателя, создателя народнаго эпоса, недавно умершаго
Словейкова, автора «Кровавыхъ пѣсенъ»... Мнѣ горько,
что когда умеръ нашъ большой писатель, ваша газета,
передовая газета «Рѣчь», отказалась напечатать некро­
логъ изъ боязни обвиненій въ славянофильскихъ тенден­
ціяхъ .. Мы для васъ все еще какіе­то несчастные «бра­
тушки»... А мы давно выросли и не хотимъ быть несчаст­
ными. Кого вы къ намъ посылаете для сближе­
нія? Допотопныхъ генераловъ? Черепъ­Спиридовичей,
Кардиналовскихъ! Но мы выросли! Мы любимъ новую
3*

35

Россію и хотимъ любить только новую, потому что въ
ней сила. Простой народъ еще полонъ любви къ вамъ,
русскимъ, какъ нашимъ освободителямъ, онъ до сихъ
поръ поетъ:
Русптѣ ся наши братя,
Наша нѣчть и наша кровь! (наша плоть и наша кровь)...

Но это вовсе не значитъ, что мы любимъ васъ слѣпо.
Дальше Петко Тодоровъ разсказалъ мнѣ, что про­
исходило на всеславянскомъ съѣздѣ, куда отказались
пріѣхать русскіе поляки, гдѣ говорилось, что тотъ не
славянинъ, кто угнетаетъ славянина, и гдѣ выглелъ ха­
рактерный инцидентъ со старой Россіей въ лицѣ одного
патріотическаго русскаго генерала­делегата; генералъ
такъ искусилъ болгарскаго профессора:
— Въ гимназію можно принять, допустимъ, пять­
десятъ человѣкъ. Претендентами являются пятьдесятъ
славянъ и двадцать пять евреевъ. Какъ вы поступите?
Русскій патріотическій генералъ ожидалъ отвѣта на
свой коварный вопросъ совсѣмъ не такого, какой далъ,
не подозрѣвая даже никакого коварства съ генеральской
стороны, болгарскій делегатъ:
— Мы построимъ еще одну гимназію! — наивной
просто отвѣтилъ онъ.
Разсказывалъ еще Петко Тодоровъ о банкетѣ, кото­
рый былъ данъ здѣсь въ честь нашего профессора
Карѣева. Еще болѣе рѣзко­подчеркнутое раздѣленіе
Россіи па старую и новую.
— Гдѣ же они, ваши лучшіе люди? Почему мы ихъ
такъ рѣдко видимъ и слышимъ?
Тоже довольно наивный вопросъ! Какъ ни старался
объяснить болгарскому товарищу, ничего не выходило...
Никакихъ оправданій!
36

— Мы не хотимъ быть вашей окраиной! вашей за­
дунайской губерніей!—съ горечью говорилъ болгарскій
писатель русскому... А тотъ, не чувствуя за собой ника­
кой вины, безпомощно пожималъ плечами...
VI.
Быстро пролетѣлъ первый день въ Софіи... Не успѣлъ
оглянуться, а городъ уже стихъ. Въ одиннадцать часовъ
жизнь прекращается, улицы пустѣютъ и выходить не
полагается: расхаживающій патруль можетъ забрать
каждаго встрѣчнаго. Иду и при встрѣчахъ съ патрулемъ
жду непріятностей. Ничего, однако, дурного не выходитъ.
— Русски!
Этого вполнѣ достаточно, чтобы патруль оставилъ
въ покоѣ. Прихожу въ номера—мертвая тишина. Длин­
ный коридоръ, двери и выставленные подъ ними сапоги,
штиблеты, иногда рядышкомъ мужскіе башмаки и жен­
скія туфельки...
Не привыкъ рано ложиться... Теперь въ Петербургѣ
только «начинается»!.. Хожу взадъ и впередъ по комнатѣ
и пробую привести въ нѣкоторый порядокъ полученныя
за день впечатлѣнія... Ихъ такъ много, они такъ разно­
образны и пестры, что никакъ ихъ не разсортируешь.
Словно мотокъ спутанныхъ нитокъ. Пробую писать,—
ничего не выходитъ... Пестрый рядъ лицъ, встрѣчъ, раз­
говоровъ. Бунтующіе корреспонденты, цензурное бюро,
дѣлающіе выговоръ болгарскіе интеллигенты, ожидаю­
щіе амнистіи русскіе эмигранты, популярная кофейня
«Болгарія», гдѣ происходитъ ежедневная встрѣча раз­
личныхъ общественныхъ дѣятелей, включая бывшихъ
и настоящихъ министровъ, и гдѣ главная биржа коррес­
пондентовъ, строчащихъ телеграммы—послѣднія ново­
сти и слухи, тщательно скрываемые другъ отъ друга...
37

Интересная это порода — военные корреспонденты.
Въ глазахъ жадность и безпокойство, уши всегда на­
вострены, когда пишутъ телеграммы, то прикрываютъ
текстъ рукою, очень любезны, но хитры другъ съ дру­
гомъ... Русскіе на привилегированномъ положеніи: у
нихъ—друзья, близкіе къ правящимъ сферамъ, поэтому
они скорѣе узнаютъ новости, чѣмъ нѣмцы и австрійцы,
они въ общемъ болѣе образованы, многіе говорятъ по­
болгарски, хорошо разбираются въ балканскомъ во­
просѣ и въ македонскихъ дѣлахъ, въ которыхъ самъ
чортъ ногу сломитъ... Русскій языкъ здѣсь играетъ роль
французскаго... Нѣмцы, французы и англичане—безпо­
мощны. Иногда жалко на нихъ смотрѣть... Я торже­
ствую: здѣсь они испытываютъ нѣчто подобное тому,
что пришлось мнѣ испытать въ путешествіи... Жмутся
другъ къ другу, очень почтительно говорятъ съ русски­
ми сотоварищами, владѣющими нѣмецкимъ и фран­
цузскимъ языками. Зато въ цензурномъ бюро отводятъ
душу: каждый имѣетъ цензора, владѣющаго соотвѣт­
ствующимъ языкомъ, и потому изливаетъ на него все
свое раздраженіе... Есть, впрочемъ, и среди русскихъ
корреспондентовъ субъекты, изумляющіе и повергаю­
щіе въ большое сомнѣніе какъ цензоровъ, такъ и насъ,
русскихъ. Одинъ похожъ на подрядчика: имѣетъ цѣлую
свору, платитъ исполу, а самъ имѣетъ множество газетъ.
Другой еще любопытнѣе. Имѣя о болгарахъ далеко не
лестное мнѣніе, а о себѣ, какъ о русскомъ—очень вы­
сокое, этотъ субъектъ дѣйствуетъ путемъ устрашенія...
Сазоновымъ!
— Разрѣшите мнѣ употреблять шифръ для сношеній
съ Сазоновымъ!—внушительно требуетъ онъ у цензуры.
Затѣмъ пытается воздѣйствоЕать общепринятымъ у
насъ путемъ, т. е. денежной благодарностью... Его ста­
раются не понимать и съ брезгливостью говорятъ:
38

— Кого они къ намъ посылаютъ?..
Я не повѣрилъ бы этой скверной исторіи, если бы
не получилъ весьма нагляднаго подтвержденія. Этотъ
субъектъ поймалъ меня и предложилъ свои услуги въ
качествѣ секретаря. Предупрежденный товарищами, я
отклонилъ, любезно отклонилъ:
— Я еще не имѣю разрѣшенія ѣхать въ армію и по­
тому мнѣ пока не надо...
— Я васъ научу, какъ получить! Вы ихъ припугните
Сазоновымъ! А главное прикрикните!
— Гм... Вы такъ увѣрены въ могуществѣ Сазонова?
и... въ трусости болгаръ?
— Они испугаются!..
— А что, если на меня тоже станутъ кричать?
— Никогда! Мы ихъ освободили, а они...
— Простите, но послѣ вашихъ совѣтовъ для меня
совершенно ясно, что вашимъ предложеніемъ я не могу
воспользоваться! Въ секретари вы не подходите...
Среди русскихъ корреспондентовъ, большинство ко­
торыхъ—эмигранты, этотъ субъектъ кажется лишнимъ,
портящимъ всю музыку...
Завтра отправляюсь къ русскому посланнику, къ
премьеръ­министру, буду всѣми силами добиваться про­
пуска въ действующую армію. Всѣ эти хлопоты, кото­
рыя рисуются мнѣ въ русской обстановкѣ, заранѣе гне­
тутъ меня. Я представляю себя въ роли русскаго про­
сителя, по цѣлымъ часамъ дожидающагося въ мрачныхъ
пріемныхъ, позѣвывающаго отъ скуки, ощущенія уни­
женности и прочихъ непріятныхъ ощущеній, связан­
ныхъ у насъ съ хожденіями по начальству...
На другой день облекаюсь въ крахмалы и смокингъ,
беру извозчика и ѣду къ русскому посланнику. Пріятная
неожиданность: посылаю визитную карточку и меня мо­
ментально проЕОДЯтъ въ гостиную! Совсѣмъ не по­
39

русски... Выходитъ нашъ посланникъ и принимаетъ меня,
какъ своего стараго знакомаго.
— Помогите мнѣ попасть въ дѣйствующую армію—
излагаю я свою просьбу.­—Пропускъ прекращенъ, а мнѣ
необходимо. Я—не политически и не дипломатическій
корреспонденту а...
— Я понимаю. Ваша задача чисто художественнаго
характера и... Думаю, что для васъ сдѣлаютъ исключе­
ніе... Гм... что же мы сдѣлаемъ? Гм... Хотите, я вамъ
дамъ письмо къ премьеръ­министру?
— Я вамъ буду очень благодаренъ!
— Отлично. Попробуемъ.
Посланникъ пишетъ письмо, а я сижу и удивляюсь:
чувствую себя великолѣпно. Будто въ Россіи и не въ
Россіи! Когда, при выправкѣ паспорта, я показалъ на
своемъ прошеніи званіемъ­литераторъ, мнѣ возвратили
бумагу и какъ­то обиженно замѣтили:
— Такого званія нѣтъ.
— Ну, отставной таксаторъ лѣсного департамента...
— Это другое дѣло! Такъ и напишите.
А здѣсь совсѣмъ по­другому...
Письмо написано. Я собираюсь уходить.
— Благодарю васъ!
— Куда торопитесь... Поговоримъ!
Начинаемъ говорить о Болгаріи, о союзѣ, о Турціи и
ея арміи, о томъ, что намѣчается на политическихъ
горизонтахъ.
Вышелъ отъ посланника, окрыленный надеждами...
Встрѣчаю знакомаго болгарскаго интеллигента, спраши­
ваю, какъ бы попасть къ премьеръ­министру г. Гешову.
— Поговорите съ нимъ по телефону!
Озираю съ ногъ до головы собесѣдника. Мнѣ кажется
дикимъ разговаривать по телефону съ премьеромъ.
40

— Развѣ?.. Какъ­то неудобно.
— Почему? —спрашиваетъ съ недоумѣніемъ собе­
сѣдникъ.
— У насъ это не принято. Вызвать, напримѣръ, Ко­
ковцова къ телефону... Да прежде всего меня не соеди­
нять съ нимъ!
— У насъ—страна демократическая...
— Позвонить и вызвать къ телефону?
— Ну, а то какъ же иначе? Вызовите и попросите
принять. Онъ назначитъ вамъ время и мѣсто свиданія.
Маленькое колебаніе съ моей стороны, а потомъ
просьба:
— Знаете, что... Вызовите мнѣ его! Заговоритъ по­
болгарски, я не пойму...
— Онъ говоритъ по­русски.
— Все­таки... Если васъ это не затруднить...
— Хорошо.
Заходимъ въ кофейню. Трещить звонокъ телефона.
Готово!
— Русскій писатель, Евгеній Николаевичъ Чириковъ,
желалъ бы имѣть съ вами свиданіе.
Стою и немного взволнованно жду результата.
— Завтра въ шесть вечера, въ совѣтѣ министровъ!
Одно чудо за другимъ! Какъ это здѣсь просто и
легко! Если бы и у насъ такъ! Какъ гора съ плечъ. Глав­
ное сдѣлано. Пока можно побродить по городу и посмо­
трѣть хорошенько на его физіономію. Идемъ осматри­
вать городъ.
— Воть дворсцъ!
Вродѣ нашего губернаторскаго дома, огромный садъ,
уютный дворъ. Есть въ Москвѣ такіе особняки въ
укромныхъ неожиданныхъ уголкахъ, гдѣ­нибудь на Спи­
ридонове.
— Вотъ зданіе народныхъ собраній, а напротивъ

памятникъ Александру II... Перваго мая здѣсь происхо­
дить митинги и съ памятника говорятъ ораторы.
— Новый соборъ, который торопятся закончить,
чтобы открыть въ день окончанія войны.
— Развалины старой византійской церкви, остатки
Византійской Имперіи... Здѣсь бываетъ служба только въ
Свѣтлую заутреню... А вонъ идетъ нашъ митрополить!
— Гдѣ?
— Да вонъ съ зонтикомъ­то! Старикъ съ зонтикомъ!
— Митрополить?!
— Ну да! Чему же вы удивляетесь?
Идетъ старичокъ довольно высокаго роста, въ про­
стомъ черномъ одѣяніи, съ зонтикомъ, и оживленно
жестикулируетъ съ спутникомъ въ пальто.
Опять изумительно! Митрополить и безъ всякаго
блеска, ни серебра, ни золота, вмѣсто нашего архіерей­
скаго посоха — зонтикъ, пѣшечкомъ пробирается по
грязной улицѣ! Словно простой приходскій попикъ...
— Онъ самъ на базаръ ходитъ...
— Митрополитъ... на базаръ?
— Да. У насъ вообще на базаръ мужчины ходятъ,
рѣдко съ женами, а больше одни. Съ 12 до 2­хъ дня всѣ
присутственный мѣста закрываются и мужчины успѣ­
ваютъ пообѣдать и сходить на базаръ.
, Опять ребячій переполохъ на улицахъ: потрясая
газетами и неистово выкрикивая названія газетъ и сен­
саціонное извѣстіе, мальчуганы носятся по улицамъ.
Большинство въ гимназическихъ фуражкахъ, но въ
обіцемъ одѣты бѣдно и грязновато.
— Вотъ ваши гимназисты не похожи на нашихъ.
Наши франтоватѣе.
— Это—бѣднота. У насъ учатся всѣ дѣти ремеслен­
никовъ, мастеровыхъ... Образование доступно всѣмъ: въ
прогимназіи—безплатно, въ гимназіи—20, въ универси­
42

тетѣ—20 леиа въ годъ (лева—37—38 коп.). Множество
освобождается совсѣмъ отъ платы. У насъ почти нѣтъ
неграмотныхъ. Въ арміи имѣется ихъ всего около двухъ
процентовъ.
— А какъ женщины?
— То же самое.
— Есть высшія женскія школы?
— Университетъ, общій для мужчинъ и женщинъ.
Почти всѣ гимназистки идутъ потомъ въ университетъ.
— Когда же ваши женщины успѣли добиться этого
права?
— Да имъ не приходилось добиваться. Ыапротивъ!
Министерство народнаго просвѣщенія взяло на себя
иниціативу въ дѣлѣ расширенія женскаго образованія,
такъ что никакой борьбы за высшее образованіе не было
у женщинъ.
И все это въ какія­нибудь 35 лѣтъ!
— Вотъ нашъ народный театръ, находящейся въ вѣ­
дѣніи министерства народнаго просвѣщенія...
Большое прекрасное зданіе, хотя невыдержаннаго
типа: смѣсь греческаго съ византійскимъ. Ставятся
пьесы русскія и болгарскія, по преимуществу, Толстой и
Чеховъ, Вазовъ, Словейковъ, Петко Тодоровъ и др.
— Хотѣли ставить вашихъ «Евреевъ», но...
— Но вѣдь у васъ нѣтъ никакой цензуры?
— Нѣтъ, но...
— И нѣтъ еврейскаго вопроса?
— Нѣтъ, но... Наша внутренняя политика всецѣло
опредѣляется внѣшней, и дирекція театра бываетъ
иногда чрезмѣрно осторожной и дипломатичной... По­
няли?
Это была первая лягушка, которую мнѣ пришлось
проглотить въ этой славянской Японіи. Конституція пре­
красна, но... директоръ дипломатъ...
43

— А вотъ наши бани! Не были? Совѣтую сходить.
Горячіе минеральные источники. Моютъ на два способа:
по­европейски и по­турецки...
Зданіе не меньше театра. Въ мавританскомъ вкусѣ.
На почетномъ центральномъ мѣстѣ. Побываю и раз­
скажу, какъ чувствуешь себя въ болгарскихъ баняхъ на
турецкомъ положеніи...
А теперь надо сходить въ комендантское управленіе.
чтобы получить разрѣшеніе на посѣщеніе плѣнныхъ и
раненыхъ...
VII.
Сегодня къ премьеръ­министру Гешову... Что­то
выйдетъ? Удастся ли мнѣ перескочить тѣ рогатки, кото­
рыя поставлены корреспондентамъ на пути въ действую­
щую армію?..
До шести часовъ вечера много времени. День начи­
нается здѣсь съ семи утра. Рѣшаю заняться посѣщеніемъ
плѣнныхъ и раненыхъ. Беру съ собою въ качествѣ пере­
водчика мѣстнаго студента, владѣющаго турецкимъ
языкомъ, и мы отправляемся въ артиллерійскія казармы
къ туркамъ. Здѣсь есть турецкіе офицеры, 5 человѣкъ,
въ числѣ ихъ—подполковникъ. По дорогѣ встрѣчаемъ
эмигранта, говорящаго по­англійски и французски. Ура!
Теперь мы владѣемъ чуть не всѣми языками! Мы слыша­
ли, что турецкіе офицеры не любятъ разговаривать и
только англійскимъ корреспондентамъ дѣлаютъ исклю­
ченіе. Совѣщаемся и рѣшаемъ, что болгарскій студентъ
помѣшаетъ. Эмигрантъ обангличанился во всѣхъ отно­
шеніяхъ, а вотъ я... Нисколько не похожъ я на англича­
нина.
— Вы молчите, только поматывайте головой и бро­
сайте :­^Оѵэсъ!

U

— Отлично!
Офицеры отдѣлены отъ солдатъ. Сперва посылаемъ
спросить у нихъ разрѣшенія побесѣдовать. Насъ прини­
маютъ. Всѣ пятеро легко ранены, только подполковникъ
не можетъ ходить и сидитъ въ постели, поджавъ подъ
себя ноги, въ шапкѣ съ расшитымъ днищемъ, и тонетъ
въ облакахъ дыма. Другіе при нашемъ входѣ подни­
маются, впередъ выходить тонкій молодой офицерикъ,
вѣроятно, поручикъ, съ особенно молодцеватыми и эле­
гантными манерами прекрасно танцующаго поручика,
души общества и дамскаго любимца. Прищелкнувъ нога
о ногу, онъ привѣтствуетъ насъ особымъ жестомъ здо­
ровой руки (правая на перевязи) : къ сердцу, губамъ и
лбу, дѣлая это какъ­то быстро и изящно. Спутникъ
спрашиваетъ его по­англійски:
— Вы говорите по­англійски?
Лица у всѣхъ офицеровъ озаряются улыбкой удо­
вольствія, а франтъ знакомитъ насъ съ подполковни­
комъ и товарищами.
— Къ сожалѣнію, такъ плохо, что...
— По­французски?
— Да, да...
И начинается оживленный разговоръ на француз­
скомъ языкѣ. Насъ усаживаютъ около подполковника,
остальные окружаютъ тѣснымъ кольцомъ.
Послѣ обычныхъ разспросовъ о здоровьѣ, ранахъ,
мѣстѣ сраженія, поднимаются вопросы общаго харак­
тера:
— Какъ вы объясняете такой ужасный неуспѣхъ
вашей арміи?
— Мы только что воевали съ Италіей. Война вспых­
нула слишкомъ быстро и рано, солдаты—невѣжествен­
ны, половина редифа, отучившагося держать ружье, и 25
процентовъ въ полку—христіанъ.
45

■— Правда ли, что вы ставите христіанъ подъ пули,
впередъ, какъ пишутъ газеты?
Общее волненіе, затѣмъ объясненіе подполковника,
которому другіе предоставляютъ отвѣчать на всѣ щекот­
ливые вопросы:
— Я, какъ и многіе, раненъ сзади своими солдатами­
христіанами. Во время боя, я, обыкновенно, ставилъ хри­
стіанъ въ тылъ—обслуживать передовыя позиціи... Бой
продолжался до темноты. И вотъ неожиданно передо­
выя линіи, непосредственно соприкасающаяся съ непрія­
телемъ, видятъ, что люди падаютъ отъ огня съ флан­
говъ... Получается впечатлѣніе, что мы обойдены
непріятелемъ, начинается паника, которую невозможно
остановить, и вотъ... Стрѣляли наши же солдаты­хри­
стіане... Быть можетъ, такое именно обстоятельство по­
буждало иногда начальниковъ ставить христіанъ впе­
редъ, но результаты получались не лучше: христіане
либо поднимали бѣлый флагъ, либо выбѣгали впередъ
и сдавались, деморализуя духъ остальныхъ солдатъ...
— А скажите, не было ли со стороны воюющихъ
сторонъ, съ которой безразлично, проявлено жестокости
и вообще тѣхъ эксцессовъ войны,, которые извѣстны
подъ именемъ «звѣрстЕъ»?
Общее отрицаніе. Поясненіе подполковника:
_^ — Мы, офицеры, никогда не допускали этихъ
звѣрствъ, но вы сами понимаете, что на войнѣ люди
возбуждаются и часто теряютъ не только сдержанность,
но и самый умъ... Возможно, что стдѣльные солдаты,
турки и христіане, вдали отъ офицеровъ и позволяли
себѣ безчинства... Звѣрствъ же, какъ обычныхъ явленій,
да еще поощряемыхъ, съ нашей стороны не было...
— Вамъ извѣстно, что Чорлу давно пало? Допускаете
вы возможность взятія Константинополя союзными
войсками?
­16

Сильное волненіе, переглядываніе, почти всѣ смол­
каютъ и опускаютъ голову, а подполковникъ, усиленно
дымя сигарой, говоритъ:
— Нѣтъ крѣпости, которую нельзя бы было взять...
Но, во­первыхъ, за Чорлу слѣдуетъ Чаталджа, одно изъ
сильнѣйшихъ укрѣпленій, которое можетъ продержаться
очень долго и потребуетъ огромныхъ жертвъ, а во­
вторыхъ, даже взятіе Чаталджи не рѣшитъ взятія Кон­
стантинополя.
— Почему вы такъ думаете?
— Не позволить Россія!
Всѣ оживляются и дѣлаютъ утвердительные жесты.
Затѣмъ мы встаемъ и прощаемся. Всѣ насъ прово­
жаютъ жестомъ руки къ сердцу, губамъ и лбу, а фран­
тикъ прищелкиваетъ еще ногами...
Вышли. Опять какъ­то жалко турокъ, жалко этого бра­
ваго, похожаго на Тараса Бульбу, подполковника и этого
тонкаго изящнаго поручика, такъ граціозно дѣлающаго
привѣтственный жестъ рукою... Есть въ нихъ какая­то
особенная гордость и сознаніе какого­то тайнаго до­
стоинства... Отъ офицеровъ направляемся къ солда­
тами. . Постели, постели, бѣлыя фигуры врачей, сестеръ
милосердія, красныхъ крестовъ и вдругъ... пѣніе! За­
унывная восточная пѣсенка! Кто же это можетъ пѣть въ
такой обстановкѣ? Въ углу, на кровати, сидитъ съ весе­
лыми глазами раненый арабъ и поетъ, а вокругъ тѣснят­
ся выздоравливающіе. Оказывается, что это любимецъ
всего медицинскаго персонала, выздоравливающій и по­
могающій уже наблюдать за чистотой и порядкомъ въ
палатѣ. Его всѣ больные побаиваются,—такъ строгъ онъ
при исполненіи своихъ новыхъ обязанностей! Здѣсь мы
узнаемъ любопытную деталь отъ ссстсръ милосердія.
Когда впервые привезли раненыхъ турокъ и положили въ
палату, они очень боялись, отказывались отъ питья и
47

пищи, и лишь послѣ того, какъ сестры начинали на ихъ
глазахъ пить и ѣсть подаваемое, они съ жадностью уто­
ляли жажду и голодъ... Имъ, туркамъ, говорили тамъ,
въ арміи, что не надо сдаваться, потому, что въ плѣну
все равно зарѣжутъ или отравятъ, какъ собаку. Теперь
они успокоились и такъ благодарны, что цѣлуютъ руки.
Это мы видѣли своими глазами. Когда мы проходили съ
докторомъ межъ кроватями раненыхъ (докторъ гово­
рилъ по­турецки), одинъ изъ больныхъ жалобно за­
пищалъ и, высвободивъ изъ­подъ одѣяла руку, пома­
нилъ врача. Мы пріостановились. Врачъ раскрылъ
одѣяло, разстегнулъ рубаху и осмотрѣлъ рану: въ грудь
навылетъ, отъ праваго соска къ спинѣ, наклонно книзу.
Что­то ласково сказалъ врачъ по­турецки, погладилъ по
головѣ больного, а тотъ схватилъ руку врача и прижалъ
къ своимъ запекшимся губамъ...
— Что вы ему сказали?—спросилъ я, когда мы ото­
шли отъ раненаго.
— Не умрешь! Вылечу!.. А онъ едва ли проживетъ
завтрашній день... Высокая температура. Слишкомъ
долго оставался безъ помощи, да и рана жестокая.
Наша пуля не такъ гуманна, какъ турецкая.
— Въ чемъ же разница?
— У нашей тупой конецъ, а у турецкой очень острый.
Часто турецкая пуля бьетъ навылетъ и оставляетъ
столь узкое отверстіе, что нарушенныя ткани быстро
приходятъ въ нормальное положеніе, кровоизліяніе
быстро пріостанавливается, и больной очень скоро по­
правляется; Затѣмъ турецкая пуля, выбирая линію наи­
менынаго сопротивленія, легко отклоняется при встрѣчѣ
съ костью, и часто бываютъ случаи, когда пуля, попавъ
въ голову, скользитъ по черепу подъ кожей. А наша
пуля... Вотъ неугодно ли? На память! Сегодня вынулъ
изъ турка...
48

И докторъ подалъ мнѣ пулю изъ турка... Я какъ­то
машинально взялъ ее, поблагодарилъ за подарокъ,
взглянулъ—и тонкій холодокъ пробѣжалъ по всему мо­
ему тѣлу: показалось, что на пулѣ остались слѣды чело­
вѣческой крови... Торопливо сунулъ я подарокъ въ кар­
манъ жилетки и потомъ самъ удивлялся, зачѣмъ я взялъ
ее, и, случайно натыкаясь на нее пальцами, вздрагивалъ...
Стоны, слабые, глухіе, словно изъ­подполья, наполняли
палаты, и на бѣломъ фонѣ постелей рѣзко выступали
измученный темныя лица съ неподвижно устремленными
въ одну точку черными, сверкающими лихорадочнымъ
огнемъ, глазами...
— А у этого раздроблены тазобедренныя кости...
Осколками гранаты... Самая мучительная рана, и опе­
рація очень трудная...
Что­то сказалъ по­турецки докторъ раненому, оста­
новившись около постели, и тотъ поднялъ на меня
умоляющій взглядъ: не принялъ ли онъ меня за самаго
главнаго и искуснаго доктора, который лучше и скорѣе
облегчитъ его страданія?
Тяжело и какъ­то совѣстно... Неожиданно палата
оглашается громкимъ стукомъ и затѣмъ плачемъ... Что
случилось? Упалъ кирпичъ, привязанный для вытяженія
ноги у одного изъ больныхъ... Какой странный плачъ:
словно маленькій ребенокъ, чѣмъ­то обиженный...
— Благодарю, докторъ... Надо посѣтить плѣнныхъ...
— До свиданія!
Когда мы вышли на улицу, здѣсь толпилось очень
много народа, и солдаты тщетно разгоняли любопыт­
ныхъ. Что тутъ случилось?.. Изъ обыкновеннаго трам­
вайнаго вагона вытаскивали койки съ ранеными. Въ
двери онѣ не пролѣзали, а потому приходилось дѣлать
это черезъ окна. Необычайное зрѣлище! Казалось, что
трамвай привезъ съ кладбища мертвецовъ въ саванахъ.
Поѣздка на Балканы. 4

49

Носилки съ низкими ножками, ихъ съ трудомъ про­
таскивали черезъ окна и ставили рядкомъ на землю,
грязную отъ дождей, жидкую и липкую... Пришелъ еще
вагонъ съ военными трофеями... Опять стонъ, короткіе
отрывистые крики отъ боли... и только по этому
убѣждаешься, что это не мертвецы. Лучше не смотрѣть...
— Идемте, господа, къ плѣннымъ!
У плѣнныхъ. На полу солома или соломенные тюфя­
ки и въ облакахъ табачнаго дыма сидятъ, поджавъ подъ
себя ноги, турки, грязные, ободранные, въ красныхъ и
сѣрыхъ фескахъ. Въ коридорахъ бреютъ головы другъ
другу, сбиваются въ группы, шумно разговаривают^
на дворѣ стираютъ рубахи, оставаясь полуобнаженны­
ми; у всѣхъ по одной­единственной рубахѣ! Начинаемъ
разговоры. Почти одинъ отвѣтъ: почему война—не,
зндютъ, имъ говорили, что будутъ толыссГжаневры, жа­
луются на офицеровъ—убѣгаютъ первыми. Почему та­
кая неудача? Солдаты или офицеры виноваты? Образ­
ный отвѣтъ одного турка­остряка, вызвавшій одобреніе
окружающихъ:
— Рыба съ головы тухнетъ!
Затѣмъ указываютъ на численное превосходство не­
пріятеля въ сраженіяхъ, жалуются на пушки, совершенно
индифферентно относятся къ судьбѣ отечества...
Душно, все прокурено насквозь. Хочется поскорѣе
на чистый воздухъ...
Приближается время визита къ премьеръ­министру...
Обѣдъ пропущенъ: здѣсь всѣ обѣдаютъ отъ двѣнадцати
до двухъ, позднѣе нигдѣ ничего не получишь. А ѣсть
страшно хочется... Заходимъ въ «млѣкарницу» и ѣдимъ
«кисло млѣко»—очень распространенную здѣсь мечни­
ковскую сыворотку... Поѣли и все­таки не насытились:
— Развѣ наѣшься бациллами?
Напитавшись бациллами, облекаюсь въ лучшія
50

одежды и отправляюсь въ совѣтъ министровъ, гдѣ мнѣ
назначено свиданіе. Подаю карточку и сейчасъ же:
— Господине Чириковъ!
Небольшая пріемная комната съ большимъ, похо­
жимъ на нашъ столовый, столомъ. Очень просто и ни­
что не напоминаетъ о нашихъ департаментахъ и канце­
ляріяхъ. Точно пришелъ въ частную квартиру. Не
успѣлъ осмотрѣться, какъ появился премьеръ­министръ
и, словно давно знакомый, протянулъ мнѣ руку и
сказалъ:
— Очень радъ съ вами познакомиться. Садитесь, по­
жалуйста... Только напередъ извиняюсь: у насъ теперь
такъ много заботъ и дѣла, что я на этотъ разъ могу
удѣлить на пріятную для меня бесѣду съ вами очень не­
много времени...
Объясняю, въ че­мъ дѣло, подаю письмо нашего по­
сланника.
— Я готовъ для васъ сдѣлать все, что смогу. Пріемъ
воеипыхъ корреспондентовъ давно прекращенъ, но для
русскаго писателя, думаю, удастся добиться исключе­
нія. Я лично снесусь съ начальникомъ штаба дѣйствую­
щей арміи и надѣюсь, что ваше желаніе будетъ испол­
нено. На это потребуется дня два. Скажите вашъ адресъ
я немедленно по полученіи разрѣшенія васъ увѣдомлю.
Затѣмъ посмотрѣлъ на часы:
— У насъ еще осталось семь минутъ,—сказалъ онъ и
завелъ рѣчь о русской литературѣ и болгарской, о
Россіи и освобожденіи Болгаріи.
Въ оставшіяся семь минутъ мы успѣли поговорить
и о войнѣ, и о грядущихъ результатахъ ея.
Снова взглядъ на часы—и:
— Очень сожалѣю, что приходится оборвать инте­
ресную бесѣду. Постараюсь исполнить вашу просьбу, но
долженъ сказать, что разрѣшеніе вопроса всецѣло въ
4*

51

рукахъ штаба, отъ котораго я долженъ получить для
васъ согласіе...
Въ десять минутъ все кончено! Я весело шелъ по
улицѣ и снова удивлялся, какъ здѣсь все просто и хо­
рошо!
VIII.
Вотъ уже три дня, какъ я жду разрѣшенія ѣхать въ
главную квартиру. Нетерпѣніе разростается. По привыч­
кѣ русскаго жителя все боюсь, что про меня забудутъ:
вѣдь у насъ въ разныхъ сферахъ сказать просителю:
«Постараюсь сдѣлать все возможное!» —совершенно ни
къ чему не обязываетъ и частенько бываетъ плохимъ
предзнаменованіемъ. У насъ эта фраза очень подозри­
тельна... и ею отдѣлываются даже въ тѣхъ случаяхъ,
когда заранѣе знаютъ, что ровно ничего не сдѣлаютъ,
когда не имѣютъ никакой охоты сдѣлать... Какъ же
быть? Горячусь, совѣтуюсь съ болгарскими интеллиген­
тами. Всѣ въ одинъ голосъ твердятъ:
— Разъ премьеръ такъ сказалъ, значитъ хочетъ сдѣ­
лать и сдѣлаетъ!
•— Но почему же такъ долго?
— Сносится съ главной квартирой, а событія разви­
ваются съ такой быстротой, что главная квартира, вѣ­
роятно, передвигается...
— А гдѣ она въ данную минуту?
— Намъ, простымъ смертнымъ, это неизвѣстно. Въ
газетахъ не печатаютъ такихъ вещей.
— Но вѣдь такъ можетъ и война кончиться, а я буду
ждать!
■—■ Главное — не нервничайте! Какіе вы, русскіе,
нервные...
Это правда; въ этомъ отношеніи мы куда уступаемъ
52

болгарамъ: тѣ энергичны, настойчивы, съ непочатымъ
запасомъ волевой энергіи. Во многомъ они напоминаютъ
нашихъ финляндцевъ, только темперамемтнѣе ихъ и
жизнерадостнѣе... Надо ждать... Живу, захваченный об­
щей корреспондентской волною. Бывать въ опредѣлен­
ные часы дня въ бюро, въ русской книжарницѣ, въ
кофейнѣ «Българія», въ ресторанѣ «Панахъ» успѣло уже
войти въ привычку. Здѣсь повидаешься со всѣми,
узнаешь самыя горячія военныя новости, слухи и сплет­
ни международнаго характера, поговоришь до­сыта по­
русски и побесѣдуешь съ болгарской интеллигенціей...
Есть какая­то душевная трещинка у прогрессивнаго
болгарскаго интеллигента по отношенію къ русскому.
Не то обида какая­то, не то гордость, какіе­то упреки,
остроты...
•— Вы не понимаете нашей трагедіи! Гдѣ вамъ зани­
маться нами и нашей душой! Почему вы никогда не за­
глядывали въ Болгарію? Она васъ не интересовала?
Только теперь мы обратили на себя ваше благосклонное
вниманіе! Все были «братушки»?
— Во­первыхъ, моя родина такъ велика и разно­
образна, что я до сихъ поръ и ее­то не всю знаю и ви­
дѣлъ, а во­вторыхъ,—у насъ дома такая неразбериха,
что простительно заняться и отдавать вниманіе пока
только своимъ домашнимъ дѣламъ...
— Однако, ваши «правые» находятъ же время и воз­
можность удѣлять намъ очень много вниманія...
Вмѣшивается другой собесѣдникъ:
— Неправда... У васъ находится время для всѣхъ
иностранныхъ дѣлъ, иностранной литературы, поѣздокъ
и поддержанія связей... Мы очень желали другого об­
щества, чѣмъ ваши Черепъ­Спиридовичи!
Я поднимаю вопросъ объ отношеніи прогрессивной
болгарской интеллигенціи къ своему правительству, и
53

здѣсь получается какой­то диссонансъ... Не буду приво­
дить подробностей—онѣ неудобны для обѣихъ сторонъ
да и для газеты... Долженъ, однако, замѣтить, что гово­
рятъ здѣсь въ публичныхъ мѣстахъ поразительно сво­
бодно!
— Развѣ у васъ нѣтъ охраннаго отдѣленія?
Хохочутъ.
— У насъ за это штрафъ по суду... И очень неболь­
шой! А они судиться не особенно любятъ...
Разсказываютъ такіе анекдоты, что я пугливо ози­
раюсь по сторонамъ и все жду, что вотъ­вотъ сейчасъ
подскочить господинъ среднихъ лѣтъ и скажетъ:
— Пожалуйте!
Однако, никто не обращаетъ вниманія, и никому нѣтъ
дѣла до нашихъ разговоровъ.
Чудная погода. Похоже на нашъ августъ. Ярко свѣ­
титъ солнышко, весело смотритъ улица, съ домами по
преимуществу свѣтложелтаго цвѣта и съ такой же жел­
той мостовой изъ ровныхъ каменныхъ плитокъ, солныш­
ко золотить дома и каменный паркетъ мостовыхъ,
бѣгутъ и кричатъ мальчики, продающіе газеты, тянется
обозъ изъ длиннаго ряда высокихъ телѣгъ, запряжен­
ныхъ парами быковъ—перевозятъ на вокзал ь ящики со
шрапнелями, суетно, радостно,—и вдругъ... Что это за
процессія? Кого­то хоронятъ... Впереди, на нзвозчикѣ—
крышка гроба, на слѣдующихъ дрожкахъ два священ­
ника, съ высокимъ распятіемъ, на которомъ надѣтъ вѣ­
нокъ изъ жиеыхъ цвѣтовъ, а дальше небольшой ката­
фалкъ съ золотистымъ гробомъ, толпа людей... На
гробѣ—офицерская фуражка... И никто не плачетъ!
— Должно быть, раненый и скончавшійся сфицеръ?
— Да. Умеръ послѣ двухъ операцій..
Только что провезли шрапнели, а теперь гробъ съ
военной фуражкой... Ни солдатъ, ни музыки, ни бараба­
54

на. Спрашиваю, почему хоронятъ безъ военныхъ
почестей?
— Всѣ солдаты на войнѣ, и музыка тамъ же... И не­
когда. Почтимъ послѣ.
Опять потянуло къ раненымъ. Отправился къ болга­
рамъ въ военное училище, приспособленное подъ
лазаретъ. Огромное зданіе съ лабиринтами коридоровъ,
украшенныхъ по стѣнамъ всевозможными видами
оружія, типами ружей и пуль, штыковъ, сабель... А
рядомъ—наглядные образцы тѣхъ ранъ, которыя на­
носятся разнаго рода оружіемъ. Здѣсь ухаживаютъ за
ранеными дамы и дѣвушки изъ мѣстнаго наиболѣе куль­
турнаго общества, здѣсь вообще чище и комфортабель­
нѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ. Чешскій красный крестъ.
Все то же: постели, постели, постели. Но покои такъ
велики, что похоже на улицы изъ постелей. Здѣсь
сестры милосердія останавливаютъ мое вниманіе на нѣ­
которыхъ солдатахъ...
— Это, русскій, пришелъ навѣстить васъ. Разскажи­
ка (имя), какъ случилось съ тобой!—проситъ сестра мо­
лодого обезображеннаго больного, у котораго вырванъ
осколкомъ гранаты глазъ, исковерканъ носъ, и ранена
шея.—Думали, умретъ, а онъ не умеръ и поправляется.
Гнусавымъ голосомъ, но весело, солдатъ начинаетъ
разсказывать: въ бою подъ Люле­Бургасомъ ихъ рота
попала подъ сильный огонь и мало кто остался живъ.
Здѣсь раненъ и онъ. Не помнитъ, какъ ранили.
— Очнулся и ничего не вижу, силы мало, не могу под­
няться. Сталъ звать своихъ, слышу гдѣ стонутъ, а гдѣ
тихо говорятъ... А не вижу. Полржилъ руку на лицо и
такъ стало больно, что заплакалъ. А потомъ слышу—
идутъ... Не знай—свои, не знай—турки. Хотѣлъ притво­
риться мертвымъ... Вдругъ слышу,—остановился надо
мной, а кто—не знаю. Можетъ, турокъ, тогда конецъ...

Страшно было. А потомъ слышу, наклонился надо мной
и говоритъ... Нашъ.—«Сейчасъ придутъ турки... Кто не
можетъ итти, лучше самому себя кончить...»—И ушелъ...
Что мнѣ дѣлать? Хотѣлъ встать, силы нѣтъ. Не вижу...
Вотъ я рукой кругомъ себя щупаю, нащупалъ ружье,
хотѣлъ застрѣлиться—не могу... Насилу снялъ съ ружья
ножъ (штыкъ, онъ у болгаръ острый, похожъ на кли­
нокъ большого кинжала), и себѣ въ горло его... И по­
терялъ силу, ничего дальше не помню. Проснулся ужъ на
перевязочномъ пунктѣ...
— А были, которые сами себя кончили?
— Не знаю. Вѣрно, были...
Такъ просто разсказываетъ исковерканный человѣкъ
всю эту кошмарную исторію, отъ которой мурашки бѣ­
гали у меня по тѣлу, сестра называетъ его героемъ, а
онъ, видимо, совершенно не чувствуетъ своего ге­
роизма...
— Есть еще одинъ интересный... У насъ почти нѣтъ
случаевъ психическаго разстройства. Это, кажется,
единственный. Что съ тобой (имя)?
— Напугался, сестрица...
— Чего же ты испугался?
— Ахъ, ты не знаешь, какъ было страшно!—отвѣ­
чаетъ больной укоризненно.—Когда были за горкой—
ничего, всѣ вмѣстѣ, а потомъ стало темно и мы вышли
въ пусто поле (пустое поле)... Пусто поле!.. Знаешь, это
такъ страшно, такъ страшно... Ты и понять не можешь...
Понимаешь: пусто поле!
Это «пусто поле» и дрожащій голосъ, ужасъ во взорѣ
производили ужасное впечатлѣніе. Самому становилось
страшно... А на ближайшихъ постеляхъ товарищи смѣя­
лись слабымъ смѣхомъ:
— Испугался пустого поля! Э, слабый! На печкѣ
сидѣть...
56

По ночамъ къ этому испуганному больному возвра­
щается пережитый ужасъ. Ночь и тишина наводятъ на
него такой страхъ, что онъ кричитъ сестру, хватаетъ ее
за руки и не отпускаетъ...
— Пусто поле... Пусто поле—тихо шепчетъ онъ и
весь дрожитъ, какъ въ лихорадкѣ.
Никакія раны и уродства, которыя пришлось видѣть
въ палаткахъ съ ранеными, не передавали мнѣ такъ не­
посредственно ужасъ войны, какъ этотъ испуганный пу­
стымъ полемъ человѣкъ! Я близко коснулся душою
этого ужаса...
Среди раненыхъ много отлично говорящихъ по­
русски: жили на югѣ Россіи въ качествѣ огородниковъ
и садовниковъ. Эти съ какой­то радостью встрѣчаютъ
русскаго и говорятъ о Россіи. Среди нихъ одинъ осо­
бенно восторженно вспоминалъ Екатеринославъ:
— Екатеринославъ знаете?
— Знаю, знаю... Былъ тамъ...
— Какъ кончится война, опять туда поѣду... Одной
руки нѣтъ, но какъ­нибудь справлюсь.... Тамъ очень хо­
рошо! Тамъ...
— Кто­нибудь тамъ есть у васъ изъ родныхъ?
— Родныхъ нѣтъ, а...
Лицо озаряется радостной улыбкой, и нетрудно до­
гадаться, почему такъ любитъ молоденькій болгарскій
солдатикъ Екатеринославъ: тамъ у него осталась русская
зазнобушка...
— Не­ женатый?
— Нѣтъ еще... Думалъ, а тутъ война...
Вздохнулъ, посмотрѣлъ на остатокъ лѣвой руки и
сдѣлался вдругъ грустнымъ­грустнымъ...
— Я видѣлъ человѣка, у котораго не настоящая нога,
а сдѣлана. И не узнаешь... Можетъ, и руку сдѣлаютъ...
— Сдѣлаютъ, сдѣлаютъ! А какъ это случилось?
г»7

— Подъ Люле­Бургасомъ... Шли полемъ, а турки
стрѣляли шрапнелью... И нѣтъ никого, не видать! Кабы
видно было живого человѣка, а его не видать... Только
то тутъ, то тамъ рвется она, проклятая...
— Страшно?..
— Кабы видно было человѣка, а то не видно... Легче,
когда видишь врага... А то кругомъ никого нѣтъ, а люди
валятся... Днемъ идемъ дальше другъ отъ друга, а ночью
гдѣ подъ горкой сожмемся... Если рядомъ человѣкъ—
легче. Сожмемся спинами­то...
— Ну, а какъ же тебя ранило­то?
— Ударила, видно, близко... Не знаю какъ... Упалъ и
больше ничего не помню... А опомнился, поглядѣлъ, гдѣ
больно, а рука­то болтается... А все чудится, что она
есть, другой разъ забудешь... Будто и пальцы есть...
Даже не повѣришь и поглядишь...
Вечеромъ встрѣтилъ въ одномъ болгарско­русскомъ
семействѣ только­что выписавшагося раненаго офицера.
Образецъ гуманнаго пораненія: пуля попала въ верхнюю
правую часть носа и прошла навылетъ подъ лѣвымъ
ухомъ. Никакихъ послѣдствій! Только небольшая часть
щеки потеряла чувствительность, да два пятнышка, гдѣ
были входное и выходное отверстія пули:
— Тука влазъ, а тука излазъ!
Офицеръ изъ запаса, очень культурный и образован­
ный человѣкъ, заграничный юристъ по образованно, изъ
лѣвыхъ. Меня интересовало, какъ переживаетъ сраженіе
такой человѣкъ.
— Не испытывалъ страха... Идешь, какъ автоматъ, а
къ картечи, пулямъ и пушечному гулу до того при­
выкаешь, что перестаешь думать объ опасности... Ничего
героическаго не видишь и не испытываешь... Никакой
поэзіи, одна проза, и только штыковой бой увлекаетъ
и сливаетъ тебя съ общей массой...
58

Когда не видишь непріятеля, а слышишь работающіе
пулеметы, это какъ­то раздражаетъ... Только раздра­
жаетъ. Когда меня ранило и я опомнился и понялъ, что
рана скверная, я подумалъ:
— Должно быть, умру...
Лежу и жду... И думаю еще:
— Вотъ и смерть, почему же мнѣ въ голову не прихо­
дитъ никаккхъ значительныхъ мыслей? И нисколько не
страшно умирать... Время идетъ, а я не умираю... Сѣлъ,
досталъ бинтъ и самъ сдѣлалъ себѣ перевязку... Было
уже темно... Потомъ всталъ и пошелъ искать перевязоч­
ный пунктъ... Блуждалъ въ темнотѣ часовъ пять и когда
нашелъ пунктъ, прежде всего захотѣлось выпить конья­
ку. Выпилъ и почувствовалъ большую слабость, вѣроят­
но, отъ потери крови...
Заговорили о жестокостяхъ и звѣрствахъ.
— Лично я не испытывалъ никакой злобы и звѣр­
скихъ инстинктовъ, но видѣлъ, что почва для этого
есть у большинства людей. Война вообще жестокая
вещь и трудно дружитъ съ гуманностью. Думаю, что
часто чувство самосохраненія является безеознатель­
нымъ импульсомъ жестокихъ инстинктовъ... Наша война
исключительная: сошлись два исконныхъ историческихъ
врага... Когда, на первыхъ порахъ, за недостаткомъ
оборудованныхъ лазаретовъ, раненыхъ турокъ попробо­
вали помѣстить вмѣстѣ съ болгарами, наши солдаты
отказались лежать съ врагами въ одной комнатѣ... Вѣдь
помимо исторической вражды, успѣвшей всосаться въ
плоть и кровь съ материнскимъ молокомъ, наши дѣти
со школьной скамьи въ теченіе долгихъ лѣтъ уже воспи­
тывались на мечтѣ объ окончательномъ счетѣ съ вѣко­
вѣчнымъ врагомъ, а въ нашей солдатской памяткѣ на
первомъ мѣстѣ значится:—Кто твой первый врагъ? —
Турокъ!
59

— А какъ у васъ отношенія съ солдатами?
— Наши отношенія совершенно товарищескія.
— Не страдаетъ отъ этого дисциплина?
— Нисколько!
Въ товарищескихъ отношеніяхъ я могъ убѣдиться
въ тотъ же день: былъ на вокзалѣ и сдѣлался свидѣте­
лемъ такой сцены: стоить солдатъ и куритъ, проходитъ
офицеръ, солдатъ не пугается, а вынувъ папиросу, об­
мѣнивается съ офицеромъ отданіемъ чести, затѣмъ снова
куритъ... Къ моему удивленію, офицеръ подходитъ къ
солдату и они здороваются за руку и говорятъ. И сол­
датъ вовсе не ѣстъ глазами начальства, а говорить са­
мымъ обыкновеннымъ человѣческимъ способомъ.
— Почему намъ такъ трудно понять это?
Здѣсь всѣ грамотные и болѣе развитые. У турокъ,
напримѣръ, какъ только выбываетъ офицеръ, —солдаты
совершенно теряются, а у нихъ этого нѣтъ... Здѣсь умѣ­
ютъ цѣнить дѣлового офицера и онъ имѣетъ возмож­
ность выдвинуться безъ всякихъ протекцій...
На улицѣ встрѣтилъ своего спутника, русскаго героя,
который такъ часто и громко разсказывалъ въ вагонѣ
о томъ, что завтра же онъ переодѣвается въ болгарскую
форму и ѣдетъ на передовыя позиціи... Все въ той же
формѣ!
— Здравствуйте! Не уѣхали на позиціи?
— Да все задержки... Тормозятъ... Вообще меня начи­
наетъ раздражать такое отношеніе... А вы?..
— Пока еще жду разрѣшеиія...
— Возмутительно...
Не хотятъ дать свершить героическій подвигъ...
Прихожу домой и мнѣ сообщаютъ:
—■ Вамъ письмо отъ министра!
Съ трепетомъ разрываю конвертъ и нахожу неза­
печатанное письмо премьеръ­министра въ главную
60

квартиру дѣйствующей арміи, къ начальнику штаба,
генералу Фичеву... Очень счастливь! Премьеръ даетъ
такую рекомендацію, которая дастъ мнѣ возможность,
не въ качествѣ очень ограниченнаго въ передвиженіяхъ
военнаго корреспондента, а въ качествѣ русскаго писа­
теля поближе подойти къ ужасамъ и картинамъ войны...
Теперь надо къ коменданту за пропускомъ для себя
и секретаря­переводчика...
X.

Сидимъ на границахъ Турціи, въ Кизиль­Агачѣ,
ждемъ благопріятнаго случая. Центромъ нашей жизни
дѣлается маленькая, грязная корчма: единственный
пунктъ скуднаго питанія. Всѣхъ насъ ѣдетъ человѣкъ
двадцать пять: все больше устроители новой жизни въ
завоеванныхъ областяхъ—околійскій начальникъ (нашъ
исправникъ), чиновникъ министерства финансовъ, мо­
лодые телеграфисты и желѣзнодорожники, студентъ­
болгаринъ изъ Петербурга...
На первыхъ порахъ всѣ мы держимся одной дружной
семьей: общая горькая участь сближаетъ насъ. Околій­
скій начальникъ и чиновникъ министерства финансовъ
ведутъ съ нами разговоры каждый по своему вѣдомству.
Интересуюсь, какъ это можно сразу перевести жителей
бывшей турецкой имперіи на новое, совершенно незна­
комое имъ управленіе?
— Какое же въ турецкой имперіи управленіе? Одна
палка, выколачивающая изъ населенія деньги! Ни школъ,
ни дорогъ, ни медицины, ни кредитныхъ учрежденій...
Турецкая армія сплошь безграмотная. Грамотны у нихъ
только офицеры, да и то большинство изъ нихъ съ
грѣхомъ пополамъ. Обдирали они народъ немилосерд­
но и ничего не давали ему. Вотъ примѣрный расчетъ на­
61

логсвъ на каждаго христіаыскаго подданнаго, чуть ли
не съ 16­лѣтняго возраста: подушная — 40 лева, или
15 рублей, сборъ съ домашняго скота—съ овцы—60 коп.
(въ Болгаріи—около 23 коп.), и съ быка—75 коп. (въ
Болгаріи нѣтъ), со свиньи—60 коп. (въ Болгаріи нѣтъ),
­ъ пчелинаго улья—75 коп. (въ Болгаріи нѣтъ), съ пше­
ницы и кукурузы—десять процентовъ со сбора, причемъ
спеціальные чиновники, опредѣляющіе эти проценты,
страшно злоупотребляютъ при опрѣделеніи сбора и
процентовъ; до опредѣленія сбора житель не имѣетъ
права тронуть хлѣба, и это окончательно закабаляетъ
крестьянина.—Съ винограда—десять процентовъ съ
рыночной оцѣнки всего урожая, гдѣ у чиновника тоже
полный просторъ для злоупотреблекій. Общая воин­
ская повинность для христіанскаго населенія дѣлаетъ
исключеніе: они могутъ откупаться отъ солдатчины
путемъ болѣе или менѣе солидныхъ взятокъ... Турецкіе
суды для христіанскаго населенія давно уже—одна на­
смѣшка надъ правосудіемъ: здѣсь берутъ и съ праваго, и
съ виноватаго... При такомъ положеніи управленія, на­
селеніе принимаетъ новую реформу съ величайшей
радостью, какъ избавленіе отъ крѣпостного состоянія...
Чиновникъ министерства финансовъ—одинъ изъ вид­
ныхъ дѣятелей по организаціи кооперативныхъ
союзовъ—забрасываетъ насъ цифрами и фактами, сви­
дѣтельствующими объ успѣхахъ кооперативнаго движе­
нія, находящаго въ правительствѣ главнаго своего
доброжелателя. Широкій крсдитъ, страхованіе отъ
градобитій, пожаровъ, раціональное хозяйство, высокая
культура хлѣбовъ, особенно въ сѣверной Болгаріи.
Почтовые, телеграфные и желѣзнодорожные служа­
щіе гордятся своими профессіональными союзами, и въ
большинствѣ—соціалъ­демократы. Оказывается, что и
у нихъ есть свои' большевики и меньшевики...
&2

Всѣ спѣшатъ познакомить насъ съ культурными
успѣхами родины, и я начинаю испытывать что­то вродѣ
зависти...
Вечеромъ узнаемъ пріятную, хотя и неожиданную
новость:
— Братушка! Утре ште пристигне воловитѣ!
Наконецъ­то! Завтра приходятъ волы, желанные
волы, на которыхъ мы поѣдемъ въ Лозенградъ (Кир­
килиссе), гдѣ находится главная квартира... Общее лико­
ваніе, подъемъ упавшаго духа.
— А когда мы попадемъ­въ Лозенградъ?
— На четвертыя денъ!
— О, Господи! Нельзя ли найти лошадей?
— Нѣтъ. Да теперь на лошадяхъ и невозможно:
дожди и обозы такъ испортили дороги, что и буйволы­
то часто падаютъ. До границы еще есть дороги, а тамъ,
дальше, и дорогъ не будетъ! Онѣ проложены первой
арміей и обозомъ ея. Верхомъ можно, но не найдете
лошади ни за какія деньги...
На ночь расходимся по мѣстнымъ жителямъ, несу­
щимъ безъ всякаго ропота свою обязанность давать
пріютъ проѣзжающимъ и тіроходящимъ. Утромъ, чуть­
­вѣтъ, мы уже въ сборѣ—около комендантскаго упра­
вленія... Утро мягкое, теплое, но сѣрое.
Вотъ они, наши волы! Лежатъ на загрязненной на­
возомъ площади и флегматично жуютъ соломенную
требуху. Сильное, но покорное, животное, не внушаю­
щее, однако, сожалѣнія. Есть буйволы съ красиво за­
гнутыми и изогнутыми рогами, огромными ушами, на
хвостахъ кисточки,—въ нихъ осталось еще что­то вну­
шительно­дикое, а есть волы, въ которыхъ ничего дикаго
нѣтъ, а одно глупое смиреніе и почтительность... А вонъ
и наши экипажи! Огромныя, гробоподобныя телѣги съ
куполами изъ камышевыхъ рогожъ,­ Колеса громаднѣй­
63

шія, и вся телѣга, вообще, поражаетъ своей тяжело­
вѣсностью и несуразностью. Всѣхъ девять телѣгъ...
— Хайде! Хайде!—покрикиваютъ возницы, потыки­
вая скотовъ острыми палками, и тѣ нехотя и лѣниво
поднимаются на ноги. Покорно суютъ они свои головы
въ ярмо, и черезъ нѣсколько минутъ нашъ поѣздъ
готовь. Прощаемся съ комендантомъ и разсаживаемся.
Грязища около города непролазная. Хотѣлось бы
пройтись, да страшно: увязнешь.
— Хайде! Хайде!
Колыхнулись телѣги и медленно поползъ нашъ ка­
раванъ, сопровождаемый ратникомъ ополченія, шагаю­
щимъ впереди съ ружьемъ на плечѣ. Пріятное ощущеніе!
Такъ надоѣло сидѣть въ Кизилъ­Агачѣ, что теперь
даже и такое передвиженіе, черепашьимъ шагомъ, за­
ставляетъ улыбаться отъ удовольствія. Словно плывешь
по бурному морю: тряски нѣтъ никакой, но все время
качаетъ, какъ на волнахъ. Прошло съ полчаса, мы
вползли на гору,—оглядываюсь и удивляюсь: отъѣхали
отъ города меньше, чѣмъ на версту. Въ нашей телѣгѣ
четверо: я, мой секретарь­переводчикъ, чиновникъ ми­
министерства финансовъ и отставной унтеръ съ
медалями, отправляющійся добровольцемъ подъ Ча­
талджу. Народъ подобрался веселый, разговорчивый.
Неизмѣнно около нашего воза шагаетъ и ополченецъ
съ ружьемъ. Онъ похожъ на нашего бывалаго солдатика
и проявляетъ большое желаніе поболтать. Но бѣда въ
томъ, что онъ не говоритъ по­русски, и, когда я не пони­
маю его, впадаетъ въ отчаяніе и бросаетъ на совершен­
но чистомъ нашемъ великорусскомъ языкѣ хлесткое
скверное ругательство!
— Гдѣ ты выучился такъ великолѣпно ругаться?
При помощи переводчика узнаю: былъ мальчикомъ
во время русско­турецкой войны и научился у русскихъ
64

солдатъ только ругаться... Всѣмъ народамъ на землѣ
нравится наша изобрѣтательность по этой части!
Слава Богу, грязищу проѣхали. Почва стала тверже,
попадаются камни, широкая дорога блеститъ, словно
безчисленные слѣды колесъ покрыты лакомъ. Зеле­
нѣютъ озими, синѣютъ далекія, похожія на глыбы льда,
горы, желтѣютъ неопавшими листьями , низкорослые
дубки и кустики... То въ гору, то­ подъ гору... Словно
здѣсь земля была океаномъ и застыла въ минуту какого­
то гигантскаго волненія... Мѣстами высятся высокими
грядками каменные хаосы. Словно ихъ кто­то нарочито
укладывалъ... Играли въ камешки великаны­дѣти...
Надоѣло качаться. Всѣ слѣзли и пошли... И было
такъ хорошо и пріятно итти, что не хотѣлось больше
залѣзать въ колымагу... Часа черезъ два мы услыхали
впервые далекій гулъ, похожій на раскаты отдаленнаго
грома...
— Господа! Слышите?
— Да.
— Это канонада въ Одринѣ (Адріанополѣ)...
Пріостановились и замерли. Раскаты грома повторя­
лись съ правильной ритмичностью... Я вслушивался,
вперялъ взоръ въ ту сторону, откуда приносилъ вѣте­
рокъ громовые раскаты, и испытывалъ какое­то трепет­
ное волненіе. Трудно передать это ощущеніе. Мнѣ часто
приходилось слышать орудійную стрѣльбу нашихъ воен­
ныхъ судовъ въ Финскомъ заливѣ, теперь было то же и
даже дальше, и не такъ отчетливо звучали удары, но
тогда этотъ грохотъ звучалъ только въ ушахъ, а те­
перь—въ сердцѣ. Вѣдь теперь каждый такой раскатъ
грома несъ съ собой смерть, теперь каждый доносившій­
ся грохотъ, быть можетъ, подавалъ вѣсть о гибели мно­
гихъ людей... Не потому ли такъ волновали и отдавались
въ моемъ сердцѣ эти далекіе громы?
Поѣздка на Балканы.

О

65

Что такое? Выстрѣлъ! Почти рядомъ... Другой. Еще,
еще... Словно пулеметъ... А, это открыли стрѣльбу наши
спутники... У насъ съ секретаремъ тоже есть револь­
веры: вынимаемъ и даемъ отвѣтные выстрѣлы ушед­
шимъ впередъ спутникамъ... Однако, мы довольно­таки
внушительная сила! Не меньше двадцати револьверовъ.
— Почему всѣ съ револьверами?
— Поѣдемъ по бывшей Турціи: теперь не слышно, а
раньше бывали встрѣчи съ турецкими солдатами, отстав­
шими и прячущимися въ опустѣвшихъ деревняхъ...
Быстро темнѣетъ. Только пять часовъ, а уже сумерки
сгущаются и начинаютъ прятать горизонты, затушевы­
вать контуры. Мы идемъ, растянувшись въ длинную
линію, лѣсомъ и стараемся не отставать другъ отъ
друга... Позади заунывно скрипятъ наши телѣги и слы­
шатся окрики:
— О­оо! Хайде! Хайде!
Устали быки. Передъ каждой горой встаютъ и от­
дыхаютъ, и все труднѣе сдвинуть ихъ съ мѣста. Необхо­
димъ привалъ.
Въ лѣсу, низкоросломъ дубнякѣ, горятъ безчислен­
ные огни. Словно свѣтляки. Это отдыхаетъ огромный
военный обозъ. Пока поятъ и кормятъ воловъ, мы раз­
жигаемъ огромный костеръ и кипятимъ въ чайникахъ
воду (здѣсь близко родникъ)... Взаимно угощаемъ
другъ друга. А въ темнотѣ все еще гудятъ раскаты
грома, теперь уже звучащіе такъ внушительно, что не­
вольно перестаешь разговаривать. Прогудитъ громъ
и потомъ долго земля недовольно ворчитъ, словно
сердится. А въ небесахъ мирно теплятся звѣзды, и луна
стелетъ по лѣсу серебристую паутину... Ровно въ шесть
часовъ гулъ прекратился и наступило такое безмолвіе,
что стало слышно, какъ лежащіе буйволы жуютъ
солому...
66

Унтеръ ушелъ впередъ, чтобы устроить намъ
ночлегъ въ пограничной деревнѣ Гулѣмъ­Дервентъ
(Большая деревня). Съ трудомъ возницы поднимаютъ
быковъ, и снова:
— Хайде! Хайде!
И опять жалобный скрипъ телѣгъ, перекликаніе про­
вожатыхъ, частыя остановки всего обоза. Попытались
было сѣсть въ телѣги, но скоро вылѣзли: волы не со­
гласны. Такъ и дошли до Гулѣмъ­Дервентъ пѣшкомъ.
Было очень пріятно, когда въ темнотѣ прозвучалъ пер­
вый собачій лай, и еще пріятнѣе, когда мы вступили въ
самую деревню и увидали на горкѣ первый огонекъ.
Онъ былъ, впрочемъ, единственным^ и потому всѣ мы
потянули на этотъ огонекъ. Это была изба кмета, явоч­
ное мѣсто проѣзжающихъ. Отсюда насъ развели груп­
пами по избамъ. Наша телѣга попала въ одну избу.
Нашъ унтеръ оказался очень предупредительнымъ: при­
дя въ деревню двумя часами раньше насъ, онъ успѣлъ
отыскать и сварить намъ свиную требуху. Ъли все, безъ
разбора. Столовъ здѣсь не полагается. Ъдятъ, усѣв­
шись вокругъ большого деревяннаго блюда по­турец­
ки, ибо стульевъ тоже не имѣется. Спали на полу впо­
валку, на предназначенныхъ для этого домотканныхъ
половикахъ, поверхъ камышевыхъ цыновокъ. Плохо
спалось мнѣ въ эту ночь. Часа въ три ночи въ малень­
комъ окошкѣ блеснулъ серебряный мечъ и на мгнове­
ніе освѣтилъ наше логово...
— Что такое?
Грохотъ орудійнаго грома отвѣтилъ на мой вопросъ:
это въ Одринѣ враги нащупываютъ другъ друга про­
жекторами... Какъ тутъ спать? Невозможно! Повска­
кали съ мѣстъ, накинули на себя верхнее платье и вы­
сыпали на дворъ смотрѣть и слушать... Время отъ вре­
мени на горизонтѣ вспыхивалъ синій блескъ прожек­
5*

67

торовъ, и снова доносился громъ орудій. Теперь въ
тишинѣ занимающегося утра и на болѣе близкомъ раз­
стояніи выстрѣлы казались совсѣмъ близкими, и всѣмъ
организмомъ чувствовалась война... Вотъ оно, страш­
ное, совсѣмъ уже близко и ощутимо! Громъ все чаще
и чаще... Къ гулу тяжелыхъ орудій примѣшивается бо­
лѣе скромный, глухой стукъ скорострѣльныхъ пушекъ.
Бывалый унтеръ поясняетъ всѣ звуки войны...
— А далеко ли отсюда Одринъ?
— Двадцать километровъ. А вотъ поѣдемъ, такъ бу­
детъ еще ближе, не больше 16—17 километровъ. Съ
горы будетъ видно городъ... Цѣлый день будемъ объ­
ѣзжать его...
Такъ и проболтали шопотомъ до разсвѣта, а за­
тѣмъ напились чаю съ хлѣбомъ и снова:
— Хайде! Хайде!
У деревни, подъ горкой, ополченецъ съ ружьемъ
охраняетъ трофеи: аккуратно разставленныя повозки съ
турецкими гранатами.
— А пушки есть?
— По­болгарски пушки, значитъ—ружье... А топъ,
топове имате?
Пушки увезли въ Кизилъ­Агачъ. Полземъ въ гору.
Не крутая, но безконечная... Навстрѣчу тянутся обозы,
около нѣкоторыхъ телѣгъ—турки.
— Турки?
— Да. Тѣ, которые не бѣжали, утилизированы съ ихъ
быками для обозовъ.
Хмурыя, серьезныя лица. Что они чувствуютъ те­
перь, прислушиваясь къ грому орудій въ Одринѣ? Не
узнаешь по лицамъ... Идутъ покорные, какъ ихъ волы,
и, быть можетъ, возятъ боевые снаряды для враговъ...
Часа черезъ два взобрались на вторую гору и по­
бѣжали на одну изъ наиболѣе высокихъ вершинъ. От­
63

сюда хорошо виденъ Одринъ... Сильный вѣтеръ мѣша­
етъ смотрѣть въ бинокль, а нетерпѣніе и волненіе еще
больше. Канонада гремитъ безпрерывно. Сплошной гро­
хотъ, гулъ, и кажется, что трясется вся земля... Плохо
повинуется бинокль, не могу приноровить его, а сосѣ­
ди одолѣваютъ: просятъ посмотрѣть.
— Извините! Я самъ еще ничего не видалъ!
— Мечеть Султанъ­Селимъ видно простымъ гла­
зомъ...
Наконецъ­то!—вотъ она, мечеть: четыре высокихъ
минарета, и межъ нихъ сверкаетъ куполъ... Еще мечеть...
Что это? Огни, какъ молніи... Неужели выстрѣлы изъ
орудій? Да, несомнѣнно. То тутъ, то тамъ въ синева­
томъ туманѣ надъ городомъ вспыхиваютъ полоски
красноватыхъ огней и, какъ маленькія облачка, появля­
ются повисшія въ воздухѣ дымки... Невѣроятный гро­
хотъ! Какой­то адъ... То надъ городомъ, то съ дале­
кихъ высотъ, то какъ­то просто въ синеватой мглѣ ро­
ждаются красныя полоски... Раньше, когда я видѣлъ на
плохихъ картинахъ изображеніе стрѣляющихъ пушекъ
съ рѣзкими пучками огня, я смѣялся, ибо такое изобра­
женіе мнѣ казалось грубой фантазіей плохого худож­
ника. Оказывается, что дѣйствительно такіе огни видны...
— Канонада страшная... Такъ стрѣляли только 16 и
26 октября, когда турки дѣлали попытку вылазки... Что­
нибудь происходитъ значительное и сейчасъ...
"" Ни на одну секунду не стихаетъ громъ орудій. Сплош­
ной гулъ стоитъ надъ землей... Я не отрываюсь отъ сво­
его Цейса. По прямой линіи до Одрина не болѣе 12 ки­
лометровъ, бинокль увеличиваетъ въ восемь разъ, ста­
ло быть я вижу картину боя на разстояніи менѣе двухъ
верстъ... А это что такое?! Неужели аэропланъ? Господа!
Надъ городомъ—аэропланъ!
69

— Аэропланъ!—подтверждаете сосѣдъ, имѣющій то­
же Цейса.
Да, теперь совершенно ясно Еижу я бѣлую птицу,
проплывающую въ синемъ туманѣ надъ городомъ...
Внизу сверкаютъ огни, вскакиваютъ, какъ мыльные пу­
зыри, бѣлыя облачка дыма, а вверху, словно бѣлый
орелъ, паритъ аэропланъ... Жутко за смѣлаго невѣдо­
маго героя, проносящагося надъ этимъ адомъ!.. Кто бъ
онъ былъ, этотъ смѣлый человѣкъ, и какъ онъ себя
чувствуетъ въ данную минуту?
Давно проскрипѣли мимо наши телѣги, а мы не мо­
жемъ оторваться отъ страшнаго, жестокаго и, вмѣстѣ
съ тѣмъ, величаваго зрѣлища...
— Не прорвались бы, черти!—говоритъ финансовое
вѣдомство, ежась отъ страха, а, можетъ быть, и отъ
холоднаго вѣтра, который такъ и сшибаетъ насъ съ
камней, на которыхъ мы примостились...
— Хайде, господа! Вонъ гдѣ нашъ обозъ!
Тихо, а ползетъ. Вонъ онъ вытянулся въ веревочку
и ползетъ, какъ большая змѣя, на гору. Надо нагонять...
Торопливо сходимъ съ камней, а меня все подмываетъ
смотрѣть назадъ, гдѣ люди истребляютъ другъ друга
машиннымъ способомъ, и я остаюсь позади всѣхъ...
«Не прорвались бы, черти!». Жутко... Спѣшу догнать
спутниковъ...
Все ближе къ войнѣ...
Мы то вползали на гору, и тогда можно было снова
любоваться жсстокимъ зрѣлищемъ, то опускались въ
горныя лощины, и тогда можно было только слышать.
Весь день насъ преслѣдовала канонада. Вечеромъ, при
заходѣ солнца, когда мы находились на значительной
высотѣ, я еще разъ смотрѣлъ въ бинокль на Одринъ.
Никогда не забуду этой удивительной, какой­то симво­
лической картины: надъ городомъ тяжело нависли ту­
70

чи, дымъ пожаровъ клубился въ четырехъ мѣстахъ;
солнце выглянуло изъ тучъ «Божьимъ окомъ», въ видѣ
нѣсколькихъ огненныхъ лентъ, расходящихся изъ од­
ного центра, позолотило края тучъ, а огонь пожаровъ
окрасилъ ихъ въ кровавые отблески... Въ сизомъ, зо­
(лотистомъ и пурпурномъ туманѣ сверкали молніи пу­
шекъ, и величаво, какъ гигантскія свѣчи, рисовались
минареты Султанъ­Селимъ.
XI.
Свѣтлая лунная ночь. Сверкаютъ холоднымъ бле­
скомъ каменные хаосы, а горныя долины внизу полны
серебристаго тумана... Ярко горятъ на небѣ звѣзды и
какъ­то странно­пристально смотрятъ на землю, гдѣ
люди убиваютъ и калѣчатъ другъ друга...
Волы устали больше насъ. Добираемся до турецкой
деревушки Чалу­дзрэ... Словно кладбище. Нѣтъ огней,
не лаютъ собаки, ничего живого... Населеніе бѣжало,
побросавъ свои насиженныя гнѣзда. Жуткое впечатлѣ­
ніе! Молчаливый свидѣтель горя и страданія, идущихъ
рядомъ съ войною... Луна золотить остатки стеколъ
кое­гдѣ по окнамъ, играетъ въ кучахъ мусора съ би­
той посудой и черепками... раскрыты дверки, на дво­
рахъ признаки недавней повседневной жизни: телѣга,
собранный въ кучи навозъ, протянутая для бѣлья ве­
ревка... Такъ и кажется—сейчасъ на порогѣ дома по­
явится турокъ... Сдѣлали привалъ около турецкой та­
можни. Здѣсь полное разрущеніе. Около полуразрушен­
ная глинобитнаго дома груды дѣловыхъ бумагъ, вну­
три—поломанный несгораемый шкафъ, десятичные вѣ­
сы и обильные слѣды конскаго постоя... Заглянулъ въ
маленькій флигелекъ, освѣтилъ внутренность электри­
ческимъ фонарикомъ и вдругъ весь содрогнулся отъ
71

объявшаго меня непонятнаго ужаса: вверху, на ворохѣ
пустыхъ ящиковъ, сидѣла кошка и, насторожившись,
пристально слѣдила за мной хищными зелеными гла­
зами... Казалось бы, что страшнаго въ живой кошкѣ?
А между тѣмъ, я торопливо ретировался. Оставшаяся
въ пустой деревнѣ турецкая кошка получала теперь со,
всѣмъ новое значеніе, таила какой­то особый, затаенный
смыслъ... Ужъ не мстительница ли это спряталась въ
развалинахъ, обратившись въ кошку съ зелеными гла­
зами?..
— Неужели никого нѣтъ во всей деревнѣ?
— На томъ краю живутъ двѣ болгарскія семьи,
бѣжавшія изъ­подъ Одрина...
Люди бѣгутъ изъ родныхъ гнѣздъ въ разныя сто­
роны и временно ютятся, гдѣ придется...
Побывали въ домѣ бывшаго начальника таможни:
тамъ сторожевой постъ ратниковъ ополченія. Уютный
домикъ съ фруктовымъ садикомъ, съ остатками забот­
ливо раздѣланныхъ дорожекъ, заваленныхъ водоемомъ.
На дворѣ брошенный плугъ, лейка и разная садовая
утварь, разбитые кувшины, ящики съ погибшими цвѣ­
тами... 30 лѣтъ жилъ тутъ начальникъ таможни, и въ
одинъ скверный день долженъ былъ наскоро собрать
семью и все цѣнное и удобопереносимое и бросить домъ,
въ которомъ прошла почти вся его жизнь... Тяжелое
чувство остазляютъ въ душѣ разоренныя и покинутыя
человѣческія гнѣзда!.. Люди ушли, а кошка осталась, и
не хочетъ покидать родную деревню. И не боится
войны...
Поѣли быки, закусили и мы тоже. Поздно ночью
доползли до второй нашей ночевки, большой турецко­
болгарской деревни Лана­Паша­Кіой.
— Далеко ли отсюда Одринъ?
72

— Меньше двадцати километровъ. Въ восьми кило­
метрахъ падаютъ иногда гранаты.
Вотъ тебѣ разъ! 'Бхали, ѣхали, и все подъ бокомъ
Одринъ... Попали въ хорошую, когда­то, видимо, зажи­
точную семью. Теперь отъ нея осталось только трое:
отецъ, дочь, дѣвочка лѣтъ двѣнадцати, и «смазливая
булка», жена взятаго въ солдаты сына. Нѣкоторое вре­
мя изба пустовала. Здѣсь были стычки съ турками.
Женщины, при приближеніи турецкаго отряда, разбѣ­
жались и попрятались въ лѣсистыхъ долинкахъ въ
окрестностяхъ. Слѣдомъ пришли болгарскія войска,
произошла битва, и турки отступили. Болгарскіе сол­
даты встрѣтили въ лѣсу дѣвочку Марицу и молодень­
кую «булку», и тѣ, узнавъ, что турки прогнаны, верну­
лись домой, но нашли пустую избу: ни отца, ни ма­
тери, ни скотины... Пусто и чисто... Турки угнали отца
съ волами работать въ своемъ военномъ обозѣ... Бол­
гарское населеніе скоро вернулось, а турецкое бѣжало
и не возвратилось... Скоро вернулся и отецъ: онъ бѣ­
жалъ отъ обоза и вернулся домой... Не вернулась толь­
ко мать, и никто не знаетъ, гдѣ она, и жива ли? Хоро­
шенькая дѣвочка Марица съ умнымъ личикомъ сразу
завладѣваетъ общими симпатіями. Бойкая дѣвочка звон­
ко разсказываетъ про пережитый ужасъ и все ждетъ
возвращенія матери и брата, который долженъ теперь
стрѣлять изъ Одрина въ своихъ... Все слушаетъ кано­
наду въ Одринѣ и смотритъ въ ту сторону... Рада, ко­
гда канонада прекращается.
— Почему?
— Тя чака, за да се сверши гармежа при Одринъ,
тогава ще дойде нейнія братъ,—поясняетъ отецъ, гладя
дѣвочку по­ головѣ.
А я догадываюсь, въ чемъ дѣло: она надѣется, что
когда кончится стрѣльба при Одринѣ, вернется братъ...
73

Унтеръ, по обыкновению, пришелъ сюда раньше насъ
и нашелъ гдѣ­то болгарскаго молодого вина, а у хозяи­
на нашелся кусокъ свинины... Разожгли очагъ, похожій
на нашъ каминъ, и расположились на полу по­турецки.
Здѣсь во всемъ чувствуется вліяніе турецкой культуры.
Хозяинъ даже носить на головѣ черную турецкую чал­
му, въ которой онъ выглядитъ настоящимъ туркомъ.
Прекрасно говорить по­турецки. Ъдятъ въ шапкахъ, не
крестятся передъ ѣдою, въ разговорѣ на родномъ языкѣ
вставляютъ много турецкихъ словъ. Всѣ неграмотны и
не бывали никогда въ Болгаріи... Унтеръ снялъ съ хо­
зяина чалму и, надѣвъ ему на голову свою шапку со
значкомъ ратника ополченія, сказалъ:
— Сега вече си болгарски войникъ!
— Ура! Да живѣе свобода!
Кругомъ смѣхъ и радость, а хозяинъ чувствуетъ себя
въ. новомъ головномъ уборѣ неловко, и виновато и
смущенно смотритъ въ полъ. Дѣвочка­дочь въ восхи­
щеніи любуется на отца и говоритъ:
— Сега, тата, ти ште біешь турцитѣ!— (теперь, тятя,
будешь бить турокъ!..)
«Булка» разсказываетъ что­то про бея.
— Что она разсказываетъ?—спрашиваю своего пе­
реводчика.
— Когда бѣжалъ ихъ бей, то говорилъ болгарамъ: я
скоро вернусь, и если вы посмѣете тронуть мой домъ,
всѣхъ вырѣжу...
А хозяинъ остритъ съ хохлацкимъ юморомъ:
— Мы уже соскучились, а онъ все не возвращается!..
На другой день, утромъ, проѣзжая мимо, мы загля­
нули въ домъ бея. Та же картина запустѣнія. Нѣтъ окон­
ныхъ рамъ, лѣстницъ, дверей—все пошло на дрова. Уны­
ло смотрятъ покои бея, пустые, забросанные мусоромъ,
съ болгарскими надписями на стѣнахъ, расписанныхъ
74

замысловатымъ восточнымъ рисункомъ... Уцѣлѣли лишь
желѣзныя рѣшетки оконъ на женской половинѣ дома,
гдѣ жили гаремныя затворницы...
Рушилось царство беевъ!
Беи—крупные помѣщики и намѣстники султана. Въ
страхѣ и трепетѣ держали они крестьянское населеніе,
ибо фактически каждый изъ нихъ былъ его рабомъ...
Онъ, бей, даетъ въ аренду землю, онъ ручается передъ
правительствомъ за исправность поступленія податей,
онъ оказываетъ кредитъ, его слово значитъ больше
всѣхъ писанныхъ законовъ...
— Такъ сказалъ бей! Такъ хочетъ бей!—вотъ фор­
мула всей правды, во всѣхъ случаяхъ крестьянской
жизни...
И вдругъ подулъ вѣтеръ, и ничего не осталось отъ
этой правды. Теперь на дворѣ бея играютъ чумазые
крестьянскіе ребятишки, оглашая прежде страшное мѣ­
сто радостными и беззаботными голосами. Какъ скоро
вывѣтрился страхъ!.. А въ Одринѣ снова гудятъ громо­
вые раскаты... Послѣднія тучи разсѣянной бури!
Нѣтъ, никогда больше не вернется бей! Объ этомъ
молча говоритъ его полуразрушенный домъ и груды
окружающаго его мусора, въ которомъ валяются клоч­
ки корана, счетовъ, бланковыхъ векселей, отчетовъ...
Феодализмъ въ мусорной ямѣ...
— А много работы предстоитъ вамъ въ этомъ краю
съ урегулированіемъ земельныхъ отношеній и вообще
по аграрному вопросу?
—■ Меньше, чѣмъ вамъ...
— Вы такъ думаете?
—■ Конечно. Вся земля переходитъ въ государствен­
ную собственность, повсюду откроемъ земельные банки,
водворимъ на насиженныхъ арендаторами беевъ мѣ­
стахъ частныхъ собственниковъ, поможемъ имъ широ­
75

кимъ льготнымъ кредитомъ, надѣемся, что здѣсь же
водворятся наши американскіе эмигранты, хлынетъ вол­
на изъ Болгаріи, Македоніи. Прежде всего, необходимо
поднять сельскохозяйственную культуру въ этомъ бо­
гатомъ, но запущенномъ краѣ. Здѣсь страна виногра­
да, къ сожалѣнію, уже въ значительномъ количествѣ
пораженнаго филоксерой. Въ Болгаріи прививается аме­
риканская лоза давно уже, а здѣсь господствуетъ, какъ
и во всемъ, рутина. Здѣсь до сихъ поръ давятъ вино­
градъ ногами... Посмотрите на поля! Здѣсь не знаютъ
до сихъ поръ бороны! Посѣютъ и съ помощью той же
сохи прикроютъ пластомъ земли... Лозенградъ, значитъ,
городъ винограда. Когда­то здѣсь водилось чудное ви­
но, а теперь все исчезаетъ. И я не ручаюсь, что около
Лозенграда мы съ вами выпьемъ хорошаго вина...
Навстрѣчу тянутся безконечные обозы. Тамъ и сямъ
изъ фуръ выглядываютъ раненые въ повязкахъ...
Въ деревнѣ Домурджали привалъ. Обѣдъ для насъ и
быковъ... Огромное село. Много солдатъ. Богатый домъ
бея занятъ военнымъ постоемъ и хлѣбопекарней. Рат­
никъ въ штатскомъ пальто, съ ружьемъ, похожій боль­
ше на охотника, ведетъ насъ осматривать домъ бея и
хлѣбопекарню. Видимо, бей былъ очень знатенъ и бо­
гаты при домѣ четыре двора, съ двумя воротами на
улицу. Высокіе каменные заборы, огромныя стойла для
скота, своя мельница, приводимая въ движеніе буйво­
лами, службы для хозяйства, жилища для рабочихъ и
приказчиковъ... Самый домъ бея—внутри дворовъ, ого­
роженъ своей стѣной съ маленькими дверками въ дру­
гіе дворы, двухъэтажный, съ закоулочками и лѣсенка­
ми, съ рѣзными украшеніями и узорами на стѣнахъ и
потолкахъ. Женская половина сохранила еще нѣкото­
рые специфическіе признаки: купальное отдѣленіе, аль­
ковы, рѣшетки на окнахъ... Увы, теперь здѣсь спитъ
76

какой­то одинокій поручикъ, да и того сейчасъ нѣтъ,
висятъ на стѣнѣ одни его штаны...
На дворѣ опять хозяйственный мусоръ, и въ немъ
доломанныя дѣтскія игрушки... При видѣ этихъ поло­
манныхъ дѣтскихъ игрушекъ снова въ душу прокрады­
вается какая­то нѣжная грусть... Поднялъ сломанную ло­
шадку изъ папье­маше и долго разсматривалъ ее, словно
надѣялся, что лошадка разскажетъ мнѣ что­то важное,
что осталось тайной для другихъ людей... Маленькій
башмачокъ съ узоромъ на носкѣ... Кто носилъ тебя,
маленькій башмачокъ, и гдѣ теперь эта маленькая
ножка?..
— Хотите попробовать солдатскаго свѣжаго хлѣба?
Иду въ пекарню и знакомлюсь съ начальниками и
солдатами... Впрочемъ, они по внѣшности такъ похо­
жи другъ на друга, что я такъ и не разобралъ, кто на­
чальникъ, а кто подчиненный. Ярко горятъ въ фурнѣ
угли, а на огромномъ столѣ приготовлены каравашки
хлѣба. Въ углу свалено множество готовыхъ хлѣбовъ,
и отъ нихъ пахнетъ такъ вкусно, что хочется попробо­
вать.
— Мы давно уже ничего, кромѣ воды и хлѣба, не
знаемъ... И больше намъ ничего не нужно...
— Не угодно ли папиросу?
— А, вотъ это' другое дѣло!!!
Угошаемъ воиновъ папиросами. Въ глазахъ ихъ
сверкаетъ удовольствіе: давно уже не курили настоя­
щихъ папиросъ...
Въ этой деревнѣ турки оставили огромные запасы
пшеницы, муки и зерна. Неисчислимый запасъ и со­
ломы: словно огромные дома, стоятъ ометы соломы, и
проходящіе обозы запасаются здѣсь провіантомъ для
быковъ... Телѣгъ и воловъ—видимо­невидимо... Словно
наша большая ярмарка!
77

Получили въ презентъ по теплому солдатскому хлѣ­
бу и двинулись дальше... Что это за воинъ въ стран­
номъ черномъ костюмѣ молодецки сидитъ въ сѣдлѣ и
горделиво смотритъ впередъ?
— Попъ!
Вотъ ужъ никакъ не ожидалъ! Одежда болгарскаго
священника совершенно не похожа на одежду нашего.
Обыкновенные штаны—въ большіе сапоги, сверху чер­
ный, длиннополый, ниже колѣнъ, кафтанъ, на головѣ
черная круглая высокая шапка съ незначительнымъ рас­
трубомъ по верхнему краю. Никакихъ спеціальныхъ и
профессіональныхъ аттрибутовъ. Остановились, погово­
рили... Ъдетъ подъ Одринъ, былъ въ селѣ, чтобы
взять изъ мѣстной церковки св. даровъ для умираю­
щихъ воиновъ... Слезно просилъ газетъ... Когда мы раз­
стались, я поинтересовался узнать, не спеціально ли это
военный священникъ?
—■ Обыкновенный, сельскій...
— Видъ­то у него очень ужъ... воинственный.
— У насъ много священниковъ ушло' въ четники...
Есть предводители четъ...
— Гм... Съ точки зрѣнія христіанина...
— Нѣтъ выше подвига, какъ положить свою душу
за други своя...
— Да, да... Но вѣдь «свою душу»... Только свою!
— Наши священники—тѣ же крестьяне, и живутъ въ
тѣсномъ общеніи съ народомъ. Разъ воюетъ весь на­
родъ, они не могутъ стоять въ сторонѣ и смотрѣть...
— А скажите, есть у васъ какія­нибудь религіозныя
секты, исканія, вообще то, что у насъ извѣстно подъ
именемъ раскола, сектантства?
— Ничего подобнаго. Не скажу, чтобы нашъ народъ
былъ особенно религіозенъ... Онъ—сынъ земли по пре­
имуществу и хочетъ имѣть всѣ блага на землѣ больше,
78

чѣмъ на небѣ! Наша церковь играла всегда больше роль
политическую, роль національнаго объединителя, чѣмъ
духовную... Копаться въ себѣ мы, болгары, вообще не
любимъ! Некогда! Дѣлъ много...
Вечерѣетъ. Все тише, лѣнивѣе тянется нашъ обозъ. Бы­
ки такъ заморились, что стали напоминать умирающихъ
мухъ. Поминутно остановки. Мы ушли далеко впередъ
и, добравшись до пустой турецкой деревеньки, при­
сѣли отдохнуть. Шагаю вторыя сутки. Въ ногахъ—то­
мленіе... Такъ бы легъ, вытянулъ ноги и не всталъ! Не
о томъ ли же думаютъ и наши быки?.. Вотъ они пол­
зутъ, наконецъ... Жалко мнѣ васъ, быки, а все­таки из­
вините: я сяду... Не могу!
— Сядемъ, что ли?
Всѣ устали. Пропускаемъ обозъ и залѣзаемъ въ на­
шу колымагу, шагающую позади всѣхъ.
— Хайде! Хайде!
Не хотятъ. Громко стучитъ палка по спинамъ бѣд­
ныхъ животныхъ, тычетъ ихъ въ чувствительныя мѣ­
ста,—ничего не выходить. Пусть отдохнутъ—постоятъ
съ четверть часа. Прошло съ полчаса,—ничего не вы­
ходитъ: одинъ быкъ положительно покачивается, какъ
пьяный. Намъ совѣстно какъ­то... Всѣ вылѣзаемъ. Обозъ
уползъ далеко уже, а мы остались въ безпомощномъ
состояніи. Совѣщаемся, какъ намъ выйти изъ неожи­
данной непріятности. Рѣшаемъ раздѣлиться: часть пой­
детъ впередъ и распорядится въ ближайшемъ селѣ
притти съ парой свѣжихъ .быковъ, а часть останется
около телѣги. Мы съ унтеромъ уходимъ впередъ... Се­
ло близко, не дальше четырехъ километровъ. Унтеръ
отлично освѣдомленъ во. всѣхъ отношеніяхъ. Мы при­
ближаемся къ большому турецко­греческому селу Сю­
ліохлу. Мѣста, изобильно политыя человѣческой кро­
вью. Вдоль дороги, по горѣ, длинной лентой тянутся
79

искусственные холмы, насыпи, ямы,—все это остатки
турецкихъ укрѣпленій отъ временъ русско­турецкой
войны. Здѣсь турки сторожили русскія войска, шедшія
отъ Варны. Съ дороги открывается огромная ровная
долина, черезъ которую необходимо пройти русскимъ
войскамъ. Съ дороги — открывается огромный гори­
зонтъ, и я, не понимая ничего въ военномъ дѣлѣ, все­
таки вижу воочію, какъ хорошо было выбрано тур­
ками мѣсто для встрѣчи непріятеля...
Теперь старыя укрѣпленія были утилизированы бол­
гарскими войсками: всюду—свѣжіе окопы, ложементы.
Теперь отсюда наступали болгары, а турки занимали
село и высоты за селомъ. Здѣсь произошло одно изъ
двухъ главныхъ сраженій, рѣшившихъ судьбу Лозен­
града (Киркъ­Килиссе)...
Добираемся до Сюліохлу и здѣсь застаемъ нашъ
обозъ. Кметъ любезно приходитъ на помощь парой
свѣжихъ воловъ, которыхъ ведутъ къ покинутой на
дорогѣ телѣгѣ, а мы, попивъ въ корчмѣ чайку, идемъ
осматривать окрестности и мѣста сраженія. Подъ са­
мымъ селомъ, на горѣ, высится хорошій каменный домъ
бея съ высокими каменными стѣнами и башней съ об­
ломанными краями. На башнѣ турки имѣли пулеметъ.
Вся гора усѣяна гильзами патроновъ, лежащихъ кучка­
ми, обоймами отъ пачекъ, обрывками одежды. Точно
прошелъ патронный дождь! Можно собирать пригорш­
нями. Дальше мѣстность ровная, постепенно повышаю­
щаяся, представляетъ вспаханное истоптанное поле.
Подъ рѣдкими кустиками — опять кучки ружейныхъ
гильзъ, затѣмъ—ямки, въ которыхъ прятали головы на­
ступающее... Вотъ турецкая феска, башмакъ... кусокъ
сумки... Поднимаемся выше—рядъ правильныхъ ложе­
ментовъ: болгарскія войска сбили съ позиціи турокъ
и окопались...
80

Были на братской могилѣ, недалеко отъ дома бея.
Два болынихъ свѣжихъ холма, наскоро сбитые изъ до­
щечекъ кресты и надписи карандашомъ;
И здѣсь, гдѣ лилась благородная кровь,
Воздвигнемъ эмблему свободы!
И царствовать будетъ царица­любовь,
И братски сольются народы...

Стихи написаны, видимо, хорошо знающимъ русскій
языкъ болгариномъ... Нельзя сказать, что они особен­
но оригинальны, но настроеніе и духъ болгарскаго во­
инства они отлично характеризуютъ...
Мы шли безъ дороги, напроломъ, увязая въ грязи
и лужахъ. Полевой телефонъ служилъ намъ путевод­
ной нитью. Въ темнотѣ пробирались мы по лѣсу, усѣян­
ному колючимъ шиповникомъ, въ кровь расцарапали
себѣ лица и руки, ободрали тужурки, изнемогли отъ на­
липавшей на ноги глины и добрались до села Гердели
поздно ночью, совершенно разбитые, готовые пасть, какъ
наши быки... Ночевали въ богатомъ домѣ грека Атанаса.
Живетъ, что твой бей! Мы спали въ той комнатѣ, гдѣ не
такъ давно спалъ штабъ отступающей турецкой арміи...
Атанасъ разсказывалъ намъ много интереснаго о пре­
бываніи у него турецкихъ офицеровъ. Три дня жили
они и измучили его требованіями услугъ. Семья жа­
лась въ одной комнатѣ, въ кухнѣ, а все остальное по­
мѣщеніе было переполнено штабомъ. На третью ночь
Атанасъ не выдержалъ и уснулъ, какъ убитый... На раз­
свѣтѣ просыпается отъ громкаго стука въ двери. Что
такое? Въ квартирѣ огонь, но полная тишина... Долж­
но бы^ь, всѣ спять. Пошелъ съ огнемъ отпереть дверь.
Два турецкихъ солдата, испуганные, запыхавшіеся, про­
сятъ хлѣба... Какъ же они смѣютъ лѣзть въ штабъ? Гг.
офицеры спятъ и разгнѣваются, что имъ мѣшаютъ сту­
Поѣвдка на Балканы.

6

81

комъ и разговорами. Прикрикнулъ и заперъ дверь. Тихо
поднимается по лѣстницѣ, заглядываетъ мимоходомъ въ
помѣщеніе штаба,—пусто! Заглядываетъ въ спальню—
то же!
Оказывается, что Атанасъ проспалъ турокъ. Бѣгство
ихъ было такъ проворно и деликатно, что Атанасъ даже
не проснулся!.. Спустя сутки вступили болгарскія вой­
ска. Нашли въ соломѣ двухъ турецкихъ солдатъ, про­
сившихъ у Атанаса ночью хлѣба, и офицеръ зарубилъ
ихъ обоихъ шашкой...
— Почему они не ушли?
■— Кто же знаетъ? Можетъ быть, не могли итти...
— Вѣроятно, шпіоны,—поясняетъ околійскій началь­
ника
Общее неловкое молчаніе...
Говоримъ о войнѣ вообще. Война сама по себѣ
есть отрицаніе всякой гуманности.
— Большой вопросъ: идетъ ли гуманность въ ногу
съ культурностью народовъ? Развѣ въ Благовѣщенскѣ
во время усмиренія боксеровъ не загнали въ воду мно­
жество мирныхъ жителей? Развѣ культурнѣйшіе амери­
канцы не наслаждаются зрѣлищемъ публичнаго линче­
ванія негровъ и не печатаютъ объ этомъ предваритель­
ныхъ объявленій въ газетахъ? Развѣ славится гуман­
ностью отношеніе англичанъ къ индѣйцамъ?
.­»« „j*
— А вашъ 1905 годъ? Развѣ тогда не было слу­
чаевъ, которые подходятъ подъ рубрику «звѣрствъ»?..
Разболтались и не успѣли выспаться. Въ семь утра
двинулись въ путь, — послѣдній переходъ до Лозен­
града!
Пустыя заброшенныя поля... Много виноградниковъ.
Широкая дорога прошла безъ пощады для нихъ: подъ
телѣгами—жалкіе остатки виноградной лозы... Вотъ вы­
горѣвшее и полуразрушенное село... Крыши сгорѣли,
82

часть глинобитныхъ стѣнъ развалена и обнажаетъ вну­
тренность жилья, кое­гдѣ въ печахъ остатки посуды,
на полу—скарбъ и тряпье... Странное зрѣлище предста­
вляютъ эти дома изъ трехъ стѣнъ... Точно на сценѣ...
— Почему село выжжено?
— Спалили сами турки, а разрушили дома наши сол­
даты.
— Зачѣмъ?
Оказывается, что при приближеніи болгарскаго от­
ряда всѣ жители­турки бѣжали, а нѣсколько человѣкъ
попряталось, и когда проходили послѣдніе ряды бол­
гарскаго отряда—открыли изъ засады огонь и убили
офицера. Тогда возмущенные солдаты ринулись на по­
иски и въ озлобленіи разрушили много домовъ... По
дорогѣ къ большому военному пункту, селу Энидже,—
множество окоповъ и ложементовъ. Около нихъ раз­
бросано много патронныхъ обертокъ. Осматривая эти
окопы, я снова впалъ въ нѣжную грусть: я нашелъ ло­
конъ женскихъ волосъ, изящно связанныхъ бѣлой шел­
ковой ленточкой! Долго я смотрѣлъ на эту прощальную
эмблему любви, оставшуюся на полѣ брани, и груст­
ныя мысли обступали меня со всѣхъ сторонъ... Такая
мелочь, пустякъ, а какъ много онъ нашептываетъ душѣ
о сказкахъ человѣческой жизни! Сколько тайнъ въ
этомъ локонѣ съ бантикомъ! И какъ громко онъ кри­
читъ о человѣческомъ заблужденіи!..
А въ Энидже я получаю отъ симпатичнѣйшаго ко­
менданта два подарка: турецкій штыкъ и ранецъ со слѣ­
дами человѣческой крови... турецкой, конечно!
Комендантъ прекрасно говоритъ по­русски, онъ же­
натъ на украинкѣ и приглашаетъ, по окончаніи войны,
въ Рущукъ къ себѣ въ гости:
— Угощу васъ малороссійскимъ борщемъ!.. Можетъ
быть, и вашему секретарю пригодится ранецъ... Я и
6*

83

ему... Гей! Сходи въ кладовую и выбери получше ра­
нецъ...
Обозъ и всѣ спутники давно уѣхали, а насъ съ се­
кретаремъ комендантъ не пускаетъ:
— Я хочу съ вами выпить чаю и поговорить!
Точно родного человѣка встрѣтилъ!
— Я васъ отправлю на своихъ лошадяхъ... Тутъ пре­
красное шоссе до Лозенграда, пріѣдете раньше вашего
обоза...
Часа два проболтали съ комендантомъ, осматрива­
ли военные трофеи, или—какъ здѣсь называютъ—до­
бычу: множество гранатъ и шрапнелей, ружей, патро­
новъ, ранцевъ, сумокъ... цѣлый сарай добычи... Комен­
дантъ гордится ею и хочетъ еще что­то показать. Но
уже поздно, хотѣлось бы пріѣхать въ Лозенградъ по­
раньше, чтобы на ночь найти квартиру и отдохнуть отъ
продолжительна™ пути... Подаютъ пару маленькихъ ве­
селыхъ лошадокъ въ небольшой фурѣ, и мы, сердечно
попрощавшись, усаживаемся и мчимся по шоссе вдо­
гонку за нашимъ обозомъ... На дорогѣ попадаются пи­
рамиды изъ гранатъ, побросанныхъ турками и еще не­
убранныхъ въ склады, тянутся обозы съ ранеными, мчит­
ся автомобиль, всадникъ летучей почты... Чувствуется
приближеніе къ большому городу...
Часовъ въ восемь вечера вдали ярко загорѣлось не­
сколько синеватыхъ огней, и скоро въ темнотѣ, на чер­
номъ фонѣ горы, разсыпались красноватые огоньки го­
рода...
— Ну, слава Богу, добрались­таки!..
ХП.
Ночью городъ показался похожимъ отчасти на Сева­
стополь въ его окраинахъ, отчасти на Бахчисарай. Всѣ
84

лавки были уже заперты, жители сидѣли по домамъ, и
только военная дѣловая жизнь кипѣла какъ вода въ
котлѣ... По узкимъ улицамъ громыхали обозы, толпами
бродили раненые, мчались съ гудѣніемъ огненно­глазые
автомобили, бряцали сабли и мелькали золотыя пуго­
вицы... Порою на перекресткахъ скапливалось все это
въ кашу, и трудно было двигаться,—приходилось терпѣ­
ливо ждать, когда распутается этотъ клубокъ людей и
животныхъ... Послѣ четырехдневнаго путешествія, пу­
стыхъ деревень, безлюдья попали сразу въ водоворотъ
кипучей жизни, и отъ этого какъ­то воспрянулъ духъ
бодрости и стало весело на душѣ... Я люблю ночью, при
огняхъ, въѣзжать въ незнакомый городъ. Все кажется
интереснымъ, страннымъ, загадочнымъ, любопытнымъ.
Теперь, при въѣздѣ въ знаменитый отнынѣ Лозенградъ,
всѣ эти переживанія усилились... Скрипъ телѣгъ, темпе­
раментные разговоры, блески ружейныхъ штыковъ, огни
въ домахъ, занавѣски на окнахъ, балконы, минареты,
закоулки, пропадающіе въ таинственной темнотѣ,—все
привлекало вниманіе и на время прогоняло усталость и
сонливость... Мы пріѣхали раньше нашего обоза и от­
правились въ комендантство, чтобы просить приста­
нища... Здѣсь намъ назначили комнату и дали провожа­
таго. Можно бы итти на покой, да всѣ вещи на обозѣ...
Ждемъ часъ, другой. Городъ стихаетъ, огни потухаютъ,
и только около комендантства толпится еще народъ...
Проклинаемъ воловъ, заставляющихъ насъ встрѣчать
ихъ, какъ встрѣчаютъ подчиненные важнаго начальника.
Ну, слава Богу!—ползутъ... Выбираемъ изъ телѣги свои
вещи и исполняемъ роль быковъ... Тяжело! Устали! Такъ
бы и побросалъ всю эту обузу наземь!..
Приходимъ въ назначенный намъ домъ,—не пу­
скаютъ... Въ чемъ дѣло? Сваливаемъ у дверей вещи и
идемъ объясняться: въ комнатѣ имѣется одна только
ЯГ,

кровать, а главное—она давно уже занята, а другихъ
комнатъ нѣтъ...
— Что же, на улицѣ намъ ночевать?
— Идемъ опять въ комендантство!
— Да, пожалуй, комендантъ уже ушелъ домой...
— Ну такъ какъ же намъ быть?
Къ нашему счастью, занимавшій комнату болгарскій
чиновникъ оказался любезнымъ и добросердечнымъ
человѣкомъ.
— Переночуйте, а завтра дѣло выяснится...
— Спасибо!
Тогда и домовладѣлецъ сталъ привѣтливѣе. Появи­
лась гора одѣялъ и подушекъ, а, помимо нихъ, еще и
ужинъ: «агнешко съ рисомъ». Познакомились съ кварти­
рантомъ и угостили другъ друга: онъ насъ—старымъ
прекраснымъ виномъ, а мы его хорошимъ русскимъ
чаемъ, да еще съ сахаромъ, котораго давно уже нѣтъ въ
городѣ. Попили съ нами чайку и хозяева, впавшіе отъ
сего въ умиленное состояніе...
Переночевали—и въ комендантство! Отвели новую,
очень хорошую комнату, даже съ печкой, что здѣсь
считается болынимъ комфортомъ... Мой секретарь за­
ботливъ: спустя десять минутъ, комната получила жилой
и уютный характеръ... Спѣшу въ главный штабъ, чтобы
представиться съ рекомендаціей премьеръ­министра
начальнику штаба:
— Генерала нѣтъ. Онъ—въ Чаталджѣ.
— Когда же онъ вернется?
— Вѣроятно, дня черезъ два...
Рекомендательное письмо открытое, даю его прочи­
тать гг. офицерамъ. Любезно усаживаютъ, привѣт­
ствуютъ и совѣтуютъ подождать генерала, чтобы лично
отъ него получить разрѣшеніе и письмо при дальнѣй­
шемъ пути.
86

— Только, пожалуй, особеннаго интереса поѣздка въ
Чаталджу не представитъ.
— Почему?
По разъясненіи обстоятельствъ, я убѣждаюсь, что за
время моего плаванія на быкахъ обстоятельства успѣли
измѣниться, и, дѣйствительно, въ Чаталджу ѣхать не­
зачѣмъ: военныя дѣйствія пріостановлены, ведутся пере­
говоры, а въ Константинополѣ и въ турецкихъ вой­
скахъ—сильнѣйшая холера, начавшая забираться и къ
болгарамъ.
Сперва мной овладѣло отчаяніе, но я вспомнилъ ка­
нонаду въ Одринѣ и рѣшилъ измѣнить маршрутъ:
— Тогда я двинусь къ Одрину?
— Можно, но все­таки подождали бы денекъ,
другой...
— Хорошо...
Идемъ осматривать городъ. Насчитали шесть мече­
тей, четыре греческихъ и три болгарскихъ церкви. Го­
родъ расположенъ наподобіе Севастополя, лѣзетъ все
въ гору и въ гору, дома издали кажутся сидящими другъ
на другѣ, почти нѣтъ дерева, все камень, глина, известка.
Нижняя часть и окраины носятъ своеобразный восточ­
ный колоритъ, центръ — европейскій, здѣсь большія и
красивыя зданія... На холщевыхъ, наскоро написанныхъ
вывѣскахъ мелькаютъ: «Болгарско царство, поща и те­
леграфъ», «Обща главна квартира», «Градско общинско
правленіе» и др. У зданія городской больницы не про­
лѣзешь: вся улица запружена выписанными изъ боль­
ницы ранеными, которые готовятся къ отправкѣ по
домамъ. Подвязанныя руки, щеки, головы въ бинтахъ,
завернутыя въ овечій мѣхъ ноги, говоръ, перекличка,
оживленіе. По тротуару сидятъ хроменькіе съ палочками
и весело посматриваютъ на проходящихъ. Догоняетъ
солдатикъ, ковыляя ногой, и проситъ о чемъ­то. Оказы­
&7

вается, онъ замѣтилъ, какъ мы снимали улицу, и пред­
лагаете за деньги снять его съ товарищами.
— Мы сняли бы безъ денегъ, да здѣсь не можемъ
приготовить карточекъ...
Долго объясняли. Кажется, не понялъ. Снимаемъ, а
карточекъ не дѣлаемъ!..
На горѣ высится главная, самая большая и красивая
мечеть и на ея минаретѣ побѣдно развѣвается болгарскій
флагъ. Почти всѣ дома украшены флагами, на встрѣч­
ныхъ дверяхъ кресты: это жители давали знать войскамъ
при ихъ вступленіи въ городъ о своихъ религіозныхъ
убѣжденіяхъ. Много лавокъ, базаръ съ зеленью, кофей­
ни, курьезныя вывѣски съ амурами, цырюльниками, неиз­
бѣжный Зингеръ, раскрытая для любопытнаго взора
мастерскія сапожниковъ, починяющихъ обувь, мясныя
лавочки съ неизбѣжнымъ «агнешко», и только негдѣ ку­
пить хлѣба...
Послѣ обѣда отправляюсь въ русскій Красный
Крестъ. Я такъ соскучился по родной рѣчи, по роднымъ
лицамъ, что этотъ визитъ не хочется откладывать...
Отправляюсь въ новыя казармы, за городъ, гдѣ по­
мѣщаются наши общины: Георгіевская и Кауфманская.
При выходѣ изъ города натыкаюсь на печальное зрѣ­
лище: дорога идетъ мимо полуразрушекнаго турецкаго
кладбища и, какъ отъ снѣга, бѣлѣетъ отъ выброшен­
ныхъ турецкихъ архивовъ, клочковъ бумагъ, порван­
ныхъ книгъ, какихъ­то свидѣтельствъ, писемъ, книгъ
съ картинками... Особенно много этого хлама вокругъ
кладбища... Разсматриваю: все больше правительствен­
ный бумажный матеріалъ изъ разныхъ турецкихъ канце­
лярій... Опять символъ!.. Весь турецкій механизмъ упра­
вленія страной—на кладбищѣ!..
Безконечные виноградники. Для сокращенія пути иду
безъ дороги, прямо на бѣлѣющіе вдали ряды новыхъ
88

казармъ... Недалеко отъ нихъ на какихъ­то черныхъ
буграхъ копошатся люди. Сперва я принимаю ихъ за
садоводовъ или огородниковъ. Приближаюсь и раз­
личаю множество выстроившихся въ ряды крестовъ...
Могильщики. Копаютъ рядъ новыхъ ямъ. Постоялъ, по­
смотрѣлъ, почиталъ надписи, написанныя карандашомъ,
вздохнулъ и медленно пошелъ дальше. Огромныя но­
выя казармы. Сперва здѣсь жили турки, затѣмъ болгар­
скія войска, а затѣмъ, когда войска двинулись впередъ
и бои послѣдовали почти безпрерывно, здѣсь въ казар­
махъ помѣстили раненыхъ. Наплывъ былъ одновремен­
ный, медицинскій персоналъ небольшой, не было силъ
справиться даже съ поддержаніемъ чистоты. Теперь
русскій крестъ считается лучшимъ, тамъ образцовый по­
рядокъ и чистота, популярность среди раненыхъ,
мечтающихъ попасть именно туда. Здѣсь больше
тяжелораненые, требующіе серьезныхъ операцій. Въ на­
слѣдство досталось нашему Кресту много такихъ боль­
ныхъ, которымъ не была оказана вб­время медицинская
помощь, не сдѣлана вб­время операція, много случаевъ
гнилостнаго зараженія конечностей... Знакомлюсь съ
персоналомъ... Сразу, какъ дома! Большое русское ин­
теллигентное общество мужчинъ и женщинъ... Разго­
варивать, впрочемъ, здѣсь некогда—всѣ въ безпрерыв­
ной работѣ: лазареты развернуты шире, чѣмъ предпо­
лагалось, принято много сверхъ комплекта... Перевязки и
операцій идутъ безпрерывно...
Пріятная неожиданность: идетъ въ бѣломъ халатѣ
господинъ, и мы въ изумленіи останавливаемся другъ
передъ другомъ, не вѣря своимъ глазамъ:
— Ты какими судьбами?
— А ты?
Встрѣча съ двоюроднымъ братомъ... Такъ до поздня­
го вечера и проболтался въ русскихъ миссіяхъ. Меня на­
89

кормили хорошимъ ужиномъ, провели по всѣмъ пала­
тамъ, познакомили съ болгарскими офицерами.
Ужаснымъ крикомъ оглашаются палаты: безпрерыв­
но кричитъ раненый въ голову солдатъ. Онъ, видимо,
безъ сознанія. Пуля попала въ темя и осталась въ мозгу,
изъ раны сочится мозгъ, выраженіе лица—одно сплош­
ное страданіе.
— Умретъ?—спрашиваю врача шопотомъ.
Тотъ киваетъ головою.
— Что­то кричитъ онъ... Проситъ о чемъ­то...
— Нельзя понять. Онъ выкрикиваетъ слова безъ
всякой связи. Потерялъ слова...
— Скажите, попадались случаи психическаго раз­
стройства?
— Ни одного! Ихъ вообще въ этой войнѣ не за­
мѣчается.
— Какъ вы это объясняете? Почему ихъ было много
во время русско­японской?
— И у насъ тогда эти случаи были главнымъ обра­
зомъ среди офицерства. Посмотрите на болгарскій на­
роды онъ крѣпче, его нервы—жизнеупорнѣе, выносли­
вость при операціяхъ—изумительная. И это не только
у солдатъ, а и у офицеровъ. А затѣмъ, — а мо­
жетъ быть, и самое главное—здѣсь не было того дли­
тельнаго психическаго напряженія подъ вліяніемъ непре­
станной опасности и угрозы смерти, какъ было у насъ.
Здѣсь процессъ войны быстръ, и немногимъ раненымъ
пришлось быть въ такомъ состояніи больше одной­
двухъ, много—трехъ недѣль, между тѣмъ у насъ пре­
бывали въ психическомъ напряженіи по нѣскольку
мѣсяцевъ...
Относительно выносливости одинъ штабный офи­
церъ разсказалъ мнѣ такой случай:
90

Остался на полѣ сраженія раненый солдатъ, явились
турки и стали прикалывать раненыхъ; солдатъ притво­
рился мертвымъ. Проходя мимо него, турокъ отхватилъ
ему саблей ухо, надсѣкъ другое, и солдатъ, будто бы, не
шевельнулся и спасъ свою жизнь такимъ колоссальнымъ
терпѣніемъ!
— Гдѣ же этотъ солдатъ?
— Я его видѣлъ своими глазами. Недѣли двѣ тому
назадъ онъ возвращался черезъ Лозенградъ...
На другой день осматривали лозенградскую «добы­
чу»: сто четыре орудія, взятыхъ при бояхъ вокругъ
Лозенграда. Часть стараго образца, а часть новыхъ
скорострѣлокъ. Почти всѣ защитные щиты скорострѣ­
локъ носятъ яркіе признаки мѣткости болгарской
артиллеріи: почти всѣ щиты побиты и помяты шрап­
нелью, есть случай разрушенія щита гранатой: висятъ
однѣ желѣзныя тряпки... Раза по два на дню хожу спра­
вляться, не пріѣхалъ ли генералъ Фичевъ... Нѣтъ!
И новостей здѣсь никакихъ не услышишь: начались
переговоры, но, понятно, что пока они—тайна даже для
здѣшняго штаба...
Когда­то здѣсь было до ста корреспондентовъ, те­
перь человѣкъ восемь. Всѣ разбѣжались. Нечего здѣсь
дѣлать... Начну хлопотать о разрѣшеніи ѣхать подъ
Одринъ... Быть можетъ, мнѣ удастся застать еще про­
долженіе канонады и побывать по горячимъ слѣдамъ въ
сдавшемся Одринѣ...
Тылъ арміи. Лозенградъ можно уподобить по значе­
нію нашему Харбину во время войны съ Японіей... А ка­
кая разница!.. Ни увеселеній, ни музыки, ни пѣсенъ, ни
единаго пьянаго... Нѣтъ даже граммофона и кинемато­
графа!.. Въ десять вечера полная тишина...
91

Петербургскому жителю это невыносимо... И ночь
кажется безконечной...
— Скорѣй въ дорогу!
Я такъ привыкъ уже передвигаться, что покой меня
давитъ...
ХШ.
Пріѣхать въ Лозенградъ было трудно, а выѣхать от­
сюда оказалось дѣломъ еще болѣе затруднительнымъ...
Ближайшій путь черезъ Демотику: до нея поѣздомъ, а
тамъ двое сутокъ до Мустафы­Паша. Новыя мѣста,
встрѣчи, впечатлѣнія. А тутъ какъ нарочно подвернулась
болгарская газета, въ которой помѣщена въ переводѣ
корреспонденція г. Немировича­Данченко про Демотику.
— Милая Демотика! Прекрасная Демотика! Что тебя
ожидаетъ? Цѣлъ ли этотъ дивный уголокъ прекраснаго
юга или отъ него остались однѣ развалины?
Такъ красочно описана Демотика, что заранѣе я уже
влюбленъ въ Демотику по­уши...
Когда будетъ поѣздъ на милую Демотику? Либо се­
годня въ семь вечера, либо завтра, въ семь утра. Демо­
тику и Чорлу обслуживаютъ всего четыре паровоза,
одинъ изъ которыхъ чинится. Станція далеко, расписа­
нія точнаго нѣтъ, перевозочныхъ средствъ—тоже. Зна­
комые болгарскіе офицеры, облюбовавшіе нашу кварти­
ру и переѣхавшіе уже въ нее за нашимъ отправленіемъ
въ милую Демотику, дали намъ двухъ солдатъ и съ ихъ
помощью мы съ переводчикомъ перебрались на
станцію...
— Когда будетъ поѣздъ?
— Ничего неизвѣстно. Узнаемъ только, когда онъ
выѣдетъ съ послѣдней станціи. Пока не выходилъ.
— Можетъ быть, онъ сегодня и не выйдетъ?
— Возможно.
92

Вотъ положеніе! Сиди и жди!
Отправляемся на старое пепелище къ офицерамъ:
— Не уѣхали?
— Какъ видите!
— Идите съ нами ѣсть солдатскую чербу!
Ну, и черба! Давно уже не ѣли ничего подобнаго.
— Неужели это солдатская пища?
— Солдатская. Турки оставили намъ огромныя
стада овецъ, и наши солдаты питаются теперь такъ, какъ
никогда въ жизни...
Нашлось старое лозенградское вино и гармоника!..
— Откуда гармоника?
— Турки въ палаткахъ оставили.
Я съ удовольствіемъ взялъ въ руки гармонику и на­
чалъ играть мотивы русскихъ пѣсенъ, грустныхъ и
плясовыхъ, великорусскихъ и малорусскихъ, а офицеры
познакомили меня со своими болгарскими мотивами.
Много русскихъ мотивовъ, занесенныхъ сюда «русскими
воспитанниками»,—такъ здѣсь называютъ болгаръ, по­
лучившихъ образованіе въ Россіи. Только часто въ зна­
комый мотивъ вложены совершенно не тѣ слова. Пѣли
хоромъ «Назови мнѣ такую обитель», «Болгарскій бое­
вой маршъ»—очень красочный, темпераментный, напо­
минающій по экспрессіи французскую марсельезу. На­
писанъ онъ во времена національнаго подъема, вскорѣ
послѣ перваго освобожденія, мальчикомъ­юношей, ко­
торый теперь ушелъ на войну и, по слухамъ, убитъ подъ
Бургасомъ.
Че ще яойде нѣкога
Время славно за борба...
Тамъ, на бойното поле,
Требва славно да се мрѣ—

(Придетъ нѣкогда время славной борьбы, и намъ
придется съ честью умереть на бранномъ полѣ)...
93

Время пришло и бывшій поэтъ­мальчикъ отдалъ
свою жизнь въ честь родины. Въ старыхъ болгарскихъ
пѣсняхъ слышатся отзвуки восточныхъ мелодій, много
грусти и жалобъ, прощанія съ «майкой»,—наслѣдія
долгаго тяжелаго рабства, зато новыя пѣсни всѣ—воин­
ственно­патріотическаго характера, звучатъ бодро, при­
зывно и полны надеждъ на послѣднюю месть туркамъ—
нынѣ наступившую.
Славные ребята, эти болгарскіе офицеры! Не видалъ
я въ нихъ фанфаронства, надутой спѣси, позы, бравиро­
ванія. Въ цѣлой палатѣ раненыхъ болгарскихъ офице­
ровъ, человѣкъ такъ на сорокъ, отыскался одинъ только
консерваторъ, остальные пропитаны насквозь свободой
и ея политическими тенденціями. Большинство прекрас­
но разбирается въ переживаемомъ нами историческомъ
моментѣ, вспоминаютъ свою «Стамбуловщину»...
Утромъ, чуть­свѣтъ,—снова на станцію.
— Поѣздъ скоро на Демотику?
— Вечеромъ, если починится локомотивъ. И то не до
самой Демотики.
Мука! Есть у болгаръ пословица:
— Гостямъ рады дважды: когда ихъ встрѣчаютъ и
когда провожаютъ.
Неудобно какъ­то опять возвращаться къ своимъ
пріятелемъ, а куда дѣнешься? Квартиры нѣтъ, вещи
тащить некому и далеко.
— Хайде опять къ нимъ!
— Э, не уѣхали? Харесвайте войнишка черба?
— Мы хотимъ сдѣлать вамъ двойную радость: вы
будете радоваться еще два раза! Мы снова пріѣхали и
затѣмъ еще разъ уѣдемъ...
Хохочутъ. Старшій изъ офицеровъ, кончилъ наше
Михайловское артиллерійское училище и особенно бла­
говолить къ русскимъ.
94

Пришелъ еще одинъ офицеръ, участникъ боевъ подъ
Люле­Бургасомъ и Визой, и разсказалъ намъ нѣсколько
интересныхъ эпизодовъ изъ боевой жизни. Здѣсь, въ
Лозенградѣ, въ одномъ изъ лазаретовъ, лежитъ под­
полковникъ Ханжіевъ съ прострѣлянной ногой и отку­
шенными пальцами лѣвой руки. Ему пришлось вступить
въ рукопашный бой съ турецкимъ офицеромъ при
исключительной обстановкѣ.
Турки окопались на горѣ и скрыли главныя силы въ
лѣсу, на разстояніи полкилометра отъ передовой линіи.
Болгары ночью прокрались по ложбинкѣ и неожиданно
бросились на дремавшихъ въ окопахъ турокъ. Схватка
была непродолжительна и обошлась безъ выстрѣловъ:
всѣхъ перекололи штыками. Заняли окопы и гору,
рѣшили отдохнуть. Подполковникъ Ханжіевъ отделился
и съ цѣлью осмотра ближайшей мѣстности зашелъ въ
лѣсокъ. Здѣсь, въ темнотѣ, онъ натыкается на человѣче­
скую фигуру, оказавшуюся турецкимъ офицеромъ
(узналъ по эксельбантамъ), и враги кидаются, какъ ди­
кіе звѣри, другъ на друга. Ханжіевъ—человѣкъ очень
здоровый и сильный: не успѣлъ турецкій офицеръ опо­
мниться, какъ Ханжіевъ сбросилъ его съ ногъ и насѣлъ.
Въ борьбѣ имъ обоимъ не удавалось обнажить сабель и
стрѣлять изъ револьвера, а кричать оба боялись, чтобы
не призвать на помощь врага вмѣсто своихъ. Турецкій
офицеръ откусилъ у Ханжіева два пальца и, воспользо­
вавшись временнымъ преимуществомъ, успѣлъ еще вы­
нуть револьверъ и выстрѣлить въ ногу врага. Но Хан­
жіевъ выхватилъ изъ голенища ножъ и вонзилъ его въ
горло врагу... Въ это время солдаты обѣихъ сторонъ,
встревоженные единичнымъ выстрѣломъ, приближались
къ мѣсту кровавой схватки своихъ офицеровъ. Едва
Ханжіевъ поднялся съ земли, какъ появились турки. Не
растерявшись, онъ кричитъ по­турецки:
96

— Дуръ­даврамъ!—Стой!
Турки, принявшіе въ темнотѣ Ханжіева за своего
офицера, останавливаются. Тогда Ханжіевъ, обернув­
шись къ своимъ, кричитъ:
— Напредъ! На ножъ!
Болгары кидаются впередъ, ошеломленные турки
бросаются въ бѣгство, производятъ панику въ резер­
вахъ и съ огромнымъ урономъ отступаютъ въ полномъ
безпорядкѣ... Ханжіева находятъ въ глубокомъ обмо­
рокѣ отъ пережитаго потрясенія и переправляготъ на
перевязочный пунктъ, считая тяжело раненымъ. Теперь
онъ совершенно здоровъ и скоро выписывается изъ
больницы и хочетъ снова вступить въ ряды дѣйствую­
щей арміи... На перекладинѣ его кровати, въ лазаретѣ,
виситъ трофей: сорванные во время борьбы зксельбанты
убитаго врага...
— Разскажите о самочувствіи во время боевъ!
— Какъ разскажешь! Это надо пережить, очень слож­
но и индивидуально.
— Испытывали вы страхъ?
— Бывало. Особенно въ началѣ боевъ, послѣ нѣ­
сколькихъ боевъ—страхъ совершенно пропалъ. Намъ
приходилось по два дня сидѣть въ окопахъ, не вы­
лѣзая. Шли дожди, окопы наполнялись дождевой водой.
Иногда казалось, что лучше, если бы поскорѣе ужъ
убили... Турки даже по ночамъ не давали намъ покою,
всю ночь напролетъ—стрѣльба, визжатъ надъ головой
пули, словно пролетающія осы. Въ концѣ­концовъ пере­
стаешь обращать на нихъ вниманіе. Нашъ капитанъ,
бывало, сидитъ во рву на барабанѣ, подопрется руками
и храпитъ.
— Капитанъ! Нагнитесь ниже!
— А?
— Нагнитесь пониже! Голова не закрыта!
96

Махнетъ рукой и опять храпъ, да такой здоровый и
сладкій, что перестаешь вѣрить въ опасность пуль!.. А
то былъ случай: сосѣдъ прикурнулъ въ окопѣ, при­
крывшись шинелью, мнѣ понадобились спички, я хо­
тѣлъ попросить у сосѣда,—взялъ его за руку, а рука—
холодная... Мертвъ!.. Все смерть, смерть, смерть...
Теряетъ она здѣсь свое величіе и дѣлается совсѣмъ не­
значительной... Былъ случай смерти, однако, который на
всѣхъ подѣйствовалъ сильнѣе, чѣмъ смерть отъ врага:
одинъ командиръ покончилъ съ собой, узнавъ, что въ
темнотѣ онъ открылъ стрѣльбу по своимъ братьямъ...
Подъ окномъ появился денщикъ—здѣсь называютъ
ихъ «ординарцами» и выбираютъ не негодныхъ къ
строевой службѣ и безтолковыхъ, а самыхъ лучшихъ,
расторопныхъ, грамотныхъ и смышленыхъ, ординарцы
часто гибнутъ со своими офицерами на передовыхъ
позиціяхъ—появился денщикъ подъ окномъ и показы­
ваетъ какую­то* одежду.
— Что такое?
— Выдали турецкую пару: штаны и куртку. Турки
оставили намъ столько аммуниціи, что мы можемъ пере­
одѣть большинство своихъ полковъ. Отличная аммуни­
ція. Все—германской работы и сдѣлано очень добро­
совѣстно... Потрудились для насъ нѣмцы при всемъ
своемъ нежеланіи!..
Когда я сталъ разсматривать куртку, меня передер­
нуло: на подкладкѣ—сгустки запекшейся крови!.. Сна­
ружи небольшое отверстіе, а внутри все залито человѣ­
ческой кровью... Однако, какъ привыкаетъ къ ней чело­
вѣкъ на войнѣ!
— Въ крови!—говорю, отдавая денщику куртку, а
тотъ, нимало не смущаясь, не понявъ моего замѣчанія,
съ удовольствіемъ отвѣчаетъ:
— Турска кравъ!..
Поѣздка на Балканы. 7

97

И довольно улыбается...
Спѣшимъ на станцію.
— Поѣздъ будетъ?
— Кончаютъ починку локомотива. Черезъ часъ или
два, вѣроятно, двинемся.
Усаживаемся около чинящагося локомотива, который
уже растапливается, и радуемся, когда машинистъ про­
изводить нѣчто похожее на свистокъ...
Всѣ рады. Нѣкоторые аплодируютъ. Собираютъ по­
ѣздъ. Только одинъ третьеклассный вагонъ, остальные—
товарные, забитые военнымъ грузомъ. Въ классномъ
ѣдетъ въ Чорлу военно­полевой судъ. Насъ съ секрета­
ремъ усаживаютъ съ судомъ. У судей лица, какъ и у на­
шихъ, смиренныя, добрыя, самыя христіанскія... Точно
изъ духовнаго званія...
Поѣздъ идетъ въ Чорлу, поэтому намъ предстоитъ
пересадка и ожиданіе... Увы, сегодня не пріѣдемъ въ
милую Демотику!.. Ночью прибывасмъ въ Алпулю и
часа два не можемъ найти пристанища. Томленіе духа...
Некуда преклонить голову...
...Слава Богу! Поѣздъ на Демотику! Милая Демо­
тика, теперь­то ужъ ты въ нашихъ рукахъ,—доберемся.
А тамъ посмотримъ куда лучше: подъ Чаталджу или
подъ Одринъ... Какое счастье: есть первоклассный
вагонъ и народу очень мало. Занимаемъ отдѣльное купэ
съ бархатнымъ малиновымъ сидѣньемъ и испытываемъ
блаженство культурнаго человѣка, попавшаго въ благо­
пріятную обстановку современнаго комфортабельнаго
путешествія. Не бѣда, что окна съ обѣихъ сторонъ вы­
биты и двери плохо запираются. Жадно усѣлись на ди­
ваны и засѣли крѣпко. Не сдвинешь! Ну, поѣхали!!..
Милая Демотика! Черезъ шесть часовъ мы увидимъ, на­
конецъ, тебя и сможемъ сообщить Василію Ивановичу,
жива ты, или отъ тебя остались однѣ развалины, а пре­
98

красныя гречанки частью бѣжали, частью озвѣрованы
турками и баши­бузуками... Жаль, погода испортилась:
дождь, сыро и мозгло. И чѣмъ дальше, тѣмъ хуже... Ве­
черомъ проходимъ вдоль берега Марицы, разлившейся
широкими безбрежными болотами по низинамъ. И чѣмъ
дальше, тѣмъ хуже. Туманъ все гуще, холоднѣе, проник­
новеннѣе... Скоро мы вступаемъ въ такія густыя облака
тумановъ, что все впереди и по сторонамъ исчезаетъ...
Словно плывемъ по небу въ облакахъ... Холодно и вѣетъ
лихорадкой, маляріей... Свистокъ. Неужели—милая Де­
мотика?..
— Демотика!
Полное разочарованіе! На низинѣ, въ непролазной
грязищѣ, стоитъ одинокій вокзалъ и ждутъ, изнывая,
какъ изнывали мы, поѣзда военные и чиновники...
— Ба! Вы куда? Позвольте познакомить: русскій
подполковникъ П.
Неожиданная встрѣча: корреспондентъ Семеновъ.
— Куда вы?
— Мы въ Демотику, а вы?
— Мы оттуда... Не совѣтуемъ... Грязища, нечѣмъ пи­
таться, вода скверная, санитарныя условія — самыя
турецкія, а главное—можете застрять сутокъ на шесть:
холера и тифъ!
Разговариваемъ подробно и обстоятельно, и мы со­
глашаемся, что ни въ Демотику, ни въ Чаталджу нѣтъ
никакого расчета ѣхать...
— Да, кромѣ всего описаннаго, тамъ теперь и неин­
тересно. Теперь самое интересное—Одринъ!—утѣшаетъ
русскій подполковникъ. Хорошо бы, конечно, проѣхать
туда черезъ Демотику, но скорѣе попадете черезъ Лозен­
градъ...
Перенести столько мукъ и снова вернуться въ Лозен­
градъ!—это тяжело...
7*

99

— Судьба играетъ человѣкомъ!
— А вы куда?
— Мы— въ Деде­Агачъ. Тамъ сдался девятитысяч­
ный остатокъ турецкой македонской арміи, взято не­
сколько горныхъ батарей, до 1600 лошадей... Каково
было узнать туркамъ, что ихъ держалъ всего четырех­
тысячный отрядъ непріятеля! Если бы они знали!..
Одно утѣшеніе: у станціи стоитъ поѣздъ, направляю­
щейся въ Лозенградъ. И это рѣшило вопросъ оконча­
тельно: мы сѣли на встрѣчный поѣздъ. Такъ и не уда­
лось намъ пожить въ милой Демотикѣ, о которой мы,
впрочемъ, получили, вопреки рекомендаціи Василія
Ивановича, самый нелестный отзывъ:
— Грязнѣе и вонючѣе Демотики мы рѣдко встрѣчали
городъ!
На разсвѣтѣ прибыли въ Лозенградъ и, просидѣвъ
на своихъ чемоданахъ до семи утра, направились опять
къ своимъ кормильцамъ. Вы не можете представить того
изумленія, съ которымъ мы были встрѣчены нашими
пріятелями!..
Потираютъ спросонья глаза, не вѣрятъ, думаютъ,
что—во снѣ.
— Мы рѣшили сдѣлать еще вамъ пару радостей!
Встрѣчу и проводы!
— Въ чемъ же, господа, дѣло?
Объяснили. Должно быть, они потеряли всякое тер­
пѣніе и надежду съ нами разстаться: сейчасъ же дали
намъ повозку артиллерійскаго обоза, на которой мы и
поѣхали въ село Эннидже, гдѣ надѣялись на помощь
коменданта Ивана Федоровича, съ которымъ сдружи­
лись при проѣздѣ изъ Кизилъ­Агача. Предстоитъ объ­
ѣхать Одринъ съ восточной и сѣверной стороны...
— Хайде! Хайде!
100

XIV.
До. Энидже опять на буйволахъ... Однако, военная
повозка и военные артиллерійскіе буйволы совсѣмъ не
то, что обозные, на которыхъ мы ѣхали отъ Ямбола до
Лозенграда: повозка приспособлена для перевозки воен­
ныхъ припасовъ, сравнительно небольшая и легкая, а
буйволы—крѣпкіе, кормленные и идутъ довольно охот­
но. Положивъ доску поперекъ телѣги, мы съ секрета­
ремъ сидимъ, какъ преступники, которыхъ везутъ на
казнь: высоко и гордо... День пасмурный, облачный...
Разбираетъ злость: хочется быть поскорѣе около
Одрина, который, по слухамъ, долженъ пасть въ самомъ
ближайшемъ будущемъ, а буйволъ вѣренъ самому себѣ...
Ему нѣтъ никакого дѣла до Одрина, онъ шагаетъ раз­
мѣреннымъ, подобнымъ часовому маятнику, шагомъ и
ему рѣшительно все равно: падетъ Одринъ или не
падетъ... Тупая, проклятая скотина!
— Ткни его въ чувствительное мѣсто!
Даже соотвѣтствующій тычекъ не производитъ же­
лательнаго впечатлѣнія!..
Словноі не живое существо, а какая­то примитивная
машина, въ родѣ изобрѣтеннаго русскимъ кустаремъ
«перпетуумъ мобиле»...
По дорогѣ еще валяются тамъ и сямъ побросанныя
при отступленіи турками гранаты, павшіе лошади и
волы, стаи собакъ носятся по полямъ, черное воронье
кружится надъ падалью... Возница­солдатъ разсказы­
ваетъ о вчерашнемъ несчастіи: проѣзжавшій крестья­
нинъ поднялъ гранату и, прельстясь мѣдной гильзой
ея, сталъ освобождать послѣднюю отъ ядра. Дѣлалъ
онъ это самымъ простымъ способомъ: объ дерево...
Послѣдовалъ взрывъ и крестьянина убило на мѣстѣ:
101

— Тука палъ!
Давно уже собираютъ побросанные турками военные
запасы, а собрать все еще не могутъ.
Навстрѣчу тянутся караваны обозовъ со снарядами,
печенымъ хлѣбомъ, миссіями Краснаго Креста... Медлен­
но поспѣшаютъ!.. Даже для Краснаго Креста, въ кото­
ромъ ощущается такой недостатокъ, нѣтъ исключенія:
на быкахъ... Печально плетутся сестры милосердія, въ
униссонъ съ своими быками, а тамъ гдѣ­то умираютъ
люди безъ помощи... Какіе послѣдовательные, разсуди­
тельные люди эти болгары! Мы, русскіе, въ сравненіи
съ ними, самые неисправимые романтики! Если наши
русскіе отряды ѣдутъ въ Болгарію, то каждый членъ
Краснаго Креста, особенно женщины, горятъ жаждой
подвига, самопожертвованія, стремятся непремѣнно на
«передовыя позиціи»... Увы, никакихъ иностранцевъ,
даже и русскихъ, находящихся въ исключительно благо­
пріятиыхъ условіяхъ, болгары не пускаютъ на «передо­
выя позиціи»! Тамъ работаютъ только «свои». А такъ
какъ собственный персоналъ незначителенъ, а быстрота
войны и боевъ изумительная, то, кромѣ примитивныхъ
фельдшерскихъ перевязокъ, раненые долго ничего не
получаютъ, и сравнительно легкія раны часто кончаются
гнилостными зараженіями, потерей конечностей и часто
смертью... Объ этомъ мнѣ говорили и на это сѣтовали
въ русскихъ миссіяхъ Краснаго Креста въ Лозенградѣ.
Что же, болгары предпочитаютъ десять процентовъ
лишней смертности посвященію иностранцевъ въ свои
«военныя семейныя дѣла». Странно было бы дѣлать
исключеніе для русскихъ романтиковъ, пришлось бы
вообще допускать чужой Красный Крестъ на передовыя
позиціи. А болгары строго блюдутъ «военную тайну»,
что послужило, между прочимъ, причиной остраго
конфликта съ русскими корреспондентами... Если бол­
102

гары рѣшили поступать извѣстнымъ образомъ,—ника­
кихъ исключеній! При отъѣздѣ изъ Лозенграда въ Де­
мотику я встрѣтился съ корреспондентами двухъ влія­
тельныхъ русскихъ газетъ, петербургской и московской:
оба возмущены недовѣріемъ, пылаютъ жаждой мести и
грозятъ, по пріѣздѣ въ Россію, разоблаченіями... Оба
одѣты въ русскую офицерскую форму, съ кокардами и
никкелированными шпорами...
— Меня, бывшаго офицера русскаго генеральнаго
штаба, лишаютъ права обѣдать при главной квартирѣ
вмѣстѣ съ болгарскими офицерами! И это въ то время,
когда я, имѣя возможность напакостить, старался под­
нять дѣло Болгаріи... Я считаю это личнымъ оскорбле­
ніемъ! Какъ только я переѣду границу, я покажу имъ!
Цензора дѣйствуютъ на основаніи инструкціи, вы­
работанной главнымъ штабомъ арміи, и, право, мнѣ
жаль ихъ: многіе корреспонденты, скучая отъ бездѣлья,
сдѣлали изъ руготни съ цензорами безплатное развлече­
ніе. Въ результатѣ вышло распоряженіе сдавать и по­
лучать процензурованную корреспонденцію чрезъ третье
нейтральное лицо...
Дѣйствительной ошибкой, допущенной въ данномъ
случаѣ штабомъ арміи, я считаю разрѣшеніе господамъ
цензорамъ быть въ то же время корреспондентами
своихъ и иностранныхъ газетъ. Сидитъ цензоръ съ крас­
ной повязкой корреспондента и читаетъ телеграммы и
письма своего сотоварища, а иногда и конкурента. Это
неудобно и вызываетъ раздраженіе, особенно въ тѣхъ
случаяхъ, когда видишь содружество простого коррес­
пондента съ корреспондентомъ­цензоромъ.
Въ полдень пріѣхали въ Энидже и остановились у сво­
его знакомаго уже коменданта, Ивана Федоровича Вел­
кова. Обрадовался, словно дѣдушка, увидавшій своихъ
внуковъ...
103

—■ А я ужъ не надѣялся... Вчера проѣзжали русскіе
корреспонденты и сказали мнѣ, что вы поѣхали на югъ
и съ юга проберетесь въ Мустафу...
— Кто тамъ? Хайде!
Привели бѣженца изъ Одрина. Комендантъ чинить
допросъ, а секретарь мнѣ переводитъ, ибо при быстромъ
темпѣ разговора я перестаю понимать. Болгаринъ, сол­
датъ, взятый турками въ плѣнъ при слѣдующихъ обсто­
ятельствахъ. При наступленіи къ Лозенграду отъ Кизилъ­
Агача, послѣ удачнаго для болгаръ боя, отсталъ отъ
своихъ и въ наступившей темнотѣ сбился съ дороги. На­
брелъ на пустую деревню и рѣшилъ, что здѣсь пере­
ночуетъ, а на разсвѣтѣ отыщетъ своихъ. Утромъ просы­
пается, идетъ по деревнѣ и натыкается на турецкій
разъѣздъ...
— Спросите: испугался?
Очень испугался. Думалъ—пропалъ, приколятъ...
Оказалось, что не прикололи и не избили, а отвели къ
офицеру и тотъ, послѣ допроса, отправилъ плѣнника
въ Одринъ. Здѣсь его держали въ запертомъ сараѣ
двадцать дней, затѣмъ стали посылать на работы на
передовыхъ позиціяхъ. Однажды, когда партія плѣн­
ныхъ христіанъ вышла подъ небольшимъ конвоемъ на
работу (окопы), началась бомбардировка, одна граната
упала поблизости и разорвалась. Всѣ, и плѣнники и
конвойные, разбѣжались въ стороны. Другая граната
упала ближе къ конвою и тотъ побѣжалъ еще дальше.
Тогда четверо изъ христіанъ, воспользовавшись смяте­
ніемъ конвоя при паденіи третьей гранаты, кинулись
еще дальше отъ конвоя и рѣшили уже не останавли­
ваться.
— Хлѣба давали?
— Немного, только чтобы не умереть.
— Въ городѣ рѣзали христіанъ?
104

— Не видалъ, не знаю...
Всѣ попытки узнать что­нибудь интересное изъ жиз­
ни осажденнаго города не привели къ желанному
результату: знаетъ только, что> въ городѣ много зерна,
работала мельница, голода нѣтъ. Бѣжалъ онъ 13 ноября.
Приходятъ два мѣстныхъ героя: кметъ и священникъ,
оба много лѣтъ состояли въ комитетѣ одринскихъ маке­
донцевъ и были приговорены къ смерти, но вмѣшатель­
ство державъ подоспѣло во­время и они были освобо­
ждены изъ тюрьмы. Поразилъ меня священникъ: положи­
тельно нашъ былой горячій народоволецъ! Ничего отъ
духовнаго званія не замѣчается. Черные глаза вспыхи­
ваютъ огнями, жесты—самые свѣтскіе, высокій, строй­
ный, скорѣе похожъ на нашего* кавказскаго горца. Гор­
дится, что истребилъ много турокъ. Не разстается и те­
перь съ ружьемъ: ночью оно около постели, днемъ
прячется за косякъ двери. Сперва онъ былъ учителемъ,
но потомъ много лѣтъ—четникомъ.
— Нѣсколько лѣтъ не раздѣвался!
— Какъ? Почему?
— Всѣ мы спали, не раздѣваясь... Сегодня здѣсь,
завтра тамъ. Снимешь только кожаные лапти, натрешь
ноги вазелиномъ и опять маршъ по горамъ и ущельямъ.
— Давно священникомъ?
— Четыре года. При вступленіи въ санъ призвалъ
меня митрополитъ и говоритъ:
— Теперь тебѣ надо бросить революціонную работу!
Я снялъ съ головы поповскую шапку и сказалъ:
— Тогда мнѣ не надо этой шапки!
— Когда турки были въ Энидже, вы находились
здѣсь же?
— Здѣсь! Въ моемъ домѣ жили турецкіе офицеры!..
— Ну, какъ? Прошло благополучно?
Попъ Стоянъ смѣется. Разсказываетъ про турокъ:
105

— Они какъ дѣти! Ихъ обмануть ничего не стоитъ!
Попросятъ хлѣба, я имъ дамъ хлѣбъ съ масломъ,
попросятъ яицъ, я имъ—яицъ и курицу! А ужъ
если турокъ поѣстъ въ вашемъ домѣ пищи, онъ
никогда не сдѣлаетъ вамъ зла... Простой народъ у нихъ
очень трудолюбивъ, честенъ... Но азіаты! Легко раздра­
жаются и не считаютъ грѣхомъ убить безъ всякаго по­
вода гяура. За каждаго убитаго гяура имъ на томъ свѣтѣ
будетъ отпущена лишняя дѣвушка!..
Попъ Стоянъ весело хохочетъ:
— Но теперь ихъ не соблазняетъ и это удовольствіе:
бѣгутъ съ поля сраженія безъ оглядки и не хотятъ по­
падать въ рай!.. Четверыхъ христіанъ въ сосѣдней де­
ревнѣ убили... Одного вашего, русскаго!
— Какъ онъ сюда попалъ?
Попъ Стоянъ съ умиленіемъ разсказьіЕаетъ о стари­
кѣ­солдатѣ, Иванѣ Семеновѣ, родомъ изъ Смоленска.
Остался онъ въ Болгаріи послѣ русско­турецкой
войны,—заболѣлъ тифомъ, да такъ уже и не вернулся
на родину. Жилъ бобылемъ, занимался сапожнымъ ре­
месломъ. Дома своего не имѣлъ, а переходилъ изъ избы
въ избу и чинилъ обувь,—за это его кормили и поили.
Всѣ окрестныя деревни его знали и любили. Славный
былъ старикашка, веселый, забавникъ. но очень гордо
держалъ себя съ турками. Пришли турецкіе жандармы,
увидали его:
— Ты—комитъ (революціонеръ)?
— Не комитъ, а Божій человѣкъ!
— Почему же ты не носишь фески? Тебя надо раз­
стрѣлять!
Старикъ снялъ свою шапку, надѣлъ ее на руку и го­
ворить:
— Ежели дѣло въ шапкѣ, такъ нате! разстрѣляйте!
Только смотрите!—шапка русская...
106

Поругался съ жандармами. Ночью его убили спящимъ
въ сараѣ: пулей въ грудь и порубили саблей лицо...
— Всѣ жалѣютъ старика... Была у него берданка,
отдалъ четникамъ бить турокъ.
Она въ сосѣднемъ селѣ. Если отыщемъ, пришлемъ
ее вамъ въ Россію на память о дѣдушкѣ Иванѣ...
Стало тихо. Всѣ примолкли. И вдругъ въ тишинѣ
часы съ музыкой заиграли «Возлѣ рѣчки, возлѣ моста»...
Иванъ Федоровичъ какъ­то сконфузился и направился
къ часамъ:
— Ребята сунули въ чемоданъ... Я и не зналъ... А те­
перь вотъ... Прилягу иногда на полчасика и поставлю
будильникъ.
Иванъ Федоровичъ хотѣлъ остановить музыку.
— Оставьте! Пусть играетъ!..
Часы разъ десять сыграли «Возлѣ рѣчки, возлѣ мо­
ста», а я слушалъ и слушалъ съ неослабѣвающимъ удо­
вольствіемъ эту кроткую сентиментальную музыку, ко­
торая такимъ рѣзкимъ диссонансомъ ворвалась въ на­
ши выкрашенные человѣческой кровью разговоры...
Вспоминались родныя поля, застѣнчивыя березки, жар­
кіе лѣтніе дни, гладь луговой рѣчки съ кувшинками...
Заболѣло сердце по родинѣ!..
Кончилась Музыка... А молчаніе продолжается.
— Кто тамъ? Хайде!
— Привели, господинъ комендантъ!
— Сега, сега! Чака!
Привели изъ­подъ ареста воровъ: угнали быка и
были пойманы солдатами. Время военное и судъ воен­
ный. Крестьянину и мальчику лѣтъ 15 грозить большое
наказаніе. Сердце у Ивана Федоровича—мягкое...
— Что мнѣ съ ними дѣлать? Жалко отдавать подъ
судъ... Побить нагайкой! Простите, но долгъ, служба...
Оставить безъ наказанія нельзя...
107

Всѣ вышли на крыльцо. Стоятъ съ поникшими гла­
вами воры: большой и маленькій; на глазахъ послѣд­
няго слезы. Рядомъ солдатъ съ нагайкой.
— По закону васъ надо подъ судъ, а судъ у насъ
теперь полевой, разстрѣлять могутъ!—строго говорить
по­болгарски комендантъ.
Мальчикъ отираетъ слезы:
— Надо пахать поле... Забрали турки воловъ...
— Тебѣ—пятьдесятъ, тебѣ—десять! —постановляетъ
комендантъ, а солдатъ съ нагайкой ворчитъ, что мало...
— Лучше не смотрѣть. Идемъ!—говорю секретарю,
и мы повертываемся, чтобы уйти въ комнаты.
— Погодите, господа! Мнѣ и самому непріятно... Ну,
вотъ что... Слушайте! Вотъ это русскіе, они очень жа­
лѣютъ и просятъ за васъ. Прощаю васъ для нашихъ
дорогихъ гостей, но предупреждаю, что если вы буде­
те пойманы еще разъ, я васъ разстрѣляю.
Уфъ! Какъ гора съ плечъ! Смотрю на удаляющихся
воровъ: мальчикъ торопится, подпрыгиваетъ, боится,
должно быть, чтобы не передумали и не воротили...
— Часто случаются кражи?
— Первый случай... Никогда не было... Пахать имъ
надо, а не на чемъ. Плохо здѣсь насчетъ этого. Боль­
шинство полей останутся пустыми. У насъ, въ Болга­
ріи, были приняты мѣры: образованы особыя «содруже­
ства», въ родѣ вашей «помочи». Оставшіеся дома ско­
помъ работаютъ надъ землей ушедшихъ на войну, пра­
вительство помогаетъ сѣменами, плугами и ссудами. У
насъ война не помѣшала земледѣлію, а вотъ здѣсь...
Бѣда будетъ здѣсь!.. Теперь поздно, ничего не пред­
примешь...
— Ну, а какъ намъ быть дальше? На волахъ?
— Погодите... Переночуйте, а я постараюсь отыскать
вамъ лошадокъ...
108

— Милый Иванъ Федоровичъ!
— Да погодите благодарить: можетъ быть, удаст­
ся, а можетъ...
Совѣщаніе съ кметомъ и священникомъ. Есть наде­
жда. Будутъ искать. Проболтали до ужина, накормилъ
насъ Иванъ Федоровичъ и уложилъ спать.
А утромъ у крыльца комендантства стояла пара ма­
ленькихъ болгарскихъ лошадокъ и небольшая повозка.
— Свою повозку вамъ даю...
— Спасибо!
Напились чаю, закусили, сняли фотографію съ на­
шихъ друзей и распрощались. Поѣдемъ по новому мар­
шруту, ближайшими дорогами, иногда очень близко отъ
Одрина... Жаль только, что погода скверная: сыро, мо­
росить дождь, облачно... Похоже на конецъ нашего
сентября... И еще жаль, что нѣтъ здѣсь нашихъ коло­
кольчиковъ, помогающихъ коротать дорогу въ смут­
ныхъ думахъ и воспоминаніяхъ... И не поютъ ямщики
пѣсенъ...
XV.
Прошелъ стезей кровавою жестокій Богъ войны, и
отъ европейской Турціи, по крайней мѣрѣ, въ той ея
большой части, которую мнѣ пришлось увидѣть, оста­
лись однѣ развалины. Мерзость запустѣнія! Пустыя за­
брошенныя поля, разрушенныя и пожженныя деревни,
всюду окопы и окопы, политые человѣческой кровью,
обглоданныя туши и скелеты убитыхъ и павшихъ ло­
шадей и воловъ, свѣжіе холмы наскоро зарытыхъ тру­
повъ, и собаки, рыскающія по полямъ въ поискахъ
мертвечины... По горизонтамъ кое­гдѣ клубится дымъ
пожаровъ, стаями плаваетъ воронье, къ услугамъ кото­
раго собаки приготовили изобильный пиршества изъ
109

человѣческаго мяса... Тутъ, между Энидже и Одриномъ,
особенно много воронья и собакъ...
— Останови коней!
Слѣзли и пошли въ глубину поля, гдѣ надъ стаей
собакъ вилась стая воронья... Омерзительная картина...
Не боятся, проклятия!
— Ну, стрѣляемъ!
Два выстрѣла изъ револьвера, собаки кидаются въ
стороны и, отбѣжавъ на приличную дистанцію, оста­
навливаются и смотрятъ злобно и хищно, ожидая, ко­
гда мы уйдемъ...
Подходимъ и видимъ: все ямы, ямы, ямы, и на глу­
бинѣ какихъ­нибудь двухъ четвертей выглядываютъ об­
грызенныя человѣческія конечности, изъѣденныя чело­
вѣческія лица, а около ямъ—тонкія человѣческія киш­
ки, какъ сѣрыя веревки, растянутыя собаками во всѣ
стороны...
— Снимите фотографію!
Отвертываюсь... Человѣческая природа возмущена
этимъ ужаснымъ зрѣлищемъ, трупный запахъ вызы­
ваетъ тошноту, и такъ мерзко становится и на душѣ...
— Готово!
— Турки, кажется?
— Турки! Только турки!
Торопились, некогда было зарывать поглубже... Раз­
долье воронью и собакамъ! А что будетъ весной, ко­
гда собаки обнажатъ все это человѣческое кладбище,
а знойное южное солнце начнетъ печь его своими рас­
каленными лучами?!. Торопливо отходимъ къ дорогѣ,
а собаки снова подбѣгаютъ и тянутъ человѣческія кишки
въ разныя стороны, отнимая ихъ другъ у друга...
— У, проклятыя!
Выстрѣлъ,—одна изъ собакъ воетъ и кружится на
мѣстѣ... Зачѣмъ я это сдѣлалъ? Не знаю... Теперь страш­
110

но жаль собаку и стыдно за свою жестокость... Развѣ
виновата собака, что люди валяются, какъ дохлыя со­
баки?
— Напрасно я... Чортъ меня дернулъ!
Ъдемъ, а позади раздается жалобный вой раненой
собаки. Обернулся: собака лежитъ, а всѣ другія издали
смотрятъ на нее и удивляются... Хочется заткнуть уши,
чтобы не слышать жалобнаго плача несчастной собаки...
— Вотъ и я учинилъ «звѣрство»!.. Гони коней!..
Гнать, однако, нельзя: грязища непролазная. Малень­
кія лошадки напрягаются изо всѣхъ силъ, вытаскивая
телѣгу изъ липкаго тѣста чернозема и глины... Прихо­
дится вылѣзть и итти пѣшкомъ. Дѣло это нелегкое: на
ногахъ образуются такіе наросты, что черезъ каждыя
пять минуть приходится останавливаться и освобождать
ноги отъ липкой грязи. Но и это трудно.: глинистый
черноземъ, смѣшанный съ разбросанной соломенной
требухой, которой кормятъ по дорогамъ обозныхъ бы­
ковъ, образуетъ своего рода глинобитную постройку...
Приходится раскачать ногу и рѣзко выбросить ее впе­
редъ. Тогда глыба грязи отлетаеть и становится такъ
легко, словно съ грязью оборвалась и сама нога...
— Вѣрно ли ѣдемъ? Тутъ, кажется, и дороги нѣтъ...
— Какія тутъ дороги! Видно, что обозы шли... До­
рогъ не было...
— Почему же не видать обозовъ?
— Намъ дали другой маршрутъ...
— Возница! Дорогу знаешь?
Не знаетъ. Въ первый разъ ѣдетъ. Дали берданку,
патроновъ—и съ Богомъ!.. До захода солнца плелись
по невылазной горѣ, боролись съ глинобитными по­
стройками на ногахъ и уморились. Деревня Арпачъ...
Справа, какъ розоватый драгоцѣнный камень, высится
гора Полесъ­Тепе... Изумительно красиво! На фонѣ си­
111

нихъ небесъ розоватая, прозрачная какая­то глыба съ
рѣзко очерченнымъ остроуглымъ профилемъ... Оттуда,
съ этой горы, наступали болгары къ Киркилисе... Тамъ,
подъ горой, знаменитая деревушка Петри... Кладбище.
Остроконечные камни.
— Турецкое?
— Нѣтъ, христіанское! Болгарское.
— Почему же нѣтъ крестовъ? Не отличишь отъ ма­
гометанскаго...
— Турки запрещали ставить кресты, ломали ихъ...
Кресты стали дѣлать на камняхъ и то только лѣтъ пять
тому назадъ.
Всматриваюсь въ остроконечные камни и вижу на
нѣкоторыхъ изъ нихъ начертанные крестики...
Проголодались, заѣхали въ корчму. Пока кипятили
воду для чая и кормили уставшихъ, мокрыхъ, похожихъ
на мышей, лошадокъ, стемнѣло. Заходили въ корчму
солдаты и пытливо разспрашивали, кто мы, куда ѣдемъ,
почему ѣдемъ этой дорогой? Появился попикъ и тоже
попытался опредѣлить, какой мы національности...
Странный пріемъ! Впервые еще замѣчаю такое недо­
вѣріе.
Закусили и отправились дальше. Было уже темно,
накрапывалъ мелкій дождь, и изъ горныхъ долинъ тя­
нуло пронизывающей сыростью, Рѣзкая перемѣна по­
годы: вѣтеръ съ сѣвера и конецъ теплу. Въ Энидже
сидѣли вчера вечеромъ на крылечкѣ въ однихъ пиджа­
кахъ и пили чай, а теперь впору—въ моей верблюжей
курткѣ подъ кожаной.
Не проѣхали трехъ верстъ, какъ позади окрикъ. Что
такое? Окрикъ повторился строже, и возница остано­
вилъ лошадей...
— Въ чемъ дѣло?
Насъ нагналъ верховой солдатъ съ винтовкой за пле­
112

чами и вступилъ въ рѣзкія пререканія съ нашимъ воз­
ницей.
— Въ чемъ дѣло?
— Требуетъ пропускъ!
Нечего дѣлать, вытаскиваю документы: паспортъ,
пропускъ отъ главной квартиры. Ничто не помогаетъ!
Не знаемъ пароля... Какой пароль? Зачѣмъ?
— Если бы самъ царь поѣхалъ, и то бы я заде.р­
жалъ! Долгъ службы...
— Ну, мы поѣдемъ другой дорогой!
Тоже нельзя. Ни туда, ни сюда!
— Что же ты будешь съ нами дѣлать?
— Отвезти долженъ въ полевой штабъ. Здѣсь ни­
кому нельзя проѣзжать!
Ну, заѣхали! Хорошо, что патруль перехватилъ, а
то, чего добраго, еще прокатили бы прямо въ Одринъ,
къ туркамъ... Въ штабъ, такъ въ штабъ! Нѣтъ худа
безъ добра: эта случайность даетъ намъ возможность
побывать близко къ мѣсту сраженій.
Ъдемъ подъ конвоемъ часъ, другой, спускаемся съ
горы въ лощину, и передъ нами въ скрытой лощинкѣ
городокъ: огоньки, огоньки, ржанье лошадей, какіе­то
дикіе гортанные выкрики.
— Что это?
— Лагерь дивизіи...
Такъ вотъ гдѣ сокрыты пути, которыми опутанъ те­
перь Одринъ со всѣхъ сторонъ! Ползаютъ синіе мечи
Одринскихъ прожекторовъ по холмамъ, какъ глаза ска­
зочнаго звѣря поводятъ зрачками въ разныя стороны,
но, упираясь въ вершины холмовъ, не могутъ загля­
нуть въ глубь лощины, гдѣ прячется лагерь...
Въ темнотѣ, на свѣтломъ фонѣ лагерныхъ огней, ри­
суются красноватые силуэты человѣческихъ фигуръ;
полонъ таинственности и загадочности этотъ спрятав­
Поѣздка на Балканы.

8

113

шійся человѣческій муравейникъ съ осторожными огонь­
ками...
— Който?
Патруль. Останавливаешь, тихо переговаривается съ
нашимъ конвойнымъ, мы молчимъ.
— Хайде!
Проѣзжаемъ саженъ сто,—опять та же исторія... Это
какъ­то волнуетъ, настраиваетъ на особенный необыч­
ный ладъ, смутно безпокоитъ и притягиваетъ своей не­
опредѣленностью положенія.
—■ Нѣмци?
— Русски!
— Чакайте! (подождите!)
Ждемъ. Спустя четверть часа появляются болгарскіе
офицеры, знакомимся разсказываемъ свою одиссею.
Говорятъ по­русски. Заѣхали въ недозволенное мѣсто!
Даютъ намъ двухъ конныхъ конвойныхъ и предлага­
ютъ поскорѣе выбираться за линію осажденія.
— Съ Богомъ!
— Съ Богомъ!
— Браво!—провожаютъ насъ возгласы офицеровъ.
(Болгары очень любятъ этимъ словечкомъ высказывать
свое удовольствіе и одобреніе).
Проѣзжаемъ лагерь. Пожираю глазами городокъ изъ
палатокъ, около которыхъ горятъ небольшіе таинствен­
ные огни и сидятъ группами солдаты. Палатки на воз­
вышеніи, а кругомъ лужи и болота, въ которыхъ от­
ражаются безчисленные огоньки. Довольно тихо. Толь­
ко изрѣдка — лошадиное ржанье и окрики кавалери­
стовъ... Темень, хоть глаза выколи! Проѣхали лагерь и
очутились въ черной безднѣ ночи. Дороги никакой!
Ямы, буераки, грязища, омуты воды. Конвойные впе­
реди, и только по ихъ темнымъ силуэтамъ нашъ воз­
ница направляетъ ныряющую, готовую каждую минуту
114

опрокинуться, телѣгу. Нѣтъ силъ у лошадокъ: остана­
вливаются, тяжело дышать, не обращаютъ вниманія на
сердитый крикъ и удары палкой... Ночуй хоть прямо
тутъ, въ морѣ грязи!..
Только полверсты отъѣхали отъ лагеря. Дальше не­
возможно. Маленькая заброшенная жителями деревуш­
ка Демаранія.Тутъ солдаты пекутъ хлѣбъ, рѣжутъ овецъ.
— Давайте здѣсь ночевать!
Конвой противится: ему приказано вывести насъ за
линію осажденія, до деревни Артакчи.
— Но вы видите, что кони не могутъ итти!.. То­
гда ведите насъ пѣшкомъ въ штабъ!
Послѣ неболыпихъ препирательствъ конвой согла­
шается ночевать съ нами въ деревушкѣ Демаранія. Оста­
навливаемся въ небольшой избенкѣ, обращенной въ сол­
датскую хлѣбопекарню. Въ другой половинѣ жмутся
хозяева, сперва бѣжавшіе, но теперь вернувшіеся на род­
ное пепелище: хозяйское сердце не выдержало, и ста­
руха, старикъ и двѣ булки живутъ около солдатъ и
помогаютъ имъ стирать бѣлье, печь хлѣбъ и пр.
Усталость во всемъ тѣлѣ. Побросали вещи и разсѣ­
лись на глиняномъ полу около растопленнаго «камина»
(очагъ съ прямой трубой въ небо, съ заслономъ изъ
грубой крестьянской ткани отъ дыма). Вскипятили чай­
никъ, напились сами чаю и напоили всѣхъ окружаю­
щихъ... Разсѣлись въ кружокъ и только было занялись
разговорами объ осадной жизни, какъ прогремѣло пер­
вое орудіе.
■— Вотъ тебѣ и премиріе!—сострилъ солдатъ.—Въ
Чаталджѣ, говорятъ, не воюютъ, а у насъ... Два дня
не было, а вотъ опять...
— Бумъ! умъ умъ, умъ.
Одинъ, другой, третій ударъ... И началась канонада,
отъ которой дрожала изба и наши внутренности... Всѣ

высыпали на дворъ... Что такое? На фонѣ орудійныхъ
ударовъ и громыханія словно градъ въ желѣзную кры­
шу? Безостановочно и такъ близко, словно совсѣмъ
рядомъ?
— Ружья и пулеметы!
— Но почему такъ близко?
— Тутъ всего три километра до боевой линіи.
— Однако...
Безпокойство ползало на душѣ и все разрасталось
по мѣрѣ разрастанія боя. Въ черной мглѣ ночи взвива­
лись къ небесамъ ракеты, огненные взоры прожекто­
ровъ ползали медленно во всѣ стороны, и когда оста­
навливались, направленные въ нашу сторону, то каза­
лось, что чудовище смотритъ огненнымъ глазомъ пря­
мо на тебя, видитъ и хочетъ пожрать!.. Трудно передать
это ощущеніе словами: отъ него жутко и почему­то
пріятно!.. Бой все разрастается: идетъ уже на двухъ
сегментахъ изъ четырехъ... На сосѣднемъ съ нами и
противоположномъ. Не перешелъ бы на нашу сторону,
и тогда...
— Эге! Надо на всякій случай опять осѣдлать ко­
ней!—полушутливо­полусерьезно говорятъ наши кон­
войные между собой по­болгарски.
Но обостренный слухъ и обостренное пониманіе го­
ворятъ мнѣ по­русски, что дѣло скверно! Они вскочатъ
на коней и умчатся въ темноту ночи, а вотъ мы... Куда
ускачешь на заморенныхъ лошаденкахъ, безъ сѣделъ, въ
такой чортовой темнотѣ?
— Вольдемаръ!
— Ну?
— О чемъ вы думаете?..
— Чемоданы эти, чортъ бы ихъ побралъ!
Очевидно, мысль у насъ одна и та же: какъ быть,
если придется утекать?..
116

<•

— Ой, какъ! Лучше не слушать!—шепчетъ булка и
прячется въ избу.
И мы всѣ возвращаемся туда и, сжавшись, стараемся
шутить и высказывать какъ можно больше храбрости...
А не терпится: такъ и тянетъ на дворъ. Кто­нибудь
выйдетъ, растворить дверь, и снова въ ушахъ затре­
щитъ отъ пулеметнаго и ружейнаго огня. Не знаю по­
чему, но этотъ частый дождь изъ пуль производитъ
болѣе непріятное впечатлѣніе, чѣмъ громъ орудій... Ка­
жется, что отъ такого свинцоваго дождя не можетъ
спастись ничто живое...
Тянетъ на дворъ. Не могу... Опять ракеты, безпре­
рывныя вспышки орудійнаго огня, и какъ зарницы въ
небесахъ. Бываютъ иногда жаркимъ лѣтомъ проходя­
щія стороною грозы. Льетъ какъ изъ ведра проливной
крупный дождь, а въ небесахъ, не переставая, блещутъ
въ разныхъ концахъ по горизонту и въ тучахъ вспышки
молній... Выстрѣлы орудій—громъ, пулемстовъ и ру­
жей—проливной дождь, вспышки огней—молній. Идетъ
гроза все ближе и. ближе. Конвойные слѣдятъ за сиг­
нальными ракетами и говорятъ о томъ, не пришлось бы
и ихъ дивизіи вступить въ бой. В отъ влѣзли! И жутко,
и пріятно, и животный страхъ шевелится все сильнѣе...
Лучше сидѣть въ избѣ и не смотрѣть...
Старуха прижалась у косяка, покачиваетъ головой
и вздыхаетъ. Непріятно дѣйствуютъ эти старушечьи
вздохи... Ну, завыла еще на дворѣ собака!.. Всѣмъ непрі­
ятно. Булка бѣжитъ унять собаку, а она, проклятая,
убѣжала на зады и гдѣ­то тамъ, въ темнотѣ, жалобно
плачетъ... Сижу на чемоданѣ и думаю: должно быть,
дѣло плохо... Не выходить изъ головы братъ, убитый
въ войну съ японцами при Вафангоу. Должно быть,
вотъ такъ же трещали тогда пулеметы и гремѣли ору­
дія... Развѣ тутъ можно остаться живымъ?! Смотрю на
117

старуху: сжалась въ комочекъ... Смотрю на своего се­
кретаря: сидитъ, облокотись на руки, на чемоданѣ и
опустилъ голову. Не знаю, дремлетъ, не знаю—думаетъ...
— Не вылѣзли бы, проклятые!—плаксиво произно­
сить булка.
— Кто?
— Турци!
А что, если они въ самомъ дѣлѣ вылѣзутъ и дви­
нутся въ нашу сторону?.. И опять бѣгутъ мысли... Вспо­
минается домъ, жена, ребята... Сидятъ, навѣрно, въ сто­
ловой за самоваромъ и не чувствуютъ, что мое дѣло
скверно... Рано умирать... Не хочется...
— Ракеты все пускаютъ...
— Тише?
— Не!.. Все пука! Эхъ, какъ пука!.. Нашитѣ и Тур­
цитѣ!
Ложусь, закрываюсь съ головой. Уснуть бы! И ни­
чего не слыхать, и не знать. Не спится. А собака все
воетъ, воетъ... Одолѣваетъ суевѣрный страхъ...
— Что она, проклятая?
— Боится...
Еще гдѣ­то завыла... Опять ползутъ думы... Нѣтъ,
лучше пойти на дворъ и слушать, смотрѣть и слушать!..
Все равно: теперь ужъ никуда не уйдешь...
Такъ до разсвѣта и не сомкнулъ глазъ. Въ пять утра
бой сталъ стихать, дождь сдѣлался рѣдкимъ, орудій­
ный гулъ смолкъ...
— Уфъ, какая усталость во всемъ тѣлѣ! Словно до­
несъ свой пузатый чемоданъ и надорвался... Брякнулся
на полъ, сунулъ подъ голову турецкій ранецъ, подарен­
ный на память комендантомъ, Иваномъ Федоровичемъ,
и уснулъ въ одно мгновеніе, какъ убитый турками на
мѣстѣ...
— Э, господине, кони готови!
118

— Что такое?
Готовы лошади... Свѣтло. Тихо. Прошелъ, какъ
скверный сонъ, кошмаръ животнаго страха. Поглядѣлъ
на секретаря: храпитъ невозможнымъ образомъ, со сто­
номъ, словно тяжело раненый...
— Вольдемаръ! Очнитесь!
Какая пріятная тишина кругомъ! Вышелъ на дворъ,
умылся при помощи булки, увидалъ собаку, которая
вчера выла, и улыбнулся... Ничего нѣтъ страшнаго.
Экій, однако, трусъ я! Не ожидалъ... Все такъ жадно
ждалъ и искалъ «страшнаго», а какъ очутился около
него—на попятный.
Поѣхали... Какъ хорошо, весело на душѣ! Не мо­
жемъ сдерживать улыбки...
Угощаю конвойныхъ папиросами, ласково разгова­
риваю съ возницей...
А вонъ вдали и деревня Артакчи... Прощаемся съ кон­
войными:
Ijl
— Съ Богомъ!
— Съ Богомъ!
И лошади побѣжали быстрѣе подъ гору, словно и
онѣ почуяли, что теперь миновала опасность...
XVI.
Грязища становится положительно непролазной...
Да, маленькія болгарскія лошадки для такихъ путеше­
ствій непригодны: мы движемся черепашьимъ шагомъ,
а временами надолго застреваемъ въ оврагахъ, напол­
ненныхъ согнаннымъ водою съ горъ черноземомъ и
глиною. Бываетъ похоже, что мы—мухи, попавшія на
спеціально для истребленія мухъ предназначенную бу­
магу!.. Дѣло осложняется еще тѣмъ обстоятельствомъ,
что грозящая съ юга холера заставила принять рѣши­
119

тельныя мѣры и, во< избѣжаніе заноса ея въ глубь 'стра­
ны, при всякомъ подозрительномъ случаѣ изолировать
на путяхъ лежащія села... У такихъ селеній дорога об­
рывается и часто несколько километровъ приходится
ѣхать въ объѣздъ прямо по полю, по пашнѣ. Все ру­
галъ раньше свои родныя пути сообщенія... Теперь онѣ
кажутся мнѣ комфортомъ... Жаль глядѣть на бѣдныхъ,
выбивающихся изъ силъ и падающихъ животныхъ. Мно­
го ихъ погибло и сейчасъ еще гибнетъ въ пустынныхъ
поляхъ бывшей Турціи... То и дѣло< туши, вздувшіяся
и испускающія зловоніе, скелеты, поломанныя телѣги...
Два километра въ часъ—больше не сдѣлаешь...
На встрѣчныхъ стоянкахъ войскъ разносится «ура»:
въ ночь на 21 ноября—въ памятную страшную ночь­
турки сдѣлали послѣднюю попытку вылазки изъ оса­
жденнаго города и были еще разъ отброшены съ огром­
ными потерями, а теперь пришло извѣстіе, что:
— Премиріето на Одринъ!
Солдаты такъ и говорятъ: перемиріе съ Одриномъ.
Какъ извѣстно, Одринъ продолжалъ сражаться въ то
время, какъ при Чаталджѣ военныя дѣйствія пріостано­
вились и велись уже переговоры о перемиріи.
■— Господа корреспонденты! Правда, что послѣ пре­
миріято миръ пристигне?
•— Не знаемъ. Должно быть. А хочется, чтобы миръ
былъ?
— А какъ же! Устали, холодно... Домой пора...
Я ѣду и думаю: и я тоже усталъ, какъ собака, и
тоже пора бы ужъ домой! Вотъ уже три недѣли, какъ
или ѣду или иду. Прошелъ пѣшкомъ въ общей слож­
ности не менѣе ста верстъ. Усталъ! Пребываніе на гряз­
ныхъ станціяхъ, гдѣ негдѣ сѣсть, въ грязныхъ корч­
махъ, дымныхъ и смрадныхъ, ночлеги въ полутемныхъ
избахъ на глиняномъ полу, дымъ отъ очаговъ, обѣды и
120

закуски на полу, по­турецки, закоптѣлый чайникъ, прѣ­
лый чай, мѣстный овечій сыръ, кашкавалъ, маслины,
черствый хлѣбъ... все это начинаетъ уже надоѣдать, и
гдѣ­то въ далекомъ туманѣ рисуется свѣтлымъ оазисомъ
большой чистый кабинетъ съ каминомъ, столовая съ
огромнымъ столомъ, освѣщеннымъ электрическимъ
свѣтомъ висячей лампы, чистые люди, красивыя и милыя
лица, теплый уютъ дружной семьи, телефонъ, извозчики,
трамваи. О, какъ все это далеко!..
— Водопроводе Древній римскій водопроводъ!
Любопытное сооруженіе. Съ далекихъ горъ, отъ чи­
стыхъ свѣтлыхъ источниковъ горныхъ ключей, идетъ
подъ землей каменное русло водопровода въ Одринъ.
Мѣстами, въ ущельяхъ и оврагахъ, этотъ водопроводъ
вылѣзаетъ изъ земли и въ видѣ узкихъ каменныхъ мо­
стовъ съ аркообразными устоями изъ массивнаго по­
крытаго зеленой плѣсенью камня протягивается надъ
оврагами и снова прячется въ землю. Здѣсь именно во­
допроводъ и былъ перехваченъ болгарскими войсками:
въ огромный проломъ хлыщетъ съ шумомъ чистая,
какъ хрусталь, вода, шумитъ и пѣнится, падая въ оврагъ
красивымъ водопадомъ. Какъ разъ посрединѣ перекид­
ного моста. Часть водяного моста свободна отъ воды,
туда можно заглянуть: прямоугольная труба аршина
полтора высотой и шириною. Возница разсказываетъ,
что двое грековъ­солдатъ, находившихся на турецкой
службѣ въ Одринѣ, бѣжали по трубѣ обезводеннаго
водопровода изъ города. Лѣзли во тьмѣ четверо су­
токъ и, наконецъ, нашли вотъ этотъ проломъ!.. Мало­
вѣроятно, но возможно. Греки, какъ извѣстно по Иліадѣ,
всегда отличались ловкостью и хитростью.
Деревня Артакчи. Отсюда виденъ Одринъ и турец­
кіе форты. За селомъ ■— огромный могильный холмъ,
гдѣ и нынѣ хоронятъ жители умершихъ. На вершинѣ
121

этого холма—движеніе: офицера, солдаты. Подходимъ
ближе: наблюдательный пунктъ. Большой телескопъ, въ
который разсматриваютъ, что дѣлается на турецкихъ
укрѣпленіяхъ. Знакомимся и получаемъ возможность
посмотрѣть въ телескопъ. Около фортовъ масса чело­
вѣческихъ фигурокъ, движеніе... Раньше, по словамъ
офицера, нельзя было видѣть ни одного человѣка:
скрывались въ ложементахъ.
— Премиріе!
— Гуляютъ, проклятые! Тоже, видно, рады... Отды­
хаютъ... Вылѣзли изъ норъ...
Чѣмъ дальше, тѣмъ чаще—объѣзды около селъ и
необходимость ѣхать напрямикъ по пашнѣ. Кое­какъ
добрались до деревни Этапъ­кіой и рѣшили ночевать.
Ничего не подѣлаешь: до темноты не доѣдемъ до слѣ­
дующей деревни, гдѣ можно было бы пріютиться, а
ѣхать въ темнотѣ немыслимо: грязища, скользкія крутыя
горы, съ которыхъ приходится не ѣхать, а сползать...
Въ Этапъ­кіой—пунктъ, хлѣбопекарня, турецкія ов­
цы. Завѣдующій накормилъ насъ солдатской чорбой,
какой мы не ѣли уже со времени выѣзда изъ Лозен­
града.
— Боже мой, какъ вкусно!
Залегли спать рано, но мнѣ не спалось: все вспо­
миналась пережитая подъ Одриномъ ночь и чудилось,
что гудятъ орудія. Я вскакивалъ, выходилъ на улицу
и прислушивался: тишина, полная тишина!.. Слава Богу,
небо очистилось, мерцаютъ въ вышинѣ звѣзды, голу­
бѣетъ небо, но холодновато, какъ у насъ въ концѣ ок­
тября... Поговорилъ съ солдатами, похожими на нашихъ
немудреныхъ провинціальныхъ кухарокъ: въ фартукахъ,
молодые, безусые, всю ночь возятся около фурнъ (спе­
ціальныхъ печей) —пекутъ хлѣбъ для одринской арміи...
Какъ долга, безконечно долга ночь! Есть книга, мож­
122

но бы почитать, да не запаслись свѣчами. Здѣсь дѣла­
ютъ солдаты свѣчи изъ овечьяго сала, но онѣ больше
коптятъ, чѣмъ свѣтятъ... Лежу и думаю, вѣрнѣе, от­
даюсь думамъ, которыя проплываютъ въ головѣ, об­
гоняя другъ друга... Словно въ кинематографѣ! Все,
что видѣлъ, что пережилъ, перечувствовалъ—все обле­
кается въ яркія краски и проходитъ въ мозгу пестрыми
картинами... И такъ рѣзко и выпукло встаетъ вопросъ:
— Зачѣмъ все это людямъ?
Одни изобрѣтаютъ все новыя и совершеннѣйшія ору­
дія взаимнаго истребленія, другіе—средства противо­
дѣйствовать этимъ изобрѣтеніямъ, третьи, при помощи
той же науки, стараются бороться съ результатами усо­
вершенствованныхъ въ области взаимоистребленія ма­
шинъ—исправляютъ калѣченныхъ людей и стараются
вернуть имъ готовую улетѣть жизнь, сохранить ногу
или руку, которую сами же испортили... Крики и слухи
о «звѣрствахъ» и разговоры о «гуманныхъ пуляхъ»...
Встаютъ въ памяти длинныя амфилады палатъ съ ра­
неными, искалѣченными, стонущими, встаютъ пустыя
поля, заброшенныя и разрушенныя человѣческія гнѣзда,
дѣтскія игрушки, растерянныя собаки и кошки, туши
и скелеты животныхъ, разрытыя ямы съ торчащими изъ
нихъ человѣческими руками, изъѣденными лицами, на
которыхъ, кажется, сохранились какія­то ироническія
гримасы... Дымъ пожаровъ, вереницы отцовъ, тайно,
вопреки запрещенію, пробирающихся провѣдать, живы
или нѣтъ ихъ дѣти, которыхъ не знаютъ, гдѣ искать...
Кошмаръ! Какой­то неразрѣшимый кошмаръ... И вдругъ
рисуется сцена театра, Шаляпинъ въ Мефистофелѣ изъ
«Фауста» и дьявольская пѣсенка:
Въ угожденье Богу злата
Край на край встаетъ войной,
И людская кровь рѣкой
По клинку течетъ булата...

123

Дьявольская ехидная улыбочка на лицѣ Шаляпина
и хоръ, послушно подтягивающій:
Сатана тотъ править балъ,
Са­та­на тотъ править ба­а­лъ!..

Все культурнѣе, все гуманнѣе дѣлается человѣкъ,
но... пропадетъ ли въ немъ когда­нибудь тотъ «звѣрь»,
который заставляетъ его радоваться, что онъ больше
убилъ и разорилъ себѣ подобныхъ?..
— Эхъ, хоть бы уснуть!..
Часовъ въ пять разбудилъ своего секретаря и возницу.
— Пора ѣхать!
— Темно еще, нельзя ѣхать...
Разжигаю маленькую желѣзную печь (какая рос­
кошь!) и приготовляю себѣ чай. Во всѣхъ затруднитель­
ныхъ и тяжелыхъ моментахъ жизни это—прекрасное
успокаивающее средство. При чаепитіи глаза дѣлаются
оловянными, и всѣ проклятые вопросы разсѣиваются
какъ дымъ отъ вѣтра...
Тускло смотритъ въ окошечко наступающій новый
день... Скорѣе дальше! Запрягай коней!
И снова плетемся по грязи... Увы, я хотя и русскій
человѣкъ, т.­е. видалъ на своихъ путяхъ много всякой
грязи, но признаюсь: ничего подобнаго мнѣ видѣть еще
не приходилось! Море грязи... Того и гляди, что. за­
черпнешь большіе сапоги съ высокими голенищами!
Впереди, подъ горой въ ложбинѣ — долина рѣки
Тунджи... Отсюда, какъ на ладони, весь Одринъ... Кра­
сивый силуэтъ города всплываетъ въ сыромъ воздухѣ.
Вспоминаются сказки «Шехеразады». Встрѣчаются сер­
бы въ своихъ странныхъ скуфейкахъ... Очевидно, мы
вступили въ область сербскаго обложенія... Съ горы,
на которую мы поднимались не менѣе часа, видны ла­
геря: словно разсѣялись, застигнутая осенью, бѣлыя ба­
124

бочки­капустницы... Серебрится кольцами ползущей
змѣи рѣка Тунджа, дали задернуты сизой мглой... А на
горизонтѣ рѣзко очерчивается осажденный городъ съ
множествомъ гордыхъ мечетей... И среди нихъ—краса­
вица Султанъ­Селимъ, самая высокая, доминирующая...
Съ великимъ трудомъ взобрались на вершину горы
и сѣли отдохнуть. Здѣсь кругомъ все изрыто тран­
шеями, окопами... Природная крѣпость: глыбы огром­
ныхъ дикихъ камней, мѣстами скалистыя, похожія на
искусственныя стѣны, откосы, природныя загражденія
и огромнѣйшій кругозоръ... Просторъ изумительный!..
— Ну, пора въ путь. Лошаденки передохнули. Да
и мы тоже.
Спускаемся въ долину. Дорога рѣзко измѣнилась:
подъ колесами стучитъ спасительный камень. Словно
мостовая... Лошадки вдругъ побѣжали рысью. Вотъ чу­
деса! Даже весело! Попоили ихъ около попутнаго при­
дорожнаго «Чуфлика»—такъ называются хутора бесвъ—
пустой домъ, каменный водоемъ, ограда изъ колючихъ
прутьевъ поверхъ каменнаго фундамента. Былъ недавно
еще богатый фруктовый садъ, имѣнье украшали вѣко­
вые дубы, посаженные вдоль ограды... Все пропало!
Все пошло на дрова! Лѣсу здѣсь мало, и поневолѣ вой­
скамъ приходилось отбросить всякую жалость. Даже
хорошія постройки разрушались, чтобы воспользоваться
ихъ деревянными частями для топлива... Грустно смо­
тритъ домъ бея... Только вѣтеръ побрякиваетъ чѣмъ­то
на черепичной крышѣ, да у водоема остановился про­
ѣзжающій на осликѣ сельчанинъ, чтобы попить води­
цы изъ колодца... Ба, да тутъ—семейная идиллія! Еще
осликъ, и на немъ верхомъ—супруга, женщина вдвое,
если не втрое, больше ослика...
Съ горы на гору, съ горы на гору... И вотъ снова
долина и грязища, приводящая въ отчаяніе... А все­
125

таки до Мустафа­паша не болѣе двѣнадцати киломе­
тровъ, и къ вечеру мы разсчитываемъ попасть туда...
Спустя часъ—деревня Хаджи­кіой, послѣдняя на пути...
Вотъ уже въ сторонѣ знаменитая деревушка Фикелъ:
здѣсь, на высокомъ холмѣ, высятся развалины древней
башни царя Константина... Вонъ онѣ... Надо бы по­
дойти поближе, да такъ устали, что лѣзть на гору нѣтъ
уже силъ и охоты...
— Богъ съ ними!
Еще засвѣтло добрались до послѣдняго этапа и воз­
радовались: черезъ два часа будемъ въ Мустафѣ!
Увы, судьба рѣшила иначе!..
Проѣхали всю деревню Хаджи­кіой, стали выѣзжать
на дорогу, спустились въ овражекъ п.". здѣсь застряли
въ грязи. Напрасно возница билъ бѣдныхъ лошадокъ
по мордамъ, напрасно мы вылѣзли, напрасно выгрузи­
ли весь багажъ... Ни съ мѣста!.. А Мустафа­паша такъ
близко!..
Бились самостоятельно часа полтора, но, видя свое
полное безсиліе, расположились лагеремъ на косогорѣ
и, разжегши костеръ, чтобы согрѣть ноги, стали думать,
что же теперь намъ дѣлать? Отправились къ кмету:
— Дайте воловъ, чтобы вытащить телѣгу!
Нѣтъ воловъ! Всѣ работаютъ въ обозахъ. Господи,
за что эта мука?! Сидимъ и ждемъ, когда поѣдутъ ка­
кіе­нибудь волы... А день уходитъ, садится солнце...
Отчаяніе...
— Придется ночевать... Ничего не подѣлаешь...
— Эге, пара быковъ!
Втаскиваютъ въ грязь' быковъ, припрягаютъ въ яр­
мо къ телѣгѣ:
— Ого­го! Хайде! Хайде!
Крикъ, визгъ прутьевъ и не съ мѣста!.. Сельчакъ ру­
гается, пытается снова влить энергіи въ ослабшихъ бы­
126

ковъ, и дѣло кончается новымъ осложненіемъ: одинъ
изъ быковъ, надорвавшись, падаетъ и погружается по­
чти по спину въ грязь... Крестьянка, у которой взялъ
кметъ быковъ, стоить тутъ же и отираетъ рукавомъ
слезы... Вѣроятно, еще проклинаетъ и насъ...
Общая ругань, въ которой перлами звучатъ знако­
мыя русскія «выраженія»... Опять часъ общей безпо­
мощности... Съ горы тянутся обозные волы. Спасеніе.
Останавливаемъ, впрягаемъ четырехъ воловъ и послѣ
нѣкоторыхъ усилій телѣга вылѣзаетъ изъ оврага... Од­
нако, ѣхать поздно, уже стемнѣло. Приходится ноче­
вать въ девяти километрахъ отъ Мустафы. Приходится
смириться. Слава Богу, что вылѣзли... Кметъ отыски­
ваетъ намъ избу для ночлега, и мы перебираемся туда,
раздраженные, усталые, апатичные... Словно не волы, а
мы сами вытаскивали телѣгу изъ грязи!..
Большая изба­комната съ «каминомъ», безъ потол­
ка, безъ оконъ. На очагѣ пылаетъ огонь, и это какъ­то
сразу смягчаетъ сердце и успокаиваетъ раздраженіе...
Вотъ сейчасъ согрѣемъ воды и попьемъ чайку, да еще
съ коньячкомъ!.. Размѣщаемся на полу, на почетномъ
мѣстѣ, т.­е. поближе къ огню; намъ подсовываютъ подъ
сидѣнье особыя подушки, набитыя овечьей шерстью, и
мы блаженствуемъ... Изба полна народомъ: всѣ въ одной
кучѣ: мать, «булка» съ ребенкомъ, двѣ «момчины»—
подростки­дѣвочки... Мужиковъ нѣтъ. Были, да турки
угнали: одинъ взятъ въ обозъ съ волами, другой зять,—
въ солдаты, и гдѣ онъ теперь никто не знаетъ...
Интересуюсь, почему въ избѣ нѣтъ оконъ? Черезъ
переводчика мнѣ объясняютъ. Такъ ведется изстари.
Свѣтъ только черезъ трубу очага. Изъ боязни внезап­
ныхъ ночныхъ визитовъ проѣзжающихъ турокъ «на
огонекъ»,—крестьяне стали дѣлать избы безъ оконъ.
Какъ въ тюрьмѣ. На другой половинѣ, жилой, малень­
127

кое оконце въ крышѣ!.. Старуха вспоминаетъ прошлыя
невзгоды. Приходилось прятать отъ турокъ «булокъ» и
момчинъ, свадьбы играть часа въ два ночи. Еще не такъ
давно беи пользовались правомъ «Jus primae noctis»...
Всплакнула «булка», прислушиваясь къ нашимъ разго­
ворамъ. Кормить грудью ребенка и всхлипываетъ.
Должно быть, скучаетъ по угнанномъ турками мужѣ. Не
успѣлъ спрятаться. Только угнали, а дня черезъ три при­
шли уже болгарскіе солдаты!.. Одинъ угнанный убѣжалъ,
явился съ ружьемъ и теперь ушелъ въ болгарскій лагерь...
«Булка» хнычетъ, а мнѣ вдругъ дѣлается скучно­скуч­
но и такъ хочется домой, что бросилъ бы все и понесся
въ Петербургъ на крыльяхъ своего нетерпѣнія!...
Скорѣе бы ужъ эта недосягаемая Мустафа, а тамъ—
желѣзная дорога и, стало быть, конецъ всѣмъ пыт­
камъ!.. Оттуда бѣгутъ желѣзные рельсы вплоть до са­
маго Петербурга!..
XVII.
Рѣзко мѣняется погода. Подуетъ сѣверный вѣтеръ,—
и вершины горъ побѣлѣютъ отъ снѣга и нахмурятся отъ
сѣвшихъ на нихъ тяжелыхъ клубящихся какъ дымъ
пожаровъ, облаковъ, посѣдѣютъ долины, лягутъ по
травѣ и пашнямъ густые, пронизывающіе туманы... Ка­
жется, что пришла, наконецъ, и сюда зима­зимушка...
Но стоитъ подуть южному вѣтру,—и снова вся природа
улыбается яркимъ свѣтомъ и красками, а солнышко ла­
сково грѣетъ лицо и руки и кажется, что идетъ весна...
Съ вечера было довольно тепло, а проснулись отъ
чортова холода. Холодный пронизывающій вѣтеръ,
сырость и мгла. Вползли на горы и удивились: зима!
Тусклое солнце чрезъ облака,—и все­таки трудно смо­
трѣть на покрытыя снѣгомъ горы: такъ ярокъ
блескъ ихъ!..
128

— Брр! Холодно...
Хочется въ тепло, къ огоньку, къ людямъ... Начи­
наетъ казаться, что пора уѣзжать домой, становится
скучно, надоѣдаетъ пискъ телѣги и раздражаетъ секре­
тарь, поталкивающій локтемъ въ бокъ...
— Вы, однако, того...
Хорошій паренекъ онъ, мой секретарь, страшно за­
ботливъ, исполнителенъ и аккуратенъ, однако, имѣетъ
свои недостатки. Во­первыхъ, храпитъ совершенно
своеобразно: кажется, что онъ набираетъ сперва по­
больше воздуху въ легкія и потомъ начинаетъ гудѣть,
какъ фабричный гудокъ басомъ, а когда гудокъ кончит­
ся,—застонетъ... Сегодня ночью не далъ спать: лежали
вповалку на полу, и Вольдемаръ гудѣлъ прямо въ ухо.
Я сердито тыкалъ его кулакомъ и говорилъ:
— Вольдемаръ! Такъ невозможно...
Проснулись всѣ булки и момчины;—напугались...
— Ой, какъ ранёни, тяжко ранени!..
А затѣмъ, онъ—латышъ, нѣсколько лѣтъ прожившій
въ Софіи, а потому одинаково плохо говоритъ, какъ по­
болгарски, такъ и по­русски...
Въ­третьихъ, онъ имѣетъ очень ужъ спокойный тем­
пераментъ, молчаливъ и не любитъ спрашивать... А я—
торопливый, безпокойный и люблю, чтобы меня пони­
мали съ полслова...
И вотъ, теперь, ежась отъ холода, я все это вспоми­
наю и поталкиванія секретаря становятся причиной мол­
чаливаго раздраженія... Онъ что­то говоритъ мнѣ и
мямлитъ, затрудняясь подборомъ русскихъ словъ, а я
ворчу:
— Простите: васъ надо сперва переводить на русскій!
Не понимаю...
Оказывается, что проголодался и хочетъ вытащить
ранецъ съ хлѣбомъ.
Поѣздка на Балканы.

9

129

— Сдѣлайте одолженіе!
Ъстъ черный хлѣбъ съ шоколадомъ! Ну, и вкусъ!
Ъстъ жадно и возбуждаетъ во мнѣ аппетитъ:
— Неужели это вкусно! Дайте­ка попробовать!
Оказывается, очень вкусно... Давно пришелъ конецъ
нашимъ консервамъ и ничего у насъ, кромѣ хлѣба и шо­
колада, нѣтъ...
— Чортъ возьми!.. Тутъ легко и съ голоду подох­
нуть!
— Говорятъ, въ Мустафѣ есть яйца. Только дорого:
по 12 коп. штука на русскія деньги...
Даже слюнки текутъ при воспоминаніи о яйцахъ:
— По рублю заплачу, а наѣмся до отвала! Теперь
мнѣ кажется, что иа свѣтѣ ничего нѣтъ вкуснѣе яицъ...
— А вѣдь это—Мустафа­паша!
Подъ горой, въ покрытой снѣжной скатертью ложби­
нѣ, чуть­чуть намѣчаются крыши, среди садовъ и высо­
кихъ тополей... Мечеть, другая... Слава Богу, конецъ
пыткамъ! Подъѣзжаемъ къ культурному пункту, къ же­
лѣзной дорогѣ... Исчезаетъ злость на секретаря и стано­
вится весело на душѣ...
— Вонъ поѣздъ! Дымъ изъ трубы локомотива!..
— Да нѣтъ, это облака!..
Смотримъ, какъ будто бы это очень важно рѣшить и
выяснить...
Вынимаю бинокль и разсматриваю.
— А городишко неважный... Хуже Лозенграда.
Чѣмъ ближе подъѣзжаемъ къ Мустафѣ, тѣмъ болѣе
разочаровываемся, а когда въѣзжаемъ, то положительно
глазамъ не вѣримъ: сплошная Венеція изъ грязи! На нѣ­
которыхъ улицахъ можно на лодкѣ плавать по грязной
жижицѣ: колеса тонутъ до оси. Все спасеніе въ томъ,
что подъ грязью имѣется грубая мостовая... Иногда
прямо хочется закричать:
130

— Помогите!
И по этакой грязищѣ, пыхтя и высоко подпрыгивая,
разбрасывая цѣлый каскадъ изъ грязи, судорожно
мчится автомобиль! Закрываемъ торопливо головы...
Движеніе большое, хотя не то, что> въ Лозенградѣ.
Общее впечатлѣніе: если бы въ крымскомъ Бахчисараѣ
случилось наводненіе изъ грязи, то вышелъ бы Мустафа­
паша!.. Торговля идетъ бойко въ уцѣлѣвшихъ лавоч­
кахъ. Много ихъ пустуетъ и являетъ слѣды недавняго
разгрома. Кое­гдѣ въ окнахъ — лубочныя картины на
кровавые сюжеты... Ба! да по этой части отличается
нашъ Сытинъ! Вотъ бой подъ Лозенградомъ. Бой идетъ
на улицахъ, около какихъ­то башенъ, турки въ красныхъ
фескахъ и валятся, какъ чурки... Славяне работаютъ
штыкомъ и видно, какъ изъ турецкихъ животовъ
хлыщетъ, какъ изъ фонтановъ, кровь... Все равно: хотя
никакого боя въ Лозенградѣ не было, хотя никакихъ
башенъ тамъ не имѣется и хотя турецкіе солдаты вовсе
не носятъ красныхъ фесокъ, картины производятъ
фуроръ и около оконъ всегда толпа солдатъ...
Мы освѣдомлены, что здѣсь имѣется общая кор­
респондентская квартира, поэтому наша задача упро­
щается: не надо обращаться въ комендантство.
Отыскиваемъ эту квартиру. Огромный сарай! Стѣны
дома кое­гдѣ отдѣлились, такъ что изъ общаго зала
можно выливать помои прямо на улицу. Четыре боль­
шихъ комнаты съ побитыми окнами, безъ печей, и во
всемъ домѣ одинъ­единственный русскій корреспон­
дентъ... Всѣ сбѣжали частью сами, частью при помощи
болгарскихъ властей.
— Какъ же тутъ жить? На улицѣ теплѣе, чѣмъ въ
этомъ сараѣ!
— Закажите «мангалъ», это стоитъ не такъ дорого.
— Что это за штука?
9*

131

— Жаровня съ углями. На ночь—обязательно, иначе
задрогнете...
Грустно стоимъ въ комнатѣ около разбросанныхъ
вещей... Не хочется даже раздѣваться, снять шапку...
— Вы тутъ одинъ?
— Одинъ. И тоже собираюсь завтра уѣхать въ Лозен­
градъ. А вы—откуда?
— А мы—изъ Лозенграда!
Корреспонденты переѣзжаютъ изъ Лозенграда въ
Мустафу, изъ Мустафы—въ Лозенградъ и, убѣдившись,
что вездѣ одинаково скучно, невозможно работать за
скудностью даваемыхъ свѣдѣній, удираютъ въ Софію.
Нѣсколько курьезовъ изъ здѣшней корреспондентской
жизни.
— Долго насъ водили за носъ, обѣщая свозить на
позиціи подъ Одринъ. Наконецъ, однажды шепнули:
завтра поѣдете на позиціи...
—■ Вѣрно? Даете слово?
— Даемъ!
На другой день чуть свѣтъ поднялись и поѣхали...
Ъхали­ѣхали, пріѣхали на какую­то гору и провожатый
штабный офицеръ сталъ пояснять:
— Вонъ тамъ, за слѣдующей горой, будетъ деревня
такая­то, а если ее миновать и подняться на слѣдующую
гору, то оттуда уже будетъ виденъ Одринъ.
Одинъ изъ русскихъ корреспондентовъ озлился и не
выдержалъ:
— А если итти все дальше и дальше и подняться на
гору, то когда­нибудь будетъ виденъ и самый Констан­
тинополь!..
Тосковали и скучали здѣсь корреспонденты ужасно.
Писать было не о чемъ, а нельзя не писать: редакціи
ждутъ! Вотъ и фантазировали... За все пребываніе ихъ
только одинъ разъ свозили на позиціи и дали послу­
132

шать громъ боя... Цензура въ десять разъ строже Софій­
ской... Здѣсь происходили ожесточенные бои коррес­
пондентов^ съ цензорами, въ результатѣ чего—полная
изоляція ихъ другъ отъ друга (третье, нейтральное ли­
цо). Именно здѣсь и былъ сдѣланъ изъ руготни съ цен­
зорами особый спортъ, развлеченіе.
Въ городѣ больше сербовъ, чѣмъ болгаръ. Держатся
они какъ­то обособленно другъ отъ друга. Даже обѣ­
даютъ отдельно, въ разныхъ ресторанахъ...
Нечего дѣлать! Осмотрѣли городъ, мечети, обращен­
ныя въ склады, знаменитый каменный мостъ черезъ Ма­
рицу: при отступленіи турки пытались его взорвать, но
и этого не сумѣли сдѣлать, какъ слѣдуетъ: проломъ
оказался столь незначительным^ что его быстро попра­
вили и мостъ началъ функціонировать.
Перемиріе на 15 дней, а тамъ весьма вѣроятенъ миръ.
— До конца перемирія не придется побывать въ
Одринѣ?
— Невозможно.
Нечего дѣлать... На улицахъ непролазное море грязи,
на квартирѣ—грязь и чортовъ холодъ. На ночь прино­
сятъ «мангалъ», отъ котораго того и гляди угоришь и
не проснешься. Спать приходится въ полномъ облаченіи,
даже въ шапкѣ, работать нельзя: руки отъ холода не
слушаются...
— Ъдемъ въ Софію!
Но бѣда въ томъ, что до вокзала верстъ пять, под­
воды не найдешь, а поѣздъ отходить въ три часа ночи.
Тьма кромѣшная. Утонешь и пропадешь безъ вѣсти...
Ищемъ подводу день, другой... Наконецъ отыскивается
добрый сербскій офицеръ: даетъ свою лошадь съ усло­
віемъ выѣхать въ шесть вечера, чтобы лошадь успѣла
вернуться къ ночи въ городъ... Ничего не подѣлаешь.
Отправляемся въ шесть и...
133

О, счастіе! Можно залечь въ вагонъ и не мѣсить
грязи около вокзала... Забираемся въ купэ, устраиваем­
ся по­домашнему, кипятимъ на бензинкѣ чайникъ и
пьемъ чай до отхода поѣзда...
Боже, какое это счастье очутиться послѣ пережитыхъ
мытарствъ, послѣ быковъ, турецкихъ дорогъ, грязи, хо­
лода, черепашьяго передвиженія, тряски и шаганія съ
пудовыми ногами, въ купэ поѣзда, который уже начи­
наетъ пошевеливаться, посвистывать и оживать!.. Вы не
можете себѣ представить, какой благодарностью пере­
полняется сердце къ благодѣтелямъ­изобрѣтателямъ
этого ковра­самолета!..
— Уфъ, и чаю напились по горло, и сейчасъ поѣдемъ,
и тепло, и свѣтло... Даже не спится. Хочется дождаться,
когда тронется поѣздъ, почувствовать и убѣдиться, что
поѣхали!
Ну, третій звонокъ! Вотъ вздрогнули, рванулись и
въ окнахъ поплыли рѣдкіе огни станціи... Теперь можно
лечь, вытянуть ноги и отдаться пріятной дремѣ...
— Такъ, така­та­та­та...
Въ Софію!
Лежу и думаю:
«Что я сдѣлаю, когда пріѣду въ Софію?.. Прежде
всего—въ баню! Баня представляется царствомъ небес­
нымъ...» Кажется, что самъ ты похожъ на улицу Му­
стафы­паши!..
— Трахъ­тарахъ­тахъ­тахъ... У­уууу!—свиститъ и не­
сется поѣздъ... И пріятно знать, что теперь мы связаны
непрерывнымъ желѣзомъ съ далекимъ Петербургомъ и
что съ каждымъ часомъ все ближе и ближе къ дому...
Вѣроятно, отъ этого думы несутся въ Петербургъ, ко­
торый представляется теперь чудовищно­огромнымъ,
прекраснымъ, сказочнымъ городомъ...
134

XVIII.
Проснулись и удивились: словно пріѣхали въ другую
страну: ярко блещетъ солнце, тепло, весело, на горизон­
тѣ Родопскія горы въ снѣжныхъ сверкающихъ и румя­
ныхъ шапкахъ, въ ихъ долинахъ—фіолетовые туманы, а
на подошвахъ—зеленѣющая трава пастбищъ... Напра­
во—три остроконечныхъ одинокихъ горы и около нихъ,
то вползая, то спускаясь и отступая—сказочный, удиви­
тельный городъ:
— Филипополь!
Въ первый разъ я проѣзжалъ его въ дождливую ту­
манную погоду, поѣздъ стоялъ недолго, и этотъ городъ
промелькнулъ для меня, какъ многіе другіе. Теперь,
когда мою мысль уже не приковывала война и ожиданіе
«страшнаго», при синихъ небесахъ и по­весеннему свер­
кающихъ солнечныхъ улыбкахъ,—я прямо не могъ ото­
рваться отъ картины, развернувшейся какъ­то неожидан­
но предъ моими глазами. Сказка, а не городъ! Горы—вы­
сокія, дикія, со скалистыми хмурыми выступами...
Словно сторожатъ людей три великана. Кое­гдѣ домики
выползли на скалы, на самую кручу и кажется, что они
говорятъ зрителю:
— Идите къ намъ! Отсюда великолѣпный видь!
Хорошо, что здѣсь—пересадка и приходится ждать
около шести часовъ. Можно поближе и получше по­
знакомиться съ этимъ оригинальнымъ городомъ. Беремъ
парный фаэтонъ, подобный севастопольскимъ, и ѣдемъ
въ городъ. Чистый каменистый путь, широкія и веселыя
улицы, съ большими двухъэтажными и трехъэтажными
домами, типъ построекъ—нѣмецкій. Это новый городъ.
Архитектурѣ здѣсь учатся въ Германіи, поэтому новый
городъ похожъ на нѣмецкій. Солнечный день дѣлаетъ
135

его яркимъ, красочнымъ, а пестрая толпа—смѣсь евро­
пейскаго съ азіатскимъ, неудержимо стремящаяся по
широкимъ тротуарамъ и дорогамъ — дѣлаетъ шумли­
вымъ и оживленнымъ. Странно, что издали городъ ка­
зался такимъ сказочнымъ, а теперь... Пропала сказоч­
ность!
— Издали было лучше... Какъ все!
— Господа! Вы—русскіе?
— Русскіе!
— Не могу ли я чѣмъ­нибудь служить вамъ?
Знакомимся. Г. Бобчевъ, братъ болгарскаго послан­
ника въ Петербургѣ. При его помощи отыскиваемъ про­
павшую сказочность. Взбираемся на Дьявольскую гору
и не можемъ налюбоваться развернувшейся панорамой.
Можетъ быть, на такую же вотъ гору возводилъ дья­
волъ­искуситель Господа Іисуса... Теперь здѣсь памят­
никъ павшимъ русскимъ, кровью которыхъ полита
Дьявольская гора. У турокъ здѣсь стояла артиллерія, и
пришлось сбивать ее рукопашнымъ боемъ, подъ огнемъ
съ двухъ другихъ горъ.
Отъ далекаго прошлаго осталось въ городѣ немного.
Нѣсколько мечетей, одна изъ которыхъ передѣлана изъ
древней болгарской церкви, нѣсколько развалившихся
турецкихъ домовъ, турецкая баня и прилѣпившаяся
высоко, на отвѣсной скалѣ, оригинальная маленькая
церковка, чтобы попасть въ которую,—надо взбираться
по скрытымъ горнымъ тропинкамъ. Смотришь на кее и
все боишься, что она свалится... Покосилась и накре­
нилась надъ утесомъ. Подальше и пониже, тоже по
скаламъ, лѣпятся дома, похожіе на древнія крѣпости...
За мостомъ чрезъ Марицу—большая старая слобода,
гдѣ еще пахнетъ Турціей: много мечетей и грязи, а до­
мики прячутся во дворахъ. По городу свободно разгули­
ваютъ плѣнные турецкіе офицеры, а плѣнные солдаты
136

работаютъ подъ конвоемъ на пользу городского благо­
устройства.
— Не убѣгутъ турецкіе офицеры?
— Да куда имъ убѣжать? Здѣсь они въ полной без­
опасности, а... Куда они могутъ убѣжать и зачѣмъ?
Дѣйствительно, куда и зачѣмъ имъ бѣжать? Развѣ
на вѣрную смерть... Въ городѣ осталось немало бога­
тыхъ турецкихъ семей, купцовъ, участвующихъ въ мѣст­
номъ городскомъ самоуправленіи, имѣющихъ свой ко­
лоніальный союзъ. Тамъ гдѣ­то враги бьются на­смерть
и ненавидятъ другъ друга, а здѣсь они, враги, встрѣчаясь
на улицѣ, прелюбезно раскланиваются другъ съ другомъ
и бесѣдуютъ о торговыхъ дѣлахъ, о войнѣ, о погодѣ...
Парные экипажи, буйволы, ослики, трамвай, черномазые
чистильщики сапогъ, готовые оторвать вамъ ноги,
европейское платье и отрепье цыганъ, красочные нищіе,
которыхъ хочется снять кодакомъ въ то время, какъ они
гнусаво клянчатъ, причитая что­то привычное, за­
ученное...
Побывали въ русскихъ миссіяхъ. Ихъ здѣсь три,
кромѣ другихъ. Общая жалоба—мало работы, конку­
ренция изъ­за раненыхъ! Это въ то время, какъ поближе
къ войнѣ люди остаются по недѣлямъ безъ всякой по­
мощи, гніютъ и являются въ Лозенградъ умирать...
Миссіи помѣщаются въ гимназіяхъ, — чистота, масса
свѣта и воздуха, только мало больныхъ...
Много хорошихъ ресторановъ, гдѣ ничто не напоми­
наетъ о войнѣ. Кормятъ прекрасно, лучше чѣмъ въ
Софіи. Да и вообще городъ оригинальнѣе и пріятнѣе
Софіи.
Вечеромъ выѣхали изъ сказочнаго города. При
огняхъ онъ снова вдругъ превратился въ сказку, и я
долго смотрѣлъ изъ оконъ вагона на расползшіеся
по горамъ огоньки, на темные силуэты трехъ горъ ве­
137

ликановъ, принявшихъ теперь форму трехъ упавшихъ
съ небесъ тучъ, пока все это не пропало въ синей мглѣ
ночи...
Ночью вернулись, наконецъ, въ Софію, ровно чрезъ
три недѣли послѣ выѣзда.
Когда мы очутились въ одномъ изъ лучшихъ отелей,
съ электричествомъ, съ бойкимъ шумливымъ кафе, съ
нарядной публикой, устланными коврами лѣстницами,—
было какъ­то дико и неловко, какъ дикарямъ, попав­
шимъ въ европейское общество... Наскоро поѣли и въ
номеръ! Вотъ благодать­то Божія! Послѣ глиняныхъ
половъ и грязныхъ половиковъ, послѣ полутемныхъ
и дымныхъ избъ, номеръ кажется царскимъ дворцомъ...
А постель! Ляжешь и утонешь...
— Завтра первымъ дѣломъ въ державную баню!
Завтра—вторникъ: мужской день.
Баня здѣсь въ не менынемъ почетѣ, чѣмъ универси­
теты.. Ужъ если придутъ въ баню, такъ по крайней
мѣрѣ часовъ на пять! Цѣлый ритуалъ... Банщики, или,
какъ здѣсь называютъ ихъ, тѣльники—въ фартучкахъ,
съ какими­то свирѣпыми лицами, съ огромными муску­
лами, страшно смотрѣть: сломаетъ!.. Особенно, если вы
неосторожно пожелаете—«по­турецки»... Я не рѣшился:
вѣдь это въ родѣ «французской борьбы»!
— Нѣтъ, нѣтъ, обыкновеннымъ способомъ!
И то негодяй схватилъ за шею такъ, что въ ушахъ
зашумѣло! Безцеремонно въ общемъ... Словно съ мер­
твымъ тѣломъ обращаются... Зато горячіе минеральные
фонтаны. Бьютъ безостановочно. Сидишь на низенькой
скамеечкѣ, а рядомъ журчитъ и пѣнится горячій
фонтанъ, вода зеленоватая, какъ въ Черномъ морѣ...
Когда всѣ «звѣрства» надъ вами продѣлаютъ (между
прочимъ,скоблятъ чѣмъ­то въ родѣ лошадинаго скребка,
такъ что­ сходить семь шкуръ!), васъ отправляютъ въ
138

огромный бассейнъ градусовъ въ тридцать пять теплоты.
Сперва покажется, будто нечаянно, какъ зазѣвавшаяся
муха, попалъ въ супъ на плитѣ! Потомъ смиряешься,
привыкаешь и не хочется вылѣзать... А послѣ часа два
лежишь въ особомъ мохнатомъ халатѣ, въ своемъ отдѣ­
леніи, въ полнѣйшемъ изнеможеніи, и кажется, что твое
тѣло сдѣлалось невѣсомымъ и прозрачнымъ... Буфетъ:
турецкій кофе, прохладительные напитки, восточныя
сладости и разговоры...
Здѣсь ходятъ въ баню, какъ въ театръ или въ циркъ.
Это столько же полезно, какъ и пріятно.
На другой день—обѣдъ въ «Панахъ» и встрѣча мно­
гихъ возвращающихся уже корреспондентовъ. За рус­
скимъ столомъ необычайное оживленіе: человѣкъ
восемь, въ томъ числѣ и почтенный В. И. Немировичъ­
Данченко... Вы можете себѣ представить, когда сойдут­
ся нѣсколько корреспондентовъ, что изъ сего полу­
чается? Корреспонденты въ родѣ охотниковъ... Сперва
все идетъ мирно и чинно, удивляютъ другъ друга про­
исшествіями и необыкновенными случаями и приключе­
ніями, хотя мало другъ другу вѣрятъ.
Но мало­по­малу разговоръ становится серьезнымъ.
Вопросъ о «звѣрствахъ». Разбиваются рѣзко на два ла­
геря: одинъ знаетъ звѣрства только турецкія, другой—
болгарскія... В. И. Немировичъ­Данченко видѣлъ турец­
кія звѣрства своими глазами, ссылается еще на Пиленко,
который даже снялъ ихъ фотографическимъ аппа­
ратомъ.
— Видѣлъ вспоротые у женщинъ животы, убитыхъ
дѣтей, надругательства мерзкаго характера надъ трупами...
— Можетъ быть, баши­бузуки?
— Нѣтъ, одинъ изъ замученныхъ успѣлъ сказать
мнѣ, что его изувѣчили регулярныя войска, и умеръ!
По тѣмъ безчисленнымъ разсказамъ, которые ле­
139

таютъ теперь въ воздухѣ, для меня ясно одно: эта война
одна изъ самыхъ жестокихъ и безчеловѣчныхъ, въ чемъ
повинны въ одинаковой мѣрѣ обѣ воюющія стороны.
Объясненія этой обоюдной жестокости въ глубинѣ исто­
рическаго процесса, въ дикости, жестокости и религіоз­
номъ фанатизмѣ недавняго господина съ одной стороны
и въ долго скапливавшейся и прорвавшейся, наконецъ,
мстительной энергіи бывшаго раба, который самъ захо­
тѣлъ быть господиномъ и склоненъ проявлять это тою
же монетой... Турку мало убить врага, ему надо еще над­
ругаться надъ его трупомъ, обрѣзать носъ и уши, от­
делить руки и ноги. Говорятъ, это имѣетъ свое спеціаль­
ное объясненіе: человѣкъ, тѣло котораго расчленено,
теряетъ и душу—таково будто бы религіозное вѣрова­
ніе турка... Никто изъ обвинителей болгаръ въ «звѣр­
ствахъ» не утверждаетъ, что они также производятъ
надругательства надъ трупами враговъ... Но мнѣ припо­
минается видѣнная мною на поляхъ картина,—собаки,
вырывающія изъ земли убитыхъ турокъ и раздираю­
щія ихъ внутренности, гложущія ихъ лица, носы, руки...
Мимо этого христіане проходятъ довольно равнодуш­
но... А развѣ, это не такое же надругательство надъ тру­
пами враговъ? Почему «своихъ» отъ собакъ прячутъ по­
глубже, а враговъ—пусть ихъ пожираютъ собаки?..
Почему отрѣзанный у мертваго болгарина носъ или ухо
цѣннѣе турецкаго, отъѣденнаго голодной собакою?
Развѣ дѣло въ мертвыхъ?.. Много говорятъ объ изнаси­
лованныхъ турками христіанскихъ женщинахъ. Не такъ
много, но тоже говорятъ, и вотъ о чемъ:
Есть особые поселяне въ Турціи, называемые «лома­
ками». Предки ихъ— насильственно обращенные турка­
ми въ исламъ болгары. Эти помаки—бблыніе фанатики
ислама, чѣмъ сами турки, и поэтому турецкія власти на­
селили ими границу съ Болгаріей, спеціально переселяя
140

ихъ изъ Старой Сербіи. Горное воинственное племя, не­
навидящее христіанъ съ пеленокъ. Убить гяура—для
нихъ дѣло самое богоугодное. Даже женщины и под­
ростки ихъ стрѣляютъ, какъ собакъ, гяуровъ... Все это,
однако, надо отнести къ прошлому времени, потому
что, не желая оставлять въ тылу этихъ разбойниковъ,
македонскіе четники, а быть можетъ, и не безъ участія
болгарскаго воинства, вырѣзали и сожгли всѣ помакскія
деревни... А еще разсказываютъ, что болѣе сорока мо­
лоденькихъ помачекъ были помилованы и обращены въ
прачки для воиновъ и на прочія потребности. Что же,
развѣ это не насиліе надъ женщинами?.. Македонцы го­
ворятъ, что щадить помаковъ значило не щадить самихъ
себя... что этого требовало не только чувство самосо­
храненія, но и сама стратегія... Въ разстрѣливаніи плѣн­
ныхъ, кажется, обѣ стороны достойны другъ друга.
Болгарскіе офицеры ссылаются на то, что когда ихъ
солдаты увидали «звѣрства» и издевательства надъ сво­
ими ранеными и мирнымъ населеніемъ, то сдерживать
солдатъ отъ разстръла сдающихся стало невозмож­
нымъ... Только ли невозможнымъ? Не было ли и такихъ
случаевъ, когда начальники частей поощряли это убій­
ство сдающихся враговъ? На эту мысль меня наводить
разговоръ съ однимъ офицеромъ штаба въ Лозенградѣ.
Разсказавъ съ дрожью въ голосѣ о турецкихъ «звѣр­
ствахъ», онъ грозно, съ чувствомъ удовлетворительной
мстительности, произнесъ:
— Понятно, что послѣ этого у насъ нѣтъ
больше плѣнныхъ..
Вотъ это я слышалъ собственными ушами, и потому
нельзя пройти мимо такого звѣрскаго заявленія. Быть
можетъ, такіе господа—исключеніе, а въ общемъ бол­
гарское начальство гуманно?—Не смѣю утверждать или
отрицать.
141

Вообще эту войну приличнѣе называть войной
мести, чѣмъ идеализировать ее поэтическими эпитетами
«борьбы за освобожденіе братьевъ»...
Пришло время посчитаться бывшему рабу со своимъ
бывшимъ жестокимъ тираномъ,—до гуманности ли
тутъ?! Да и вообще какой горькой ироніей звучитъ это
слово по отношенію къ войнѣ, вся цѣль которой убить
и уничтожить какъ можно болѣе себѣ подобныхъ!..
Носы, уши, прочіе члены... А жизнь, цѣнность самой
жизни? Она ничтожнѣе носа!.. Мефистофель! Спой­ка
имъ еще одинъ куплетъ про отрѣзанный носъ!..
Много слышалъ я отъ покойнаго брата офицера и о
нашей русской «гуманности» во время усмиренія боксер­
скаго движенія!.. И право, не пристало намъ въ данномъ
случаѣ метать громы и молніи, а въ особенности гово­
рить въ подобныхъ случаяхъ о гуманности...
Жизнь—самое драгоцѣнное на землѣ, и когда это
самое драгоцѣнное теряетъ свою цѣнность, ибо изъ
реальной величины превращается въ призрачную,—при
громкомъ злорадномъ хохотѣ Діавола, рушатся въ чер­
ную бездну всѣ этическія цѣнности человѣческаго
бытія... Зачѣмъ золото, если на него нельзя купить
кусокъ черстваго хлѣба?.. Если сама жизнь становится
призракомъ, если на каждомъ шагу человѣка сторожитъ
смерть, если вокругъ тебя происходитъ безостановоч­
ный процессъ превращенія живыхъ людей въ падаль и
самъ ты стоишь на рубежѣ такого превращенія, какой
отвѣтъ ты дашь на вопросъ:
— Что есть добро и что—зло?
Не уподобишься ли ты тому дикарю, который отвѣ­
чаетъ въ такомъ случаѣ:
— Если убью я,—это добро, если убьютъ меня,—
это зло!
Война упрощаетъ всю сложную человѣческую психо­
142

логію именно до такой примитивной этической формулы
дикаря. Всѣ человѣческія добродѣтели, которыя каза­
лись непреложными и непоколебимыми, всѣ моральные
устои, на которыхъ держалась жизнь культурнаго чело­
вѣка, летятъ кувыркомъ, потому что—всѣ они только въ
жизни и для жизни. Разъ сама жизнь теряетъ реальность
и цѣнность, къ чему всѣ ея спутники?
Принято говорить, что убитый на войнѣ честно вы­
полнилъ свой гражданскій долгъ передъ родиной. Но
сколько въ этомъ правды и сколько позолоченной лжи и
лицемѣрія со стороны живыхъ, неубитыхъ? Сколько я
не разспрашивалъ участвовавшихъ въ бояхъ раненыхъ
офицеровъ и солдатъ объ ихъ душевныхъ пережива­
ніяхъ и мысляхъ во время сраженій, ни одинъ изъ нихъ
не говорилъ мнѣ о томъ, что онъ думалъ въ эти минуты о
долгѣ передъ родиной и отечествомъ! Все это оставалось
позади и относилось къ увертюрѣ войны, когда людей
собирали и уводили на убой... Разно чувствовали и пере­
живали раненые офицеры и солдаты свои боевые дни,
но всѣ въ одинъ голосъ повторяли:
— Сперва страшно, боишься, потомъ притупляется
страхъ, пропадаетъ чувство самосохраненія, дѣлаешься
какимъ­то манекеномъ, теряешь волю и, видя вокругъ
смерть, начинаешь думать: все равно, поскорѣе бы ужъ
рѣшилось такъ или иначе...
Таковъ главный, преобладающій, мотивъ пережи­
ваемыхъ ощущеній въ бояхъ. И даже самая храбрость
является въ болынинствѣ случаевъ простымъ желаніемъ
оборвать напряженное ожиданіе конца. Многіе офицеры
разсказывали мнѣ, что пристрастіе солдатъ къ «атакамъ
на ножъ» объясняется именно разряженіемъ нервнаго
напряженія отъ неизвѣстности и ожиданія смерти.
— Что сидѣть и ждать, когда тебя прикончить
шрапнель или пуля! Лучше ужъ прямо итти на ножъ!—
143

такъ говорили солдаты, обсыпаемые въ окопахъ грана­
тами и шрапнелями.
Въ психологіи извѣстны случаи, когда люди станови­
лись храбрыми изъ трусости и когда они кончали само­
убійствомъ изъ боязни смерти!..
Быть можетъ, въ далекія прошлыя времена, когда
война носила совершенно другой характеръ, когда
участь сраженія рѣшали, главнымъ образомъ, рукопаш­
ный схватки, когда личныя свойства воина играли глав­
ную роль,—храбрость, сознаніе долга, самолюбіе и тще­
славіе рождали военныхъ героевъ,—быть можетъ, въ то
время войны являли намъ не только низость, но и высоту
человѣческаго духа, но—увы, теперь человѣкъ на
войнѣ—только ничтожный атомъ одной сложной маши­
ны, въ которой не отличишь духа отъ матеріи. Сражают­
ся, не видя другъ друга, и умираютъ ни разу не встрѣ­
тившись съ врагомъ. Процессъ сраженій сдѣлался чисто
механическимъ, машиннымъ... Машинное производство
труповъ! Только. По дорогѣ отъ Демотики мнѣ при­
шлось познакомиться съ однимъ раненымъ подъ Люле­
Бургасомъ офицеромъ. Антимилитаристъ! Пошелъ до­
бровольцемъ! Какъ и вы, я сперва былъ обезкураженъ
такимъ аттестатомъ, потомъ дѣло разъяснилось: пошелъ
на войну, чтобы лично пережить и перечувствовать
гнусность человѣкоистребленія и потомъ написать кни­
гу противъ войны. Молодой человѣкъ, маленькій фа­
брикантъ въ Варнѣ, увлекается философіей, вопросами
человѣческаго духа и мысли, разсказалъ мнѣ искренно
свое самочувствіе:
— Хочется кричать о глупости и безуміи убиваемыхъ
и убивающихъ людей, которые кажутся удивительно
жалкими и ничтожными автоматами. Никакой поэзіи въ
бояхъ нѣтъ. Кругозоръ каждаго сражающагося такъ
малъ и ничтоженъ, что ничего величественнаго, припод­
144

нимающаго духъ, рождающаго жажду самопожертвова­
нія не является. Я даже не стрѣлялъ. Было противно и
казалось безсмысленнымъ. Видѣлъ самыя прозаическія
картины кругомъ себя: разстройство желудковъ, со­
бачью робость, движеніе впередъ только потому, что
назадъ итти нельзя... Бой рѣшается гдѣ­то въ простран­
ствѣ, и часто участники его не знаютъ, кто же побѣдилъ,
пока это не выяснится какимъ­нибудь косвеннымъ
путемъ. Одно непреложно: дѣлаешься глубокимъ фило­
софомъ и притомъ пессимистомъ... И жизнь человѣче­
ская получаетъ вдругъ совершенно новое освѣщеніе:
между трупами и живыми людьми сглаживается раз­
ница... И собственная жизнь становится совсѣмъ недо­
рогой, бездѣлицей какой­то!..
Если сама жизнь становится бездѣлицей, то... что же
остается? Куда дѣваются всѣ «добродѣтели»?
Несомнѣнно, что онѣ исчезаютъ какъ дымъ. Гуман­
ность, напримѣръ! Сердечная доброта и жалость? Со­
чувствіе страданіямъ ближняго? Безкорыстное желаніе
помочь истекающему кровью, кричащему о помощи?
Тяжело раненыхъ бросаютъ на полѣ сраженія, оста­
вляютъ врагамъ: лишняя обуза! Хладнокровно уходятъ
въ случаѣ отступленія, бросая товарищей и зная на­
передъ, что врагъ прикалываетъ раненыхъ...
Но это еще не все. Добродѣтели исчезаютъ, а пороки,
оказывается, остаются и совершенствуются. Вотъ психо­
логическая загадка: жизнь теряетъ цѣнность, а жажда
присвоенія, обогащенія,, хищенія растетъ до геркулесо­
выхъ столбовъ.
О скверной постановкѣ медицинской и санитарной
части въ болгарской арміи писалось много. Доведен­
ная до абсурда конспиративность болгаръ, заставившая
ихъ оставлять раненыхъ безъ скорой медицинской по­
мощи, гнить и гибнуть отъ гнойныхъ зараженій, имѣла
Поѣздка на Балканы.

10

145

еще одно сопутствующее обстоятельство, характери­
зующее человѣка на войнѣ: собственные санитары—
солдаты, на обязанности которыхъ лежала уборка ране­
ныхъ и закапываніе въ могилы убитыхъ, занимались
сплошь и рядомъ совсѣмъ не этимъ богоугоднымъ дѣ­
ломъ... Прежде всего они, эти санитары, обшаривали
тяжело раненыхъ и убитыхъ, безразлично—своихъ и
враговъ. Иногда даже совершенно забывали, что есть у
нихъ другое дѣло, и бывали случаи, когда, желая скрыть
свой грабежъ отъ живыхъ еще раненыхъ, сами прикалы­
вали ихъ!
Въ Софіи, въ лазаретѣ военнаго училища, лежитъ
раненый солдатъ, который потребовалъ, чтобы его суди­
ли всеннымъ судомъ за то, что онъ убилъ санитара.
— За что?
— Я лежалъ раненый на полѣ сраженія. Меня кон­
тузило въ ноги гранатой и до слѣдующаго дня я валялся
безъ всякой помощи... На другой день появились два
санитара и стали грабить убитыхъ и раненыхъ... Я кричу
о помощи, а они не обращаютъ вниманія и продолжаютъ
грабить... Я такъ возмутился этимъ, что взялъ свое
ружье и убилъ одного изъ нихъ. Другой убѣжалъ...
Пусть судятъ! Я хочу, чтобы знали, какихъ мародеровъ
дали намъ въ санитары...
Надо замѣтить, что это не исключительный случай.
Спросите раненыхъ о санитарахъ, и вамъ частенько от­
вѣтятъ:
— Они только грабили своихъ и турокъ, одинаково!..
Мародеры проклятые!
Въ другомъ мѣстѣ раненый разсказываетъ про сани­
тара, даже своего земляка:
— Подбѣжалъ ко мнѣ и первымъ дѣломъ разорвалъ
на груди мундиръ, рубаху и оторвалъ мѣшечекъ съ
деньгами...
146

— Но какъ же ты...
— Онъ думалъ, что я безъ сознанія... Вотъ я ему и
говорю: «Что ты, Богъ съ тобой, вѣдь я еще живъ!» А
онъ мнѣ:
— Все равно, умрешь скоро, а придутъ турки,—имъ
достанется!
— Что же, заявилъ кому­нибудь?
— Нѣтъ, жалко мнѣ его! Потребую, какъ вернемся
въ деревню! Отдастъ, а не отдастъ заявлю... Какъ волки,
эти санитары!
Слышалъ я еще въ Софіи, что и среди гг. офицеровъ
имѣются такіе господа, которые вернулись съ добычей
въ видѣ дорогихъ тканей, перстеней съ драгоцѣнными
камнями и т. п. Говорятъ о цѣлыхъ подводахъ, прибыв­
шихъ съ добычею изъ Лозенграда...
Вотъ и пойми человѣческую психологію: жизнь те­
ряетъ всякую цѣнность, а жажда наживы все­таки остает­
ся. Неистребима!
Разсказываю я объ этомъ вовсе не съ цѣлью уро­
нить въ общественномъ мнѣніи болгарское воинство. Я
хочу только сказать, что какъ вы не идеализируйте вой­
ны, какъ не украшайте ея красивыми эпитетами, и какое
идейное содержаніе не подводите подъ ея фунда­
ментъ,—ничѣмъ вы не оправдаете взаимнаго истребле­
нія и ничѣмъ не прикроете тѣхъ общихъ и неизбѣжныхъ
«звѣрствъ», которыми война всегда и вездѣ сопро­
вождается... И потому не кричите о „звѣрствахъ" такъ
громко, какъ это вы дѣлаете. Все звѣриное въ человѣкѣ
на войнѣ пробуждается въ неприкрашенномъ видѣ, и по­
тому не бываетъ войны безъ звѣрствъ!.. И пусть печать
Каина лежитъ на всѣхъ «культурныхъ и гуманныхъ»
людяхъ, которые толкаютъ страну къ пролитію человѣ­
ческой крови и къ звѣрствамъ!..

2007053993