За вас отдам я жизнь. Повесть о Коста Хетагурове. Серия "Пламенные революционеры" - Джатиев Т.И., Либединская Л.Б.

Author: Джатиев Т.И. Либединская Л.Б.

Tags: биографии революционное движение серия пламенные революционеры

Year: 1969

Similar

Коста Леванович Хетагуров: Научная биография

Коста Хетагуров. Полное собрание сочинений в пяти томах. Том второй

Века и люди: Из истории осетинских сел и фамилий. Выпуск 2

Осетинские фамилии

Text

Тотырбек Джапшев
Лидия Либединская
ЗА РАС
ОТДАМ Я ЖИЗНЬ
ПОВЕСТЬ
О КОСТЛ ХЕТАГУРОВЕ

Р2
Д40
Имя Коста Хетагурова —легендарно,, и
не только в Осетии, но далеко за ее преде-
лами. Словом своим, кистью своей, сердцем
своим помогал он родному народу в его
борьбе за свободу и счастье.
Повесть осетинского романиста Тотыр-
бека Джатиева, написанная в содружестве
с русской писательницей Лидией Либедпн-
ской, «За вас отдам я жизнь» живо, увле-
кательно воссоздает образ этого подлинно-
го рыцаря духа. В нем сочетались дар по-
эта и художника с пламенной страстностью
публициста и революционера. Авторы ри-
суют сложную историческую обстановку
3.3.4 тех лет на Северном Кавказе, создают за-
поминающиеся образы друзей и едино-
145-68 мышленников Коста Хетагурова.

Николаи Тихонов
Слово о Еоста
■"*■ есколько лет назад мне рассказа-
ли о новом большом замысле, возникшем в Издательстве по-
литической литературы: готовилось издание серии книг, само
название которой — «Пламенные революционеры» — четко
определяло задачу, поставленную издательством. Книги эти
посвящались судьбам и деяниям борцов за свободу, рыцарям
с пламенным сердцем, революционерам всех времен п на-
родов.
Воссоздать в яркой и увлекательной форме образы луч-
ших людей, посвятивших свою жизнь борьбе за будущее че-
ловечества, донести до новых поколений сложность и досто-
верность исторической и политической обстановки, в которой
приходилось жить и бороться этим людям, шаг за шагом вос-
становить перед читателем их жизненный путь и героиче-
ский подвиг — какая это трудная, ответственная, благород-
ная задача!
Замысел издательства сразу показался мне необычайно
интересным и заслуживающим всяческой поддержки. И все
же невольно закрадывалось сомнение: очень уж велика и
сложна задача...
Но вот прошел сравнительно небольшой срок, и мы яв-
ляемся свидетелями рождения серии «Пламенные револю-
ционеры».
Мне, человеку, издавна любящему Кавказ, особенно рат
достно, что среди первенцев этой серии выходит в свет по-
весть о Коста Хетагурове.

* * *
16 августа 1889 года в Пятигорске состоялось открытие
памятника Михаилу Юрьевичу Лермонтову. Местные власти
сделали все, чтобы превратить народный праздник в су-
хое чиновничье мероприятие. Казенные речи, плохие стихи,
жидкие аплодисменты, бледные улыбки чиновников и ад-
министраторов, сохраняющих приличествующее им, как ох-
ранителям порядка и опекунам душ, важное самодовольство.
Сам начальник Терской области, человек, ненавидящий вся-
кое живое слово, был председателем комитета по сооруже-
нию памятника. Казалось, ничто не оживит ложнопарадного
торжества. И вдруг прозвучал свежий, как ветер из ущелья,
голос, и в толпу чиновников точно ударила молния.
Это был голос другого мира, голос, перекликающийся со
стихами Лермонтова, призывающий и угрожающий. Это был
голос Коста Хетагурова. Он говорил от имени осетинской мо-
лодежи, от имени будущего:
«Пусть этот праздник послужит стимулом для нашего
возрождения к лучшему, честному, доброму, пусть поэзия
Лермонтова жжет нам сердца и учит нас правде».
Поэт, публицист, драматург, он может быть справедливо
назван основоположником осетинской литературы, создате-
лем осетинского литературного языка. Но он был еще и жи-
вописцем, положившим начало реалистической живописи в
Осетии.
Цельный характер Коста удивителен. И в поэзии, и в
газетных статьях, и в выступлениях на суде, и в присутст-
вии — он всегда строгий гонитель несправедливости, непод-
купный судья, выразитель народного мнения и народного
гнева Коста ненавидит фальшь и в жизни и в литературе.
Он ясно видел грань, разделяющую «две России». Он по-
нимал, что и в тяжелых условиях царского режима русская
передовая культура помогает его землякам-осетинам стать
врачами, инженерами, педагогами, юристами. Он хорошо
знал, что его родной народ никогда не испытывал враждеб-
ных чувств к русским людям и прекрасно различал, где гру-
бая чиновничья власть, а где русский человек, не разделяю-
щий антинародную политику царизма.
Достаточно прочесть подряд все стихи, посвященные Ко-
ста Хетагуровым плеяде выдающихся русских деятелей: Лер-
монтову, Грибоедову, Чайковскому, Островскому,— чтобы
увидеть, как близки ему, как родственны ему эти могучие
4 таланты, каким большим чувством связан он с ними.

И памятником любви к русскому языку, к русской худо-
жественной речи всегда будут стихи и статьи, очерки и
пьесы, написанные Хетагуровым по-русски. Это дает нам
право считать его не только осетинским, но и русским писа-
телем.
«Откуда он взялся, этот вольнодумец и возмутитель спо-
койствия?» — в бешенстве спрашивали большие и малые чи-
новники Северного Кавказа. Гнев и удивление росли, когда
они узнавали, что родился он в глуши осетинских гор, в бед-
ном селении Нар, около Зарамага.
В середине девятнадцатого века это и вправду была из-
рядная глушь. Старые боевые башни стояли на скалах. Снеж-
ные горы подымали свои строгие вершины, над которыми,
напоминая сказочных нартов, красовались ярко освещенные
на закате облака, точно стояли на страже богатыри, заку-
тавшиеся в тяжелые бурки.
Сакли были не столь сказочны. В них не было окон, над
очагом висел котел и дым выходил в потолочное отверстие.
Каменный дом дышал холодом, был угрюм и неприветлив.
Тяжелая, безрадостная жизнь. Но так жил его родной
народ, и где бы ни был Коста Хетагуров, он никогда не за-
бывал об этом.
Не верь, что я забыл родные наши горы,
Густой, безоблачный, глубокий небосвод,
Твои задумчиво-мечтательные взоры
И бедный наш аул и бедный наш народ...
За вас отдам я жизнь... все помыслы и силы,
Всего себя лишь вам я посвятить готов...
Это знали горцы. Имя Хетагурова, защитника бедняков,
было известно в каждом осетинском доме. И не только в осе-
тинском. Его знали и в Грузии, и в Армении, и в Кабарде, и
в Карачае — всюду на Кавказе.
Когда во Владикавказе вышла из печати книга осетин-
ских стихов Коста Хетагурова, знаменитая «Осетинская
лира» — «Ирон фандыр», она сразу стала настольной книгой
каждого осетина. Пусть ряд стихотворений был опущен,
пусть некоторые искажены рукой перепуганного редактора,
пусть она сразу же была конфискована царской цензурой,—
осетинский народ встретил книгу с волнением и восторгом.

Она во весь голос рассказывала о стремлениях и думах осе-
тинского народа, о его жизни, утверждала новый осетинский
поэтический язык.
Публицистика Хетагурова охватывает все вопросы обще-
ственной жизни Кавказа. Очень точно написала Мариэтта
Сергеевна Шагинян, изучавшая публицистику Коста:
«Глубокая познавательная роль его статей, их историзм,
широта политического охвата...—все эти качества делают
публицистику Коста настолько исторически-весомой и содер-
жательной, что она и до сих пор не утратила своего значе-
ния. Можно смело сказать, что для правильного представле-
ния о положении вещей на Северном Кавказе в 80—90-х го-
дах нет лучшего чтения, нежели газетные статьи Коста Хе-
тагурова».
1900 год. Начало двадцатого столетия. Новый век. Коста
жадно читает книгу Фридриха Энгельса «О происхождении
семьи, частной собственности и государства». Он читает кни-
гу Владимира Ильича Ленина «Развитие капитализма в Рос-
сии». Он пишет о них отзывы в газете «Северный Кавказ».
Как революционный демократ он ощущает нарастание в
стране революционного движения.
Чувствуется приближение революционной бури. Но силы
поэта на исходе. В середине 1903 года тяжело больного Коста
Нетагурова перевезли в селение георгиевско-Осетинское, где
провел последние годы жизни его отец. На этот раз даже лю-
бимые им горы, всегда вливавшие в него силы, не помогли.
Первого апреля 1906 года он умер.
И так же, как когда-то Коста почтил память Лермонтова
смелыми стихами, так на его могиле прозвучал средп речей
голос поэта Цаголова:
И чем сильней был мрак, чем жизнь была тоскливей,
Тем ярче ты горел и шел смелей вперед,
Й звал с собой туда, на этот путь счастливый,
«И бедный свой аул, и бедный свой народ»...
Поэт умер. Но стихи его начали долгую прекрасную
жизнь. Многие из них превратились в песни. «Додой», «За-
вещание», «Походная песня», «Тревога» пелись горцами в годы
первой русской революции. В годы гражданской войны песнп
и стихи Коста вдохновляли борцов против интервентов и бе-
логвардейщины. В дни Великой Отечественной войны бойцы
осетины хранили в своих походных сумках «Осетинскую
лиру».

На митинге, посвященном освобождению Северной Осе-
тии от немецко-фашистских захватчиков, писатель-воин Петр
Андреевич Павленко, старый кавказец, сказал:
«Сегодня уместно вспомнить и великое имя основопо-
ложника осетинской культуры, поэта-публициста и худож-
ника Коста Хетагурова, чей благородный прах хранит, как
святыню, столица Северной Осетии. Мертвый телом, но веч-
но живой своими стихами, он неизменно вдохновляет осе-
тинский народ на борьбу с чужеземцами... как бы незримо
участвуя бок о бок со своим народом в обороне Владикав-
каза и в боях за родные горы...»
Петр Павленко возложил на могилу Коста венок с та-
кой надписью: «Учитель! У твоей могилы пишу о потомках
твоих, о сынах Северной Осетии* твой друг и потомок в ис-
кусстве, русский писатель П. Павленко».
Он сказал верные слова. Мы, русские писатели,—дру-
зья великого народного поэта Осетии, мы его потомки в ис-
кусстве.
Прошли многие годы. Давно нет той бедной, отсталой
Осетии, которую знал и такой мучительной любовью любил
Коста Хетагуров. Есть новая, светлая, богатая талантами кра-
савица •— Советская Осетия. Неузнаваемо изменилась ее
жизнь, ее судьба.
И давно нет на свете царской, отсталой России. Есть мо-
гучий и великий Советский Союз, объединяющий дружную
семью полноправных народов.
Имя славного сына Осетии Коста Хетагурова известно
во всех концах Советского Союза. Его именем названы пар-
ки, школы, улицы, театры, музеи. Ему поставлены памятни-
ки. Произведения Коста положены на музыку, переделаны
в сценарии, по ним сняты фильмы. Его пьесы ставятся на
сцене национального театра. Стихи его звучат по всей стра-
не. На многих и многих языках братских народов изданы его
сочинения. Произведения Коста изданы и за рубежами Со-
ветской страны. Их читают и по-немецки, и по-польски, и по-
чешски, и по-арабски.
Коста Хетагуров полноправно вошел в великую семью
мировых классиков. Всюду его имя пользуется почетом и
уважением.
Потому так отрадно, что в повести «За вас отдам я
жпзпь» воссоздан живой, обаятельный и героический образ
поэта-борца Коста Хетагурова.

Твое бессмертно будет имя,
Сто жизней прожил ты земных.
Делами добрыми своими
Большую башню ты воздвиг.
Коста
Часть первая
1
ТРоста шел по узорчатому пар-
•■■•'кету и не верил, что это на-
яву. Со стен, из тяжелых золоченых рам смотрели на
него гордые красавицы в кружевах, бархате и атласе.
Разнообразные яства, рожденные щедрод кистью
художников фламандской школы, дразнили аппетит.
Монархи всех стран и веков укоризненно и презри-
тельно щурились на его грубую кавказскую одежду.
«Не во сне ли я?» — снова и снова спрашивал себя
Коста и поглядывал в огромные окна. Там, за зер-
кальными стеклами — спокойная гладь реки, громады
зданий на противоположном берегу, мосты, арки и
зелень садов, чуть тронутая осенней позолотой.
Он шел из залы в залу, нигде не задерживаясь.
Конечно же, он придет сюда еще много раз, придет,
чтобы рассматривать и осмысливать каждое полотно,
каждую скульптуру. А сейчас — дальше, дальше.
И вдруг...
Небо в сводчатых окнах такое же синее, как там,
8 на его родине, в Осетии. И горы такие же — белые,

вечные. Он остановился. И не мог отойти от картины
до тех пор, пока вежливая служительница не сказала,
что музей закрывается.
Он пошел к выходу, но вернулся снова. Что, соб-
ственно, так привлекало его в этом маленьком, не
столь уж приметном полотне?
Молодая мать, сама почти девочка, держала в ру-
ках пухлого младенца. Трогательные рыжеватые за-
витки волос, сытый и сонный детский взгляд, и глаза
матери, исполненные обреченной, вечной и беззавет-
ной любви.
Леонардо да Винчи! Мог ли юноша, родившийся
в нищей, заброшенной к облакам горской сакле, меч-
тать о том, что увидит творения итальянского ге-
ния?!.
— Еще раз прошу вас, сударь, покинуть стены
нашего музея,— раздался настойчивый и уже далеко
не такой вежливый голос служительницы.
И он покорно пошел к выходу, неслышно ступая
в своих мягких горских сапогах по натертому до бле~
ска паркету.
2
Тяжелая дверь плавно закрылась, и Коста оста-
новился на ступенях Эрмитажа.
Уже больше месяца жил он в Петербурге, и, каза-
лось, город прилагал все старания, чтобы предстать
перед ним в самом лучшем свете. Погода была теп-
лая, солнечная, и Коста уже начинал с недоверием
относиться к рассказам о моросящих петербургских
дождях, о сером и сумрачном небе, о промозглом
ветре, пронизывающем до костей.
В маленькое окно чердачной комнаты, которую
Коста снял на время экзаменов, он каждое утро видел 9

безоблачное небо — ясное и тихое, и, казалось, этой
тишине не будет конца.
Впрочем, пока шли экзамены, у него не было вре-
мени размышлять о погоде. Он стал замечать ее
лишь теперь, когда все осталось позади и, получив
высший балл, он был зачислен студентом Петербург-
ской академии вольных художеств.
Никогда еще не ощущал Коста такой силы и уве-
ренности, как в эти дни. Все казалось по плечу. Слу-
чись сейчас ему, как храброму нарту Батрадзу*,
вступить в единоборство со злыми духами, он, конечно
же, вышел бы победителем. А подари ему нарт Аца-
маз ** свирель, Коста завоевал бы своими песнями
весь мир!
Легко сбежав по широким ступеням, он вышел на
пустынную Дворцовую площадь, обошел кругом тя-
желую колонну, увенчанную бронзовым ангелом, и
через Дворцовый мост направился на Васильевский
остров.
Когда Коста ехал в Петербург, он был уверен, что
его встретит двоюродный брат Андукапар, который
уже несколько лет учился здесь, в военно-медицин-
ской академии. Не увидев его на перроне, Коста рас-
терялся — куда идти? Прямо с вокзала поехал он
разыскивать брата. В академии ему сказали, что
Андукапар поступил на лето репетитором к детям
какой-то вдовы-генеральши и выехал с ними на дачу,
под Лугу. Коста на следующий же день съездил к
нему.
Андукапар мог вернуться в Петербург лишь к на-
чалу сентября. Коста даже испугался — как жить
* Батрадз — герой осетинского народного эпоса.
** Ацамаз ~ герой осетинского народного эпоса, созда-
тель свирели, дух — покровитель музыки, песен, танцев^

одному в незнакомом городе? Но теперь он был рад
своему одиночеству. Он чувствовал себя первооткры-
вателем — все узнавал сам, и каждый раз это похо-
дило на маленькую победу.
Чужой в огромном городе, он ничего ни у кого не
расспрашивал, сам находил все, что его интересовало.
Впрочем, это оказалось не гак уж трудно. Пушкин и
Лермонтов, Гоголь и Некрасов, Толстой и Достоев-
ский так широко и зримо рассказали ему о Петер-
бурге, что порой, останавливаясь перед каким-нибудь
зданием или памятником, Коста ловил себя на ощу-
щении, будто пришел сюда не впервые. Когда-то
давно, может быть, в другой жизни, он уже приходил
сюда, конечно же приходил.
Этой другой жизнью была его страсть к книгам.
Оказавшись на Сенатской площади, Коста с тру-
дом удержался, чтобы не опуститься на колени. Свя-
щенные камни! Это по ним проходили декабристы.
Здесь раздался выстрел Каховского, пробудивший
Россию.
Декабристов загнали в тюрьмы, сослали на ка-
торгу и заклеймили позором. Пятерых повесили. Но
позор обернулся вечной славой- Искры великого огня
разлетелись по бескрайним просторам Российской
империи. И, кто знает, не попала ли одна из них в
сердце Коста Хетагурова?
Громкий цокот копыт вывел его из задумчивости.
Жандармский патруль проскакал по Дворцовому
мосту.
«Перепуганы»,— подумал Коста. Еще и полугода
не прошло, как разорвалась бомба народовольца Гри-
невицкого, оборвавшая жизнь царя-«освободителя».
Один из отголосков залпов, что морозным декабрь*
ским днем 1825 года прозвучали на Сенатской пло-
щади.

Сумерки сгущались. Фонарщики зажигали огни,
со стуком приставляя лестницы к чугунным столбам.
Желтый свет фонарей разгонял наступающую тьму.
Надо было торопиться, не то хозяйка замкнет на
щеколду деревянную калитку и тогда придется бу-
дить ее и выслушивать незлобивое ворчание. Да и
самовар, верно, остыл, а это значит, что Коста снова
ляжет спать голодным — без горячего сладкого чая и
подрумяненных хлебцев, которыми хозяйка за недо-
рогую плату кормила постояльца.
Туже затянув пояс, Коста поспешил домой.
8
Нет, не может быть, чтобы это происходило в Пе-
тербурге! Черкески, папахи, разноязыкая гортанная
кавказская речь. И запах, с детства знакомый запах
жареной баранины. Коста выстругивал перочинным
ножом березовые шампуры, и ему казалось, что стоит
поднять глаза и сделать несколько шагов, как лесная
чаща раздвинется, раздастся звонкий говор ручья и
горы неприступной стеной вырастут перед ним, а в
вышине забелеют снега.
Он оглянулся. Вокруг шелестели деревья - могу-
чие белокожие березы да осины с тоненькими зелено-
ватыми стволами и жестокой, вечно дрожащей
листвой.
Как тихо! Только веселое щебетание птиц и шур-
шание прошлогодней листвы под ногами нарушает
добрую солнечную тишину. Кажется, нет на свете
Петербурга с его шумными проспектами, крикливыми
лихачами, яркими витринами, торопливыми прохо-
жими. И трудно представить себе, что Галерная га-
вань — это часть столицы — таким нищим выглядит
12 окраинный Петербург.

Направляясь на встречу студентов-земляков, По-
ста впервые увидел одноэтажные и двухэтажные дома
Васильевского острова, деревянные, часто с деревян-
ными же крышами, поросшими мхом и травой. Из-
редка возвышался трехэтажный каменный дом. Он
казался колоссом среди своих низкорослых собратьев.
По обеим сторонам улицы — деревянные тумбы и
никаких тротуаров. Почти перед каждым домом са-
дик, у ворот, на мостиках через канавы,— скамейки,
где проводят время за сплетнями и пересудами мест-
ные кумушки. Захолустье...
Не так уж много посланцев гордого Кавказа
учится в Петербурге. Как радостно встретить на
чужбине земляка, услышать родную речь! В каких
бы учебных заведениях ни учились студенты-кав-
казцы, они держали между собой крепкую связь.
Сегодня шумная студенческая семья принимала
первого художника-осетина. Пусть будет добрым его
путь по суровой петербургской земле!
Правда, Коста был несколько удивлен тем, что,
собравшись на место пикника, его новые товарищи
мало-помалу разбрелись — одни собирать ягоды, дру-
гие — цветы, третьи — ветки . для костра. Коста и
Андукапару поручили сложное и почетное дело —
изготовление шашлыка. Андукапар сразу отрекомен-
довал Коста как великолепного мастера «шашлыч-
ного дела». Но ведь это там, дома, он готовил отлич-
ные шашлыки, а здесь?.. Разве найдешь у петербург-
ских торговцев мясо молодого барашка? И как узнать,
чем его кормили выращивая? А от этого многое за-
висит.
И Коста беспокоился.
Рыжие языки костра уже высоко взметывались к
небу. Потрескивал хворост, летели горячие искры, а
Андукапар все подкидывал и подкидывал валежник.

— Живее, братец, угли готовы! — окликнул он
задумавшегося Коста.
— Разжечь костер каждый может,— отозвался
тот,— Или ты, брат, решил осрамить меня перед зем-
ляками при первом же знакомстве?
Андукапар подошел к корзинам и стал вынимать
оттуда нарезанное мелкими кусочками розовое мясо
и сиреневые головки лука.
— Зачем сердишься? — миролюбиво сказал он.—
Сегодня тебя принимают в Петербургское кавказское
землячество... Это большая честь.
— Еще один экзамен...— устало вздохнул Ко-
ста.- Ставьте сразу единицу!
— Чудак! — усмехнулся Андукапар.— Кто здесь,
в Питере, если не земляки, от всей души порадуется
твоей радости? Но ведь им надобно сначала узнать,
чем ты дышишь. А вдруг ты монархист? — Он хитро
подмигнул Коста. Но увидев, что тот помрачнел,
явно не принимая его шутку, быстро добавил: —
Будем, однако, веселиться, праздник есть празд-
ник!
— Мы ведь и не повидались с тобой толком, Ан-
дукапар,— негромко сказал Коста, словно не слыша
его веселого тона.— Не поговорили. А мне о многом
хотелось расспросить тебя. У нас на Кавказе каких
только басен не рассказывают об убийстве царя, а
ведь ты был здесь..,
— Тише! — шикнул на него Андукапар.— О по-
добных вещах в Питере рассуждать запрещено. Стань
на колени и приговаривай: «Царство небесное его
императорскому величеству...»
— Ты все шутишь! А я всерьез спрашиваю: ты
видел, как казнили Желябова и других?
— Да что ты от меня хочешь? — рассердился
Андукапар.— Я в этом деле не участвовал, Храбрец

из «Народной воли» оросил бомбу в карету его импе-
раторского величества. Вот и весь сказ!
— Почему же весь? — раздался за их спиной
спокойный голос.
Андукапар вздрогнул и оглянулся. А Коста во-
просительно поглядел на подошедшего к ним сту-
дента. И, как бы отвечая на его взгляд, студент про-
тянул руку и представился:
— Яков Борисов, студент учительского института.
Родом с Кавказа...
Коста крепко пожал протянутую руку и с неволь-
ной гордостью в голосе сказал:
— Хетагуров, студент Академии художеств.
—■ Поэт, художник, актер. Одпим словом, буду-
щий Леонардо! — весело добавил Андукапар.
— Вы, кажется, интересовались казнью геро-
ев? — заговорил Борисов, обращаясь к Коста.— Я был
при этом... Не мог усидеть на лекции, сказался боль-
ным, ушел в лазарег, а оттуда...
— Вы были при казни? -— волнуясь, переспросил
Коста.
Борисов молча кивнул головой и продолжал:
— Казнили их на Семеновском плацу, неподалеку
отсюда.— Он указал рукой куда-то в сторону, и Ко-
ста пристально поглядел туда, словно мог еще уви-
деть казненных.
— Из дома предварительного заключения их
везли на двух колесницах, которые начальство окре-
стило «позорными»,— понизив голос, рассказывал
Борисов.— Приговоренные были в черных балахонах,
у каждого на груди табличка с надписью: «Царе-
убийца». Перовская, а рядом Желябов...— голос его
дрогнул, он ожесточенно махнул рукой и добавил: —
Вопреки обыкновению, несчастных решили казнить
не на рассвете, а в десять часов утра.

— Чтобы другим не повадно было покушаться на
. сиятельных особ! — громко вставил Андукапар.
Коста посмотрел на брата, но лицо его оставалось
непроницаемым.
— Толпы людей стояли вдоль улиц и молча гля-
дели на процессию.— Казалось, Борисов не расслы-
шал реплики Андукапара.— Говорят, что перед
казнью несчастных пытали. Один из них показывал
толпе израненные руки и кричал что-то, но барабан-
ная дробь заглушала его слова. Михайлов дважды со-
рвался с петли...
— Еще декабрист Муравьев-Апостол крикнул пе-
ред смертью, что в России даже повесить толком не
умеют...— сказал Коста, и Борисов задержал взгляд
на его лице, словно изучая.
— Народ надеялся, что Михайлова помилуют. Но
его в третий раз поставили на скамейку. Толпа рва-
нулась было к эшафоту, ее оттеснили казаки.
— Что-то не праздничный разговор вы завели,—
попытался Андукапар изменить тему.—Ты бы, Ко-
ста, лучше за шашлыками последил, пережаришь —
осрамишься...
С Финского залива налетал легкий влажный вете-
рок, он пробирался между деревьями, шевелил траву
и разносил по лесу аромат жареной баранины. Соч-
ное, обтекающее жиром мясо, прослоенное прозрач-
ным луком, потрескивало на шампурах.
Проголодавшиеся студенты стали собираться во-
круг костра; Первым подошел смуглый широкоску-
лый горец среднего роста, с коротко подстриженными
черными усиками. Он внимательно оглядел Коста,
ловко ворочавшего шампуры, и весело сказал:
— Хетага славные сыны! Я вижу, у вас все го-
тово. В лесу благоухает, как в моем родном Даге-
стане.

Шашлыки готовы! — объявил Андукапар.—
Зови друзей, Сайд, если ваша дискуссия окончена.
Коста насторожился. Дискуссия? Так вот, оказы-
вается, какие «ягоды» собирали студенты! А его не
позвали. Не доверяют. Ну что ж, он докажет, что
умеет хранить тайны.
Сайд Габиев и Коста знали друг друга еще по
Ставропольской гимназии, но Сайд приехал в Петер-
бург годом раньше и поступил в техническое учи-
лище.
— Угощайся, Сайд, не то умрешь с голоду! —
улыбнулся Коста и поднес ему горячий шампур,— Не
дагестанский, а осетинский! — шутя, добавил он.
— Петербургский! — подхватил шутку Сайд и
осторожно, чтобы не обжечь пальцы, снял кусок ру-
мяного, потрескивающего мяса.— Не вкусно, ой как
не вкусно! — с притворной гримасой сказал он, про-
жевав один кусок и снимая второй.
Студенты всё подходили. Они поздравляли Коста
с поступлением в академию, пожимали ему руки. Ан-
дукапар разливал вино, Коста потчевал шашлыком,
а сам поглядывал по сторонам, разыскивая Борисова.
Ему хотелось продолжить разговор. Но Борисов
словно сквозь землю провалился.
-^ Батюшки, кого я вижу! Крым! — радостно вос-
кликнул Коста, заметив невысокого ладного горца в
щеголеватой белой черкеске.
— Будь счастлив, Хетагуров, рад встрече!
Друзья обнялись. Ислама Крымшамхалова, или
просто Крыма, как называли его друзья, Коста знал
давно. Они познакомились весной 1870 года. В тот
год отец Коста, старый Леван Хетагуров во главе
большой группы нарцев, переселявшихся из-за беззе-
мелья с гор на равнину, переехал в Баталпашинский
округ. Так появилось на Кубанских землях новое
О Заказ 1590

село — Георгиевско-Осетинское. Богатые карачаев-
ские князья Крымшамхаловы жили неподалеку. Кня-
жеским титулом своим Ислам никогда не кичился,
был прост, и товарищи любили его.
— Чем же окончилась дискуссия? — ни к кому
в отдельности не обращаясь, спросил Андукапар и
энергично вытер губы носовым платком.
Коста прислушался.
— Я так увлекся шашлыком, что забыл о глав-
ном. Кто же прав? Москвичи? — продолжал Андука-
пар. Он не слишком интересовался политикой, но все
же испытывал невольное любопытство к дискуссиям,
проходившим в землячестве. А сегодня должно было
обсуждаться «Воззвание Всероссийского Совета сту-
дентов», размноженное на гектографе и разосланное
студенческим землячествам.
В «Воззвании» Совет требовал от землячеств,
чтобы они не ограничивали свою деятельность мате-
риальными вопросами. Конечно, помощь нуждаю-
щимся студентам — дело необходимое и благородное.
Но пора подумать и над более серьезными пробле-
мами: политическими и социальными. А над какими
именно и каким образом — это надлежало решать на
своих сходках самим студентам.
Сегодня, собравшись якобы для встречи с новым
земляком, студенты продолжили начавшуюся не-
сколько месяцев назад дискуссию. Но присутствие
Коста явно стесняло их. В сущности, они ничего не
знали о своем новом соотечественнике, а времена тре-
вожные, об осторожности забывать нельзя. И чтобы
увести разговор от опасной темы, Сайд весело отве-
тил Андукапару:
— Дискуссии — это хорошо! Продолжение сле-
дует. Но сейчас я бы с удовольствием сплясал лез-
18 гинку. Ведь что ни говори, а сегодня у нас праздник...

Зазвенел фандыр *, студенты образовали круг и
захлопали в ладоши. Сайд вышел на середину и, лихо
гикнув, закружился в стремительном и четком танце.
4
Как трудно просыпаться по утрам! Глаза слипа-
ются, голова сама валится на подушку, руки и ноги
точно налиты свинцом. Но опоздание на утреннюю
молитву в академии не прощают.
Коста сбрасывал одеяло и медленно одевался,
ежась от пронизывающего холода,— печи за ночь вы-
стывали, ни к чему нельзя было прикоснуться, все
казалось ледяным. Вот когда он понял, что такое пе-
тербургская осень!
На улицах еще горели тусклые фонари. В длин-
ных и узких коридорах академии было темнее, чем
за ее окнами,— на весь коридор полагались две чад-
ные керосиновые лампы— в начале и в конце,—-
и приходилось шагать, высоко поднимая ноги, чтобы
не споткнуться о ведро или швабру, забытые подвы-
пившим служителем. Керосиновый угар заполнял
коридор, летала копоть, студенты кашляли и руга-
лись.
В рисовальных классах были нумерованные места
для студентов и «низкие», ненумерованные, для
вольнослушателей. За час до начала занятий вольно-
слушатели собирались у дверей с поленьями под
мышкой и терпеливо ждали, когда сторож, звеня
связкой ключей, отопрет класс. Тогда, толкая друг
друга, они спешили к круглому пьедесталу натур-
* Фандыр — двенадцатиструнный музыкальный инстру-
мент.

щйка и поленьями занимали себе места* Многие сту-
денты считали «низкие» места более удобными и от-
давали вольнослушателям свои номера, лишь бы
посидеть на поленьях: натура рядом, все видно.
Какое здесь разнообразие лиц и костюмов, какое
разноязычие! Нараспев звучит украинская речь, ря-
дом окает волжанин, сверху слышится гортанный го-
вор кавказца. Бараньи шапки, башлыки, щеголева-
тые пальто-богатых студентов, а рядом залатанные
зипуны и куцые гимназические куртки с нелепыми
штатскими пуговицами. Впрочем, на одежду никто не
обращает внимания. Для искусства существует один
бог, один повелитель — талант.
Коста любил эту напряженную тишину. В легком
скрипе нескольких десятков карандашей слышался
ему стрекот кузнечиков, пение сверчков.
Порою, устав от рисунка, Коста поднимал голову
и вглядывался в лица своих однокашников. Застен-
чивый по натуре, он ни с кем близко не сходился, а
если с ним заговаривали, отвечал, но сам не поддер-
живал беседы.
Больше других привлекал внимание Коста невы-
сокого роста, тихий, молчаливый студент. Он тоже
держался несколько особняком, но товарищи относи-
лись к нему с подчеркнутым уважением.
— Сын Серова, знаменитого композитора. У Ре-
пина в Париже учился. Талант! — не раз слышал
Коста.
Все в этом юноше привлекало — и открытое лицо,
и скромные, но исполненные врожденного достоин-
ства манеры, и одежда — безукоризненно сшитая, но
отличающаяся сдержанностью вкуса. Наблюдая за
Серовым, Коста видел, что работал он упорно, с увле-
чением, и на натуру не просто смотрел, а словно
душу ее просматривал сквозь внешние очертания. И с

какой безжалостной легкостью рвал то, что казалось
ему неудачным.
Сам профессор Чистяков удивлялся гармонии его
рисунка и ставил Серова в пример другим ученикам.
И колорит, и светотень, и характерность, и чувство
пропорции — этим Валентин Серов владел пре-
восходно.
Встречался Коста и с Архипом Ивановичем
Куинджи. Талант его был своеобычен, ярок. Это был
коренастый, порывистый человек, с огромной голо-
вой и большими выпуклыми карими глазами. «Ху-
дожник света»,—говорили о Куинджи в академии.
Коста больше всего любил одну его небольшую
картину, серенькую, будничную,—льет нудный об-
ложной дождь, по глиняному раскисшему косогору
жалкая кляча едва волочит телегу. По стекающим
ручьям и лужам шагает босоногий возница, оставляя
рядом с комьями колес отпечатки пяток и пальцев.
Глядя на эту картину, Коста ощущал в душе
что-то бесконечно грустное и родное. Сможет ли он
когда-нибудь так же просто рассказать о своей
Осетии?
В классе было трудно не только работать, но и
дышать. Густо чадили керосиновые лампы. Но люди,
склонившиеся над листами бумаги, казалось, не заме-
чали этого. Они словно, вообще ничего не замечали,
поглощенные видениями, возникавшими пока еще
лишь в их воображении.
Звенит колокольчик, возвещая перерыв. Все бро-
саются к сторожу, переминающемуся с ноги на ногу
у двери. На плече у него висит длинное и широкое
полотенце, рядом стоит огромная лохань с водой. Ве-
село переговариваясь, студенты отмывают черные от
карандашей руки, наспех вытирают их грубым поло-
тенцем, которое на глазах чернеет, потому что вместо 21

мыла приходится пользоваться кусочками глинки,
заранее приготовленными все тем же предусмотри-
тельным сторожем...
о
Коста учился со страстью. Он любил здание Ака-
демии художеств и каждое утро, как добрых знако-
мых, приветствовал стынущих под петербургским
небом сфинксов. Он думал о том, как тоскливо им
здесь, на чужбине,— может, так же тоскливо, как по-
рой бывает и ему. По ночам Коста видел во сне горы,
головокружительные пастушьи тропы, старого отца
Левана, добрую Чендзе, вскормившую и воспитав-
шую его.
Родина... Ни на минуту он не забывал о ней.
И может быть, никогда так много не размышлял о
прошлом и будущем своего народа.
Это были трудные раздумья. Коста знал, сколько
горя приносят осетинам царские чиновники, как бес-
стыдно наживаются они на труде бедняков. Да и
среди самих осетин хватает алдаров * и князьков, что
испокон веков пьют народную кровь.
А здесь, в академии, разве мало чиновников, ка-
зенных душ, которым нет до искусства никакого
дела? И все же Коста понимал: только отсюда, с се-
вера, может прийти освобождение. Без России пропа-
дет и сгинет его родная страна.
А что стало бы с ним без России? Жил бы в своем
высокогорном Наре, как все его односельчане, обре-
ченные на тёмное, полуголодное существование. Но
судьба оказалась к нему щедрой. Сначала он попал
* Ллдар — помещик, господин.

во Владикавказ, в русскую прогимназию, научился
читать русские книги,— а есть ли друзья надежнее
п мудрее? Как жить без Пушкина и Лермонтова, без
Некрасова и Толстого?
А позже, оказавшись в Ставропольской гимназии,
он подружился с гимназистом Росляковым, редакто-
ром гимназического рукописного журнала «Люци-
фер». Росляков подсказал Коста, где можно доста-
вать книги, которых не было в других ставрополь-
ских библиотеках. Здесь хранились даже заветные
листы герценовского «Колокола», здесь впервые Ко-
ста узнал о Добролюбове и Чернышевском... Эту
библиотеку называли «Лопатинской» — по имени за-
мечательного человека, революционера и первого
переводчика Маркса на русский язык — Германа
Александровича Лопатина.
Книги тут давали далеко не всем, но Коста удо-
стоился этой чести — сам вольнолюбец Росляков при-
вел его. Сколько бессонных ночей просидел Коста над
«запрещенными» книгами, наизусть выучивая стихи
или переписывая их в заветные тетради! Навсегда
запомнил он уроки великих своих учителей, народных
демократов, их ненависть к крепостничеству, и всем
его порождениям, их стремление, не щадя себя, за-
щищать просвещение и самоуправление народа, от-
стаивать его интересы.
Но вот и гимназические годы остались позади,
Коста — в Петербурге. Город раскрывает перед ним
свои сокровища, Коста видит блистательную роскошь
дворцов, памятники и мосты, созданные гениальными
художниками. Но видит он и другое — убогие до-
мишки Галерной гавани, словно сбежавшие сюда со
ставропольских окраин. Всем сердцем своим он чув-
ствует, что в Петербурге идет какая-то скрытая на-
пряженная борьба — та, о которой вскользь, осто-

рожно говорили между собою студенты. Кажется,
Петербург находится в осаде, особенно после первого
марта.
Но с кем поговоришь обо всем этом, кому пове-
ришь свои раздумья, если ты пока еще — новичок,
пришлый, чужой человек?
в
— Люди — вот вечная тема искусства! — говорил
Павел Петрович Чистяков, начиная очередное свое
занятие.— Люди и их жизнь. Трудная жизнь, земная.
Прошу помнить об этом, господа, приступая к новой
работе...
Он стрял на кафедре —. высокий, плотный, с заче-
санными назад волосами и крупным орлиным носом.
Несмотря на неправильные черты, лицо его казалось
красивым. Академического мундира Павел Петрович
не признавал и на занятия всегда являлся в штат-
ском.
Одну за другой анализировал Чистяков работы
учеников. Голос его, мягкий, с простонародными
тверскими интонациями, звучал убедительно и веско.
Иногда он вдруг замолкал, постукивая по кафедре
длинными суховатыми пальцами, словно обдумывал
что-то.
«Велемудрый жрец живописи! — говорил о нем в
Ставрополе первый учитель Коста по рисованию Ва-
силий Иванович Смирнов.— Но вот беда — до того
перегрузил себя человек теориями искусства, что во-
все забросил живопись. А ведь как начинал! — И Ва-
силий Иванович непритворно вздыхал.— Ему проро-
чили блестящее будущее,—продолжал он,—но соб-
ственные картины не удовлетворяли его. Да, други

мои, большую силу надо иметь, чтобы понять свое
жз несовершенство... Зато какой педагог! Кто попа-
дет к нему в ученики, за того я спокоен. Верные
руки... Сам Суриков через них прошел...»
Коста посчастливилось. Он был зачислен в класс
адъюнкт-профессора Чистякова и слушал его все-
гда, затаив дыхание. Никто до сих пор еще не гово-
рил с ним об искусстве так, как Павел Петрович,
Сколько раз, бродя по убегающим вверх ставрополь-
ским улицам, а потом по прямым проспектам Петер-
бурга, Коста думал о своем призвании, о трудной
судьбе художника. Но все это было расплывчато,
смутно, неясно. А в устах профессора мысли Коста
словно становились осязаемыми, приобретали чет-
кость.
— Сегодня мы приступаем к следующей рабо-
те,— сказал Павел Петрович, легким шагом всходя
на кафедру.— Разрешите, господа, представить вам
новую нашу натурщицу...
На дощатый помост поднялась тоненькая девушка
в белой блузке, с русой косой вокруг головы. Она
была смущена непривычной ей ролью, яркий румя-
нец заливал нежные щеки, лоб, по-детски тонкую
шею. Осеннее солнце вдруг на мгновенье заглянуло
в окна и осветило ее всю — от маленьких башмаков,
едва выглядывающих из-под длинной темно-синей
юбки до прозрачно-розовых ушей.
Павел Петрович пошел по рядам. Коста видел,
как порою, подходя к ученику, он брал из его рук
карандаш и что-то подправлял на листе бумаги.
В классе царила благоговейная тишина.

У
— Хетагурчик!
Коста обернулся, да так резко, что чуть не сшиб
с ног респектабельного старичка в котелке и черном
пальто с бархатным воротником.
— Дикий горец! — возмутился старичок.
Коста смущенно извинился, нетерпеливо погляды-
вая на ту сторону Литейного, откуда ему весело ма-
хали двое молодых людей.
— Городецкий! Борисов! — воскликнул Коста,
разглядев лица товарищей.— Салам, салам!..
И быстро перебежал улицу.
— Что же ты земляков забыл? — упрекнул его
Городецкий, студент-филолог, часто бывавший на со-
браниях кавказского студенческого землячества.
— Занятия, занятия...— оправдывался Коста.
— Занятия - это прекрасно,- согласился Горо-
децкий,— но и без друзей жить нельзя.
— А кто сказал, что у господина Хетагурова мало
друзей?—чуть усмехнувшись, возразил Борисов.—
Не на нас же с тобой свет клином сошелся.— И, обра-
тившись к Коста, добавил:—А мы вас недавно в
землячестве вспоминали, Андукапар стихи ваши нам
читал.
Коста вспыхнул. Ох уж этот Андукапар! И кто его
просил?..
Еще в Ставрополе, в гимназии, Коста писал
стихи, читал их на ученических вечерах, печатал в
гимназическом «Люцифере». Но кто в юности не пи-
шет стихов! Это были наивные детские вирши, о ко-
торых теперь вспоминается с улыбкой. Здесь же, в
Петербурге, Коста часто казалось, что сам город под-
сказывает ему ритмы и рифмы, нашептывает строки.
Конечно, и это еще очень слабо, подражательно. Рус-

ские слова не всегда подчинялись ему, он писал и
рвал написанное, в который раз давая себе клятву
никогда больше не браться за перо.
А потом садился и писал. Только в стихах мог он
излить жажду подвига, томившую его.
Ах, Андукапар... Зачем он читал им?
— Стихи ваши сильны по духу своему,— сказал
Борисов, почувствовав смущение Коста.— Только к
чему эти красивые слова — «аккорд», «ланиты»,
«жертвенник», «бокал»... Борьба, о которой вы, судя
по вашим стихам, мечтаете,^- трудное, будничное
дело, о нем надо писать строго, сурово.
— А подвиг народовольцев? Отдать жизнь хотя
бы за один шаг к свободе! — живо отозвался Коста.
Он был рад встрече с Борисовым.— Разве напишешь
об этом простыми словами?
Борисов поморщился.
— Ну вот, опять все та же пышность... Подвиг
их прекрасен, люди никогда не забудут имена геро-
ев,— понизив голос почти до шепота, заговорил он.—
И все же не отдельные выдающиеся личности делают
историю. Убили Александра II, правит Александр III.
Что изменилось? Вместо двух палочек стало три? Вы
с работами Плеханова знакомы?
— Нет. Только слышал о них.
— Ничего, познакомитесь! Мыслящий человек не
может пройти мимо них. А пока запомните: масса,
народ вершит историю. Помочь народу, быть с ним в
решающие минуты — наше каждодневное дело. Оно
не терпит красивых слов и пышных фраз. Не оби-
жайтесь за поучения, я ведь старше вас...
Коста и не думал обижаться. Ему хотелось, чтобы
этот разговор длился как можно дольше. Он с жад-
ностью ловил каждое слово Борисова. Но Городецкий
дернул Коста за рукав:

■■:—' Нынче и стены имеют уши,— сказал он.
Коста хотел что-то ответить Борисову, но Горо-
децкий поспешил прервать его:
— Поглядитвтка на этот дом! — указал он на
мало приметное здание, мимо которого они прохо-
дили.— Квартира Некрасова. В ней часто собирались
авторы «Современника», и если бы однажды здесь
обвалился потолок,—кто знает, появились ли бы на
свет «Обломов», или «Война и мир», или «Дворян-
ское гнездо»...
Борисов засмеялся:
— Да, брат, не поздоровилось бы русской лите-
ратуре!— И он обратился к Коста:—А вот-этот
подъезд вам знаком?
Они стояли сейчас перед темно-красным домом с
могучими кариатидами, поддерживающими роскош-
ный портал.
Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям,—
продекламировал Борисов, и с той же торжественной
интонацией заключил: — Вот у чьей лиры надо
учиться служению народу! Вы «Поэт и гражданин»
читали?
Коста отрицательно покачал головой.
•;.:— Понятно. Эти стихи были напечатаны полно-
стью в первом издании «Стихотворений» Некрасова
еще в пятьдесят шестом году, а с тех пор — ни разу.
Только в .списках ходят... Я пришлю их вам через
Андукапара.
28
Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан,—

прочел он и неожиданно, протянув Коста руку, ска-
зал:—-Прощайте, Хетагуров, до новых встреч! Мы
с Городецким уже опаздываем...
И оба быстро растворились в сгущающихся петер-
бургских сумерках.
8
Пришла зима. На улицах сугробы. Голубой лед
сковал реки. В солнечные дни из окон академии было
видно, как по Неве проносятся тонконогие рысаки,
впряженные в легкие саночки, а в саночках — раз-
румянившиеся от мороза барышни в пушистых ша-
почках.
Но ясные дни выдавались редко. Солнце, едва по-
казавшись, исчезало. В домах и на улицах не гасли
огни. Небо низко висело над городом, хмурое и тя-
желое.
Этой зимой Коста неожиданно для самого себя
увлекся скульптурой. Как-то по окончании лекций он
случайно забрел в скульптурный класс. В классе
было пусто. Заспанный служитель неприветливо
взглянул на непрошеного посетителя.
— Можно мне лепить? — робко спросил Коста.
— Так ведь приготовить надо,— нехотя ответил
служитель.— На чаёк будет с вашей милости?
Коста пошарил в карманах. До очередной стипен-
дии оставалось восемьдесят копеек. Но он без разду-
мий протянул служителю два пятиалтынных.
Тот сразу оживился.
— Выбирайте место. Что лепить-то будете?
— Вот...— Коста нерешительно указал на голову
Давида.
Служитель ушел и через некоторое время вер-
нулся с мешком глины.

Коста не представлял себе, что одно прикоснове-
ние пальцев к глине может доставить такое наслаж-
дение. Сначала работа не ладилась, он не мог найти
верных пропорций, глина ползла. Но уже на следую-
щий день все пошло легче. И теперь свободное от
рисунка время Коста проводил в скульптурном
классе.
Копировать ему вскоре наскучило, он задумал
собственную композицию — «Горцы». На переднем
плане — горец, застывший с шашкой в руке. Осталь-
ные фигуры — кто с косой, кто с вилами или топором.
Один — с книгой. Именно ему, горцу с раскрытой
книгой в руках, принадлежит будущее. Он укажет
родному народу путь к истине.
Коста долго не решался показать свою работу
Чистякову. Но когда все же показал, профессор одо-
брил ее. Зато инспектор возмутился. «К чему про-
славлять дикарей?!» — заявил он тоном, не терпящим
возражений, и велел отправить скульптуру на свалку.
Однако служитель, помня о двух пятиалтынных или,
может быть, просто из уважения к труду смирного
чужеземного парня, сказал Коста:
— Заберите-ка ее, батюшка, к себе. Вдруг при-
годится...
Коста унес скульптуру на чердак общежития, и
когда вскоре Андукапар и Сайд зашли его навестить,
он потащил их наверх.
— Молодец! — одобрительно поцокав языком, ска-
зал Сайд.— Надо бы всему землячеству показать, а?
У нас скоро будет литературно-музыкальный вечер,
заодно и выставим произведения первого художника
и скульптора осетина. Согласен?
Коста засмеялся, он понял эти слова как шутку:
какая уж там выставка!
Но Сайд вовсе не шутил. Через несколько дней в

академию забежал Крымшамхалов — тот самый
Крым, который жил по соседству с Хетагуровым в
Карачае,— и, поймав в коридоре Коста, сказал:
— В субботу вечером ждем тебя в землячестве!
Сайд заедет за тобой, поможет довезти работы...
Коста растерялся. Какие работы? Скульптуру
«Горцы» и портрет горянки? Ведь ничего больше он
не успел сделать за полгода учебы в академии! Так
неужели показывать землякам эти ученические
упражнения?
Но Крым и слушать его не стал.
— Значит, в субботу, ровно в шесть,— повторил
он и, прощаясь, добавил: — Еще и стихи почитаешь.
Хочешь — свои, хочешь — чужие.
Коста растерянно глядел ему вслед.
9
Сайд опаздывал. Коста лежал на кровати, глядя,
как быстро гаснет за окном дневной свет. Мысли
текли лениво. После длинного дня занятий хотелось
лишь одного — подремать хоть немного перед тем, как
снова сесть за стол и просидеть до глубокой ночи, не
отрываясь от заветных книг и тетрадей.
Если выдавались свободные часы, он читал. Пока
еще в Петербурге ему не удавалось доставать полити-
ческую литературу. С товарищами по академии схо-
дился он туго, а в Кавказском студенческом земля-
честве к нему приглядывались — надо было зареко-
' мендовать себя, прежде чем заслужить столь высокое
доверие. Да и люди в землячестве разные, не ко вся-
кому обратишься с подобной просьбой. Андукапар
ему в этом деле не помощник, оберегает брата от
«опасных связей». Коста решил перечитать комп-

лекты журналов — «Отечественные записки» и «Со-
временник». Конечно, прежде всего в этих журналах
его интересовали работы Белинского. Коста и раньше
знал некоторые его статьи. В Лопатинской библиотеке
ему даже удалось прочитать в списках письмо Бе-
линского к Гоголю.
Коста всегда подкупала та страстная ненависть к
крепостничеству, что звучала в каждом слове Белин-
ского, волновали его призывы к просвещению народа.
Но здесь, в сумрачном и холодном Петербурге, Коста
с осязаемой реальностью представлял себе не только
Белинского — писателя, философа, борца, но и Белин-
ского-человека, прожившего трудную короткую
жизнь, всегда нуждающегося, больного, но ни разу
не поступившегося своими убеждениями. Особенно
часто он почему-то вспоминал страницы из «Былого
и дум», где Герцен рассказывает о страстных спорах,
которые вел Белинский; иногда они оканчивались
кровью, которая лилась у него из горла. Бледный,
задыхающийся, он останавливал свой взгляд на том,
с кем говорил, дрожащей рукой подносил ко рту пла-
ток и замолкал, глубоко огорченный и униженный
своей физической слабостью.
Коста отчетливо представлял себе худого, изму-
ченного человека с неугасимыми, неистовыми гла-
зами, и горячая "любовь к нему переполняла его
сердце.
Й сейчас, внимательно, с карандашом в руках пе-
речитывая статьи, рецензии и даже аннотации, напи-
санные Белинским в разные годы, Коста по-новому
понимал их, видел, что Белинский, говоря о пробле-
мах литературных, всегда одновременно ставит и
политические вопросы.
Вот вчера он перелистывал «Отечественные за-
писки» за 1842 год и нашел там маленькую рецензию

Белинского на' книжку. * некого Тосп'одйна Лебедева
«Супружеская истина в нравственном и физическом
отношениях». Коста удивился — с чего это Белин-
ский обратил внимание на подобный труд? Высмеи-
вая Лебедева за то, чю тот проповедует давно изве-
стные истины, Белинский вдруг замечает: «...Вот если
бы г. Лебедев взяли на себя труд разрешить великую
политико-экономическую задачу современного мира:
как быть сытым и одетым, не лишенным необходимых
удобств жизни, не получив от родителей хорошего
наследства и не наворовав при «тепленьком ме-
стечке»
индеек малую толику,—
это другое дело; может быть, многие с вами и не
согласились бы, зато все-таки остались бы вам благо-
дарны хоть за доброе намерение...»
Так можно даже ничтожный повод использовать,
чтобы еще и еще раз напомнить о самых насущных
проблемах!
«Эх, иметь бы когда-нибудь собственный журнал,
где бы вот так же, как это делал Белинский, со всей
горячностью и категоричностью говорить о нуждах
горцев...» — размечтался Коста,
Он лежал на кровати, глядя в синее-синее зимнее
окно, и наслаждался тишиной, сумерками, покоем.
Хотел ни о чем не думать, подремать, отдохнуть, а вот
не получалось. Глаза привыкли к темноте, и Коста
ясно различал очертания шкафа, книжной полки,
стола. А на столе — вон они, стопочкой, переплетен-
ные чьей-то заботливой рукой, аккуратные, с кожа-
ными корешками «Отечественные записки».
Если Сайд не приедет за ним, он зажжет свечу и
до глубокой ночи будет читать, читать...
«А если все-таки приедет? — вдруг в тревоге
3 Заказ 1590

подумал поста.— Что я буду декламировать на сего-
дняшнем вечере? Свои стихи? Нет уж, пожалуй, после
разговора с Борисовым лучше повременить, хотя, ка-
жется, в последнее время я стал писать иначе — более
сдержанно, строго».
Коста поднялся, зажег свечу. По стенам и потолку
побежали тени. С холста, что стоял возле окна, на
него в упор смотрели черные девичьи глаза. Смуглое
лицо было задумчиво, взгляд исполнен немолодой пе-
чали. Ах, как трудно далась ему эта осетинская
девушка, сколько мучительных часов провел Коста с
нею наедине. Кто она? Может быть, это его мать?
Он не помнил матери, но почему-то именно такой
представлял ее себе. Красавица Мария Хетагурова —
так называли ее все нарцы... Или, может, это просто
девушка — пока еще чужая, но придет время и ему
будет суждено встретиться с ней. Пускай бы она
оказалась именно такой.
То ли в комнате было прохладно, то ли его позна-
бливало, но Коста стал быстро ходить из угла в угол,
пытаясь согреться.
«Да! Так что же все-таки читать?» — вновь спох-
ватился он и вдруг улыбнулся. Решено! Сегодня даже
Борисов будет доволен!..
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял
Сайд.
— Продрог чертовски! — крикнул он, не здоро-
ваясь.— Прямо кости звенят от мороза. А снега нава-
лило, что в наших горах!
— Поезжай на Кавказ, там уже тепло, скоро
цветы зацветут,— отозвался Коста, пожимая руку
Сайда.
— Кавказ не Кавказ, а ехать пора. Карета подана!
Ты готов? — весело торопил его Сайд.— Давай я
помогу.— Он сдернул с кровати простыню, ловко за-

вернул в нее скульптуру, взял под мышку портрет
горянки и направился к двери,—Опаздываем, брат,
а наши земляки этого не терпят.
10
Вечер был назначен в одном из клубов за Охтой.
Сайд и Коста приехали, когда народ еще только на-
чал собираться.
— А, Хетагурчик! — ласково воскликнул Горо-
децкий.— Привез свои шедевры?
Коста немного уколол насмешливый тон, каким
были сказаны эти слова, но Городецкий так дружески
улыбался, протягивая ему руку, что обида мгновенно
растаяла.
Скульптуру установили на высокой тумбе, под
одной из больших керосиновых ламп, освещавших
фойе. А вот с портретом горянки пришлось пово-
зиться. Раз пять Коста просил Сайда перевесить
портрет, отходил на несколько шагов, глядел издали,
хмурился.
— И здесь не смотрится,— в отчаянии повторял
он, и Сайд снова покорно снимал картину.
Наконец наиболее удачное освещение было най-
дено, и Коста вздохнул с облегчением.
А народу в фойе все прибывало. Кто-то обнял
Коста за плечи. Андукапар! Как давно они не виде-
лись...
— Ты что-то похудел, братец,— заботливо огля-
дев Коста, сказал Андукапар.— Может, тебе деньги
нужны?
Андукапар уже подрабатывал частной практикой
и был искренне рад помочь брату.
— Что ты! Я только вчера получил стипендию,—
торопливо отказался Коста.

О том, что несколько дней до стипендии он жил
впроголодь,— на казенных харчах сыт не будешь,—
Коста умолчал.
Андукапар подозрительно покачал головой.
— Ты все такой же упрямый,— заметил он.—
Помнишь, как в прогимназию без сапог бегал?
Коста засмеялся.
— Давно это было...— задумчиво сказал он.
— Давно, а я как сейчас помню.
В тот год они первый раз шли в прогимназию по
пыльным улицам Владикавказа. Прохожие с усмеш-
кой поглядывали на черноволосого мальчика в гим-
назической форме и с сапогами под мышкой. Как ни
уговаривал Андукапар брата надеть сапоги, тот ни за
что не соглашался.
— В форме — и босой,— неужели тебе не стыд-
но? — сердился тогда Андукапар.
. -г- Стыдно?! —удивился Коста.—- В Наре все бе-
гают босиком и летом и зимой. Чего стыдиться? На
улицах полно пыли, да еще острые камни,—эдак и
сапог не напасешься.
«Да, он и сейчас все такой же упрямый!» — поду-
мал Андукапар и ласково похлопал Коста по плечу.
— Поздравляю, Хетагурчик! —К ним шел Крым-
шамхалов в своей щеголеватой светло-серой чер-
кеске.— Работы отличные, спасибо!
В толпе студентов Коста увидел и Борисова. Он
хотел подойти к нему, как вдруг в дверях показалась
девушка. Она легко шла по ковровой дорожке, бла-
госклонно улыбаясь студентам. На ней было нарядное
шелковое платье, в ушах и на шее сверкали неболь-
шие, но, по-видимому, дорогие камни. Девушку со-
провождали молодые офицеры.
— Княжна Тарханова,— шепнул Крымшамха-
лов.— Красавица, а?

• Он уже собрался рассказать о ней Коста, как к
ним подошел распорядитель и спросил:
— Господин Хетагуров, нынче вы первый чи-
таете. Готовы?
— Готов! -г- ответил Коста, продолжая следить за
княжной, которая подошла к его скульптуре и вни-
мательно разглядывала ее. Княжна то приближалась
к скульптуре, то отступала на шаг, и офицеры почти-
тельно стояли вокруг нее, словно охрана.
— Почему они такие злые?.— спросила княжна
довольно громко — так, что Коста расслышал ее
слова.— И на кого это он замахнулся шашкой?
— Плебейство...— с готовностью отозвался один
из офицеров.— Право же, это не заслуживает вашего
внимания. Взгляните лучше на портрет. Кажется,
недурен!
Княжна подняла взгляд на портрет.
— Плебейство, говорите? А что ж, пожалуй,
верно. Но художник этот — человек, несомненно, ода-
ренный. Кто он? — спросила она Сайда.
— Я представлю его вам, дорогая княжна, но
позже. Господин Хетагуров выступает первым...
Прощу в зал!
— Зачем вы пригласили их? — раздраженно
спросил Борисов у Андукапара.— Студенческий ве-
чер и вдруг — княжна?
— Мы бы рады не приглашать,—■ виновато вздох-
нул Андукапар,— но... Люди они богатые, не пожа^
лели своих кошельков для бедных студентов. Как не
позвать?
— Не понимаю! — буркнул Борисов.— Неужто и
вольный дух студенчества покупается за деньги? . - • "
Андукапар пожал плечами и отошел. Подобные
разговоры не следовало вести здесь.
Вступительное слово произнес Городецкий. Он 37

говорил немного — о пользе образования для горцев,
о благородной цели нынешнего вечера, сбор от кото-
рого пойдет в фонд бедных студентов. После него
тут же на сцену вышел Коста.
В зале было полутемно, однако взгляд его сразу
остановился на княжне Тархановой. Она сидела в
первом ряду, окруженная своими телохранителями.
Длинными пальцами Коста провел по своим иссиня-
черным волнистым волосам и, явно волнуясь, начал
читать:
Опять один, опягь суров,
Лежит — и ничего не пишет.
Он отыскал глазами Борисова и увидел, как тот
кивнул ему, словно одобряя. И сразу появилась уве-
ренность, голос окреп, зазвучал во всю силу:
Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой,
Ему нет горше укоризны...
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденья, за любовь...
Иди и гибни безупречно,
Умрешь недаром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь...
«Сумасшедший! — шептал про себя Андукапар,
закрыв от волнения глаза.— Накличет на себя беду!
Что с ним делать? Уастырджи*, помоги!»
Коста читал с такой страстью, что, казалось, это
были его собственные строки, родившиеся только
что — вот на этой трибуне.
* Уастырджи — святой Георгий, в осетинской мифоло-
гии — покровитель мужчин-путников.

«Похоже, что на него можно положиться,— думал
Борисов, слушая Коста.— Только слишком он неосто-
рожен, неопытен еще...»
А княжна не сводила с Коста огромных блестя-
щих глаз, в которых отчетливо читалось и восхище-
ние его смелостью, и возмущение — дерзостью.
— Н-да-а,— тихо заметил один из офицеров.—
Эдак-то они бог знает до чего договорятся...
— Это стихи господина Некрасова,— брезгливо
пояснил другой.— Да к тому же еще — запрещенные
цензурой. Вот ведь — истинно дикари!
Но княжна бросила на своих соседей такой ледя-
ной взгляд, что оба поняли: желая угодить красавице,
они явно дали маху.
Коста между тем продолжал:
А ты, поэт! избранник неба,
Глашатай истин вековых,
Не верь, что неимущий хлеба
Не стоит вещих струн твоих!..
Студенты проводили Коста громкими аплодисмен-
тами и одобрительными возгласами. Андукапар не
выдержал и побежал за кулисы.
«Неужели Коста не понимает, что в зале сидят
шпики и о его поведении завтра же будет известно
в Академии художеств?» —в отчаянии думал он.
А студенты все вызывали и вызывали Коста, тре-
буя, чтобы он читал еще.
Андукапар взбежал на сцену, схватил брата за
руку.
— Не смей, слышишь, не смей! — зашептал он.—
Себя не жалеешь, о старом Леване подумай! С каким
трудом отправлял он тебя в Петербург! Я старший, я
не позволю!
Коста, зная бешеный нрав брата, понял: хочешь
не хочешь, придется подчиниться.

,; Аплодисменты угасали, раздалась напевная гор-
ская музыка, и по сцене, словно вихрь, пронеслась
стремительная лезгинка.
Коста и Андукапар стояли в полутемном фойе.
— Сейчас же отправляйся домой,— строго гово-
рил Андукапар брату.— Ты не должен здесь оста-
ваться. Пойдем, я провожу тебя...
Они направились в гардероб, но тут их нагнал
Борисов.
: — Я с вами, друзья! — сказал он.— Кажется, са-
мое интересное уже позади, а мне еще заниматься
надо...
Они вышли на улицу. Снег блестел и искрился под
ногами. Сверкали звезды, высокие и холодные.
— Революция — не студенческого ума дело! —
первым заговорил Андукапар.
— И что ты только говоришь, брат! — воскликнул
Коста, оглядываясь на Борисова и ища в нем под-
держки.
— Я говорю, что если завтра в академии об этом
узнают, тебя вышибут в пять минут.
— Знаешь, Андукапар, как говорит русская пос-
ловица: волков бояться — в лес не ходить! Нет уж,
такая жизнь не по мне. Вот Павел Петрович Чистя-
ков, совсем иному нас учит. Жизнь — не шутка,—
говорит он.— Нужно бороться. Бороться и побеж-
дать. Эти слова мне больше подходят, и не пытайся
переделать меня, я уже двадцать третий год шагаю
по земле.
— Двадцать три — это, правда, не так уж много,—
негромко вмешался в разговор Борисов,— но, конеч-
но, достаточно, чтобы самостоятельно мыслить. Я по-
нимаю вас, Коста, и я — на вашей стороне. Но если
вы решили избрать путь борьбы, нужна осторожность.
40 Иначе вы ничему . не сумеете научиться — вас ото-

всюду выгонят. А если человек хочет что-то сделать
для своего народа, он прежде всего должен сам много
знать. И уж во всяком случае — знать своего врага,
потому что от неизвестного врага труднее защи-
щаться. . . .
— Он еще сам должен учиться, а не других
учить! — продолжал ворчать Андукапар.— Академию
надо окончить!
Друзья дошли до Литейного проспекта. Коста дол-
жен был идти прямо — на Васильевский, Борисов и
Андукапар на Выборгскую, где они жили неподалеку
от Военно-медицинской академии.
— Вот тебе деньги, поезжай на извозчике,—
строго сказал Андукапар и сунул Коста двугривен-
ный.— Закоченел совсем...
— Да, холод не тетка,— засмеялся Борисов.^- А я
хоть и вырос на Кавказе, люблю русский морозец,
бодрит!
— И я тоже,— поддержал его Андукапар.— Да-
вайте пройдемся.— И снова обратившись к Коста,
сказал: — Прощай, братец, до скорой встречи. А вот
и экипаж к твоим услугам.
— Садись, барин, с ветерком подвезу! — крикнул
извозчик и, придержав лошадь, остановил саночки
возле студентов. Коста ловко вскочил в сани, прикрыл
ноги обтрепанной меховой полостью и, зябко поежи-
ваясь, махнул друзьям рукой.
Извозчик гикнул, и санки, визжа по укатанному
снегу, скрылись в снежной петербургской мгле.
11
— Очень уж вы строги к своему брату, милый
Андукапар Леванович,— посмеиваясь сказал Бори-
сов, когда они остались вдвоем.— Коста горд и упрям.

По правде говоря, я стал побаиваться, как бы дело
до драки не дошло. Вы ведь, горцы, горячие.
— Я за него в ответе! Мне отец его наказывал:
«Держи младшего своего в узде, норов у него воль-
ный!» Если бы вы знали, сколько, однако, горя при-
чинил мне мой брат...
— Неужели Кос га способен причинить кому-
нибудь зло? — удивился Борис— Он умен, талантлив
и, мне кажется, добр.
— Доброта в наше жестокое время — недостаток.
Я ведь вместе с Коста и во Владикавказской прогим-
назии учился, и в Ставрополе. Всегда с ним сладу не
было. В Ставрополе он однажды чуть гимназию не
поджег...
— Как же это? — воскликнул Борисов.
—* А вот как! Посадили его за какую-то провин-
ность в карцер. Впрочем, не за какую-то,-—попра-
вился Андукапар,— а за то, что он одному алдар-
скому сынку по физиономии смазал. Был у нас такой,
Ахтанаго Кубатиев. Отец его — богатейший человек,
самодур, жестокий, как волк. Засадили нашего Коста
в карцер, там холодно, грязно. Вот он и не придумал
ничего лучшего, как собрать мусор в кучу и разжечь
костер, дескать, чтобы согреться. Чудом не задох-
нулся...
— За что он алдарского сынка-то?
— Кичился Ахтанаго своим богатством, гимнази-
сткам проходу не давал. Коста его однажды и осадил.
Ахтанаго взбесился: «Нищий! — кричит.— Ради куска
хлеба стараешься!»
Тут Коста без стеснения ему всю правду и выс-
казал.
— Выходит, он его за дело,— улыбнулся Борисов.
— За дело,— согласился Андукапар.— У бедня-
42 ков наших земельные наделы с носовой платок, а у

Тугановых да Кубатиевых десятки тысяч десятин
лучшей пахотной земли... Но ведь Коста своей поще-
чиной ничего не исправил, а врага себе на всю жизнь
нажил.
— Знаете что,— неожиданно предложил Бори-
сов,— здесь неподалеку дешевенькая чайная. Зайдем,
спросим пару чая и продолжим наш разговор. А то
поздно уже, дома поесть не придется.
— Что ж,— согласился Андукапар,— зайдем...
Брат к вам тянется, доверяет. Мне хочется, чтобы вы
знали: не так он прост, как может показаться.
— Вот этого-то я о нем как раз и не думаю! —
серьезно заметил Борисов.
Они вошли в тускло освещенную, жарко натоп-
ленную чайную. Народу почти не было, тихо, сонно»
Заспанный половой, в несвежем фартуке, принес им
на подносе два пузатых чайника с яркими розовыми
цветами — один побольше, другой поменьше, вкусно
пахнущей домашней колбасы и горячих баранок.
— Царский ужин! — пошутил Борисов.
Он смотрел на Андукапара и невольно сравнивал
его с Коста. Вроде бы и похожи, а разные! Этому в
жизни все ясно. Выучится, станет хорошим врачом,
будет лечить людей и себе на хлеб зарабатывать. На
хлеб с маслом. А тот, младший, мечется, ищет. Не
себе ищет счастья, всем людям. Молод еще, сумеет
ли пронести жар сердца через всю жизнь? Или такая
же вот заботливая родня остудит, обережет?
— Откуда он у вас в Осетии такой взялся: бун-
тарь, вольнолюбец? — негромко спросил Борисов.
— С детства таким был,— подумав, ответил Анду-
капар.— Может потому, что с рождения выпала ему
нелегкая доля. Мать умерла, отец женился, мачеху
в дом привел. Сами понимаете, как малышу без ма-
тери расти. Кругом нужда, темнота. Зимой люди под

снежными обвалами гибнут, летом, на охоте пропа-
дают. Дети мрут от голода и холода. А народ наш
гордый, веселый, душа у него нежная, поэтическая,—
продолжал Андукапар.— Коста с малых лет пасту-
шонком был, со стариками чабанами скотину пас.
А чабаны — народ особенный. Никто лучше них
сказки не сказывает, песни не поет. Никто лучше
птичьи и звериные повадки не знает. Таких вольных
разговоров, как у чабанов, нигде не наслушаешься.
Есть у нашего народа такой обычай: если случается
какое-нибудь событие — радостное ли, печальное,—
складывают о нем песню. Всем миром складывают.
Коста не раз при этом присутствовал. Есть у него
любимая песня о Чермене. Не слышали про такого?
— Нет. Непростительно плохо знаем мы еще на-
родное творчество...
— Так вот, Чермен — простолюдин, от рабыни в
яслях рожденный, силой захватил алдарские земли
и распахал их для бедняков. Его предательски убили,
но слава о нем не смолкает в народе. Или песня о
Хазби... Целую неделю воин-богатырь оборонял свое
ущелье от иноземцев... С детства наслушался Коста
этих вольных песен. А когда постарше стал, записал.
Говорит, книгу из них сделаю, издам...
— Хорошее дело задумал...
—- Хорошее-то хорошее, да только в записях его
получается, что все песни народные обращены против
князей и алдаров.
— А разве это не так?
— Так, наверное,— неуверенно сказал Андука-
пар.— Да что он может один сделать? Погубит себя,
вот и весь сказ!
— Почему же он один, Андукапар Леванович? —
понизив голос, спросил Борисов.— Помните, как Бе-
44 линский писал: «Россия есть страна будущего. Россия

в лице ооразованяых людей своего общества носит в
душе своей непобедимое предчувствие великости сво-
его назначения, великости своего будущего...» За-
метьте, в лице образованных людей. К брату вашему
это прямое отношение имеет, потому что нет у него
пути без России.
— Я одно знаю,— рассердился Андукапар,— со
своими воззрениями Коста давно бы себе железную
решетку сплел, не будь меня около. Держу его в узде,
и время от времени одергиваю, как всадник взмы-
ленного молодого коня, несущегося к пропасти. Так
наказал мне мой дядя, старый Леван, тезка моего
отца. И нет у меня права ослушаться старшего. Коста
надо академию кончить, профессию получить," мастер-
ством овладеть. Как он жить собирается? Отец кор-
мить его не может.
— Насколько я понимаю, Коста никогда не стал
бы жить на средства отца.
— Да, да, он гордый! А значит, должен пони-
мать — единственное, что дает в нашем. обществе
человеку независимость — это деньги. Их надо уметь
зарабатывать, если не хочешь красть. А он об одном
твердит: саморазвитие, самообразование. Образован-
ный человек — это еще не профессия. Когда мы в
Ставропольской гимназии учились, Коста целые дни
проводил в тайной библиотеке какого-то Лопатина.
С уроков убегал, ночей не досыпал — все читал. Для
тайного рукописного журнала «Люцифер» стихи со-
чинял. Был у нас в Ставрополе такой вольнолюбивый
гимназист Росляков, затеял тайный журнал изда-
вать...
— Слышал я о Рослякове, хороший человек...—
сказал Борисов.
Андукапар только рукой махнул. Он хотел одного:
выговориться, излить душу, поделиться своей трево-

гой. Всем сердцем любил он Коста, желал ему сча-
стья и готов был сделать все, чтобы помочь в дости-
жении этого счастья. Но, видно, разное у братьев
было счастье и не могли они понять друг друга.
Борисов с интересом слушал Андукапара. Коста
понравился ему с первой же встречи. Он сразу по-
чувствовал незаурядность в этом юноше, свободном
и мягком в обращении, не навязчивом, но весьма
определенном в своих симпатиях. Борисов чувствовал,
что Коста относится к нему с доверием и уважением,
и гордился этим.
Сейчас, слушая искренние жалобы Андукапара, он
ловил себя на том, что сочувствует вовсе не этому
симпатичному и добропорядочному человеку, пожа-
луй, слишком уж благополучному, а его брату — не-
устроенному и мятущемуся.
— Помню, ночи напролет проводил Коста в спо-
рах и разговорах с учителями истории и словесно-
сти,— продолжал свои сетования Андукапар.-— А ка-
кой толк от разговоров? Болтовня болтовней и оста-
нется. Он и меня на эти сборища водил. Поначалу,
честно скажу, интересно было. Но ведь нельзя забы-
вать о главном. А главное — наука. Сколько я с ним
тогда ругался: изучай латынь, изучай закон божий,
изучай математику! Иначе из гимназии вылетишь.
А он мне, знаете, что в ответ: «Или ты, брат, не ви-
дишь—у меня минуты свободной нет. Да я больше
всех вас занимаюсь!» А что эго за занятия? Один раз
прихожу — Сен-Симона «Утопический социализм»
читает. Другой раз зашел — историю Парижской ком-
муны штудирует. Вы думаете, зачем он французский
язык так хорошо изучил! «Хочу,— говорит,—энцик-
лопедистов в подлиннике читать...»
— Так что же тут плохого, Андукапар Левано-
йич? — воскликнул Борисов.— Это прекрасно!

— А я вас еще раз спрашиваю: кто его кормить
будет? Коста еще совсем маленьким был, а старый
Леван у него все допытывался: «Кем ты будешь,
лаппу? * Офицером — не хочешь. Коммерцию нена-
видишь. Священников и юристов презираешь, гово-
ришь, они народ обманывают. Как будешь на свете
жить?» А.он все свое... Нет, чтобы старика пожалеть.
Я вас очень прошу, дорогой, поговорите с ним. Он к
вашим словам прислушивается. Внушите, пусть все-
рьез занимается рисованием. К черту политику!
Помогите мне...
«Помочь-то мы поможем, да только не тебе! —
думал Борисов, слушая Андукапара.— Брату твоему
суждена иная жизнь, не удержать тебе его, не ста-
райся».
Андукапар молчал и выжидающе смотрел на Бо-
рисова.
Тот подозвал полового:
— Водки графинчик! — коротко приказал он.
Половой исчез.
Кто-то вошел в чайную, и клубы морозного воз-
духа, ворвавшись на мгновенье, окутали все белой
мглой и скрыли друзей друг от друга.
— Вы-даже-не подозреваете, как нужны сейчас
такие люди, как ваш брат,— негромко сказал Бори-
сов.-— Молод он еще, горяч — это правда. Но учи-
теля у него хорошие — Герцен, Белинский, Черны-
шевский, Некрасов. Они плохому не научат. Ему бы
еще Плеханова почитать...
Борисов налил водку в граненые зеленоватые
стопки.
— Выпьем-ка за нашего Коста,— сказал он ве-
село.
Лаппу — мальчик, парень (осет.).

19
Опять он пришел сюда! Стоило Коста отправиться
одному на прогулку, как ноги сами приводили его на
Семеновский плац. Здесь были казнены народо-
вольцы. Место пустынное, ничем не примечательное,
вдали.— однообразно тусклые дома.
Падая и таял мокрый снежок. На плацу в этот
предвесенний воскресный день никого не было, и
только городовой топтался на месте, неизвестно от
кого и от чего охраняя пустующий плац. Коста по-
стоял-постоял и хотел уже возвращаться домой, как
вдруг заметил на противоположной стороне человека
с длинной пушистой бородой. Внимательно огляды-
вая плац, он время от времени что-то быстро заносил
карандашом в свой большой блокнот. Но вот человек
решительно пересек плац и подошел к городовому.
На пустынной площади голос его звучал громко, и,
прислушиваясь, Коста понял, что человек расспраши-
вает городового о казни.
Городовой, которому, видимо, наскучило . топ-
таться в одиночестве, отвечал охотно и многословно.
Он пошел по площади рядом с бородатым, показывая
ему места, где были установлены виселицы.
— На деревенские качели похожи...— донеслись
до Коста слова городового.— А войска вот так рас-
положены были, полукругом,— он обвел площадь
рукой.— Народу собралось видимо-невидимо: конная
. жандармерия с трудом сдерживала. А я лично так
думаю: туда им и дорога, злодеям проклятым! — до-
бавил городовой, заискивающе поглядывая на собе-
седника и явно надеясь получить от него в благодар-
ность за рассказ щедрые чаевые.
48 Но человек с бородой сказал сухо и четко:

—•. Человек не рождается преступником. Зло не
присуще его натуре. Но неразумные основы общества
иной раз толкают его на жестокость.
— Так точно-с! — подобострастно поддержал го-
родовой, далеко не все поняв в речи незнакомца.
Между тем тот снова достал блокнот и карандаш.
Осмелев, Коста приблизился к нему и увидел, что
бородач делает зарисовки. Конечно, это было непри-
лично— смотреть, как работает незнакомый худож-
ник,— и все же Коста не мог уйти. Впрочем, боро-
датый, кажется, не замечал его. Но едва Коста сделал
несколько шагов, решив все же уйти, как услышал
позади себя энергичный голос:
— Минуточку, юноша! Разрешите спросить вас!
Коста остановился, не уверенный, что эти слова
относятся именно к нему. Недоуменно оглянулся.
— Да, да, юноша, именно вас я хотел спросить:
вы — черкес?
— Осетин,— ответил Коста.
— Осетин! — обрадовался бородатый.-— Господи,
какой необычайной красоты этот край! Мне приходи-
лось бывать там. Но народ... Беднейший народ, бед-
нейший... Не зря Пушкин сказал: «осетинцы — самое
бедное племя из народов, обитающих на Кавказе».
Коста смущенно молчал.
— Будем знакомы — Верещагин...
У Коста от волнения перехватило дыхание. Да как
же он сразу не узнал его? После русско-турецкой
войны имя Верещагина стало знаменитым не только
в России, но и во всем мире. Его полотна на сюжеты
минувшей войны, и особенно картина «На Шипке все
спокойно!», взволновали русское общество, хотя, как
говорили, вызвали недовольство в «сферах».
— Хетагуров,— чуть помедлив от волнения, про-
говорил Коста.
4 Заказ 1590

• ■ — О, не потомок ли вы славного Хетага? — улы-
баясь, спросил Верещагин.— Во время странствий по
Кавказу приходилось мне слышать прелестное преда-
ние о куще Хетага, которая отделилась от леса и укры-
ла Хетага от преследований кабардинских князей...
— Как же, как же,— с застенчивой радостью ото-
звался Коста.— Легенда легендой, но как-то так полу-
чилось, что потомков Хетага в народе помнят. Да я
и сам-то могу назвать почти всех своих предков...
А что до «кущи Хетага», то и сегодня она украшает
Куртатинскую долину — великолепная роща. Ее счи-
тают священным местом...
— Как все же это трогательно...— задумчиво,
словно обращаясь к самому себе, сказал Верещагин
и спросил: — А вы никуда не торопитесь? Хотите, я
закончу свои зарисовки и мы вместе пойдем в город?
— Я буду счастлив,— вырвалось у Коста.
13
Эта была не совсем обычная дружба, хотя бы по-
тому, что один из них был на двадцать лет старше
другого, да и к тому же — известный художник.
И все-таки это была настоящая дружба, длившаяся
всю жизнь.
Что привлекало Верещагина в застенчивом, кра-
сивом юноше, который на Семеновском плацу робко
заглядывал в альбом художника? Верещагин встре-
чал за свою жизнь немало таких вот молодых гор-
цев — он долго странствовал по Кавказу. И в альбо-
мах его были их портреты. Удивляясь гибкости ума
и одаренности натур, он не раз думал о том, какое
богатство мысли могло бы раскрыться в народе, если
50 бы ему дали возможность учиться и творить.

Встретив в Петербурге юношу в горском костюме
и узнав, что он первый осетин, избравший трудный
путь художника, Верещагин сам выразил желание
ознакомиться с его работами. И как-то получилось,
что Верещагин стал встречаться с Хетагуровым все
чаще и чаще.
Верещагин в тот год приехал в Петербург из
Парижа,— ненадолго, только ради того, чтобы сде-
лать натурные зарисовки к задуманной им картине
«Казнь через повешение в России». Вскоре он дол-
жен был уехать на три месяца в Индию. Но пока еще
у них было время для встреч и бесед. Они много гу-
ляли вместе по городу, и Верещагин рассказывал
Коста о своем детстве, расспрашивал его о далеком
подоблачном селении Наре. Коста умел так нарисо-
вать словами и портрет, и пейзаж, что Верещагин
словно вновь переносился на любимый им Кавказ.
В рассказах юноши он ощущал то, чего не могла бы
дать ему ни одна книга,— душу горца.
Коста Хетагуров часами рассказывал Верещагину
о далеких днях своего детства, и художник видел
высокие горы и багровые лучи солнца, играющие на
вершинах Адай-хоха... Воображение рисовало узкие
улочки Нара, которые сама природа вымостила гра-
нитом, и босого мальчишку в неказистом бешмете.
Мальчишка размахивает грубой холщовой сумкой, в
которой лежат книги и тетради, но он забывает,
что пора в школу, он спешит к нависшей над до-
рогой скале и оттуда, с острой вершины, вгляды-
вается в силуэт всадника, скачущего по узкой тропе
за рекой.
— Отец!..
Всадник все ближе и ближе, и теперь уже мальчик
видит, что нет, не отец это. У отца конь вороной, а у
этого — серый. Но почему же так долго не возвра-

щается отец? Эх, если бы знал Левая, как обижает
Кизьмида его сына, он поспешил бы домой.
...Как умеет слушать Верещагин! Слова не проро-
нит, вопроса не задаст,— это ведь такое искусство —
уметь слушать! Да к тому же еще — не равного себе,
а простого молодого парня, у которого за спиной и нет
почти ничего.
Но Верещагин смотрит на Коста выжидающе —
говори, мол, говори, мне все интересно.
И Коста продолжает. Он вспоминает, например,
как однажды дежурил по классу и потому пришел в
школу раньше всех. Черная доска была такой ма-
няще чистой, что рука сама потянулась к мелку, и
Коста нарисовал то, что недавно видел своими гла-
зами, когда перед пасхой мачеха послала его к попу
отнести в узелке яйца — с каждого ученика попу
«полагалась» дань. Не постучавшись, Коста вошел в
дом. Поп завтракал. Но какой это был завтрак в
последнюю, самую строгую неделю поста! На столе —
масло, яйца, молоко. Поп яростно обгладывал ба-
ранью кость, жир струился по подбородку... Этакий
грех в великий пост! А ведь в классе и в церкви поп
твердил одно и то же: «Не приведи, господи, нару-
шить пост и вкусить мяса или молока! Того бог нака-
жет: рот навсегда скривится и глаз ослепнет. Грех,
большой грех нарушить пост!»
— Значит, в Наре живут осетины, исповедующие
христианство? — с интересом спросил Верещагин.
Коста усмехнулся.
— Официально считается, что большинство осе-
тин — христиане, меньшинство — мусульмане. Маго-
метанство проникло к нам значительно позже, из
Кабарды, и распространено лишь в Дигории да еще
среди некоторой части князей и алдаров. Но мне
думается, наши осетины вообще равнодушны к офи-

циальной религии. Христианство коснулось их по-
верхностно, лишь обрядностью. Христианская мораль
мало понятна, да и во многом противоречит этиче-
ским, веками сложившимся понятиям наших горцев.
Осетины соблюдают посты й праздники, упоминают
имя Христа. Но вместе с тем исполняют и прежние,
языческие обряды, молятся своим аульным святыням,
в известные дни приносят жертвы — баранов, ягнят,
быков. Впрочем, то же ж с мусульманством... Произ-
носят имя Магомета, совершают омовения, соблю-
дают пятницу, постятся во время рамазана. А в по-
вседневной жизни обращаются за помощью к духам.
К Уастырджи — покровителю мужчин, путников и
воинов, Уацилле — властителю грома и молнии, иначе
говоря — святому Илье... Да всех и не перечислишь...
Верещагин засмеялся и обнял Коста за плечи
своей крепкой рукой мастерового:
.— А вы кто будете, мусульманин, христианин
или язычник? — шутя спросил он.
— Еще легендарный Хетаг, основатель нашего
рода, принял христианство, а я... В документах зна-
чится: «вероисповедания христианского», а религия
моя...— Коста задумался.
.— У всех у нас, наверное, одна религия,— серь-
езно сказал Верещагин,— искусство. Тяжкое и сла-
достное служение, требующее в жертву всей жизни...
Но мы отвлеклись от вашего рассказа. Так что же
история с попом? Чем закончилась?
— Грустно закончилась,— сказал Коста и про-
должал рассказ.
...Когда в класс пришли ребята, они увидели нари-
сованного на доске попа с бараньей ляжкой в руках
и капли жира, стекающие на рясу. А рядом стоял
мальчик с белым узелком в руке.
Ох, и как это он не успел стереть нарисованное

до появления учителя Иуане Губаева?! Только схва-
тил тряпку, учитель — тут как тут! А ведь и звонка-
то еще не было.
Как разъяренный тигр рыкнул учитель: «По ме-
стам! Кто рисовал?!»
Дети застыли в оцепенении.
Надо было признаться, не то накажут невинов-
ного, кого угодно, лишь бы зло сорвать... К тому же
ему, Коста, Иуане Губаев приходится родным дядей,
может, и пощадит?
Но нет, не пощадил его дядя, поставил в угол на
острые камешки. «Будешь стоять до захода солнца»,—
сказал и начал урок.
Конечно, коленям досталось, и желудку доста-
лось — весь день был голоден как волк. Зато ребята
сочувствовали ему: «Ну и Коста! — говорили они.—
Точнее ник*о бы не нарисовал!»
Слушая эти рассказы, Верещагин вспоминал и
свое детство, и свой первый рисунок,— он скопиро-
вал его с нянькиного платка: бешено мчащаяся
тройка, преследуемая стаей волков. Он срисовал
все — и волков, и охотников, и деревья, покрытые
снегом. Его хвалили мать, отец, нянька, но никто и
не думал, что из мальчика вырастет художник. Не
хотели об этом думать.
— Таково отношение к нашей профессии,— гру-
стно говорил Верещагин.— Слово художник в «поря-
дочном» обществе иначе не произносится, как с пре-
небрежением, в художниках видят чуть ли не слуг,
обязанных ублажать господ, увековечивая их физио-
номии. Мой отец — дворянин, помещик, а для дво-
рянских детей уготованы иные профессии — дипло-
маты, чиновники, офицеры.
— И мой тоже мечтал, что я стану военным,—
сказал Коста.— Сколько было споров, сколько ссор,

лока мне удалось уговорить отца хлопотать о стипен-
дии для поступления в академию. Но он и до сих пор
твердит, что нет для горца профессии почетнее воен-
ной.
— А меня отвезли в Царское Село, в Александров-
ский корпус для малолетних, в 1853 году опреде-
лили в Морской кадетский корпус. Грубость и ухар-
ство — вот были главные законы этого корпуса,—
говорил Верещагин.— Наказания строжайшие: — нас
ставили в полной выкладке «под часы», оставляли
без обеда и отпуска, сажали в карцер, секли роз-
гами...
Секли розгами...
Коста глядел на этого статного человека, с высо-
ким открытым лбом и густой окладистой бородой,
человека, которого уважали и Стасов, и Крамской,
и многие, многие другие, и представить себе не мог,
что он испытывал такие унижения. Уж кто-кто, а
Коста прекрасно знал розги. На всю жизнь запомнил
он один теплый июньский день. В крохотной нарской
школе начались летние каникулы. Коста перешел в
третий класс, казалось, все обстоит прекрасно, но в
голове его засела мысль: во что бы то ни стало похи-
тить у своего дяди-учителя коня — очень уж хотелось
насолить дяде за все, что терпел от него и сам Коста,
и все его однокашники. Ведь за самую безобидную
шалость учитель ставил провинившегося в угол, на
зерна или на камешки, хлестал дубовой линейкой по
пальцам и по щекам. Руки отекали, на них появля-
лись кровавые полосы, на щеках долго краснели
рубцы. И никто в ауле не решался заступиться за
детей. «Один учитель на все ущелье. Захочет — вы-
учит мальчика грамоте, не захочет — выгонит из
школы. Он сам себе закон: богом и царем одарен
правами и светом учения». Так говорили люди и на

нихасе *, и на поминках —- всюду, где встречались, но
этим и кончалось. Да и кому было жаловаться? Разве
имели право простые люди жаловаться на пристава,
на попа, на учителя?
Но Коста думал иначе. Дождавшись часа, когда в
последний день перед каникулами учитель в сопро-
вождении попа и пристава вышел из школы и напра-
вился привычной тропкой в один из богатых домов
отвести душу после «нудного труда с маленькими
дикарями», Коста кинулся к гнедому, отвязал его от
столба и легко прыгнул в седло.
— До свидания, друзья! — крикнул он товари-
щам, так и застывшим от удивления посреди школь-
ного двора, И дал шпоры.
А гнедой словно только и ждал такого седока.
Мгновенно взяв с места, он радостно заржал и пом-
чался по каменистой дороге, ведущей в глубину
ущелья.
— Коста, Коста! Он сбросит тебя! Разобьешься! —
кричали ребята. Но маленький всадник уже ничего
не слышал.
Борис — молочный брат Коста и лучший его
друг — играл в это время в бабки и не заметил про-
исшедшего. Но услышав, как ребята восхищаются
поступком Коста, воздел руки к небу и взмолился:
— Господи, спаси моего брата! Уастырджи, убе-
реги его от несчастья, не дай свалиться в пропасть!
Мы принесем тебе в жертву нашего жирного серого
барана, только помоги ему, Уастырджи, добрый друг
путников!
Но тут раздался крик:
— Иуане, Иуане! Твоего коня угнали!
* Еихас — место в ауле, где горцы проводят свой досуг,
обмениваются новостями.

Оглянувшись, Борис увидел двух мальчиков, с
воплями несущихся к аулу. Один из них, Магомет,
был сыном пристава. Длинный, чернявый, он слыл
трусом и доносчиком — обо всем, что видел и слышал,
немедленно сообщал папаше, а при случае — учителю
и попу. Другой — попович Андрей Андромах, тоже
порядочный фискал.
Борис бросился за ними, но нагнал лишь у самого
крыльца, где восседали все три друга — священник,
учитель и пристав. И еще четвертый... Кто он такой,
этот пузатенький человечек с пистолетом в руке? Не
успел Борис подумать об этом, как пузатый поднял
руку и выстрелил.
Это был выстрел тревоги. Но в страхе Борис ре-
шил, что пуля пущена в Коста, и тот уже убит... «Ах
ты, гиена!» — прошептал Борис и упал, словно сам
был подстрелен: от ужаса он потерял сознание...
Стемнело. Казалось, горы сдвинулись над аулом
и утопили его во мраке. Придя в себя, Борис проби-
рался домой переулком, погруженным в могильный
мрак, и сердце его колотилось так, словно не умеща-
лось в груди. Что сделают с Коста подвыпившие
пристав и старшина? Ведь за ним организована по-
гоня! «Только бы не убили!—думал он.— Ведь и
заступиться за него сейчас некому».
Действительно, Михел, отец Бориса, несколько
дней назад уехал за хребет, а Леван, отец Коста,—
во Владикавказе.
Едва Борис приблизился к своей сакле, как услы-
шал из темноты жалобный плач маленькой Хадйзат.
— Че-е-ендзе! Уа-а-а, Чендзе! — сквозь слезы
причитала она.— Сына твоего убили!
— Не плачь, Хадйзат! — крикнул Борис.— Никто
меня не убивал! Зачем пугаешь нана!.. *
* Нана — мать, ласкательно.

Хадизат бросилась к Борису.
— Не тебя! Коста убили!..— Теперь она уже ры-
дала.— Не дышит он, кровь в ушах и на губах...
— Не кричи, дурочка, ведь у Чендзе сердце
разорвется! — торопливо прошептал Борис и, отстра-
нив девочку, побежал вверх по переулку, к сакле
Хетагуровых.
Но Чендзе, выскочив из дому, бросилась за сыном,
а вслед за нею, не переставая жалобно всхлипывать,
бежала и Хадизат.
— Они бы его насмерть забили, но тут подоспел
дедушка Долат, вырвал у них Коста и на руках унес
в дом. Они ему кричали: «А-а-а, защищаешь! Изба-
ловал ты его! Абреком хочешь сделать!» А лотом при-
став и учитель покрутили усы и ушли. «Спасибо! —
кричала им вслед Кизьмида.— Помогли мне проучить
щенка! Надолго теперь запомнит!..»
Голос Хадизат прервался, и она снова запла-
кала.
— Почему ты раньше не прибежала ко мне? — с
укором спросила девочку Чендзе.
— Боялась я...
— Эх ты, а еще подружкой считаешься! — упрек-
нул Борис.— Лягушонок ты дрожащий! — И презри-
тельно сплюнул.— Взяла бы камень потяжелее да
запустила в голову этому пьянице-приставу! Ты ж
там была!..
Сакля Левана Хетагурова приютилась на скале,
нависшей над Наром. Из открытой двери вырывалась
в ночную темноту полоса света. Чендзе, а вслед за
ней Борис и Хадизат вошли в дом.
У самого очага, в светильнике, выкованном из
железа искусным кузнецом, весело потрескивали су-
хие сосновые щепки, освещая железные фигурки
баранов, козлов и быков, расставленные по краям

светильника,—керосин был слишком большой рос-
кошью для небогатого хозяина сакли.
Над очагом висел на цепи маленький чугунный
котел, под ним еще теплился кизяк.
Чендзе быстро растолкала женщин, столпившихся
у постели Коста. Он лежал на деревянной кровати,
сколоченной из обтесанных дубовых досок, на сером
войлоке, заменявшем ему матрац. Вот на этой кро-
вати умирала после родов его мать. Была бы она
жива, кто посмел бы так надругаться над мальчиком?
На одежде Коста засохли темные пя!тна крови,
лица не было видно,— он лежал, повернувшись к
каменной стене, сырой, черной от копоти, оседавшей
на ней многие десятилетия подряд.
Чендзе присела на кровать, обняла мальчика сво-
ими сильными руками, приподняла и бережно при-
жала к себе, встревоженно вглядываясь в его худое,
бледное, иссеченное лицо.
— За что же это они тебя? Ох, сын мой, свет
мой! — сквозь рыдания приговаривала Чендзе.
— Возьми меня, нана! — простонал Коста,— Не
хочу я здесь жить, не хочу!
Сопровождаемый несколькими стариками в саклю
вошел дед Долат. Известный в ущелье своими ска-
заниями и песнями, он умел еще находить целебные
травы. Вырвав Коста из рук озверевших мучителей,
дед отправился за лекарствами. Сейчас он положил
на край кровати «аптечку», чистые лоскутки бязи для
перевязки ран и приказал:
— Отойди-ка, Чендзе, от мальчика, я его лечить
стану.
Сухими пальцами старик огладил свою снежно-
белую бороду, попросил принести чистой воды. Хади-
зат держала в руке лучинку, и при ее неверном крас-
новатом свете дед принялся промывать раны. Коста 59

молчал. Он был смущен тем, что им занималось
столько уважаемых людей, но раскаяния не чувство-
вал. Наоборот, мальчик гордился тем, что проскакал
по всему ущелью на быстром, горячем и послушном
коне своего дяди и учителя.
Зря только он послушался стариков из соседнего
аула. Сначала те похвалили парня за смелость, на-
звали его настоящим мужчиной. Теперь конь должен
принадлежать ему, а Иуане-учителю останется лишь
гордиться тем, что его племянник растет джигитом.
И старики посоветовали Коста немедленно вер-
нуться домой, смело завести коня к себе в конюшню,
накормить — в общем, чувствовать себя его хозяи-
ном. И Коста послушался...
У самого въезда в аул его дружелюбно привет-
ствовал усатый пьянчуга-пристав. Коста придержал
коня, а коварный усач, ухватившись за повод, шел
рядом, расхваливая парня за отвагу. Но как только
они вошли в аул, пристав, словно тигр, прыгнул на
мальчика и сдернул его с коня.
На помощь приставу подоспели учитель и мачеха...
Рассказывая эту историю Верещагину, Коста так
волновался, словно все случилось только вчера и не
было сейчас ни Невы, вдоль которой они шагали, ни
угасающего петербургского дня.
— Суровая правда — вот наш учитель! — не-
громко подытожил услышанное Верещагин.— Да, мой
юный друг, суровая правда. И если кто-нибудь ска-
жет, что у меня какая-нибудь сцена, написанная в
действительности при ярком солнечном освещении,
сделана в мастерской, или, например, сцена, происхо-
дившая под морозным небом севера, создана в уютной
теплой комнате,—значит, я не художник. Реализм
60 требует от творца точности и в главном, и в дета-

лях,— я говорю, конечно, о том реализме, который не.
только не исключает идею, но, напротив, заключает
ее в себе.
Они вышли на небольшую площадь...
— Вот здесь разорвалась бомба Гриневицкого,—
понизив голос, сказал Верещагин.
Коста огляделся. Сумерки все сгущались, моросил
мелкий дождь, кисеей затягивая куцола церквей и
соборов.
— Первым из метальщиков кинул бомбу Руса-
ков,— продолжал Верещагин, беря Коста под руку.—
Но она убила лишь коней. Царь, выйдя из кареты,
громко сказал: «Слава богу!» — «Слава ли?» — пере-
спросил Гриневицкий и бросил вторую бомбу, кото-
рой царю оторвало ноги. Первое правительственное
сообщение появилось к вечеру и начиналось словами:
«Воля всевышнего свершилась. Господу богу угодно
было призвать к себе возлюбленного...» Но потом
спохватились, поняли нелепость такого сообщения,
заменили другим, а это постарались изъять. Однако
кое у кого хранится...— с усмешкой сказал Вереща-
гин.— Вот здесь, говорят, весь булыжник в крови
был...— Он задумался, нахмурился.— За царскую
кровь сторицей заплачено кровью казненных... Же-
стока российская действительность. Я вот сейчас
картину задумал: на фоне столичного города с дымя-
щимися фабричными трубами, в серый снежный день
чернеет виселица. На виселице — революционер в
белом саване. Жандармы теснят толпу...
Верещагин так подробно рассказывал о сюжете
картины, что Коста порою казалось, будто художник
говорит не с ним, а с самим собою, думает вслух.
И такое сострадание к повешенному слышалось в его
словах, такая любовь к революционеру, отдавшему
жизнь за счастье других людей, что Коста восприни-

мал этого человека как совершенно реального, суще-
ствующего. И, словно угадав его ощущения, Вереща-
гин вдруг сказал:
— Мне иногда кажется, что я посылаю на казнь
своего друга, того, кто воплотил мои идеалы, мои
представления о смелости и честности. Потому так
страшна мне эта казнь, потому со столь жгучей болью
работаю я над картиной...
14
Еще спала подо льдом Нева, еще по вечерам со-
сульки тянули вниз свои острые прозрачные пальцы,
а днем уже весело вызванивала капель и оглуши-
тельно чирикали воробьи. Воздух стал томительно
влажным.
В эти предвесенние дни Коста с особенной неж-
ностью и тоской думал о родине. Скоро уж год, как
он там не был, да и придется ли поехать летом? До-
рого очень. А письма от старого Левана приходили
грустные, он жаловался на болезни, его тревожила
судьба единственного любимого сына, он сетовал, что
Коста так и не послушался отцовского совета, не стал
военным, а выбрал странный, непонятный путь. «Кем
же ты будешь, лаппу?»—-снова и снова спрашивал
Леван.
Коста тоже беспокоился за старика, мысленно
спорил с ним, доказывая свою правоту, но иной раз,
проснувшись ночью, чувствовал себя виноватым от-
того, что уехал и оставил отца. Уж кто-кто, а он-то,
Коста, хорошо знал, как несладко старику с этой
злыдней Кизьмидой. Хоть бы деньгами помогать Ле-
вану, да где их взять, деньги? Он и сам-то едва сводит
€2 концы с концами. Порой Коста ловил себя на жела-

нии бросить все, уехать к отцу, сказать ему те ласко-
вые слова, с которыми мысленно не раз к нему
обращался. Тогда он писал Левану длинные письма,
рассказывал о своем житье-бытье, о своих надеждах
и раздумьях... Он и сам не замечал, что иной раз его
мысли принимали форму стиха,— стихи слагались
сами собою, и писать их на родном языке было куда
легче, чем на русском.
Постепенно Коста начинал чувствовать себя хо-
зяином слова, образа... Ему не мешали чужие, навяз-
шие в зубах строки модных поэтов, таких, как Апух-
тин, Надсон, Фофанов. По-осетински можно было
писать просто, ясно, и не только можно, но и необхо-
димо. Разве отец разобрался бы во всякого рода
«разбитых грезах», «пылающих ланитах», «звучащих
аккордах» и «больных музах»?
Что брови сдвигаешь,
Отец? Ты не прав!
Зачем принимаешь
Ты к сердцу мой нрав?..
Ружья не держу я,
Не мчусь на коне,
И шашку стальную
Не выхватить мне.
Пусть чваный злословит —«
Не слушай хулы.
Стоят наготове
Мой плуг и волы,—
То дум моих бремя,
То вещий фандыр;
Несу я, как семя,
Поэзию в мир.
А сердце народа!
Как нива оно,
Где светлые всходы
Взрастить мне дано.

Коста получал от отца заботливые, ласковые
письма, и все же он чувствовал, что старик Леван
понимает его не до конца.
Зато письма Василия Ивановича Смирнова из
Ставрополя поддерживали Коста, убеждали в пра-
вильности избранного пути. Василий Иванович с
интересом расспрашивал о занятиях в академии, о
Павле Петровиче Чистякове, радовался дружбе Коста
с Верещагиным. Дни, когда приходили эти письма,
были праздниками, и Коста тут же отвечал ему, де-
лился сомнениями, удачами, советовался...
Чем увереннее входила в город весна, тем острее
становилась тоска по родине, по зеленым горам и
звонким ручьям, по милому Ставрополю, где сейчас
уже цвели фруктовые деревья и лепестковая метель
кружила по городу.
Бывали дни, когда Коста места себе не находил.
После занятий он отправлялся один бродить по го-
роду,— но не парадными улицами и площадями, где
сверкали витрины и по торцовой мостовой мягко
цокали копыта выхоленных коней. Он шел по Ва-
сильевскому острову, мимо маленьких деревянных
домиков, на взморье...
Был конец марта. Коста взял этюдник, подарен-
ный Верещагиным перед отъездом его в Индию. Ко-
ста был смущен тогда дорогим подарком, не решался
принять его.
— Берите, берите,— ласково улыбаясь в усы, го-
ворил Верещагин.— Мне приятно, что вы будете
вспоминать меня.
И правда, раскрывая этюдник, каждый раз, а
иначе говоря, ежедневно, Коста с благодарностью
думал о своем старшем друге.
...День выдался солнечный, тихий, и Коста решил
отправиться на взморье — писать закат. Медленно

брел он по улицам, огромные лужи стыли на мосто-
вых, бежали ручейки, ускользающее закатное солн-
це отражалось в стеклах домов, обращенных на за-
пад. Коста шел погруженный в свои думы, и, порою
забывая, где ой находится, останавливался, огляды-
вался.
— Стой! — раздался над самым его ухом резкий
окрик. Чья-то грубая рука схватила этюдник.
Коста в растерянности остановился, однако этюд-1
ник из рук не выпустил.
— Документы!
Коста торопливо шарил в кармане и, нащупав
студенческий билет академии, протянул одному из
патрульных. Только сейчас он заметил, что стоит
перед длинным дощатым забором, за которым видне-
ются приземистые здания.
— Господин студент? Они-то и есть самые небла-
гонадежные,— сказал патрульный своему напар-
нику.— Что вы здесь делаете?
— Хотел написать заход солнца...
— А другого места вы для этого не нашли? —
усмехнулся второй патрульный, маленький и криво-
ногий.— Именно возле снарядного склада вам надо
рисовать закат?
— Простите, я не знал... Я приезжий...
— Все они ничего не знают! — грубо прервал его
первый.— Следуйте за нами...
Коста понял — сопротивляться бесполезно. И, не
чувствуя за собой никакой вины, послушно пошел
за патрульными.
Покорность студента подействовала на старшего
патрульного.
— В ящике что? — строго спросил он.
— Краски. 65
5 Заказ 1590

— Знаем мы ваши краски! А потом бомба ока-
жется... Нет уж, пусть на Гороховой разберутся.
На перекрестке, переминаясь с ноги на ногу, ску-
чал городовой.
Патрульные подвели к нему Коста.
— Веди на Гороховую! Студента поймали. На-
верно, склады поджечь хотел! — приказал городово-
му старший патрульный.
Тот взял под козырек.
Путь предстоял не близкий — с Васильевского
острова, через Николаевский мост, на Гороховую.
Городовой пропустил Коста вперед и молча грузно
шагал следом.
Смеркалось. Загорались огни в окнах домов. По-
дул ветер, на небе засеребрилась скобочка новорож-
денного месяца.
Коста шел, удивляясь неожиданному происшест-
вию, и уже представлял себе, как будут веселиться
товарищи, когда он станет в лицах рассказывать им
о случившемся. И вдруг мозг его, словно иглой, прон-
зила страшная мысль. Сегодня он купил пять коро-
бок спичек — надоело каждый раз бегать к соседям,
а одну-две коробки купишь — в тот же вечер кто-ни-
будь из курильщиков непременно унесет... Спички
лежали в кармане, и если на Гороховой учинят
обыск —вот уж тогда не просто будет выпутаться.
«С какой целью, если не для поджога, носит госпо-
дин студент столько спичек, а?» Он так и слышал
этот вопрос, и в то же время понимал, что незаметно
выбросить коробки не удастся — городовой идет по
пятам.
К счастью, сумерки быстро сгущались. Когда по-
дошли к Николаевскому мосту, фонари еще не были
зажжены. От реки поднимался туман. Коста шел у
самых перил и, улучив минутку, когда по мосту с

грохотом проехала телега, быстро бросил в Неву
одну коробку. Разбрызгивая жидкий снег, мимо них
пролетел извозчик, и еще одна коробка упала вниз.
Когда была выброшена последняя, Коста вздохнул
с облегчением.
Ну теперь-то ему на все наплевать.
В жандармском управлении разговор был корот-
кий.
— Обыскать! — приказал начальник.
— Есть обыскать!
И тотчас привычные к этим делам руки обшари-
ли карманы Коста, ощупали грудь, спину... А другие
такие же ловкие руки ворошили его этюдник, и Ко-
ста с тихим бешенством глядел, как грубые пальцы
давят драгоценные тюбики, зачем-то ломают кисти
и куски загрунтованного картона, приготовленные
для этюдов.
Жандарм подозрительно вертел в руках мастехин.
— Что сие? Нож?
— Мастехин,— негромко сказал Коста.— Это ко-
гда пишешь маслом...
Начальник неопределенно хмыкнул.
Приступили к составлению протокола. Коста
долго отвечал на вопросы — откуда родом, кто роди-
тели, к какому сословию принадлежит, где изволит
обучаться. Когда, наконец, и это осталось позади и
протокол был составлен, начальник сказал, обраща-
ясь к «фараонам», услужливо стоявшим наготове:
— Отвести господина студента по месту житель-
ства и произвести обыск в комнате. Если ничего пре-
досудительного не обнаружится, отпустить.
В сопровождении «фараонов», теперь уже двух,
Коста шел обратно. На улице было совсем темно,
липкий снег, перемешанный с дождем, слепил глаза.
Вот и двор неподалеку от академии. Втроем они 67

поднялись на чердак, где находилась комната Коста.
«Боже мой,— с тоской вспомнил он.— На стене висит
кинжал! Если мастехин показался им подозритель-
ным, то что будет, когда в комнате студента ока-
жется холодное оружие?»
Решение надо было принять стремительно. Коста
сам отпер дверь своей комнаты, первым вошел в нее
и, делая вид, что ищет спички, чтобы зажечь свечу,
быстро снял кинжал со стеньг и сунул за пазуху —
личного обыска они не станут повторять. Он так
долго шарил по столу, искал спички, которых у него
не было, что один из городовых грубо прикрикнул:
— Чего шаришь?!
— Спички ищу! — резко ответил Коста.
Второй жандарм услужливо чиркнул, поднес
спичку к свече, и она, потрескивая, разгорелась.
Жандармы перевернули все — постель, бумаги на
столе; они выкинули из комода белье, а один полез
под кровать. И тут сердце Коста снова тревожно за-
билось: под кроватью в чемодане хранились рукопи-
си. Недавно он начал работать над пьесой о русском
революционере-подпольщике Борисе. Вдруг найдут?
Эта пьеса, пожалуй, поострее кинжала...
Жандарм быстро выбрасывал из чемодана стра-
ницу за страницей, наспех просматривая их и явно
ничего не понимая. Конспекты лекций, письма отца,
черновики осетинских стихов. «Где же пьеса? Где
пьеса?» — лихорадочно думал Коста и вдруг вспом-
нил: на днях заходил Крымшамхалов, Коста прочи-
тал ему первый акт, а уходя, Крым сунул исписан-
ные листы в карман и сказал шутя:
— У тебя скоро экзамен, надо заниматься, забе-
ру-ка я рукопись пока к себе...
Тогда Коста даже немного удивился бесцеремон-
ен ности товарища, а теперь мысленно благодарил его.

«Ай да Крым, выручил земляка!» — посмеиваясь,
думал Коста, уже уверенный, что на этот раз все
сойдет благополучно.
и
Однажды летом 1883 года Коста зашел к Андука-
пару, в его небольшую квартирку на Петроградской
стороне, неподалеку от Военно-медицинской акаде-
мии. За круглым столиком сидели два незнакомых
Коста человека. Один — постарше, в легком сером
костюме, другой — совсем молодой, в студенческой
форме. Почувствовав, что прервал беседу, Коста сму-
тился, но Андукапар радушно представил его своим
гостям:
— Прошу познакомиться — мой брат, Хетагуров-
младший, Константин Леванович. А это тоже бра-
тья,— добавил он, и едва назвал их фамилию, как
яркий румянец радостного волнения залил бледное
лицо Коста.
Это были братья Якубовичи. Собственно, Андука-
пар дружил со старшим из них — доцентом Медико-
хирургической академии, талантливым детским вра-
чом, который уже имел свои научные труды. Но Ко-
ста больше взволновало присутствие второго брата—-
Петра Филипповича. Его стихи, ходившие в списках
по рукам под псевдонимом «Л. Мелынин», или про-
сто «П. Я.», пользовались популярностью среди пе-
тербургского студенчества,— мало того, это был едва
ли не самый любимый поэт молодежи. Его стихотво-
рения знали наизусть, их распевали, перекладывая
на музыку, и рассказывали, что даже сам Желябов,
прочитав стихотворение Якубовича «Битва жизни»,
выразил желание познакомиться с автором.

У Коста тоже хранились переписанные им у дру-
зей запретные строки Якубовича — и «Весенняя
сказка», и «Падающая звезда», и «В театре». Но
одно стихотворение он часто мысленно повторял, ко-
гда бывало особенно грустно и тяжко:
Я — твой, Земля! Твои страданья,
Твои восторги близки мне —
Былинки мирное шуршанье
И ропот грома в вышине...
...И если там, в стране безвестной,
Иная жизнь и счастье есть,
Хотел бы я — и рай небесный
Сюда, на Землю, перенесть!
Эти стихи волновали и простотой, и любовью к
жизни — к сложной земной жизни.
С благодарной нежностью глядел сейчас Коста на
этого совсем еще юного человека, на своего ровес-
ника, который уже успел завоевать сердца вольно-
любивой молодежи. Неужели и ему, Хетагурову, су-
ждено когда-нибудь тронуть сердце родного народа?
Неужели это возможно?..
Младший Якубович приветливо сказал:
— Слышал о вас от Борисова и от Городецкого.—
И, вновь обратившись к Андукапару, видимо, про-
должил прерванный приходом Коста разговор: —
Да, друзья, это будет страшный удар для русского
искусства!
Коста понял, что речь идет о Тургеневе, известие
о тяжелой болезни которого только что появилось в
газетах.
— Я как раз взялся сейчас его перечитывать и
не перестаю поражаться. Язык его — самая прекрас-
но ная музыка!

Густым, хорошо поставленным голосом, немного
нараспев, как читают только поэты, он продеклами-
ровал:
«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о
судьбах моей родины —ты один мне поддержка и
опора, о великий, могучий, правдивый и свободный
русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчая-
ние при виде всего, что совершается дома? Но нель-
зя верить, чтобы такой язык не был дан великому
народу!»
— Трудно ему, верно, умирать на чужбине,—не-
громко сказал Андукапар, когда Якубович умолк.
— А легко ли было Искандеру? — живо отозвал-
ся Якубович.— Что делать, такова участь лучших
сынов России...
Коста вспомнил, как в одном из последних раз-
говоров, перед самым отъездом в Индию, Верещагин
сказал ему, что никуда бы не поехал из России, если
бы в ней можно было свободно дышать. «Зачем бы
нужен мне был этот чужой Мезон-Лаффитт,— ска-
зал он,— если бы не абсолютная невозможность сво-
бодно работать дома?»
Густой голос Петра Якубовича вывел Коста из
задумчивости:
И он гудеть не перестанет,
Пока — спугнув ночные сны —
Из колыбельной тишины
Россия бодро не воспрянет,
И крепко на ноги не станет,
И, непорывисто смела,
Начнет торжественно и стройно,
С сознанием доблести спокойной
Звонить во все колокола...
Якубович читал негромко, мечтательно, но была
в его певучем голосе какая-то скрытая сила.

— Помните, Герцен писал,—немного смущаясь,
заговорил Коста,— что ни римским деспотизмом, ни
византийской республикой, ни варварством инопле-
менных орд невозможно подавить идею грядущего
переворота. Он говорил, правда, что трудно предска-
зать, где именно эта идея восторжествует, по какую
сторону океана, во Франции, или в России, или в
Нью-Йорке...
— Дай-то бог, чтобы в России, и как можно ско-
рее! — прервал Коста молодой Якубович и присталь-
но взглянул на своего нового знакомого.
16
Еще и двух лет не прошло с того дня, как Коста
впервые ступил на петербургскую землю, а ему ка-
залось, что миновали с тех пор долгие годы. Огляды-
ваясь на самого себя, каким он был тогда, Коста не
мог сдержать ласковой покровительственной улыб-
ки. Ему все вспоминалось нартское сказание о том,
как закаляли богатыря Сослана. Положили мальчика
на дно оврага, засыпали углями, поставили сто ме-
хов, стали дуть, и угли раскалились докрасна. А по-
том из ста бурдюков вылили в колоду волчье молоко
и бросили туда раскаленного Сослана. Чистым була-
том стало тело Сослана, и отныне ни стрелы, ни уда-
ры грома не страшны были ему.
Не так ли и здесь, в Петербурге,— в учении, в
спорах, в дружбе закалялся его дух? Когда-то Коста
был убежден, что сможет один перевернуть мир.
И только теперь понял, на какой черный труд он
себя обрекает. Может, не придется ему увидеть ре-
зультаты этого труда, но они будут, непременно
7% будут. Не о мгновенном подвиге мечтал он отныне, а

о серьезной и каждодневной работе во имя своего
народа.
Даже подвиг народовольцев, перед которыми он
по-прежнему преклонялся, вызывал в его душе про-
тиворечивые чувства. Он понимал, что надо искать
для себя иных путей. Как, где? Он думал об этом
днем и ночью, изливал свои сомнения и поиски на
бумаге. Еще весной, почти одновременно, начал он
писать поэму «Чердак» и пьесу «Поздний рассвет».
Сюжет и пьесы и поэмы почти одинаков, и даже
герои те же. Коста словно искал — как лучше полу-
чится, где можно яснее — в стихах или в прозе —
выразить свои мысли?
«Что если он стоит на краю пропасти, где бес-
цельно гибнут силы нашей молодежи?» — думает
Ольга о своем возлюбленном — Борисе, одном из
главных героев пьесы. Она осуждает Бориса за отре-
чение от личного счастья и упрекает: «Я думала, что
я как женщина никуда не гожусь, а между тем я
вижу, что у меня больше мужества и присутствия
духа, чем у тебя...»
Эти слова перекликались с переживаниями герои-
ни романа Чернышевского «Что делать?»...
Коста отложил перо и задумался.
Товарищи часто упрекают его за то, что он откро-
венно подражает русским писателям. Но как ему
быть? Нет у него предшественников в родной лите-
ратуре. Вот и черпает Коста из щедрого и животвор-
ного источника, что зовется русской литературой.
Над пьесой сегодня решительно не работалось.
Он отложил ее в сторону и стал перелистывать те-
традь с набросками поэмы. Главный герой, все тот
же Борис, ищет новых путей борьбы, потому что ста-
рые не удовлетворяют его. И вдруг до него доносятся
волнующие звуки:

...Не стон»
То хор рабочих над Невою
Родную затянул дубину
Все громче, громче...
Борис слегка затрепетал,
Он мрачно грозную картину
В воображении начертал...
Песня возвращает Бориса к действительности.
Ужель забыл ты, что «борись!»
Всегда и всюду наш девиз...
Коста листал одну за другой страницы тетради.
Некоторые строки и строфы волновали его, другие
раздражали. Порой ему хотелось разорвать тетрадь,
но он сдерживал себя.
А вот и последняя сцена. Написана пока сыро,
попадаются вялые строки, лишние слова. Но где-то
в глубине души Коста доволен ею.
По ночному Петербургу Борис возвращается до-
мой после встречи с товарищами на кружке, где ки-
пели горячие споры, где «смело, коротко решался
вопрос прогресса и свободы»...
Раздумывая о судьбах родины, Борис обращается
к невидимому врагу с гневными словами:
Ты людоед! Да... Ты всегда
Горячей кровию питался!
Но... Нет!.. Довольно! Твой позорный
Безумный, кровожадный век
Стряхнет с спины согбенной
Для жизни новый человек.
Вот скоро... Скоро...
Коста встал из-за стола и ирошелся по комнате.
«Скоро...-— прошептал он.— Но когда же?» И тут же
рассердился на себя: «А что ты сделал, чтобы оно
скорее наступило, это время?»

17
— Он умирал в страшных мучениях...
— Просил яду у окружающих...
— За несколько дней до смерти его посетил Мо-
пассан, и он просил у него револьвер.
Коста стоял в толпе, выстроившейся вдоль Заго-
родного проспекта, и напряженно ловил обрывки
слухов. Вот уже целый месяц в Петербурге только и
разговору было, что о смерти Тургенева. Он скон-
чался 22 августа в Париже, но лишь в половине сен-
тября русское правительство дало разрешение пере-
везти прах писателя в Россию.
— Французские писатели торжественно, с реча-
ми и венками, провожали дорогого собрата в Россию,
в последнее путешествие...
Коста обернулся на голос и увидел молодое от-
крытое лицо со светлой вьющейся бородкой. И вокруг
были тоже молодые, взволнованные лица.
— Царское правительство боится великих писа-
телей не только при жизни —даже в гробу они ему
опасны. Мертвого Пушкина сослали ночью с жан-
дармами из Петербурга в Михайловское...
Кто-то предостерегающе дернул юношу за рукав,
но он продолжал, лишь немного понизив голос:
— И вот снова всеми правдами и неправдами в
нас пытаются погасить любовь к тому, кто пятьдесят
лет служил своему народу прекрасным словом. Гроб
задерживают, провозят по ночам мимо городов, не
сообщают, когда похороны, посылают строжайшие
телеграммы губернаторам о пресечении всяких мас-
совых проявлений скорби. Вы читали, с каким воз-
мущением пишет Стасюлевич о последнем пути
Тургенева? — обратился юноша к своему соседу.
Тот отрицательно покачал головой.— «Ведь можно

подумать, что я везу тело Соловья-разбойника!» Не-
плохо сказано, а? И конечно, за гробом едет жан-
дарм — «почетный» караул!
Коста хотел подойти поближе, но его оттеснили,
а юношу с русой бородкой окружили студенты, и он
исчез, словно растворился.
— Городская Дума хотела оказать Тургеневу
небывалый почет — похоронить его на счет города.
Но градоначальник Грессер опротестовал это реше-
ние,— сказал какой-то пожилой господин в пенсне.
— Чшш! Вот он, на коне...— раздался рядом ти-
хий женский голос, и Коста, вытянув голову, увидел
гарцующего градоначальника.
— На Волково с утра не пускают, кладбище
оцеплено...
Расталкивая толпу, Коста старался пробраться
вперед, чтобы встретить похоронную процессию, но
удалось ему это лишь на углу Загородного проспекта.
Около двухсот делегаций сопровождали гроб Турге-
нева. Венки и цветы заполонили улицу. Все старания
полиции установить строгий порядок оказались
тщетными.
Вдруг Коста почувствовал, что кто-то сунул ему
в карман какую-то бумагу. Он оглянулся и поймал
быстрый взгляд тоненькой девочки в белой блузке с
черным галстучком, с подстриженными кудрявыми
волосами. Глаза девочки были серьезны и строги и
чем-то показались Коста знакомыми. Девочка уже
исчезла в толпе, когда он вспомнил: да это же та са-
мая гимназистка, которая приходила в академию
позировать студентам! Кажется, Леля ее зовут? Да,
да, Леля. Где ж она?..
Но Лели и след простыл.
Коста оглядывался. Мелькнуло в толпе лицо
Городецкого, а чуть левее стоял Борисов. Коста по-

пытался пробраться к ним, но его снова оттеснили и
поволокли дальше, к воротам кладбища. Однако на
кладбище не пустили. Он постоял-постоял, повер-
нулся и пошел домой.
Толпа не расходилась — молчаливая, подавлен-
ная. Жандармы, конные и пешие, словно ищейки,
шныряли по улице. Коста все время помнил о бума-
ге, что сунула ему в карман Леля, его так и подмин
вало немедленно прочесть ее, но он понимал, что на
улице этого делать не следует, и свернул в какой-то
двор. Тут лицом к лицу он столкнулся с дюжим ка-
заком.
— Чего угодно, молодой человек? Проходите,
проходите!
Вступать в пререкания не стоило, слишком доро-
го это могло обойтись, и потому Коста поспешил
уйти. Только дома, при колеблющемся пламени
свечи, он прочитал воззвание народовольцев:
«...мы можем громко сказать — кто был Тургенев
для нас и для нашего дела. Барин по рождению, ари-
стократ по воспитанию и характеру, «постепеновец»
по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознатель-
но для самого себя, своим чутким и любящим сер-
дцем сочувствовал и даже любил, служил русской
революции, не за красоту слова, не за поэтические
и живые описания картин природы, наконец, не за
правдивые и неподражаемо талантливые изображе-
ния характеров вообще так страстно любит Турге-
нева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что
Тургенев был честным провозвестником целого ряда
молодых поколений... Без преувеличения можно
сказать, что многие герои Тургенева имеют истори-
ческое значение...»
Второй и третий раз Коста перечитал листовку.
Впервые с такой очевидностью он понял, что настоя-

щий художник, куда бы ни забросила его судьба,
всегда остается со своим народом, всегда и всюду ду-
мает о его нуждах и бедах, помогает ему в борьбе.
И с какой-то горькой обидой думал Коста о страда-
ниях осетинского народа, о тяжкой жизни горцев, о
власти страшных адатов и обычаев... Обо всем этом
никто еще не написал так просто и ясно, как написал
о русских крестьянах Тургенев в «Записках охот-
ника».
Вся прокламация умещалась на одной стороне
листка. Коста снова бегло просмотрел ее и вдруг пе-
ревернул листок. Что это?
«И. С. Тургенев.
Порог. Сон.
Я вижу громадное здание.
В передней стене узкая дверь раскрыта настежь;
за дверью — угрюмая мгла. Перед высоким порогом
стоит девушка... Русская девушка».
Коста вдруг отчетливо представил себе девушку,
что сунула ему эту листовку,— Лелю, кудрявую,
коротковолосую, быструю.
«Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе
с леденящей струей выносится из глубины здания
медлительный глухой голос.
«О ты, что желаешь переступить этот порог,—
знаешь ли ты, что тебя ожидает?»
— Знаю,— отвечает девушка.
«Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение,
обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?»
— Знаю.
«Отчуждение полное, одиночество?»
— Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все
удары.
«Не только от врагов, но и от родных, от друзей?»
— Да... йот них.

«Хорошо. Ты готова на жертву?»
— Да.
«На безымянную жертву? Ты погибнешь — и ни-
кто.,, никто не будет даже знать, чью память по-
чтить!»
Коста отер со лба холодный пот. Ему казалось,
что кто-то невидимый задает вопросы и что это он,
Коста, стоит перед раскрытой в неизвестность
дверью, и это ему принадлежат слова:
— Мне не нужно ни благодарности, ни сожале-
ния. Мне не нужно имени...
«Знаешь ли ты... что ты можешь разувериться в
том, чему веришь теперь, можешь понять, что обма-
нулась и даром погубила свою молодую жизнь?»
— Знаю и это. И все-таки хочу войти...
Коста не заметил, как вслух произнес эти слова.
Вздрогнув от звука собственного голоса, он повто-
рил:
— Знаю и это. И все-таки хочу войти...
18
Осень в том году была ранней. Ледяной ветер
метался по городу. В кабинете президента Академии
художеств топили жарко, дров не жалели.
Шло заседание совета. Под огромными полотнами
итальянских мастеров, в тяжелых кожаных креслах
разместились профессора — все подтянуты, торже-
ственны, в парадных мундирах. И только Павел Пе-
трович Чистяков как обычно явился в скромном
штатском костюме. Впрочем, он не был членом сове-
та и потому мог позволить себе эту вольность.
Огромный дубовый стол под зеленым сукном был
завален личными делами воспитанников академии.

— Итак, господа,— торжественно провозгласил
конференц-секретарь Исаев, ревностный блюститель
жандармского режима в академии,— итак, за послед-
ние два года мы выполнили повеление его импера-
торского двора...
— Ближе к сути дела, господин конференц-се-
кретарь! —- раздался спокойный голос Чистякова, ко-
торый, сидя в углу, перелистывал какой-то журнал.
Исаев метнул на него негодующий взгляд и про-
должал:
— Я всегда считал своей обязанностью поддер-
живать мнение моего начальника и исполнять бу-
квально его приказания, хотя бы то и другое было
противно моим убеждениям. Что бы я ни думал... я
буду всегда поддерживать официальное направление.
Итак, господа, мы избавили академию от неблагона-
дежных — это первое. Затем мы закрыли двери для
молодежи сомнительного происхождения и для тех,
кто не окончил гимназии. Это — второе. И, наконец,
третье: в стенах академии не осталось ни одного же-
натого воспитанника, женатых и впредь мы не ста-
нем принимать.
Послышался суховатый, едкий смешок Чистяко-
ва, однако Исаев сделал вид, что ничего не заметил,
и заговорил громче:
— Отныне категорически отвергаются прошения
о приеме в академию лиц слабого пола. Я имею в
виду женщин, господа! А для девиц, которые уже
учатся в академии по протекциям высокопоставлен-
ных лиц, установлены особые часы занятий, дабы не
общались... Это — четвертое. Но главное, чего мы
добились усердными нашими трудами,— это то, до-
сточтимые господа, что воля его величества выпол-
няется нами неукоснительно... Ровно два года назад
мы получили высочайшее повеление очистить акаде-

мию... Предлагаю просмотреть личные дела воспи-
танников, за которыми замечено...— Исаев красноре-
чиво взглянул на стол, заваленный папками.—На-
деюсь, вы меня поняли? — И с презрительной грима-
сой на холеном лице он взял со стола первое попав-
шееся дело...
— Вот, господа, к примеру, Хетагуров Констан-
тин...— тут конференц-секретарь насмешливо глянул
на Чистякова.— В чьем классе он пребывает?
— Кто, кто? А-а! Хетагуров! — словно проснулся
ректор академии Иордан, глухой, полуслепой старик,
которому давно уже все было безразлично.
— Хетагуров — мой ученик,—не поднимая глаз
на Исаева, холодно сообщил Чистяков, хотя внутрен-
не насторожился.
— Так вот, милостивый государь Павел Петро-
вич,— подчеркнуто вежливо проговорил Исаев, ли-
стая дело.—Характеристика о благонадежности от-
сутствует. Игнорировали непременное требование
президента. А ведь какое время мы переживаем, гос-
пода! Нельзя-с так!
— На это есть инспектор, господин конференц-
секретарь! — заметил Чистяков.— Мое дело обучать,
а ваше — проверять...
. — Вот мы и проверили. И выяснилось, что Хета-
гуров не сдал в установленные сроки экзамены по
некоторым дисциплинам, как-то по истории и...—
Исаев нервно листал дело.
Воспользовавшись паузой, заговорил инспектор
Черкасов. • . • -
— Константин Хетагуров не окончил гимна-
зии,— сообщил он.— Поведение его весьма неблаго-
надежно. Он был задержан минувшей весной возле
снарядных складов и доставлен в жандармское
управление. И хотя допрос и обыск ничего предосу- 81
6 Заказ 1590

дительного не показали, однако же... На студенче-
ских вечерах он выступал с чтением недозволенных
стихов...
— Позвольте, позвольте, господа! — не выдержал
Чистяков и поднялся с кресла.— Хетагуров — ода-
ренный юноша! Уже два года он у меня занимается
и, должен сказать по чести,— превосходный молодой
человек. Талантлив, весьма талантлив! Вы же сами,
господа, на последнем экзамене по живописи выста-
вили ему «17».— Чистяков обвел взором безразлич-
ные, усталые лица членов совета.— А 17 — оценка,
которая редко кому достается. Юноша талантлив, у
него большое будущее, не так ли?..
Профессора молчали.
— Что, господа? Разве вам нечего возразить
Павлу Петровичу?-г-язвительно спросил Исаев.—
Хетагуров действительно талантлив, но как пропа-
гандист предосудительных стихов! Своих дикарей-
горцев он тоже, надо сказать, изображает неплохо.
Его скульптуру, где на первом плане черкес с обна-
женной шашкой, инспектор приказал немедля вы-
бросить из стен академии, но студент Хетагуров
дерзнул выставить ее в кавказском землячестве!
А против кого обнажают его горцы свои кинжалы и
шашки? Об этом вы подумали, Павел Петрович? —
Исаев откашлялся и, прищурившись, посмотрел на
Чистякова. Тот продолжал рассматривать журнал,
будто весь этот разговор его решительно не интере-
совал.
— Господа, зачем тратить время,— вмешался
ректор;— Следует поступить по уставу.
— Истинно! — обрадовался Исаев.— Существует
параграф тридцать первый: не сдал экзамены в
срок — исключить? Не так ли, господа члены со-
82 вета? — подчеркнул Исаев, давая этим понять Чит

стякову, что, не являясь членом совета, он не имеет
права голоса.
И 20 октября 1883 года совет императорской
Академии художеств постановил: исключить
К. Л. Хетагурова из числа академистов, как не сдав-
шего экзаменов по наукам.
— Следующий! — угрюмо прошамкал ректор.
19
Студеный петербургский октябрьский ветер, ка-
залось, дул изо всех подворотен. Он гнал по Неве
тяжелые серые волны, закручивал в столбики сухую
колючую пыль, мусор и с остервенением швырял в
лица прохожих. Люди стремились поскорее укрыть-
ся в дома, в тепло и мимоходом удивленно погляды-
вали на неподвижную фигуру в кавказской бурке.
Человек этот словно не замечал холода. Опер-
шись о чугунные перила моста, он не сводил взгляда
с тускло поблескивающих куполов Петропавловской
крепости, с высокого шпиля, который то скрывался в
низких медленных облаках, то вновь появлялся.
— Ну вот и конец! — негромко обронил Коста, и
его голос заставил прохожих оглянуться.
Он медленно побрел по набережной. Мысли, тя-
желые и холодные, как невские волны, одна за дру-
гой, всплывали в разгоряченном мозгу. Вероятно,
именно в такие минуты слабые люди кончают жизнь
самоубийством.
Коста поежился — даже надежная кавказская
бурка сегодня не защищала от беспощадной север-
ной стужи.
Вот и тогда тоже всю ночь не стихала буря. Силь-
ный ветер гнал с горных вершин, обильный снег,

сбрасывал камни со склонов, й они с грохотом лете-
ли вниз, увлекая за собой снежные лавины.
В ту ночь умирала его мать. Коста ясно представ-
лял себе то, что случилось тогда, хотя знал это лишь
по рассказам отца и деда Долата.
...Людям, собравшимся возле постели умираю-
щей, порою казалось, что буря хочет смести с лица
земли все аулы ущелья. Ветер угрожающе выл и сто-
нал, швырял в саклю снег и песок.
Чендзе, самая близкая подруга его матери, сиде-
ла на ее деревянной кровати, то и дело поправляя
одеяло, которое срывали с больной порывы ветра,
врывавшегося в саклю через дымоход — квадратное
отверстие в плоской крыше. А мальчик жадно тя-
нулся губами к иссохшей материнской груди, и ни у
кого не хватало решимости оторвать его, казалось,
ребенок понимал, что это — прощание.
Под утро, когда буря, истощив свои силы, стала
утихать, больная на мгновение пришла в себя.
— Чендзе, родная,— позвала она.— Не оставляй
моего бедного сына.
На похороны Марии Гавриловны собрались в Нар
люди со всех аулов. Глубокие снега и лютые морозы
не остановили их — таким уважением и любовью
пользовалась покойная.
Й вдруг над разверстой могилой прозвучал зло-
вещий старческий голос:
— Не выживет малый, худой он, изможденный.
Кто выкормит его? Кому нужен бедный сирота?!
Теперь и своих-то прокормить трудно...
Так старейшина аула напомнил о древнем обы-
чае: больной ребенок должен быть заживо похоронен
вместе с матерью.
Молчали люди. Переглядывались женщины. Кто
совершит подвиг, кто возьмется спасти беспомощ-

ного младенца — маленького продолжателя хетдгу-
ровского рода?
А мальчик, словно чувствуя, что решается его
судьба, кричал изо всех сил и, глядя на Чендзе
огромными глазами, тянул к ней худые ручки.
Женщина пыталась успокоить младенца. «...Не
оставь моего бедного сына»,— вспоминала она слова
Марии, и голова ее кружилась, сердце колотилось.
«Взять себе? А чем я стану кормить его? Дома ни ко-
ровенки, ни козы. Да и чужая я Хетагуровым. Кто
доверит мне ребенка?»
Держа мальчика на руках, она все теснее прижи-
мала его к груди, робко и вопросительно глядя на
женщин, окруживших могилу,
— Возьми его, Чендзе! Возьми, мы поможем
тебе,— раздались голоса.— Да возблагодарит тебя за
это небо!
И Чендзе решительно подняла голову. Чтобы об-
ратить на себя внимание старейшины, она сняла
платок и сказала громко:
— Пусть счастье обернется к вам, мудрейшие
рода! Выслушайте мое слово!..
Все смолкли.
— Я беру младенца и клянусь, что души своей
для него не пожалею! Пусть сердце мое разорвется,
но я исполню последнюю просьбу Марии. И пусть я
чужая почтенному хетагуровскому роду, но выхожу
мальчика, как родного!
Тогда вышел вперед дед Долат. Сняв со своих
седин черную барашковую папаху, он поднял ее над
головой.
— Спасибо тебе, Чендзе, за доброе слово! Так
тому и быть: бери младенца! Пусть люди и небо ста-
нут свидетелями твоей доброты,..

...«А может, не надо было идти против дедовских
адатов? — с грустной усмешкой думал теперь Коста,
запахивая свою бурку.— Похоронили бы тогда вме-
сте с матушкой»...
Где-то тоскливо и медленно прозвонили куранты.
Невские волны, подхватив утлую лодчонку, беспо-
щадно швыряли ее из стороны в сторону и гнали,
гнали куда-то в серую, мутную даль.
«И что это Андукапар не идет?»
Коста еще раз прошелся по набережной. Тучи
громоздились над городом. Черные, зловещие, они
тяжело плыли по небу, и порою в глубокие и узкие
просветы прорывался голубой лунный свет.
...Вот и тогда тоже, в его далеком детстве, так же
ползли тучи над горами, а он все сидел на могиле
матери, не замечая, что черный вечер уже давно на-
ступил.
С тех пор как отец женился на другой, Коста ста-
рался поменьше бывать дома. Перекинув через пле-
чо маленькую сумку с куском черствого чурека —
вся еда на длинный летний день,— он с рассветом
уходил в горы, пасти ягнят. А было ему тогда около
шести лет. И удивительно ли, что свой скудный обед
мальчик обильно поливал слезами?
Вторую жену Леван Хетагуров взял на удивле-
ние: хоть и молода была, а ленью славилась на весь
аул. Не приучили ее к труду в богатом поповском
доме. Жила с отцом и матерью в красивых хоромах,
ни в чем не знала нужды, никакого горя не ве-
дала.
А в доме мужа надо было трудиться. Женившись,
Леван Елизбарович решил, что настала пора вернуть
в родной дом пятилетнего сына, и Чендзе не могла
отказать отцу. Завел Леван и хозяйство — коз, овец.
Весь уход за скотом,- все хлопоты по хозяйству ма-

чеха сразу свалила на пасынка. Леван служил во
Владикавказе, в аул приезжал лишь изредка. Моло-
дую жену это бесило, и злость она срывала на маль-
чике. Если же Коста делал что-нибудь не так, как ей
хотелось, избивала его до синяков... Конечно, когда
отец бывал дома, Кизьмида не так жестоко обраща-
лась с пасынком, побаивалась, но это случалось
редко!
...Сухой мучительный кашель рвал горло, ныли
кости, но тяжелее всего была душевная боль.
Погруженный в печальные думы, Коста не заме-
тил, как сзади подошел Андукапар. Сильной рукой
он обнял брата за плечи.
— Что случилось? Зачем ты вызвал меня? —
спросил он тоном, каким взрослые говорят с деть-
ми,— строго и тревожно.
— Объявили приказ об исключении из Академии
художеств,— тихо сказал Коста.
Андукапар молчал. Да и что он мог сказать? Ка-
залось бы, вся жизнь прошла рядом —и детство в
Наре, и Владикавказская прогимназия, и Ставро-
поль. И чего только ни делал Андукапар, чтобы
образумить двоюродного брата,— нет! Упрямо идет
по своему пути и, видно, нет той силы, которая бы
его усмирила.
Они шли по набережной, размышляя о том, что
делать дальше.
— Придется возвращаться домой,— наконец ска-
зал Андукапар.— Здесь с твоими убеждениями го-
ловы не сносить. Я же предупреждал тебя! .
— Уехать? Бросить? Нет! — упрямо воскликнул
Коста.
Ледяной ветер летел им навстречу. По ту сторону
реки виднелось здание академии. Каким дорогим

стало оно Коста за эти годы! Давно ли он входил в
двери академии, исполненный надежд и дерзаний?
И вот — исключен...
— Нет! — твердо повторил он.
Андукапар только пожал плечами. Он знал: Коста
не переспоришь.
20
Коста подал прошение оставить его в академии
на правах вольнослушателя, разрешить, по бедности,
слушать лекции бесплатно. Может, впервые в жизни
Коста завидовал богатым: будь у него деньги, разве
стал бы он так унижаться?!
Совет академии, получив прошение, послал за-
прос на имя петербургского градоначальника с прось-
бой «выслать сведения о поведении и имуществен-
ном положении Хетагурова». Казалось бы, при чем
тут полиция? Бедный горец просит всего лишь раз-
решения бесплатно слушать лекции!
Но без всевидящего ока полиции и жандармерии,
видно, не проживешь.
На Гороховой Коста встретили вежливо. Поли-
цейский чин, звякнув шпагой, поднялся ему на-
встречу и протянул руку.
— Прошу садиться, молодой человек...
Коста опустился на предложенный стул.
—.Вы просите права бесплатно посещать лекции
в Академии вольных художеств?
— Да.
— Что ж, мы готовы содействовать просвещению
горских народностей... Мы хотим помочь вам.-г- По-
лицейский сделал ударение на слове «хотим» и мно-
гозначительно умолк. .......■.- ..

— Буду вам очень обязан...
Полицейский живо взглянул на Коста.
— Обязаны? Что ж! Нам известно, что вы бы-
ваете в кавказском землячестве. Вас там уважают,
вам доверяют...
Коста насторожился.
— Нам известно также, что в среде студенчества
процветают вольнолюбивые настроения, что кое у
кого есть даже злые намерения... Так вот, если вы
действительно нам обязаны...
— Но я не подлец! — вспыхнув, резко ответил
Коста.
— Не горячитесь, господин студент,— все так же
любезно продолжал полицейский.— Ведь мы и хо-
тим-то немногого: чтобы вы сообщали нам о раз-
говорах... Ну, как бы это точнее выразить? В общем,
если кто-то посмеет отозваться непочтительно о пер-
соне государя императора и его приближенных...
-г- Повторяю, я не подлец!
— Но разве это подлость — служить верой и
правдой царю и отечеству?
Коста молчал, до боли стиснув кулаки.
— Казалось бы, вы и сами должны считать своим
долгом уведомлять о злостных намерениях...
—• Мне ничего не известно! — прервал чиновника
Коста.— И не будет известно...
— Но ведь решается вопрос о вашей карьере, мо-
лодой человек! Все зависит только от вас...
— Я честный человек,— твердо сказал Коста.—
Это условие — не для меня.
— О каких условиях вы говорите? — удивился
чиновник.— Просто мы хотим знать, как мыслит и о
чем мечтает нынешняя молодежь, наше будущее; Не
разделяете же вы мысли неблагонадежных! — Угроза
зазвучала в притворно-ласковом голосе полицейского.

*— Мне начинает казаться, что вы лучше меня
знаете мои мысли,— как можно спокойнее ответил
Коста.— Так о чем нам разговаривать?
— Не о чем? Ну что ж, господин...— Он сделал
выразительную паузу,— господин бывший студент,
вы свободны. Но повторяю, если потребуется наша
помощь, мы готовы.
Резко повернувшись, Коста вышел.
Он брел по улице, не замечая холодного дождя,
хлеставшего в лицо, как слепой, натыкался на про-
хожих и не слышал их брани. Мысли путались, его
то бросало в жар, то ледяная дрожь пробирала до
костей.
«Подлецы! Сделать меня провокатором, доносчи-
ком. Да будь они прокляты! Такой ценой получить
билет на бесплатное посещение лекций? Нет, среди
Хетагуровых подлецов не бывало!»
А через некоторое время в академию пришла бу-
мага от градоначальника, с царским гербом и сургуч-
ной печатью:
«Вольнослушатель сей академии Хетагуров, 23 лет
от роду, поведения хорошего... имущества у него,
кроме носильного платья и белья, другого никакого
нет, состояния крайне ограниченного, имеет отца, от-
ставного подпоручика милиции, 76 лет... который
воспитывать детей на собственный счет не может».
Бумагу эту доставил в академию курьер градона-
чальника. К официальному конверту с гербовой пе-
чатью был приложен длинный узкий голубой конверт.
Содержание его стало известно только начальнику
академии, после чего конверт был уничтожен.
В билете на право бесплатного посещения лекций
вольнослушателю Константину Левановичу Хетагу-
рову было отказано.

21
Хмурой петербургской весной тысяча восемьсот
восемьдесят пятого года густой, тяжелый туман ви-
сел над столицей. Он давил на город, наводил тоску.
По Неве лениво плыли ледяные глыбы — могучая
река просыпалась от зимней спячки и черная гладь
ее казалась мощенной неотесанным темно-серым
мрамором.
Юркие буксиры стальными носами разбивали
лед, оглашая воздух густыми, прерывистыми гуд-
ками. Белогрудые чайки встревоженно метались над
рекой.
В Невском порту было шумно — свистки парохо-
дов, непрерывное жужжание станков, доносившееся
из цехов судоремонтного завода, крики и брань пор-
товых грузчиков, свистки и окрики охранников, сно-
вавших среди разноголосой, оборванной публики.
Разгрузка и погрузка стоявших на пристани су-
дов шла быстро и четко.
На стальном носу серого парохода блестели вы-
резанные из цветного металла буквы: «Русский ку-
пец». Пожилой мужчина стоял на капитанском
мостике. Он держал в руке список грузчиков и про-
тив каждой фамилии ставил палочку, означавшую
мешок, принесенный рабочим на палубу. Одновре-
менно он внимательно следил за тем, как эти мешки
укладывали, а порою отводил взгляд и смотрел на
Неву, любуясь мощной картиной ледохода. И тогда
глаза его становились грустными.
Когда-то стихией этого человека было море. Луч-
шие годы жизни он провел на кораблях Балтийского
флота. Но однажды, на корабле, где служил Сине-
оков, взбунтовались матросы — не стало сил терпеть

издевательства начальства да питаться гнилой пи-
щей. Стали искать зачинщиков, и Синеоков с двумя
«бунтарями»-матросами угодил в Петропавловскую
крепость.
За что? Вольности захотел. «Подстрекательство к
бунту» — значилось в обвинении. И хотя за матро-
сом Синеоковым действительно был такой «грех»,
однако прямых улик против него не оказалось, и по-
тому после трехлетнего пребывания в крепости Сине-
оков снова очутился на воле. А чтобы быть поближе
к любимому морю, нанялся грузить пароходы.
Сдавленный стон заставил Синеокова обернуться.
Один из грузчиков, не дотащив свою ношу до трюма,
тяжело рухнул на палубу. Придавленный мешком
муки, он лежал, беспомощный и бледный, и Сине-
оков кинулся к нему, с трудом оттащил в сторону
мешок.
— Иван Ильич,— еле слышно проговорил груз-
чик,-^ кажется, пятьдесят первый...
Он был очень молод. Лицо, обросшее густой ще-
тиной, казалось голубоватым, лиловые тени лежали
под глазами, и от этого глаза казались неестественно
огромными. Потрепанные форменные студенческие
брюки были белы от муки.
Синеоков помог грузчику встать, они поднялись
на мостик.
— Ты ошибся, Костя,— сказал Синеоков и, загля-
нув в список, проставил еще одну палочку против
фамилии студента.— Не пятьдесят, а шестьдесят
йервый.— И добавил: — Всех купецких денег все
равно не заработать. Перекур!
Иван Ильич протянул грузчику кисет с махор-
кой, а сам закурил трубку, с которой никогда не рас-
ставался.
.-. — Спасибо, не курю,— отдышавшись, сказал мо-

лодой грузчик и црпросил: — Нельзя ли напиться из
вашего чарника, Иван Ильич?
— Пей на здоровье, только не простудись, вода
холодная,— ответил Синеоков, разглядывая своего
собеседника. Странный какой-то парень! Студент, из-
волит пребывать в Императорской академии худо-
жеств, отец — офицер-дворянин, а сам так бедствует.
Что заставляет его обливаться потом за медные
гроши?
Юноша утолил жажду, вытер рукавом пухлы^ си-
неватые губы и, поблагодарив Синеокова, хотел было
уйти. Но тот остановил его:
—' Йосиди, дружок, отдохни.— И, встав, громко
крикнул другим грузчикам: — Перекур! — Затем
снова обратился к студенту: — Диву я даюсь, Костя,
на тебя глядя.
— Что же вас удивляет, Иван Ильич? — неве-
село усмехнулся Коста.
— А то, что трудишься от зари до темноты, а ни
разу я не видел, чтоб ты поел что-нибудь...
«Добрый он человек,—подумал Коста и посмот-
рел в синие глаза Синеокова,— бывает же такое со-
впадение!— лишние мешки мне приписал. Или; мо-
жет, я стал так жалок?..»
— А почему ты решил, Костя, что перетащил
всего пятьдесят один мешок? — словно угадав его
мысли, спросил Синеоков, попыхивая трубкой.
— По моим подсчетам так получается, Иван
Ильич,— ответил Коста и отвел глаза.— Я зарабо-
тал сегодня рубль две копейки. Если еще месяц вы-
держу — соберу на дорогу... /
— Далеко ли? ~
— Домой поеду, на Кавказ...
Порт все гудел. Редкие чайки без устали кружи-
лись, охотясь за добычей.. По Неве по-прежнему

плыли огромные, важные ледяные глыбы, но туман
немного поднялся и воздух стал легче, прозрачнее.
Синеоков обнял Коста за плечи.
— Град Петра не терпит слабых! Приходи-ка ве-
черком ко мне, чайку попьем, потолкуем! А липших
мешков я тебе не приписывал. Это ты сам ошибся!
Коста встал и, широко улыбнувшись, провел ху-
дой рукой по небритой щеке.
— Спасибо.
Синеоков вырвал листок из записной книжки.
— Живу я неподалеку от твоей академии, вот
адресок. А теперь иди домой, отдохни!
22
«А почему бы и не зайти вечером к Синеокову? —
думал Коста, поднимаясь к себе.— Что-то слишком
уж я одичал, людей не вижу...»
Чердак двухэтажного дома на Васильевском
острове, где он снимал «квартиру», имел свои пре-
имущества. Тут было спокойно. В небольшое окошко
на крыше падал дневной свет. Железная кровать,
стол — вот и вся обстановка. Сон и работд! А что еще
нужно? Печная труба, проходившая посреди комна-
тенки, неплохо обогревала ее. Тепло. Тепло и тихо.
Коста раскрыл тетрадь со своими записями и в
глаза ему бросилась фраза, сказанная однажды Чи-
стяковым в адрес совета академии: «Гниль гнилью и
останется!»
Хетагуров горько усмехнулся. Именно гниль!
Гнилью несет от академического начальства — впро-
чем, только ли от академического? Но Коста твердо
знал, что суть Академии художеств не в тех, кто пра-
вит ею. Не случайно друг его, Верещагин, узнав в

Бомбее (где он тогда находился) о заочном присвое-
нии ему почетного звания профессора живописи,
прислал в редакцию газеты «Голос» такое письмо:
«Известясь о том, что Академия художеств про-
извела меня в профессоры, я, считая все чины и от-
личия в искусстве безусловно вредными, начисто от-
казываюсь от этого звания...
В. В. Верещагин».
Началась травля. В газетах и в светских салонах
только и делали, что поносили Верещагина; Зато с
какой гордостью передавали это письмо друг другу
студенты!
Коста вспоминал своих однокашников — Вален-
тина Серова, Михаила Врубеля, Самокиша... Слав-
ное будущее российской живописи.
«Жизнь — это тоже искусство» — любил повто-
рять Чистяков. Действительно, жить, не теряя чув-
ства собственного достоинства, не смиряясь с подло-
стью,—ох, как это нелегко!
Стемнело. Коста решил не зажигать свечу — до-
роги свечи в Петербурге. Он поднялся, чтобы, при-
вести в порядок костюм и обувь. Пора собираться
в гости...
Туман из серого теперь стал черным. На линиях
Васильевского острова мерцали тусклые фонари. Мо-
росил мелкий дождь. Коста взглянул на часы — по-
ловина седьмого. А он обещал быть у Синеокова к
восьми. Может, завернуть на часок к Андукапару,
благо он живет неподалеку? Счастливый Андукапар!
Окончил Военно-медицинскую академию, работает в
барачной больнице. Самостоятельный человек.

Или лучше зайти к Сайду? Или к Исламу?
Он шел медленно, раздумывая над горестной
своей судьбой, и сам не заметил, как очутился на
нужной ему линии и даже у того самого дома, где
живет Синеоков. Разыскивая квартиру, Коста подо-
шел к двери, которая вела в полуподвал, и посту-
чался. Навстречу вышла девушка и, радостно улыб-
нувшись, спросила:
— Какими судьбами, Костя?
Хетагуров смотрел на девушку, с пушистыми, ко-
ротко остриженными волосами, и не узнавал ее.
Только голос показался знакомым.
— Мне нужен Иван Ильич...— растерянно ска-
зал он.
— Заходи, заходи, Хетагурчик! — повторяла де-
вушка.
Они прошли в комнаты.
Синеоков, увидев Коста, встал, протянул руку и
сказал, обращаясь к доч:ери:
— Это Константин Леванович, друг мой. Ну, са-
дитесь, садитесь...— ласково приговаривал он.
— Благодарю вас, Иван Ильич,— смущенно от-
ветил Коста, оглядываясь.
Девушка продолжала улыбаться, глядя на него от
порога комнаты. И тут он узнал ее. Леля!
— Вот не ожидал! — воскликнул Коста.— Зна-
чит, вы здесь живете?
Она очень повзрослела за те полтора года, что они
не виделись, со дня похорон Тургенева. Чуть замет-
ная- складочка легла между бровей, серьезнее и
глубже стали глаза.
— Конечно! ^— весело ответила Леля.— Ведь Иван
Ильич — мой отец...
— Ничего не пойму,— развел руками Синеоков.—
96 Вы знакомы?

Смеясь и перебивая друг друга, они рассказали
Ивану Ильичу о том, как познакомились в академии,
и, видя, как оба оживились, Синеоков тоже обрадо-
вался их встрече.
— Ну, дочка, соловья баснями не кормят,— ла-
сково сказал он.— Ты в доме хозяйка! — И, мгно-
венно погрустнев, добавил: — Вот уж скоро полгода,
как мы осиротели...
В комнате вкусно запахло хлебом и жареным мя-
сом. Впервые за последние тяжкие месяцы Коста
вдруг почувствовал себя дома.
Далеко за полночь, когда Коста наконец под-
нялся, Синеоков крепко схватил его за руку.
— Не время в такой час разгуливать по питер-
ским улицам,— сказал он.— Оставайся-ка ночевать!
Моя квартира, надо полагать, надежно охраняется.
И если полиция поинтересуется, что за молодой че-
ловек пришел к нам, скажем — жених к невесте, по-
жаловал. Задержался, заночевал. Вообще, Коста,
переселяйся-ка ты к нам! Одному трудно на. чуж-
бине, будем делить хлеб-соль.
Так нашел Коста в чужом городе родной дом.
Леля стала ему словно младшей сестренкой. В сво-
бодное от работы в порту время он вместе с нею хо-
дил на базар, помогал, готовить незатейливые обеды.
Иногда Коста «зайцем» пробирался в академию, слу-
шал лекции, вечерами они долго засиживались с
Синеоковым, вели нескончаемые беседы. И эти раз-
говоры — о Сен-Симоне и Чернышевском, о Фурье
и Герцене — постепенно стали для Коста неотъем-
лемой частью его петербургской жизни.
Когда Коста читал Ивану Ильичу свои стихи, тот
слушал внимательно, переспрашивал, просил повто-
рить. 97
7 Заказ 1590

— Так, так,— говорил он негромко.— Как это там
у тебя? Ну-ка, еще раз!
И Коста читал:
Жалеть бесполезно... Роптать не умею...
Прости, коль напрасно себя я сгубил,—
Прости! Но клянусь тебе смертью моею —
Свободу я больше, чем славу, любил...
Для нее не щадил я ни жизни, ни силы...
Клянусь — и теперь не жалею о том...
Но слушай, товарищ, пред дверью могилы
Тебя я, как брата, молю об одном...
— Постой, постой,— прерывал его Иван Ильич.—
Насчет могилы — это тебе еще рано. У тебя вся
жизнь впереди. Для борца смерть — бегство. Так что
об этом не надо. А вот тут здорово: «Свободу я
больше, чем славу, любил!» На стихи Якубовича по-
хоже... Слышал о таком поэте?
— Конечно! — воскликнул Коста.— Я даже зна-
ком с ним. Только не знаю, где он сейчас
— Арестован,— сказал Синеоков.— В Дерпте ор-
ганизовал типографию, засыпались... Умнейший че-
ловек. Я читал письмо, написанное Якубовичем
накануне ареста. Некоторые строчки наизусть за-
помнил. Послушай! «Вы спросите, отчего же теперь
так мало сил? Я вам отвечу стихами Некрасова:
«...Гремел, когда они родились, дикий гром, ручьями
кровь лила. Эти души робкие смутились, как птицы
в бурю, притаились в ожиданьи света и тепла...» Ну,
так завоюем же этот «свет» и «тепло»! А для этого
нужно идти рука с рукой».
Однажды Иван Ильич, как величайшую драго-
ценность, принес домой старые затрепанные номера
герценовского «Колокола». Коста с благоговением
взял их в руки. Как давно не приходилось ему ви^-

деть «Колокол»! Он рассказал Синеокову о лопатин-
ской библиотеке, где просиживал чуть не ночи на-
пролет.
— Герман Лопатин? — переспросил Синеоков,—
Ах, знаю, знаю...
Но больше ничего не сказал, и Коста понял: не
такие сейчас времена, чтобы быть откровенным даже
с друзьями.
— Разные грузы перевозить приходится,— про-
должал Иван Ильич и кивнул на «Колокол», кото-
рый Коста бережно держал в руках. Но и тут Коста
ни о чем не стал расспрашивать. Работая на при-
стани, он не раз замечал, что Синеоков принимает
от матросов какие-то таинственные посылки. Не
опасаясь Коста, Иван Ильич спрашивал: «Лично
мне? Очень хорошо!» И быстро удалялся в свою
каюту.
Иногда, под вечер Иван Ильич надевал сатино-
вую косоворотку, смазывал сапоги и уходил куда-то.
Возвращался поздно, возбужденный, веселый.
— Так-то, дети мои,— прихлебывая горячий чай,
говорил он,— Дело наше надо передать в руки са-
мого народа. А для этого необходимо подготовить
вполне сознательных и критически мыслящих рабо-
чих. Русский мужик на революцию не способен,—
добавлял он, понижая голос.— Пока не разовьется
промышленность, не созреют кадры пролетариата,—
возможны только бунты. Вот оно как, дети мои...
Последнее время Коста замечал, что Иван Ильич
становится все более замкнутым, мало говорит, часто
исчезает из дому, а вернувшись, с тревогой погляды-
вает на Лелю. Однажды, когда они остались с Коста
вдвоем, Иван Ильич сказал:
— В Петербурге начались массовые аресты. Аре-
стован чиновник министерства финансов Антонов- 99

ский, секретарь съезда мировых судей Юрасов, сту-
дент Вишневский. Всех не перечислишь. Можно всего
ждать. Многие товарищи перешли на нелегальное
положение. Если и со мной что случится, Костя, ты
Лелю не оставь. Молода еще. А дорожку тернистую
выбрала, вся в батьку!
Опасения его оказались не напрасными.
Был тихий вечер. Леля и Коста сидели за сто-
лом, поджидая Ивана Ильича. Придвинув к себе
свечу, Леля читала вслух статью из очередного но-
мера «Народной воли». Домовито шумел самовар,
вкусно пахли подогретые бублики.
Раздался стук, и кто-то резко дернул дверь.
Коста кинулся открывать. Увидев полицию и
дворников, он отшатнулся, но тут же услышал гром-
кий, спокойный голос Ивана Ильича:
— С гостями! С обыском!
Он подошел к Лелё, которая, окаменев, продол-
жала сидеть за столом, вырвал из ее рук номер
«Народной воли» и быстро сунул его к себе 6
карман.
Пока жандармы, позабыв на время об арестован-
ном, переворачивали вверх дном всё скудное имуще-
ство Синеоковых, Иван Ильич торопливо расска-
зывал:
— Свернул я с Бассейной на Знаменскую, про-
шел несколько шагов, вдруг чувствую — схватили
меня: «Вы арестованы».— «Кем?» — «Мы агенты
тайной полиции. Садитесь на извозчика».— Гляжу —
и правда, рядом стоит извозчик. Но я решил не сразу
сдаться. Вокруг нас толпа собралась. Сыщики тычут
мне своп агентурные карточки. Откуда-то появился
помощник частного пристава. «Они вас куда надо
доставят»,—говорит. Ощупали, убедились, что ни-
чего у меня нет. Да и здесь ничего не найдут! —

громко сказал Синеоков.—Зря время тратите, гос-
пода. Я — тихий человек, к политике отношения не;
имею.
— Прекратить разговоры! — црикрикнул на него
пристав.— Вот отправим в крепость — и впрямь ти-
хим станете.
Обыск ничего не дал, но Синеокова увелц.
Леля стояла бледная среди разбросанных книг,
вещей и бумаг. Перевернутая мебель валялась на
полу.
Коста подошел, бережно обнял девушку за плечи.
Она взглянула на него сухими от горя, синцми, как
у отца, глазами и тихо сказала:
— Я им этого не прощу!..
Коста не ответцл. Да и что он мог сказать? На-
гнувшись, он поднял с пола фотографию Лелинои
матери, грубо сброшенную со стены безжалостными
полицейскими руками, и повесил ее на прежнее
место.
А через три дня Коста Хетагурова пригласили в
участок.
Прямо из полиции он пришел к Андукапару. Чер-
ные глаза его казались тусклыми, губы подергива-
лись. . .
— Что опять стряслось? — встревоженно спросил
Андукапар.
Коста молчал.
— Не томи душу! Что случилось? Леван жив?
Андукапар знал, как брат любит своего отца,
и считал, что лишь смерть старика могла бы так по-
трясти Коста. Но тот покачал головой, опустился на
диван и, сжав кулаками виски, со стоном выдавил из
себя:
— Какая мерзость!
— Да г<Йори, черт бы тебя побрал! — прикрик-

нул Андукапар и протянул ему рюмку с каплями
Вольфсона.— Выпей и успокойся.
— Не помогут мне твои капли!
Андукапар присел рядом, дружески положил
руку на вздрагивающие плечи брата.
— Полиция вызывала... Понимаешь, полиция!..
— А, какая беда! — улыбнулся Андукапар.—
Или тебе впервой?..
— Мне приказано в течение суток покинуть Пи-
тер» Понимаешь?
Коста закрыл лицо ладонями, у него закружилась
голова.
— А я давно говорил — уезжай-ка ты, брат, пока
за решетку не упрятали,— спокойно сказал Андука-
пар.—- Завтра же. И ни часом позже! Смотри, как бы
за казенный счет не отправили, да еще в другую сто-
рону. Или не знаешь, что в городе творится?
— Да что я такого сделал? — Коста недоуменно
развел руками.
— А чьи эти слова?
Ты людоед! Да!.. Ты всегда
Горячей кровию питался!..
— Чьи это слова? — повторил Андукапар и сам
ответил: — Твои. Не ты ли читал их в земляче-
стве? И не твои ли писания ходят по рукам, призы-
вая к борьбе? Ты сам плетешь себе железную ре-
шетку! Кажется, знаешь, что и Борисова на днях
арестовали, и Якубович в тюрьме,— мало тебе? Тебя
гонят из столицы, грозят ссылкой, а ты строишь из
себя неприступную Касарскую скалу!
Коста мягко высвободился из-под руки брата,
и вопросительно заглянув в его взволнованное лицо,
спросил:
— Так что же дальше? ,
■— Домой, немедленно домой!

Если бы пел я, как нарт вдохновенный,
Если б до неба мой голос взлетал,
Все бы созвал я народы вселенной,
Всем бы о горе большом рассказал.
Коста
Часть вторая
1
Дъиалки! Душистые фиалки!
^^Разносчик-мальчишка крик-
нул так громко и визгливо, что Коста вздрогнул
и чуть было не испортил глаз у святого на иконе,
которую срочно заканчивал. Завтра придет заказчик
и, если работа не будет готова, Коста не только не
получит денег, но еще вынужден будет вернуть
аванс. А он давно проеден, в кармане позвякивает
последний полтинник.
И все-таки Коста отложил кисть и подошел к
окну.
Босоногий оборвыш весело шлепал по пыли гряз-
ными, в цыпках ногами и продолжал кричать:
— Фиалки! Душистые фиалки!
На голове мальчишки чудом держалось огромное
решето, наполненное букетиками крупноглазых ли-
ловых цветов. Оборвыш прошел под самым окном,
и до Коста долетел их тончайший аромат.
— А ну-ка, приятель! — негромко окликнул маль-
чика Коста. Тот остановился.— Сколько просишь за
фиалки?

— Пять букетиков на копейку, пять букетиков на
копейку! — продолжал кричать мальчишка*— Два-
дцать пять пучок, стоит — пятачок, пятьдесят — за
гривенник...
— А если все сразу?
— Все сразу за двадцать копеек отдам, считать
не буду, бери, барин, добрый барин,..— запричитал
оборвыш.
— Вот тебе двадцать пять копеек и давай свои
фиалки,— весело сказал Коста.— Поделим поровну
мой барский капитал. По-братски.
Мальчишка недоверчиво смотрел на странного че-
ловека.
— Ну, заноси в дом, я сейчас дверь открою...
Мальчик внес решето в комнату и остановился,
словно остолбенел. Куда он попал? Что это — цер-
ковь? Со стен смотрели на него строгие лики святых.
«Может* священник? — испуганно подумал малень-
кий торговец, недоуменно глядя на Коста.— Но ведь
священники не ходят в сапогах!» И мальчонка
продолжал стоять, не снимая с головы своего
решета.
— Чего ж ты, ставь на пол! Сейчас смастерю кор-
зину, переоденусь и понесу твои фиалки именин-
нице,— весело сказал Коста, глядя на удивленное
лицо мальчишки.— Как зовут-то?
— Сенька.
— Ну вот, Сеня, если время есть, подожди меня,
поможешь цветы донести...
— Далеко ли? — с опаской спросил Сенька, и тут
же важно добавил: — Верно, к барышне Поповой.
Это у них именины нынче. Весь город съезжается.
т* Угадал!
— Не угадал, а знаю. Я все знаю! — важно объ-
явил Сенька.

- •—•• Это, хорошо; что ты все знаешь,— серьезно
сказал Коста.
— Я и тебя знаю,— вдруг лукаво прищурившись*
проговорил Сенька и тоненько запел по-осетински:.
Подрастешь, сыночек, скоро,
Станешь ты моей опорой,
Я живу тобой,
Милый мой!
Наша жизнь страшней могилы,
Только черный труд постылый
Знает твой отец..,
, • Спи, птенец!
И спросцл снова по-русски:
— Это ты сочинил?
— Я. А откуда ты знаешь?
— Сенька все знает! — снова похвастался маль-
чик.— Дядя Аслан, сосед наш, пел и меня научил,
они с моим батькой кунаки... И еще он сказал, что
ты далеко-далеко учиться ездил, а теперь богов ри-
суешь. Вот я и смекнул...
— Догадливый ты! — засмеялся Коста.— Ну-ка,
помоги!
Из широких полос плотной белой бумаги он ловко
сплел корзину. Сенька помог переложить туда фиалки
и восторженно ахнул:
— В беленькой-то плетенке красивенько как!
А можно я к тебе еще приду? — неожиданно спро-
сил он.
— Конечно, приходи,— улыбнулся Коста.—■ Ку-
наками станем. А теперь пошли, я мигом!
Он быстро скинул широкую блузу, в которой ра-
ботал, и надел светлый бешмет. Сенька внимательно
следил, как Коста тщательно причесывался перед не-
большим зеркалом, приглаживал свои пружинящие

вихры, потом безнадежно махнул рукой и надел ба-
рашковую шапку.
— Идем, идем,— говорил он, а сам все мешкал,
суетился, видно, волновался, и, наконец, уже выйдя,
вернулся, сунул руку в ящик письменного стола,
быстро вытащил оттуда небольшой альбом. Задум-
чиво полистав его, он что-то написал на первой стра-
нице, решительно завернул альбом в бумагу и спрятал
за пазуху.
Сенька, нетерпеливо топтавшийся у дверей, ловко
поднял самодельную корзину с фиалками и вновь
водрузил ее на голову. Придерживая ее одной рукой,
другой он подхватил пустое решето, пояснив:
— Если не принесу — мамка заругает.
2
Трудно поначалу жилось Коста в родном Влади-
кавказе. После кипучей петербургской жизни, после
напряженного биения мысли, к которому он привык
в северной столице, тяжело было окунуться в рутин-
ную скуку маленького городка.
Во Владикавказе преобладали военные и чинов-
ники, это особенно чувствовалось каждого двадца-
того числа, когда выдавалось казенное жалование.
В этот день и два-три дня затем точно живая вода
омолаживала и оживляла город: жены чиновников
и офицеров устремлялись в большой универсальный
магазин Киракозова, в магазинчики и лавки по-
мельче, в мастерские. Даже вечеринки ж балы при-
ходились чаще всего на эти дни. Но чем ближе к
концу месяца, тем тише становилось на улицах и в
домах.
Слившиеся с городом многочисленные слободки

заселены ремесленниками, огородниками, садово-
дами. Ближе к горам краснеют среди густой зелени
кирпичные здания кадетского корпуса. С утра по
улицам несется военная музыка, по проспекту гар-
цует с залихватскими песнями казачья сотня, мар-
ширует пехотная рота. К северу от города раскину-
лась широкая равнина — военный плац, где происхо-
дят учения...
Размеренная, однообразная жизнь. Катятся по
проспекту сытые, до блеска начищенные лошади и
щегольские экипажи. В экипажах тоненькие де-
вушки в кружевах и их дебелые мамаши. Молодые
офицеры верхом сопровождают их. Все знают друг
друга в лицо, всем известно, у кого какие доходы,
какие в семье горести и радости, кого просватали,
а кто в девках засиделся, у кого катар желудка и
кто проигрался в карты. Все известно. И как это
скучно!
Отец на первых.порах помог Коста устроиться,
снял квартиру, оставил немного денег на обзаведение.
Коста дал объявление в газете: принимает заказы на
портреты и церковную живопись. Вскоре к нему по-
жаловал первый заказчик: попросил написать икону
Николая-угодника для одной из слободских церквей.
Коста работал старательно, икона понравилась, и те-
перь он время от времени получал новые заказы. Это
давало возможность кое-как сводить концы с кон-
цами и даже понемногу возвращать отцу те деньги,
которые пришлось взять, вернувшись на родину.
Постепенно налаживались и знакомства. Коста
подружился с семьей Цаликовых. Глава семьи,
Александр Цаликов, священник, слыл в городе за
либерала, вольнодумца. У него было три дочери, са-
мой младшей и семнадцати еще не исполнилось.
В доме всегда было многолюдно, весело, шумно,

читали стихи, спорили, а всего этого так не хватало
Коста после петербургской жизни!
Но тут произошла встреча, которая разом пере-
менила все. И серый, тусклый Владикавказ вдруг
стал лучшим городом мира.
Это случилось прозрачным осенним днем. Уже
легкая желтизна тронула деревья на владикавказ-
ском бульваре, с мягким стуком падали в садах со-
зревшие плоды, дни казались бесконечными, хру-
стальными, и тонкие паутинки проносились, золо-
тясь на солнце.
Коста шел по тенистой улице, наслаждаясь сине-
вой неба и ярким солнцем, по которому так тосковал
в Петербурге. И вдруг еще синее стало небо, еще
ярче солнце. Девушка с тяжелой черной косой, в ко-
ричневом гимназическом платье шла ему навстречу.
Она чему-то весело смеялась, разговаривая с подру-
гой, и все в ней смеялось — огромные глаза под
длинными ресницами, густые, вразлет брови, то-
ненький точеный нос, ямочки на щеках и даже
прядки волос на лбу.
Коста остановился, он не мог отвести от девушки
глаз и боялся одного — сейчас она пройдет, и все для
него кончится, все разом погаснет. Но она прошла, а
все так же светило солнце, и те же легкие паутинки
летали в голубом воздухе, и шелестела листва де-
ревьев. Девушка весело протопала мимо, и Коста
вдруг тоже стало весело, очень весело. Он подумал,
что ему всего лишь двадцать восемь лет, и в общем-
то это совсем не много — жизнь еще успеет улыб-
нуться ему.
На следующий день Коста пришел сюда в то же
самое время и снова увидел ее. Она возвращалась
домой из гимназии. И еще через день, и так много
дней подряд. Вскоре девушка заметила Коста, стала

поглядывать на него с любопытством. А однажды
они заговорили. Ее звали Анна Попова, Беседы их
становились все продолжительнее, и Коста уже за-
мечал, как розовеет нежное лицо девушки, когда
они встречаются. Он провожал Анну домой, они
долго ходили по ее улице, спускались к Тереку и го-
ворили, говорили...
Сегодня, в день ее именин, Коста решил при-
знаться ей. Альбом, который он прихватил в послед-
нюю секунду, облегчит ему задачу: там на первой
странице написано стихотворение, которое так и оза-
главлено: «А. Я. П.» — Анне Яковлевне Поповой..
Скрывать, молчать, страдать безмолвно
Нет сил, терпенья больше нет,—
Как знать — обижу ль вас кровно,
Найду ль сочувствье и ответ?
Но все, что так терзает душу,
На части разрывает грудь,—
Давно уж просится наружу,
Давно уж пробивает путь.
В признанье я не вижу цели,
Молчаньем я себя травлю...
Чего хочу на самом деле?
Зачем вам знать, что вас люблю?
Коста тщательно отобрал из множества стихов,
написанных за месяцы знакомства с Анной Поповой,
те, что казались ему достойными ее внимания. Это —
его именинный подарок. Да еще фиалки — свежив,
душистые.
Коста волновался. Он и верил и не верил в воз^-
можность счастья. Порой строгий голос рассудка
предостерегал его: «Она богата, из знатной семьи, у
нее чванливая и чиновная родня, куда тебе до нее,
бедный, безвестный поэт и художник?» Но он говорил
себе: будь смел и решителен. Ты хочешь посвятить

себя служению народу, бороться за его счастье. Ты
взял себе в учителя русских революционных демо-
кратов — Герцена, Чернышевского, Добролюбова, ты
хочешь следовать их идеям, их заветам. Нелегкий, но
прекрасный путь. И неужели Анна предпочтет этому
богатство и благополучие?
— А мы, дяденька, из переселенцев будем,— с
удивлением услышал он рядом с собою мальчишечий
голос— От недорода из Курской губернии ушли.
Батька доволен, а мамка плачет, уже сколько лет
плачет, говорит: у нас на родине вода слаще...
Коста вспомнил о своем спутнике Сеньке, потре-
пал его по рыжей лохматой голове.
Они остановились возле подъезда.
— Ну, брат, спасибо за подмогу, вот тебе еще пя-
так за труды...
— Не надо,— неожиданно обиделся Сенька.—
Сам сказал поровну, мне — двадцать пять, тебе —
двадцать пять. Зачем так?
— Ну-ну,—смутился Коста.—Мужской уговор
дороже денег. Приходи ко мне, гостем будешь. Кра-
ски тереть научу.
— Приду, дяденька...
3
. Он вошел в зал, и сразу волна веселья охватила
его. Все кружилось, шелестело вокруг. Мелькали ла-
кированные туфельки, разлетались ленты и кружева,
блестели разгоряченные глаза, звучала музыка.
Коста стоял возле дверей никем не замеченный и
наблюдал за танцующими.
Вот промелькнул Петр Попов, брат Анны. Анечка
Цаликова с завзятым кавалером Дзамболатом Дзах-
соровым кружится в вальсе и еще совсем по-детски,

весело смеется чему-то. Ба, да это генерал Каханов,
хозяин Терской области, танцует с хозяйкой дома!
Широкие плечи обтянуты парадным мундиром, на
груди —ордена и газыри. Он уже немолод, но так
ладен и статен, так красивы и легки его движения.
А вот и сама именинница. Длинное розовое пла-
тье оторочено оборками, украшено бантами и так
воздушно, что Анна кажется в нем неземным созда-
нием. Коста привык видеть ее в гимназической фор-
ме или в темных, строгих будничных платьях с высо-
кими воротничками и длинными рукавами, с туго за-
плетенной косой. Но как идет ей эта высокая пыш-
ная прическа и черные локоны на шее!
Гибкие руки Анны лежат на плечах кавалера,
уверенно держащего девушку за талию своей разла-
пистой ладонью простолюдина. А ведь он, Ахтанаго
Кубатиев, из княжеского рода, Коста знал его еще по
ставропольской гимназии.
Анна как-то рассказывала Коста, что родители не
раз заговаривали с ней о свадьбе с Ахтанаго. Дейст-
вительно, богат, имеет положение — чем не жених?
Но она не соглашалась. Впрочем, может ли посту-
пить восемнадцатилетняя девушка против воли род-
ных?
Заметив Коста, Анна вывернулась из рук своего
кавалера и бросилась к двери. Раскрасневшаяся от
танца, счастливая, она протянула Коста обе розовые
маленькие ладони и, улыбаясь, приняла из его рук
плетенку с фиалками. Она была рада его приходу, он
видел это.
Кто-то подлетел к ним, взял из рук Анны корзин-
ку с фиалками и куда-то унес. На мгновенье они
снова остались одни.
Коста вытащил из кармана альбом и передал его
Анне. Ш

— Я ничего не буду говорить вам, вы все про-
чтете,— негромко сказал он.
— Но почему вас так долго не было? —вместо
ответа спросила Анна.— Я ждала...
— Анна,— тихо проговорил он, глядя ей в глаза,
и вдруг заметил внезапно возникшего за ее спиной
Ахтанаго. Ловко подхватив девушку, Коста бережно
ввел ее в круг танцующих.
Горничная в белой наколке разносила на сереб-
ряном подносе бокалы с шампанским. Она подошла
к группе мужчин, где стояли Каханов, священник
Даликов и Амирхан Кубатиев — отец «жениха».
Старик был мрачен. Сегодня за столом все почести
воздавались генералу Каханову, словно только ради
него и созвали гостей. А давно ли он занимал место
тамады в этом доме? Конечно, Каханов не просто ге-
нерал, он к тому же и начальник области, но ведь
старше-то все-таки он, Кубатиев! Значит, забыт
здесь старый обычай горцев, по которому именно
Амирхан должен быть главным на этом празднике?
Держа в руках узкий бокал, старик дождался,
пока его собеседники тоже возьмут с подноса шам-
панское и, проведя сухими пальцами по серебристой
своей бороде, негромко сказал:
— Сегодня здесь все очень хорошо говорили о
вас, ваше превосходительство. И я с великой радо-
стью, дорогие мои, поднимаю этот бокал за господина
начальника. Но прежде...
Каханов почувствовал что-то недоброе в голосе
старого алдара и насторожился.
— Итак,—продолжал Кубатиев,— честь и хвала
его превосходительству! Он много сделал для усми-
рения черни и холопов. Но...— он многозначительно
взглянул на. Каханова,— вольнодумцы еще бесчинст-
вуют в нашем крае, господа. Холопы поют возмути-

тельные песни. «К правде сверкающей смело шагай-
те! Трусы, бездельники, прочь! Не мешайте!» — он
вынул из-за пазухи смятый лист бумаги и протянул
Каханову.— Вот какую песню . поют мои^ холопы!
А трусы и бездельники — это, выходит, мы с вами,
ваше превосходительство! ~
— Не подобает, алдар, на балы грязные бума-
жонки приносить,— поморщился генерал и отвер-
нулся.
- Щликов, воспользовавшись замешательством, бы-
стро взял бумагу из рук Кубатиева. Ахтанаго на цы-
почках подскочил * заглянул было через плечо свя-
щенника, но тот сунул бумагу в карман,, примири-
тельно заметив: -
— Стоит ли в столь богоугодном доме говорить о
сочинительствах какого-то учителя!
— Вы правы, отец Александр! — одобрил Каха-
нов.— Не лучше ли нам выпить за здравие и долго-
летие милейшей хозяйки нашей Любови Георгиев-
ны?—И он направился к группе дам, оживленно бе-
седующих о чем-то у противоположной стены зала,
но Ахтанаго осмелился задержать его:
— Ваше превосходительство, мой отец доложил
вашей светлости о важном деле.
Генерал снова поморщился, но все же спросил у
Цаликова:
— Что там такое, в этой бумаге?
Не успел священник и слова сказать, как Ахта-
наго ответил за него:
С нами высокое
Знамя народа.
К свету, с победною
Песней похода!
— Знамя народа! — воскликнул старый алдар.—-
Происки черни!
8 Заказ 1590

— Напрасно тревожитесь; алдар! — властно пре-
рвал старика Кахан.ов.— Шамиля и того усмирили
храбрые российские офицеры. Так страшны ли нам
песни? Пусть себе поют!
—' Недобрые слухи идут по городу, мой гене-
рал,— мягко возразил Ахтанаго, а его отец добавил:
— В аулах и того хуже. Мужики господские леса
рубят, сено косят на чужих лугах. Старшинам и
приставам нет почтения от черни...
Каханов смерил обоих неодобрительным взгля-
дом.
■—О делах — завтра, господа,—решительно ска-
зал он.—А сейчас — веселиться! За милую хозяйку.
До дна! — и быстрым, легким шагом он пересек зал.
Ахтанаго издали наблюдал, как Каханов, улы-
баясь, что-то сказал хозяйке дома и, наклонившись,
поцеловал ей руку. И вот они медленно закружились
по блестящему зеркальному паркету.
Ахтанаго воспринял появление Коста Хетагурова
на балу как личное оскорбление. Кто посмел пригла-
сить этого нищего на семейный праздник? Неужели
самовольно явился? Но увидев, как обрадовалась ему
Анна, как бережно приняла из его рук нищенский
подарок, Ахтанаго понял: у него появился соперник.
Гневно и вопросительно он взглянул на Петра.
— Я и сам не понимаю, как она посмела, не спро-
сив разрешения ни у матери, ни у меня, пригласить
его? — возмутился Петр, поняв этот негодующий
взгляд.
А хозяйка дома Любовь Георгиевна с удивлением
114. глядела на дочь — давно не видела ее такой веселой,

счастливой. Сквозь стеклышки пенсне разглядывала
она своими близорукими глазами неизвестного кава-
лера и, поняв наконец, с кем танцует Анна, быстро
выбежала из зала. <
Каханов поспешил за своей дамой — она не до-
ждалась даже конца танца!
— С кем это танцует сегодня наша именинни-
ца? — спросил он, заметив, что именно кавалер
Анны вызвал озабоченность хозяйки.
— Не знаю,— ответила она.
Но тут же, словно из-под земли, вырос Ахтанаго.
— Это Хетагуров, ваше превосходительство,—
зашептал он.— Помните, мой генерал, вы посылали
меня в Кройгом разбирать жалобу старшины?
Он мутит народ... Сочинитель возмутительных
песен...
— Бунтарь в этом доме? — Генерал нахмурился
и строго поглядел на растерянное лицо Любови Ге-
оргиевны.— Завтра доложите подробно! — бросил он
Ахтанаго.
— Есть доложить, ваше превосходительство! —
отчеканил Кубатиев и весело подумал: «Кажется, все
идет прекрасно...»
Отъехал последний экипаж от подъезда Поповых,
смолк цокот копыт. Чувствуя, что ей не избежать
объяснения с матерью и братом, Анна быстро шмыг-
нула наверх, в свою комнату. Здесь было тихо. В от-
крытое окно вливался прохладный горный воздух,
пенились внизу бело-розовые фруктовые сады. Зали-
тые холодным лунным светом, они серебрились, тихо
покачиваясь под легким ветром.

Анна подошла к окну. Сердце ее билось взволно-
ванно и гулко. «Завтра же они заговорят со мной о
замужестве! Станут твердить, что Ахтанаго красив,
богат, знатен. Верно! Но я не люблю его. Как ска-
зать ему об этом? — думала Анна.— Я даже во сне
его ни разу не видела. А Коста... Он снится мне ка-
ждую ночь. Конечно, он нищий, ходит по городу в
странной широкой блузе. «Как умалишенный!» —
издевается Петр. Ни звания, ни чинов, ни богатства.
Все знают его, весь город. Одни ненавидят, другие
любят, но никто не скажет о нем равнодушного сло-
ва. Почему?» — спросила себя Анна и задумалась.
До тех пор, как он встретил ее тогда, осенним
солнечным днем, она жила, не замечая окружающей
скуки, не размышляя о многом.
А Коста рассказывал ей о Петербурге, об Акаде-
мий художеств, о своих друзьях — Верещагине, Сине-
окове, Борисове. Он читал ей стихи Некрасова и
Якубовича, рассказывал о декабристах. Он прочел
ей однажды стихи, которые она запомнила наизусть
и нередко повторяла самой себе:
Нет! я не жалкая раба,
Я женщина, жена!
Пускай горька моя судьба —
Я буду ей верна!
О, если б он меня забыл
Для женщины другой,
В моей душе достало б сил
Не быть его рабой!
Но знаю: к родине любовь —
Соперница моя,
И если б нужно было, вновь
Ему простила б я!..
Читая Анне эти. стихи, он смотрел на нее так,
словно спрашивал: а у тебя хватит сил быть такой
же? И ей казалось, что хватит. Но сейчас... Сейчас,

когда настал час испытания и надо решать свою
судьбу, Анна не могла разобраться в себе, ничего не
понимала, всего боялась.
Она взяла в руки альбом, подаренный ей Коста,
раскрыла его. «А. Я. П.» Никто еще не посвящал ей
стихов, и вдруг — целый альбом. Она листала его.
Нет, тут были стихи не только о любви. Вот —
«В бурю». В нем — тяжкая участь осетинских сирот.
И «Завещание» тоже не о любви. Но все же боль-
шинство стихотворений посвящено ей, Анне.
Она читала и перечитывала их, не пропуская ни
слова, ни намека, когда кто-то резко постучал в
дверь.
— Ты спишь, Анна?
Узнав строгий голос брата, Анна не откликнулась.
Тихонько дойдя до кровати, она нырнула под одеяло,
отвернулась лицом к стене. Он постучал еще раз и,
не дождавшись ответа, спустился вниз.
6
Такого горя, кажется, не знали еще стены этого
дома. Петр выкрал у Анны альбом, из которого стало
ясно, что дочь самого Попова влюбилась в нищего
бунтаря. Но реки потекут вспять и горы сдвинутся с
мест прежде, чем Хетагуров войдет зятем в их семью.
Так решили родные.
Анна твердо стояла на своем: она любит Коста и
больше, ни за кого не пойдет. Ни за что!
Мать смотрела на ее бледные сжатые губы, на
потемневшие, без блеска глаза и понимала: Анну не
переспоришь.
Ее заперли в комнате и не разрешили спускаться
даже в столовую, еду горничная приносила наверх.

Под страхом увольнения всей дворне было приказано
никаких писем от Коста не принимать, а если он
покажется возле дома, немедленно доложить хозяйке
или молодому барину.
Взволнованный Петр вошел в кабинет к матери.
— Я знаю, матушка, что надо делать,— реши-
тельно заявил он.— Я найму молодчиков, п они убьют
Коста.
Но Любовь Георгиевна только руками на него за-
махала:
— Господь с тобой! У этого проходимца много
друзей, родни. Разве ты не знаешь горских обычаев?
Да они убьют тебя, убьют! — Она прикладывала к
глазам кружевной платок и подносила к носу флакон
с нюхательной солью.— Нет, я запрещаю...
— Успокойтесь, маменька,— проговорил Петр,
почтительно касаясь губами ее руки.— Но что же
тогда делать?
— Увезти ее надо! — объявила мать.— Разлучить.
Разлука — верное лекарство от любви. У нас в Тиф-
лисе родственников много, они приютят Анну. Я сама
с ней поеду. Поживем там полгода, год, сколько по-
требуется. А ты, голубчик, позаботишься здесь о
том, чтобы генерал Каханов занялся судьбой этого
наглеца. На тебя и на Ахтанаго вся надежда. Ты сам
знаешь, отца у вас нет, а я слаба и душой и телом.
Ты теперь опора моя...
Любовь Георгиевна расчувствовалась и готова
была расплакаться, но Петр сказал твердо:
— В канцелярии генерала Каханова уже занима-
ются делом Хетагурова. Наш друг Ахтанаго времени
зря не теряет.

7
На берегу Терека, среди множества мелких кам-
ней, принесенных сюда неугомонной рекой, лея*ал
один огромный камень. Как и когда он появился
здесь, никто не помнил, но свидания обычно назнача-
лись «на Тереке, у Большого камня».
Вот там-то, на Тереке, у Большого камня, не раз
встречались и Коста с Анной. Благо, место это было
прямо против дома Поповых, и Анне ничего не стоило
добежать туда. Еще в вечер именин, танцуя, Коста
шепнул ей: «Послезавтра, утром, у Большого камня».
Но мог ли он предположить, что произойдет за эти
два дня?!
Коста шел к месту встречи счастливый — он по-
нял, он твердо знал теперь, что Анна его любит. И он
решил сегодня сказать все до конца и затем посы-
лать сватов...
Он бродил возле камня, нетерпеливо ожидая —
вот-вот она придет. Он представлял себе ее в мягком
домашнем платье с закрытым воротником и белыми
манжетами, видел туго заплетенную косу* Вот такой,
простой и уютной, он мечтал бы всегда видеть ее
возле себя, всегда, каждый день, каждый час.
Он снова и снова всматривался в подъезд Попо-
вых, и вдруг увидел подкативший к самым дверям
крытый экипаж. «В такой час?» — удивился Коста.
На стройном гнедом коне, рядом с экипажем, легко
гарцевал Ахтанаго. Вот он соскочил, бросил ямщику
поводья и вошел в подъезд — уверенно, просто, как
входят только в свой дом.
У Коста заколотилось сердце: «Не к добру это».
С волнением он наблюдал за происходящим. Вскоре
открылись парадные двери. На пороге появилась
Анна — в узком темном платье, в шляпке с густой 119

вуалью. Бросив взгляд туда, к Большому камню, она
едва не рванулась к Коста — он это отчетливо ви-
дел,— но вдруг остановилась и сделала еле заметный,
но строгий жест рукой, показывая, что он не дол-
жен приближаться. И ему оставалось лишь подчи-
ниться.
Анна стояла у подъезда, опустив голову, и руки ее
безжизненно и беспомощно висели.
Вслед за Анной вышли Ахтанаго, Петр и, нако-
нец, Любовь Георгиевна. Провожающие и любопыт-
ные плотным кольцом окружили карету. Коста услы-
шал, как щелкнула захлопнувшаяся дверца.
Больше он не видел Анну.
Вот и вещи уложены, ямщик затрубил в рожок.
Карета тронулась, несколько офицеров верхом поска-
кали следом. «Друзья Петра и Ахтанаго...»—поду-
мал Коста. Прогрохотав по Чугунному мосту, карета
скрылась за поворотом, все глуше и глуше становился
цокот копыт, и лишь облако серой пыли, поднятое
лошадьми, еще висело над дорогой, да и то недолго:
утренний ветерок, налетавший из ущелий, быстро
развеял его по городу.
«Увезли! — в отчаянии подумал Коста.— Неужели
совсем? Почему? Что случилось? И почему она не
позволила даже проститься?»
Он чувствовал себя несчастным, таким несчаст-
ным и беспомощным, каким никогда еще не был,—
даже тогда, когда ему объявили приказ об исключе-
нии из академии. Тогда можно было бороться. Нужда
и лишения, которые приходилось терпеть, приносили
удовлетворение, укрепляли веру в свои силы,— ведь
он не сдавался! А сейчас? Коста ненавидел себя. Ту,
которой готов отдать все лучшее, что есть в душе, ко-
торой мечтал посвятить свой труд, вдохновение, са-
120 мую жизнь, увозили у него на глазах, а он стоял, не

смея двинуться с места. «Разве так поступает муж-
чина?» Но тут же Коста возражал себе: «А что я мог
сделать? Один неосторожный шаг — и меня схватили
бы, бросили в тюрьму».
Нет, ему не жаль своей жизни. Но сделать не-
счастной Анну — на это он не имел права...
Мутный Терек пенился и обдавал ледяными и
звонкими брызгами каменистые берега. Коста ничего
не видел и ничего не слышал. Одна мысль владела
его существом: суждено ли им еще когда-то встре-
титься?
Он раскрыл записную книжку, и на листки ее
быстро, одна за другой, легли горькие строки. Он пи-
сал почти без помарок:
Высокий барский дом... Подъезд с гербом старинным.
Узорчатый балкон... стеклянный мезонин...
Закрытый экипаж... ямщик с пером павлиньим
И с медною трубой кондуктор-осетин...
Густая пыль столбом... и понеслась карета...
Завод... Чугунный мост... базар... застава... степь...
Безумная!.. Постой!., Не покидай поэта!..
Кто-то дернул Коста за рукав и он, вздрогнув,
огляделся.
— Дяденька, записка тебе...
Босоногий Сенька протянул ему смятую голубую
бумажку.
— От барышни. Той, что мы с тобой цветы но-
сили. Я им нонче форель принес торговать, в доме
еще все спали, она меня из окна увидела, кинула бу-
мажку и тихонько так говорит: «Увозят меня в Тиф-
лис, передай ему... Художнику». Я разом смекнул
кому. А в бумажке еще двугривенный был. Вот он.
Давай пополам, по-мужски, а? — с готовностью
предложил Сенька.

поста не слышал его. Ему хотелось поскорее раз-
вернуть записку, йо руки плохо слушались. Наконец
он прочел:
Бог весть, увидимся ли вновь,
Увы, надежды нет,
Прости и знай: твою любовь,
Последний твой завет
Я буду помнить глубоко
В далекой стороне...
Не плачу я, но не легко
С тобой расстаться мне!
Спазм сдавил его горло, и если бы не любопытные
Сенькины глаза, верно, не сдержал бы слез Коста.
Но человеку свойственно утешать себя: «А может,
она прислала мне эти некрасовские строки, чтобы
сказать, что не забудет меня?»...
8 '
Люди говорят: самое трудное — ждать и догонять.
Догонять он не мог — приходилось ждать. И Коста
ждал. Ждал днем и ночью, утром и вечером весточки
от Днны.
Поэт, художник черпает утешение и поддержку
только в своем труде, тяжелом и неблагодарном, но
необходимом ему, как хлеб и воздух. И Коста рабо-
тал. Пожалуй, со времени своего возвращения из
Петербурга никогда не писал он с таким напряже-
нием и самозабвением: днем — иконы, чтобы зарабо-
тать на жизнь, а по ночам — стихи. До рассвета не
гас огонь в его комнате.
Не раз вспоминал Коста, как однажды, во время
бесконечных прогулок по Петербургу, Верещагин
сказал ему: «Я очень хочу, друг мой, чтобы жизнь

ваша сложилась счастливо, но знайте, лучшие произ-
ведения рождаются в горестные минуты».
Как прав он был! Пришло горе, и родилась «Фа-
тима», первая поэма Коста. Он писал ее по-русски,
и заранее знал, что ценители увидят в поэме явное
влияние Пушкина и Лермонтова. Что ж, ведь они —
его великие учителя. Конечно, он будет искать свой
собственный голос, но это дается не сразу.
С тех пор как увезли Анну, Коста потерял сон.
Вот и сегодня он ворочается на своей жесткой кро-
вати. Проще было бы встать, попытаться работать,
но голова тяжелая, мысли текут вяло, вразброд. Вот
уж и рассвело, а утренней бодрости нет и в помине —
как будто не ложился.
Коста медленно встал, оделся и вышел на улицу.
День занимался розовый, ясный.
«Верно, и она сейчас просыпается, теплая ото
сна, глядит на мир затуманенным взором и, может
быть, думает обо мне»...
Готова ли она разделить тяготы его нелегкой
жизни? Способна ли любить так, как Фатима любила
своего Ибрагима?..
Коста вспоминал взволнованное лицо Анны, когда
она слушала его рассказ о декабристах, ж верил: да,
ради любви она сумеет бросить и родных, и свой бо-
гатый дом...
А вот и он, знакомый, опустевший дом, Коста
остановился, глядя на маленькое окно во втором
этаже. Казалось, вот-вот мелькнет за стеклом быстрая
фигурка, а потом распахнется рама и он услышит:
— Доброе утро, Коста Леванович...
Из-за горного хребта выкатывалось солнце, ры-
жее, круглое. Все жарче золотились ледяные вер-
шины Казбека, все четче проступала на безоблачном
небе причудливая и могучая цепь гор, протянувшаяся

от моря до моря. Багровые лучи упали на холодный
гранит Фыдхуз-хоха, и, казалось, человек-гигант
просыпается от сна, потягивается, но не может ото-
рваться от скалы. Ведь к вершине Фыдхуз-хоха —
Столовой горы — и был прикован Прометей. Так го-
ворит легенда. И потому сама скала напоминает
своими очертаниями великана.
Проснулся дарственный Казбек,
Восход приветствуя румяный,
Долины быстротечных рек
Покров свой сбросили туманный...
Лениво выползают горы
Из облаков... Проснулся лес,
И птиц восторженные хоры
Благословляют ширь небес...
Ползет прозрачной синевою
Дым хлопотливых очагов...
Проснулось все... Прошла дремота,
Рассеян мрак... Повсюду свет...
Ликует мир... Кипит работа,
И все живое свой привет
Шлет солнцу...
Он написал эти строки сегодня ночью и сейчас как
бы сверял нацисанное с натурой.
Работа над «Фатимой» приближалась к концу.
В поэме не было ни слова о любви Коста к Анне, но
вся она отражала именно их чувства.
Обнять весь мир, постичь природу,
В надзвездную проникнуть даль...
Любить и быть любимым, трудиться, не зная
усталости, бороться за свободу — вот идеалы моло-
дого Ибрагима. И Коста мечтает о том же!
Ибрагим родился в яслях... «но к свободе никто
из нас его любовью в своей неволе не пылал... Тру-

дом, облитым потом, кровью, он раньше всех свобод-
ным стал... И что ж?»
Однако мог ли он стать действительно свободным,
Ибрагим, горец-бедняк, за спиной которого стоит кня-
жеский сын Джамбулат, его кровный враг?
Судьба Ибрагима и Фатимы — это судьба самого
поэта, судьба его народа. Но ведь есть в мире й дру-
гие силы, другие народы. Есть русские! Они пришли
в горы с севера, и Коста воспел их приход, он посвя-
тил им лучшие строки своей поэмы. Русские помогут
горцам окончательно сбросить со своих спин груз
рабства.
Ибрагим не знает, что ждет его завтра, а сего-
дня — труд, труд, труд-
но вот из-за угла раздается предательский выст-
рел Джамбулата. Ибрагим убит.
Горе лишило Фатиму рассудка, но в сердце ее
продолжала жить любовь к Ибрагиму и ненависть к
его убийце. А где-то вдали от обезумевшей матери,
в русской семье, подрастает маленький Ибрагим, сын
убитого. Его увез в город русский инженер. «Для
науки» увёз. И, став мужчиной, он отомстит Джам-
булату за отца. Воспитанный русскими людьми, он
не будет так наивен и доверчив, как Ибрагпм-стар-
ший. Он научится распознавать врага, а это уже по-
ловина победы.
Но выйдет ли победителем из неравной схватки
сам Коста Хетагуров?..
9
Владикавказ был удивлен. До сих пор в городе
знали только одного художника — Бабича. Он писал
портреты богатых и знатных людей, рисовал иконы.

Уважаемый был человек! Но даже он до сих пор не
решался на персональную выставку. И вдруг какой-
то горец, осетин, расклеивает объявления об откры-
тии в помещении Коммерческого клуба собственной
художественной выставки. Ну не наглость ли?
Правда, ходят слухи, что этот горец учился в Петер-
бургской академии вольных художеств. И все же...
Возле фонарных столбов, на которых были рас-
клеены объявления, останавливались люди, скепти-
чески усмехались, пожимали плечами.
— Что это, безумство? Какая дерзость! -— провор-
чал человек в котелке.
— Очередное шарлатанство,— откликнулся хлы-
щеватый молодчик в полосатых панталонах.
Коста, посмеиваясь, слушал подобные разговоры.
Он понимал — это голоса обывателей. Но если
именно они станут ценителями его произведений?
Что тогда? Даже сам Бабич, не раз хваливший ра-
боты Коста, отговаривал его от выставки:
— До высокого ли искусства нашим Владикавказ-
ом? — говорил он.— Одни заняты коммерцией, дру-
гие трудятся в поте лица, чтобы добыть кусок хлеба,
а офицеры — основное население города — заняты
усмирением туземцев. Сами знаете, не хочет сми-
ряться Кавказ. Подумайте, Коста, хорошенько поду-
майте...
Но Коста настоял, на своем.
Вот уже третий год живет рн на родине. В народе
узнали и полюбили его стихи. Их не только переда-
вали в списках и читали по памяти, многие из них
стали цеснями. Ведь до сих пор никто не рассказы-
вал в стихах о тяжкой жизни простых горцев. «Наш
Коста»,—ласково называли его в народе. И теперь
часто к нему, приходили люДи из разных селений, рас-
сказывали 6 своих бедах, просили помощи. Конечно

же, он как мог старался помочь им — одному проше-
ние напишет, за другого перед начальством похлопо-
чет, третьему просто умный совет даст. Популяр-
ность его росла. Как счастлив он был, когда однажды,
на осетинской свадьбе в селе Ардон, гармонистка
заиграла знакомую с детства народную мелодию и
гости дружно, хором запели песню, в которой он
узнал свои стихи о горькой доле пастуха Кубады:
Босой, избитый,
В душе — обиды,
И грязь — на теле.
Жилось не сладко.
Из трещин в пятках
Лягушки пели...
Слова песни помнили все — и взрослые, и моло-
дежь, и даже дети. А ведь то, что запоминается в
раннем детстве, надолго остается в памяти.
Но вот как художника его знают мало. А он и
картинами своими рассказывает о народной жизни, и
ему хочется, чтобы люди видели ее, эту жизнь. К тому
же он надеется после выставки продать несколько
картин. На церковные заказы жить становится все
труднее.
Накрапывал дождь, туча висела над городом. Во
Владикавказе коротких дождей не бывает: если заря-
дит, то уж на несколько дней подряд.
Коста с тревогой поглядывал на небо. Неужели и
завтра, в день открытия выставки, будет то же? Вот
ведь какое невезение! В слякоть-то на выставку и
вовсе никто не пойдет.
Он дошел до Атаманской площади. Неподалеку от
виселицы, установленной здесь для острастки непо-
корных туземцев, на фонарном столбе была наклеена
афишка об открытии его выставки. «Тоже место на- 127

шли!» — подумал он, но едва приблизился к столбу,
как к нему подскочил городовой.
Коста молча наблюдал за ним.
Шевеля губами, городовой долго изучал объяв-
ление. Потом вдруг с остервенением плюнул, сорвал
афишку и втоцтал ее в мокрую пыль.
Коста только рукой махнул. Видно, у него с по-
лицией взаимная «любовь». Так и быть тому до самой
смерти.
10
К полудню дождь перестал, и Коста немного
успокоился. Может, все-таки придут? И тут же
мелькнула мысль об Анне: почему ее нет рядом в та-
кой важный для него день? Люди говорят: разделен-
ная радость — двойная радость, разделенное торе —
половина горя.
Четвертый месяц пошел, как Анну увезли в Тиф-
лис, а до сих пор ни слуху ни духу от нее. Здорова
ли? Впрочем, случись беда, в городе сразу стало бы
известно,— у дурных вестей длинные ноги. Так не-
ужели просто забыла?
«Не думать об этом!» -— строго приказал себе Ко-
ста и стал размышлять, как бы ему поприличнее
одеться для открытия выставки.
Он заглянул в шкаф. Выбор, сказать прямо, был
невелик — старенькая студенческая тужурка, кото-
рую он бережно хранил в память об академии —
и все. Коста с сомнением оглядел ее: потерта, зано-
шена.
Робкий стук в дверь отвлек его.
— А, Замират, заходи! — приветливо сказал Ко-
ста, увидев в дверях черноволосую девочку, нереши-г

тельно топтавшуюся на пороге. Он не удивился ее
приходу. Замират забегала часто.
В прошлом году, приехав в родной Нар, Коста,
как всегда, навестил и старую, добрую Чендзе, ко-
гда-то заменившую ему мать. Впрочем, Чендзе была
матерью не только для Коста. Несколько сирот вы-
растила она, а недавно снова взяла маленькую сирот-
ку — Замират. Девочка хорошо чувствовала себя в
доброй семье Чендзе, но Коста видел: постарела
Чендзе, трудно ей справляться с хозяйством. Стар-
шие дети выросли, у них свои заботы, а Замират еще
нуждалась в уходе. И Коста увез девочку с собою
в город, устроил во Владикавказский женский
приют.
Чендзе плакала, не хотела отпускать сироту, но
Коста уговаривал старуху, уверял, что там Замират
выучится грамоте, станет ученой и счастливой, а
здесь, в Наре,— что ждет ее?
— Я буду к ней заходить,— обещал Коста
Чендзе и сдержал свое обещание. Девочка привяза-
лась к нему. В свободное от занятий время прихо-
дила, чем могла, помогала по хозяйству. А он зани-
мался с ней, давал книги.
— Что ж ты стоишь, Замират? — снова спросил
Коста.— Проходи.
— Гости к тебе, возле дома твоего встретила.
— Гости? Давай их сюда побыстрее, мне пора
уходить...
Замират исчезла и тут же вернулась в сопрово-
ждении Бориса и Хадизат.
От неожиданности Коста только руками развел.
— Какими судьбами, родные мои!
— Хотели вчера приехать, дождь помешал, в Ги-
зели заночевали,—быстро говорил Борис, обнимая
Коста.—В Наре слух прошел: у нашего земляка
9 Заказ 1590

выставка открывается. Вот нарское об1цество и по-
слало нас: меня — от мужчин, Хадизат — от девушек.
И еще подарки тебе...
Целый год не видел Коста Бориса и Хадизат. Он
глядел на них с радостью и любовьн), а Хадизат ме-
жду тем извлекла из хурджина* новенькую чер-
кеску из козьего пуха и, встряхнув ее, гордо протя-
нула Коста.
— Возьми,— сказала она.—-Только вот помялась
немного.
Он даже охнул от изумления.
— От кого ж такой подарок?
— От Нара. Там тебя любят,-—ласково ответила
Хадизат и снова полезла в хурджин. Новый бешмет,
пуховый башлык, каракулевая шапка — все это она
постепенно вынимала из хурджина и складывала на
кровати.
— Одевайся, Коста, одевайся! — торопил Борис.
— А я-то думал-гадал, в чем бы на выставку
пойти,— словно самому себе растроганно проговорил
Коста и тут же стал облачаться в столь неожиданные
обновки.
— Я же предупреждал вас, дорогой коллега, что
нашей достопочтенной публике подобные выставки
ни к чему,— быстро говорил Бабич, снимая с себя
поношенное пальто и озираясь по сторонам.
Полупустое помещение Коммерческого клуба с
грязными от пыли и табачного дыма стенами и по-
толками более походило на захолустный кабак,
* Хурджин — ковровые переметные сумы.

>
Коста ничего не ответил и лишь мрачно взглянул
на Бабича.
Волосы у Бабича были растрепаны, пестрый гал-
стук повязан небрежно, бесцветные глаза бегали,
как у испуганной овцы.
С трудом сдерживал Коста раздражение, которое
иной раз вызывал в нем этот человек. Талантливый
неудачник, он превратился в ремесленника и сейчас,
чувствуя недоброжелательство высших кругов влади-
кавказского общества к выставке Хетагурова, был
явно напуган.
— Но разве не мы с вами должны научить пуб-
лику любить искусство? — холодно спросил Коста.—
Просвещение народа — это наше дело.
Бабич неопределенно пожал плечами и не стал
спорить.
— Здесь ли выставка господина Хетагурова? —
сквозь скрип старой тяжелой двери донесся до Коста
густой басок.
— Здесь, ваше благородье, прошу-с,— услуж-
ливо приглашал швейцар.— Билетик извольте...
В зале появился высокий молодой человек с длин-
ными каштановыми волосами и протянул руку
Коста.
— Корреспондент «Северного Кавказа» Прозри-
телев,— представился он.
Только Коста хотел что-то сказать ему, как в зал
легкими шажками вошли мальчик и девочка в гим-
назической форме. В руках у них большие букеты.
Они смущенно подошли к Хетагурову, вручили ему
цветы.
— Это от Варвары Григорьевны Шредере,— не-
громко сказала девочка, делая книксен.— Сама она
придет попозже.

От ярких осенних цветов в помещении сразу
стало веселее и воздух, казалось, посвежел.
Коста приободрился. «Добрый друг, Варвара
Григорьевна»,—- с благодарностью подумал он.
Занятый подготовкой к выставке и работой над
«Фатимой», он в последнее время редко бывал в пуб-
личной библиотеке, организованной местной учитель-
ницей Варварой Григорьевной, а она, оказывается,
следила за его судьбой и, узнав о выставке, даже
прислала цветы.
Между тем в коридоре становилось все много-
люднее.
— Не будем задерживать достопочтенную пуб-
лику, Константин Леванович,— беря Коста под ло-
коть, сказал Бабич.— Пора открывать.
— Да, да,— рассеянно ответил Коста.
— Почтенные дамы и господа!..-—хрипловатым
голосом торжественно произнес Бабич и замолчал,
обдумывая следующую фразу.
В зале произошло легкое движение, все зашевели-
лись, расступились. Коста поднял голову. К нему
пробирался высокий худой человек в широкой чер-
ной рясе.
— Александр! — радостно воскликнул Коста,
узнав Цаликова.— Спасибо, что пришел. И вам спа-
сибо,— обратился он к двум его дочерям — Юлии и
Елене, сопровождавшим отца.— А где же Анюта? Ее
не интересует живопись?
— Нездоровится ей,— негромко сказала Юлия.
— Итак, почтенные дамы и господа, сейчас перед
вами...— Б&бжч. запнулся, отер рукой губы и, не же-
лая утруждать себя излишними речами, перерезал
ленточку.—Будем надеяться, что первый и точный
выстрел господина Хетагурова пробьет царство тем-
ноты и озарит горцам путь к вершинам искусства...

Он сдернул покрывало с самой большой картины,
что стояла в глубокой нише, особняком от других.
«Святая Нина» — называлось полотно. Прелестная
юная девушка, с волосами, вьющимися и легкими,
смотрела на посетителей выставки огромными влаж-
ными глазами. Левой рукой она прижимала к
груди бумажный свиток, в правой держала крест
из виноградных лоз, обвитый блестящей прядью
волос.
— Как хороша! — раздался в зале приглушен-
ный вздох.
— Никто не мог доказать горцам преимущества
христианства,— сказал кто-то, посмеиваясь.— И лишь
святая Нина принесла в Грузию крест из виноград-
ных лоз, да еще оплетенный ее волосами. И тут-то
люди не устояли: еще бы! Вино и женщина — что
может быть лучше?!
— Как вам нравится, отец Александр, такая вер-
сия возникновения христианства на Кавказе? — по-
смеиваясь, спросил Прозрителев.
Отец Цаликов ничего не ответил, но Коста видел,
что под усами дрогнули в улыбке его румяные
губы.
Публика направилась в соседнюю комнату. В на-
ступившей тишине стало слышно, как к дому подъ-
ехал экипаж. Швейцар широко распахнул скрипучие
старые двери.
— Сам генерал Каханов пожаловал,— испуганно
прошептал Бабич, наклоняясь к Коста.
Хозяин области вошел решительным деревянным
шагом, высоко вскинув седеющую голову. За ним,
услужливо изогнувшись, следовал Ахтанаго.
Холодная волна прошла по сердцу Коста. Он не
видел Ахтанаго с того дня, как увезли.Анну. С каким
наслаждением кинулся бы он на подлеца и избил

его. Но... «Нельзя, нельзя!» — строго сказал себе
Коста и отвел глаза, делая вид, что не замечает Ах-
танаго.
Каханов долго стоял около «Святой Нины» и то-
ном, каким зачитывают приговор, объявил:
— Превосходно!
— Но это копия! — прошептал Ахтанаго так,
впрочем, что всем было слышно.
— Копия? — удивился Каханов.— С картины ка-
кого художника?
Ахтанаго молчал, краснея все больше.
— Не знаешь, голубчик? — усмехнулся Каханов.
Коста медленным шагом приблизился к генералу.
Кубатиев заметно смешался, но Коста смотрел сквозь
него, словно его и вовсе здесь не было.
— Я бы купил вашу картину,— сказал Каханов,
довольно дружески поздоровавшись с художником.
— Был бы счастлив, генерал. Но это заказ Тиф-
лисского собора.
Каханов нахмурился и, даже не взглянув на дру-
гие работы, четким шагом направился к двери.
12
Вечером на квартире у Коста собрались друзья.
Одни принесли цветы, другие вино, третьи шли,
чтобы просто от души обнять художника и порадо-
ваться его празднику.
К полуночи все разошлись, но Коста был возбуж-
ден, взволнован. Спать не хотелось,
Молча сидел он за столом, размышляя над собы-
тиями минувшего дня. Словно откуда-то издалека
доносился до него разговор Хадизат и Замират. На
кровати уютно посапывал Борис.

— Не нравятся мне городские порядки,— гово-
рила Хадизат.—Люди здесь не уважают друг друга,
улицы в грязи...
— Зато в городе учатся! — упрямо твердила де-
вочка.
Коста вмешался в разговор:
— Ну, ладно, Замират, давай тогда проверим,
чему ты здесь выучилась. Я задам тебе задачу...
— Только такие задавай,— перебила Замират,—
какие мы уже проходили! — И она гордо вскинула
голову, готовая к неожиданному экзамену.
— Попробуем. Ты хвалишь наш город, Замират.
Он и впрямь среди других городов Кавказа не так
уж плох. Но вот задача...
-г- На дроби, да? — все еще не понимала девочка.
— Не совсем. Слушай.— Коста немного подумал
и продолжал: — У нас в городе страдают малярией
три тысячи человек. Недавно городская дума вы-
несла решение расходовать ежегодно пятнадцать
рублей в год на борьбу с этой болезнью. Требуется
узнать: сколько денег расходует дума на каждого
больного в год?
Замират, не пытаясь понять сути вопроса, отве-
тила:
— Полкопейки!
— Правильно,— кивнул головой Коста и невесело
засмеялся.
Его смех разбудил Бориса, он сел на постели и,
протерев глаза, прислушался к разговору.
— Но разве на полкопейки человека выле-
чишь? — вздохнула Хадизат.
— Или вот еще задача,— сказал Коста.— Эта по-
сложнее.
— Сложные мы еще не проходили,— возразила
Замират.

— Ничего, решишь...— сказал Борис.— Я тоже
подумаю. Интересные задачки придумывает Коста.
— Так вот: на прошлых выборах городской
думы одна партия (в народе их называют «черно-
шкурами») израсходовала на обед влиятельных изби-
рателей..,— Коста вынул из кармана бумажку и про-
читал: — на водку 223 рубля, на вино — 360, на че-
ремшу* *— 70, заметьте в скобках: черемша была не
простая, из Тифлиса выписали. На горячие и холод-
ные закуски —150 рублей, на развоз пьяных —
102 рубля. Ко всему этому добавим еще «мелкие
расходы» в сумме 790 рублей...
— А что требуется узнать? — задумчиво спросила
Замират,— она начала уже понимать, что Коста не-
спроста придумывает такие задачи.
— Требуется узнать: во сколько обошелся этой
партии каждый депутат в думу, если всего было из-
брано 27 человек,— засмеялся Коста.
— Неужели так бывает? — удивился Борис.—
Значит, депутатов покупают и продают?
— За деньги все продается! — усмехнулся Коста.
— Я не могу решить такую сложную задачу,—
жалобно призналась Замират.
. — Да, девочка, эта задача действительно слож-
ная,— согласился Коста.— Но вот тебе попроще: у
нас во Владикавказе детей школьного возраста де-
сять тысяч, а начальных школ в городе — пять. Со-
считай, сколько ребят не учится, если из десяти тысяч
только пятьсот мальчиков и девочек поступает в
школу?
— Или вот еще,— вмешался Борис.— В нашем
ущелье одна единственная школа, в ней учится не
больше тридцати ребят. Какой процент неграмотных?
* Черемша — съедобное растение на Кавказе, вроде чес-
нока. '

— Ну, это и решать нечего,—сказала Хадизат.—
Девочки вообще не учатся, а мальчики? Ну, при-
мерно из ста — один. А вот как это процентами вы-
считать — не знаю!
— Очень просто! — быстро высчитала Замират.—
Среди мальчиков не учится девяносто девять процен-
тов, а среди девочек — все сто!
— Я спать хочу,—неожиданно объявила Зами-
рат.— Мне вставать рано.
— Ложись,— сказал Коста,— а мы вот еще такую
задачку попытаемся решить: за прошлый год наше
благотворительное общество со всех спектаклей со-
брало полторы тысячи рублей. Бедняков же у нас в
городе на учете общества — двенадцать тысяч. Ка-
кую помощь каждый из них получил от благотвори-
тельного общества?
— Это ужасно! — схватилась за голову Хади-
зат.— И ты, Замирка, еще хвалишь городскую жизнь!
Нет, простым людям здесь живется не лучше, чем в
аулах.
Борис вздохнул и сказал задумчиво:
— В общем, не вижу я силы, которая избавила
бы нас от бедности и голода. Вот уж эта задачка, Ко-
ста, действительно не по нашему уму! А что ученые
говорят?
— Ученые говорят: не будет богатых — не будет
и бедных,— ответил Коста и заглянул в глаза Бо-
рису.— Что будет? — спросишь ты меня. Отвечу:
равенство и братство! Вот за это надо вести бой. Кто
его должен вести? — спросишь ты меня. Что ж, от-
вечу: исстрадавшиеся народные массы, одержав
победу над помещиками и алдарами, смогут изме-
нить жизнь к лучшему. Но нелегкая эта борьба, и
еще многим прекрасным людям придется заплатить
за победу своей жизнью и кровью. Понятно,

Замирка? — обратился он к засыпающей девочке.—
А ты хвалишь город! Выходит дело, не одной только
арифметике вас надо учить, есть предметы и по-
важнее.
13
— Газета! Свежая газета! «Северный Кавказ»} —
услышал Коста под окном звонкий Сенькин голос.
Он улыбнулся и подумал: «Славный паренек. Ишь
как старается, чтоб лишнюю копейку домой принести.
Маленький, а чувства ответственности — на двоих.
И за что бы ни взялся — все его хвалят».
Собственно, это Коста посоветовал Сеньке торго-
вать газетами, и парнишка очень рад — постоянный
заработок. Хозяева им довольны, потому что другие
мальчишки торчат на одном месте, а Сенька по всему
городу носится, и выручка у него больше всех. Он и
по главным улицам пробежит, и в переулки завер-
нет, и под окнами покричит, и отставные старички,
которым трудно в центр выбираться, обязательно вы-
ползут из своих нор и купят газету.
Коста подошел к окну.
— Давай газету, Сеня! Да, может, зайдешь, чай-
ком побалуешься?
— Некогда, дяденька, спасибо! Продам газеты,
тогда приду. Краски тебе потру,—сказал Сенька,
протягивая Коста свежий номер.
И вот уже звонкий голос его доносится с другого
конца улицы: «Газета! Свежая газета! «Северный
Кавказ»! Важные новости!» И мелькают по тротуару
голые Сенькины пятки.
Коста отошел от окна, сел за стол и развернул
газету.
«Бродячие псы решительно сделались у нас не

меньшею злобою дня, чем какой-нибудь загадочный
Буланже у французов,— читал Коста.— Дело доходит
просто до курьезов: так, на этих днях чей-то огром-
ный цербер разлегся посреди бульвара и преспо-
койно созерцал себе гулявшую публику, которая
предупредительно старалась обходить его из опасе-
ния навлечь на себя опасный гнев нежащегося на
солнце животного...»
«Так, так, старая тема! Почти в каждом номере о
собаках...— подумал Коста,— А что же люди?»
Он пробежал глазами последнюю страницу, и
краска бросилась ему в лицо:
«Компания, желавшая повезти на парижскую вы-
ставку представителей туземного населения Терской
области, не получила на это просимого разрешения.
Слышно, что компанию заподозрили в чисто спеку-
ляторских намерениях, имевших будто бы выра-
зиться в показывании горцев по иностранным зооло-
гическим садам...»
Он в бешенстве отбросил газету и, чтобы успо-
коиться, схватил кисть и подошел к мольберту.
Коста давно работал над картиной «На камено-
ломне». На первом плане мальчишка в рваной белой
рубашке, в обмотках и мохнатой шапке, с тяжелым
молотком в руках. Ему бы в горелкн бегать пли си-
деть за книгой, а он уже должен трудиться, тяжко
трудиться. Позади, за большим камнем,— второй
мальчуган, совсем маленький и голопузый, в широко-
полой войлочной шляпе. Поднять молот он еще не
может, но пришел сюда, на каменоломню, потому что
с детства должен знать, что такое труд...
«В зоологических садах...» — яростно шептал
Коста.
Он отошел от картины на несколько шагов, и
взгляд его упал на газету, валявшуюся на полу.

«Кое-что из Владикавказа»,— прочитал он и, под-
няв газету, вновь стал читать:
«В комнату, где выставлена картина св. Нины
г. Хетагурова, входит джентльмен среднего роста,
взбрасывает золотое пенсне и, высоко подняв голову,
осматривает полотно.
— Скажите,— обращается он к одному из стоя-
щих рядом,—почему этой... «Нана» дали в руки
крест?
— Помилуйте, что вы! Это не «Нана», это святая
Нина,— замечают ему.
Что можем в будущем мы ждать,
Когда способность не дана
Иным в картине различать
Святую Нину от «Нана»! —
поневоле скажешь подобным ценителям.
На пороге появляется дама в сопровождении ка-
валера в казачьем мундире.
— Талия коротка, как будто на ней старый кор-
сет—замечает барыня вслух, смотря на картину
через лорнет.
— И улыбки нет в лице,—подхватывает кава-
лер...
Вкатилась в комнату тучная фигура, в длинном
сюртуке нараспашку. Погладив большую, с проседью
бороду, медленно села она на ближайшее стуло, опер-
шись своими жирными пальцами на разъехавшиеся
колени.
— То есть камни в этой самой картине как есть,
натуральные. Теска настоящая, укладка важная...
Только вот этот камень как будто туповат...— произ-
нес он вслух.
Посетитель оказался подрядчиком по постройке
домов».

Коста расхохотался. Ну чем не зверинец? Моло-
дец, Прозрителев! Это, конечно, он разделал под орех
владикавказский бомонд.
Он стал чцтать дальше:
«Вошли два осетина. Остановившись посреди ком-
наты, они как бы замерли. Глаза их широко раскры-
лись. Все в них выражало удивление и восторг...
Долго любовались они картиной и также незаметно
и тихо вышли, как пришли».
Нет, усидеть дома теперь было решительно невоз-
можно. Хотелось поговорить с друзьями, поделиться
радостью первой похвалы. Только вот куда идти?
К Цаликовым? Но отец Александр на уроках в гим-
назии, дочери заняты.
«Пойду-ка я в публичную библиотеку, к Варваре
Григорьевне,— решил Коста.— Давно не видел ее».
14
Варвару Григорьевну он застал, как всегда, в хло-
потах, озабоченную. В комнате, примыкающей к биб-
лиотеке, она принимала очередную партию книг, по-
лученных из Тифлиса. Увидев Коста, Варвара Гри-
горьевна обрадовалась.
— А вы мне как раз нужны,— пожимая его руку
маленькой энергичной рукой, проговорила она.—г
Дело есть...
В белой блузке с закрытым стоячим воротником,
в длинной черной юбке, она, несмотря на свои три-
дцать пять лет, казалась молоденькой курсисткой,—
так быстры и легки были ее движения, столько огня
светилось в небольших серых глазах, оттененных ко-
роткими, но пушистыми ресницами.

Две девочки в гимназических платьях цомогали
ей. Они смотрели на Варвару Григорьевну предан-
ными глазами, и Коста подумал, что не даром так
любят ее ученики, чувствуют, что нет у нее другой
цели, как помогать людям.
— Книги из этой стопки занесите в картотеку,—
быстро сказала им Варвара Григорьевна.— Я сейчас
вернусь... Пойдемте, друг мой,— обратилась она к
Коста.
Они вышли в маленький чахлый садик возле биб-
лиотеки и сели на низкую деревянную скамью.
— Читала, читала! — не дав Коста и слова ска-
зать, заговорила Варвара Григорьевна.— Молодец
безымянный корреспондент «Северного Кавказа»!
И вас похвалил, и нашу знать на чистую воду вывел.
Ценители искусства! Нет, нет, пока Россия не станет
просвещенной, не восторжествовать в ней свободе!
И это наше дело, дело трудовой интеллигенции, нести
просвещение народу. Ваша выставка, Коста Левано-
вич, это — событие, поверьте мне. И не только для
нашего города, но и для всех горцев. Она утверждает
человеческое достоинство людей, к которым при-
выкли относиться свысока.
Варвара Григорьевна разволновалась, раскрасне-
лась. Коста слушал внимательно и дивился ее живо-
сти, неподдельному энтузиазму.
— Кажется, я разболталась,— спохватилась вдруг
она и смутилась под его пристальным взглядом.— Ну,
ладно, не взыщите. А теперь — о другом. Вы, ко-
нечно, знаете, что в Пятигорске готовится торжест-
венное открытие памятника Лермонтову.
Коста утвердительно кивнул.
— Так вот, друг мой, мы должны там сказать на-
роду слова правды — такие слова, чтобы это торже-
142 ство не носило казенного официального характера.

Я уже советовалась и с Александром Цаликовым и с
друзьями нашими — Шанаевыми. Мы решили, что
вам — да, да, именно вам,— подчеркнула она, хотя
Коста еще и не пытался возражать,— надо выступить
на открытии памятника и от имени осетинской мо-
лодежи возложить венок...
— Что ж, это для меня большая честь,— тихо ска-
зал Коста.
— Ну вот и хорошо! — обрадовалась Варвара
Григорьевна и заговорила, понизив голос: — Я слы-
шала о вашем горе, Коста Леванович. Но что поде-
лаешь? Единственный целитель — время. А если
говорить о лекарствах,— загадочно улыбнулась она,—
то единственное лекарство от любви — другая лю-
бовь. Так что от души желаю вам поскорее ее обрести.
Она вновь протянула Коста свою маленькую горя-
чую руку и на прощание сказала:
— Значит, счастливого пути?
— Да, да, я еду,—рассеянно отозвался Коста.
15
В Пятигорск понаехало столько гостей, что малень-
кий южный городок напоминал огромную ярмарку.
Пестрые толпы запрудили улицы. Владельцы домов .
и гостиниц охотно принимали постояльцев. Иные хо-
зяева перекочевали в сараи, а то и просто ночевали
под открытым небом, лишь бы урвать лишний рубль.
А люди все прибывали — с юга и севера, с востока
и запада.
Коста приехал накануне праздника. К его удив-
лению, первый, кого он увидел в вестибюле гости-
ницы, был журналист Прозрителев. Обрадовавшись
встрече, оба долго и крепко жали друг другу руки. 143

=— Я счастлив видеть вас. Трижды счастлив! —
говорил высокий, широкоплечий Прозрителев, от-
брасывая рукой со лба длинные каштановые волосы.
— Первая наша радость — это предстоящее тор-
жество,— усмехнувшись, сказал Коста.— Вторая —
наша встреча... А третья? Будет ли еще что-нибудь
-хорошее?
— О-о-о! Впрочем, сказать, что это «хорошее» —
не могу,— ответил Прозрителев.— Очередная- -мер-
зость наших святош... Зайдемте ко мне в номер! Это
и в самом деле чрезвычайно интересно!
В тесной комнате они уселись за круглый столик.
Прозрителев положил перед Коста серую потрепан-
ную папку.
— Вот оно — самое главное! — объявил он.
«Дело о погребении тела наповал убитого пору-
чика Лермонтова»,-^- прочитал Коста на пожелтевшей
обложке и начал перелистывать аккуратно подшитые
и пронумерованные страницы «Сов. секретного
дела».
— Как вам удалось это найти? — не поднимая
головы, пораженный, тихо спросил Коста.
— Упорство и, конечно... монетки!.. В карман
архивариуса! — улыбнулся Прозрителев.— Посмот-
рим, как попляшет теперь этот хвастун в рясе.
— Вы про отца Эрастова?
— Конечно! И подумать только, что именно ему
цоручено освящать памятник! Читайте вот тут, —
он открыл страницу, аккуратно заложенную бумаж-
кой.— «Духовный отец».;. Мало того, что отказался
участвовать в погребении поэта... Вот его донесе-
ние — смотрите.
Коста прочел и поднял голову.
— Вот оно что! Прав отец Александр: сыщик в
144 рясе возглавляет духовенство области.

— Какая низость! — брезгливо покачал головой
Прозрителев.— Но от нас теперь зависит сделать
так, чтобы подлость Эрастова стала всем известной.
Мы обязаны обнародовать ее!
— Это сложно! — с сомнением ответил Коста.—
Ведь опубликовать документ нам никто не позво-
лит,?— так? Огласить его на открытии памятника
тоже вряд ли удастся,— начальник области едет сюда
неспроста.
— Это все верно! — согласился Прозрителев.—
Генерал заранее в бешенстве,—к чему, мол, такие
сборища? На всякий непредвиденный случай в Пяти-
горск стянуты наряды полицейских из других горо-
дов. Так-то, Константин Леванович! Но не сидеть
же нам сложа руки!
— Подумаем,— сказал Коста, вставая.— Поду-
маем,- как сорвать маску с Эрастова. Ведь они даже
мертвых боятся,— задумчиво добавил он, вспомнив
похороны Тургенева.— И, вероятно, не без основа-
ний... Вот нечто в этом роде я, пожалуй, и скажу
аавтра от имени своих земляков...
16
Он увидел ее в полутьме гостиничного коридора
и не сразу узнал. Может, потому, что не ожидал
встретить? Или потому, что оца так изменилась за
эти несколько месяцев? Из милой девочки, немного
угловатой, как все подростки, Анна Цаликова вдруг
превратилась в высокую, стройную, девушку с плав-
ными движениями, мягкими жестами. .
— Здравствуйте, Анюта... Анна Александровна,—
цоправился Коста и, не зная, что же сказать ей в эту
первую, минуту, попытался пошутить.— Кажется,
10 Заказ 1590

весь Владикавказ переселился сюда, в гостиницу.
Отец тоже здесь?
— Да, он в номере,— ответила Анна,— Вы будете
завтра выступать? Читать стихи, да? — вдруг с дет-
ским любопытством спросила она.
Коста улыбнулся.
— Буду! — подтвердил он.— Но утро хочу встре-
тить возле домика, где провел свои последние дни
Лермонтов. Не согласитесь ли составить мне компа-
нию? — Он выжидающе посмотрел на Анну.
— Не знаю... Что скажет отец...— вспыхнув, от-
ветила Анна.
Керосиновые лампы горели по стенам, наполняя
коридрр неверным колеблющимся светом. Тени про-
бегали по лицу Анны, и оно казалось от этого таин-
ственным и незнакомо красивым.
— Какая вы взрослая стали, Анна...—Коста с
волнением назвал ее этим дорогим для него име-
нем,— ведь Анной звали его любовь — первую и недо-
ступную.
— На будущий год гимназию кончаю,— важно от-
ветила Анна.
Коста улыбнулся.
— Значит, до завтра?
Анна не ответила, но он уже твердо знал, что она
придет.
17
Еще курились рассветным паром вершины гор
и серым казалось небо, а они уже поднимались по
узкой, вьющейся среди виноградников тропе и вскоре
оказались у невысокого каменного домика, одного из
многих, прилепившихся к подножью Машука. У ка-
литки, затянутой кудрявой зеленью, Коста остано-
вился.

— Вот отсюда, Анна, он вышел в последний раз.
Почти полвека назад,— сказал он.— А кажется, что
случилось это минувшей ночью: выстрел, гроза, ли-
вень,— такой, словно сама природа хотела смыть пре-
ступление, совершенное людьми...
Пожилая женщина, подметавшая дворик, открыла
калитку и внимательно оглядела Коста и Анну. Оба
были одеты по-праздничному — Анна в длинном шел-
ковом платье, темно-красная бархатная жилетка
украшена золотыми крючками, легкая прозрачная
косынка накинута на волосы, заплетенные в тугие
косы, спадающие чуть не до колен; Коста — в белой
черкеске из козьего пуха, на поясе с серебряными
украшениями — кинжал, серая каракулевая шапка
мягко заломлена.
Конечно, хозяйка сразу поняла, зачем в столь ран-
ний час пришли сюда эти красивые молодые люди.
—- Заходите,— приветливо сказала она и указала
на скамейку под раскидистым, но уже засыхающим
ореховым деревом.—Он тут, люди сказывают, Ми-
хайло Юрьевич сиживал по утрам.
— Спасибо, дорогая хозяйка! — ответил Коста и,
пропустив Анну вперед, молча вошел во дворик,—
так верующие входят в храм.
Анна коснулась длинными пальцами толстого
орехового ствола и тихо проговорила:
— Неужели и он когда-то вот так же трогал это
дерево? Мне просто не верится.
«Еще сентиментальна, как все подростки»,—
с доброй усмешкой подумал Коста.
Все здесь дышало прохладой, воздух казался на-
стоенным на густом и терпком аромате цветов. От них
даже рябило в глазах — петуньи, табак, резеда, розы,
жасмин... В ранних солнечных лучах сверкала и ра-
дужно переливалась роса.

— Хотите, Анна, я прочту вам отрывок из жур-
нала Печорина?
— Как прочтете?
— По памяти. Я когда-то чуть не всего «Героя»
помнил, но если собьюсь,— не взыщите.
— Прочтите. Мне интересно. Я умею запоминать
только стихи.
— Ну вот,—начал Коста.— Домик стоит... «на
краю города, на самом высоком месте, у подошвы
Машука: во время грозы облака будут спускаться до
моей кровли... Ветки цветущих черешен смотрят мне
в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол
их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня
чудесный. На запад пятиглавый Бешту синеет,
как «последняя туча рассеянной бури»; на север
поднимается Машук, как мохнатая персидская
шапка... Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка;
солнце ярко, небо сине —чего бы, кажется, боль-
ше?..»
Он ни разу не сбился, словно по книге читал, и
Анна вновь удивленно воскликнула:
— Как это вы запомнили?!
А Коста, в который уж раз в жизни взволнован-
ный неповторимыми строками, вдруг резко повер-
нулся и, бросив прощальный взгляд на ореховое де-
рево, на домик и на цветы во дворе, взял Анну за
руку.
— Уйдем отсюда. В гостях у вечности засижи-
ваться не следует.
Анна улыбнулась.
Они спускались молча, Коста смотрел на ожив-
ленный город, залитый ярким солнцем. Улицы были
полны народа. На дорогах, ведущих с разных сторон
к Пятигорску, царило необычное оживление: шли и
шли путники, скакали лошади, катились казачьи

брички и горские арбы, клубы пыли висели над до-
рогой.
«У людей праздник. Как это хорошо!» — подумал
про себя Коста и, замедлив шаг, обернулся к Анне:
— Посмотрите, Анюта, сколько народу на доро-
гах, на площадях и улицах! Вот что такое настоящая,
верная любовь...
Но она, остановившись, молча смотрела вниз, на
город, потом подняла глаза на Коста, словно хотела
спросить его о чем-то, и, так и не спросив, медленно
продолжала путь.
18
Народ стекался вниз, к неровной площади, где,
бережно закутанный покрывалом, стоял монумент.
Площадь напоминала водоем, куда стекаются речки
и ручейки.
Делегаты от разных городов и народностей Кав-
каза выстроились в отдельную колонну, позади воен-
ного оркестра, неподалеку от памятника. Коста и
Анна примкнули к этой колонне. Вдвоем они несли
портрет Лермонтова, увитый гирляндой живых цве-
тов. На белой шелковой ленте ярко выделялись слова:
«Великому, торжествующему гению — М. Ю. Лер-
монтову от благодарного осетинского юношества».
Колонна двигалась молча и медленно. Вдруг
Анна, перегнувшись к Коста, спросила шепотом:
— Вам не кажется, что эта надпись слишком вы-
спренна? Гений, да еще великий, торжествующий.
Очень уж пышно!
— Может быть,^ сухо отозвался Коста,— но это
я так написал, и так же собираюсь говорить. Вот по-
слушайте,—; продолжил он даже с вызовом:

Зачем, поэт, зачем, великий гений,
Явился ты так рано в этот мир,
Мир рабства, лжи, насилья и гонений,
Мир, где царил языческий кумир?..
— Константин Леванович, прошу вас, не надо! —
испуганно прервала Анна,— Ну можно ли публично
читать такие стихи?
— Я никогда не боялся правды,— ответил он.
Анна с опасной оглянулась, не слышал ли кто их
разговора, и шепотом, но твердо, совсем как старшая,
сказала:
— Кругом жандармы, полиция. За такую прав-
ду — тюрьма.
Коста удивился. Этот серьезный тон так не вя-
зался с ее лицом, совсем еще детским, но ставшим
вдруг озабоченным и тревожным.
— Анна,—скорее серьезно, чем шутя, заметил
он;— цензоров, слава богу, и без вас хватает. Зачем
вы так?
Она явно обиделась.
Светило солнце, флаги трепетали на флагштоках,
гирлянды из зелени колыхались в воздухе, сверкали
медные трубы, белели офицерские фуражки и рубахи
солдат, росинки пота поблескивали на лысинах чи-
новников.
На площади у памятника темным полукольцом
стояли солдаты, а перед ними — таким же полу-
кольцом сомкнутая цепь полицейских. ~
Снова вспомнил Коста похороны Тургенева — без-
молвные, горестные толпы людей, градоначальника,
гарцующего на коне впереди траурной процессии,
цепи казаков и полицейских. И тут же перед глазами
возникло милое, разгоряченное лицо Лели Синеоко-
вой, незаметно сунувшей ему листовку.
150 Коста с грустью подумал, что Леля не стала бы

его отговаривать читать стихи,— наоборот — под-
держала бы, и даже, быть может, испытала гордость
за него. «Не слишком ли осторожна и рассудительна
для своих лет эта девочка? — спросил себя Коста, но
тут же попытался оправдать Анну:—Она ведь за
меня боится...»
Возле мраморного постамента расположились
члены юбилейного комитета. Начальник области в
парадном мундире, при орденах и регалиях, а справа
от него — отец Эрастов в светлой шелковой рясе, с
огромным золотым крестом на впалой груди. Как под-
черкнуто скорбно его лицо!
Все шло по заранее определенному распорядку:
скучные речи, жидкие аплодисменты, ханжески-пе-
чальные лица...
Над площадью зазвучал заунывный голос отца
Эрастова - началось освящение памятника.
Белое покрывало упало на землю.
Лермонтов сидел, спокойный и величественный,
подперев рукой щеку и устремив взгляд туда, где в
зыбком мареве белели вершины горной цепи,—
словно не было ему никакого дела до пестрой толпы,
собравшейся почтить его память, до человеческих
страстей, кипевших вокруг.
Толпа замерла в восхищенном молчании, и вдруг
то тут, то там послышались аплодисменты. Через
мгновение они грохочущей лавиной обрушились на
площадь. К подножию памятника понесли венки —
несметное множество ярких цветов ковром запест-
рело у ног поэта.
Коста и Анна подошли последними. Торжествен-
ная церемония завершалась, и уже оркестранты го-
товы были грянуть туш, как вдруг Коста резко обер-
нулся к толпе, отер белоснежным платком лоб и
поднял руку.

Недоуменный ропот сменился напряженным мол-
чанием.
Коста оглядел толпу. Там, за ровными рядами
солдат, за толпами благополучного чиновничьего
сброда, теснились на арбах, в тарантасах, в телегах
казаки и горцы. Народ! Вот к кому обратится он со
своим словом.
— Великий торжествующий гений! — прозвучал
на площади чистый, взволнованный голос—Подра-
стающее поколение моей родины приветствует тебя,
как друга и учителя, как путеводную звезду в новом
своем движении к храму искусства, науки и просве-
щения!.. Пусть этот праздник послужит стимулом
для возрождения к лучшему, честному, доброму,
пусть поэзия Лермонтова жжет наши сердца и учит
нас правде!
Торжествуй, дорогая отчизна моя,
И забудь вековые невзгоды,
Воспарит сокровенная дума твоя —
Вот предвестник желанной свободы!..
Она будет, поверь,— вот священный залог,
Вот горящее вечно светило,
Верный спутник и друг по крутизнам дорог,
Благородная, мощная сила!..
Взревели трубы. Это генерал едва заметным же-
стом руки приказал оркестру заглушить голос ора-
тора. Но как справиться со стихией? Овация нара-
стала...
Коста стоял немного растерянный, он не ожидал,
что его слова могут вызвать такую бурю. И вдруг он
ощутил страшную, бесконечную усталость,— сказа-
лось напряжение всего этого дня, и, как через мут-
ное стекло, увидел, что сквозь толпу к нему проби-
рается высокий человек с черной вьющейся бородой,
в мундире учителя гимназии.

.— Василий Иванович! — радостно воскликнул
Коста. Он рванулся к нему навстречу, но нахлынув-
шая толпа развела их, так и не дав приблизиться друг
к другу.
19
«Так вот каким ты стал, мой мальчик!..» — едва
удерживая слезы радости, думал Василий Иванович
Смирнов, глядя из толпы, как благодарные люди по-
жимают руки Коста. Его слово было сегодня единст-
венным словом правды на этом фарисейски организо-
ванном митинге. И Василий Иванович с гордостью
думал о том, что в признании, какое сегодня заслу-
жил Коста, есть и его малая толика.
...Смирнов жил тогда на Митрофановской улице,
в верхней части города, которую в Ставрополе назы-
вали Воробьевкой. Богатый купец построил себе
большой пятиоконный дом, а в просторном дворе —
небольшой флигель. Этот флигель и снимал Василий
Иванович. Однажды, когда он как обычно с кистью
в руках стоял возле холста, раздался стук в дверь.
В комнату вошел Коста — совсем тогда еще маль-
чик — бледный, с белыми, чуть подрагивающими
губами.
— Что случилось? — испугался Василий Ивано-
вич, глядя на одного из любимых своих учеников*
— Плохи мои дела, Василий Иванович! — помол-
чав, тихо сказал Коста и безнадежно махнул рукой.
Смирнов положил кисть.
— Опять в карцере сидел? Да расскажи, нако-
нец, что случилось?
...Полуподлёц, но есть надежда,
Что будет полным, наконец*.*—

вместо ответа продекламировал Коста,— Кажется,
Пушкин это про нашего директора Пузыревского на-
писал.— И, горько усмехнувшись, продолжал: —
«Лишить казенного содержания... за безуспешность».
Не сумел написать классное сочинение на тему
«Наша Родина». Вернее, так написал, что получил
«двойку», и директор не допустил меня к последую-
щим экзаменам.
— Что ж ты там такое намудрил? Недозволен-
ные наукой мысли высказал? — с иронией спросил
Смирнов.
— Не знаю, не знаю, Василий Иванович. Я и Не-
красова цитировал, и Пушкина. Учитель-то пятерку
мне поставил.
— Пять? Молодец! А инспектор и директор что
учителю поставили?
— Не знаю,—грустно улыбнулся Коста.—Но
мне — двойку. А теперь вот постель отобрали, из
пансиона выгнали, в столовую не пускают.
— Ничего, друг мой, потерпи. Ты же знаешь, что
нам назначают нового директора. А пока, если хо-
чешь, поживи со мной холостяцкой жизнью. Будешь
уроки давать, я пбдберу тебе купеческих сынков...
С той поры жизнь Коста стала куда интереснее.
Он давал частные уроки, расписывал вывески. Прав-
да, платили гроши, но много ли ему было надо? Зато
чувствовал себя независимым человеком, успевал
заниматься, читать в Лопатинской библиотеке.
Но вот наступил день, и Пузыревского действи-
тельно сняли.
Василий Иванович быстро подготовил выставку
ученических рисунков и на самом видном месте раз-
местил работы Коста..
Приезд попечителя учебного округа при намест-
нике Кавказа — Януария Михайловича Неверова —

радовал гимназистов,—когда-то он был директором
Ставропольской гимназии и оставил по себе добрую
память. А со Смирновым они с тех пор сохранили
добрую дружбу.
Неверов приехал не один — он привез с собою но-
вого директора гимназии. Услышав об этом, Коста
извлек давнишнюю свою карикатуру на Пузырев-
ского, где тот был изображен с жандармской дубин-
кой в руках, и быстро набросал еще одну. Пузырев-
ский в бычьем пузыре падает с облаков, вот-вот разо-
бьется об острые скалы.— «Я вам... я вам покажу,
любезные»...—истошно вопит он на лету. А наблю-
дающие за «полетом» гимназисты весело хохочут.
Новая карикатура рассмешила Смирнова, он
молча положил ее в свою папку, и Коста понял, что
Василий Иванович хочет показать ее Неверову.
Осмотр гимназии начался с выставки. Все зцали,
Неверов ценит молодые таланты. Это знал и Васи-
лий Иванович. Остановившись у работ Хетагурова>
Неверов надел пенсне в золотой оправе, долго смот-
рел и сказал: «Недурно!.. Толк будет! Кто рисовал?»
— Хетагуров Константин,— ответил Смирнов.
Вечером состоялся большой ученический кон-
церт. Зал был переполнен. Стоя возле стола, где тор-
жественно расположилось все гимназическое началь-
ство, а в центре — сам старик Неверов, Коста читал
свои стихи. И вдруг каким-то боковым зрением он
заметил, как Смирнов раскрыл папку и протянул
«старику» карикатуру на бывшего директора. У Ко-
ста даже ноги задрожали. «Погиб, погиб»...— мельк-
нула мысль. А Неверов взял рисунок и, улыбаясь,
протянул его новому директору. Гимназисты, сидев-
шие в зале, увидели карикатуру, раздался хохот,
хлопки, и Коста, вконец смутившись, сбежал со
сцены.

Друзья жали ему руки, хвалили, но теперь он уже
не знал,—за стихи или за карикатуру?
Вскоре в списке учеников гимназии вновь появи-
лось имя Хетагурова Константина, сына офицера,
православного...
Слушая сегодня выступление своего ученика,
глядя на то, как его принимал народ, толпившийся
на площади у памятника Лермонтову, Смирнов
вспоминал те нелегкие, прожитые вместе годы и ра-
довался, что сумел тогда помочь талантливому юно-
ше, поддержал его в беде.
«Надо будет все-таки повидаться,—думал он.—
Впрочем, он, вероятно, будет на приеме, что устраи-
вают пятигорчане в честь всех выступавших на от-
крытия памятника. Вот там и встретимся...»
20
Коста пробирался сквозь толпу,— он хотел поско-
рее дойти до гостиницы и хоть немного отдохнуть пе-
ред вечерним приемом. Но тут какой-то высокий,
подтянутый офицер в темно-синей черкеске грубо
преградил ему путь. Глаза офицера горели злобой,
красные пятна выступили на скулах, рука с силой
сжимала рукоятку кинжала.
Хетагуров с недоумением глянул на офицера и
узнал его. Да и какой осетин не признал бы Хорано-
ва — того самого офицера, который первым вскочил
в царскую карету и обнял светлейшие ноги импера-
тора, когда его величество соизволил прибыть во
Владикавказ, Хоранова, которому на глазах у всей
публики посчастливилось проехать несколько минут
в царской карете.
Тот солнечный день Хоранов считал зенитом сво-

его счастья. Царь обратил на него внимание и велел
повысить в звании. А сегодня...
Сегодня Хоранов считал, что самолюбию его на-
несена публичная пощечина. Как посмел этот Хета-
гуров выступить на открытии памятника от имени
молодежи Осетии? Кто уполномочивал его? Ведь на
торжестве присутствовал он, Хоранов, значит, именно
он должен был представить здесь Иристон *. И хотя
поэзия Лермонтова мало волновала Хоранова, он был
в бешенстве,— нет, никому не уступит он первенства!
— Что у меня на плечах — видишь? — грубо
спросил Хоранов, указывая Хетагурову на свои по-
гоны.
— Так вот знай,— Хоранов в упор посмотрел на
Коста. В эту минуту он был похож на злого коршу-
на.— Молодежь Осетии здесь представляю я!
— Ах, вот оно что! — развел руками Коста.—
А я и не знал. В газетах, понимаешь, об этом не пи-
сали... Выходит, сам бог коснулся тебя своим перстом?
— Ты еще шутишь, паршивый туаллаг! ** Как ты
посмел осрамить Осетию перед высоким начальст-
вом?! — все больше горячился Хоранов.—Забыл с
кем дело имеешь?
И вдруг, увидев проходящего мимо генерала,
офицер резко повернулся, вытянулся в струнку и за-
шагал следом.
— Узнаю «депутата» несуществующего парла-
мента Осетии! — бросил ему вслед Коста. г:
* Иристон — Осетия (осет.).
** Туаллаг — презрительно об уроженце Нарс>сого
ущелья. .• .. .

21
Памятник Лермонтову! Сколько поколений рус-
ских людей ждали его. Правда, народ мечтал поста-
вить памятник поэту в Москве, где он родился, где
прошло его детство, где в стенах Московского уни-
верситета он познакомился с Белинским,—в Москве,
где встретил свою любовь — Вареньку Лопухину.
Однако получив проект, царь Александр III на-
писал резолюцию: «Поставить памятник по месту
смерти...»
Николай I сослал на Кавказ самого Лермонтова,
его внук отправил в ссылку памятник. Стихи поэта
по-прежнему приводили в трепет правительство.
И вот памятник открыт... Он сооружен на деньги,
собранные .народом. Его создатель — скульптор Але-
ксандр Михайлович Опекушин весь день принимал
поздравления, а когда торжество открытия закончи-
лось, долго ходил по улицам, стараясь понять, как же
принял его детище простой народ. Он был радостно
возбужден и вместе с тем в глубине души ощущал
грусть: еще одна большая работа завершена и ушла
от него, как уходят взрослые дети.
На приеме, устроенном в честь открытия памят-
ника пятигорским обществом в одном из уютных и
вместительных особняков, Опекушин отказался сесть
во главе стола, рядом с отцами города. Он выбрал
место поскромнее, поближе к петербургским друзьям,
приехавшим сюда вместе с ним. Увидев Василия
Ивановича Смирнова, которого Опекушин знал еще
в годы учения в Академии художеств, Александр
Михайлович предложил ему свободное место как раз
напротив.
— Я не один;—поблагодарив, ответил Васи-
лий Иванович.— Вот, познакомьтесь, ученик мой,

наш коллега по академии — поэт и художник Хета-
гуров.
.Коста молча и почтительно поклонился.
— Рад познакомиться. Прошу, молодой человек,
не отказать в любезности сесть с нами, стариками.
Я слышал сегодня ваше слово... и должен сказать...
— Дамы и господа! — раздался внушительный го-
лос генерала, и Опекушин умолк, хитро подмигнув
Василию Ивановичу.—- Я думаю, что выражу мнение
всех собравшихся, если попрошу сказать несколько
слов того, кто является виновником нынешнего тор-
жества, Александр Михайлович, прошу...
Высокий, широкоплечий, величественный, Опеку-
шин поднялся, заслонив своей могучей фигурой и
отца Эрастова, и генерала во всех его регалиях. Он
был взволнован, глаза гордо и радостно поблески-
вали. Коста залюбовался им.
— Сын крепостного мужика,— негромко сказал
Смирнов, наклонившись к самому уху Коста,— Гор-
дость России.
Опекушин, щурясь, глядел на золотистое вино в
сврем бокале и пережидал приветственные возгласы.
Наконец он заговорил. Голос был грубоватый,
говор волжский, чуть окающий.
— Почтенные дамы и господа! Что таить, я сча-
стлив сегодня. Нет высшей радости для художника,
как видеть осуществленной мечту. О нынешнем дне
мечтал я давно. Лермонтов вернулся нынче на воспе-
тый им Кавказ. Но я должен со всей откровенностью
сказать, что нынешний праздник не был бы для меня
праздником истинным, если бы не сей молодой чело-
век в белой черкеске...— он протянул руку с бокалом
в сторону Коста.— Только здесь узнал я, что это наш
коллега по Петербургской академии, господин Хета-
гуров. Спасибо вам, мой юный коллега, и за речь

вашу и за-стихи... Я поднимаю бокал за ваше здо-
ровье, господин Хетагуров! Пусть вечно смел и могуч
будет полет вашей мысли, вашего творчества, как
смел и могуч полет горных кавказских орлов.
— Опять этот Хетагуров! — в ярости прошипел
Хоранов.— Нет, этого бунтаря и холопа надо поста-
вить на место! И как можно быстрее.
Он что-то зашептал, наклонившись к генералу.
— Не будем, господа, омрачать празднества,—
негромко сказал генерал, насупив седые густые
брови.
Опекушин с бокалом в руке обошел стол и при-
близился к Хетагурову. Чокнувшись, он сказал ему
ласково:
—- Смелость и правда ваших слов покорили меня.
Отныне я ваш друг.
—: Я тронут, Александр Михайлович,— смущенно
ответил Коста.— Я пью за вас, за человека, которого
всегда будут любить и помнить все, кому дорога рус-
ская поэзия.
Празднество шло своим чинным порядком. Гово-
рились казенные тосты, хлопали пробки от шампан-
ского, лакеи с точностью автоматов бесшумно рас-
кладывали по тарелкам изысканные яства.
— Милостивейший государь Александр Михай-
лович, речь неизвестного молодого осетина была, я
бы сказал, довольно дерзкой,— донеслось вдруг до
Коста.
— Что вы, ваша светлость,— возразил Опеку-
шин.— Я уверен, вы не правы.
Увлеченный разговором с Василием Ивановичем
и взволнованный вниманием Опекушина, Коста не
сразу понял, что произошло и почему вдрук1 здесь,
неподалеку от него оказался с бокалом в руке отец
Эрастов.

Кровь бросилась в голову Коста, он чуть не задох-
нулся от ярости.
, — А вы!.. Вы по какому праву присутствуете
здесь? — почти крикнул он, сам удивляясь своей рез-
кости.
Все смолкли.
— Ваше превосходительство! — возмущенно вос-
кликнул Эрастов, обращаясь к генералу и явно тре-
буя у него защиты от бешеного горца. Уж кто-кто, а
отец Эрастов хорошо помнил, что это по его милости
тело поэта почти сутки пролежало на паперти, он не
разрешал внести убитого в церковь. Конечно, он ис-
полнял долг ревнителя православия и ни в чем не ви-
новат. Но все же как некстати выплывает эта исто-
рия... Неужели генерал не поддержит его? Надо
заставить замолчать дикаря!
— Ваше превосходительство,— еще раз повторил
Эрастов, уже менее требовательно.
Но генерал снова ничего не ответил. Он с интере-
сом поглядывал на Хетагурова. Его отчаянная дер-
зость, кажется, даже нравилась генералу.
За столом кто-то кашлянул, люди в недоумении
переглядывались, ожидая, что будет дальше.
— Господин Прозрителев!—раздался спокойный
голос Хетагурова.—Я очень прошу вас, ознакомьте
публику!
Прозрителев, сидевший на другом конце стола,
поднялся, быстро раскрыл папку и, не дав никому
опомниться, без всяких предисловий, громко прочел:
— «Совершенно секретно. Донесение по началь-
ству о гибели поэта: <
«Лермонтова, как самоубийцу, надо было палачу
привязать веревкою за ноги, оттащить в бесчестное
место и там закопать».
Прозрителев звонко захлопнул папку.
11 Заказ 1590

Генерал сидел молча, опустив глаза и поджав тон-
кие губы. Кажется, он допустил просчет, дав волю
дикому горцу. Он злился на себя. А отец Эрастов все-
гда был глуп, хоть и старателен в службе. «И к чему
эта бережливость? Неужели нельзя было вовремя
уничтожить глупое донесение?» — все больше раздра-
жался генерал.
А за столом все оцепенели, словно порыв ледяного
ветра прошел по комнате.
— Кто сочинил эту мерзость, спросите вы, гос-
пода? — снова услышал генерал голос Хетагурова.—
Он среди нас, на празднике нашем!
— Ваш долг назвать его! — воскликнул Опеку-
шин, и тотчас же возмущенный и требовательный гул
поднялся над столом.
— Назвать имя бесчестного! — то там, то здесь
раздавались возгласы.
Генерал поднял глаза. Надо было немедленно
успокоить людей. Он вдруг почувствовал себя коман-
диром,— от него зависел исход сражения. «Что ж,
редкое сражение обходится без жертв,— мысленно
усмехнувшись, подумал генерал.— Кажется, при-
дется пожертвовать Эрастовым. Следующий раз
осмотрительней будет. В подлости тоже ум нужен».
И он проговорил требовательно и решительно:
— Назовите его!
Но в этом уже не было надобности. Отец Эрастов
сидел бледный, крупные капли пота выступили на его
лице, глаза бегали виновато и испуганно.
— Попутала нечистая сила... Нечистая сила по-
путала...— бормотал он.

Цепью железной нам тело сковали, .
Мертвым покоя в земле не дают.
Крап наш поруган, и с гор нас прогнали,
Всех нас позорят и розгами бьют.
Коста
Часть третья
1
*Эа окнами еще стлался мгли-
**стый рассветный туман, ког-
да в переулке раздался громкий конский топот и
кто-то осторожно постучал плетью по стеклу.
Поеживаясь от утреннего холода, Коста быстро
поднялся с постели и подошел к окну. Всадник в чер-
ной мохнатой папахе, с трудом удерживая разгоря-г
ченного коня, торопливыми жестами давал понять,
чтобы ему открыли.
Привязав коня к фонарному столбу, гость быст-
рым, легким шагом вошел в комнату.
— К тебе я послан, сын Левана, от кройгом-
цев! -—негромко сказал он.— Беда у нас, а защитить
некому. Слух идет, ты бедным людям в помощи не
отказываешь*
— Говори, братец, что привело тебя ко мне в
столь ранний час? Ведь птицы-^ и те еще спят в
своих Гнездах,-— мягко пошутил Коста, боясь обидеть
нежданного гостя.— Как зовут тебя? Какого ты рода?
— Тазрет я. Родом из Кройгома. А случилось у
нас вот что...— И он торопливо заговорил.— Знаешь

ты нашего старшину Азо, что много лет служил по-
мощником у начальника Владикавказского округа
полковника Вырубова? Жили они с Вырубовым душа
в душу. Все доходы делили по-братски, И даже по-
сле того как Азо перевели старшиной в Кройгом,
остались друзьями. Еще бы! Понадобилось, к при-
меру, Вырубову карточный долг уплатить,— он к
Азо, потому что Азо не надо учить, как из крестьян
деньги выколачивать! Знаешь, такой закон есть, «за
следы» называется? Аул, куда приведут следы укра-
денных коней, обязан заплатить за этих коней двой-
ную цену.
— Как не знать...— с горечью сказал Коста.
— Так вот, Азо недавно опять составил фальши-
вый акт и, недолго думая, наложил на наших мужчин
штраф «за следы» коней, угнанных из табуна алдаров
Кубатиевых. И сумма-то не очень велика — тысяча
пятьсот рублей,— но крестьяне взбунтовались, на-
доело терпеть.
Во главе с братьями Мацко и Данелом Дугузо-
вым вытащили они старшину из дома, разоружили
и поколотили изрядно. Еле вырвался от них Азо и
сразу во Владикавказ, к полковнику Вырубову. А на
другой день рота солдат уже наводила у нас «поря-
док».
Штраф взыскали, зачинщиков плетьми выпороли,
а братьев Мацко и Данела арестовали и отправили в
город. Сестру их Агунду обесчестили. Как это прои-
зошло, точно никто не знает. Но в народе такой слух
идет, что когда солдаты увели из сакли Мацко и
Данела, Агунда упала перед Азо на колени, умоляя
пощадить братьев. В сакле, кроме Азо и Агунды, ни-
кого не было. А девушка давно приглянулась стар-
шине. Красавица! Он и дал себе волю. А чтобы следы
замести, подослал к ней еще двух солдат; Когда и они

совершили свое грязное дело, то девушку связали и
бросили в холодный подвал. Люди волнуются, тре-.
буик освободить Агунду, а старшина даже разговаг
ривать не желает,— третьи сутки гуляет с начальни-
ком карательного отряда, победу над бунтовщиками
празднует. ■■:
Судили-рядили, как быть, и решили послать гон-
цов в город, к тебе, сын Левана. Идет в горах слух,
что ты грамоту хорошо зйаешь, можешь жалобу
или прошение составить. А то и песню сложить, и
в песне той начальника-мучителя на весь Ирйстон
ославить...
Коста, слушая его, быстро одевался и собирался
в путь.
—- Садись на моего коня,— сказал Тазрет,— я
как-нибудь доберусь. Тебе торопиться надо.
2
Был полдень, когда Коста въехал в аул и, под-
нявшись между саклями по узкой улочке, направился
к нихасу. В Кройгоме он бывал и раньше ц помнил,
что нихас находится в самой середине аула. На ули-
цах было тихо и безлюдно.
- «Где же люди? — удивился Коста.— Не могли же
солдаты истребить все население?»
Наконец на одной из плоских крыш он увидел
старуху в черном платье и клетчатой шали. Стоя на
коленях, обратившись лицом к Собачьей скале, жен-
щина желтыми костлявыми пальцами рвала на себе
сеДые волосы и царапала ногтями худые морщини-
стые щеки.
— Пришла наша погибель! О горе нам, горе! —
причитала она.—Наступили черные дни!.

Рядом со старухой топтался лохматый босоногий
мальчуган и, слушая ее причитания, заливался го-
рючими слезами.
Коста спешился и поднялся на плоскую крышу
сакли. Увидев его, мальчик перестал реветь и дернул
старуху за рукав:
— Нана, гость к нам!..
— Радостных дней тебе, нана! — приветствовал
незнакомец старую женщину.
— Кто ты, ма хур? * — сквозь слезы спросила ста-
руха.— Слепая я, не вижу тебя...
— Хетагуров я, сын Левана, Коста,— ответил
гость.
— Сердце мое обливается кровью, ма хур Коста.
Кормильцев угнали в тюрьму, а внучку солдаты
опозорили, и теперь старейшие наши решили сбро-
сить ее с Собачьей скалы в пропасть. Слышишь меня,
Коста? Где ты? — старуха, беспомощно вытянув руки,
шарила ими в воздухе.— Спаси мою внучку, сын
мой! Век за тебя буду молиться!.. Может, тебя послу-
шаются люди? Все они точно взбесились. Спеши,
ма хур! Вот этот мальчик покажет тебе дорогу, Хазби
зовут его.
Быстро спустились они с крыши. Коста вскочил
в седло и посадил за собою мальчика.
Так повелось издавна: с Собачьей скалы сбрасы-
вали в пропасть всех, кто был осужден народом на
позорную смерть. Приводили сюда и тех, кого «черт
попутал» — безумных. Обвязав приговоренного ве-
ревками, его спускали на дно пропасти и кричали:
«Назови имена чертей, попутавших тебя! Назови — и
спасется душа твоя». Имена чертей записывали на
бумаге и сжигали на костре, а осужденногр подни-
Ма хур — мое солнышко.

мали обратно и отпускали.— он считался исцелив-
шимся. Если же человек не называл «своих чертей»,
конец^веревки бросали в пропасть, и никто из родных
уже не смел даже останки искать.
«Неужели и эту несчастную ждет такая же
участь?» — с ужасом думал Коста, пришпоривая
коня.
Они мчались по узкой каменистой дороге.
«г- Только бы успеть нам, Хазби.
г- А ты начальник, дядя? —с тревогой спросил
мальчик.
— Я начальник над начальниками,— пошутил
Коста.
— Тогда, может, правда, послушаются тебя ста-
рики,— вздохнул Хазби.
— А старшина тоже там, у Собачьей скалы?
— Нет, дядя! Он швырнул людям какую-то бу-
мажку, а сам сел на коня и уехал. Гляди, гляди! —
вдруг отчаянно закричал мальчишка, показывая куда-
то вверх,— они уже обматывают ее веревкой! —
И, высоко задрав голову, захлебываясь слезами, зао-
рал что было мочи: — Эй, люди, обождите!.. Самый
главный начальник приехал!..
Но кто мог его услышать!
Коста еще сильнее пришпорил коня, однако дорога
стала резко подниматься вверх, пришлось спешиться
и ползком, цепляясь за камни, пробираться дальше.
На вершине скалы дул сильный ветер. Вокруг
Агунды толпился народ. Двое мужчин завязывали ей
глаза. Ветер развевал ее длинные шелковистые во-
лосы, срывал изодранное в клочья платье. Её малень-
кие босые ноги кровоточили. Лицо было бледно и
безжизненно. Ачко — глашатай при старшине — с
важным видом держал концы веревки, которой опоя-
сали Агунду. Чуть в стороне,, опершись на палку,

замер высокий жилистый горец —- Хадо, дядя несча-
стной.
С трудом отдышавшись, Коста подошел к толпе.
Возбужденные люди не заметили его появления. Рез-
ким, быстрым движением он вырвал из рук Ачко
концы веревки и, осторожно обхватив девушку за
талию, отвел ее от края пропасти и усадил на боль-
шой серый камень.
— Эй, кто ты! Что тебе здесь надо? — растерянно
крикнул Ачко.
— Дикари! Сумасшедшие! — Коста с трудом сдер-
живал бешенство.
— Нет, вы на него посмотрите!—воскликнул
Хадо и замахнулся на Коста длинной палкой.— Как
он смеет вмешиваться в наши мужские дела? Да
тебе-то что до моей племянницы? Она весь Кройгом
опозорила, солдатам отдалась, чтобы братьев выру-
чить, а ты еще будешь здесь командовать!
— Опомнись, Хадо! — крикнул Коста.— Ты не
узнал меня? Я — Коста, сын Левана... Помнишь, я
писал за тебя в прошлый раз жалобу? Сами гонца
за мной .послали, а теперь слушать не хотите?
В толпе раздались голоса:
— Это Коста! Левана Хетагурова сын! Из города
приехал!..
Кто-то из стариков дернул Хадо за руку:
— Погоди, Хадо! Дай гостю слово сказать.
— Ее родные братья осудили,— упрямо сбычив-
шись, сказал Хадо,— Старшдна Азо их записку нам
показал. Смерть ей, бесчестной, полагается. Смерть!
— Солдатская жецка,—.хихикнул Ачко.
Коста осторожно развязал Агунде глаза и, зады-
хаясь от волнения и гнева, проговорил:
— Какой зверь натравил , вас на несчастную?
И когда прцдет конец.этим диким обычаям?

— Мы по закону предков живем! — бросаясь к
Коста, закричал Ачко.— И нет тебе до нас никакого
дела, Хетага сын!
Но Хадо встал между ними и, вытащив из кармана
смятую записку, протянул Коста:
— Прочти и рассуди: как избавиться от позора?
Не рожать же ей от какого-то паршивого солдата!
Люди навеки ославят наш род — таков обычай!
— Погоди, Хадо,—негромко сказал Коста, про-
бежав глазами записку,— Племянники твои Мацко
и Данел, насколько я знаю, совсем неграмотны. Как
же они это написали?
— Да нет, буквы-то они кое-как выводят,—
возразил старик.
— А записка написана очень грамотным челове-
ком, образованным. Я же вижу —' что-то тут нечисто...
Оставь-ка мне бумажку, я постараюсь выяснить, чья
это рука...
— Возьми,— махнул рукой Хадо, сам уже чув-
ствуя, что не во всем разобрался.
— Мы не Азо судим, а бесстыдницу, опозорившую
нас,— вновь закричал Ачко<— Как старейшие ре-
шили, так тому и быть. Нельзя бесчестную в живых
оставлять. Люди, хватайте ее!..
Толпа вновь забурлила. Коста, побледнев, поло-
жил руку на рукоять кинжала.
— Назад! Все назад! — яростно крикнул он.—
Отныне она... сестра моя!
Все отхлынули. Назвать женщину сестрой или
матерью —это высшая присяга горца. Если человек
произнес эти слова, он обязан выполнять долг брата
или сына даже ценою собственной жизни. После ска-
занного никто уже не мог перечить Хетагурову.
Агунда посмотрела на Коста. Кажется, только
сейчас она начала понимать, что здесь происходит.

В глазах ее застыли боль, тоска и невысказанный
вопрос: «Неужели этот человек и впрямь назвал меня
сестрой?»
— Нет, наш гость, ты неправ,— сняв папаху,
заговорил старейший аула.— Ты нарушил адат и
взял на свою душу великий грех. Но если уж ты
назвал грешницу своей сестрой,— пусть бог и духи
простят тебя.
— Да, отец, отныне она сестра моя, и ее грехи —
мои грехи,— громко сказал Коста.— Забудьте о ней!
Я увезу ее в город и сделаю все, чтобы жизнь ее была
иной...
\
3
Как ни торопился Коста, а во Владикавказ вер-
нулся только к вечеру. Он знал, что сегодня его ждут
в доме братьев Шалаевых — близких друзей Коста.
Они давно просили Хетагурова устроить у них в доме
небольшую выставку его картин, чтобы учителя при-
ходских школ, которых специально для этого при-
гласили со всей Осетии, могли увидеть работы своего
земляка.
Но приехав во Владикавказ, Коста должен был
прежде всего позаботиться об Агунде, пристроить ее
где-то хоть на одну ночь, чтобы завтра заняться судь-
бой девушки всерьез. Он надеялся определить Агунду
в осетинскую женскую школу. Но удастся ли это?
Обесчещенная девушка! Коста верил, что добьется
своего. Однако как быть сегодня?
На окраине гррода он свернул в знакомый ма-
ленький дворик,— когда-то, еще в гимназические
годы Коста, здесь останавливался его отец, приезжая
навестить сына. Пожилая русская женщина держала
нечто вроде небольшого постоялого двора — несколь-

ко чистеньких комнат. Откуда она взялась во Вла-
дикавказе, толком никто не знал, и поначалу люди
смотрели косо,— что за постоялый двор, если его
содержит баба! Но постепенно привыкли. Варвара
Никифоровна слыла женщиной строгой, честной.
Особенно любили останавливаться у нее московские
и питерские студенты, приехавшие поглядеть на кра-
соты Кавказа и ожидавшие дешевой оказии прока-
титься по Военно-Грузинской дороге. Плату за но-
чевку брала она недорогую, да к тому же у нее мощно
было купить крынку молока и каравай свежеиспе-
ченного хлеба. А что еще нужйо путнику?
«Может, приютит несчастную?» — подумал Коста,
помогая девушке слезть с лошади. Казалось, Агунда
все еще не в силах была осознать происходящее —
столько горя обрушилось на нее! И вот теперь еще —
этот человек. Тот, кто спас ей жизнь. Он привез ее
куда-то, а сам уйдет, оставит одну.
Вся сжавшись, она молча и умоляюще глядела на
него.
Коста ласково погладил девушку по голове и, осто-
рожно усадив на низенькую скамеечку у беленой
стены дома, постучал в дверь. Она открылась.
— Здравствуйте, Коста Леванович,— раздался с
порога дружелюбный голос Варвары Никифоровны.—
Никак еще кого-то из нарцев приютить требуется?
(Коста не раз посылал к ней своих земляков.)
Коста приложил палец к губам. Варвара Никифо-
ровна поняла, что на этот раз дело непростое, и про-
пустила его в дом.
Коста вошел в чистую горницу, присел на белую
струганую табуретку возле стола, покрытого пестрой
домотканой скатертью, и не таясь рассказал все.
Варвара Никифоровна слушала, горестно подпе-
рев щеку, и глаза ее влажно поблескивали. 17.1

— Изверги лютые!—• только и сказала она, вы-
слушав все до конца.— Где она, птаха горемычная?
Веди сюда...
Передав Агунду в добрые руки Варвары Ники-
форовны, Коста с легким сердцем поспешил к Ша-
наевым.
В доме было шумно. Учителя, съехавшиеся со
всей Осетии, впервые рассматривали картины, создан-
ные их соотечественником, да к тому же художником-
профессионалом. И впервые глядели на них с полотен
Коста обыкновенные люди, горцы-бедняки, те, среди
которых они живут и трудятся, с которыми встре-
чаются ежедневно и ежечасно.
Мальчишки-каменщики. Им бы в школу бегать,
книжки читать, а они дробят гранит, зарабатывая на
хлеб.
Женщина-горянка несет воду в деревянной бадье.
Такой тяжести и муд не выдержит. А она каждое
утро, каждый вечер, зимою и летом, в стужу и голо-
лед, в зной и духоту, по крутым каменистым тропин-
кам таскает воду в аул из источника.
■—Но где же сам Коста? — спрашивали гости.—
Повидаться бы с ним, поблагодарить.
Хозяева недоуменно разводили руками. Им было
известно, что сегодня на рассвете Коста неожиданно
уехал в горы и должен вернуться к вечеру — такую
записку он наспех приколол к двери. Но почему он
задерживается? Не стряслась ли какая беда? В горах
чего не бывает!
Учителям уже пора было разъезжаться по
аулам — ночевать у Шанаевых не стоило, дом нахо-
дился под наблюдением полиции. Но уезжать, так и

не повидав художника, не хотелось, и гости то и дело
поглядывали на дверь.
-*■ Читали сегодня в «Терских ведомостях» сооб-
щение, что на днях в лагере, в час ночи лишил себя
жизни подпоручик 77-го пехотного Тенгинского
полка? — спросил кто-то.
— Как же! — подхватил другой.— Покойный
оставил записку: «Тяжело, жить больше не могу, про-
щайте, все добрые товарищи». Говорят, в полку лю-
били его.
— Я его хорошо знал,— вмешался в разговор мо-
лоденький офицер в мундире кавалерийского полка.—
С ним однажды весьма печальная история случи-
лась: во время утренней поверки он увидел солдат-
осетин, которые, окружив единственного среди них
грамотея, слушали стихотворение Коста «Солдат».
Заметив офицера, грамотей не растерялся, мгновенно
порвал бумажку на мелкие клочки и проглотил, а
затем выхватил из рук товарища письмо и подбежал
к командиру: «Ваше высокородие, я им письма чи-
таю...» И все же кто-то донес, и он вынужден был
признаться, что читал на родном языке «Солдата».
— Кто разрешил читать в казарме недозволен-
ные стихи? — взревел офицер.
— Виноваты, ваше высокородие! — хором . отве-
тили солдаты.
— Кто запомнил стихотворение? — неожиданно
смягчившись, спросил офицер. Все молчали.—Не
запомнили? Так слушайте.— И к великому удивле-
нию перепуганных солдат, он прочел — громко и вы-
разительно:
Рвался к труду я; хоть доля проклятая .—
Горы любил всей душой.
Воином стать бы, но тяжко лопатою
РЫТЬСЯ В КОНЮШНв ^уЖОЙ. ••:.."'.'

Сын твой ни слова не скажет о голоде,
Кашей питаясь одной.
В угол забьется в казарменном холоде,
Спит на соломе гнилой.
Ты не оплакивай жизнь безотрадную,
Сын твой и сам ей не рад.
Он не попросит черкеску нарядную,
Он не жених, а солдат!..
Мать, не рыдай над сыновней судьбиною,
Вытри слезу ты свою!
Жадный до жизни, пускай и погибну я,
Но за себя постою!
— Хороший, видно, был человек, покойный под-
поручик—помолчав, задумчиво заметил один из учи-
телей.— Хорошим всегда трудно, вот и не выдержал.
— Но это не выход для борца,— негромко возра-
зил хозяин дома, старший из братьев — Дзантемир.
Он хотел развить свою мысль, но в это время
дверь отворилась и на пороге появился Коста. Уста-
лый, запыленный, он увидел гостей, и усталость
мгновенно сбежала с лица.
— Каким ветром занесло сюда столько друзей? —
радостно воскликнул он.— Вот ведь нас сколько!
В один кулак собрать наши силы — никакая гора не
устоит!
— Садись, Коста, ты устал, отдохни! — предло-
жил ему свое кресло Дзантемир.— У нас ведь своего
рода праздник сегодня.
Кто-то протянул стакан крепкого чаю. Коста от-
хлебнул и обвел друзей укоризненным взглядом.
— Не время еще нам праздновать,— сказал он.—
Куда ни глянь — тьма, произвол, невежество... Вот
хоть сегодня...
И он рассказал историю Агунды.
— Но разве ее судьба —не судьба всего* осетин-
ского народа? — спросил Коста, закончив свой рас-

сказ.— Я думал об-этом, когда вез девушку, и мыс-
ленно писал стихотворение. Я назвал его «Додой» —
«Горе». Вот послушайте:
...Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле не дают.
Край наш поруган, и с гор нас прогнали,
Всех нас позорят и розгами бьют...
Враг наш ликующий в бездну нас гонит,
Славы желая, бесславно мы мрем.
Родина-мать и рыдает и стонет...
Вождь наш, спеши к нам —
Мы к смерти идем.
Коста смолк. Молчали и слушатели.
— Вот она истинная правда о яшзни народа, о
его муках,— задумчиво сказал Дзантемир, и сразу
все задвигались, заговорили, стали просить, чтобы
Коста позволил им записать стихотворение.
— «Додой» будут петь даже неграмотные пахари
и пастухи...
— А знаете,— воодушевился Коста,— я и мотив
уже подобрал. «Марсельезу» помните? Ну-ка, попро-
буем хором...
Коста запел, и все дружно подхватили песню.
5
Как ни пытался Коста устроить свою названую
сестру в осетинскую женскую школу, ничего не пору-
чалось. Едва только он заговаривал об этом, как на
него руками махали,— куда там!..
Тогда он обратился с просьбой к другу своему
Александру Цаликову. Но и тот сказал:
— Дорогой мой, сам знаешь, школа наша сейчас
подвергается гонениям. А нынче ею особо заинтере-

совались. Как бы не лишиться нашим женщинам
последнего очага образования...
Владикавказская женская осетинская школа су-
ществовала еще с 1862 года. Это было на всем Се-
верном Кавказе единственное учебное заведение для
девочек-горянок. В 1886 году школу преобразовали
в пансион, назвали Ольгинской и приравняли к про-
гимназии. За тридцать лет существования здесь по-
лучили образование сотни осетинок. Многие затем п
сами стали учительницами и понесли свет учения
дальше, в горные аулы.
А теперь школу намерены закрыть. Почему?
Обер-прокурор святейшего синода Победоносцев
объявил крестовый поход против просвещения...
Грузинский экзархат, которому подчинялась жен-
ская школа, прислал специальную комиссию, которая
объявила, что школа «и по внутреннему строю своей
жизни и по программам предметов обучения далеко
удалилась от своего назначения». Что это означало —
никто не понимал, ясно было лишь то, что правитель-
ство Александра III напугано просвещением осетин.
Коста понимал, какой жестокий удар готовился
по его родине. И не в Агунде теперь было дело — о
ней он позаботится. Девушке жилось неплохо, оди-
нокая Варвара Никифоровна привязалась к ней,
была с нею ласкова, добра. А трудолюбивая и скром-
ная Агунда помогала немолодой женщине по хозяй-
ству, но никаких денег брать у нее не хотела, была
дсйюльна и тем, что ее кормят и не обижают.
Коста часто навещал Агунду. Сначала она дичи-
лась его, потом стала встречать приветливой улыб-
кой, и лишь очень нескоро ему удалось вызвать ее на
искренние разговоры.
— Не тревожь ты её,— уговаривала Варвара Ни-
кифоровна,—пуганая она. Отойдет, снова человеком

станет. Погляди, точно каменная. Слезы не дож-
дешься, Вот выплакалась бы— сразу легче бы стало,
шйзерь мне,— по себе знаю...
Да, за судьбу Агунды Коста мог быть спокоен.
Гораздо, больше беспокоила его школа. Ведь закрыть
ее — значит отрезать сельскую осетинскую детнору
от городской культуры, лишить общения осетинских
девочек с девочками других национальностей — рус-
скими, грузинками, армянками. Это значило также
лишить сельские осетинские школы в будущем учи-
тельниц, потому что девушки, окончившие школу,
почти все возвращались в родные аулы и там обучали
ребят.
За существование школы надо бороться.
6
Коста знал, что Александра Цаликова вызвали к
Каханову для разговора о женской школе, и не мог
усидеть дома. Не терпелось скорее увидеть Алек-
сандра, узнать о результатах разговора с хозяином
области.
Когда он пришел к Цаликовым, Александр еще
не вернулся, и Коста решил ждать.
Старших сестер дома не было, и горничная доло-
жила о его приходе Анне.
Коста сидел в гостиной на причудливо изогнутом
венском стуле, обитом зеленым плюшем. Отбрасывая
желтые круги, светила над столом керосиновая лампа.
Он рассеянно просматривал последний номер
«Нивы», недавно полученный из Петербурга. В печке
потрескивали дрова.
В коридоре раздались легкие шаги, и в гостиную
вошла Анна.
12 Заказ 1590

— Здравствуйте, Коста Леванович,— сказала она
своим низким, чуть глуховатым голосом и, зябко
кутаясь в большой пуховый платок, уселась напротив
него на широкую, покрытую ковром тахту.
— Здравствуйте! Вам холодно? — спросил Коста.
— Да, познабливает. Морозно на улице.
Действительно, в последние дни похолодало.
Давно не было во Владикавказе таких морозов, ледя-
ной ветер налетал из Дарьяльского ущелья, колючие
снежинки, перемешанные с пылью, кружились по
улицам.
— Вот и зима пришла,— сказал Коста, ласково
глядя на Анну и чувствуя, как хорошо ему от ее при-
сутствия. Сидеть бы так без конца в этом мягком
полусвете и глядеть на ее разгоряченное лицо, на
глаза, поблескивающие под густыми бровями, и слу-
шать милый негромкий голос...
— Да, последняя моя зима в гимназии...— задум-
чиво проговорила Анна.
— А потом?
— Работать буду. Учительницей...
— Я рад вашему выбору. А вот наших осетинок
хотят лишить единственной школы.
— Может, еще и не закроют? — с надеждой спро-
сила Анна.
Коста с сомнением покачал головой.
— Нет, не зря так долго копалась комиссия в по-
желтевших и покрытых пылью делах. Говорят, не
только тщательно проверялись все расходы, но, глав-
ное, интересовались поведением девочек и тем, чем
занимаются они по окончании школы. В общем, не
жду ничего хорошего.
— Папа что-то задерживается,— сказала Айна и,
подобрав ноги, глубже уселась на тахту.— Я от Ани
Поповой письмо получила,—проговорила она, опу-

стив глаза и перебирая тоненькики йальцами бахрому
на платке.
* — Что же она пишет? — спросил Коста, сам удив-
ляясь своему спокойствию;
— Так, ничего... Проживет в Тифлисе до весны,
а может, и до будущей осени. Родные сердятся на
нее— она ведь отказала Ахтанаго Кубатиеву.
—- А вы, Анюта, не собираетесь замуж за Дзамбо-
лата? •— спросил Коста.
Анна молчала, только пальцы забегали быстрее,
перебирая бахрому. Наконец она сказала — медленно,
точно размышляя:
— Нет, я не пойду замуж. Хочу на свободе по-
жить, поработать.
— Разве семейная жизнь помеха работе? Я ду-
маю, наоборот. Ведь это так прекрасно, если рядом
верный друг, который разделили заботы твои, и го-
рести, и радости...
— Может быть,— как-то неопределенно отозва-
лась Анна. Тихо в гостиной, только слышно, как по-
трескивает фитиль в лампе. От белой кафельной печи
исходит приятный жар. Анна почему-то все кутается
в платок. «Уж не Заболела ли?»—вдруг заботливо
подумал Коста. Где-то в дальней комнате скрипнула
половица. И снова тишина.
Под окнами захрустел снег.
— Папа,— с облегчением вздохнула Анна.
И в самом деле раздался дребезжащий звонок,
торопливые шаги горничной, и вот уже отец Алек-
сандр, потирая озябшие руки, вошел в гостиную.
— Ну что, дорогой, с какими вестями? — спросил
Коста, поднимаясь навстречу.
Анна смотрела на отца с таким детским нетерпе-
нием, что Коста не сдержал улыбки.
Отец Александр только рукой махнул:

— Соблаговолили закрыть приют; И Каханов
одобрил это!
— Но как же объяснили свое решение благочин-
ные отцы? — возмущенно сдросил Коста.
— Дорого, говорят, обходится обществу эта
школа, а пользы от нее — никакой...
— «Люби ближнего, как самого себя, и знай, что
кротость и послушание суть первые достоинства че-
ловека...» Так? — вскипел Коста.— Не они ли со
школьной скамьи вдалбливали нам в голову это «любп
ближнего»? «Возьмемся за руки, пойдем и погибнем,
но будущим поколениям приготовим светлую и лег-
кую жизнь...» Не тому ли нас учили? А на деле что?
Какая низость! Что же делать теперь девушкам,
которых безжалостно выбросили из школы?.. И что
будут делать те, кто только еще подрастает? Нет, я не
стану молчать! Я подниму протест против крестового
похода на школы. Я уже и материал подобрал. Вот
он! Я принес тебе показать.
Коста протянул Цаликову папку:
— Читай, вот здесь.
— «Обращаясь. к внутреннему состоянию шко-
лы,— прочел Цаликов в одном из отчетов комиссии,—
нельзя не признать, что развитие и успехи детей де-
лают эту школу вполне соответствующей. ее назна-
чению...» — Что ж, это донесение — козырь в нашей
игре,— оторвавшись от бумаг, заметил он.
—. «Владикавказская осетинская девическая шко-
ла велась и ведется образцово,— продолжал читать
отец Александр.— Его императорское высочество ве-
ликий князь Михаил Николаевич лично соизволил
благодарить всех служащих школы за хорошую по-
становку обучения и воспитания». Это я прекрасно
помню. Благодарность при мне писалась,— подтвер-
дил он.— А сегодня комиссия записала совсем иное:

девочки из низшего сословия обладают грубыми ма-
нерами, дурными привычками и деморализуют
Школу.
— Как, как? — переспросил Коста.
— Деморализуют,—повторил Цаликов и, рас-
сердившись, добавил: — Клевета, бессовестная кле-
вета!
— А как это понять — «деморализуют»? Что
именно имеется в виду?
— Что бы ни имелось,— покачал головой Цали-
ков,— а Каханову это слово очень понравилось. Он
даже повеселел и ус подкрутил.
— Да, к сожалению, это не ново,— вздохнул
Коста.— Школы, просвещение малых народов — все
это для Кахановых деморализация, разврат... Ну, по-
смотрим, чья возьмет!
— Они сильны, Коста, не связывайся,— посовето-
вал Цаликов.
— «Не связывайся»? Значит, пусть нас возвра-
щают к дикости, к средневековью, а мы будем мол-
чать? Ну нет!
— Кроме неприятностей, ничего не добьемся! —
еще решительнее возразил Цаликов.— Да и кто мы?
Думаешь, много таких, как ты?
— Не много, но есть... Нас, во-первых, поддержит
интеллигенция. Я уже говорил кое с кем... А там и
земляки поднимут голос... Надо выступить с проте-
стом, и как можно скорее.
— Смотри, друг мой, смотри,— предостерегающе
сказал Цаликов.— Начальство еще помнит твою речь
в Пятигорске, да и вообще отец Эрастов и полковник
Хоранов — не лучшие твои друзья. Поверь, я тебе
только добра желаю.

7
Окончились рождественские каникулы, и воспи-
танницы женской школы возвращались во Владикав-
каз. Приехала из Нара и Замират. Ее привез Борис,
бережно закутав сестренку в свою старенькую бурку.
По дороге, в Алагире, встретились они с Муратом,
старым приятелем Бориса, который тоже направлялся
во Владикавказ по каким-то своим делам, и остаток
пути проделали вместе. День выдался морозный,
солнечный, лошадь бежала быстро, резво помахивая
хвостом. ;Они весело болтали, смеялись чему-то, и
Борис не раз замечал, какими глазами поглядывает
Мурат на его сестру. А она и. впрямь была сегодня
хороша — разрумянившаяся на морозе, с распушив-
шимися волосами на лбу, оживленная.
Незаметно добрались до Владикавказа. Вот и
улица, где находится здание школы. Но что это? Из
конца в конец она запружена горскими арбами, на
которых родители привезли учениц, а на запер-
тых дверях школы висит объявление: «Приют за-
крыт».
По мостовой возле школы важно расхаживали
городовые в теплых шубах, с шашками на поясах.
Однако морозный ветер и их пробирал до костей, то-
гда, позабыв о своем «высоком положении», они
смешно приплясывали на месте, стуча по мерзлой
земле коваными сапогами.
Девочки, воспитанницы приюта, продрогшие в
пути, жалобно просили:
— Ну откройте двери, дайте хоть погреться!
— Приют закрыт! Не имеем права!
— Как закрыт? Сегодня начало занятий! $
— Совсем закрыт! Разойдитесь!
Но никто и не думал расходиться. Все подъезжали

и подъезжали арбы. Горцы разжигали на улице ко-
стры, чтобы согреть продрогших детей.
Темнело. Мороз усилился.
* К людям, столпившимся возле арб, подошла
группа осетин. Один из них — высокий, худощавый,
в черном пальто и каракулевой шапке — влез на арбу
и поднял руку.
— Земляки!—громко сказал он.— Нас постигло
несчастье. По распоряжению Терской администрации
и экзархата Грузии женский приют закрыт. Зря мерз-
нете. Но надо действовать. Помните — никто не имел
права в середине учебного года закрывать школу.
И высокий человек, спрыгнув с арбы, исчез в
толпе.
— Как закрыли?!
— Неужели закрыли? — раздались возмущенные
выкрики.
— Это произвол!
— Мы за обучение детей деньги вперед запла-
тили!
Возбуждение толпы росло. Замират, сбросив по-
трепанную бурку Бориса, рванулась было вперед, но
остановилась. .
«Здесь так много мужчин,— мелькнула мысль,—
не пристало девушке при них голос поднимать...»
Но, заметив обращенный к ней восхищенный
взгляд Мурата, вдруг решительно вскочила на арбу
и, обведя глазами толпу, крикнула срывающимся от-
чаянным голосом:
— Отцы! Братья! Откройте! Сами откройте!
— Верно! —подхватил Мурат и в ту же минуту
сорвал с дверей доску с надписью «Приют закрыт».
— Молодец, Мурат! — услышала Замират голос
Бориса. Он усердно работал локтями, пробираясь к
дверям. Но тут его схватил городовой:

— Я тебе, бунтарь, голову оторву!
— Наших бьют! — закричали в толпе, и люди ри-
нулись вперед.
Грохнула сорванная с петель дверь, раздался звон
стекла, пронзительно засвистели городовые.
— Разойдись! Ра-а-зо-о-йдись! -- неслось над гу-
дящей толпой.
Из-за угла выскочили конные городовые. Они
избивали людей нагайками, хлестали лошадей, запря-
женных в арбы. Кони испуганно ржали, загремели
колеса, заметались люди.
Резкий удар по голове свалил Замират с арбы...
Когда она пришла в себя, было уже совсем темно.
Сильно болела голова. Ее вели под руки, рядом с ней
и впереди молча шли какие-то люди, доносились гру-
бые окрики.
— А ну, быстрее, чего растянулись?
«Куда меня ведут?» — подумала Замират и еле
слышно спросила:
— Кто вы?
— Иди, иди, не бойся! — услышала она и с трудом
узнала голос Бориса.— Это мы. Я и Мурат.
— А куда мы идем? К Коста? Да?
— Да, да, сестричка!
Замират оглянулась и увидела вереницу людей,
конвоируемых городовыми. Впереди показался мост.
— Быстрей, быстрей, не растягивайся!
— А почему городовые? — растерянно спросила
Замират.— Куда нас гонят?
— Не бойся, сестричка! — успокаивал Борис.—
Дальше тюрьмы не уведут...
Замират всхлипнула. Она поняла, что их и вправду
ведут в тюрьму как зачинщиков бунта. «Стыд, ой ка-
кой стыд!»— подумала она, чувствуя, как яр&ая
краска заливает ее лицо.

Арестованные вступили на деревянный мост. Не-
ожиданно впереди промелькнули какие-то темные
фш*уры, и вдруг один из городовых полетел через пе-
рила в реку. Раздался громкий голос:
— В Терек их, в Терек!..
Борис и Мурат, оставив Замират, бросились на
подмогу.
• в-
Время близилось к полуночи, когда Коста закон-
чил писатьпротест против закрытия женской осетин-
ской школы.
— Вот,—- сказал он, протягивая письмо Алек-
сандру Цаликову, который уже несколько часов си-
дел у него, дожидаясь, пока документ будет готов.—
Подпишемся первыми.
Отец Александр взял бумагу и стал медленно чи-
тать, покачивая головой:
— «Во все время своего существования школа
пользовалась необыкновенной любовью и доверием
осетин. В семидесятых и в начале восьмидесятых го-
дов популярность ее достигла таких размеров, каких
нельзя было предполагать при ее основании. Она не
могла вместить всех желающих поступить в нее... Она
нам дала неутомимых тружениц для наших сельских
школ. Школа эта становилась насущной потребностью
всего народа...
5 января приехавшая из Тифлиса комиссия без
объяснения причин и мотивов сорвала вывеску... Осе-
тинской женской школы. Нет сил и уменья передать
всю глубину горя, причиненного целому народу этим
неожиданным распоряжением. Нет слов и красок,
чтобы передать раздирающие душу сцены у подъезда
бывшей... Осетинской школы».

~- Надо бы смягчить немного. Очень уж резко
написано,— сказал Цаликов.— Побоятся газеты такое
печатать.
— Смягчить тот кошмар, который мы имели удо-
вольствие пережить сегодня? — Коста удивленно
приподнял брови.— Ни в коем случае! Добьемся, что-
бы напечатали. В Петербург пошлем...
— Ну, знаешь ли, дружище! Мне моя голова еще
пригодится,— возразил Цаликов.
— Да что тебя так смущает?
— Вот, например, вопрос: «По какому праву?..»
Права начальства, как известно, неограниченны.
— Читай-ка дальше!
— «Школа эта,— прочел вслух Цаликов,— на-
саждала в отдаленных уголках горной Осетии цеувя-
даемые зародыши просвещения... Во все времена
своего существования, школа пользовалась необыкно-
венной любовью и доверием осетин... Трудно себе
представить глубину горя, причиненного осетинам
этим событием...»
От волнения Цаликов не мог больше читать, от-
ложил бумагу и, ни слова не говоря, четким размаши-
стым почерком подписал бумагу.
— Тот, у кого есть в груди сердце,— сказал
Коста,—не останется безучастным к происшедшему.
Цаликов заторопился домой.
— Бог видит, бог поможет,— сказал он на про-
щание, но в голосе, его не было уверенности.— Прият-
ных тебе снов, друг мой.
Но Коста было не до снов. Он знал, что сегодня
должна приехать Замират, и очень тревожился.
«Где ж она? — расстегивая бешмет и уклады-
ваясь, беспокойно думал он.— Если приехала, то по-
чему ее так долго нет? Ведь больше-то ни ей, ни
Борису деваться некуда. Не случилось ли беды?»

Он ворочался с боку на бок, прислушивался к
шагам на улице, но напряжение и усталость минув-
шего дня навалились на него тяжелым сном. В это
время и ввалились в комнату Замират, Борис и Му-
рат. На лицах парней были синяки и ссадины. Мокрая
одежда Мурата покрыта тонкой ледяной коркой.
Замират бросилась к Коста:
— Помоги нам! Мурату надо переодеться. Он
совсем замерзает.
Ни о чем не расспрашивая, Коста быстро вытащил
сухое белье, достал старые студенческие брюки и
куртку. Потом вскипятил чай и усадил всех за стол.
— А теперь рассказывайте.
Борис рассказал все по порядку: и как Замират
произнесла речь, и как их арестовали и повели в
тюрьму, и как Мурат, столкнув в Терек городового,
сам свалился в ледяную воду.
Коста пристально взглянул на девушку:
— Значит, речь произнесла? — ласково спро-
сил он.
— Но ты же сам велел всегда говорить правду,—
ответила Замират.— Вот и я сказала, что думала.
А в тюрьму стыдно было идти, но не страшно.
— Почему же вы не знакомите меня с этим храб-
рым человеком? — спросил Коста, поглядывая на
молодого парня.— Мурат, кажется?
— Мурат,— подтвердил Борис— Хацаевых сын.
Из Алагира он. Старый мой друг.
— Я тут ни причем,— смущенно сказал Мурат.—
Если бы эти отчаянные ребята из Верхней Осетин-
ской слободки не налетели у моста на полицейских,
сидеть бы нам всем в тюрьме. И я бы никогда не уви-
дел вас, дорогой Коста, хотя давно об этом мечтал.
— Значит, не было бы счастья, да несчастье по-
могло? — пошутил Коста.

•^- Вот именно! Молодые парни из Верхней Осе-
тинской слободки,— продолжал Мурат,— узнав о
столкновении возле школы, поспешили нам на по-
мощь. Но опоздали: Им сказали, что зачинщиков
«бунта» повели в тюрьму, и тогда они устроили за-
саду у моста, напали на полицейских и побросали их
в реку. Ну а мы им помогли...
— А тем временем арестованные воспользовались
суматохой и разбежались,— сказал Борис.
— Молодцы! — похвалил Коста.— Но помните,
бой еще только начинается...
— Нет, Коста, все кончилось благополучно,— не
поняв, о чем говорит Коста, возразил Борис.— В тем-
ноте ребят никто не разглядел.
— Я не о том, друг мой. Бой с теми, кто закрыл
школу, только еще начинается.
9
— Дяденька, дяденька, беда у нас, помоги! — ус-
лышал Коста отчаянный Сенькин голос. И столько
было в нем горя, что, позабыв накинуть бурку, Коста
выскочил на сверкающую снегом морозную улицу.
Ну и холод!
Сенька бросился к Коста и прижался, весь содро-
гаясь от рыданий.
— Что ты, что с тобой? — испугавшись состоя-
ния мальчишки, спрашивал Коста.
Но Сенька ничего не мог сказать и только тянул
Коста куда-то в сторону Осетинской слободки.
— Зайди в дом, обогрейся,— уговаривал Коста.
Сенька мотал головой. '•$■•■
— Ну дай я хоть бурку надену, видишь, мороз
какой.

Обняв мальчика, Коста чуть не силой ввел его в
* Они вошли в жарко натопленную комнату. Коста
зажег лампу: за окнами уже смеркалось.
— Выпьешь чаю, тогда пойдем,—категорически
сказал он.-т- А пока расскажи толком, что случилось.
Он быстро налил в жестяную кружку кипяток,
бросил туда три куска сахару.
— Вот выпей, посинел от холода.
Коста разглядывал щупленькую Сенькину фигур-
ку в длинной женской вязаной кофте, надетой поверх
рваных штанов и рубахи. .
Мальчик жадно глотал горячий чай, и слышно
было, как стучат его зубы о края железной кружки.
Коста погладил Сеньку по рыжим спутанным
грязным волосам, и тут вдруг кружка выдала из рук
мальчика, с грохотом покатилась по полу, и Сенька
разрыдался — громко, отчаянно, заливисто.
— Умерли они, все умерли!..—говорил он, за-
икаясь и захлебываясь слезами.— И мамка, и Ка-
тюха, и Егорка. А батька пропал... Все мертвые ле-
жат в хате. Пойдем к ним, дяденька, боюсь я;..
Они быстро шли по скрипучим от снега, пустын-
ным окраинным улицам, и Сенька сбивчиво расска-
зывал о том, что случилось в их доме ночью.
10
Вчера вечером собирался Сенька на ночное де-
журство в типографию. Коста устроил его на зиму
помощником сторожа. Утром мальчишка бегал по
улицам с газетами в тяжелой суме и, лишь продав их,
отправлялся домой.

Отец Сёнькин в тот вечер решил идти в лес за
хворостом.
— Что ж, Марьюшка, идти что ли? -^ спросил он
унылым голосом.
— И не знаю, родной, как хочешь...
Женщина глубоко вздохнула и задумалась.
— И кой черт догадал нас переехать сюда,— ска-
зал отец.— Маешься-маешься, что здесь, что в Рос-
сии, а все едино — нет ничего. Наказанье господ-
не! — Не договорив, он поднялся, нахлобучил на
голову шапку, заткнул за пояс топор, взял под мышку
веревку вг надел рукавицы.
Сенька хорошо запомнил этот разговор.
— Смотрите не замерзните, кормильцы! — крик-
нула мать, когда Сеня с отцом уже вышли из хаты.
На углу они распрощались,— Сенька торопился в
типографию, отец зашагал к лесу.
Сенька видел, как он быстро поднимался по ука-
танной, уходившей в гору дороге, и ему почему-то
было страшно: «А вдруг батьку волки съедят или аб-
реки убьют?..»
И всю ночь в типографии Сенька думал об этом
и хотел побыстрее попасть домой, но в то утро га-
зеты как на зло плохо продавались — мороз, людей
на улицах мало. Сенька заработал всего пятиалтын-
ный. Он шел домой, зная, что мать не станет сетовать
на скудный заработок, наоборот, назовет его «кор-
мильцем» и вынет из печи горшок с пшенной кашей.
Каша будет дымиться на тарелке, а Сенька, набив
полный рот, станет рассказывать матери о городских
новостях.
Но собака встретила Сеньку жалобным воем. Он,
как взрослый, потрепал ее по голове, почесал за уша-
ми и, угостив заранее припасенной коркой хлеба,
толкнул дверь в хату.

Что это? Почему до сих пор все спят? И даже ма-
ленький Егорка не плачет.
* Сенька подошел к матери. Она лежала на печ-
ке — бледная, холодная, с запекшейся кровью на гу-
бах. И Катюха. И Егорка.
В доме пахло угаром.
11
...Вот она, одинокая хата, ветхая, подпертая брев-
нами, крытая соломой. Маленькое окно затянуто бу-
магой. Ни двора, ни сарая.
Сенька толкнул дверь, и оци вошли в комнату —
большую, холодную, грязную. Вдоль стены, почернев-
шей от копоти,— длинная лавка, перед ней стол, ско-
лоченный из грубых досок. На стене темная деревян-
ная икона.
В комнате уже толпились какие-то люди. Среди
них Коста увидел городского врача и не здороваясь
быстро спросил:
— Что случилось? •..••* =
Врач узнал его.
— Смерть от угара, Константин Леванович,— не-
громко сказал он.— Видно, побоялась хозяйка тепло
упустить, рано печку закрыла. Видите, нищета кар-
кая,— каждое полено небось на счету.— Он горестно
махнул рукой.— Ребятишек жалко, девочке дет пять,
а мальчонке и годика нет.
— А где хозяин? — спросил Коста.
— Не знаем, ушел с вечера в лес, но, видно, при-
ходил, потому что у порога лежит вязанка дров.
Какие-то женщины растапливали печку, грели
воду, чтобы обмыть покойников. Сенька сначала мол-
ча и испуганно жался к Корта. Он внимательно вы-

слушал врача, а когда тот замолчал, тихо отошел в
сторонку.
— Куда ты?
- Не ответив, Сенька выскользнул за дверь.
Коста пошел за ним — нельзя в такие минуты ос-
тавлять мальчика одного, От дома к реке вела узень-
кая тропка, и Коста, с трудом различая в темноте
дорогу, шел по ней, не спуская глаз с сутулой .Сень-
хиной' спины. Оледенелая тропинка круто спуска-
лась вниз, идти было трудно, ноги разъезжались.
Сенька опустился к проруби, обошел ее> и тут
громкий горестный крик огласил морозный воздух.
— Утоп, утоп!
Коста, напрягая все силы, в два прыжка спустил-
ся к проруби и, увидев Сеньку, схватил его за руку.
— Ну что ты, что ты...—не зная, как утешить
мальчика, приговаривал он.
— Тятькин топор, тятькин топор,— только и мог
выговорить Сенька.— И шапка его,— вон* на снегу
валяется...
Коста тащил мальчика за руку наверх. Подни-
маться было еще труднее. Коста задыхался, но не вы-
пускал Сенькиной ладони, силой волок мальчишку.
«Где же предел человеческому горю? — думал
он.— Когда придет ему конец? Как помочь людям?.;
Э, да что могут, сделать несколько человек?» — мель-
кнула горькая мысль, и Коста ощутил вдруг такую
тяжелую безнадежность, какой никогда еще не испы-
тывая.
А на Сенькин крик уже сбегались из соседних
домов люди с баграми.
Через несколько часов тело отца вытащили на лед
и принесли в дом. Громкий бабий плач сотрясал про-
копченные, покосившиеся стены Сенькиного дома.
Сеньку Коста увёл к себе.

12
— Нет, нет,— возбужденно говорил Коста, шагая
по небольшой гостиной й квартире Варвары Григорь-
евны Шредере.— Мы не имеем права спокойно гля-
деть на мучения людей. Голод гонит их из России,
они продают последнее, едут на Кавказ в надежде
найти здесь кусок хлеба, тепло, приют. А вместо это-
го гибнут, гибнут в нищете, бесправии. Нуждй, ко-
торую я видел в доме погибших Савельевых, непо-
стижима уму человеческому! Вот уж сколько
времени прошло, а я не могу опомниться. Я написал
статью, хочу послать в «Северный Кавказ» — это
единственная газета, которая способна напечатать
нечто правдивое. Послушайте, друзья.
Коста сел поближе к лампе и стал читать:
— «Неужели вы, господа, настолько близоруки,
чтобы не видеть эту массу несчастных босяков, этих
жалких оборванных нищих, этих бесприютных детей,
на которых наталкиваешься ежечасно, на каждом
шагу, на каждой улице Владикавказа? А переселен-
цы, для которых Владикавказ — проходной пункт в
Закавказье?.. Сердце обливается кровью, глядя на
всех этих несчастных! Очень тяжко видеть человека
в положении голодной бродячей собаки, но еще тя-
желее слышать в это время, что у нас «все обстоит
благополучно». Мы-де ничего не видим, укажите
нам!» И откуда же этот голос? Раздается он со стра-
ниц местной газеты, приютившей на своих страницах
каких-то откормленных котов...
Не преступное ли это издевательство над обездо^
ленным и голодным людом?»
— Отлично, Коста Леванович,— громко сказала
Варвара Григорьевна.— Не правда ли, очень силь-
но? — живо обратилась она к своему мужу*
13 Заказ 1590

Господин Шредере, высокий плотный человек с
небольшими бачками, сочувственно кивнул головой.
— Несомненно!-И поделом нашим владикавказ-
ским щелкоперам!
— Щелкоперы, именно щелкоперы, и я сделаю
все, чтобы вывести их на чистую воду,— сказал Ко-
ста.— Но мы обязаны всерьез подумать о том, как по-
мочь несчастным.
— Осиротевшего мальчика мы пристроим,— вста-
вила Варвара Григорьевна.
— Разве дело в одном Сене? — возразил Шре-
дере.— Коста Леванович прав, надо всерьез думать
о создании Общества вспомоществования переселен-
цам. Мы много говорили и даже писали о нем в
газетах, но до сих пор ничего не сдвинулось с
места.
Коста, поглаживая черную бородку, внимательно
слушал. Глаза его блестели, красные пятна высту-
пили на щеках.
Вдруг он тяжело и глубоко закашлялся.
— Э, дорогой друг,— сказал Шредере, пристально
глядя на него.— Это что еще за новости?
— Да вот простудился осенью, видно, не выле-
жал, и никак не могу поправиться с тех пор,— вино-
вато ответил Коста.
— Не годится, никуда не годится,— покачал го-
ловой Шредере.— Болеть вам запрещаем, й катего-
рически!
— С радостью подчинился бы...— улыбнулся Ко-
ста, с трудом удерживая новый приступ кашля.
Варвара Григорьевна протянула ему чашку чаю и
сказала заботливо:
-^ Выпейте, Константин Леванович, горяченько-
го. Кашель утихнет. Надо бы вам с доктором Дайгат
посоветоваться — прекрасный врач и свой человек.

— Некогда, некогда,— возразил Коста.— Как-то
не доходят до себя руки* честное слово. Давайте-ка
лучше всерьез поговорим об организации «Общества
вспомоществования переселенцам, следующим из
центральных губерний России на Кавказ и обратно».
Так, кажется, предполагали мы назвать его?
— Сейчас подойдут наши друзья — Цаликов, Ба-
бич, Кизер, вот и посоветуемся. Надо будет устав
набросать.
— Я над этим думал,— сказал Коста, доставая из
кармана записную книжку.— Мне кажется, что об-
щество должно принять на себя следующие функции:
1) заботиться о временном здоровом приюте для пе-
реселенцев во Владикавказе и об оказании им здесь
возможной помощи; 2) облегчить им дальнейший
путь; 3) приискивать им временный заработок на
пути следования...
— А школы? Школы в переселенческих поселках
в первую очередь необходимы! — горячо вмешалась
Варвара Григорьевна.
— Конечно, конечно,— согласился Коста.
— И учить не только детей, но и взрослых...
В прихожей раздался звонок, и через мгновенье
в комнату вбежал возбужденный Бабич.
— Господа, господа,—вместо приветствия вос-
кликнул он.— Победа! Понимаете, победа! Генерал
Каханов отменил распоряжение о закрытии женской
школы!
Вот таким — независимым, горячим, своим — Ко-
ста любил Бабича и рад был видеть его.
— Сам Каханов?!—всплеснула руками Варвара
Григорьевна.
■г- Не сам, понятно! — живо отозвался Бабич.—
Дошло по назначению прошение, что подавали мы
владикавказскому епископу Петру. Значит, передал

он его в экзархат, а может," к тому же, под давлением
нашего Цаликова и от себя нужное слово сказал;
К мнению епископа Петра, как мне известно, в Тиф-
лисе прислушиваются...
— А я думаю, генерал напуган, глядя, как растет
недовольство владикавказской интеллигенции,— ска-
зал Коста, поднимаясь и расхаживая по комнате.
В передней опять задребезжал звонок. Горничная
побежала открывать, и слышно было, как кто-то по-
кашливает и, шаркая, медленно раздевается.
В гостиную вошел Александр Цаликов. Взглянув
на возбужденные лица собравшихся, он сказал:
— Кажется, вы уже знаете о радостном событии?
Коста крепко обнял его.
— Вот видишь, дорогой Александр, а ты говорил,
что наш протест написан слишком резко.*.
— Я не случайно так говорил. Ты еще вспомнишь
мои слова,—ответил Цаликов, присаживаясь к сто-
лу.— Чайку бы горячего, Варвара Григорьевна, про-
дрог я что-то. На улице промозглая слякоть, верно,
весна приближается.
И, прихлебывая крепкий, душистый чай, он рас-
сказывал:
— Итак, господа, школу решено открыть. Однако
с целью прибрать ее к рукам. Попечительство над
нею экзарх поручил жене начальника Терской обла-
сти госпоже Кахановой...
— Ловко придумано!— весело воскликнул Ко-
ста,— Выходит, опять они — отцы и благодетели на-
родные. Госпожа Каханова — попечительница шко-
лы! Благодарите ее, осетинские девочки, и радуйтесь,
и молитесь о здравии.
— Ничего, Коста Леванович,—сказал Баб^ч.—
Рано или поздно правда восторжествует, и люди уз-
нают, кто истинные друзья просвещения.

Шредере подошел к небольшому резному шкафу,
стоявшему в углу, и достал оттуда бутылку вина.
* — По такому поводу не грех поднять бокалы...
Итак, группа шестнадцати, подписавшая про-
тест, победила. В Петербурге вынуждены были отме-
нить распоряжение генерала Каханова и вновь от-
крыть осетинскую школу.
Радостная весть быстро облетела аулы. Осетия ли-
ковала.
«Спасибо нашему Коста,— говорили осетины.—
Это он возглавил борьбу за школу. И победил. Добро
всегда побеждает». *
Но совсем иное думал обо всем этом генерал Ка-
ханов.
«Холопы торжествуют победу!» — с яростью по-
вторял он, и все его помыслы были направлены на
то, чтобы отомстить победителям.
«Припомним мы тебе все твои грехи, Хетагуров!
И речи зажигательные, и стихи возмутительные, и
статьи, и картины. Не быть тебе победителем, пока я
хозяин области! — рассуждал генерал Каханов.—
Кажется, у Хетагурова с Кубатиевым какие-то счеты.
Невесту не поделили. Вот пусть Кубатиев и займется
этим делом, подберет^ сведения... Еще, помнится, Хо-
ранов докладывал мне о гнусной речи Хетагурова в
Пятигорске. Что ж, и Хоранов пригодится...»
Каханов позвонил, и через мгновение, услужливо
изгибаясь, вбежал адъютант:
— Вызвать Кубатиева!
А спустя несколько дней Ахтанаго Кубатиев чи-
тал генералу Каханову проект дредставления намест-

нику Кавказа о высылке из Терской области Кон-
стантина Хетагурова и о наказании духовных лиц,
подписавших протест:
— «Означенный Хетагуров подстрекал горцев,
столпившихся 5 января сего года у Владикавказского
женского приюта, к бунту... Тот же Хетагуров сочи-
няет противоправительственные песни, как-то: «До-
дой», «Солдат», «А-лол-лай», «Походная песня» и
прочие, распространяет таковые среди горцев через
своих агентов и возмущает край»...
— Все верно! — милостиво кивнул головой Каха-
нов.
— «...Посему покорнейше прошу... не препят-
ствовать моему распоряжению,— отчетливо читал
Ахтанаго,— о высылке означенного Константина Хе-
тагурова за пределы вверенной мне Терской обла-
сти...»
— Без твердой власти на нашем погибельном
Кавказе не обойтись,— мрачно сказал Каханов, слов-
но оправдывая перед кем-то свое жестокое решение.
Не прошло и недели, а Коста уже подъезжал к
дому своего отца в селении Георгиевско-Осетинское.
14
«15 июня 1891 г.
Сел. Георгиевское
<
Может показаться странным, что я адресую пись-
мо на Ваше имя... Имею ли я на это право — не знаю
и даже не стараюсь знать. Я пишу, потому что чув-
ствую в этом потребность... Адресую Вам, потому что
верю в свой собачий инстинкт, который мне говорит,
что Вы охотнее других будете делиться со мной вла-
дикавказскими новостями. Неприятно Вам—:разо-

рвите письмо, нахмурьте брови, надуйте губки и на-
зовите меня глупцом. Улыбаетесь... Ну и слава богу!..
Я очень рад побеседовать с Вами издалека,.. Прежде
всего, позвольте Вас поздравить с окончанием курса.
Теперь, надо полагать, к Вам невозможно будет подъ-
ехать и на буланой козе; но ничего — мы Вам и из-
дали с полным нашим удовольствием будем ломать
шапку, а Вы нас удостаивайте легким кивочком.—
Хорошо? Как бы я хотел взглянуть на Вас хоть од-
ним глазком... Я до сих пор не верю, что я за 400 верст
от своих владикавказских друзей, а между тем это
так... Пять дней я уже дома, а не могу оглядеться.
Сегодня только развязал свои чемоданы и привел в
порядок свою комнату... Ваш портрет (я до сих пор
скрывал, а теперь признаюсь, что я нарисовал для
себя Вашу физиономию)... я повесил рядом с изобра-
жением матери. Простите за такое «присвоение чу-
жой собственности» — я не юрист, а художник, кото-
рому позволительна некоторая вольность... Эх, Анна
Айександровна! Хорошо Вам... Вы так молоды, пол-
ны жизни и энергии. Вы еще незнакомы с разногла-
сием совести и житейской мудрости... Я Вам завидую.
Горе Вам, если Вы с своей отзывчивой душой и спо-
собностями заразитесь предрассудками «мишурного
света». Воспитайте до непоколебимости Вашу любовь
к труду и человечеству, и Вы будете счастливейшею
из смертных. Не смейтесь. Я не учить берусь Вас, а
говорю то, в чем глубоко убежден...»
Коста отложил перо и откинулся в грубом дере-
вянном кресле. Вся мебель вокруг была грубая —
кровать, сколоченная из оструганных досок, скамья,
табуретки, белый некрашеный стол.
Вот уже несколько дней, кйк он живет у отца.
Дома!.. Первые дни Коста радовался этому. Старая,
с детства знакомая обстановка трогала его, вызывала 199

далекие воспоминания. Не всегда они были веселыми,
но даже в грустных воспоминаниях есть своя непо-
вторимая прелесть.
Старая Кизьмида первые два дня была привет-
лива с пасынком. И сестра Ольга помалкивала. Но
уже на третье утро громкий и визгливый голос Кизь-
миды с утра оглашал дом. Она бранилась и ворчала,
проклинала свою горькую судьбу. Вот, мол, еще один
нахлебник явился, а она старая, ей и своих обслу-
жить не под силу.
Подражая матери, и Ольга стала груба, на воп-
росы не отвечала, огрызалась. А старый больной Л е-
ван чувствовал себя настолько плохо, что с постели
почти не поднимался и лишь виновато поглядывал
на сына, словно прося не обращать внимания на «ба-
бий вздор». И Коста, чтобы не огорчать беспомощного
старика, старался не замечать грубости мачехи и се-
стры. Однако понимал, что чем дальше, тем невыно-
симее станет его пребывание в отцовском доме.
Надо было подумать о самостоятельной жизни.
Конечно, если б не жалость, он уехал бы немедленно.
Но очень уж радовался старик сыну, не отпускал от
себя. Порою он подолгу лежал молча, с закрытыми
глазами, держа в своей горячей сухой руке руку Ко-
ста, и добрая счастливая улыбка бродила на его по-
трескавшихся, потемневших губах. Коста чувство-
вал: старый Леван понимает, что жить ему осталось
недолго, и прощается с ним.
Исподволь Коста подыскивал себе работу. Денег,
что он привез из Владикавказа, получив в театре за
оформление спектаклей и от церковных заказчиков,
надолго не хватит, а жить на средства отца он не стал
бы и дня, Кизьмида и без того поедом ест.
Вот и сейчас, с каким остервенением возится Ъна
на кухне, гремит тарелками, швыряет ножи. От зло-

сти готова, кажется, весь белый свет уничтожить. От-
вык Коста от ее грубости, злости, крикливости. По-
следние месяцы во Владикавказе Коста поселился в
одном доме с Цаликовыми. Как хорошо ему было в
обществе воспитанных, деликатных людей, с таким
уважением и любовью относившихся друг к другу.
Все — от мала до велика. И заботы у всех были одни
и те же, и волнения общие, и радости. Коста наслаж-
дался непривычной ему теплотой человеческих отно-
шений, теплотой, которой сам был лишён с детства.
Грустно чувствовать себя оторванным от друзей
и близких, а главное, прозябать в глуши, в бездей-
ствии, не имея возможности приложить свои силы,
которые —он прекрасно понимал — могут принести
пользу людям.
Коста нисколько не раскаивался в своей влади-
кавказской деятельности. Приведись ему пройти все
сначала, он, ни на минуту не задумываясь, все бы
повторил. Даже здесь, в карачаевской глуши, он не
станет складывать оружия. Вчера направил в Сенат
протест против незаконной высылки его из Терской
области. За свободу не только общественную, но и
личную, надо бороться. И он будет бороться.
«...Пишите, умоляю Вас, обо всем, что придет в
голову... Буду благодарен до бесконечности. Других
не смею просить — они народ занятой, серьезный...
Как Ваша музыка? Поклон всём. Как собираетесь
провесть лето? Словом, пишите все, все подробно и
почаще. ту
^ поста».
Все они—«народ занятой и серьезный»,— пере-
чел он и усмехнулся. Это, конечно, верно. Но если
говорить честно, как на духу,— именно от этой де-
вочки, от Анны Цаликовой, еще порой шьдетски важ-
ничающей и заносчивой (надо же утвердить свою

взрослость!)—хотелось ему получать письма. Каж-
дый день получать. Чтобы не прекращался тот раз-
говор, который начался бог весть когда —то ли ут-
ром в Пятигорске, во дворике маленького дома у под-
ножья Машука, то ли снежным зимним вечером, в
натопленной комнате, при мягком свете керосиновой
лампы. И потом, когда жил у Цаликовых, ни с кем
так откровенно, так задушевно не разговаривал он,
как с Анной. А ей льстило: уважаемый человек —
поэт и художник, песни которого поют в народе, а
картины показывают на выставках,— разговаривает
с ней, как с равной, выслушивает ее мнение. Правда,
порой, поймав его взгляд, Анна смущалась, чувствуя,
что не может ответить ему таким же восхищением.
Она уважала его, даже любила, но это было совсем не
то, что читала она в его взгляде. Вот Дзамболат—
другое дело. Весельчак и танцор — с ним легко и про-
сто. Анна видела (как ни старался Коста скрывать
это), что он ревниво следит за ней и Дзамболатом,
что лицо его мрачнеет, когда они легко кружатся в
танце и Дзамболат бережно обнимает ее. Но жен-
скому самолюбию Анны уже льстила эта игра, она
расцветала под взглядами двух мужчин, чувствуя
свою силу и власть над ними.
И, глядя в распахнутое окно, на далеко-далеко си-
неющие горы, на облака, лениво плывущие куда-то,
Коста с тоскливым чувством представлял, что, может
быть, именно сейчас, когда он томится здесь в вы-
нужденном одиночестве, Дзамболат, позвякивая шпо-
рами, входит в гостиную Цаликовых, и Анна, весе-
лая, разрумянившаяся, выбегает к нему откуда-то
из глубицы квартиры, садится на тахту, звонко сме-
ется его незамысловатый шуткам, а он, не скрывая
своих чувств, смотрит на нее влюбленно и радостно.
Громкая ругань Кизьмиды вернула Коста к дейст-

вительности. На кухне что-то с грохотом упало, по-
слышался звон разбитой посуды.
т- Ой, горе мне, чашку разбила! — запричитала
Кизьмида.— Нету мне счастья на этой земле! Никто
не поможет мне, одинокой. Нет у меня опоры, нет
поддержки...
Коста поднялся из-за стола и пошел на ее вопли.
Может, и вправду нужно помочь?
15
Точно веревка, брошенная небрежной рукой, вьет-
ся и петляет по склонам скалистых карачаевских гор
узенькая тропинка.
Усталые горцы в залатанных черкесках и облез-
лых овчинных папахах поднимаются по ней. Из-за
поворота, навстречу им, показался караван ослов.
Кладь не так уже велика — два небольших мешка на
спине у каждого,—а ступают они тяжело и мед-
ленно.
— Почему гнутся хребты ваших ослов? Что ве-
зете? — вежливо спросили горцы у погонщиков.
— Золото, кунаки, везем золото,—не то шутя, не
то серьезно ответил один из них.
Тропинка в этом месте стала совсем узкой, и по-
гонщики были явно озабочены тем, как бы ослы не
свалились в пропасть.
— Богатыми будете,—улыбнулись горцы.
— С нашим хозяином не разбогатеешь.
— А не нужны ли вашему хозяину работники?
— Это нам неизвестно,— ответил все тот же по-
гонщик.—Идите по тропинке, никуда не сворачивая,
и увидите контору. Там вам все скажут...
Пропустив караван, горцы продолжали свой путь.
Одолев очередной подъем, они вышли на каменистую 203

полянку и расположились на отдых. Разговаривая,
не заметили, как к ним подошел высокий человек с
берданкой на плече. Его худощавое продолговатое
лицо обросло густой черной бородой.
— Почему такой грустный, земляк? — спросили
путники, поздоровавшись с незнакомцем.—Или не-
удачной была охота? Зверя крупного упустил?
— О, попадись мне этот зверь, клянусь аллахом,
я бы не промахнулся,— тяжело вздохнув, ответил че-
ловек.— Хасаук я. Может, дошла до вас весть: брата
моего убили...
— Значит, кровника ищешь?
— Как ходить по земле, если кровник живой гу-
ляет?!— ответил Хасаук.— Люди на руднике его ви-
дели. Туда и иду...
— Да будет удачен твой путь! — проговорил стар-
ший.
Взглянув на солнце, он снял черкеску и расстелил
ее на земле — приближалось время вечерней мо-
литвы.
Хасаук скрылся в лесу.
Путники стали совершать намаз.
Вдруг из-за поворота показалась серая морда
осла. Осел едва держался на ногах под тяжестью
груза. Худой пожилой черкес в холщовой рубахе
придерживал его за седло.
— Осторожно, маленький, не упади! — ласково
сказал он, когда осел, увидев на обочине дороги вы-
сокую крапиву, потянулся к ней. А сам хозяин при-
соединился к молящимся горцам.
Стоя на коленях и обратясь лицом к солнцу, люди
то прижимали руки к груди и поднимали глаза к
небу, то, касаясь руками земли, нашептывали^что-то,
тихо и таинственно.
А голодный осел, позабыв об опасности, все тя-

нулся к крапиве на краю обрыва. И вдруг ногй его
скользнули по гладким, йокрытым мохом камням^ и,
не удержавшись, осел с тупым стуком полетел в глу-
бокую пропасть, по дау которой, пенясь, неслась го-
лубая река. Все видели это, но никто даже не ше-
вельнулся: прервать намаз — страшный грех.
Однако едва молитва была совершена, горец в
холщовой рубахе бросился к обрыву и принялся бить
себя кулаками в грудь.
— Погибла моя семья, пропали мои дети! — за-
причитал он.
Путники окружили его.
-— Ай, аллах! — с укором говорили они.—За что
послал ты бедняку такое горе!..
Через полчаса несчастный погонщик вошел в кон-
тору свинцово-цинкового рудника общества «Эль-
брус». Он остановился возле стола, за которым сидел
знакомый ему делопроизводитель.
— Коста, дорогой наш человек,— заговорил по-
гонщик по-карачаевски,—помоги мне, объясни хо-
зяину. Четыре пуда хозяйского добра ишак с собой
в пропасть унес... Пропали мои дети, погибла моя
семья!
— Четыре пуда свинцовой руды? — поднимаясь
из-за стола, воскликнул Коста, и жалость к бедняку
прозвучала в его голосе.
— Пожалуйста, не увольняйте! Я отработаю,—
молил погонщик, с трудом удерживая слезы;
Коста понимал, какое горе обрушилось на чело-
века. Четыре пуда! Хозяин рудника шкуру сдерет с
погонщика. Как помочь?
— Что поделаешь, Бейбулат! — справившись с
волнением, пытался Коста успокоить рабочего.—
Плачь не плачь, а потерянного не вернешь. Я пого-
ворю. Обещаю тебе.— Он посмотрел на горцев, тол-

пившихся в дверях позади Бейбулата.— Откуда они?
Я что-то их не припомню.
— Работу ищут,— ответил Бейбулат.— От князя
Дудова сбежали... Вот старший их, Султанбек.
— Да, да, старший я,— выступил вперед Султан-
бек.— Дудов — жадный бий, голодом морил... А здесь,
говорят, хозяин харчи дает... Помоги, добрый чело-
век, на работу наняться, аллах тебя отблагодарит!
— Султан да еще бек, а в простые рабочие нани-
маешься,— пошутил Коста.—Много же стало среди
горцев карын-чалчи, а если по-русски говорить,—
пролетариев. Куда я вас устрою? Хозяин и без того
собирается увольнять рабочих. Ну да подождите, я
потолкую.
— А еще знаешь что, дорогой человек,— с трево-
гой заговорил Султанбек, обрадовавшись, что Коста
говорит по-карачаевски.— Идет сюда человек с ружь-
ем. Хасаук... Недавно его брата убили, а кровник на
руднике скрывается.
— Хасаук, говоришь? — переспросил Коста.—
Слышал я эту историю. Говорят, что брат его хотел
засватанную девушку выкрасть, чужую невесту.
— Да, да,—подтвердил Султанбек.—Увидел на
празднике девушку и полюбил ее. А ему сказали, что
девушка засватана. Он ответил: «Не храбрее меня
тот, кто её засватал...» И ночью с друзьями похитил
чужую невесту. В темноте его нагнали и убили. А те-
перь ни в чем не повинный жених кровником ока-
зался. Сам знаешь, как это у нас в горах бывает!..
Коста вздохнул и, убрав со стола бумаги, сказал:
— Вы, братья, подождите во дворе. А если по-
явится Хасаук, ведите его прямо ко мне... г-
Горцы вышли, а Бейбулат вместе с Коста отпра-
вился к управляющему.
Светловолосый немолодой человек ожесточенно

перебрасывал костяшки на счетах, что-то подсчиты-
вал, хмурился, беззвучно шевелил губами.
•*- Простите, Николай Петрович, я прерву на ми-
нуту вашу работу,—вежливо обратился к нему Ко-
ста.
— Прошу, Константин Леванович, но действи-
тельно только на минуту. Я очень занят,— ответил
управляющий и устало взглянул на Хетагурова по-
красневшими глазами.— Уж не стихи ли пришли по-
читать?
— Увы,—усмехнулся Коста,—меня привела к
вам жестокая проза.
— Опять с ходатайством!.. Если бы вы, Констан-
тин Леванович, так пеклись о благополучии акцио-
нерного общества «Эльбрус», мы бы давно стали бо-
гачами! — управляющий взглянул на Бейбулата, по-
корно стоявшего у двери, и спросил: — Что с ним
стряслось?
— Аллах наказал,—грустно улыбнувшись, ска-
зал Коста.— Человек в большую беду попал. Осел в
пропасть свалился, четыре пуда руды унес. А у него
дома детей куча. Уволите — семья с голоду погиб-
нет.
— Четыре пуда? — воскликнул управляющий.—
Вы же знаете, Константин Леванович, во что нам об-
ходится руда! Придется виновному уплатить штраф в
тройном размере.
— Николай Петрович, помилуйте! Откуда у него
такие деньги! Сами знаете, «общество» гроши рабо-
чим платит...
— Пусть чужое добро берегут зорче! — Управля-
ющий встал, считая разговор законченным.
— Ну, Николай Петрович,— нахмурился Ко-
ста.—По четырнадцать — шестнадцать часов люди
из шахты, не вылезают, сущая каторга. Заработка

еле хватает на то, чтоб самому прокормиться, а осел
голодный, потянулся за травой...
— Не волнуйтесь, Константин Леванович! —
снисходительно заметил инженер.—Не в наших си-
лах изменить что-либо. Общество «Эльбрус» и так
убытки терпит. А вот какой-нибудь мерзавец донесет
на вас, что вы их выгораживаете да подстрекаете, и
снова вас будут преследовать.— Он на минуту заду-
мался, потом махнул рукой.— Ладно, так и 'быть.
Пусть ваш подопечный идет на шахту... Там и без
осла работы хватит.
— Спасибо! — обрадованно сказал Коста.— Еще
два слова...
И он коротко рассказал о судьбе горцев, бежав-
ших от князей Дудовых, и о Хасауке, пробиравшемся
на рудник.
— Необходимо принять их на работу,-— проси-
тельно и в то же время твердо сказал он.— Сами зна-
ете, у батрака один кормилец —рабочие руки. Хаса-
ук на похоронах брата разорился. Если мы не поме-
шаем ему убить кровника, он станет абреком.
— Не понимаю, Константин Леванович!—вос-
кликнул управляющий.— Кто вы? Депутат левого
крыла Горского парламента или делопроизводитель
конторы акционерного общества «Эльбрус»? Право
же, всему есть границы.
— Да, я депутат несуществующего парламента,—
горько усмехнулся Коста.— Но ведь это живые люди!
И о каких границах в подобных случаях можно ду-
мать?
— Вы бы о собственной судьбе лучше подума-
ла—рассердился управляющий.—Я принял вас на
свой страх и риск, имел столько неприятностё^...* Вы
же сами знаете: у нас избыток людей...
208 — Но что ж делать? — возразил Коста.— Земли

у них нет: ее прибрали к рукам бии*, таубя** и про-
чие князья. Разве вы не знаете, что кабардинские
князья арендуют государственные земли по десять
копеек за десятину, а крестьянам сдают по десять —•
пятнадцать рублей за ту же самую десятину?
— Не надо меня просвещать,— примирительно
сказал управляющий. В душе он был согласен с Хета-
гуровым.— Оформляйте своих подопечных. Ниспо-
шли, господи, России парламент! — шутя взмолился
он.— Вы будете его первым депутатом от всех обез-
доленных.
16
Султанбек и его друзья сидели на груде камней и
с любопытством разглядывали шахтерский поселок.
Вокруг каменного здания конторы, прилепившегося
к склону лесистой горы, вытянулись низкие деревян-
ные бараки. На одном из них вывеска — «Лавка».
Султанбеку очень хотелось зайти туда, погля-
деть, чем торгуют, что почем, но он боялся отлу-
читься: каждую минуту мог вернуться конторщик.
«Что будет с Бейбулатом, если прогонят? — в тревоге
думал он.— Куда деваться?»
Но прошло немного времени, и улыбающийся
Бейбул;ат вылетел из конторы во двор. Горцы окру-
жили его.
— Аллах послал доброго человека! — возбужден-
но заговорил он.— Говорят, что сослал его сюда са-
мый большой начальник Терека —чтобы за бедных
не заступался. А он и тут, видите, заступается.
— Кто ж его нашему языку обучил? — удивился
Султанбек.
* Вий — мелкопоместный князек.
** Тауби —- княжеский род на Кавказе.
14 Заказ 1590

~- Умных учить не надо! Он с русскими —по-
русски, с черкесами — по-черкесски, с осетинами —
по-осетински, с кабардинцами — по-кабардински.
— Наши старики не зря говорят: на скольких
языках человек говорит, столько раз он мужчина.
А нам-то он поможет, как думаешь, Бейбулат?
— Поможет! — уверенно ответил Бейбулат.
К горцам подошел Хасаук и, отерев полой чер-
кески взмокший лоб, огляделся.
— Ну, как, земляки, устроились на работу?
— Мы тут человека встретили,— ответил Султан-
бек.— Брат он нам, хлопочет перед начальником...
Бейбулат говорит: сам аллах послал его в помощь
карын-чалчи. Коста его зовут. Хетагуров. Мы ему и
о тебе рассказали.
— Зачем выболтали мою тайну?! Кто вас про-
сил? — рассердился Хасаук.
— Не ори, Хасаук,— одернул его Бейбулат.— Ты
не у себя в ауле. Тут — другие законы, без поддержки
добрых людей здесь не проживешь...
— О чем спорите, братья? — раздался за их спи-
ной спокойный голос.
Хасаук обернулся и придирчиво оглядел Коста.
— Так это ты Хасаук? — с участием спросил Ко-
ста.— Это тебя постигла беда?
— Он, он,— ответил за Хасаука Султанбек.
— Сочувствую тебе...—Коста, как положено по
обычаю, опустил руки и склонил перед Хасауком го-
лову. И, видя искренность незнакомца, тот тоже по-
клонился. С минуту они стояли в молчании, потом
Коста пожал Хасауку руку и сказал:
— Брата тебе никто не заменит. Но истинный го-
рец никогда не падает духом.
— Спасибо на добром слове. *
— Я вижу, друзья, вы голодны.— Коста обвел

взглядом усталые лица.— Пригласил бы вас к себе,
но я живу далеко. Пошли-ка в нашу горняцкую хар-
чевню.
Горцы переглянулись и послушно двинулись за
Коста.
В душном, пропахшем тухлым мясом трактире им
подали кислые щи и почерневшие котлеты.
Проголодавшиеся горцы с аппетитом принялись
за еду, и лишь Хасаук подозрительно принюхивался
к угощению.
Коста пытался убедить его, что котлеты из говя-
дины, но строгий мусульманин был верен себе —
а вдруг свинина? — и отодвинул тарелку. Время от
времени он поглядывал на дверь — не покажется ли
кровник — и поглаживал ружье, зажатое между ко-
лен. Наконец, чтобы не обидеть Коста, он прочитал
молитву и намазал горчицей кусок черного хлеба.
В трактир вошел управляющий, а с ним плечи-
стый мужчина в брезентовой куртке.
— За вас хлопочет мой приятель — Константин
Леванович,— обратился управляющий к горцам.—
Просит, чтобы я принял вас на работу. Я пытался, но,
к сожалению, ничего не вышло. Мы и своих-то рудо-
копов сейчас увольняем.
Коста перевел горцам слова управляющего. Пре-
рвав еду, они поднялись из-за стола, умоляюще глядя
на начальника.
Николай Петрович понял, что карын-чалчи не от-
кажутся ни от какой работы.
— Но есть тут другое дело,—нерешительно про-
должал он.-—Довольно опасное... Я не берусь совето-
вать вам браться за него, смотрите сами.
Коста сразу понял, что речь идет о заваленной
шахте, где не так давно снова была авария и погибло
несколько рудокоцов. Теперь шахту называли «Мо- 211

гильной?) и никто не хотел туда идти— боялись. Лю-
ди утверждали, что место это проклято аллахом.
—» Заработаете хорошо,—вмешался человек в
брезентовой куртке — подрядчик.*- Так что, если хо-
тите...
Пошептавшись между собой, горцы согласились.
Соблазнился и Хасаук. Он поработает здесь, при-
глядится к людям и в конце концов выследит своего
кровника...
— Нет! — решительно заявил Коста.— Посылать
людей на верную гибель...
— Э, брат,—прервал его Бейбулат,—- не все ли
равно где погибать? Лучше уж под обвалом, чем про-
сто с голоду.
Подрядчик увел горцев. Вскинув ружье на плечо,
пошел вслед за ними и Хасаук.
— На шахты с ружьем входить запрещено! —
окликнул Коста Хасаука.— Дай его мне.
Хасаук остановился.
— Верно-верно! Не на охоту идешь, а работать,—
поддержал Коста управляющий.
Горец повернулся и пристально посмотрел в глаза
Коста.
— Ну, ладно,—неохотно согласился он.— Тебе я
могу доверить.— И протянул Коста свое ружье.
17
А вечером Коста разыскал кровника Хасаука —
рудокопа Аскерби Токова, которого хорошо знал.
Он привел его к себе домой. Сразу заметив вися-
щее на стене ружье, Аскерби спросил:
— Что это у тебя, добрый брат? *
— Вот за тем я и позвал тебя,—ответил Коста. Он

снял ружье, щелкнул затвором и из патронника вы-
пал патрон.— Взгляни, какая пуля! Будто на медведя
зар&жена. А приготовлена она для тебя, Аскерби...
— Ты хочешь меня убить? За что?
— Не я, дорогой. Слышал ты имя Хасаука?
— Где он? Ищет меня? — встревожился Аскерби.
— Он здесь. Ты убил его брата, а он должен
убить тебя... Таков закон гор! — Коста опустил пат-
рон в карман пиджака.— Что будешь делать?
— О, аллах! — взмолился Аскерби.— Но я ж не
виноват... Мою невесту похитили, я должен был за-
щитить ее. Я не хотел убивать...
— Вот что, Аскерби,—сказал Коста.—За убий-
ство тебе полагается каторга, но ты и здесь, как на
каторге. И бежать тебе некуда — пуля Хасаука все
равно настигнет тебя. Он хитер и упрям. Так что вы-
ход у тебя один — мириться. Ночуй пока у меня, а
там что-нибудь придумаем.
Аскерби остался.
Мощный удар грома разбудил Коста. За окнами
молнии рассекали густую темень, град яростно бил в
стекла. Он хлестал по крышам бараков, с треском
разбивался о камни, срывал с деревьев листву.
Но вот град сменился ливнем. Казалось, будто во-
допад обрушился на поселок.
— Беда! Опять зальет шахты,— с тревогой сказал
Коста.
И словно в подтверждение его слов со стороны
шахт донесся отчаянный крик:
— «Могильная» рухнула! Спасайте!
—. Но там никого нет,— с недоумением прогово-
рил Аскерби.—Кого спасать? Нечистую силу?
— Скорее, скорее, Аскерби! — торопил Коста, на-
тягивая сапоги.— Бейбулат там... который осл!а поте-
рял. И новые рудокопы, несколько человек. ' '.

Наспех одевшись, они побежали к «Могильной».
Там уже собрались люди. С гор стекали грязные по-
токи и с шумом устремлялись в черное горло шахты.
— В шахту громом ударило. Не входите: там не-
чистая сила! — раздавались голоса из темноты.
Люди растерянно топтались на месте. Никто не
решался спуститься в шахту.
— Товарищи ваши гибнут! Что же вы стоите? —
не помня себя, крикнул Коста и, скинув с плеч бурку,
шагнул в черноту. Поток воды едва не сбил его с ног.
Вслед за ним, заткнув за пояс полы черкески,
рванулся Аскерби. Он опередил Коста и исчез во
мраке тесной и низкой шахты.
Коста замедлил шаг и прислушался: до него до-
носились приглушенные голоса.
— Э-э-эй! Мужчины! Смелее!—крикнул он, что-
бы подбодрить людей.
Из глубины раздался голос Аскерби:
— Человека придавило!
Коста снова бросился вперед. У гранитной стены,
лицом вниз, лежал человек, по пояс заваленный по-
родой. Вокруг журчала и пенилась вода, но голова
человека каким-то чудом оказалась на высоком кам-
не, и поэтому он не захлебнулся.
— Жив? — торопливо спросил Коста, наклоняясь,
и сам же ответил: — Дышит! Быстрее, Аскерби, бы-
стрее, сюда!
Пока подошли другие рудокопы, Коста вместе с
Аскерби откопал несчастного, поднес к его лицу тус-
клую шахтерскую лампочку. Лицо было залеплено
грязью, глаза закрыты! И все же Коста узнал Хаса-
ука. Ничего не сказав Аскерби, он лишь скомандовал:
—- Положи его на мою бурку и неси домой! Осто-
рожно. Он в беспамятстве. $
Аскерби с готовностью подставил спину, и Коста

взвалил на нее Хасаука. Хлюпая по колено в воде,
Аскерби тащил на себе своего кровника, даже не шь
дозревая об этом.
К месту обвала подоспела группа рудокопов с уп-
равляющим. Николай Петрович увидел Коста.
— Господин Хетагуров! —крикнул он,—Уходите
отсюда немедленно! Задохнетесь, а мне отвечать!..
— Николай Петрович, там — люди... Их надо спа-
сти!
— Уходите, говорю! Без вас обойдется! — раздра-
женно приказал управляющий.
'— Спасите!.. Задыхаемся!..— едва слышно донес-
лось из шахты.
— А ну — быстро расчищай завал! — скомандо-
вал управляющий рудокопам и первый принялся за
работу.
«Теперь здесь достаточно людей, они спасут ос-
тальных,— подумал Коста.— А там —два кровника».
Он поспешил домой.
Аскерби едва добрался до конторы. Тяжело дыша,
он волочил Хасаука по земле на бурке.
— Жив? — подбежав, спросил Коста.
— Жив. Стонет... Детей в бреду вспоминает,
жену,..
Вдвоем они дотащили Хасаука до дома Коста, тут
же вызвали рудничного фельдшера, тот наложил
шину на переломанную ногу Хасаука и, отдав распо-
ряжения по уходу за больным, ушел.
Коста сам проверил пульс.
— Вот-вот очнется. Ты должен быть готов, Ас-
керби...
— К чему? Опять куда-нибудь его нести? — уста-
ло спросил тот.
Коста покачал головой.
— Ты узнаёшь его?

— Первый раз вижу,— ответил Аскерби.— Но
если это порядочный человек, то отныне мы с ним
братья.
— Верно говоришь,— подтвердил Коста,— Ты на
своей спине унес его от смерти.
— А кто он? : - -
Помолчав, Коста указал рукой на ружье.
Аскерби понял и вздрогнул. В глазах его метну-
лись пугливые огоньки.
— Значит, я спас его, чтобы он убил меня? —
вполголоса спросил он и уже встал, чтобы уйти, но
Коста с силой схватил его за руку.
— Нет, ты не трус! — тихо сказал он.— Тебе
предстоит встреча с Хасауком, и ты не должен бе-
жать.
— Нет, нет, лучше мне уйти!
— Хасаук очнется, я попытаюсь помирить вас,—
сказал Коста.
Аскерби грустно покачал головой.
— Это невозможно, Коста!.. Из твоего дома выне-
сут два трупа.
— Ой, аллах! — очнувшись, простонал Хасаук.—
Взгляни на раба твоего! Где я?
Коста спрятал ружье, закрыл на ключ дверь и,
взглянув на Аскерби, твердо сказал:
— В душе горца нет места трусости! Делай то,
что я скажу!
— Где я? Кто тут? —снова простонал Хасаук,
пытаясь подняться.
— Хасаук, это я,—склонившись над больным,
проговорил Коста и поднес к его губам кружку.— По-
пей, друг, легче будет!
Хасаук глотнул воды, ладонью провел по лицу.
В памяти смутно всплыла шахта «Могильная»*, по-
216 токи воды, грохот обвала и полная, смертельная тьма.

— Это ты меня спас, Коста? — прошептал Ха->
саук.
* — Нет, Хасаук. Тебя спас твой брат. Вот он. По-
дай ему руку.— Коста приподнял Хасаука.— Взгля-
ни на него... Спасая тебя, он сам чуть не погиб. Ас-
керби, подойди ближе! Отныне вы — братья.
Аскерби нерешительно приблизился к кровати и,
опустив голову, молча стоял в ногах Хасаука.
— Где мое ружье? — узнав кровника, яростно за-
кричал Хасаук, и глаза его забегали по стенам ком-
наты. Он рванулся, пытаясь подняться, но тут же
рухнул и застонал от боли.
Аскерби, не шевелясь, глядел на своего беспо-
мощного врага.
— Одумайся, Хасаук! —- прикрикнул Коста.—
Твое ружье здесь. Я отдам его тебе. Но в кого ты бу-
дешь стрелять?
Аскерби с трудом проговорил:
— Я стою у твоих ног безоружный. Стреляй! Я не
дрогну. Я знаю свою вину и готов принять смерть.
Но только знай, что мать твоя назвала бы меня своим
сыном, потому что я спас тебе жизнь,
Коста положил руку на плечо Хасаука.
— Это верно. Я свидетель всему! И я расскажу
об этом людям.
— Коста! Ты же поклялся, что вернешь ружье,
когда я встречу своего кровного врага... Будь верен
слову! — Хасаук закрыл лицо ладонями.
Побледнев, Коста достал ружье.
— Бери. Но.знай,.что, выстрелив, ты будешь пре-
зреннейшим из всех презренных.
Хасаук схватил ружье, прижал приклад к плечу,
прицелился...
Аскерби стоял, подняв голову, на лбу его высту-
пили крупные капли пота. Потянулись мучительные 217

секунды. Хасаук не выдержал: ружье выпало из его
рук и с грохотом упало на пол.
— Ля иллях иль алла,— простонал он.— Нет бо-
га, кроме бога... Пусть будет по-твоему, Коста.
18
Увидев Коста, Варвара Никифоровна только ру-
ками всплеснула:
— Никак отпустили тебя, батюшка?!
— Самовольно,-—усмехнувшись, махнул рукой
Коста.— На вас, дорогих друзей моих, поглядеть за-
хотелось. Затосковал, мочи нет... Что Агунда наша?
И за нее душа болит!
— А уж за нее тревожиться нечего! — даже не-
много обидевшись, сказала Варвара Никифоровна.—
Или в плохие руки отдал? Иди сюда, доченька...
Агунда появилась из-за пестрой занавески, отго-
раживающей часть комнаты, и Коста не поверил
своим глазам. Казалось, девушка стала выше ростом,
бледное лицо обрело краски, огромные черные глаза
с застенчивой улыбкой глядели на Коста. Молча и
почтительно поклонившись, Агунда продолжала сто-
ять, не зная, как вести себя дальше.
— К делу я ее пристроила.,— рассказывала Вар-
вара Никифоровна.— Здесь неподалеку портниха
швейную мастерскую открыла, так я Агунду нашу в
ученицы отдала, пусть ремеслу учится. Хозяйка не
нахвалится! Талант, говорит, у нее. Вон уже коф-
точку мне в подарок сама сладила... Да что это я за-
болталась, а вы"стоите! Замерзли с дороги, раздевай-
тесь, садитесь! — засуетилась она.
— Нет, нет, не могу! — заторопился Коста.— Не
знаю, сколько мне здесь пробыть удастся, хочется

друзей проведать. А это вам на хозяйство,—-он по-
ложил на стол несколько бумажек.— Рад бы больше,
дк нету...
— Что вы, Коста Леванович! Ни в чем мы не
нуждаемся! Ни к чему нам деньги ваши! Самим не-
бось нелегко приходится. А за нас не тревожьтесь!
Но Коста не стал слушать возражений Варвары
Никифоровны и, попрощавшись, быстро вышел.
19
Владикавказ тонул в ночном снежном мраке, ту-
скло мерцали редкие керосиновые фонари. Но и та-
кой город казался Коста прекрасным. Последние дни
тоска по родному городу, по друзьям, по Анне Цали-
ковой стала невыносимой, как боль. Все осточерте-
ло—и работа в конторе, и каторжный труд рудоко-
пов, которым он не в силах был помочь.
Куда идти? К Шанаевым? Но их дом под постоян-
ным наблюдением полиции, и Каханов тут же узнает
о приезде Коста. К Цаликовым? Словно тоненькая
игла кольнула сердце при мысли, что всего несколько
улиц отделяют его от Анны. Стоит пройти прямо,
свернуть направо, потом налево, позвонпть в дверь, и
он увидит ее. Но нет... Анна не отвечала на его
письма. Может, ей даже неприятно будет его неожи-
данное появление? Или она молчала потому, что у
них в доме случилось что-то недоброе?
Да, сначала надо обо всем разузнать. Так куда же?
Ну, конечно, к Шредерсам...
Коста остановился возле знакомого двухэтажного
дома и, оглянувшись,— не следят ли за ним,— быстро
вошел в подъезд. Он позвонил, но ему долго не откры-
вали — час поздний, во Владикавказе гость в такое

время—редкость. Наконец раздались шаркающие
шаги и сам хозяин спросил негромко:
— Кто там?
Коста назвался.
— Коста Леванович, родной! — послышался ра-
достный голос Варвары Григорьевны. Дверь откры-
лась, и Коста очутился в объятиях друзей.
Он размотал башлык, снял шапку и шубу.
— У вас, как всегда, тепло и уютно,— говорил он,
оглядываясь и потирая замерзшие руки.
— К печке поближе садитесь,—наперебой пред-
лагали хозяева.— Надолго ли? Неужели освобожде-
ние из Петербурга пришло?
— Не до меня, видно, в Петербурге. Протест
мой как в воду канул,— махнул рукой Коста.— Зато-
сковал я по родным местам, по друзьям, вот и при-
ехал. Да и горе у меня — отца похоронил. Как он пе-
чалился перед смертью, все головой качал и повторял:
«Не послушался отца, лаппу, не пошел на военную
службу, вот и нет тебе в жизни удачи». Добрый был
старик, мы любили друг друга, но понять меня он так
и не смог.
Коста грустно опустил голову и после длинной
паузы спросил:
— Что Цаликовы?
Варвара Григорьевна сделала незаметный знак
мужу, он поднялся и, сославшись на какие-то дела,
вышел из комнаты.
— Вас Анна интересует? — прямо спросила Вар-
вара Григорьевна, едва они остались одни.
— Да,— коротко ответил Коста.
— Ей не даёт покоя молодой офицер осетинского
конного полка.
— Дзамболат Дзахсоров? — спросил Коста.
-Да. - ■.-.„:■.-'

Коста вскочил с кресла и зашагал по комнате.
— А она?
V Варвара Григорьевна пожала плечами.
— Не знаю, но кажется, влюблена...
На лестнице раздался громкий топот. В дверь гру-
бо и настойчиво стучали.
— Полиция! Откройте немедленно!
Коста понял — это за ним. Все-таки выследили!..
В комнату вошли два вооруженных полицейских.
Один из них — высокий, худощавый, с закрученными
вверх усами — окинул Коста пристальным взглядом.
— А мы с вами, кажется, встречались? Или не
помните, господин Хетагуров?
— Как не помнить! — усмехнулся Коста.— Вы
провожали меня в Карачаевские горы... Что вам угод-
но теперь? Зачем беспокоить людей в поздний час?
— Вас встречаем, голубчик! — осклабился уса-
тый.— Уж простите, на станции разминулись. Про^
сим следовать за нами. Приказано доставить в управ*
ление. Служба-с!
20
Светало. Три вооруженных жандарма вели Коста
в тюрьму. И как нарочно, по той самой улице, где он
впервые встретился с генералом Кахановым,— в день
именин, когда он, Коста, танцевал с Анной Поповой.
Вот он, «высокий барский дом» и «подъезд с гер-
бом старинным». Вот и Чугунный мост, по кото-
рому весенним утром прогрохотала карета, увозя его
счастье. Как давно это было! Тогда ему казалось, что
не может быть горя сильнее. И только сейчас, похо-
ронив отца, узнал он, что есть беда страшнее, непо-
правимее: смерть родного человека. 221

Он старался скрыть от отца, что выслан из Влади-
кавказа,— щадил старика. Но, видно, недобрые языки
проболтались. И отец призвал его к ответу.
— За что тебя, лаппу, так сурово покарали? —
строго спрашивал он сына в их последнюю встречу.—
Ты против света пошел, лаппу?
— Нет, нет, Леуа! — отвечал Коста.— Не против
света, а против тьмы! На весь Кавказ одна была
школа для наших девушек — и ту прикрыли... Вот
против чего я пошел.
— Нет, лаппу, нет,— недоверчиво качал головой
отец.— Ты, говорят, песни недозволенные сочиняешь!
Остепенись, горе ты мое! Без мира с начальством в
наш век не проживешь...
И вот умер старый Леван. И некому больше бра-
нить Коста, наставлять на путь истины. Одиноко на
земле. Сестра Ольга? Но она совсем чужая — такой
уж воспитала девочку Кизьмида. «Отец, отец! Про-
сти меня»...— с горечью думал Коста, идя на рассвете
по морозной улице.
Он вспоминал сейчас все. И как, сидя у отца на ко-
ленях, играл его медалями, и как ждал его приездов
в Нар, и как слушал его рассказы о деде Елизба-
ре. Однажды Елизбар показал сыну расписанную
серебряную чашу, которую извлек из надежного
тайника.
— Лаппу,—сказал он,—ты знаешь, что это та-
кое? И откуда эта чаша у нашего рода?
— Я слышал, что чаша эта переходит от поколе-
ния к поколению, от отца к старшему сыну,— отве-
тил Леван.
— Так вот, слушай... Когда-то давно персидский
шах пошел войной на наших соседей-грузин. И мой
прадед Гоци, правнук Хетага, победил в единоб^р-
стве персидского великана. Тогда царь Грузии пожа-

ловал Гоци вот эту чашу и возвел нашу фамилию в
число почетных и знатных...
* — Запомню, отец,— ответил Леван.
— Да, да, лаппу, пойдешь служить — не забывай
об этом,-— наказывал старый Елизбар,— Будь же и
ты достойным сыном своих предков, лаппу!..
Правда, закон не признал нарских жителей дво-
рянами. Но Леван Елизбарович помнил о воинской
доблести предков и сам с честью нес службу в ар-
мии. Он участвовал во многих походах и войнах, за
храбрость и отвагу получил немало наград. На ше-
стом году службы в кавалерии малограмотный горец
был произведен в прапорщики. На груди его засияли
медали: серебряная — за усмирение Венгрии и Тран-
сильвании в 1849 году, бронзовая, на георгиевской
ленте,— в память войны 1853—1856 годов и еще се-
ребряная— за участие в войне с Шамилем, где Ле-
ван был командиром осетинской сотни кавалеристов.
Эта война особенно памятна ему. «В деле при взятии
аула Ауха ранен в обе ноги и пользовался от ран
дома...» — так было записано в послужном списке
Левана. Это было в конце 1858 года. А через год лю-
бимая жена Мария подарила ему сына...
...Коста поднял голову и взглянул на горы, еще
скрытые густым туманом. Какая тишина, на ули-
цах — ни души, словно вымер город. Только стук ко-
ваных сапог по мерзлой земле гулко отдается в воз-
Духе.
Коста замедлил шаги. Куда торопиться?
— Пошевеливайся! — рявкнул жандарм.
Коста невольно усмехнулся. Вот и свиделся с
друзьями.
В полиции ему недвусмысленно приказали: за-
быть дорогу во Владикавказ. Что ж, видно, так и
суждено ему скитаться по горам, как дикому горному 223

джук-туру *. Он вспомнил и мысленно повторил про
себя недавно написанные стихи:
Бестрепетно, гордо стоит" на утесе '
^ Джук-тур круторогий в застывших снегах,
;*. И, весь индивея в трескучем морозе,
» Как жемчуг, горит он в багровых лучах.
Любовь и печаль. Почему для Коста любовь все-
гда связана с печалью? Вот и сейчас: почему молчит
Айна Цаликова? Неужели не понимает его чувства к
ней? Или действительно этот блестящий, лощеный
офицер покорил ее сердце?..
— Прибыли! — раздался грубый окрик полицей-
ского, и перед ними с грохотом раскрылись тяжелые
двери тюрьмы.
Хетагурова ввели в приемную, где помощник
смотрителя, внимательно проглядев его бумаги, от-
дал приказ раздеть арестованного и обыскать.
Обыскивали тщательно. Отняли даже огрызок ка-
рандаша, припрятанный в черкеске. Отобрали запис-
ную книжку, срезали с пояса серебряные украшения,
спороли пуговицы.
В длинном тюремном коридоре было очень темно,
но когда захлопнулась дверь в камеру и ржаво скре-
жетнул ключ, Коста показалось, что его столкнули в
могилу. От духоты и черноты закружилась голова. На
ощупь отыскал он свободное место на нарах и, по-
валившись, забылся тяжелым сном...
— Подъем!
Коста вскочил, ничего не понимая. Двухэтажные
нары были сплошь забиты людьми. Они разглядывали
растерявшегося «новичка» — одни с сочувствием,
другие с насмешкой. Вдруг сверху спрыгнули два
человека и бросились к Коста с объятиями.
224 * Джук-тур — горный козел.

— На поверку ста-а-но-вись! ^-скомандовал ры-
жий надзиратель.
Растолкав заключенных, он схватил за шиворот
горцев, обнимавших Коста, пытаясь растащить их в
разные стороны.
— Задушишь людей! — предостерегающе воскли-
кнул Коста.
— А ты кто такой? — процедил надзиратель и,
сжав кулаки, замахнулся. Но кто-то точным ударом
головы в челюсть свалил его на пол.
На крик надзирателя в камеру ворвались тюрем-
щики.
— Разойдись! Стрелять буду! — истошно орал
смотритель. Но заключенные, словно ничего не слы-
ша, продолжали избивать надзирателя.
Раздался выстрел. С потолка посыпалась штука-
турка. Заключенные расступились. Избитого унесли
из камеры. г
Только теперь узнал Коста своих земляков — Му-
рата и Бориса.
— Как вы сюда попали? За что?
— Меня посадили за тех полицейских, которых я
с моста в Терек побросал...— сказал Мурат.— Помни-
те историю с женским приютом?
— Как не помнить!
— А еще старшина донес начальству, будто я
был зачинщиком бунта в Алагире и пел «Додой».
— Судили тебя?
— Второй год держат в тюрьме и доказать ни-
чего не могут... Настоящего-то зачинщика никто не
выдал. Ну и я, конечно, тоже.
Коста похлопал Мурата по плечу.
— А Замират не забыл?
— Как забудешь? — вздохнул Мурат.— И она
меня не забывает: передачи носит... 225
1Ъ Заказ 1590

Коста повернулся к Борису.
— Ну, брат, а твои дела как? Когда суд?
— Кто его знает! — Борис тяжело вздохнул.—
Здесь множество по делу убитого князя Мачабелова
сидит. Кое-кто уже отдал богу душу!..
Коста знал эту историю. Тяжба между горцами
Зругского ущелья и князьями Мачабеловыми тяну-
лась десятки лет и наконец привела к тому, что один
из князей, приехав в ущелье уточнять границы своих
владений, исчез. А спустя некоторое время труп его
был найден в горах. Однако найти убийц не могли,
и тогда власти решили провести экзекуцию всего
мужского населения ущелья. Горцы ответили бунтом.
Не в силах выловить подстрекателей, начальство ста-
ло арестовывать и отправлять в тюрьму каждого де-
сятого мужчину. В их число попал и Борис...
Раздался звон ключей, дверь открылась, и в ка-
меру снова вошел тюремный смотритель.
— Хацаев и Дзапаров — на выход!
— С вещами? — спросил кто-то. Неужели эти
счастливцы покидают тюрьму?
— Вещи оставить! — Смотритель отыскал глаза-
ми Коста и добавил: — Хетагуров — тоже на выход!
В камере воцарилось глухое молчание. Сам Коста
Хетагуров среди них в тюрьме!
— Эх, Коста, друг ты наш! — вздохнул кто-то.—-
И всегда-то ты с нами!..
И уже выходя из камеры, Коста услышал чей-то
чистый и высокий голос:
Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле не дают...
*

Везде для всех я песнь свою слагаю,
Везде разврат открыто я корю
И грудью грудь насилия встречаю,
И смело всем о правде говорю...
Коста
Часть четвертая
1
Делую неделю просидел Ко-
ста во Владикавказской
тюрьме. Наконец его выпустили, лишили паспорта,
а взамен выдали проходное свидетельство. И тут же
объявили новый приказ генерала Каханова: «за-
претить Хетагурову Коста Левановичу прожива-
ние в городе Владикавказе и Владикавказском ок-
руге». А ведь во Владикавказский округ входит вся
Осетия... С него взяли подписку, что он обязуется
подчиниться этому приказанию.
Бывают в жизни каждого человека такие перио-
ды, когда беды словно ополчаются против него и не
дают, как говорится, ни отдыха, ни срока. Удары сы-
пались на Коста один за другим — смерть отца, новая
высылка за пределы родного края, и вот теперь —
отказ Анны.
Коста не представлял себе, что умная, смелая
Анна Цаликова, выросшая в трудовой, либеральной
семье, побоится соединить с ним свою судьбу. И хотя
Варвара Григорьевна не советовала ему делать это,
Коста все же послал Александру Цаликову письмо, в
котором просил руки его младшей дочери:

«...на подобную дерзость способен только тот, кто
в жизни потерял уже так много, что не боится поте-
рять последнее... Многого обещать не могу... Если
счастье в материальном довольстве, то и я советую
вам уговорить Анну Александровну не выходить за
меня. А если все то, во что я верю непоколебимо, не
плод болезненной фантазии, то я и она докажем миру,
что счастье возможно на земле...»
Он послал это письмо через друга своего, Гаго
Дигурова, и приложил к нему маленькую записку,
адресованную Анне:
«Распространяться о своих чувствах я не буду —
Вы в них, вероятно, не сомневаетесь... Требовать от
Вас окончательного ответа я не смею, но льщу себя
надеждой, что Вы не откажетесь поделиться со мной
мыслями о предполагаемом мною «предприятии...»
Будьте откровенны.
Простите за смелость.
Ваш Коста».
С нетерпением ждал он возвращения друга. Но
увы, Гаго привез ему короткий и нерадостный ответ:
«Я еще только окончила гимназию. Хочу пожить на
свободе».
И больше ни слова.
Он встретился с Анной, говорил, доказывал, про-
сил. Она молчала, теребя пальчиками бахрому на
белом платке. И лишь изредка упрямо повторяла:
«Хочу пожить на свободе».
Что он мог возразить? Оставалось поблагодарить
ее за откровенность.
Благодарю тебя за искреннее слово...
Прости, прости навек! Отвергнутый тобой,
Я посох и суму благословляю снова, ?
Благословляю жизнь, свободу и покой...

„.Теперь настрою вновь заброшенную лиру,
Забуду твой напев и незлобивый смех,
Начну по-прежнему я странствовать по миру,
^ Молиться и любить, любя, страдать за всех.
Что ж, он найдет в себе силы справиться и с этим
ударом. Будет жить так, как жил до сих пор,— рабо-
тать, помогать людям, бороться за справедливость.
Но это ощущение решимости пришло позже. А те
дни, во Владикавказе были очень нелегкими.
Коста избегал встречаться даже с близкими дру-
зьями и лишь часто заглядывал в маленький уединен-
ный домик Варвары Никифоровны. Очень уж тут
было все просто, открыто, душевно.
— И чего маешься, батюшка,— говорила ему сер-
добольная женщина.— Молод ты еще, все у тебя впе-
реди — и счастье и заботы.
Но он только рукой махал:
— Забот хватит, а вот счастье...
Снова послал Коста протест. На этот раз началь-
нику Терской области «как ближайшему представи-
телю охраны законов Российской империи». Он про-
тестовал против семидневного ареста и требовал огра-
дить свою свободу, как гражданина, «имеющего уста-
новленное свидетельство для беспрепятственного
проживания во всех местностях империи».
Но протест протестом, а Коста понимал, конечно,
что дальнейшее незаконное его пребывание во Влади-
кавказе не сегодня-завтра приведет к новым репрес-
сиям. Хочешь не хочешь, пришлось подчиниться гру-
бому произволу генерала Каханова и покинуть пре-
делы Владикавказского округа.
В середине февраля 1893 года Коста поселился в
Ставрополе-Кавказском.
'Ч >

2
Почему он выбрал именно этот город? Ведь Ко-
ста знал, что и там за ним будет неусыпно следить
глаз российской полиции. Может быть, следовало
уехать куда-нибудь подальше? Но нет. Если его гонят
с родины, он будет хотя бы рядом с нею.
К тому же в Ставрополе у него есть верные
друзья,— разве дом Василия Ивановича Смирнова не
родной его дом? А он сейчас так нуждался в близких
людях, в поддержке!
На окраине города Коста подыскал себе скромное
помещение для художественной мастерской, и вскоре
в газете «Северный Кавказ», из номера в номер, стало
печататься объявление: «Принимаю заказы по цер-
ковной, портретной и декоративной живописи.
К. Л. Хетагуров».
А через некоторое время он перебрался в дом к
Василию Ивановичу Смирнову и занял там две ма-
ленькие комнаты во флигеле.
Итак, снова Ставрополь. Глухой южный городиш-
ко. Двухэтажные дома — исключение, все больше
одноэтажные, окруженные садиками и палисадни-
ками. Город отставных чиновников. Патриархальная
жизнь.
Восточный ветер порой окутывал холм, на кото-
ром стоял город, облаками желтой тяжелой пыли.
В дождь мутные потоки неслись вдоль тротуаров по
канавам. Множество церквей вызванивали вековеч-
ные заунывные мелодии. Шарманщики бродили по
дворам, распевая хриплыми голосами арии из италь-
янских опер.
Но был еще и другой Ставрополь. Ставрополь Ма-
майки и Каменной Ломки, Шародрайки и Лягушев-
ки. Каждый, кто побывал в жалких хатенках, сложен-

ных из битого камня или самана, в этих покосив-
шихся, грозящих разрушением, напоминающих
собачьи конуры хатенках,—понимал: вот она, под-
линная нищета.
А Коста часто бывал в этих богом забытых ла-
чугах потому, что никогда не мог пройти мимо чело-
веческого страдания. Не только горести и нужды
осетин трогали его сердце. Он знал — каждый чело-
век, к какой бы национальности он ни принадлежал,
имеет право на человеческое существование, на ме-
дицинскую помощь, на школу для своего ребенка.
Жизнь обездолила Коста, д него не было семьи, а
он так любил детей, мечтал о дне, когда у порога
дома его будет с нетерпением ожидать сын, кудря-
вый, черноволосый...
Но это только мечты... И как бы восполняя то,
чего лишила его судьба, он заботился обо всех детях.
Дети стали его верными друзьями... Он страдал, видя,
что маленькие ставропольчане из бедных семей не
имеют ни библиотеки, ни больницы, да и школу-т©
посещают лишь редкие счастливчики.
«Надо открыть для них театр!» — однажды ре-
шил Коста, сам понимая, какое это дерзкое и беспоч-
венное решение: никто не даст на это ни денег, ни по-
мещения...
Впрочем, не попытать ли счастья?
3
Трудно сказать, кто в этот день волновался боль-
ше — актеры или зрители.
Возле деревянной эстрады-раковины, где по вече-
рам звучали польки и вальсы, выдуваемые из сиплых
тускло-медных труб, расставлены длинные скамейки.

Публика, занявшая лучшие места, сегодня совсем
иная, чем в обычные дни. Девочки с белыми, выго-
ревшими на солнце косичками, в коротких платьицах,
вихрастые мальчишки в застиранных ситцевых ру-
башках. Дети старались вести себя как можно более
чинно, но это не всем удавалось. Кто-то дернул за
косичку свою соседку, она взвизгнула и ущипнула
обидчика. И вот уже завязалась возня, из задних
рядов, где толпились взрослые, на детей шикали, но
шум не унимался.
А порывистый ветер трепал большую ярко рас-
крашенную рукописную афишу:
«Внимание, дети! Сегодня вы увидите сказку
А. С. Пушкина «Руслан и Людмила»».
Маленькие ставропольчане никогда еще не ви-
дели настоящего театра. Многие даже представить
себе не могли, что это такое.
— Я с мамкой на ярмарке был, балаган видел,—
сказал веснушчатый паренек в синей льняной ру-
башке, подпоясанной тоненьким ремешком,— Там
рыжий такой был дяденька, в разноцветных штанах.
Кувыркался через голову.
— Тоже сказал! — фыркнула девочка-соседка.—
То балаган, а это — театр. Спектакль! Пьеса! Ты что,
Пушкина не читал? — и она отвернулась, не удостаи-
вая его больше разговором.
Наконец медленно раздвинулся самодельный за-
навес из грубого холста, и восхищенный ропот про-
шел по рядам.
— Глянь-ка, котище мурлычет!
-^- Избушка на курьих ножках!
— А это кто же на дереве сидит? Ног нет, один
хвост! Хй-хи!..
Колышется задник, и на нем ходуном ходят си-
ние, с белыми гребешками морские волны. Человек с

маленькими пышными бачками, в черном сюртуке,
скрестив на груди руки, медленно вышел на сцену.
< — Батюшки, прямо как Пушкин! — раздался воз-
глас в задних рядах.
У лукоморья дуб зеленый;
Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом...—
читал актер, плавным жестом обводя рукой сцену.
Зрители замерли.
' , * , ,..сказку эту
Поведаю теперь я свету...
Занавес закрылся и раздвинулся снова. На сце-
не — свадебный пир. Витязи и князья славят храб-
рого Руслана и красавицу Людмилу. Всё как в на-
стоящем театре — и костюмы и декорации. Только
актеры, кроме ведущего, мал мала меньше, потому
что роли исполняют дети. И как стараются они похо-
дить на настоящих актеров!
События развивались живо и стремительно. Зри-
тели сидели притихшие, взволнованные. Но вдруг на
сцене произошло замешательство: актер, исполняю-
щий роль ведущего, исчез за кулисами.
Действие продолжалось, но из спектакля словно
вынули душу. Смолк пушкинский стих, актеры по-
чувствовали себя беспомощными, неуверенными.
— Пушкина! Пушкина! — кричали в публике.
А за кулисами двюе дюжих полицейских терпеливо
ждали, пока Коста снимал грим и переодевался.
— Дяденьки, не забирайте его! — вцепившись в
рукав полицейскому, тоненьким голоском просила .-.
беленькая девочка в кокошйике и длинном шелковом $33

сарафанчике — пушкинская Людмила.— Это же дядя
Коста, художник... Он у нас на квартире живет.
Но полицейские были неумолимы и не сводили с
Коста свирепых выжидающих взглядов.
— Ничего, Ниночка,— Коста погладил девочку по
голове.— Все будет хорошо. Видишь, господам поли-
цейским не понравился наш театр. Не плачь, не
плачь. Скажи папе и маме, что я скоро вернусь.
А спектакль мы еще не раз сыграем...
Но Ниночка Смирнова продолжала всхлипывать,
утирая слезы широким рукавом.
В полицейском участке Коста продержали до по-
зднего вечера — допытывались, по какому праву и по
чьему разрешению он открыл детский театр. А когда
выяснили, что такового разрешения не было, даже
растерялись.
— Доложим по начальству,— мрачно сказал при-
став.— А пока можете идти...
Было еще темно, когда Коста подошел к дому. Из
окон в сад лился яркий свет, сквозь легкие занавески
было видно, как по комнате двигались фигуры лю-
дей, вероятно, вся семья собралась, а может, и гости
пришли. Жена Смирнова — Анисья Федоровна —
каждое воскресенье устраивала этакие светские ве-
чера. Приходили местные интеллигенты, декламиро-
вали стихи, музицировали. Коста не раз принимал
участие в таких вечерах — читал стихи, показывал
свои рисунки. Он и сегодня должен был читать дру-
зьям главы из новой поэмы «Кому живется весело».
Редактор «Северного Кавказа» Евсеев никак не ре-
шался напечатать эту поэму, а почитаешь знако-
мым — глядишь, и пойдет она по рукам, сделает свое
дело, сорвет благонравные маски с заправил Кавказ-
ского края. 5
Размышляя, Коста шел через сад в свою комнату.

Он уже нащупывал в кармане спички, чтобы сразу
зажечь свечу, когда услышал за собою торопливые
шаги.
Это был Василий Иванович.
— Погоди, Коста,— сказал он, переводя дыхание
после быстрой ходьбы.— Тут без тебя произошли не-
которые неприятности...
Он умолк. Коста чиркнул спичку, толкнул дверь
комнаты да так и замер в недоумении. Впрочем, не-
доумение длилось недолго — ясно, что так порабо-
тать могли только полицейские. Пол завален бума-
гами, краски выброшены и раздавлены безжалост-
ными сапогами, бешмет и бурка скозшаны и валяются
под столом. Даже кровать перевернута, содраны наво-
лочки, простыни, вспорот матрац.
— Обыск, значит,— сказал Коста.
Василий Иванович кивнул головой.
— Я у них понятым был. С улицы вернули. Ни-
ночка в слезах прибежала, рассказала, что увели тебя,
я было кинулся на выручку, да по дороге встретил
этих...
— Что ж они тут искали?
— Известное дело, крамолу! Унесли папку с
твоими газетными статьями... Ты ж — политический
ссыльный, за каждым твоим шагом следят. Неужели
еще не понял?
— Как не понять, Василий Иванович! Но я сам
избрал такую судьбу. Помните?
Когда железною рукой
Нас власти гнет повсюду давит,
Когда безумный произвол
Измученным народом правит,
Когда никто во всей стране
От страха уст раскрыть не смеет
И силы лучшие людей

В дремоте тяжкой цепенеют,— !
Среди страданий я оков
Порабощенного народа
Иди по селам, городам,
Кричи: «Да вдравствует свобода!»
"" *— Это Петра Лавровича Лаврова стихи. Вот и я,
пока жив, буду твердить: «Да здравствует свобода!»
А чтобы она здравствовала, за нее бороться надо. Не
так ли?
— Так-то оно так, да и о себе бы пора подумать.
— А я ведь сам по себе не существую. Как
люди — так и я.
— Наверное, ты прав,— негромко сказал Василий
Иванович.— Ты знаешь, я тебе всегда другом был,
другом и останусь. Но сегодня полиция предупре-
дила: если ты останешься в моем доме, мне и моей
семье не поздоровится.— Последние слова он произ-
нес почти шепотом, низко опустив голову.— Ты зна-
ешь, Костя, пока я был один...
— Не надо, Василий Иванович,—прервал его
Коста.— Я все понимаю. И не обижаюсь. Постараюсь
съехать в ближайшее время.
— Да нет, я не тороплю, живи себе на здоровье,— ,
смущенно проговорил Смирнов.— Только все же будь
поосторожнее. Вон и Евсеев на тебя жалуется — го-
ворит, с твоим приходом в редакцию начались не-
приятности с цензурой и начальством. Только, мол,
и пишешь — холера, голодающие, тиф, кочевники,
разоренные. Да что тебя учить? Пойдем лучше ужи-
нать, тебя все ждут.
— Вот приберу немного и приду,— сказал Коста,
провожая Василия Ивановича до двери.

■■■• 4 '
Собирая с пола разбросанные бумаги, он думал с
усмешкой: «Евсеев жалуется!.. А то, что раньше его
газету никто не покупал и даже мальчишки-разнос-
чики неохотно брали ее,— на это он не жаловался?»
Коста Хетагуров давно сотрудничал в «Северном
Кавказе», но после переезда в Ставрополь его статьи
и заметки стали появляться почти в каждом номере.
А недавно он принял на себя обязанности секретаря
редакции, вступил в пай и стал совладельцем «Се-
верного Кавказа». Впрочем, только название и оста-
лось от прежней газеты. Облик ее с приходом Коста
совершенно изменился. Вот когда настало время вос-
пользоваться уроками великого Белинского! Из но-
мера в номер, обходя цензурные рогатки, печатал
Коста острые фельетоны, статьи. Но с особенной
любовью писал он критические обзоры на литератур-
ные темы.
— Знаешь, Василий Иванович,— нередко говорил
он своему старшему другу.— Я все вспоминаю ра-
боту Герцена «О развитии революционных идей в Рос-
сии». Анализируя произведения русской литературы,
только литературы, Герцен сумел проследить процесс
созревания революционных идей. Гениально! Вот у
кого надо учиться...
Порой материалы появлялись без подписи, а ино-
гда были подписаны псевдонимами: «Нарон», «Ста-
рик», «Случайный рецензент», «Дядя Влас», «Став-
рополец». Но читатели уже безошибочно угадывали
почерк одного и того же человека — думающего, ре-
шительного и мужественного.
Евсееву поначалу все это нравилось. Особенно то,
что газету быстро раскупали,— чистая прибыль. «Се-
верный Кавказ» теперь смело вступал в спор с дру-

гими газетами и журналами, издававшимися не
только на Кавказе,—с «Терскими ведомостями»,
с «Новым временем», с «Гражданином», с «Неделей».
Это тоже импонировало редакторскому самолюбию
Евсеева.
Вдохновленный успехом, Евсеев даже обратился
к правительству с просьбой о разрешении выпускать
газету не два раза в неделю, а три, с тем, чтобы вско-
ре сделать ее ежедневной. Однако ответ был небла-
гоприятным:
«Принимая во внимание, что газета «Северный
Кавказ» вообще не может считаться вполне безупреч-
ным изданием, главное управление по делам печати
полагало бы ходатайство Евсеева отклонить».
Авторитет газеты между тем все возрастал.
«Наше время есть время широких задач,— писал
в одной из своих статей «Северный Кавказ»,— а сле-
довательно, и великих дел. Вот почему теперь более
желательны люди, жертвующие своими интересами
в пользу общего блага, способные отказываться от
мелкого личного самолюбия и умеющие сообща рабо-
тать, так как только такие деятели могут решить
предстоящие общественные проблемы. Как моря ков-
шом не вычерпаешь, так и ненормадьностеи нашей
жизни не изменить малыми делами».
Да, Коста понимал, что один в поле не воин. Это
понимание пришло к нему давно, еще в студенческие
петербургские годы, и чем дальше шла жизнь, тем
больше укреплялся он в этой мысли. Нужны друзья,
единомышленники, помощники. А найти их не так-то
легко, особенно когда ты поднадзорный и за каждым
твоим шагом следят...
«Вот уж и Василий Иванович просит уехать...—
с горечью подумал Коста.— А как его обвинить за
это? У него огромная семья, жена, дети. Он ради них

даже талантом своим пожертвовал. Ведь как начи-
нал! В Академии художеств две медали серебряные
получил — большую и малую. В тот год Репин малую
медаль получил, а Смирнов — большую... Но чем все
кончилось? Мажет купецкие рожи, на хлеб зараба-
тывает. Об искусстве истинном только вздыхает. Же-
стока российская действительность...»
Коста бережно расставлял на полке книги, сбро-
шенные грубой полицейской рукой. Припомнилось,
как его коллеги по «Обществу для содействия распро-
странению народного образования» нередко спраши-
вали: «И как это вы, Константин Леванович, за все
беретесь? Лекция по истории — читаете. Естествен-
ная история —■ тоже не отказываетесь. И откуда вы
все знаете?»
Коста отшучивался:
— Государство наше сняло с себя заботу о моем
образовании. Из гимназии исключили, из академии
выгнали. Вот я и решил сам себя просвещать. Запре-
тить человеку покупать книги и пользоваться библио-
теками — до этого еще не додумались. Я холост,
водки не пью. Куда деньги тратить? На книги. А уж
раз книгу в дом принес, значит, прочесть надо. По
естественным и точным наукам ученую степень за-
щищать, конечно, не возьмусь, а в пределах элемен-
тарных познаний почему лекцию не прочесть? Может,
доживем, будут к нам в Ставрополь истинные ученые
с докладами ездить, а пока приходится довольство-
ваться тем, что имеем. Так что уж не взыщите, гос-
пода!
И сейчас, нагибаясь то и дело за книгами и рас-
ставляя их в нужном порядке, он, может быть впер-
вые, пожалел о том, что их здесь слишком много.
Коста устал, ныла спина. Полежать бы, так ведь,
ироды, и постель всю разворошили...

«О чем это я? — постарался восстановить ход
своих мыслей Коста, чтобы отвлечься от ноющей боли
в спине.—Да, Евсеев. Он, видите ли, недоволен.
А договор? Забыли? В нем собственной моей рукой
зафиксировано:
«...я, Хетагуров, обязуюсь участвовать в нем сво-
им личным трудом, который должен выражаться как
в сочинении статей для нумеров «Северного Кав-
каза», так, главным образом, в непосредственном
наблюдении за составом нумеров... Сообразно с таким
назначением моего, Хетагурова, участия в издании,
предоставляется мне право, без вмешательства его,
Евсеева, заведовать личным составом редакции как в
его настоящем виде, так и по мере пополнения его
новыми лицами...»
Договор был скреплен гербовой печатью, и Ев-
сееву приходилось, хочешь не хочешь, подчиняться
его условиям. Когда же он и его Дульцинея, как
прозвал Коста эмансипированную супругу хозяина,
забывали об этом документе и пытались обвинять его
в превышении власти и в «крамольном» направле-
нии, которое приобретала газета, Коста сухо отвечал:
— Действую на законном основании. Не нравит-
ся — верните пай!
Но как вернешь, если пай этот Евсеев давно про-
играл в карты!
Постоянные пререкания с Евсеевым раздражали
Коста, отнимали силы, которые можно было бы упот-
ребить с пользой. Коста всерьез подумывал о том,
как бы стать безраздельным хозяином газеты. Но на
это нужны были большие деньги, а где их взять?
Поразмыслив, Коста обратился с письмами к ин-
теллигенции Кавказа, прося помочь ему выкупить
у Евсеева газету. Народы Кавказа будут иметь свой
печатный орган. , .

Однако мало кто откликнулся на его письма. При-
слал свое согласие лишь Андукапар, но денег, кото-
рыми он располагал, не хватало. Остальные же пи-
сали, что рады бы помочь, да сами бедны, как цер-
ковные мыши. А те, кто имел много денег, считали
идею Хетагурова сумасбродной. Его земляк Гиоев так
и написал:
«Ты ждешь ответа на свое предложение о приня-
тии доли в расходах по изданию газеты «Северный
Кавказ».
Это дело мне совершенно неизвестно, и потому я
решительно отказываюсь откликнуться на твой при-
зыв. Но не могу не сказать тебе, что ты погубишь
свое детище, если будешь трактовать специально
горские вопросы. Оставь ты бедных горцев в покое:
в газете они не нуждаются...»
Прочитав это письмо, Коста горько усмехался.
Не нуждаются! По мнению Гиоева, все обстоит так
прекрасно, что и писать-то не о чем. Зачем лишний
раз раздражать чиновников? Не спокойнее ли наслаж-
даться собственным благополучием, закрывая глаза
на то, что творится вокруг? Вот они, друзья-прия-
тели!
Оскорбленный Коста наппсал стихотворение, ко-
торое так и назвал: «Друзьям-приятелям и всем, кто
надоедает мне слезоточивыми советами»:
Мне вашего счастья не нужно,—
В нем счастья народного нет...
В блестящих хоромах мне душно,
Меня ослепляет их свет...
Их строило рабство веками,
Сгорают в них стоны сирот.*.
Их, видите ли, не заботит завтрашний день чело-
вечества! Конечно, проще не заботиться. Но того
добра, какого все они, вплоть до Василия Ивановича, 241
16 Заказ 1590

ему желают,—- он, Коста, никогда не поймет. Нет, до-
рогие, это не для меня, и
Оставьте пустое стенанье,
Советы и вздохи по мне!..
Коль вам непонятно сказанье:
«Не думай о завтрашнем дне»,—•
Служите слепому кумиру,
А мне не мешайте служить
Всеобщему братству и миру...
Отдайте мне посох и лиру,—
Хочу на свободе пожить!..
&
Слава Коста росла. Он чувствовал это и был очень
смущен. «За что?» — не раз с волнением спрашивал
он себя. В газету ежедневно приходили письма от
знакомых и незнакомых с выражением любви и при-
знательности за его деятельность. Ему радостна была
эта любовь, но он все больше чувствовал себя в долгу
перед людьми. Ему казалось, что любовь и уважение
не заслужены им.
Коста держался со всеми ровно, приветливо и
скромно. Тот, кто впервые увидел бы его, в неизмен-
ной серой черкеске, никогда не подумал бы, что имя
этого человека уже известно по всему Кавказу.
Кроме очерков, статей и памфлетов, Коста печа-
тал в «Северном Кавказе» свои стихи, поэмы, пьесы,
написанные по-русски. И снова, как в юности, нахо-
дились ценители, которые упрекали его в подража-
нии Лермонтову, Некрасову, Чернышевскому. Только
теперь эти упреки не огорчали Коста, а вызывали
гордость,— видно, прочно усыновила его великая
русская литература.

Произведения Коста будоражили умы, привлекали
внимание к наиболее острым проблемам.
Одной из первых в «Северном Кавказе» была опуб-
ликована поэма «Перед судом». Эта поэма — взвол-
нованный монолог бедняка, ожидающего перед судом
смертного приговора, была написана еще в Кара-
чаевской ссылке и явилась страстным откликом на те
злостные обвинения горцев в прирожденной преступ-
ности, которые усиленно распространялись царски-
ми властями.
Преступления героя поэмы — Эски, с точки зре-
ния буржуазной законности, доказаны. Он -— разбой-
ник. Он сам заявляет судьям:
Я ваш теперь... Мое признанье
Смягчит ли строгий приговор?
На что вам имя, год и званье? —
Судите! — Я убийца, вор.
Я не боюсь позорной казни,—
Давно готовился я к ней...
Эски не рассчитывает на милость судей, не ждет
помилования. И автор поэмы, шаг за шагом просле-
живая жизнь своего героя, не только убеждает чита-
теля в его невиновности, но и превращает монолог
Эски в обвинительную речь против существующего
строя:
...Чем я успел прогневать бога,—
Свидетель бог, не знаю сам,
Но я страдал не по годам...
Для взрослых я служил забавой,
А для детей был пробой сил,—
Худой, тщедушный и плюгавый,—
Меня при встрече каждый бил,
Без нужды... так... за то, что слаб...
Не помню ласкового слова
Ни от кого,— всегда лишь раб,
Холоп — и ничего другого!

Эски рос, стал пастухом. Своими песнями и пля-
сками завоевал симпатии тех, кто раньше гнал его
вон. Кдзалось бы, отныне он уже не раб, а человек.
Но...
Эски влюбился в княжну Залину, и она полюбила
его. Вступив в единоборство «с адатом родины суро-
вой», он убивает жениха Залины и сурово расправ-
ляется со всеми своими недругами. Но проходит мно-
го лет, и Эски убеждается в бессмысленности своей
жестокости. Она не принесла ему счастья. Жизнь
опостылела Эски. И, представ перед судом, он даже
не просит пощады.
Поэма вызвала много толков. В редакцию посы-
пались письма — одни восторженные, другие возму-
щенные.
6
«Эх, напечатать бы «Кому живется весело»,—
размечтался Коста, поднимая с пола незаконченный
портрет Чайковского, на котором остался грубый след
полицейского сапога.
Коста даже не думал о том, что опубликование
этой поэмы-памфлета грозило бы ему новой ссылкой,
и теперь уже в места более отдаленные. Эта мысль не
приходила ему в голову. Впрочем, он давно и оконча-
тельно запретил себе думать о последствиях собст-
венных действий, о своем завтрашнем дне. Как на-
стоящий революционер, он знал: стоит один раз ис-
пугаться эа собственное благополучие, отступить
ради него хоть на шаг, однажды вступить в сделку с
совестью,— и конец всему. Подлость,— что болото,
засасывает медленно, но беспощадно. *
Коста поставил портрет на мольберт и невольно
улыбнулся. «Даже Чайковского не пощадили!..

Впрочем, что им великая музыка? Их вполне устраи-
вает оркестришко из пяти музыкантов, что гудит
каждый вечер в летнем саду...»
Скоро годовщина смерти композитора. В Ставро-
поле будет большой вечер. Коста должен приготовить
речь. Конечно, после сегодняшней истории ему мо-
гут не разрешить выступить, но об этом сейчас тоже
не нужно думать. Он не только подготовит выступле-
ние, но и стихи напишет. Должен написать.
Погруженный в свои мысли, Коста забыл, что обе-
щал Василию Ивановичу прийти ужинать, и, наведя
в комнате порядок, сел за стол, намереваясь набро-
сать конспект речи о Чайковском. Но тут раздался
стук в дверь, и он увидел на пороге Анисью Федо-
ровну.
— Коста Леванович, мы же вас ждем,— поблески-
вая стеклышками пенсне, с легким укором сказала
она.— Ужин стынет, самовар стынет, а вы сидите
здесь голодный. К тому же у меня есть для вас при-
ятный сюрприз. Идемте, идемте, голубчик.
Коста быстро поднялся и послушно последовал за
хозяйкой.
В комнате, над круглым столом ярко светила
лампа. Булькал самовар, низкие бархатные креслица
с бахромой уютно жались по углам, в горшках и
кадках зеленели широколистые комнатные расте-
ния.
Анисья Федоровна быстро налила чай в высокие
чашки с крупными розами и, протягивая одну мужу,"
а другую Коста, весело сказала:
— Сегодня наши девочки никак спать не шли.
Она глянула на мужа, словно советуясь, говорить
ли дальше.
— И что же так увлекло их? — поинтересовался
Коста.

Он хорошо чувствовал себя среди этих доброже-
лательных людей, в чистой и тихой комнате. Тревоги
и огорчения минувшего дня отступали.
— А вот, поглядите...— Анисья Федоровна про-
тянула Коста петербургский журнал «Детское чте-
ние».— Надеюсь, фамилия одного из авторов вам из-
вестна? — Она засмеялась своим добродушным сме-
хом.
«Неужели напечатали? И так быстро?» — радо-
стно подумал Коста, проглядывая содержание. Вот
он: «К. Хетагуров. «Охота за турами».
Коста открыл нужную страницу, потом вторую,
третью... Он не читал, просто просматривал знако-
мый рассказ — рассказ о том, как тяжко живется
дружной и трудолюбивой семье горца Тедо. Насту-
пает зима — суровое, голодное время. Чтобы спасти
близких от неминуемой смерти, Тедо вместе с това-
рищами, такими же бедняками, как он, отправляется
на охоту за турами и гибнет под обвалом.
Собственно; велика ли разница — смерть под об-
валом или смерть от голода? Но третьего выхода у
горца-бедняка нет.
Коста был счастлив, что рассказ напечатали в Пе-
тербурге. Русские дети должны знать, как тяжко
живется на далеком и диком Кавказе их маленьким
сверстникам. А вдвойне он счастлив был потому, что
это — первое его произведение, появившееся в сто-
дичной прессе. Что-то скажут ценители литературы?
Впрочем, что бы ни сказали, а рассказ напечатан,
правда прорвалась на волю.
— Вот видите, Анисья Федоровна, не зря, значит,
горцы говорят, что каждый спуск имеет свой подъ-
ем,— весело сказал Коста.— Театр мой ^закрыли,
меня в участок таскали, комнату в хлев превратили,
даже Петра Ильича Чайковского сапогом топтали,—

казалось бы куда хуже? Но вот и радость мне улыб-
нулась! Значит, главное — не приходить в отчаяние,
не сдаваться на милость победителей. Не всегда же
им побеждать!.. > *
7
Итак, Анна выходит замуж. За офицера Дзамбо-
лата. Ну что ж, дай ей бог...
Коста отложил письмо Юлии Цаликовой, в кото-
ром она, как бы между прочим, сообщала о помолвке
сестры.
Конечно, солидное регулярное офицерское жало-
ванье, казенная квартира, полковые балы — все это
куда привлекательнее, чем случайные гонорары за
стихи, статьи и картины. Веселая, спокойная жизнь,
молодой, любящий, красивый муж, офицерская
жена,— чего еще желать?
«А в чем, собственно, ты упрекаешь ее? — мыс-
ленно остановил себя Коста.— Что ты можешь пред-
ложить взамен? Ты, ссыльный, бездомный?..»
Воображение рисовало картины одну мучитель-
нее другой. Никому в жизни не завидовал Коста, а вот
Дзамболату завидовал.
И, кажется, никогда с такой ненавистью не смот-
рел он на свое убогое холостяцкое жилище. Железная
кровать покрыта байковым одеялом и напоминает
солдатскую койку. Стол, сколоченный из грубых до-
сок, такие же полки по стенам. Книги, книги, книги—
вот все, что у него есть. И еще — мольберт в углу, и
холсты, и подрамники, и вечный запах скипидара...
Нет, будь здесь женщина, конечно, все выглядело
бы иначе, не так жалко. Но если ее нет?.. Коста захо-
телось вдруг сейчас же, немедленно, хоть как-то пре-
образить свою комнату, хоть чем-то украсить ее. Он

вышел в маленький палисадник, сорвал несколько
ярко-желтых цветов...
После неприятного, но неизбежного разговора с
Василием Ивановичем Коста довольно скоро поды-
скал себе другую квартиру, но остальные проблемы
от этого не стали легче. С тех пор как по городу про-
шел слух об обыске у Хетагурова, заказы на портреты
почти прекратились — ставропольские купцы, основ-
ные заказчики, слишком дорожили своими репута-
циями и не желали общаться с политически неблаго-
надежным живописцем. Грозила новыми неприятно-
стями и публикация первых глав поэмы «Кому жи-
вется весело».
Квартиру он снял на окраине, за Мойкой, где кон-
чались низкие глинобитные домики ставропольской
бедноты и начинался архиерейский лес. Дом стоял в
зеленом саду, чистенький, выбеленный и аккуратно
покрытый камышом. Здесь было тихо. Лес близко,
воздух свежий. Маленькая комната с единственным
окном и полутемной прихожей напоминали Коста его
студенческое житье в Петербурге, и хоть нелегкой
была эта жизнь, но таково свойство воспоминаний —
думать о ней было приятно. Какой он тогда был мо-
лодой!..
...Солнце выкатилось из-за угла дома, и косые
лучи его брызнули в комнату. И то ли от этих разбе-
гающихся лучей, то ли от желтых цветов с коричне-
выми бархатными серединками тоска чуть отступила,
и даже комната уже не казалась столь заброшенной
и бедняцкой.
Он вскрыл следующее письмо, о котором чуть было
не забыл, потрясенный известием о близком замуже-
стве Анны.
«Дорогой отец, дяденька Коста! *
248 Я об тебе истосковался. Я очень хочу свидеться.

Я яШву у Варвары Григорьевны. Она добрая. Я учусь
грамоте. Приезжай к нам, а то я сбегу и к тебе при-
еду... ртпиши, как здоров.
Твой навсегда Семен».
Крупный корявый детский почерк.
Коста был глубоко растроган. «Твой Семен»,— по-
вторил он шепотом. Это Сенька-то Семеном стал!
Славный паренек. Как-то сложится его жизнь? Вар-
вара Григорьевна писала, что пристроила мальчика
в железнодорожные мастерские, что живет он у нее
и ходит в воскреснук) школу. И вот первое письмо,
написанное Сенькиной рукой.
Тоска по родному городу, по друзьям нахлынула
с новой силой.
— Коста Леванович, вам пакет из редакции и
записка от господина Евсеева,— послышался под ок-
ном медлительный бас.
Выглянув, Коста увидел долговязого Василия, ис-
полнявшего в редакции обязанности и курьера, и
швейцара, и полотера.
С полным сознанием важности своей миссий Васи-
лий протянул Коста грубый серый редакционный
конверт.
— Господин Евсеев приболеть изволили,— он вы-
разительно поглядел на Коста, и тот понял: загу-
лял.— Так что в редакции начальства нет, я пойду.
Или ответа дождаться?
— Иди, иди, раз начальства нет,—улыбаясь, ска-
зал Коста,— я к сдаче номера подойду.
С достоинством повернувшись, Василий скользя-
щей походкой полотера направился к калитке.
Коста разорвал конверт. Там лежал свежий от-
тиск «Северного Кавказа». Номер должен был выйти
завтра утром. Два подвала заняты продолжением

поэмы Коста «Кому живется весело». Весь текст ис-
пещрен вопросительными и восклицательными зна-
ками, а отдельные строчки жирно подчеркнуты синим
кар-авдашом. В верхнем левом углу, где вице-губер-
натор обычно ставил свое разрешение, было написано
четкими, почти печатными буквами:
«Сей номер не может быть дозволен. См. непри-
стойное сочинение «Кому живется весело»».
А к номеру приложена записка Евсеева:
«Константин Леванович, дорогой! Надо получить
разрешение на выпуск газеты в свет. Умоляю, идите
к губернатору! Просите, умоляйте, но разрешение
должно быть получено...
Остаюсь с неизменным почтением и пр. и пр.
«'• • ' Ваш Евсеев».
«Как это у Лескова сказано? — усмехнулся про
себя Коста.— Кто ждет радости, тот дождется только
гадости. Так, кажется? Что ж, придется идти на сви-
дание с губернатором!»
Впрочем, ничего хорошего от этой встречи он не
ждал.
<
8
Высокий и тучный Никифораки с трудом под-
нялся из-за стола и протянул Хетагурову крупную
холеную руку с толстым обручальным кольцом на
безымянном пальце.
—„ Я пришел к вам как секретарь редакции га-
зеты «Северный Кавказ»,— негромко сказал Коста и
положил на стол номер газеты, испещреШЕЫй помет-
ками вице-губернатора.
— Свежая газета? — подчеркнуто вежливо 'прого-
ворил Никифораки.— Благодарствую. Газета ваша

острая, я не без интереса читаю в ней некоторые
статьи.
— Ваше превосходительство, газета наша, как все
газеты. Стараемся выполнять обязательства перед
читателями, А вот нынче приходится обманывать.
— Нехорошо, нехорошо...
— Я тоже так думаю. А что прикажете делать?
Обещали читателям продолжение моей поэмы «Кому
живется весело», а вот, поглядите...
— Господин Хетагуров,— прервал его губерна-
тор,— не забывайте — вы ссыльный!
— И хотел бы забыть, ваше превосходительство,
да напоминают все время,— дерзко ответил Коста.
— Вы слишком много позволяете себе! — Ники-
фораки повысил голос.— Кто разрешил вам, полити-
ческому ссыльному, читать лекции о французских
философах и революционерах?
— Но разве просвещать народ запрещено зако-
ном? — спросил Коста.
— Во-первых, у вас нет учительского диплома,
так? — язвительно заметил Никифораки,— И вообще
я поражаюсь вашей энергии, господин Хетагуров! Вы
вездесущи! И когда вы все успеваете? — Нпкпфоракп
постучал карандашом по столу.— Благодарите бога,
что я до сих пор не попросил начальство отправить
вас в места более прохладные, чтобы остудить ваш
пыл.
— Благодарить надо не бога, как я понимаю, а
вас, ваше превосходительство! — с чуть заметной на-
смешкой проговорил Коста.
— То-то! — усмехнулся губернатор, поднимаясь
из-за стола.— А это... Это ваше «Кому живется ве-
село» — забудьте! Петербург уже обратил внимание...
Вам известно?

Жара навалилась на город. Крымшамхалов дышал
с трудом. После хрустального карачаевского воздуха,
в котором всегда словно присутствует незримая
льдинка, ставропольская жара казалась липкой и
плотной. Но Ислам, превозмогая удушье, ходил и хо-
дил мимо губернаторского дома, с тревогой и нетер-
пением поглядывая на тяжелые двери.
Всего несколько часов назад он приехал сюда и,
заняв номер в грязной гостинице, немедленно кинул-
ся разыскивать Коста. Они не видались со дня пере-
езда Хетагурова в Ставрополь, а вчера Крымшамха-
лов услышал тревожную весть и немедленно кинулся
в город, чтобы узнать о судьбе друга; Впрочем, слухи,
кажется, оказались преувеличенными.
Разыскивая Коста, Ислам уже побывал и у Васи-
лия Ивановича, и на новой квартире Коста, и в ре-
дакции «Северного Кавказа».
Там-то ему и сказали, что Коста находится у гу-
бернатора.
Крымшамхалов поспешил туда и долго ходил по
горячим плитам тротуара, отирая пот, градом катизт-
шийся по его бледному лицу. Наконец дверь раскры-
лась и Коста торопливым шагом вышел на улицу.
Крымшамхалов бросился к нему.
— Ты на свободе? Слава аллаху! Но что случи-
лось?
Они крепко обнялись.
— Если ссылка — свобода, то я на свободе,— гру-
стно усмехнувшись, ответил Коста.— Каким ветром
занесло тебя сюда в этакую жару? И почему ты такой
бледный? Болен?
— Ветер тревоги пригнал меня. Я счастлив, цто
252 вижу тебя..-.. ■ .:

— Какой тревоги? — пошутил Коста.— Уж не га-
кипела ли вода в Кубани, не сгорели ли леса Кара-
чая?
< — Нет, друг. И воды прохладны, и леса тенисты,
только вот люди злы. Заехал я позавчера к нашему
атаману Браткову. У него, видите ли, жена и дочь
поэзией увлекаются, живого поэта поглядеть поже-
лали. Много месяцев не давали они мне покоя — при-
езжай. Я долго отнекивался, но это стало уже непри-
лично. Позавчера поехал. Приняли меня поначалу
ласково, а когда о поэзии заговорили, я, конечно, твое
имя помянул. Как же иначе? И вдруг атамана пере-
дернуло, и он с такой ненавистью поглядел на меня,
что я похолодел. В общем надо было уходить, что я
быстренько и сделал. По дороге завернул к приятелю
своему, офицеру Головину. Рассказал ему об атаман-
ском гневе, а он вместо ответа положил передо мной
номера «Северного Кавказа», где твоя поэма напеча-
тана... Тут я все понял. Ведь теперь атамана Брат-
кова никто иначе и называть не станет, как Зуботы-
чев. В общем, молодец ты, Коста! Уроки Некрасова
пошли тебе впрок. Помнишь, как Андукапар рассер-
дился, когда ты на вечере, в землячестве читал
«Поэта и гражданина»? Интересно, что бы он сказал
сейчас?
Коста усмехнулся.
— Давно я Андукапара не видел. Правда, письмо
как-то получил. Сообщает, что жалобу мою на высо-
чайшее имя Сенат еще не рассматривал и неизвестно,
когда начальство соблаговолит заняться моим де-
лом...
— Ну, друг, я думаю, что сейчас-то займется!
Только вот какой будет исход?
Крымшамхалов вздохнул и задумался.
Они пересекли улицу и пошли бульваром. В про- 253

хладной тени от диких раскидистых каштанов дыша-
лось немного легче. Друзья сели на скамью.
— Это ты так пугаешь меня? — помолчав, с улыб-
кой спросил Коста.
— Не пугаю, нет! Я сам боюсь за тебя. Ты что ж
думаешь, Каханов не узнает себя в Сеньке Людое-
дове:
Изломанная талия
Семена Людоедова,
Его задорный нос,
Папаха заостренная,
Уста полуоткрытые
И, как у мопса старого,
Стеклянные глаза,
Аршинный рост, надменный тон...— прочел по па-
мяти Крымшамхалов.— Это, дорогой мой, теперь по-
летит по всему Кавказу. Сам знаешь, Каханова в на-?
роде не очень-то жалуют, рады будут твоими словами
над ним потешиться...
— Ох, Ислам, все-то вы обо мне заботитесь! Не
скрою, меня трогает эта забота, но поймите, наконец,
что я не могу жить иначе! Если бы я стал другим,
то ни строчки бы уже не написал, потому что, прези-
рая самого себя, человек не может и не должен
творить.
— Понимаю, друг! И все же, когда мне вчера Го-
ловин сказал, что ты уже арестован и сослан на ка-
торгу, я подумал: а имеешь ли ты право так пренеб-
регать своим талантом? Ведь принадлежит он не
только тебе, но и твоему народу. У осетин нет дру-
гого такого поэта.
— Ладно уж тебе,— смутился Коста.— Но если
народу нужен поэт, то поэта без народа и вовсе не
существует. У меня, кроме моего народа, никого нет.
254

10
...Был полдень. Раскаленное солнце висело высоко
в прозрачном,*без единого облачка, небе. Удушливо
пахло гнилой рыбой. Казалось, и улицы рыбачьего по-
селка, и пристань — все вымощено рыбьими отбро-
сами. У берега, на мелководье, сонно покачивались
лодки и баркасы. Пропитанные смолой, они взблески-
вали на солнце, словно вспыхивали черным пламенем,
далеко отбрасывая тусклые блики на тихую, уходя-
щую за горизонт морскую гладь.
Загорелые люди с худыми, иссушенными зноем
лицами, как тени, бродили по берегу. Только маль-
чишки не унывали. Голые, юркие, как чертенята, они
с разбегу бросались в тихо плещущую воду п с на-
слаждением барахтались между покачивающимися
суденышками.
Коста в задумчивости стоял на полусгнившем де-
ревянном причале. Как добраться до намеченной
цели? Казалось бы, она совсем рядом — каких-ни-
будь тридцать — сорок верст водного пути. Почти
четверо суток ехал он из Ставрополя по пыльной,
унылой дороге сюда, в забытую богом Крапковку.
И вот... У кого бы ни спросил, нет лп оказии на ост-
ров Чечень, ответ следовал один: «На острог-то? Не
знаемо. Туды запросто ходить недозволено».
И снова перед глазами всплывали корявые каран-
дашные буквы, с трудом уложенные в слова. Заста-
нет ли он Бориса живым? Ведь письмо-то было напи-
сано недели две назад!
Коста вспомнил, как радостно вбежала она в его
комнату, смешная, вихрастая маленькая соседская де-
вочка и, передавая пачку писем, приплясывала и тре-
бовала, чтобы и Коста сплясал. А он открыл конверт
и явственно услышал стоны умирающего. Наверное,

горе отразилось на лице Коста, потому что девочка,
потоптавшись у двери, посмотрела на него жалобно,
виновато и тихонько ушла. А он в который раз пере-
читывал письмо.
Борис, его молочный брат, при смерти! Уже три
года, как Бориса и Мурата сослали на остров Чечень.
«Только бы застать его в живых, только застать
бы...» — мысленно твердил Коста.
А солнце пекло нещадно. Даже близость воды не
освежала. Лицо горело, крупные бусины пота высту-
пали на лбу, заливали глаза, скатывались по щекам.
Ни дуновения, ни шороха,— казалось, ветер уто-
нул в море.
Идти к старшине села Крайновка Коста не ре-
шался: потребует документы, пропуск. А что он мо-
жет предъявить?
Мимо причала, грузно ступая, прошла полная по-
жилая женщина с тяжелым деревянным корытом на
плече.
— Уважаемая! — негромко окликнул ее Коста.—
Не будете ли вы так добры, не поможете ли мне? *
Толстуха с удивлением взглянула на незнакомца.
Одет необычно для здешних мест: бешмет и черкеска,
газыри, кинжал. И это в такую-то жару! Просверлив
Коста маленькими острыми глазками, она подозри-
тельно спросила:
— А чем же это я могу помочь вашему благоро-
дию?
— Просьба моя невелика. Посоветуйте, как до-
браться до острова Чечень?
— Известно как! — женщина хитро усмехну-
лась.— Пароходом. А пароход туды только антихри-
стов возит. Утром ушел. Теперь ждать долго, пока
новую партию на острог не пригонят. *
— А другой оказии нет?

-г- Почему нет? Вон на воде любовский канфабель
болтается, должно, к вечеру отчалит...— Женщина
указала на катер, стоявший чуть поодаль, особняком.
Среди прочей обшарпанной шаланды он выглядел
даже щеголевато. На борту — крупная витиеватая
надпись: «Любов и сыновья».
О Любове Коста слышал. Его товары — икра и
красная рыба — славились своим высоким качеством.
Но была у Любова и другая слава — главного крово-
соса острова Чечень.
— Так, так,— задумчиво, словно размышляя, про-
говорил Коста.— А где хозяин?
— Где же ему быть? — хихикнула женщина, еще
внимательнее разглядывая стройную фигуру незна-
комца. «Ладен ты, батюшка»,— подумала она про
себя, а вслух сказала: — Известное дело, в духане!
Он там завсегда делишки свои вершит...
— Значит, там я его найду? — повеселел Коста.—
Простите, досточтимая, что задержал вас. Дайте-ка
ваше корыто. Помогу донести.
— Привычные мы, благодарствую! — неожиданно
обиделась женщина, приняв вежливость Коста за не-
уместную шутку. И, резко повернувшись, быстро за-
шагала прочь. Однако пройдя несколько шагов, огля-
нулась: не идет ли за ней этот странный туземец?
«Ишь, на?мешник...— проворчала она.— Нашел бы
кого помоложе!»
Коста отправился искать духан. Это было не-
трудно. Пьяное рыданье гармошки подсказало ему
путь. Духан стоял в центре поселка. Над покосив-
шейся дверью — проржавевшая вывеска: «Кизляр-
ское вино».
Спустившись по шатким деревянным ступеням,
Коста очутился в прохладном подвале. Густые сытные
запахи вина, водки, шашлыка и жареной рыбы
17 Заказ 1590

липкой пеленой окутали его. Со стен глядели на но-
вого гостя закопченные, захмелевшие и запотевшие
от жары физиономии морского царя и русалок. Все
громче визжала и всхлипывала гармошка, нестройные
голоса где-то в углу тянули «Дубинушку».
Коста остановился на пороге, оглядывая посетите-
лей и стараясь угадать, кто же из них Любов. Разго-
ряченные, опухшие от пьянства лица, мутные глаза,
отвисшие губы,—все люди казались похожими друг
на друга, видно, не один ^ас провели в этом подвале.
Коста присел за свободный столик, и тут же к нему
услужливо подскочил толстый румяный мужчина в
полотняной косоворотке и фартуке, давно утратив-
шем свою природную белизну.
— К вашим услугам, князь! — заискивающе про-
говорил он, тяжело дыша, и тут же на лице его воз-
никла привычная, ничего не выражающая любезная
улыбка.
— Мне бы купца Любова... Можешь подать? —
пошутил Коста, не отрекаясь от княжеского титула,
так неожиданно присвоенного ему хозяином духана.
«Князь так князь,— усмехнувшись про себя, подумал
он.- А вдруг и это пригодится?»
— Очень сожалеем, но подать господина Любова
никак не можем,— подхватил шутку духанщик.— Не
поднять, отяжелели — вторые сутки кутят!
Коста на минутку задумался. Как бы завязать
знакомство? Может, с пьяным-то проще?
Духанщик явно торопил Коста, старательно пе-
речисляя названия вин и блюд и обмахивая стол не-
свежей салфеткой. .
— Так что же прикажете, князь? Шашлык? Хар-
чо? Люля?
Надо было принимать решение. Коста загово-
рил медленно, с достоинством:

— Вот что, мой дорогой. Отнеси-ка ты на тот стол
привет купцу Любову от князя Кавказского: бутылку
шампанского и шашлык на вертеле. А потом и меня
угостишь! Только живо!
Духанщик исчез.
«По горскому обычаю такие дары незнакомым лю-
дям, да к тому же подлецам, не посылают,— мыслен-
но оправдывал себя Коста.— Ну да ради Бориса и
согрешить можно!»
А гармонь все рыдала, и пьяный хор разноголосо
и протяжно тянул одну песню за другой. Сизый та-
бачный дым слоисто висел в воздухе. Коста зады-
хался — он не терпел табачного духа. А тут еще жир-
ная рыбья вонь, которой насквозь пропитано все в
поселке — стены и камни, земля и небо.
В какой-то момент ему захотелось бросить все и
уйти из этого полутемного, грязного духана, уйти и не
видеть пьяных морд, не слышать визга гармошки и
разноголосого воя. Но нет, он должен, он обязан по-
знакомиться с купцом — иного выхода нет.
Вдруг песня неожиданно смолкла, и тут же ути-
хла гармонь. Краснощекий человек, запустив грязную
пятерню в густую рыжую бороду, стоя во главе стола,
пропел густым басом:
— Налей, налей бокалы полней!
И, словно исполняя его приказ, к столу ловко
подскочил духанщик, высоко держа над головой бу-
тылки шампанского я шипящий, поджаристый шаш-
лык.
— Почетный бокал вашей светлости! — громко и
торжественно возгласил он.
— От кого? -— прервав пение, строго пробасил ры-
жебородый.
Духанщик почтительно повел глазом в сторону
Коста.

—■ Что еще за дикарь? — рыжебородый окинул
Коста презрительным пьяным взглядом.
— Князь Кавказский, важная персона. Приез-
жий...—угодливо залепетал духанщик.
Коста повернул голову и увидел, что рыжеборо-
дый приветливо кивает ему. Важно и даже несколько
пренебрежительно, как и подобало бы князю, он кив-
нул в ответ.
Любов вышел из-за стола и с бутылкой в руках,
пошатываясь, широким шагом направился к Коста.
В его высокой широкоплечей фигуре чувствовалась
незаурядная сила, лицо же, напротив, казалось без-
вольным и рыхлым. Протянув Коста красную руку с
короткими толстыми пальцами, он пробасил:
— Любов! Чеченоостровский купец.
— Князь Кавказский,— Коста лениво поднялся и
небрежно протянул руку.
Любов крепко пожал ее.
— Рад познакомиться, ваша светлость. Люблю
аристократов, хоть и чванливы, мерзавцы...
— Ты пьян, и потому я прощаю тебя,— велико-
душно ответил Коста, изобразив на лице брезгливую
гримасу. И вдруг добавил: — А вот кто больший мер-
завец — князь или купец — это еще вопрос!
— Князь, князь, батенька! — торопливо-добро-
душно перебил его Любов, не замечая в голосе Коста
издевки.— Кто нашего брата, купца, теснит? Князья
да графья. А мы, работяги, Россию-матушку кормим...
— Что ж, кормилец, ссориться мы сюда пришли?
Или, может, по душам поговорим? — миролюбиво
спросил Коста.
— По душам, братец, по душам! — обрадовался
Любов;— Ну, за мир и знакомство! А ты из ^каких
князей будешь, запамятовал я...
260 Лицо Коста стало непроницаемым. «Кто кого об-

дурит?» — мысленно усмехнулся он, невольно подда-
ваясь азарту затеянной игры. И ответил вопросом на.
вопрос:*
— Неужто не запомнили?. Князь Кавказский!
Может, читаете газету «Северный Кавказ»? Довольно
часто я печатаю в ней свои статьи... Так и подписы-
ваюсь— «Князь Кавказский».
И вдруг произошло то, чего Коста никак не ожи-
дал от пьяного Любова. На мгновение тот задумался,
поскреб пятерней рыжую бороду, словно припоминая
что-то очень важное. Потом поставил на стол бутылку,
которую до сих пор не выпускал из рук, и спросил
неожиданно протрезвевшим голосом:
— Так ты и есть тот самый просвещенный князь
Кавказский, что в газетах пишет? — Он посмотрел
на Коста так, будто давно, очень давно знал его, но
забыл и сейчас старается припомнить каждую чер-
точку его лица.
— Тот самый! — ответил Коста, не зная, радо-
ваться ли осведомленности купца или опасаться ее.—
А вы читаете газету «Северный Кавказ»?
— И-и, братец, как не читать! — воскликнул Лю-
бов.— Всем в ней достается — и помещику, и князю,
п нашему брату — купцу. Маленькая газетенка, а
смелая, мерзавка! Князь Кавказский, значит... ну-
ну... Добре сочиняешь!—уважительно добавил он и
неожиданно так стиснул Коста в пьяных объятиях,
что у того дыхание перехватило.— Сочинил бы ты, го-
лубчик, и про меня сочинение — заплачу сколько
скажешь. А то что же цолучается? За границей меня
за мой добрый товар человеком почитают, а от царя7
батюшки Любов и слова доброго не слышит.
— Сядем-ка лучше да потолкуем о деле,— друже-
любно сказал Коста, указывая на остывающий ша-
шлык.

и
Была уже полночь, когда матросы катера «Любов
и сыновья» вынесли гуляку-купца из духана «Киз-
лярское вино». «Дружеская» беседа Коста с Любо-
вым окончилась тем, что Любов пригласил его пого-
стить на острове Чечень. И теперь Коста помогал
матросам тащить мертвецки пьяного купца на судно.
Только бы не помешали охранники!
Но вот наконец и причал. Острый взгляд Коста
приметил две черные фигуры жандармов. Они бы-
стро приближались к катеру. Коста ускорил шаг и не-
громко скомандовал:
— На борт! Заводи моторы! Нести осторожно! Не
будить!
Жандармы уже подходили к судну, когда один из
матросов ловко прыгнул на палубу и сказал что-то
команде. Появился трап.
— Кого тащите? — прокричал жандарм, прило-
жив руку к козырьку. Но матросы не отвечали. Толь-
ко Коста небрежно сказал:
— Или не знаете кого? Купца Любова. С другом
встретился, на радостях захмелел немного. Однако не
забыл, господа, отблагодарить вас за ревностную
службу. Вот! — И Коста, пошарив в кармане, протя-
нул жандарму шуршащую кредитку. (С каким тру-
дом удалось ему перед отъездом из Ставрополя за-
нять довольно большую сумму. И как пригодились
эти деньги! Не подмажешь — не поедешь.)
Жандарм привычным жестом принял кредитку и,
лихо откозырнув, почтительно сказал:
— С богом! Не застудите господина Любова... Ду-
шевнейший человек!
Катер «Любов и сыновья» проворно развернулся
и, весело ревя моторами, побежал по волнам.

Коста стоял на палубе. Он улыбался, вспоминая,
с каким усердием зазывал его Любов на остров —
поглядеть на благодеяния, что творит он там во имя
царя и отечества.
— Напиши об этом по-княжески, с достоинст-
вом,— просил вконец захмелевший купец.— Так на-
пиши, чтобы сам государь-император заинтересовался
бы Любовым и одарил его почетным званием дворя-
нина...
Темно-синее звездное небо сливалось с бескрайней
черной морской гладью, и минутами Коста казалось,
что катер их несется в безбрежном воздушном океане,
и это не белая пена разбегается за кормой, а летят
вдогонку легкие белые облака. Прохладный ветерок
налетал порывами, влажный и нежный...
— Ваше благородие, отдохнули бы в каюте. Путь-
то не близкий! — раздался за спиной Коста негром-
кий голос.
Он быстро обернулся и увидел перед собой стар-
шего матроса, которого команда, для пущей важности,
именовала капитаном.
— Благодарю вас,— отозвался Коста и протянул
пожилому матросу руку.— Вы на острове Чечень жи-
вете?
— Так точно, ваше благородие! — отчеканил мат-
рос. И вдруг, вглядевшись, воскликнул громко и ра-
достно: — Костя! Вот где бог привел свидеться! — Он
бережно обнял его.
Коста не сразу поверил своим глазам:
— Синеоков? Иван Ильич?!
Несколько секунд они молча смотрели друг на
друга, все суровее становились их лица. И вдруг ра-
зом, смущенно улыбнулись.
— Да...— сказал Синеоков.— Что говорить, непо-
молодели.

Они це виделись почти десять лет. И в обычной
человеческой жизни это срок немалый, а в жизни
революционера — огромный. Расставались -г- Коста
был юношей, горячим, устремленным в будущее, Си-
неоков — зрелым человеком, полным сил, энергичным
и бодрым. И вот встретились. У Коста поблескивали
в волосах белые нити, мелкие морщинки разбегались
под глазами. А Синеоков — старик. Крепкий еще, а
все-таки старик. Волосы поредели и посветлели, глу-
бокие морщины прорезали широкоскулое, коричневое
от солнца и ветра лицо. Но в рукопожатии еще таи-
лась сила.
— Какими судьбами здесь, Иван Ильич, дорогой?!
— Одна у нас судьба, Костя, ссыльная. Леля мне
писала, что тебя второй раз с родины выслали. А меня
без малого восемь лет в Крестах продержали. Думал,
не-выдержу, сломят. Сколько раз себе слово давал,
что коль доживу до свободы и разумом не рехнусь,
навек позабуду вольные мысли...
— И сдержал слово?
Синеоков неопределенно усмехнулся.
— Да как сказать... Сослали меня сюда, на поги-
бельный Кавказ. Морская душа-все к морю тянет. Вот
и нанялся к Любову на его скорлупу. Второй год
хожу. Думал, скоротаю жизнь в этом мирном углу, в
затишье. А как посмотрел на людские мучения, по-
нял: не будет мне покоя до самой смерти.
Синеоков помолчал и продолжал, понизив голос
до шепота:
— Понемногу начинаю тут связи налаживать.
Трудненько пока. Слежка. Да и не знают меня здесь.
Он опять замолчал, потом заговорил снова, ра-
дуясь встрече и торопясь высказать все, что накопи-
лось на душе. ?
г- Все бы ничего, да за Лелю тревожусь. Давно

вестей нет. Спасибо Авгдукапару, он её фельдшер-
скому делу обучшг. Она в Питере в больнице ра-
ботала, ко мне в тюрьму на свидания ходила.
И сюда, в ссылку, писала часто. А сейчас вот давно
писем нет... ........
— Андукапар писал мне, что Леля куда-то не-
ожиданно уехала из Питера, даже адреса не оставила.
— Пришлось ей уехать. По отцовой дороге по-
шла. Сейчас на Севере, в деревне, фельдшерицей слу-
жит. Замуж там вышла за доктора местного. Писала,
хороший человек, и думает так же, как мы. Внуком
обещала порадовать. Но вот нет от нее вестей. Тре-
вожусь,— повторил он. И, чуть понизив голос, спро-
сил: — А ты-то здесь что делаешь?
— К самому Любову в гости еду! И, пожалуйста:
никто не должен зна1ъ, что мы с вами знакомы.
— Тяжко у нас,—- прюдолжал Синеоков.—Ко-
мары, москиты, мошкара! А жарища! Чистейшая Са-
хара! Поспал бы ты — на острове не до сна будет...
А завтра обо всем потолкуем.
Коста и впрямь чувствовал себя очень усталым,
едва держался на ногах. И хоть очень не хотелось
ему расставаться с другом, он решил спуститься в
каюту.
— До завтра, да? — сказал он, прощаясь.— Ут-
ром, пораньше, я сам вас найду.
12
Но утром его разбудила отчаянная матросская ру-
гань. . '
— Вставай, гнида, прибыли! — кричал один из
матросов, за ноги стаскивая купца с мягкого дивана.

— Эй ты, купец-подлец, очнись! — негромко хи-
хикал другой матрос, выливая на голову Любова
ковш холодной воды.
— Почему стоим? — спросил Коста.
— Дальше, дружок, некуда, притопали к Чечне-
красе,— ответил Синеоков, продолжая тащить Лю-
бова из каюты, словно это был мешок с песком.
— Что же вы с ним так грубо, а? — лениво потя-
нувшись, спросил Коста у матросов.
Синеоков незаметно подмигнул Коста.
— А как, барин, прикажете? — откликнулся ма-
трос.— Опять на своих плечах к купчихе его тащить?
Эта ведьма до того нас извела — хоть в пучину мор-
скую бросайся. На деле-то она всем вершит, а этот у
ней подкаблучник! Намедни бабы с голодухи взбун-
товались, пошли любовский дом громить, так она его
к ним выпустила —- иди, мол, унимай! Он с перепугу
наобещал им и сахару, и соли, и маслица, и муки
первосортной. И все задаром! А что везет? Собст-
венное брюхо, вином налитое? С этого брюха рыба-
чий люд сыт не будет. Лопнул бы ты, бурдюк без-
донный!
— Потише, Петр Васильевич,— пытался урезо-
нить матроса Синеоков.— Очнется, услышит, неровен
час — что тогда?
— А черт с ним! — выругался матрос— И так,
считай, на каторге живем. Дальше не зашлют. День
маешься, ночь не спишь, детишки голодные, оборван-
ные. Побожился ведь, проклятый, что все на остров
доставит, а нам, рыбакам, жалованье без штрафов
выдаст. А что нам с его божбы?
Любов спросонья промычал что-то, мотнул голо-
вой, и она снова безжизненно повисла.
— Несите-ка вы его к купчихе,— спускаясь на
берег, сказал Коста,— а обо всех его «благодеяниях»

мужикам и бабам расскажите. Пусть сами рас-
судят!
Матросы уложили Любова на брезент и по земле
поволокли к хуторку, расположенному неподалеку от
пристани. Горячий песок хрустел под ногами.
Коста вдохнул нагретый тяжелый воздух и огля-
делся. Так вот каков он, этот остров, так называемый
«воспитательный дом для непокорных туземцев»!..
Откуда-то из-за Каспия выкатывалось багровое
колесо солнца. Удивительное дело! Остров посреди
моря, а растительности почти никакой. Песок впере-
мешку с ракушками — вот и вся природа. И чудится,
что это золотая россыпь, и хочется взять ее в руку и
пропустить между пальцев, глядя, как переливается
золото под веселыми лучами солнца.
С трудом передвигая ноги по сыпучему песку* Ко-
ста догнал Синеокова. Он шел опустив голову, мол-
чаливый и грустный.
— А где у вас на острове размещаются туземцы,
присланные на перевоспитание? — спросил Коста.
— А вон, за хуторком. И на песке, и в песке,—
И вдруг добавил с неожиданной злобой, обращенной
к кому-то третьему, кого здесь не было: — И так есть
нечего, а тут еще гонят и гонят людей со всего Кав-
каза. Воспитание называется!
В сверкающей синеве чернели силуэты строений.
— Черные точки видишь? Это их жилища!
— А где же охрана?
— Чего ж их охранять? — Синеоков даже сплю-
нул от злости.— Куда денутся? Они и по земле-то
едва ноги волочат,— разве им море переплыть? С но-
вичков — с тех казачины глаз не спускают. А как по-
будут здесь с месячишко, дохленькими станут —
охрана им и ни к чему. Вот как у нас о нехристях за-
ботятся. Это мы ссыльных так вежливо называем —

нехристи— добавил он.— Эх, Костя, одна доля у про-
стого люда, что в Расее-матушке, что здесь.
Коста помолчал, раздумывая о чем-то.
— А купить здесь что-нибудь можно? — спросил
он.-— Лавка есть?
— Лавки-то есть. Да гнилью одной торгуют. На-
до же «добро» сбывать. Впрочем, ты вроде барин, тебе
и хорошее продадут. Да куда ты путь держишь, если
не тайна?
— У меня от вас тайн нету, только сейчас еще
ничего сказать не могу. Но если помощь потребует-
ся — поможете по старой дружбе?
Синеоков даже обиделся:
— Зачем спрашиваешь? Или забыл, как вместе в
Питере бедовали?
— Такое не забывается! — с чувством; , ответил
Коста.
В самом центре поселка он увидел несколько де-
ревянных домов под железными крышами.
— В тех домах наши островские светила живут,—
проследив за направлением взгляда Коста, сказал Си-
неоков.— Ты у Любова остановишься? Это хорошо!
Уйми как-нибудь купчиху, она рабочих живьем в пе-
сок загонит за то, что мужа не уберегли, дали нали-
заться до потери сознания.
Коста не успел ответить, как Синеоков снова за-
говорил встревоженно и быстро:
ч— Гляди, опять бабы возле лавки собрались..Они
у нас часто дурят: «Подай то, подай это!» Купцы-то
с рыбаками не деньгой, а натурой рассчитываются.
Казаки, видать, еще спят, вот и некому баб разо-
гнать.
— А много их на острове, казаков?
— Не особенно! Да и не видать их почти. Еабо-
268. тенкитто никакой, вот и валяются пьяные, вроде как.

наш Любов нынче... Конечно, когда бегство случается
или отхлестать кого надо — они тут как тут. Женятся
здесь, кто пять раз, кто десять. Чего им? Ограбят но-
венькие нехристей—и ну свадьбы играть! «Верою-
правдою царю-батюшке служим!»
Они шли рядом по раскаленному желтому песку,
частенько останавливаясь, чтобы передохнуть и вы-
тереть пот, извилистыми струйками катящийся по
усталым лицам. Коста задыхался. Снять бы сейчас
черкеску, бешмет, остаться в одной рубашке, как
Синеоков в своей тельняшке. Но нет, не подобает та-
кое горцу!
«Кажется, у Данте была небогатая фантазия,— с
усмешкой подумал Коста.— Что такое круги его ада
перед этим островом?»
Песчаный остров, неизвестно зачем и как подняв-
шийся из самой середины моря, представлялся ему
раскаленным шаром. Разболелась голова, вот-вот
лопнет. А ведь идти-то было совсем недалеко -*- от
рыбачьего поселка до бараков каких-нибудь две-три
версты. Переждать до вечера? Но Борис... Он здесь
где-то рядом, и, может быть, сейчас еще не поздно, а
через час-другой... Нет, надо спешить, спешить.
А сил не было.
— Воды бы,— не раз вздыхал Коста. Вода была
кругом, синяя, прохладная, но нестерпимо соленая.
Глотни — обожжет горло!
Синеоков пытался раскопать песок и добраться
до пресной воды, но беспощадное солнце высосало ее
до капли.
Вот наконец и бараки. Сколоченные из неотесан-
ных досок, покрытые черным от дождей камышом,
они в хаотическом беспорядке жались друг к другу.
А это что? Холмики, холмики, холмики. Холмиков во-
круг бараков больше, чем кустов на всем острове.

— Арестантские могилки...— со вздохом сказал
Синеоков.
— Неужто столько?
-— Это, Костя, лишь малая часть. Остальные вет-
ром сровняло. А копни *— кость на кости. По мертвым
идем. Ох, да что это ты так побледнел...
— Дупщо,— с трудом выговорил Коста, стараясь
скрыть истинную причину своего волнения.— Ох и
печет!
Он опустился на раскаленный песок, и взгляд его
потемневших от гнева глаз стал неподвижен и тяжел.
Губы чуть заметно шевелились. «Что же это я? —
упрекнул, себя Коста.— Иду узников подбадривать, а
сак на ногах не стою!»
Прямо навстречу им медленно брели по песку не-
сколько мужчин с лопатами на плечах.
— Еще одного проводили,— сказал Синеоков и
вдруг услышал не то радостный, не то отчаянный
крик:
%«- Ко-ста!..
Бородатый мужчина бросил на землю лопату и,
раскинув руки, кинулся к Коста.
— Мурат, брат мой! Жив? А Борис? — Коста с
испугом взглянул на брошенную лопату.
Но Мурат не мог произнести ни слова. Он словно
прирос к Коста, все крепче сжимая его в объятиях.
Слезы радости катились по его лицу.
«Борис? — удивился Синеоков.— Да я ж его хо-
рошо знаю! То сахар ему приносил, то лекарство...»
— Жив еще наш Борис, дышит...— еле прогово-
рил Мурат, и Коста слабо улыбнулся. Казалось, не-
померная тяжесть свалилась с его души.
Борис лежал на нарах посреди огромного барака.
Впрочем, даже бараком нельзя было назвать этот

длинный дощатый сарай. Скорее — хлев. И воздух,
как в хлеву, тяжелый, затхлый.
Сюда, на этот остров, в эти бараки, как скотину,
сгоняли со всего Кавказа непокорных людей. Кабар-
динцы, и осетины, чеченцы и ингуши, черкесы и жи-
тели многоязычного Дагестана, степные кочевники —
ногайцы. За правдивое слово, за нежелание поко-
риться грубому произволу начальников людей обре-
кали на голодную смерть и на безделье.
Коста вглядывался в костлявое, обтянутое сухой
кожей лицо Бориса, в закрытые, ввалившиеся глаза,
и перед его взором всплывали одна за другой картины
родного аула. Серые сакли, прилепившиеся так вы-
соко, что, кажется, с крыш до неба рукой достать
можно; студеные звенящие реки, головокружитель-
ные тропинки, облака, мирно плывущие над мохна-
тыми, зелеными вершинами гор. И среди всего это-
го — здоровый мальчик, резвый, озорной, всегда гото-
вый прийти на помощь товарищу. Потом мальчик
превратился в юношу, красивого и могучего, как
нартские богатыри. Он мог легко вскинуть на плечо
пятипудовый мешок с кукурузой и, не отдыхая, про-
нести его по крутым переулкам родного Нара от реки
до вершины горы... Так неужели это он, Борис? Тот,
кто однажды на глазах Коста впрягся вместо двух
быков в арбу и перевез ее через реку, потому что попу-
ганные быки заупрямились и ни за что не хотели вхо-
дить в быструю пенящуюся воду. Неужели это он
даже пальцами шевелит с трудом, и веки не слуша-
ются его?
Коста опустился на краешек нары, взял в ладони
иссохшую, пожелтевшую, со вздувшимися жилами,
руку Бориса. Но тот и не пошевелился, словно не по-
чувствовал прикосновения. Только ресницы чуть
дрогнули. Коста огляделся. Десятки глаз — страдаю-

щих, укоризненных, умоляющих — смотрели на него
отовсюду.
— О, Коста,— раздался позади него негромкий го-
лос.— Напиши о нас песню. И пусть волны и ветер
понесут ее по земле и люди узнают о наших муках.
Месяцами нас кормят отбросами, не разрешают вы-
ходить из казармы,— разве что за тем, чтобы схоро-
нить умерших товарищей. Сложи, Коста, песню про
наши страдания...
—- Песня песней,—- сказал Коста,— но в газету я
напишу обязательно.
Он полез в карман, вытащил блокнот и карандаш.
Один за другим подсаживались к нему люди, и
скоро белые листки блокнота оказались испещренны-
ми именами и фамилиями, перечислениями «грехов»,
за которые люди были обречены на этот ад. Среди со-
сланных на остров Чечень, по существу, преступни-
ков не было, узниками были честные, свободолюби-
вые горцы.
— Каторга! — горестно воскликнул Коста.
— Нет, Коста,— покачал головой длинный худой
мужчина, больше похожий на скелет, чем на живого
человека.— На каторге люди хоть воздухом дышат,
воду пьют. У нас и этого нет, нам не позволяют рыбу
ловить, на тюленью охоту не пускают. Никто еще не
дожил на острове до конца ссылки. У всех у нас одна
дорожка — в песок! Напиши об этом, Коста.
Истошный женский крик прервал разговор. Ко-
ста насторожился. Синеоков и Мурат выбежали во
двор.
— Жечь! Жечь нечистую силу! — выкрикивал
грубый хриплый бабий голос.
— Жечь волчью стаю!
— Смерть антихристам, бандюгам!
— Остановись, женщины! Остановись, сатана

вас возьми! —перекрыл эти голоса густой бас Синео-
кова.
Еще плохо понимая, что происходит, Коста под-
нял на руки Бориса и направился к двери. Прямо на
него надвигалась разъяренная толпа женщин с . ба-
грами, лопатами, ножами. Синеоков метался по дво-
ру, выхватывая у баб горящие пучки сухого камыша
и затаптывая их в песок. Мурат пытался отобрать у
них багры и лопаты, но женщины с воплями рвались
к казарме. Тот, кто более всего напоминал скелет, с
неожиданной силой схватил за руки грузную немоло-
дую женщину и вырвал у нее кухонный нож, которым
та воинственно размахивала. Но баба продолжала
орать:
— Жгите, бабы, жгите антихристов!
А справа уже пылала казарма. Сверкая лампа-
сами, с руганью бежали чубатые казаки.
— Братцы! — закричал Синеоков.— Соседи гиб-
нут! — Он знал, что в загоревшемся бараке много тя-
желобольных.— На помощь!
Синеоков кинулся к бараку. Несколько человек
последовало за ним.
Женщины на миг утихли, и, воспользовавшись
этим, Коста, все еще держа на руках Бориса, шагнул
в гущу озверевшей толпы и сказал негромко, но
твердо:
— Кого жечь? Таких вот жечь? — он взглядом
указал на бледное, безжизненное лицо Бориса.
— А кто ночью пароход сграбил? У детишек на-
ших последний кусок хлеба отнял?! Антихристы, гра-
бители! — заголосила женщина.
— А ну, замолчи! —неожиданно грубо прикрик-
нул на нее Коста.— Ты кто — человек или зверь?
Если человек, выслушай — я скажу, кто ограбил тво-
их детей.
18 Заказ 1590

Оа бережно опустил па песок безвольное тело
Бориса, а женщина, еще красная от натужного крика,
вдруг потупилась, замолчала и, бросив на Бориса ми-
молетный взгляд, жалостливо запричитала:
— Ох, батюшки, да он еще живой! Дышит
еще!..
Увидев свою грозную предводительницу в слезах,
женщины растерялись. Побросав багры и лопаты, они
стояли, беспомощно оглядываясь, не зная, что делать
дальше.
— Матери, сестры! — громко обратился к ним
Коста.— Какой же это смутьян послал вас жечь сы-
новей и братьев?
— Никакой не смутьян! Это подрядчик купца Лю-
бова нам сказал,— выступила вперед пожилая жен-
щина в цветастом сарафане.— Это он сказал, что
ночью антихристы пароход любовский обчистили.
И муку, и сахар, и мясо — все выгребли! Чем нам те-
перь детей кормить?
Она оглянулась на подруг, ища у них поддержки.
— Дети наши с голодухи пухнут, а эти арестанты
последнее изо рта рвут. Круши их, супостатов,
бабы! —вновь завопила она.— Чего басни слухать!
— Стой, Глаша, говорю! — прикрикнула на нее
та, что всплакнула над Борисом.— Ишь, разошлась!
Дай барину слово сказать. Наврет — сама ему всю
бороду повыщипаю! — и она угрожающе посмотрела
на Коста.
А он спокойно провел рукой по бороде, над кото-
рой нависла такая опасность, и снова заговорил:
— Воров в этой казарме нет. Посмотрите на
них,— Коста обвел рукой стоявших вокруг него лю-
дей.— Есть ли на свете существа несчастнее? Их ли-
шили всего — детей и жен, матерей и сестер. Лишили
родины! Они слабы, беспомощны, они и дойти бы не

могли до парохода. Или вам песком глаза засыпало,
что вы не видите истинных грабителей?
— А кто ж они, барин? Кто? Укажи! — заголо-
сили женщины.
— Кто из морских глубин золото вашими ру-
ками загребает? Кто ваших мужей штрафами душит?
Неужели не знаете? Вот хоть Синеокова спросите.—
Он поискал глазами в толпе, но Синеоков исчез.— Я
сам ночью с купцом Любовым пришел. Он пьяный
валялся, не до сахара ему было. И по сей час отсы-
пается...
Подбежал Синеоков — в тлеющей тельняшке, с
обгорелыми русыми волосами, весь закопченный...
— Спасли? — быстро спросил Коста.
— Вольных успели вытащить, а кто поздоровее —
сам выбежал,— ответил Синеоков.— Только вот у Му-
рата руки обожжены.
— Бабы, девки! — крикнула какая-то женщина.—
За пожар-то с нас шкуру снимать будут! Айда по ха-
там!..
— Куды? — закричала другая.— Нет уж, раз ба-
шку подняли — будем биться. А то нанижут нас ка-
зачины на чалку, как воблу!
И она решительно двинулась к любовскому дому,
увлекая за собой остальных.
13
Женщины торопливо псчезлп, но пх ругань и
крики еще долго оглашали остров. Арестанты верну-
лись в бараки. Синеоков, Мурат и Коста отошли в
сторону и сели на песок.
— Как быть, Иван Ильич? — спросил Коста, при-
стально посмотрев на Синеокова.

■— Нельзя нам, Костя, в бабскую драку ввязы-
ваться, моментом казаки схватят. Что бабам спустят,
того нам не простят.
— Я не о том,— Коста положил руку на горячее
плечо Синеокова.— Как Бориса спасти?
Синеоков кивнул на Мурата.
— Толковали мы с ним об этом. И не раз. Есть
у нас один план, не знаю, как тебе покажется...
Действительно, Синеоков и Мурат не раз обсуж-
дали, как вывезти Бориса с острова. Уже и день на-
значали, а потом откладывали. Не было уверенности
в успехе.
«Ну, хорошо,— говорил тогда Синеоков Мурату.—
Допустим, довезу я вас до Лопатино. А дальше что?
Денег нет. Бопис слаб, даже ходить не может. Где
спрятаться? Сцапают за милую душу. А за побег с
острова, сам знаешь, расстрел...»
Но теперь, когда в этом деле принял участие Ко-
ста, все оказалось более реальным. Лопатино распо-
ложено на материке, что косой врезается в Каспий.
Оттуда и до Порт-Петровска с любой оказией до-
браться легко. Были бы деньги.
— А казаки? — спросил Коста, внимательно вы-
слушав Синеокова.
— Казаков обвести дело нехитрое — кредитку в
зубы. Купцовский канфабель редко обыскивают.
А с Любовым и того проще договориться.
Солнце уже коснулось моря, становилось прохлад-
нее. Тучи мошкары кружили в воздухе, садились на
руки, на лицо, больно жалили.
— В Порт-Петровске много осетин,— заговорил
Коста.— На заработки туда ходят. А на чужбине все
осетины друг другу родственники. Спрячут бегле-
цов,— он словно размышлял вслух.

— Верно говоришь, Коста,— поддержал его Му-
рат,— Подлечат Бориса, на работу устроят.
— В общем, не пропадете! — решительно хлоп-
нув себя по колену, заключил Коста.
— Значит, решено? — спросил Синеоков и под-
нялся с песка.— Как стемнеет, жду вас на берегу,
напротив казармы.
Тьма наступила внезапно. Исчезла граница между
морем и островом, все погрузилось в черноту.
Коста и Мурат бережно вынесли Бориса из ка-
зармы. Арестанты проводили их грустными, испол-
ненными невольной зависти, взглядами. Но никто не
сказал ни слова. Люди понимали, в таких делах мол-
чание — лучший союзник. Молчал и Борис, ни о чем
не спрашивал, только глядел на своих спасителей по-
детски беспомощно и доверчиво. Идти в темноте было
трудно, ноги вязли в песке.
Синеоков уже ждал. Бориса уложили в каюте, на
любовско.м диване.
— Все в порядке,— довольно потирая руки, ска-
зал Синеоков.— С купецким поручением в Лопатино
иду. Пугнули бабы хозяйку, она расщедрилась, ве-
лела мне немедля будить лопатинского хозяина лавки
и набрать товаров для взбунтовавшихся баб. Уж я не
пожалею хозяйского кармана, все привезу! — за-
смеялся Синеоков.
Зарокотали моторы, катер качнулся с боку на бок,
напрягся, набирая силы, и вот уже побежала по чер-
ной воде белая пенистая дорожка. Вышли в открытое
море.
— В добрый час,— негромко проговорил Коста. ,

Люолю я целый мир, люблю людей, бесспорно,
Люблю беспомощных, обиженных сирот,
Но больше всех люблю — чего скрывать позорно? -
Тебя, родной аул и бедный наш народ.
Коста
Часть пятая
1
доме Цаликовых было гру-
стно. Вместо свадьбы при-
шлось устроить поминки. Лихой офицер Дзамболат
разбился во время скачек. Невеста стала вдовой.
С красными заплаканными глазами принимала она
соболезнования родных и друзей...
Уже три года Цаликовы жили в Пятигорске. После
ареста Коста Хетагурова Каханов, зная о дружбе
вольнолюбивого поэта с семьей Цаликовых, выразил
недоверие отцу Александру — лишил его прихода.
Хочешь не хочешь, пришлось переселяться в Пяти-
горск. Стараниями Каханова синод и в Пятигорске
не дал Цаликову прихода. Он устроился на службу в
частную богадельню купца Зипалова, а так же пре-
подавал закон божий в гимназии.
Семью Цаликовых в Пятигорске знали и любили.
Как во всяком маленьком городке, все события при-
нимались здесь близко к сердцу. И теперь в Пяти-
горске только и разговоров было, что о гибели Дзам-
болата Дзахсорова и о горе бедной невесты.
Поначалу Анна была оглушена случившимся. Все.
произошло так неожиданно. Но порой, упрекая сама
В

себя, девушка чувствовала, что к ее грусти с каждым
днем все отчетливее примешивалась тревога за собст-
венное будущее — ведь еще недавно оно казалось та-
ким прочным и благополучным!
«Но разве я не любила его?» — спрашивала она
себя, вызывая в памяти встречи, разговоры, прогул-
ки, перечитывая нежные письма и записки Дзамбо-
лата, перебирая его подарки. Все это трогало ее и
сейчас, но, хотя после смерти жениха прошло всего
несколько месяцев,— время сделало свое, и воспоми-
нания отдалялись и теперь уже были дороги ей, как
бывают дороги воспоминания детства.
Постепенно жизнь входила в свою колею. Анна
вновь стала преподавать в гимназии, а по вечерам
появлялась в столовой, где обычно собиралось до-
вольно много гостей. Она возвращалась к прежней
своей привычной жизни, и лишь изредка с грустью
поглядывала на закрытое фортепьяно, за которым они
не раз музицировали с Дзамболатом, или ловпла себя
на том, что прислушивается, не раздастся ли в пе-
редней легкое звяканье его шпор. Она поглядывала в
угол, где на гнутом диванчике, возле высокого под-
свечника он любил сиживать, влюбленным взглядом
ловя каждое ее движение. И тогда слезы вновь набе-
гали на ее глаза, и Анна чувствовала пустоту, которая
образовалась вокруг нее со смертью Дзамболата. Она
уходила к себе в комнату и плакала, зарывшись в
подушку, и слезы приносили ей облегчение.
Последнее время мысли Анны все чаще обраща-
лись к другому человеку. Этот человек, Коста Лева-
нович Хетагуров — она знала — любил ее не меньше,
чем покойный Дзамболат.
После смерти Дзамболата Коста несколько раз
писал ей письма, исполненные искренней боли за ее
судьбу. Читая их, Анна преклонялась перед благо- 279

родством души Коста. И невольно думала, что только
он мог бы заставить ее забыть горе.
Почему же она медлит? И когда, когда все это
началось?
Вот она, совсем еще девочка, слушает разговоры
Коста с отцом. Гость говорит умно и смело — такие
речи она слышит впервые. И юношеский восторг за-
горается в сердце девочки,— кажется, скажи он слово,
и она пойдет за ним, отдаст жизнь во имя его идеа-
лов.
Но тогда он не звал ее. Он видел в ней только ре-
бенка и даже не разговаривал с нею всерьез.
Это обижало Анну.
Потом она помнит его влюбленным, каким-то при-
тихшим. Нет, не в нее,— он был тогда влюблен в ее
старшую подругу Анну Попову. Как она завидовала
ей! Чувство ревности не было знакомо девочке, она
именно завидовала Анне, а когда их разлучили, горе-
вала вместе с ними, хотя в иные минуты и ловила
себя на том, что радуется происшедшему. Призна-
ваться в этом даже самой себе было стыдно, Анна ко-
рила себя, и в то же время ей хотелось, чтобы уби-
тый разлукой Коста именно к ней обращался за уте-
шением. А ему и это не приходило в голову. Он не
представлял себе, что эта длинноногая, угловатая де-
вочка в форменном платье и черном передничке дав-
но уже все видит и понимает. Он приносил ей кон-
феты и фрукты, шутил, как с маленькой...
Но вспоминала Анна и другое: прогулку по роси-
стой земле, разговор в садике, у дома поэта. Коста и
тогда еще воспринимал ее как славного, умного ре-
бенка. Так когда же он впервые посмотрел на нее
иными глазами — удивленными и требовательными?
Коста полюбил ее. И вдруг она почувствовала, что
ей неловко под его взглядом. Анна понимала: этому

человеку надо отдать все, ему надо посвятить жизнь.
А она еще так молода, ей хочется радости, легкой ра-
дости — того, что с ним невозможно. С ним надо де-
лить горе и нужду, гонения и ссылки, потому что нет
такой силы, которая заставила бы его изменить свою
жизнь. Даже ради нее, ради Анны, он ничем не по-
ступится. И пусть ей было очень интересно разгова-
ривать с ним, но каждый раз после его ухода она
ощущала усталость — слишком большим было напря-
жение и накал мыслей и чувств. Анна читала книги,
о которых он упоминал в разговорах, заучивала его
любимые стихи, она хотела быть интересной. И все
это было прекрасно, но немного напоминало состоя-
ние, которое человек испытывает перед экзаменом.
Жить вечно в таком состоянии? Нет, это слишком
трудно.
Иное дело — Дзамболат. Он приходил всегда доб-
рый и веселый, всогда чуть-чуть легкомысленный, и
они болтали о погоде, полковых новостях, лошадях.
Что скрывать — Анна понимала, что она умнее,
глубже его. Но это не огорчало, наоборот, было при-
ятно, льстило.
Получив письмо Коста из ссылки — страстное,
требующее от нее последнего слова, Анна долго и
всерьез размышляла, что же ей делать? Бросить уют-
ный отцовский дом, где по вечерам так весело бол-
тать с Дзамболатом и другими гостями? Забыть при-
вычные пикники и прогулки, оставить сестер, кото-
рые любили и баловали «младшенькую»?
Нет, этого она не сможет.
И Анна отказала Коста.
Но как быть сейчас? На днях он должен приехать
в Пятигорск. Что ответить, если Коста вновь загово-
рит о своей любви? Конечно, раньше, чем через пол-
года, она не сумеет выйти замуж — слишком свежа

еще память о Дзамболате. Но ответить-то придется
сейчас!
Недавно Коста писал отцу Александру, что
14 июня 1896 года специальным указом Сенат отме-
нил распоряжение главнокомандующего гражданской
частью на Кавказе, датированное 6 августа 1883 года.
А именно на основании этого указа начальник
Терской области и подвергал репрессиям Хетагу-
рова.
Да к тому же, пока Сенат удосужился разобрать
жалобу Коста, срок его ссылки окончился. Так что
теперь он снова свободный человек, имеющий право
распоряжаться своей судьбой. Только как он ею рас-
порядится?
2
Анна так увлеклась сервировкой стола, что не за-
метила, как Коста бесшумно поднялся по ступенькам
террасы.
— Анна!
Она вздрогнула и едва не выронила бокал.
— Как вы испугали меня! Чуть не разбила...—
все ярче заливаясь краской, говорила она, идя ему
навстречу.
— Это было бы к счастью,— весело сказал Коста
и, взяв Анну за обе руки, вывел на крыльцо.
Близился вечер, и на террасе, густо увитой диким
виноградом, было полутемно. А ему хотелось рас-
смотреть ее лицо — какой же стала она теперь после
всего пережитого.
Анна перехватила его взгляд. Ей всегда и радо-
стно и тревожно бывало, когда Коста на нее смотрел.
Радостно потому, что в глазах его она видела пре-
282 данную любовь; тревожно потому, что к любви при-

мешивалось ожидание. И чтобы уйти от всего этого,
она быстро-быстро заговорила:
— Вы удивительный человек, Константин Лева-
нович! Я не перестаю вами восхищаться!
— Да? — удивленно спросил Коста.— Что же
именно так восхищает вас?
— Это вы вынудили императора отменить чудо-
вищное распоряжение наместника Кавказа о ссылке
горцев на остров Чечень...
— Ах, вот вы о чем! — несколько разочарованно
протянул Коста.— «Указ его императорского величе-
ства самодержца Всероссийского»...
Действительно, этим указом была ограничена бес-
контрольная власть губернаторов и начальников об-
ластей, которые без суда и следствия ссылали и «пе-
ремещали» тех, кого желали выслать старшины, при-
ставы и начальники округов. Пять лет шла упорная
борьба за отмену позорнейшего распоряжения, но ре-
шающую роль сыграли статьи Хетагурова, появив-
шиеся после его поездки на остров Чечень.
— Да,— сказал он.— Кое-чего удалось добиться.
Но это — уже в прошлом. А я мечтал видеть вас, что-
бы поговорить о будущем.
Анна молча вглядывалась в его лицо. Как изле-
нился Коста! Сетка морщин легла под глазашг, в
кудрявой черной бороде серебрились седые нптп и
волосы стали реже. Он казался усталым, бесконечно
усталым, и даже сейчас, в минуту радости, глаза его
были печальны.
— Батюшки, сам Константин Левановпч! Дав-
ненько не бывал ты в наших краях! — раздался за
спиной Коста воркующий бас.
По дорожке, усыпанной гравием, медленно шел
Гаппо Баев, старый знакомый Коста, известный вла-
дикавказский юрист и присяжный поверенный. Он

тоже писал стихи, умеренно прогрессивные, и потому
считал себя вправе обращаться с Коста запросто —
как-никак коллеги!
— Когда же к нам во Владикавказ пожалуете?
Коста грустно усмехнулся.
— Нам с Кахановым в одном городе тесно. Мал,
видно, для нас Владикавказ. Он уедет — я приеду...
— Но ведь теперь вы вольный человек?
— Вольный-то вольный, но жить имею право ве-
зде, кроме Владикавказа!
Баев недоуменно пожал плечами и добавил не-
много покровительственно:
— Это, конечно, горько. Но что такое для вашей
музы запрещение проживать в том или ином городе?
Она — вездесуща. Ваши стихи покорили Осетию,
весь Кавказ...
Коста смутили его слова, и он промолчал.
— А знаете, зачем я приехал из Владикав-
каза? — спросил Баев и, не дожидаясь ответа, ска-
зал: — Специально, чтобы свидеться с вами и по-
толковать о деле. Люди давно тайком переписывают
ваши стихи. Пора уж издать их отдельной книгой.
И мы, ваши друзья, решили это сделать.
— Спасибо, Гаппо, за добрые слова,— сдержанно
ответил Коста.— Я и сам подумывал о том, чтобы
собрать свои осетинские стихи под единым названием
«Ирон фандыр» — «Осетинская лира». Но ведь не
так это просто...
Гаппо не успел ответить. Кто-то быстро взбежал
по ступенькам, крепко обнял Коста за плечи и повер-
нул к себе. Коста с удивлением смотрел на рослого
рыжеватого мужчину в форме инженера.
— Ба, Росляков! — не сразу узнал он.— Сколько
лет, сколько зим!
— Зачем считать, Коста? — весело отозвался Рос-

ляков.— Этак пересчитаешь лёта и зимы и поймешь:
жизнь позади. Лучше вперед глядеть! Дорогой мой,
поздравляю тебя с освобождением. Получил твое по-
следнее письмо и решил: брошу все и поеду пови-
даться. Хватит дружить на бумаге! Годами не встре-
чаемся.
— Что нового в Грозном? Ты ведь на нефтепро-
мыслах работаешь, в самой, можно сказать, рабочей
гуще. Как настроения?
— Настроения хорошие,— понизив голос, ответил
Росляков, отведя Коста в сторону.— Я тебе салам
привез от друзей твоих.
—- У меня, кажется, в Грозном друзей не было...—
удивленно сказал Коста, срывая уже начинавший
краснеть лапчатый лист дикого винограда.
— У тебя везде друзья,— ласково сказал Росля-
ков.— Но те, о ком я говорю,— это твои близкие
друзья: Борис и Мурат...
— Поистине тесен белый свет! — воскликнул
Коста.— Как же они к тебе попали?
На террасе стало совсем темно. Анна внесла керо-
синовую лампу, но друзья продолжали стоять возле
перил, ничего не замечая.
— А Синеоков? — спросил Росляков.— У него,
брат, питерская школа борьбы! Как приехал на Кав-
каз, стал своих нащупывать. Ну вот мы п познакоми-
лись,— многозначительно продолжал он, явно не дого-
варивая чего-то.— Хороших ты ребят спас, будет из
них толк, я об этом позабочусь...
Коста крепко пожал Рослякову руку.
— А ты все тот же верный друг, каким был в
гимназии. Помнишь, как «Люцифер» издавали? —
задумчиво спросил Коста.
— А как ты нашего директора изобразил, пом-
нишь?

Помнишь, помнишь, помнишь... Какое это сча-
стье, когда есть на земле человек, которому можно
сказать это слово и воскресить на мгновение и людей
и события, подчас кажущиеся уже нереальными, при-
снившимися.
Они стояли, забыв обо всем на свете, разговари-
вали, разговаривали, вспоминали детство и юность,
перебирали фамилии товарищей, учителей, гимнази-
сток, с которыми танцевали на своих первых балах...
— Да,— сказал Коста.— Помнишь у Пушкина:
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подняв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
•— Нет, Коста, зло надо помнить. И бороться с
ним,— серьезно возразил Росляков.— Вот ты моло-
дец, слава тебе, ты своими статьями добился, что
остров Чечень перестанет быть могилой горцев. Но
забывать о том, что там творилось, нельзя. Я делаю
все, чтобы люди ничего не забывали и ничего не про-
щали. И друзей твоих этому учу.
— Их бы грамоте выучить,— задумчиво сказал
Коста, глядя сквозь листву, как высоко-высоко в небе
загораются звезды.
— И грамоте учим. В воскресную школу опреде-
лили,— ответил Росляков.— В рабочие кружки втя-
нули. Слышал такие слова: «Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!»? Вот! Точнее не скажешь. И если сое-
динятся, никто уже их не одолеет. Приезжай к нам
на промыслы, убедишься. А тебя у нас хорошо
знают.— И добавил, улыбаясь: — И любят. Наши
промыслы многоязыкие. Осетин в Грозном много ра-
ботает. Твои стихи наизусть читают, переписывают
ДРУГ у друга. А недавно...— Росляков еще понизил

голос.— Недавно пришлось мне быть на одном собра-
нии. Окончилось оно, и люди запели. Есть у нас та-
кая традиция — петь после собрания. Прислушался
я, мотив вроде «Марсельезы», а слов никак разобрать
не могу. Каждый на своём языке поет. Вроде склад-
но, а понять ничего нельзя. Я потом у Бориса спро-
сил, что пели. А он с гордостью отвечает: «Это наш
Коста сочинил. «Додой» называется, «Горе». Я ребя-
там дал, они каждый на свой язык переложили. По-
тому что горе-то у нас у всех одно...»
Коста с любовью глядел на старого друга. Боль-
шой, широкоплечий, Росляков сам походил на рабо-
чего. Сильные, крупные руки натружены, голубые
припухшие вены выступили под загорелой огрубев-
шей кожей. Широкий лоб изрезан морщпнамп, лпцо
обветрено, обожжено горным солнцем.
— Да, я слышал, что Гаппо хочет пздать твою
книгу? Это было бы прекрасно! Правда, не очень-то
я люблю этого либеральничающего господинчпка, но
если он это сделает,— да простятся его грехи! Пусть
вся Россия узнает о том, что творится на нашем поги-
бельном, но любимом Кавказе...
— Трудное это дело,— вздохнул Коста.— Какой
цензор пропустит мои писания? А поступаться я не
стану, не по мне это.
— К столу, к столу! — раздался голос Анны.—
Все в сборе, ждут вас. Константин Левановпч — ред-
кий гость в наших краях,— сказала она, обращаясь к
Рослякову,— а вы присвоили его и никого к нему не
подпускаете.
— Простите, Анна Александровна.-— И Росляков
почтительно поклонился.

3
Несколько дней провел Коста в Пятигорске, но
ответа от Анны так и не получил. Она избегала оста-
ваться с ним наедине, а когда все же, улучив минуту,
он заговаривал с ней, сразу мрачнела, вздыхала, от-
малчивалась. И лишь однажды сказала уверенно:
•— Вы не сердитесь на меня, Константин Левано-
вич. Для того чтобы ответить вам, я должна прежде
всего дать ответ самой себе. А я ничего не знаю, кро-
ме разве того, что нет у меня сейчас человека ближе
вас и дороже. Только смогу ли я принести вам сча-
стье? И буду ли счастлива сама? Не знаю... Я не
вполне еще оправилась от своего горя, иной раз ка-
жется, что все это — лишь дурной сон. Прошу вас,
пожалуйста, не торопите меня...
Она глядела на него своими огромными, полными
слез глазами, и у Коста сердце щемило от любви и
жалости. Он знал, что если хочет добиться ее руки,
то должен требовать ответа именно сейчас, дол-
жен убедить, что они будут счастливы, потому что
он любит ее так, как не даст ей бог любимой быть
другим...
Настаивать, требовать ответа сейчас же он не мог,
и, понимая, что оттяжка не принесет ему ничего хо-
рошего, но в то же время и надеясь на что-то в глу-
бине души, Коста отступил.
Вернувшись в Ставрополь, он почувствовал себя
плохо. Годы лишений и напряженного труда не могли
не сказаться на здоровье. Еще в прошлом году врачи
установили, что у него начинает развиваться кост-
ный туберкулез. Но он все перемогался, не лечился,
старался не замечать ухудшения.
А тут вдруг начались сильные боли в бедре, каж-
288 дый вечер поднималась температура.

Он лежал один в своей маленькой комнате,
чувствуя себя одиноким и беспомощным как ни-
когда.
Пока человек здоров, ему кажется, что и одному
можно жизнь прожить, есть даже что-то заманчивое
в свободе, несвязанности. Но приходит беда, и эта
иллюзия рушится. Некому вовремя подать воды, ку-
пить лекарства, некому подбодрить, утешить. Порой
Коста казалось, что будь Анна рядом, болезнь сама
отступила бы.
Ставропольские врачи делали все, что было в их
силах, но улучшения не наступало. И Коста решил
ехать в Петербург к Андукапару. Может, столичные
эскулапы помогут?
Его провожали торжественно. В газете «Север-
ный Кавказ» появилась заметка, подписанная пред-
ставителями городской интеллигенции, в которой
высказывалась уверенность в том, что Коста Хетагу-
ров еще вернется к ним — здоровый, энергичный, дея-
тельный...
...Поезд, подрагивая и поскрипывая на стрелках,
подходил к столице. Серое ноябрьское небо низко ви-
село над городом, сырой туман прятал купола церквей
и башенные шпили. Снег, перемешанный с дождем,
бился о стекла вагона.
Андукапар встретил брата на вокзале, долго вгля-
дывался в его измученное болезнью, постаревшее
лицо.
— Что, неважны дела мои? — спросил Коста,
поймав этот взгляд.—Ты ведь врач, насквозь ви-
дишь...
— И не с такими справлялись,— шутливо отве-
тил Андукапар, но уверенности не было в его голо-
се.— Приготовил тебе место в Александровской боль-
нице. Сам буду наблюдать за лечением... 289
19 Заказ 1590

Разговаривая, они вышли на привокзальную пло-
щадь, крикнули извозчика. Мягко цокали по торцо-
вой мостовой копыта, ярко светились витрины на
Невском, суетливая толпа спешила куда-то равнодуш-
ная, безликая.
Каждый раз, когда Коста попадал в Петербург,
ему казалось, что ничего здесь не изменилось, что ни-
куда он не уезжал, и все еще тянутся его студенче-
ские годы, только сил почему-то стало меньше.
— Вот подлечусь — буду свою газету выпу-
скать,— сказал Коста,— не хочу больше с Евсеевым
дело иметь.
— Ты все о своем,— недовольно откликнулся Ан-
дукапар.— И когда только оставишь это свое бунтар-
ство?
~ Бунтарство! — раздраженно повторил Коста.—
Значит, правильнее молча глядеть на страдания на-
рода? Ты не представляешь себе, как распоясался
этот Сенька Людоедов. Кавказ собственной вотчиной
почитает.
— Да-да, читал! Дошли до нас твои вирши. И как
тебя до сих пор земля носит?..
— Не земля, а по земле меня носит,— грустно
усмехнулся Коста.— Вот, например, на остров Чечень
занесло. Ад! Ад земной! Бориса нашего вызволили.
Петербургский дружок мой Синеоков и Росляков за-
ботятся о нем. Ты Рослякова помнишь? Гимназиче-
ский наш друг. На промыслы Бориса устроил. Но вот
сам что делать буду — не знаю. Пока был здоров, на
жизнь зарабатывал, но как лягу в больницу... Де-
нег-то нет!
— О деньгах не беспокойся, лечись спокойно,—
успокоил его Андукапар.— У меня сейчас дела не-
плохо идут, практика большая.
— Значит, обузой тебе быть?..

Аидукапар нахмурился.
— Ке обижай меня, брат. Сам знаешь, что ближе
тебя у меня никого нет. И тяжело мне видеть, как из-
за своего беспокойного нрава ты жизнь калечишь...
— Ну нет,— возразил Коста,— Это, скорее, она
меня калечит, а уж я-то о ней, видит бог, как пекусь.
Не о своей, конечно,— уточнил он с улыбкой.
— Во-во! И я — о том же! — подхватил Андука-
пар.
Коляска остановилась у подъезда на набережной
Мойки.
— Вот и приехали!
Андукапар ловко соскочил с пролетки. Коста хо-
тел последовать его примеру, но от острой боли в
бедре едва не вскрикнул, побледнел и закусил губу.
4
Как ни настаивал Коста на том, чтобы операцию
отложили,— у него здесь, в Петербурге, есть срочные
дела — Андукапар и слушать не желал. Он видел со-
стояние брата, боялся за исход операции, но считал,
что откладывать ее нельзя.
Коста чувствовал, что Андукапар встревожен, и
эта тревога передавалась ему.
На утро следующего дня Андукапар отвез брата в
больницу. Громадная, мрачная, она, казалось, стонала
от людских страданий, и без того тяжелое настрое-
ние Коста заметно ухудшилось.
Особенно тоскливо было по ночам, когда гас свет
и только слабый голубой ночник теплился где-то в
далеком углу большой палаты. Вокруг охали, мета-
лись от боли, ворочались люди, кто-то хрипло звал
сиделку, кто-то просил воды...
Коста не мог спать. Он переворачивал подушку, с

наслаждением ощущал прохладу наволочки, но через
секунду подушка снова становилась горячей от при-
косновения его щеки,— видно, опять поднималась
температура...
Завтра операция. Суждено ли ему пережить ее?
Коста заворочался, глубоко вздохнул. Воздух в
палате был спертый, и он закашлялся — глубоко и
надсадно, и уткнулся лицом в подушку, стараясь за-
глушить кашель, не разбудить соседей. Но приступ
не проходил, казалось, в горле застряли осколки сте-
кла.
Подошла старушка-сиделка, подала рюмку с тем-
ной микстурой. Он выпил горькое, тошнотворное ле-
карство, стало легче.
— Выспаться надо, голубчик,— сказала старуш-
ка.— Завтра резать будут, намаешься. Ну да господь
милостив, обойдется.
Коста задержал в своей руке сухую морщинистую
руку женщины, с благодарностью взглянул в ее
утомленное лицо.
— Не бойся,— ласково сказала она.— Такие не
помирают! Живые у тебя глаза! Не тужи...
Операция прошла сравнительно благополучно.
Двое суток Коста почти не приходил в сознание. Ан-
дукапар сам дежурил у его кровати. Температура не
спадала. Рана заживала плохо. Андукапар разжимал
потрескавшиеся губы больного и по ложечке, как ре-
бенку, вливал в рот крепкие бульоны, красное сладкое
вино.
На третий день Коста открыл глаза. Он не сразу
понял, где находится. Попробовал потянуться, но тут
же резкая боль едва не вернула его в беспамятство.
С тоской оглядывал он палату, прислушивался к
приглушенному говору врачей, толпившихся вокруг
его кровати.

Андукапар нагнулся и поцеловал Коста в бледный
высокий лоб, по-осетински говоря ему ласковые слова.
И от этих с детства знакомых слов, от навалившейся
слабости у Коста закружилась голова, он почувство-
вал, как все вокруг снова исчезает, уплывает и он
погружается в сон.
Но это был уже спасительный сон выздоровле-
ния...
А через месяц Коста мог взять в руки перо. .
Первре письмо он написал Василию Ивановичу
Смирнову:
«25 декабря 1897 г.
В этой громадной, мрачной больнице, среди сотен
страдающего люда, ни о ком я так не скучаю, как о
ваших детях, дорогой Василий Иванович!
С каким бы наслаждением я провел в их обще-
стве текущие праздники, как дорого бы дал, чтобы
посидеть с ними хоть один час... Но, видно, не судьба
мне быть таким счастливцем. Лишенный с самого
раннего детства материнской ласки и радостей семьи,
я до сих пор с поразительной восприимчивостью пе-
реживаю волнения, радости и печали счастливого дет-
ского возраста. Нигде мне так не весело, как с ними,
ни за кого я так не страдаю, как за них...
...Пусть они помнят, что для отца и матери их нет
выше радости, как видеть их честными, трудолюби-
выми людьми. Исполнением этой просьбы они сдела-
ют и меня своим неизменно верным другом.
...Примите уверение в искренности всего сказан-
ного и горячей привязанности к Вам Вашего всегда
благодарного и признательного ученика Коста».
Теперь скромная комнатка в Ставрополе казалась
Коста раем. Посидеть бы сейчас за столом, править
бы очередную статью для «Северного Кавказа», по-
болтать бы с соседской девочкой Ксюшей, рассказать

ей сказку... Как мало ценил он доступные ему радо-
сти, когда был здоров! Порой даже тосковал, жало-
вался, раздражался. А теперь чего бы он не отдал за
один такой обыкновенный ставропольский день!
Месяц уходил за месяцем, но поправлялся Коста
медленно. Приходили друзья, навещали его. Одна-
жды в палату вошел высокий человек в пенсне. Коста
вглядывался, не узнавая, и вдруг:
— Городецкий!
— Хетагурчик!
Городецкий был теперь преуспевающим столич-
ным литератором, критиком, вращался в литератур-
ных кругах Петербурга.
Коста обрадовался, увидев его. Наконец-то можно
узнать, что нового в мире! Врачи и, конечно, прежде
всего Андукапар, оберегая Коста от волнений, даже
газет ему не давали.
— Ну, что в столице? — спросил Коста, с трудом
поворачиваясь на бок.
— Да вот, рассказ Максима Горького «Конова-
лов» напечатан в «Новом слове». Много толков вызы-
вает, одни хвалят, другие ругают. Принес тебе.
— Дай-ка,— попросил Коста и стал рассматри-
вать журнал, но рука задрожала и вместе с книжкой
опустилась на одеяло.— Не могу,— слабым голосом
жалобно проговорил он.— Прочти вслух...
Городецкий стал читать. Коста слушал вниматель-
но, напряженно, даже красные пятна выступили на
скулах.
— Нет, ты заметь,— заговорил он, когда Городец-
кий закончил чтение,— какая удивительная у Горь-
кого наблюдательность. Он никогда не тонет в реали-
стических мелочах, схватывает в жизни основное.
И колорит... Жизнь вообще-то не слишком богата
294 красками. А Горький умеет окрасить тусклость обы-

денщины, заметить живописную гамму там, где до
него видели одну лишь бесцветную грязь,..
Коста разволновался, дыхание его стало прерыви-
стым.
— Ладно, Хетагурчик, помолчим немного*..—
тихо сказал Городецкий.— Мне, пожалуй, идти пора...
— Нет, нет! — запротестовал больной.— Ты ду-
маешь, я умираю? Последние часы дышу? Нет, друг,
я не тороплюсь на тот свет. Еще поживем...
Он замолчал и несколько минут лежал непод-
вижно, вытянув руки поверх одеяла. Глаза его стали
печальными, голос словно угас. Он попросил Горо-
децкого нагнуться к нему поближе:
— Люди ждут бури. Ждут. Она начнется тут, на
севере. Понял ты меня?
Прошла еще минута. Коста закрыл глаза, каза-
лось, силы совсем оставили его. Городецкий взял его
влажную холодную ладонь, Коста слабо пожал руку
друга.
В палату вошел врач.
— Я запретил вам волноваться, Константин Ле-
ванович,-г- строго сказал он, взглянув на больного.—
А вас, господин Городецкий, попросил бы запомнить
на дальнейшее: это — больница, а не клуб. Неужели
вы не можете понять...— начал он, но осекся.
Коста приподнялся на подушке, глаза его загоре-
лись гневом.
— Он мой гость! — хриплым голосом проговорил
Коста.
Врач махнул рукой и вышел из палаты, а больной,
поманив к себе пальцем Городецкого, шепотом про-
читал:
В этой сумрачной столице
Не вольготно осетину,
А тем более в больнице,

Где я чахну, вяну, гибну...
Эх, сбежать бы! Чтобы вволю
Насладиться жпзпыо с вами...
Да куда мне с этой болью,
Да хромому с костылями.
Коста мрачно усмехнулся.
«— Прощай, друг... Я что-то и впрямь устал...
5
Когда Коста привезли сюда, ветки за окнами в
больничном саду были черные, голые, потом стали
голубыми от инея, и вот они уже зазеленели. Клейкие
новорожденные листики пробивались сквозь почки,
и теперь, просыпаясь, Коста замечал, что они стано-
вятся все больше и теряют свою нежность...
31 мая Коста попросил врачей выписать его из
больницы, и ему не стали возражать. Вот тогда-то и
нахлынули на него печальные мысли. А что дальше?
Куда он денется, такой еще слабый, такой неустроен-
ный?
Бродя на костылях по коридорам больницы, он
обводил прощальным взглядом стены и не находил
себе места. Он даже записал в своем блокноте:
«Сейчас я попросил доктора, чтобы он меня выпи-
сал... Это решение хотя и было принято мною еще
вчера, но чувство, которое меня сейчас охватило, не
имеет ничего общего со вчерашним настроением. Уди-
вительно: мне как будто жалко стало расстаться с
больницей... Это чувство я переживаю всегда, когда
приходится расставаться с обстановкой и средой, к
которым я уже успел привыкнуть. А здесь?! Ежеднев-
ный ад кромешный. Кроме сплошного ряда неприят-
ностей и всевозможных безобразий, ничему не был

свидетелем; и вот на! Жалко расставаться. Или это
потому, что я ухожу без определенного результата
шести с половиной месяцев лечения? К кому я опять
попаду под нож? И что меня вообще ожидает впере-
ди? Не худшее ли?,.»
Конечно, самым разумным было уехать из Петер-
бурга в Пятигорск и там, на водах, продолжить лече-
ние. Но Коста боялся новой встречи с Анной. Сейчас
это могло бы только усугубить его состояние, и во-
преки всякой логике, вопреки запрету властей, он
решил провести лето во Владикавказе.
6
Никогда еще на маленькой железнодорожной
станции Дарг-Кох не собиралось столько народу.
Весть о том, что Коста едет домой, облетела Осетию.
Люди, которые с волнением следили за ходом его бо-
лезни и от души желали выздоровления, приехали
сюда, чтобы встретить своего поэта. И если генерал
Каханов не пускает Хетагурова во Владикавказ,—
что ж, он поживет в горах, подлечится. Дома, гово-
рят, и стены помогают.
День выдался ясный, солнечный. Далеко-далеко
на горизонте, в яркой синеве, белели горы. Воздух
был чист и свеж, как родниковая вода.
Чернели мохнатые барашковые шапки, поблески-
вали кинжалы и газыри. Народ с нетерпением погля-
дывал в ту сторону, откуда должен был прибыть
поезд.
А к станции все подкатывали экипажи п арбы.
Дзантемир Шанаев медленно ходпл по платформе
со своим другом Иналуком Гайтовым, полковником в
отставке, некогда героем Дунайской кампании. Оба

взволнованные, они перебрасывались короткими фра-
зами, с полуслова понимая друг друга.
— Смотри, сколько людей собралось. Любят его,—
негромко сказал Дзантемир.
— Одни любят, другие ненавидят,— откликнулся
Иналук.— Сенька Людоедов вряд ли сегодня ли-
кует.
— Не только Людоедов, но и еще кое-кто.
— В городе только и разговоров...
Дзантемир тревожно покачал головой.
— Дела, дела. Как-то они обернутся?
Где-то вдали прокричал паровоз — визгливо, прон-
зительно и коротко. И сразу отчетливо донесся гром-
кий цокот копыт — кто-то во весь дух скакал к стан-
ции.
С шипением и свистом, изо всех сил работая ша-
тунами, подполз к платформе локомотив, обдав со-
бравшихся горячими облаками пара. Паровоз снова
свистнул и резко остановился.
Толпа почтительно расступилась, пропуская впе-
ред Дзантемира и Иналука. Ускорив шаг, они напра-
вились к одному из темно-синих вагонов. Следом шли
юноши в светлых черкесках, и когда они скрылись в
вагоне, напряженное молчание воцарилось на стан-
ции.
Коста вынесли на руках. Лицо его было бледным,
исхудавшим, но глаза светились радостью. Приложив
руку к сердцу, он счастливо кивал головой, привет-
ствуя земляков. Громкие возгласы огласили воздух:
— Наш Коста вернулся!
— Счастья тебе в пути!
— Заступник наш!..
Коста с трудом сдерживал слезы. Люди толпились,
теснились, стараясь пробиться к нему поближе. Он
был смущен и счастлив, он никак не ожидал такой

встречи, и эта любовь простых людей заставила его
забыть перенесенные страдания, утверждала в мысли,
что путь, избранный им,— единственно верный
путь.
Вдруг Коста увидел, как, грубо расталкивая толпу,
прямо к нему направляется полковник Хоранов.
— Зачем он здесь? — послышался шепот.
— Или тоже приехал нашего Коста встретить?
— Может, совесть проснулась? Мириться при-
ехал?
Тревога вспыхнула в глазах Дзантемира. Он пони-
мал: не к добру появился здесь прислужник Каха-
нова. Незаметно дернув за локоть Иналука, Шанаев
вместе с ним вплотную подошел к Коста, сам встал
по одну сторону от него, а Иналук — по другую.
Хоранов шел нетвердой, пьяной походкой. ^При-
служник,— подумал Коста.— А верно я тебя пригвоз-
дил в стихах, недаром их по всей Осетии и читают
и поют...»
Он глядел на Хоранова смело, не отводя глаз.
— Выжил, хромой орел? — грубо спросил Хора-
нов, явно нетрезвым голосом.— А как выжил, так и
родину вспомнил? Надолго ли к нам пожаловал? II по
чьему позволению?
Он протянул руку, но Коста не принял ее.
— Убирайся отсюда! — отчетливо сказал он.—
Прислужник!
По толпе прошел одобрительный гул. а Хоранов,
бешено сверкнув глазами, бросился на Коста с кин-
жалом.
Дзантемир ловким ударом вышиб кинжал пз его
рук. Тогда Хоранов схватился за наган. Грянул вы-
стрел, но пуля пролетела над головой Коста.
Толпа закричала, запричитала. Хоранову скрутили
руки и поволокли прочь.

— Пустите меня, мерзавцы! Разойдись! — орал
он.— Я хотел лишь попугать этого туаллага. Разой-
дись, говорю! Вы еще у меня поплачете!
Но его никто не слушал. Крепкие руки держали
Хоранова до тех пор, пока коляска, в которую усадили
Коста, не скрылась из виду.
7
Генерал Каханов был недоволен поведением своего
помощника. «Я всегда знал, что Хоранов неумен,—
размышлял он, шагая по мягкому пестрому ковру,
устилавшему пол огромного, заставленного тяжелой
мебелью кабинета.— Получить столь ответственное
задание — уничтожить заклятого врага нашего, врага
государства российского,— и так промазать!..» Каха-
нов презрительно поморщился: «Не могут справиться
с каким-то диким горцем! Черт знает что!»
После появления в печати поэмы «Кому живется
весело» Каханов считал Хетагурова своим личным
врагом. Отныне расправиться с ним было делом его
чести.
«Что ж, не удалось убить — уберем иначе,— думал
он.— Только теперь придется выждать, не то после
промаха Хоранова, случись что с Хетагуровым, сразу
заговорят, что эта расправа — дело рук начальства.
А начальство должно слыть в народе справедливым и
милосердным.
Ох глуп Хоранов, как глуп! А все могло быть так
просто: ссора земляков, которые давно не ладят друг
с другом,— и взятки гладки.
Ладно, поищем иных путей...»

8
Горный воздух, солнце и забота друзей делали
свое: Коста медленно, но поправлялся. Легкий загар
тронул его иссиня-бледное лицо, боли в ноге утихли,
силы капля за каплей возвращались к нему. С утра
выходил он из сакли и подолгу сидел в грубом дере-
вянном кресле, с наслаждением подставляя лицо гор-
ному ветру и любуясь белыми головами гор, которые
были так близко. Внизу неслась и пенилась река, и
мерный гул ее действовал успокаивающе. К Хетагу-
рову приезжали друзья, он подолгу разговаривал с
ними, расспрашивал о том, что произошло на Кавказе
за время его отсутствия.
Рассказы были малоутешительны. Уже несколько
лет царское правительство усиленно привлекало ино-
странный капитал к участию в экономической жизни
Кавказа. Главноначальствующий гражданской частью
на Кавказе князь Голицын доносил Николаю II:
«Отсутствие свободных капиталов, слабое разви-
тие заводской и фабричной промышленности, низкий
уровень сельского хозяйства, недостаток технических
знаний и слабая предприимчивость сельского населе-
ния еще долго будут тормозить экономическпй рост
края.
При таких условиях не приходится отказываться
от участия иностранцев в экономической жизни Кав-
каза...»
На заявлении Голицына самодержец всероссий-
ский начертал: «Я тоже нахожу эти меры нужными».
Конечно же, передовая кавказская интеллигенция
восприняла «эти меры» как дальнейшее ущемление
национальных прав. Начались волнения. А царские
наместники сочли их еще одним проявлением непо-
корности русскому царю и доказательством дикости 301

туземцев. Были введены «временные правила».
В больших городах, и, конечно, во Владикавказе, «ту-
земцам» запрещалось ходить по улицам после заката
солнца, носить национальные костюмы и кинжалы,
посещать театры. Даже содержателям гостиниц и по-
стоялых дворов строго-настрого приказывалось не
предоставлять «туземцам» ночлега.
Коста, слушая рассказы друзей, приходил в
ярость. При свете дня осетин натравливали на рус-
ских. Этот ядовитый туман надо было немедленно рас-
сеять, но здесь, в глуши, мало чего добьешься. При-
дется ехать во Владикавказ.
Друзья отговаривали Коста. После покушения
Хоранова они особенно опасались за жизнь любимого
поэта.
— Как вы не понимаете, я должен быть там! —
настаивал Коста.— Я должен говорить с людьми,
разъяснять.
— Я все понимаю, дорогой,— мягко возражал Ша-
наев,— но подумай сам: если с тобой что-нибудь слу-
чится, как мы, твои друзья, будем глядеть в глаза
людям? Кто, как не мы, обязаны предостеречь тебя?
Коста вспылил:
— Всю жизнь мои друзья только тем и занима-
ются, что от чего-то предостерегают! И если бы я слу-
шался, то не сделал бы ничего такого, за что они же
потом меня благодарят. Хватит, что Кахановы и Хора-
новы запретили мне въезд во Владикавказ. Вы, мои
друзья, обязаны помочь нарушить их запрет.
Шанаев промолчал. Он понимал, что спорить бес-
полезно.
Значит, действительно надо помочь.
Ясным и теплым вечером коляска, в которой, от-
кинувшись на подушки, полулежал Коста, въехала во
Владикавказ. Проезжая по улицам города, в котором

он давно не бывал, Коста сразу обратил внимание на
множество новых вывесок, они пестрели повсюду:
«Французское общество», «Терское акционерное об-
щество», «Вьель-монталь»... Вот они, наглядные ре-
зультаты политики князя Голицына и государя импе-
ратора, и именуется все это «культивированием края».
Коста оглядывался и чувствовал, как злоба заки-
пает в его сердце. Нет, нет, дальше молчать невоз-
можно.
Подъезжая к дому Шредере, где Коста должен
был поселиться, он увидел на тротуаре высокого свет-
ловолосого подростка в сатиновой косоворотке, нетер-
пеливо топтавшегося возле дверей. Что-то очень зна-
комое было в его задумчивом веснушчатом лице, в
нервных движениях, в том, как он смотрел — немного
вкось, по-птичьи.
— Сеня! — воскликнул Коста.
Мальчик кинулся к нему, сжал Коста в осторож-
ных объятиях.
— Здравствуй, дружочек мой, здравствуй,— лас-
ково приговаривал Коста, гладя Сеню по рыжим во-
лосам.— Вот ты какой стал! Совсем взрослый муж-
чина. Мальчик ты мой...
И, опираясь на Сенину руку, поднялся в квартиру.
9
Целые дни он проводил дома илп на внутреннем
балконе, увитом хмелем и выходившем в небольшой,
мощенный булыжником дворик. Варвара Григорьевна
приносила ему из библиотеки комплекты газет, п
он внимательно просматривал их, стараясь до конца
понять все, что произошло на родине за месяцы,
проведенные им в больнице. Приходил Гаппо Баев,

настойчиво повторял свое предложение издать осе-
тинские стихи. Коста внимательно перечитывал их,
правил, систематизировал — готовил книгу.
В городе мало кто знал о его приезде. Но те, кто
знали, приходили чуть не ежедневно. По вечерам
друзья поздно засиживались под гостеприимным све-
том большой лампы, слушая новые стихи Коста, его
рассказы о Петербурге, о больнице, о столичных ново-
стях... А он в свою очередь слушал их рассказы, и
чем больше слушал, тем отчетливее понимал, что его
мечтам — спокойно и тихо прожить лето — не суж-
дено сбыться.
— Вот что,— сказал он однажды вечером.— Про-
шу вас, друзья, в воскресенье соберите надежных лю-
дей в лесу, за Сапицкой будкой. Мне надо кое-что
рассказать.
10
Воскресный день выдался серый, нежаркий, обла-
ка висели низко, но дождя не было. Коста в закры-
том фаэтоне добрался до окраины города, попросил
извозчика подождать его и, прихрамывая и опираясь
на палку, направился в лес.
Извозчик не удивился — господа нередко выез-
жают сюда подышать лесным воздухом.
Коста шел, наслаждаясь густым ароматом леса.
Ветки низкорослого кустарника цеплялись за полы
его серого пиджака. Тропинка вела в гору, и он то и
дело останавливался, чтобы перевести дыхание. Вот
наконец и большой камень, возле которого его должен
ждать Сеня, связной. Тот вынырнул откуда-то из
кустов и остановился в почтительном молчании. Ко-
ста кивнул ему и протянул руку. Сеня так же молча
пожал ее. Понимая всю ответственность момента, он

был горд оказанным ему доверием. Вместе они пошли
дальше, по узкой вьющейся тропке.
На зеленой лужайке, окруженной густой стеной
мелколистного кустарника, сидели и лежали люди.
Были среди них молодые, были и постарше. Увидев
Коста, все поднялись, и, может быть, если бы не кон-
спирация, громовое «ура» огласило бы горы. Но сей-
час люди скрестили на груди руки и молча поклони-
лись.
Коста с трудом опустился на разостланную кем-то
бурку, вытянул больную ногу, попросил сесть к нему
поближе. Молодежь не решалась садиться в его при-
сутствии, но он настоял — будет легче говорить.
— Друзья мои,— проговорил Коста, но почувство-
вал, что голос его ослаб, прерывается — то ли от бы-
строй ходьбы, то ли от волнения. Он действительно
был очень взволнован. Как много пришло сюда лю-
дей, знакомых и незнакомых. Товарищи, единомыш-
ленники, ненавидящие зло, размышляющие о будущем
своего народа,— вот, оказывается, сколько их! Коста
медленно переводил взгляд с одного лица на другое,
с радостью узнавал знакомых.
Вон братья Шанаевы, верные старые соратники.
Афанасий Гассиев, очерки и статьи которого о на-
родной жизни всегда с живейшим интересом читает
Коста. Совсем молодой, еще безусый, Чермен Баев *,
родной брат Гаппо. Коста вспомнил, как жаловался
Гаппо на своего младшего — не по той, дескать, до-
роге пошел, исключили из гимназии за работу, кото-
рую вел Чермен в подпольных кружках. Вернулся
на родину, и здесь ему неймется: распространяет в
списках вольнолюбивые стихи Коста, пишет «возму-
* Видный революционер, большевик, в годы граждан-
ской войны был схвачен и сожжен на костре деникинцами.
20 Заказ 1590

тительные» листовки и прокламации. Уравновешен-
ный Гаппо то краснел, то бледнел от гнева, говоря
о брате. Коста усмехнулся: не так ли сетовал когда-
то Андукапар?..
А это кто, молодой, круглолицый? Коста помнил,
что видел его где-то. Ах да! Давно, лет десять назад,
Коста сидел на владикавказском бульваре, слушая
разговоры стариков, как вдруг к нему подошла
группа учащихся. «Извините нас, Коста,— почти-
тельно сказал самый младший,—Мы, учащиеся-
ардонцы, пришли, чтобы познакомиться с вами...»
Он долго разговаривал с ними, выслушивал жа-
лобы на то, что слишком много времени занимает
изучение постов и молитв, богословских праздников...
А недавно дошли до Коста вести, что этот молодой
учитель («Арсен Коцоев зовут его»,— вспомнил Ко-
ста) немало способствовал волнениям в селении Ги-
зёль, когда взбунтовавшиеся крестьяне прогнали
кровопийцу старшину. Кто-то из друзей принес Коста
в рукописи несколько рассказов Арсена. «Несомненно
талантлив»,— думал сейчас Коста, внимательно раз-
глядывая молодого человека.
«Ба, и Георгий Цаголов здесь! — обрадовался Ко-
ста, увидев молодого хмурого человека с сердитым
лицом. Уж кто-кто, а Коста хорошо знал, что за этой
хмуростью и сердитостью скрывается нежная и бла-
городная душа, добрейшее сердце. Коста давно обра-
тил внимание на незаурядное литературное дарова-
ние юноши. Часто печатал в «Северном Кавказе» его
стихи и рассказы. Но особенно ценил етатьи, острые,
страстные, повествующие о народных нуждах, разоб-
лачающие эксплуататоров.
«Орленок,— думал о нем Коста.— Широкие у
него горизонты». Улыбнувшись, он ласково кивнул
Георгию и вдруг с гордостью вспомнил, что Цаголов

не раз называл себя его учеником. «Может, не напрас-
но прожита жизнь?» — мелькнула мысль.
Он заговорил, сначала тихо. Но затем слова его
становились все громче, словно наполняясь волей и
силой мысли.
— Я знаю, друзья, вы ждете от меня рассказа о
питерских новостях. Что сказать вам, дорогие мои?
Не тот теперь Петербург, каким я знал его в мои сту-
денческие годы. Тогда еще только разжигали огонь
под котлом политической борьбы, а нынче котёл ки-
петь начинает. Люди, мечтающие не о своем личном
счастье, встают во главе этой борьбы. Умные, образо-
ванные люди, изучающие законы развития общества,
законы борьбы. Их много, таких людей, имена их не
перечислишь, да и не стану я называть этих имен,
потому что в наше время деревья и горы тоже уши
имеют;..
Он передохнул. Горькая усмешка пробежала по
лицам собравшихся: прав Коста, сыщиками и шпи-
ками наводнен Владикавказ.
— Скажу одно, друзья,— продолжал Коста.—- Был
бы я моложе и сильнее, верно, пошёл бы я с этими
людьми...
— Ты всегда с теми, кто за народ, наш Коста! —
раздался возглас. Люди одобрительно зашумели.
— Все чаще и чаще,-— снова заговорил он,— по-
вторяют люди призыв «Пролетарии всех стран, соеди-
няйтесь!». Я знаю, что многие пз вас уже знакомы
с «Коммунистическим манифестом»... Да, да, всех
стран! Независимо от того, к какой национальности
они принадлежат. Враг обездоленных всего мира —
это эксплуататор. И в какой бы костюм он ни рядил-
ся — в кавказскую ли черкеску, в русскую ли косо-
воротку или в европейскую тройку, повадка у него
одна — волчья. Пользуясь нашим невежеством,

осетинские эксплуататоры сегодня кричат: «Бей при-
шельца, он тебя ограбил!» А разве не так же тяжко
живется рабочим в Петербурге? Я сам работал в порту
грузчиком и знаю чего стоит трудовой кусок хлеба.
С такой жизнью мириться нельзя. Рабочие готовятся
к борьбе.
— Я живу среди русских,— продолжал Коста.—
Я хорошо знаю передовую русскую интеллигенцию.
Эта интеллигенция ненавидит самодержавие, и неда-
леко то время, когда русский народ заявит громоглас-
но, что его враги не «инородцы», а самодержавный
царь. И тогда плечом к плечу с русскими горцы вос-
станут против угнетателей и сокрушат их.
Люди слушали с напряженным вниманием. Коста
глядел на сосредоточенные строгие лица и чувство-
вал: товарищи верят ему.
— У нас в народе говорят: один прут переломить
легко, а свяжи воедино — не переломишь. Наша сила
в дружбе и единстве. Прочел я в больнице книгу
Фридриха Энгельса «Анти-Дюринг». Сегодня собра-
лось здесь много учителей. Друзья, постарайтесь про-
честь эту книгу и расскажите о ней своим ученикам.
Есть в ней слова, которые должен помнить каждый:
«Труд создает, насилие — присваивает». Яснее не ска-
жешь. У всех честных людей во всем мире одна зада-
ча — борьба с насилием. А что происходит вокруг нас?
Один народ натравливают на другой, христиац на
мусульман, русских на горцев, горцев на русских...
Зачем скрывать, есть еще среди нас темные люди,
которые верят подлецам... А куда посылали предки
наши послов за помощью? — спросил Коста и сам же
ответил: — в Россию! Она давний наш союзник и
друг. В России тоже есть богатые и бедные. Бога-
тый—богатому брат, а бедняк — бедняку. Но глав-
ное, что русский бедняк — брат осетинскому бедняку.

Коста рассказал о Синеокове — русском моряке,
который спас Бориса и Мурата, о русской женщине
Варваре Никифоровне, приютившей Агунду* воспи-
тавшей ее. Он говорил о вещах близких, конкретных,
йоня;тных, и лица собравшихся прояснялись, и на них
появлялось выражение решимости, готовности следо-
вать тому, к чему зовет их просвещенный человек
Коста Хетагуров, столько горя перенесший ради спра-
ведливости.
— Коста, дорогой, почитай нам свои стихи,— по-
просил кто-то, когда Коста умолк.— Мы переписы-
ваем их друг, у друга, а книги никак не дождемся.
— Почему не почитать? — согласился Коста.—
Для вас же пишу! И если строки мои вам нужны,
значит, живу не зря.
Он очень устал, разболелась нога, сердце колоти-
лось сильно, с перебоями, в горле пересохло. Но, пре-
одолевая недомогание, он читал одно стихотворение
за другим в таком молчании, что слышен был лишь
легкий шелест листвы. А когда Коста стал читать
«Мать сирот», то заметил, что многие шевелят губами,
про себя повторяя знакомые строки, и в радостном
волнении он подумал: вот она, награда!
...На полу холодном —
Кто в тряпье, кто так —
Пять сирот голодных
Смотрят на очаг...
«Мама, не готово ль?
Дай похлебки! Дай!» —
«Всем вам будет вдоволь,
Хватит через крап!..»
...Детям говорила:
«Вот бобы вскипят!»
А сама варила
Камни для ребят...
Голодные дети, так и не дождавшись ужина, за-
сыпают, а несчастная мать, у которой нет даже куска

хлеба, чтобы накормить сирот, плачет, глядя на них.
Коста чувствовал, что ему становится все хуже
и хуже, но, стараясь не показать этого людям, он
продолжал слабеющим голосом:
К правде сверкающей
"' Смело шагайте!
Трусы, бездельники,
Прочь! Не мешайте!
Он облизнул пересохшие губы и, оглядев своих
слушателей, понял — больше говорить ни о чем не
надо. Они поверили ему.
Сеня помог Коста подняться, бережно довел до
опушки, но к экипажу Коста подошел уже один.
— Ишь, умаялся барин,— сочувственно сказал
извозчик, взглянув на его изможденное лицо.— Хро-
менький, а в горы полез. Ты б по равнинке, по рав-
нинке...
— Да все, батенька, на крутые дороги тянет,—
усмехнувшись, ответил Коста.
11
Как ни старался он быть осторожным, но нюх у
царских ищеек был превосходный. Возле дома Шре-
дере то и дело стали появляться подозрительные оди-
нокие фигуры. Они явно кого-то выслеживали. Не-
трудно было догадаться, кого именно. И чтобы не
«дразнить гусей», Коста решил перебраться в Пяти-
горск. К тому же тоска по Анне Цаликовой не остав-
ляла его, хотя он и страшился этой встречи.
Ранним солнечным утром Коста отправился на
извозчике на станцию Беслан, оттуда поездом в Ми-
неральные Воды и затем — в Пятигорск.

В Пятигорске жить ему разрешено. Значит, мож-
но не таиться ж снова заняться делами.
Сейчас почти всё его силы забирала работа над
очерками «Неурядицы Северного Кавказа». Мысль
о том, что политика царского правительства сеет вра-
жду между горцами и русскими, особенно волновала
его. До каких же пор это будет?
Коста чувствовал, что не должен молчать. Он бу-
дет писать, он будет делать все, чтобы его очерки
читали не только на Кавказе, но и в России. Надо,
чтобы и русская интеллигенция включилась в эту
борьбу,— он не сомневался в её поддержке.
На этот раз Коста поселился в небольшом камен-
ном доме, в номерах Тупикова, неподалеку от Ца-
ликовых. Окно выходило в тихий палисадник, ветки
фруктовых деревьев заглядывали в комнату, круглая
клумба пестрела цветами. Коста просыпался рано,
в комнате было прохладно, и его чуть-чуть познаб-
ливало. Но он распахивал окно, и свежий утренний
горный воздух, казалось, вливал новые силы. Коста
садился к столу, где аккуратной стопкой лежали при-
готовленные листы бумаги, и погружался в работу.
Это были его любимые часы,— никто не мог поме-
шать, городок еще спал, и лишь ленивый перебрех
собак да далекое петушиное кукареканье нарушали
сонную утреннюю тишину.
«...на воспетом нашими знаменптыми поэтами,
Пушкиным и Лермонтовым, Кавказе дело весьма да-
леко от того положения, которое в официальных до-
несениях обыкновенно резюмируется фразою: «все
обстоит благополучно»...— написал он и задумался.
А имеет ли право он, осетин, называть Пушкина
и Лермонтова «нашими» поэтами? Гнев против цар-
ских прислужников с новой силой охватил его. Ведь
именно они и хотят лишить малые народы сокровищ-

ницы русской культуры! А кем был бы он, Коста,
если б не раскрылась ему во всем своем богатстве
русская литература, русская музыка, русская живо-
пись?
«...администрация Терской области... прилагала
все старания, чтобы отнять у туземцев всякую воз-
можность научиться, чему-нибудь, видеть и непо-
средственно наблюдать русскую гражданственность
и жизнь, а также деятельность культурных людей,
слышать русскую речь, работать рука об руку с рус-
ским пионером, отдавать детей в русские школы...» —
писал он, вкладывая в слова весь свой гнев, всю не-
нависть к чиновникам.
...По вечерам он нередко читал Цаликовым напи-
санное, выслушивал их советы, поправки, с радостью
замечал, как вспыхивают глаза Анны, когда что-то
ему особенно удавалось, когда прочитанное произво-
дило наиболее сильное, впечатление.
В последнее, время у них с Анной установились
ровные, дружеские отношения. Коста не возобнов-
лял прежних разговоров, он был счастлив и тем, что
чуть не каждый день видел Анну, разговаривал с
нею. А она была приветлива, радовалась его визитам,
старалась повкуснее накормить его, исполнить на
рояле именно то, что он более всего любил.
Целебные ванны несколько подправили здоровье
Коста, все реже болело бедро, рана почти зажила.
И какое-то подобие покоя поселилось в его душе...
В августе Коста отправил «Неурядицы Северного
Кавказа» в Петербург и в ожидании ответа стал го-
товить к изданию сборник осетинских стихотворе-
ний... Многие пришлось переписать заново, другие
поправить. «Ирон фандыр» —пусть этот сборник так
и называется, как он давно решил. В переводе на рус-
ский — «Осетинская лира». Слова «Ирон фандыр»

призваны напомнить читателям старинное нартское
предание: принимая фандыр из рук его создателя
Сырдона, нарты сказали: «Даже если всем нам
суждена погибель, фандыр расскажет о нас».
Коста хотелось вложить в название своей книги
веру в нравственные силы народа. Ведь главным ге-
роем ее была горская беднота. Арчита * и посох, пояс
из прутьев, рваная шуба... Бедняк осетин-=-не про-
сто главный герой его книги. Это душа его поэзии.
Снова и снова перечитывая написанные за много
лет стихи, он использовал в них богатейшие средства
осетинского фольклора: образы, пословицы, пого-
ворки,— но старался придать им новое, современное
звучание. Впервые осетины прочтут на родном языке
элегии, басни, баллады, эпиграммы и даже стихи для
детей. Он понимал всю ответственность выступления
с первой книгой и был к себе беспощадно требовате-
лен. Работал с наслаждением,—он давно уже не
ощущал такого удовлетворения, потому что, общаясь
с народом, понял, что книга его нужна, она поможет
людям понять, где правда, где справедливость, кто их
друг и кто враг.
Наезжавший в Пятигорск Гаппо Баев торопил
Коста со сдачей рукописи. Коста понимал, что Баев
играет в либерализм, гонится за популярностью, но
в действительности гражданская поэзия чужда ему и
недоступна. Однако переговоры с цензурным коми-
тетом и дела с типографией Коста поручил именно
Гаппо Баеву, зная, что человек он энергичный, про-
бивной, а главное — умеет ладить с начальством.
Казалось, в жизни Коста наступило просветле-
ние. Оставалось лишь устроиться на государствен-
ную службу, чтобы иметь хоть какой-то регуляр-
ный заработок.
* Арчита — вид обуви. Шьется из сыромятной кожи.

В; день своего рождения, 3 октября 1898 года* он
записал в дневнике:
«Сегодня мне исполнилось 39 лет... Никаких изме-
нений! Несмотря на полуторагодовую болезнь и на
миллионы всевозможных неприятностей, я чувствую
себя тем же, способным заключить в горячие объя-
тия весь необъятный мир. И что удивительнее все-
го — я влюблен, так же безумно, беззаветно, как 15—
10 лет тому назад... 39-летний хромой и лысый бед-
няк-поденщик, поэт-художник...»
Однажды вечером Коста пришел к Цаликовым в
особенно хорошем расположении духа.
— Что с вами, Константин Леванович? — спро-
сила Анна.
Вместо ответа он протянул ей номер столичного
журнала «Стрекоза».
— А ну, взгляните,— узнаете?
На обложке журнала была помещена карикатура
под названием «Кавказское признание в любви».
Анна сразу узнала в изображенном Каханова и
громко засмеялась.
Вооруженный до зубов, в кавказской черкеске,
генерал был изображен лютым разбойником. Даже
объясняясь в любви некоей красавице, он не пытался
скрыть ни жестокости своей, ни кровожадности. Под-
пись над карикатурой гласила: «Палуби мэнэ, ста-
рого дурака, палуби мэнэ, старого ишака, ми для
хэбэ весь Кавказ обворуем, всэх перережем, потому
ми самый большой разбойник и мошенник счи-
таемся».
— Ох, господи! Да кто же на это решился? — все
еще смеясь, воскликнула Анна.
Не меньше дочери был удивлен и отец.
— Может, они подумали, что это просто веселая

иллюстрация к официальной версии о разбойниках-
горцах? — предположил Александр.— Ведь на каж-
дом углу кричат об этом. Но Каханов? Генерал? Эк
промахнулись!
Коста лукаво подмигнул ему.
— Небось и здесь, Коста Леванович, без тебя не
обошлось? — начал догадываться Цаликов.
Анна с тревогой глянула на Коста.
— Мой лишь сюжет,— признался он.—А рисовал
один петербургский художник, друг мой, не стану
называть его имени.
— Ох, Коста Леванович! Не по душе вам, видно,
спокойная жизнь,— с укором сказал отец Александр.
— Почему же? — живо возразил Коста.— Очень
даже по душе! Только вот не посылает мне ее судьба!
— Судьба ли? — усмехнулся Цаликов.
— Характер человека — это и есть его судьба,—
негромко сказала Анна.
Коста посмотрел на нее долгим взглядом.
В Петербурге над карикатурой посмеялись и за-
были про нее. А на Кавказе, где Каханов пользовался
мрачной известностью, она получила большой обще-
ственный резонанс. Злополучный номер был конфис-
кован. Полиция занялась розыском автора. Снова
над головой Коста нависли тучи.
Веселые в Осетии свадьбы! Веселые и шумные.
Так повелось испокон веков. Свадебный пир, пляски
и танцы продолжаются несколько дней. И что за
беда, если порой веселье выплеснется из дома на
улицу?
Но иначе думал генерал Каханов, читая донесе-
ние полицейского о свадебном пире, который длится
вот уже третьи сутки. Тем более, что на этой свадьбе,
в доме Дудиевых, в Верхнеосетинской слободке, на

окраине Владикавказа, среди прочих песен гости пели
все ту же запрещенную песню «Додой»!
— Причем тут «Додой»? — возмущался Каха-
нов.—- Додой — это горе, а на свадьбе радоваться по-
ложено. Направить к дому Дудиевых вооруженный
отряд казаков! — распорядился генерал.— В случае
беспорядков — принять меры.
И когда веселая компания с песнями и плясками
высыпала на улицу, ее окружили казаки и полицей-
ские. Разгоряченные вином и весельем, горцы не
сразу поняли, что произошло. А поняв, возмутились.
В полицейских полетели камни. Раздались выстрелы,
долилась кровь, но горцы не сдавались.
— Бежим! — завопил помощник пристава и пер-
вым обратился в бегство.
«Вооруженное сопротивление осетин властям!»,
«Буйство, неповиновение и сопротивление военным
и полицейским чинам при исполнении служебных
обязанностей» — вот какими заголовками несколько
дней подряд пестрели страницы кавказских газет.
«Новое доказательство того, что горцы по натуре сво-
ей преступники»,— ликовали шовинисты.
«Зачинщики» драки были арестованы. И, как на
беду, среди них оказался... Коста Хетагуров. Нет, сов-
сем другой Коста Хетагуров — тезка и однофамилец.
Но стоит ли уточнять? — решил Каханов.
«У дурных вестей — быстрые ноги» — так говорит
народ. По всему краю с молниеносной быстротой раз-
летелся слух о том, что бунтарь и поэт Коста Хета-
гуров участвовал в вооруженном сопротивлении
властям.
. Генерал . Каханов припомнил закон, изданный
императором Александром III и предписывающий
впредь до искоренения разбойничества в Кавказском
крае и Ставропольской губернии, дела передавать на

рассмотрение военного суда для осуждения виновных
по закону военного времени...
Дело принимало серьезный оборот.
Слухи о том, что в «бунте» участвовал поэт Хета-
гуров, докатились и до него самого. И он понял:
снова беда стучится в двери, а поняв, немедленно вы-
ехал в Тифлис, чтобы там разобраться в случив-
шемся.
В штабе главнокомандующего Хетагурову удалось
узнать, что ему грозит новая ссылка — на этот раз в
Пензенскую губернию. Впрочем, вопрос пока еще
решается, и не где-нибудь, а в самом Петербурге.
Действовать надо было немедленно. И Коста по-
ехал в Петербург.
12
«Елене Александровне
Цаликовой 9 марта 1899 г.
С.-Петербург
Как я ни старался, добрейшая Елена Алексан-
дровна, уберечь свой кошелек от влияния петербург-
ского климата, но мне это не удалось,— в первую нее
неделю он зачах и отощал. Ввиду этого с очень боль-
шим конфузом прибегаю к Вашему великодушию и
слезно молю Вас выслать мне «добавочных» хоть
50 руб... По делу моему до сих пор не выяснилось ни-
чего; очень вероятно только, что мне устроят с Голи-
цыным свидание на почве, чуждой чопорной офици-
альности... Стараются, конечно, женщины во главе
с одной очень влиятельной фрейлиной. Повезли меня
к ней на дом, познакомили, и я, грациозно усевшись
в ее будуаре, на позолоченное кресло, делая ей глаз-
ки, поведал ей с восточным красноречием всю свою
печальную повесть... Ахам, охам, закатываниям глаз,

нервным движениям рук, ног, плеч и т. д. не было
конца... Я был в восторге от впечатления, произве-
денного моим рассказом, и уже заранее торжествовал
победу над Кахановым... На другой день я отвез ей
копии сенатских указов. Вчера она была у Голицыпа,
но не застала «го. Голицын, узнав, что в его отсут-
ствие была у него моя патронесса, немедленно коман-
дировал к ней своего чиновника особых поручений
кн. Куракина. Последнему она и выложила все, реко-
мендуя меня как своего старого знакомого, извест-
ного ей за самого скромного и благонамеренного еще
со времени бытности моей в академии. Куракин, хо-
рошо и сам знакомый, как оказывается, с моей каха-
новщиной, сегодня должен был обо всем доложить его
сиятельству. Сейчас уже половина 5-го вечера, но
мне пока ничего не сообщили о результатах доклада
Куракина. Другие разведки идут в Министерстве
внутренних дел... О них совсем еще ничего не могу
сказать. Познакомился я с редактором «Петербург-
ских ведомостей» кн. Ухтомским — милейший госпо-
дин, прост, умен, молод, красив, брюнет и, кажется,
холостой. Очень извинялся и уверил меня, что статья
моя уже в типографий и что на днях мне пришлют
корректуру. Просит сотрудничать всегда... Итак,
до скорого свиданья! Передайте же всем не за-
бывшим о моем существовании мой душевный при-
вет с глубоким реверансом...»
«Юлиане Александровне
Цаликовой 13 марта 1899 г.
С.-Петербург
«Фини ля комеди! — как говорят французы,
Финн! — приходится и мне теперь сказать,
Хоть и не следует в устах кавказской музы
Французские слова в речь русскую мешать...

Фини ля комеди... да, фини! Черт знает что! —
Пенза! Хоть бы Тула или Калуга,— все бы веселее,—
лел бы себе: «Тула — родина моя»! а то Пенза! —
фи!.. Да, фини!! Кн. Голицын не пожелал даже ви-
деть меня, — не принял..
Сегодня он через своего чиновника особых пору-
чений кн. Куракина (все ведь князья!) объявил моей
патронессе-фрейлине, что он теперь ничего не может
сделать... Вопрос, говорят, решен в совете (при глав-
ноначальствующем), и он не имеет права отменять
постановления совета, и сам он здесь ни при чем...
«За что же его, за что?» — О!!! Очень много, очень
много доводов и неопровержимых доказательств его
агитации против правительства и администрации...
О, очень много!..» — с пафосом заявил кн. Куракин
на вопрос моей патронессы.— «Какие же, какие дока-
зательства?» — О-о-о!!! Очень много!!. Ему никак
невозмоясно помочь... Постановления совета главно-
начальствующий может и утвердить, и изменить, и
отменить. Он просто, чтобы отвязаться от Каханова,
подмахнул свою подпись на протоколе совета и те-
перь, конечно, ому уже неудобно взять ее назад. Фор-
мальность соблюдена вполне, так что и обжаловать
их решение некуда. Когда я упомянул о прошении
на высочайшее имя, то сама фрейлина заявила реши-
тельно, что прошение все равно не дойдет до него и
на него ответят отказом без его ведома... В Сенат...
опять в Сенат?.. Но, кажется, состоявшееся в таком
порядке постановление главноначальствующего не
подлежит никакой кассации.
Спросим юристов, послушаем, что скажут, а пока
я все-таки твердо верю, что «если бог не выдаст,—
свинья не съест»...

$Днне Александровне Цаликовой
28 марта 1899 г.
Прощай, Пенза... Но... начнем по порядку. После
отказа Голицына принять меня я побывал у сенатора
Кони. Он очень горячо принял к сердцу мое поло-
жение, но с прискорбием объявил, что теперь уже
ничего нельзя поделать. Что такого рода действия
Голицына можно было обжаловать еще до прошлого
года, а теперь ему предоставлено на это полное бес-
контрольное право...— Да ведь это насилие,— я за со-
бой не знаю никакой вины...— «Ничего не подела-
ешь... Теперь весь мир держится на этом... Надо при-
мириться»,— успокаивал меня Кони... Значит...—
«Да! — решительно заявил г. Кони — конец, Рппз!..»
Я крепко пожал ему руку и, «главу опустивши на
грудь», гамлетовской поступью удалился из сенатор-
ской приемной... «Быть иль не быть?» Га! Конечно,—
быть!—решил я, выходя из широко раскрытого
передо мной величественным швейцаром подъезда на
«улицу роскоши, моды, офицеров, лореток и бар, где
с полугосударства доходы поглощает заморский то-
вар». Невский, как «Терек в теснине Дарьяла», в это
время особенно сильно клокотал своими огромными
волнами многотысячной толпы движущихся во все-
возможных направлениях и всевозможными спосо-
бами и быстротой живых существ... «Быть иль не
быть?» Конечно — быть! Ведь вот эти тысячи сует-
ливо, болезненно озабоченно снующих людей пред-
почитают же оптимистическое «быть» пессимистиче-
скому «не быть». Что же я-то за исключение такое!
Конечно,— «быть»!.. Попробую,—рассуждал я сам
с перчаткой, гуляя по Невскому,—добиться хоть
того, чтобы мне место жительства назначили в южной
полосе. Решение этого вопроса зависит, говорят, от
министра внутренних дел. Бывший кутаисский губер-

натор генерал-лейтенант Томич состоит членом
совета при Министерстве внутренних дел. У него
был инженер Гиоев,— он знаком с ним давно,—
и рассказал ему о моем деле. Пользуясь этим обстоя-
тельством, я и заявился к нему «по рекомендации
инженера Гиоева».
Генерал меня принял очень любезно. Посокру-
шалея и так же, как Кони, объяснил, что обжало-
вать дело уже никуда нельзя. Что же касается до
назначения места жительства, то об этом можно хло-
потать перед министром внутренних дел. «Не надо
терять времени. Доставайте скорей медицинское сви-
детельство и пишите прошение... Я с своей стороны
сделаю все, что в силах»... В тот же день из Алек-
сандровской больницы я получил медицинское сви-
детельство. Тем временем Андукапар вел переговоры
с своим клиентом, членом Государственного совета
Мансуровым. Он обещал, что «завтра же после засе-
дания совета, где будут рассматриваться проекты
Голицына, он непременно поговорит с ним и о ре-
зультатах сообщит немедленно»... И действительно,
он через день вызвал к себе письмом Андукапара п
передал ему приблизительно следующее: «На что уж
я старался поддерживать его в совете, как только я
произнес фамилию вашего брата, он раскричался на
меня, как на школьника... «Постопте, постойте! —
говорю,— чего вы кричите на меня.— ведь вы еще не
знаете, что я хочу сказать...— «Я не могу его при-
нять,— кипятился князь,— я никого не принимаю...
Я с женой помещаюсь всего в двух комнатах — где
мне его принять».— И не надо, не надо принимать
его!.. Я вам хочу только сказать, что он человек боль-
ной, ему нельзя жить в северных губерниях... ему
нужен южный климат... — «Да по мне, пусть он
живет хоть в Крыму, только не на Кавказе!.. Пусть
21 Заказ 1590

он подаст мне докладную записку, я с нею снесусь
с министром внутренних дел...»» При этом Мансуров
сам изъявил согласие передать мою докладную
записку лично Голицыну. На другой же день
докладная записка и. д. помощника делопроизводи-
теля Управления Кавказских Минеральных Вод с
приложением медицинского свидетельства была вру-
чена Мансурову, а тем — Голицыну. В четверг 25 мар-
та появилось в «С.-Петербургских ведомостях» на-
чало моей статьи. Вот, думаю, Голицын прочитает,
так покажет мне такую Ялту где-нибудь в Архан-
гельской губернии, «откуда хоть три года скачи, ни
до какого государства не доскачешь»... Но не тут-то
было! Вчера вечером мне принесли пакет с бумагой,
копию с которой я и поместил на первой странице
настоящего моего донесения.
Гиоев между тем успел нам телеграфировать из
Тифлиса, что меня ссылают в Курскую губернию, и
затем в полученном от него письме говорит, что ему
Абрамов передал, что «Коста очень повредило его
присутствие на беспорядках и сопротивлении осетин,
кажется, нарцев, полиции и войскам во Владикав-
казе, в декабре». Понимаете?! «Сопротивление осетин
полиции и войскам... в декабре...»
Подлог! Самый невероятный, самый подлый под-
лог!..
Каханов воспользовался совпадением моего име-
ни с именем моего сородича и представил полицей-
ский протокол в совет главноначальствующего как
доказательство моей преступной, развращающей дея-
тельности...
...Пробуду я здесь теперь уже недолго, хотя к та-
ким своим заявлениям и сам я отношусь не с осо-
бенным доверием, но меня, кажется, теперь ничего не
задерживает... Хотелось бы мне только, чтобы статья

моя была напечатана при мне, под моим контролем,
а то я немножко поделикатничал с газетчиками, и они
мне некоторые места напечатанной части статьи так
извратили, что собираюсь писать для восстановления
их смысла «письмо в редакцию»...
...Не знаю, как назвать, не знаю, что такое, но
ясно чувствую, при взгляде на тебя, что что-то выс1
пгее, безмерно дорогое, теряю навсегда с моим изг-
наньем я... Все стихотворение Вы прочитаете в по-
смертном издании полного собрания сочинений Ва-
шего непутевого КоСта.
Привет и низкий поклон всем!»
«Александру Цаликову
8 мая 1899 г.
Сегодня я был у кн. Ухтомского, редактора «Пе-
тербургских ведомостей». Он встретил меня чуть не
с распростертыми объятиями. «Ну,—говорит,—наде-
лали же мы своей статьей... * Читается нарасхват-
только и разговоров... Куропаткин прислал ко мне
своего адъютанта... Министр, говорит, .страшно воз-
мущен... надо, говорит, положить конец этим безобра-
зиям... Такой порядок вещей не может продолжать-
ся... В это же лето пошлем целую комиссию подробно
исследовать все, что происходит в Терской области...
Если хоть сотая доля того, что передается в «Петер-
бургских ведомостях», правда, то и тогда это выше
всякого вероятия... Просит дать ему несколько но-
меров... Я дал. Окончание статьи вошло в завтраш-
ний номер и если не случится ^то-нибудь экстраор-
динарное, вроде пожара, то оно появится завтра...»
К. Хетагуров. Неурядицы Северного Кавказа.

13
Кажется, Каханов сделал все, чтобы избавить
Кавказ от этого бунтаря! Сослал Хетагурова на пять
лет и был уверен, что тот погибнет в ссылке. Так нет
же, гонения лишь закалили поэта. Окреп его голос,
выросла слава в народе. Послал полковника Хора-
нова на станцию Дарг-Кох, чтобы убить Хетагуро-
ва, но этот дурак...
Генерал в ярости сжал кулаки.
Кто, как не он, Каханов, представил наместнику
кавказскому, князю Голицыну, компрометирующие
материалы на Хетагурова? Наконец, он состряпал
историю о том, что Коста Хетагуров поднял во Вла-
дикавказе восстание против военных властей и поли-
ции. Он скрепил эту историю протоколами, свиде-
тельскими показаниями, актами и прочими «докумен-
тами».
А Голыцын и этому не придал должного значе-
ния. Медлил, выжидал чего-то.
И вот дождался!
В газете «Петербургские ведомости» Коста Хета-
гуров напечатал ряд очерков «Неурядицы Северного
Кавказа». Теперь наместника Кавказа, князя Голи-
цына, и его, генерала Каханова, вызывают в столицу,
к министру внутренних дел, давать объяснения.
Узнав о вызове, Каханов не находил себе места.
Что будет с ним после проклятых «Неурядиц»?
Голицын — он князь, наместник всего Кавказа, чело-
век, близкий ко двору, к самому государю. Говорят,
его даже министры побаиваются. А кто такой он, Ка-
ханов? Генерал, служака...
«Ну, ничего, не с пустыми руками явимся мы в
Петербург. Мы еще тебе покажем, окаянный бун-

тарь!»—погрозил Каханов невидимому, но всегда
ненавистному врагу.
В папке, среди множества бумаг, подготовленных
Кахановым для министра внутренних дел, лежала
еще и такая:
«Начальник Терской области вошел с ходатайст-
вом о высылке Константина Хетагурова в отдален-
ную от вверенной ему области местность, во избежа-
ние преступных между осетинами событий и для
успокоения умов местного населения, так как Хета-
гуров, проживая в г. Ставрополе, часто посещает осе-
тин Владикавказского округа и распространяет ме-
жду ними нежелательные слухи о бессилии местной
административной власти, подстрекая их к непови-
новению, равно как рассылает вырезки из газет, за-
ключающие в себе пасквили на начальствующих и
духовных лиц, а также на преданных правительству
осетин, и разные корреспонденции о мнимом угне-
тении осетин, автором которых преимущественно яв-
ляется он сам или руководимые им лица...
Окружной штаб, имея в виду, что дальнейшее
пребывание Константина Хетагурова в пределах Кав-
казского края и частые посещения им Терской обла-
сти могут повлечь за собой нежелательные волнения
и беспорядки среди населения, полагал бы удовле-
творить настоящее ходатайство генерал-лейтенанта
Каханова и выслать означенного туземца в одну из
внутренних губерний империи сроком на пять лет...»
«Не откажет министр внутренних дел князю Го-
лицыну»,— со злорадством думал Каханов.
И правда — не отказал. Хетагурова сослали на
пять лет, заменив Пензу Херсоном.
Но спасло ли это Каханова?..

Я смерти не боюсь,— холодный мрак могилы
Давно манит меня безвестностью своей,
Но жизнью дорожу, пока хоть капля силы
Отыщется во мне для родины моей.
Коста
Часть шестая
1
"О еда всегда приходит не во-
-" время. Ссылка в Херсон раз-
рушила все личные надежды Коста. Казалось, только-
только начала налаживаться его жизнь. Отношения с
Анной — он чувствовал это — медленно продвигались
к долгожданной развязке: сила привычки — великая
сила. Коста видел, как с каждым днем Анна все
больше радовалась его приходу, как росло ее дове-
рие к нему, какой ласковой и откровенной она по-
степенно становилась. И он был счастлив... Но вот —
новая разлука.
Поначалу Анна писала ему довольно часто, а вот
уже месяц, как писем от нее не было. От Юлианы
Александровны Коста узнал, что лето Анна прово-
дит в Новом Афоне, что ей там весело, она довольна
и счастлива.
А вот ему совсем не весело. Он даже работать
не в состоянии. Начал писать поэму «Плачущая
скала», но иной день, просидев за письменным сто-
лом несколько часов, ни строчки не мог написать.
Этого с ним никогда не бывало.

Тревожила поста и судьба его первой книги осе-
тинских стихов — ведь теперь он не сможет следить
за изданием, править корректуры... Гаппо Баев в слу-
чае осложнений быстро отступится — ему своя шку-
ра дороже. А осложнений не миновать — цензура
непременно набросится.
Отчаяние и бессильная ярость охватывали Коста
при мысли обо всем этом.
Мерзкий городишко Херсон! Не дворы — помой-
ки. Вонь повсюду и грязь, жирные зеленые мухи...
И над всем этим —жара, тяжелая, плывущая над
городом с рассвета до позднего вечера, и даже
ночи душные, кажется, звезды и те источают
жар.
А тут еще, хочешь не хочешь, каждый день надо
являться в полицию, докладывать, что ты жив, здо-
ров и не сбежал от всевидящего жандармского ока.
А как бы хорошо сбежать!
Коста мечтательно потянулся на своей узкой-.же-
лезной кровати. Куда сбежишь? Как сбежишь, если
денег и на еду-то едва хватает. Государство ему, как
ссыльному, щедро отпускает семь с половиной копеек
в день. Не богато. А подработать здесь нечем. Коста
пытался хоть корректором устроиться, но проработал
день и понял — не выдержит: дежурить ежедневно
с четырех дня до трех ночи — это теперь не по его
здоровью.
Да, здоровьем Коста похвастаться не мог. Рана
так окончательно и не зажила, бедро время от вре-
мени распухало и гноилось. Лекарства помогали
плохо.
Опять иконы мазать? Но херсонские попы скупы.
За ту работу, что в Ставрополе платили по пятьдесят
рублей, здесь и двенадцати не выторгуешь — про-
бовал.

Вот уже три месяца мается Коста в Херсоне, а
жизнь все не налаживается, даже знакомств не завел.
Может, к осени съедется народ, удравший на летние
месяцы от херсонского зноя? Тогда надо будет по-
пытаться найти уроки рисования, связаться с га-
зетой...
А пока — тоска... «Пойти, что ли, на Днепр,
искупаться?» — подумал Коста, но тут же представил
себе, что надо тащиться через весь город, по раска-
ленным тротуарам, глотая горячую пыль и облива-
ясь потом. Нет уж, лучше остаться дома. Может,
хоть несколько строк удастся написать?
Он сел к столу.
— Костя?— раздался со двора до странности зна-
комый голос.
Коста отдернул занавеску. Под самым окном
стоял коренастый моряк в белом кителе и белой фу-
ражке.
^- Иван Ильич?! Ты?—изумленно воскликнул
Коста.— Какими судьбами? Заходи, заходи, дорогой
мой!
— От Рослякова узнал твой адрес и решил на-
вестить,— на пороге обнимав Костау говорил Синео-
ков.— Как здоровье-то? Похудел. Бледный. Прямо
как в Питере, когда в порту у меня грузил...
— Нет, дорогой, хуже,—грустно возразил Ко-
ста.— Тогда молод был, в молодости все легче. А сей-
час, чувствую, уходят силы...
— Сил, брат, у тебя хватит еще! — Синеоков
переложил бумаги со стула на кровать и сел, широко
расставив ноги.— Молодец! Я все твои статьи читаю.
Кто на погибельный остров Чечень людям глаза от-
крыл? Ты... Вечная тебе за это благодарность. А «Не-
урядицы Северного Кавказа»? Вот, гляди, с собой
328 вожу! — Он вынул из кармана пачку газетных выре-

зок.— Ребятам нашим читать даю, неграмотным сам
читаю. Зажигательно действуют! Снова, друг мой, за-
нимается пламя по матушке Руси. И твоя спичка не
последняя,— усмехнулся он.
— Занимается, думаешь? — переспросил Коста.
— А как же! В двадцатый век вступаем. Работы
Владимира Ильина читаешь? Далеко вперед глядит.
— Да, прочел я недавно «Развитие капитализма
в России». Знаешь, что меня прежде всего поразило?
Какая образованность! В книге упоминается и цити-
руется несколько сот различных исследований, обзо-
ров, статей. Работа проделана огромная. Особенно
запомнилось мне одно место, может потому, что по-
хожее ощущение осталось у меня от последнего пре-
бывания на родине... Помнишь, Ильин пишет, что
кацдталистичеекое развитие в России не может не
быть медленным, потому что ни в одной капитали-
стической стране не уцелели в таком обилии учреж-
дения старины, несовместимые с капитализмом, что
производители безмерно страдают и от капитализма
и от недостаточного развития капитализма. Удиви-
тельно точно! Наверное, ты прав, Иван Ильич,—
занимается. В книге Владимира Ильина явственно
ощутил назревание буржуазно-демократической ре-
волюции.— Коста задумался.— Может, еще придется
мне посидеть в осетинской палате депутатов, на са-
мой крайней левой скамье? А? — вдруг шутливо
спросил он у Синеокова и улыбнулся.
Под окнами кто-то прошел, и Коста быстро спро-
сил, чтобы перевести разговор в иное русло:
— А Леля как?
— Недавно через надежного человека письмо от
нее получил. Она в Питере побывала, пишет, что
именно там наши главные силы зреют. Да и Кавказ
тоже просыпается. Бакинские промыслы зашевели-

лись — могучая сила! В Тифлисе железнодорожники
объединяются...
~ Ая вот сижу здесь, на жандармском приколе.
Каждый день в полицию, как на службу, являюсь,—
с горечью сказал Коста.—-И это в такое горячее
время!
— Ты, Костя, не волнуйся. Ты свое дело все рав-
но делаешь. А ссылка — дело временное. Твои стихи
да песни, статьи да очерки еще как работают,— го-
рода нет на Кавказе, где бы их не знали. В рабочих
кружках изучаем. А «Неурядицы Северного Кав-
каза» такого в Питере наделали!.. Э, да ты и сам все
это знаешь...
Смущенный его словами, Коста снова спросил:
— А она где, Леля твоя?
— Леля, брат, не моя ужо... Мамашей стала. Внук
у меня народился. Илюшка. По деду, значит, на-
рекли. Они с мужем в Новгородской глуши обосно-
вались. Он — врачом, она у него в подручных,
фельдшерицей. Ну и наше с тобой дело не забы-
вает...
Он помолчал, оглядывая более чем скромное хе-
тагуровское жилище.
— Ладно! — встал Коста.— Соловья баснями не
кормят. Погоди, я ребят в лавчонку пошлю.
— Нет, нет, Костя! — остановил его Иван Иль-
ич.— Я ведь по делу. Времени мало. Собирайся-ка,
поедем со мной в Очаков. Тебе отдохнуть надо, мор-
ским воздухом подышать.
— Уж не обзавелся ли ты виллой на побе-
режье? — улыбнулся Коста.
— Виллы пока нет, но пароходишко торговый
имеется,—не мой, верно, купецкий, да нам без раз-
ницы. Я теперь капитаном в торговом флоте. Срок
отбыл, но в Питер пока не пускают. Холодно, мол,

там, о здоровье моем пекутся. Вот и пристроился. Ну
да мы с тобой работенку везде найдем,—Синеоков
хитро подмигнул. В общем, бросай свои кисти, бума-
ги, поваляйся на песке, покупайся, побездельничай,—
глядишь, и тоска отступит. Ты собирайся. На закате
я тебя в порту ждать буду.
— А полиция?
— Ну, брат, столько лет с полицией знакомство
водишь,— неужели не договоришься? Пообещай по-
лицмейстеру портрет с него написать. Это они страсть
как любят. Тем более, ты же из пределов губернии
не уезжаешь, а полиция — она и в Очакове такая же,
будешь являться.
2
Голубым было все — и убегающая в бесконеч-
ность лента реки, и плоские берега, и небо, и сама
луна, летящая где-то высоко-высоко, за голубыми
облаками.
Дышалось легко, мягкий ветер овевал лица.
Друзья стояли на капитанском мостике, глядя,
как пенится, бежит за пароходом белый кружевной
след.
— Неужели так и нет надежды на твое освобож-
дение? — спросил Иван Ильич.
Коста пожал плечами.
— Друзья пишут, что обнаружили в моем деле
грубейший подлог,— неохотно заговорил он.— На-
правили в Петербург жалобу. А сколько времени ее
рассматривать будут — кто знает? Прошлый раз
шесть лет разбирали, уж и срок ссылки кончплся.
Расскажи лучше, как там подопечные наши пожи-
вают, Борис и Мурат? 331

— Мурата я давно не видел, говорят, на родину
подался, невеста там у него.
— Как же! Это же Замирка наша, из Нара, вроде
сестренка она мне,— сказал Коста.— Были бы хоть
они счастливы,— добавил он печально.
— А Борис?.. Борис — настоящий рабочий.
У Рослякова он. Тот на него не нахвалится. И това-
рищи тоже уважают. Он с ними так разговаривает —
послушал бы! Умница. И читает много. В Осетию
вернется — хорошим бродильным грибком станет,—
засмеялся Синеоков.— Школу пролетарской соли-
дарности от самых азов прошел, это, брат, не
шутка!
Они помолчали, слушая переплеск днепровской
воды за кормой.
— Хорошо, что ты меня из этого? пекла вывез,—
сказал Коста.-— А то, признаться, я уже унывать
стал.
— Уныние борцам по уставу не положено! —
пошутил Синеоков.
3
Вот уже несколько месяцев, как Каханов вер-
нулся домой, а указа его императорского величества
о снятии генерала с должности начальника Терской
области нет как нет. Нет как нет! И, верно, уже не
будет...
«Неужели в Петербурге обо мне забыли, и все
теперь обойдется? Дай-то бог, дай бог!»
Каханов самодовольно потер руки.
Этот негодяй Хетагуров, видите ли, обвинил его
в фальсификации и противозаконных действиях.
А «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его

подлый донос. Но, видно, в Петербурге люди умные,
поняли цену писаниям этого бунтаря и крамольника.
Вот и замяли дело.
Да и о чем, собственно, говорить? Все тихо, спо-
койно по всей области, люди аккуратно посещают
церкви и мечети, суды вершат дела, прокуроры обви-
няют, жандармы, полиция и солдаты исправно не-
сут службу. Что еще требуется от начальника обла-
сти? Правда, эти проклятые бунты... Но ведь вся Рос-
сия бунтует, и Терская область не может быть исклю-
чением. Таков век!
«Нет, Хетагуров, не удалось тебе свалить меня,—
со злорадством подумал Каханов,— ты еще узнаешь,
кто таков начальник Терской области...»
Генерал с ненавистью и опаской поглядел на
стол, где лежали типографские оттиски книги «Ирон
фандыр». Он позвонил. В кабинет бесшумно влетел
Ахтанаго Кубатиев.
— Баев здесь?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Проси!
Но Баев, не дожидаясь приглашения, уже входил
в кабинет мелкими шажками, направляясь к столу,
чтобы на правах старого приятеля пожать Каханову
руку, осведомиться о здоровье.
Однако генерал остановил его надменным взгля-
дом.
— Ваша работа, господин присяжный поверен-
ный? — спросил он, даже не поздоровавшись и ука-
зывая белым пальцем на стол.
— Что вы, Семен Васильевич? Это же Хетагуро-
ва стихи..*
— Вот именно! Стихи бунтаря, ссыльного, чело-
века, посягающего на устои монархии! И вы их из-
даете? — в бешенстве крикнул Каханов. 333

— Да уж, стишки...— хихикнул Ахтанаго.— Так
и разит от них потом да кислятиной.
— Простите, генерал,— распрямляй плечи, заго-
ворил Баев, стараясь придать цвоёй коротконогой
фигурке внушительный вид.— Все крамольные сти-
хи убраны мною из книги вместе с Джиоевым...
.— Кто такой этот Джиоев?
— Священник. Преподаватель Ереванской гим-
назии.
— Но хозяин Терской области, кажется, я?!
— Безусловно! — поклонился Баев.— Однако гос-
подина Джиоева уполномочил Кавказский цензурный
комитет...
— Просвещение дикарей!..— взбесился Каха-
нов.—Приказываю немедленно сжеяь все оттиски!
Эта книга возмутительного, противоправительствен-
ного содержания!
— Но книга — частная собственность,— попытал-
ся стать на юридическую позицию Баев.— Издатель
потратился. Книга разрешена цензурным комитетом,
Я вынужден буду...
—: А я запрещаю! —прервал генерал.—Я запре-
щаю эту книгу! Можете жаловаться куда угодно и
сколько угодно!
Генерал встал и вышел из-за стола, коротко бро-
сив Ахтанаго:
— Исполняйте приказание!
—' Есть!
— Ваше превосходительство, срочная телеграм-
ма! — раздался в дверях голос старшего помощника,
генерал-майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Окинув
презрительным взглядом и Ахтанаго и Баева, Коцёбу
чеканным шагом подошел к Каханову и протянул
депешу.

Каханов торопливо вскрыл ее и вновь опустился
в кресло.
«Владикавказ, начальнику Терской области гене-
рал-лейтенанту Каханову. Приказом военного мини-
стра вы назначены командиром Первого туркестан-
ского корпуса. Временное исполнение обязанно-
стей начальника области возлагается на генерал-
майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Срочно предла-
гается...»
Да, дождался генерал высочайшего указа!.,
4
Вот этого-то он и боялся!
Коста с трудом сдерживал готовые сорваться
проклятия в адрес Гаппо Баева. Как ждал он этой
книги! И вот она лежит перед ним, тоненькая книж-
ка, с давно продуманным названием «Ирон фандыр».
Казалось бы, радоваться нужно — наконец-то зем-
ляки смогут читать его стихи. Но разве эти стихи
писал Коста своим сердцем? Равнодушная и беспо-
щадная рука редактора, то есть самого Гаппо Баева,
прошлась по каждой строфе. У него, у Баева, видите
ли, иные понятия о силлабике осетинского стиха...
Он не допускает перебоев ритма, столь необходимых
для живой, разговорной интонации стихотворения,
его коробят бытовые слова и народные предметы оби-
хода, одежды, предававшие стихам Коста жизненную
достоверность, И Гаппо самовольно заменил их сло-
вами выспренними, ничего не говорящими сердцу
простых людей. Да как он посмел?!.
Но мало этого! Гаппо послушно пошел на поводу
у цензуры и не сумел ничего отстоять. «Кому нужна
книжка в таком виде?» —в отчаянии подумал Коста «336*

и с досадой швырнул «Ироя фандыр» на стол. Что
делать? И Гаппо еще, вместе с отцом Джиоевым, сме-
ет писать Хетагурову о том, с каким, видите ли, тру-
дом удалось добиться разрешения на выпуск книги
в свет. Да стоило ли добиваться? Впервые в жизни
Коста был солидарен с генералом Кахановым — будь
его, Хетагурова, воля, он бы тоже не выпустил «Ирон
фандыр». По иным, конечно, причинам...
Прихрамывая сильнее обычного, он шагал по ком-
нате из угла в угол, забыв про боль в бедре, с утра
не дававшую ему покоя.
Сейчас он напишет письмо Баеву и выскажет в
нем все, что думает о нем. «А какой толк? — с доса-
дой прервал себя Коста.— Книга вышла, продается,
и теперь иди доказывай, что она была совсем иной.
А всё эта проклятая ссылка!.. Зачем я здесь? Что я
из себя представляю? Если я преступник, почему
меня не предают суду? А если нет, то за что такое
насилие, такое поношение прав человеческих? Ведь
поступок Баева преступный, подлежит и юридиче-
ской и нравственной ответственности. Как объяснить
ему это? Как написать со всей резкостью?»
Сколько раз просил Коста прислать последнюю
корректуру рукописи! Не прислали. И теперь он, ни-
когда еще ни копейки не получивший за свои стихи,
писавший их лишь потому, что не в силах бывал сдер-
жать в наболевшем сердце гнев и горе своего на-
рода,— он представал теперь перед читателем как
торгаш, «запродавший» свои стишки издателю. Люди
знают его поэзию, поют его песни,— что же они поду-
мают об этом сборнике?
Коста подошел к столу, резким движением ото-
двинул стул, намереваясь немедленно приняться за
письмо к Баеву, но вдруг резкая боль пронизала все
его тело и он йотерял сознание.

Очнулся Коста па кровати. Незнакомое женское
лицо склонилось над ним.
— Очнулся,—негромко произнесла женщина и
поднесла к его губам чашку с какой-то кисленькой
и прохладной микстурой.
— Вот и прекрасно.
Это был уже мужской голос, незнакомый. С тру-
дом открыв глаза, Коста увидел где-то в углу, слоз-
но в пелене белого тумана, врача.
— В больницу бы его следовало, и немедленно,—
негромко говорил врач квартирному хозяину, в ис-
пуге топтавшемуся у двери.— Да там очередь и грязь
такая, что я, право, не решаюсь. Но операция необ-
ходима, и безотлагательно, иначе может начаться
общее заражение.— И он коротко бросил сестре: —
Готовьте инструмент!
Коста застонал, заворочался, но сладкий запах
йодоформа ударил ему в нос, и он снова впал в за-
бытье.
— Ну вот, дражайший, и все! — облегченно вздох-
нул врач, подходя к умывальнику и наблюдая, как
сестра ловкими движениями забинтовывает рану.
Коста смотрел на врача отсутствующим взглядом,
он все еще плохо понимал, что происходит.
— Что же вы так запустпли рану-то? — строго
спросил врач.— Несколько часов промедления — п я
уже не мог бы вас спасти.
Коста промолчал. Не мог же он объяснить врачу,
что каждый визит к врачу — это деньги. А денег у
него нет.
22 Заказ 1590

б
Трудно, конечно, заниматься полезной деятель-
ностью, когда утро начинается с визита в полицию и
затем тебя весь день не покидает ощущение, что ты
окунулся во что-то липкое и грязное.
И все-таки он внимательно следил за всем, что
происходило в мире. Приятели-газетчики бесплатно
присылали Коста множество газет — и «Северный
Кавказ», и «Санкт-Петербургские ведомости», и
«Казбек». Каждый день мальчишка-почтальон прино-
сил ему тяжелую пачку и почтительно говорил:
— Все вам, Константин Леванович! Еле дота-
щил...
Коста внимательно прочитывал газеты, на какое-
то время забывал, что он ссыльный. Казалось, вме-
сте с заголовками статей и лаконичными текстами
телеграмм в комнату доносилось биение пульса всей
земли.
Он писал письма друзьям и в них делился своими
мыслями и переживаниями. Так, во время англо-бур-
ской войны Коста послал племяннику Цаликовых,
четырнадцатилетнему мальчику Вите коротенькое
стихотворение, в котором выразил свои симпатии к
бурам и с презрением отозвался о завоевателях-
англичанах:
Пусть бритта — жадного удава —
Бур искрошит за свой Трансвааль,—
Непобедимым бурам слава!
Ура! — А бритта нам не жаль. .-
Но вообще-то стихи вот уже несколько месяцев
решительно не писались. О газетных статьях и ду-
мать не приходилось — за каждым шагом Хетагурова
строжайше наблюдали. Но жить — значит действо-

вать, иного Коста не мыслил. Значит, надо было ис-
кать какие-то пути быть полезным людям.
Пришла зима. Гнилая южная зима. Промозглая
сырость пронизывала город. Моросил мелкий дождь,
небо стало серым и хмурым. «Вроде питерской по-
годы»,— думал Коста, поглядывая за окно.
Коста всегда придавал большое значение театру.
В условиях, когда трудно издать книгу, когда народ
в основном неграмотный, театр способен очень мно-
гое сказать. Еще десять лет назад Коста наппсал
пьесу «Дуня». Сюжет ее прост. Девушка из богатой
купеческой семьи, стремясь к самостоятельности,
уходит из родительского дома, уезжает в Петербург
и поступает работать горничной. Пьеса была написа-
на под явным влиянием Чернышевского, звала к
женскому равноправию, осуждала мещанскую ту-
пость. Ничего крамольного она в себе не заклю-
чала — множество подобных пьес и рассказов появ-
лялось в те времена на сценах театров и страницах
газет. Однако имя автора насторожило цензурный
комитет и долгие годы многочисленные просьбы Ко-
ста о разрешении пьесы к постановке отклонялись.
Но в этом году один из приятелей Хетагурова, некто
Лыщинский, переименовал пьесу в «Фантазию» п
представил в комитет как свою собственную.
Пьеса была безоговорочно разрешена.
Коста давно мечтал не только увидеть «Дуню» на
сцене, но самостоятельно поставить ее и даже сы-
грать в ней роль купца Лаптева, отца Дуни. Еще в
Пятигорске приступил он к репетициям в любитель-
ском кружке, но неожиданная ссылка прервала ра-
боту. И вдруг, кажется, здесь, в Херсоне постановку
удастся осуществить.
Антрепренером Херсонского театра в сезоне
1899—1900 годов был незаурядный деятель провин-

диального театра Каширин. Познакомившись с по-
ста, он немедленно пригласил его декоратором.
А узнав, что Хетагуров не только поэт, публицист и
художник, но еще и драматург* Каширин прочел
«Дуню», пришел в восторг и решил поставить ее в
бенефис своей жены.
Вообще за последние месяцы жизнь Коста в
Херсоне сильно изменилась к лучшему, и если бы не
жестокая тоска по родным местам и дорогим людям,
ее можно бы считать вполне сносной.
Однажды, когда Коста еще лежал больной, после
операции, к нему зашел Кригер, знакомый по Став-
рополю, и рассказал, что в Херсоне, у богатого ад-
воката Тимчинского живет в качестве домашнего учи-
теля его младший брат, которого он и приехал про-
ведать. Брат мечтает познакомиться с Коста и быть
ему полезным всем, чем только сумеет.
Знакомство с Кригером-младшим помогло Коста
войти в круг херсонской интеллигенции. Он стал да-
вать уроки рисования сыну адвоката Тимчинского —
Вите, за что ежедневно имел прекрасный обед.
Ксендз католической церкви предложил Хетагурову
большой заказ — роспись иконостаса. Жена нотариу-
са просила сделать для каждого члена семьи икону
его святого. Завязались новые знакомства, появился
заработок, а с ним и новая квартира, куда более
удобная, чем все предыдущие: добродушная чисто-
плотная хозяйка, хозяин — учитель танцев, тихий,
безобидный человек.
Нужда отступила, здоровье, казалось, тоже нала-
живалось. После операции воспаление прекратилось,
боли не так донимали.
«Благополучное существование!» — порою с ус-
мешкой думал он. Так живут в России миллионы
людей и не чувствуют себя несчастными. Спят, едят,

трудятся в меру сил, ходят в гости, в театр, спорят
о политике, об изящных искусствах. Ссорятся, ми-
рятся, радуются, страдают. Чем, собственно, жизнь в
Херсоне хуже жизни в Ставрополе или Пятигорске?
Но как ни старался он гипнотизировать себя, то-
ска по родине с каждым днем становилась все нестер-
пимее.
Осенью Хетагурову сообщили из Петербурга, что
срок ссылки сокращен с пяти до трех лет. Но ведь не
прошло и года, и, стало быть, жить еще ему здесь и
жить. Какая тоска! И он слал одну за другой теле-
граммы и письма в Петербург.
Приближался новый год. Одна тысяча девятисо-
тый. Первый год нового века.
Коста был взволнован. С юностп любп.т он те на-
пряженные моменты, когда, собравшись за столом
и застыв с поднятыми бокалами в руках, люди ждут
торжественного мига, и под тонкий перезвон хруста-
ля, или стекла каждый гадает, что принесет ему на-
ступивший год? И Коста тоже волновался, радовал-
ся, и ему казалось, что за незримой чертой этих по-
следних секунд начнется для него совсем иная, новая
жизнь.
А тут еще не только новый год — новый век!
Минуты сочтены... Повсюду бьют тревогу.
Уж брезжит луч зари, играя на штыках...—
твердил он недавно написанные строки.
Нынче новогодний праздник обещал быть весе-
лым. Коста приглашен к Тимчинским, будут танцы,
маскарад, ужин. Он даже заказал себе новую чер-
кеску и новый бешмет. Правда, и портной и моди-
стка— местные жители — плохо понимали в таких
вещах и поначалу вместо бешмета ему принесли ка-
кое-то странное чесучовое сооружение с атласным

воротником. Но после долгих совместных стараний
все получилось отлично. На новогоднем балу он бу-
дет щеголять в новом наряде.
Однако в размышления о предстоящем празднике
все настойчивее вкрадывалась тоска. Как хорошо
было бы провести эту ночь не на пышном балу, сре-
ди херсонской знати, а в скромном домике Цалико-
вых, рядом с Анной. Ах да! Эта непоседа писала, что
собирается встречать Новый год во Владикавказе.
Вот уж, действительно, искательница приключений.
«Как Вы решаетесь под самый новый год, под
этот мировой праздник, бросить тесный, обожающий
Вас круг семьи и переживать без нее этот, полный
священного трепета, момент вступления в новый год,
а теперь и в новый век...»
Коста отложил перо и задумался. Видно, так
устроен человек — не ценит щедрости судьбы. Ли-
шенный с детства семьи, любви родных, Коста толь-
ко и мечтал об этом. Казалось, будь у него семья, он
дорожил бы каждым часом, каждой минутой, прове-
денной в семейном кругу. А вот Анна, сызмальства
окруженная любящими людьми — отцом, души в ней
не чаявшим, сестрами, всегда баловавшими «млад-
шенькую»,— Анна относится ко всему этому, как к
чему-то само собой разумеющемуся.
Кто-то резко постучал в дверь. Коста встрево-
женно взглянул на часы. Половина первого ночи.
Кто бы это мог быть? Стук повторился, Коста от-
крыл. На пороге стоял мальчик-телеграфист.
— Депеша вам, Константин Леванович,— привет-
ливо сказал он.
Хетагурову часто приходили телеграммы, и маль-
чик любил доставлять их — барин добрый, каждый
раз пятачок дает. Вот и сегодня, несмотря на снег,
ветер и ночь, он охотно побежал сюда. И, кажется,

принес какую-то радостную весть, потому что барин
улыбается, читая.
Да, Коста читал, сам не веря своим глазам.
Из Тифлиса, счет слов 31, подана в 2 ч. 40 м. по-
полудни/Константину Хетагурову.
«Вместе с сим князем Голицыным дано заключе-
ние главноуправляющему канцелярии по приему
прошений на высочайшее имя о неимении препятст-
вий к дозволению жить вам в Терской области, но
без права проживания во Владикавказе и Владикав-
казском округе... Генерал Белявский».
Коста обнял мальчишку.
— Ну, друг, спасибо за праздничный подарок! —-
громко воскликнул он.— Идем-ка вместе на почту.
Коста быстро накинул теплое пальто с коричне-
вым каракулевым воротником, нахлобучил шапку и
почти выскочил на улицу. Ветер стих. Крупный мяг-
кий снег бесшумно падал, прикрывая грязь. Все во-
круг сверкало, блестело, и впервые со дня приезда
сюда Херсон- показался Коста прекрасным. Он даже
заметил, что на улицах много деревьев —- летом и то
не видел их. Деревья стояли белые, праздничные,
взблескивающие разноцветными искрами. Жизнь
была в эту ночь безусловно прекрасна!
Сейчас он пошлет срочные депеши — Андукапару
в Петербург и Цаликову в Пятигорск. А завтра с
утра — к полицмейстеру! Чем не шутит великий
Хетаг, покровитель хетагуровского рода? Вдруг сбу-
дутся мечты и Коста встретит новый год и новый век
за одним столом с Анной?

6
Весть о том, что Коста едет на родину, со стре-
мительностью лесного пожара разлетелась по Осетии.
В далеких горных аулах собирались на нихасах ста-
рики и толковали о предстоящей радости. Откармли-
вали быков и баранов, чтобы торжественно встретить
желанного гостя.
В ауле Тмени-кау, где уже несколько лет учи-
тельствовала Замират, эта новость вызвала особенное
волнение. Все знали, что Коста — названый брат
Замират, что она часто бывала у него, когда училась
во Владикавказской женской школе, что это он от-
дал ее учиться и научил учить других. А тут еще
недавно из Грозного приехал к ней жених — Мурат,
которого спас Коста от верной гибели на острове Че-
чень.
По вечерам в маленьком домике при школе, где
жила Замират, собирались люди послушать рассказы
Мурата о Коста, почитать его стихи, спеть песни.
И как-то незаметно получалось, что Мурат, начав
с Коста, переходил на совсем иные темы. Он говорил
о тяжкой жизни рабочих на грозненских промыслах,
о том, что рабочим в городах живется так же плохо,
как и крестьянам в горах. Но рабочие не хотят ми-
риться и если хозяин не идет на уступки, отказыва-
ются работать. Тогда вся жизнь на промыслах зами-
рает. Это называется «забастовка».
— Забастовка? — удивился старик, с трудом вы-
говаривая незнакомое слово.— По-нашему «баста»,
значит, «довольно»? Так выходит?
— Вот-вот! — засмеялся Мурат.— Баста! Хватит
с нас тяжкой жизни. Надо бороться за иную, лучшую
жизнь.

— Надо-то надо, да как? — вздохнул усатый
мужчина в темно-красной черкеске.
— Это — большой разговор,— негромко ответил
Мурат,— И начинать его надо с рассказа о холодном
Петербурге, где учился наш Коста.
— Хорошо его там выучили,— одобрительно ска-,
зал один из стариков, и Мурат не смог сдержать
улыбки.
— Песню бы о Коста сложить,— раздался чей-то
голос и, вглядевшись в полутьму комнаты, освещен-
ной свечой, Мурат узнал одного из учеников Зами-
— Не положено это по дедовским адатам — про
живых песни славы складывать,—отозвался усатый,
в темно-красной черкеске.
— А про кого нам петь-то было? — возразил юно-
ша.— Таких людей, как Коста, никто еще не встре-
чал.
Тогда поднялся старший из старших:
— Прав Батырбек. Не было еще у нас такого за-
щитника. Никто не слагал песен о нас, о жизни на-
шей и горе нашем. А теперь все поют песни Коста, и
вроде на душе легче становится. Заслужил он, чтоб
и мы о нем песню сложили.
В маленькой комнате звонко зазвучал молодой
голос:
В страхе алдары Кавказского края:
С выси утеса над Наром, сквозь тучи,
Ветер со свистом крылом рассекая,
Гордый орел наш поднялся могучий...

7
Нет, с этим человеком ничего нельзя поделать!
Едва вернулся на Кавказ из херсонской ссылки,
как снова начались неприятности. Пропаганда рево-
люционных идей —только этого еще не хватало!
Новый начальник Терской области генерал Тол-
стое листал комплект газеты «Северный Кавказ» и
негодование душило его. А он-то считал, что Каха-
нов слишком строг к опальному поэту! Правда, ста-
тьи подписаны псевдонимами «Нарон», «Князь Кав-
казский» и еще какой-то «Яков Подневольный», но
нетрудно узнать за этими псевдонимами Хетагурова.
Да и случайно ли, что эти статьи стали появляться
лишь по возвращении Хетагурова на родину?
Правда, в Ставрополь он приехал совсем недавно,
до этого жил некоторое время в Пятигорске. Но от
Пятигорска до Ставрополя рукой подать, и потом —
все они там дружки, эта либеральная кучка ставро-
польских журналистов — Прозрителев, братья Ми-
хайловские, Клестов, Федорченко и особенно Куляб-
ко-Корецкий, который и в организации «Народной
воли» принимал участие. Куда только Евсеев смот-
рит? Впрочем...— Толстов поморщился.— Пьяница,
картежник. Супруга его, госпожа Верк, через свою
газету сводит счеты с такими же, как она, престаре-
лыми дамами, а ему хоть бы что. Нет уж, если ты
издаешь газету — изволь отвечать!
Толстов вызвал Ахтанаго Кубатиева и приказал:
— Сообщить в Ставрополь, чтобы губернатор
предложил редактору газеты «Северный Кавказ»
дать письменное объяснение. Политическое направ-
ление газеты оставляет желать лучшего...

8
— Ну, наследник, что случилось? Зачем я так
срочно понадобился? Или пожар в газете? — веселб
сказал Коста, входя в кабинет редактора газеты «Се-
верный Кавказ» и обращаясь к секретарю редакции
Михайловскому.
После того как в 1897 году Коста оставил работу
в газете, Михайловский занял его пост, и с тех пор
Коста не называл его иначе, как наследником.
Михайловский быстро поднялся навстречу, пожал
худую желтоватую руку.
— Шеф вызывать изволили...— иронически ска-
зал он и с участием взглянул на Хетагурова.
Глаза у Коста были усталые п казались огром-
ными на худом, обросшем щетиной лице. Сетка глу-
боких морщин прорезала высокий лоб. Все та же
поношенная серая черкеска, черные газыри на гру-
ди, тоненький ремешок, перетягивающий узкую та-
лию. Как он исхудал за последнее время!
«На улице холодный осенний ветер, а он в легкой
черкеске,— грустно подумал Михайловский.—
В сафьяновых чувяках и калошах, а грязь непролаз-
ная, по колено. Не бережет себя».
Резкий порыв ветра распахнул форточку, п стай-
ка сухих свернувшихся листьев закружилась по ком-
нате. На столе зашуршали бумаги. Михайловский
бросился к окну —он даже рад был отвернуться от
Коста и скрыть тяжелое впечатление, которое тот
произвел на него сегодня.
Но Коста все заметил.
— Ты что на меня так смотришь, словно увидел
впервые? — спросил он.
— Не бережешь ты себя, вот и смотрю! — не
сдержался Михайловский,— Нельзя так, друг! Да ты

садись, разговор у нас будет долгий... На мое место
садись. Впрочем,— он усмехнулся,— это твое место.
Эх, если бы ты мог снова вернуться в редакцию, на
постоянную работу!
— Вы на меня пожаловаться не можете, я вашу
газету не забываю,— возразил Коста.— Вот и сего-
дня статью принес, погляди-ка.— Он протянул Ми-
хайловскому рукопись, и тот, взяв ее, стал быстро
просматривать. Она была озаглавлена: «Внутренние
враги».
«...Претензии осетинских «аристократов» после
освобождения крестьян, которых в Осетии в настоя-
щем смысле этого слова совсем не было, слишком
смелы и недостойны истинного патриота своей роди-
ны. Добиваться каких-то титулов и владельческих
княжеских поместий, чтобы закладывать их и пере-
закладывать, бездельничая всю жизнь, возбуждая
население, угнетая и лишая всяких средств к суще-
ствованию и так обездоленный народ, бессмысленно,
нечестно и не достойно людей, претендующих на
благородство. Когда в стране ничтожная кучка само-
обольщенных начинает агитировать против трудо-
любивого и обремененного до крайности населения,
то такую кучку людей не только нельзя считать
своими единоплеменниками, но прямо самыми злей-
шими врагами экономического и нравственного бла-
гополучия одноплеменного населения. Это враги вну-
тренние...»
— Ну, ладно, после дочитаешь,—прервал его
Коста.— Видишь, газету я не забываю, но с Евсее-
вым и с его супругой, этой замужней старой девой,
дела иметь не могу. Сколько я на эту семейку сил
положил! — Коста нервно вертел в руках попавший-
ся под руку карандаш.— Нет уж, слишком разные у
нас взгляды на назначение газеты... Им она нужна

для бульварных сплетен и сведения личных счетов с
неугодными, а мне...
— Ты прав, тысячу раз прав! —- заговорил Ми-
хайловский, видя, что Коста начинает волноваться.—
Но мы же изо всех сил стараемся продолжать то, что
ты начинал в газете...
— Верно,— согласился Коста.— Золотые люди —
и Лопатин, и Саввина, и муж ее Кулябко-Корецкий...
С удовольствием читаю их статьи.
— Ты-то с удовольствием! А находятся и такие,
что без всякого удовольствия,—усмехнулся Михай-
ловский.— Вот погляди-ка, что о нас в Питер губер-
натор докладывает. И начальник Терской области,
говорят, гневается. «Строго секретно». С трудом
раздобыл копию... Почитай, почитай...— «...личный
состав редакции названной газеты, преимущественно
главные заправилы ее, за исключением, впрочем са-
мого г. Евсеева, только носящего звание редактора и
не принимающего решительно никакого участия в
делах газеты, даже очень часто не читающего ее, со-
ставлял и составляет центр скопища лиц, заведомо
неблагонадежных в политическом отношении, нахо-
дившихся или ныне находящихся под надзором по-
лиции. Следуя своему вредному направлению, редак-
ция эта, не желая или не считая себя обязанною под-
чиниться утвержденной правительством для местно-
го печатного органа программе и ограничиваться
разработкою вопросов, касающихся местных нужд и
интересов в пределах, установленных цензурными
правилами, всячески старается перейти границы доз-
воленного...»
— А что ж, они по-своему правы,—усмехнулся
Коста.— И о Евсееве все правильно. Узнаю губерна-
торский почерк...— Он тяжело закашлялся.
— Выпей воды и дочитай до конца,— проговорил 349

Михайловский и, передав Коста стакан, заметил, как
дрожит его рука.
— «...Будучи стесняема цензурою в возможности
сделать достоянием гласности собственные редак-
ционные взгляды и стремления, редакция «Север-
ного Кавказа» старается пополнить этот пробел пере-
печатками статей и известий... пз других газет са-
мого либерального лагеря».
— Меня-то ты зачем вызвал? Пакость эту чи-
тать? •— спросил Коста, откладывая бумагу.
— Нет, нет, это я тебе так показал, для сведения.
Главное, что меня' беспокоит,— опять за тобой охота
начинается. Чувствуют они твое перо. Как бы не
пришлось тебе снова наш родимый Ставрополь поки-
нуть. Ищут Якова Подневольного!
— А я-то причем? — рассмеялся Коста.— Я —
Хетагуров, Коста Леванович, с меня и этого за глаза
хватает.
— Начальство подозревать изволит!
— И какие же у них основания? — спросил Ко-
ста, задержав долгий взгляд на Михайловском.
— Нет, нет! — замахал тот руками.— Сотрудни-
ки наши — люди надежные. Но сам стиль, сам дух
статей, глубина освещения вопросов...
— Мало ли кто что пишет! Я не могу за всех от-
вечать!..
— Не сердись, Леваныч, но мне думается, что
цензура прекрасно знает, что и «Нарон», и «Старик»,
и «Случайный рецензент», и «Хлестаков», и «Князь
Кавказский», и «Дядя Влас», и «X.»—всё это одно
лицо. Ну и «Яков Подневольный» кстати... Честь и
хвала тебе, дорогой,— вдруг"нё6жиданно ласково ска-
зал он.— И ты прав: шеф наш трус, он за чечевич-
ную похлебку всех нас продаст. Сегодня его губерна-
тор срочно к себе затребовал, а он сразу ко мне: до-

ставьте, мол, Хетагурова, пусть он сам объяснения
дает. Еще не знает, зачем вызывают, а объяснения
должен давать ты. У него, говорит, зто лучше полу-
чится, он, говорит, мастер сочинять, о, какой ма-
стер!..
— А что же я объяснить могу?
— А не ты ли хвалил книгу Владимира Ильина
«Развитие капитализма в России»?
— Я тебе еще и о «Капитале» Маркса говорил, о
том, что не зря потрудился наш ставрополец Герман
Лопатин над его переводами. Хвалил я тебе и сочи-
нения Энгельса. И не без основания. Глубина фило-
софской мысли...
— Ну вот, видишь! Пиши объяснение: как и по-
чему пропагандируем мы в провинции такие книги...
— Евсеев — хозяин, присяжный юрист. Пусть
сам дает объяснения.
Михайловский только руками всплеснул.
— Что ты, друг! Разве можно ему такое дело
доверить? Да он нас всех под монастырь поднедечг.
Садись-ка сюда, просмотрим комплект — в чем мы
провинились перед царем и отечеством?
Михайловский положил на стол переплетенный в
картонную папку комплект газеты за 1901 год п усел-
ся рядом с Коста за большой письменный стол.
— Так, так...— говорил Коста.— 'Педагог-гума-
нист» — это об Ушинском. Тут. кажется, все в поряд-
ке... Дальше. Некролог о покойно:: композиторе Во-
лобуеве. «Жил и умер в нищете».
— Вот это как раз не понразплось...— вставил
Михайловский.
— Но это же правда! На моих глазах он тут, в
Ставрополе нищенствовал... «М. Туган-Барановский.
Русская фабрика в прошлом и настоящем».— Он бы-
стро проглядывал статью:

«Свобода труда, провозглашенная 19 февраля
1861 года, оказалась фикцией»...— Коста поднял гла-
за на Михайловского.— Думаю, что Яков Подневоль-
ный прав, а?
— Цензуру не устраивает слово «фикция».
— А ты ей, этой цензуре, скажи, что в Словаре
иностранных слов такое слово имеется и к употреб-
лению не запрещено... Дальше. «Социальный вопрос
с философской точки зрения». «...Маркс объясняет
факт резкого различия в имущественных отноше-
ниях тем, что действительные производители не
имеют орудий производства. Решение социального
вопроса Маркс видит в неизбежности эволюции».
Постой, постой, что же это?
— Это — цензура, батенька.
— Но у нас же было — «в неизбежности револю-
ции»! Почему вы согласились? Я в Пятигорске был,
на вас понадеялся.
Михайловский вместо ответа беспомощно развел
руками.
Коста перевернул газетный лист, и взгляд его
привлекла бутылка, а вокруг нее крупные буквы:
«Лучший друг желудка! Вино Сен-Рафаэл. Остере-
гайтесь подделок! Превосходно на вкус...»
— Вот тут цензура не вмешивается,— весело
сказал он.— Так что там еще нам инкриминируют?
— Номер 49 за 26 февраля. Две обзорные статьи:
«Парвус. Мировой рынок и сельскохозяйственный
кризис». «Экономические этюды и статьи. Владимир
Ильин». Понимаешь, за критику путаника Парвуса
нас никто не трогает. А вот за пропаганду трудов
Владимира Ильина... Губернатор взбешен. Почитай-
ка, что пишет Яков Подневольный.
— Да зачем читать, я почти наизусть эту статью
352 помню.

— Но отвечатк-то придется за каждую строч-
ку! — строго сказал Михайловский и стал сам читать
вслух: — «В ряде отдельных очерков г. Ильин дает
обстоятельную критику теории народников и так как
работа эта по полноте занимает выдающееся место в
русской экономической литературе, то мы с особым
удовольствием останавливаемся на рассматриваемом
произведении. Народнические воззрения автор назы-
вает экономическим романтизмом... В противополож-
ность народническому пониманию современности
г. Ильин выставляет свое, но так как наш очерк вы-
шел очень большим, то мы отсылаем читателя к са-
мой книге».
— Вот и отлично! — прервал Коста чтение Ми-
хайловского.— Пусть почитают!
— Но ведь это и есть пропаганда?
— Несомненно! — засмеялся Коста.
— И опять: 8 мая. «Владимир Ильин. Развитие
капитализма в России. Изд. Водовозовой».
— Ты хочешь, чтобы я выслушал все, что пишет
Яков Подневольный? — устало сказал Коста.— Но у
меня хорошая память.
— Однако должен же кто-то писать объясне-
ние! — рассердился Михайловский.
— Я предпочитаю писать статьи,— сказал Ко-
ста.— Но если ты так настаиваешь, я выслушаю.
— «Интерес темы, громадный фактический мате-
риал, которым пользовался автор, научный метод
исследования и живое изображение — вот бесспор-
ные преимущества работы г. Ильина...» Ну так как,
Леваныч, будем мы отрицать, что наша газета пропа-
гандирует революционные идеи и классовую борьбу,
или не будем?
— Отрицай не отрицай, друг мой, цензуру не
проведешь. Она в России подлая, но глупостью не от-
23 Заказ 1590

личается! Уволь меня. Я устал. Столько мне при-
шлось на своем веку объяснений и прошений писать!
Прости, я пойду. Неможется мне...
Он уже направился было к двери, как вдруг она
распахнулась и в комнату, запыхавшись, вошла по-
жилая полная женщина.
— Вы его погубили! — с порога крикнула она.—
Вы! Где он? Почему его задержали у губернатора?
Коста молча глядел на супругу Евсеева, которую
давно уже терпеть не мог. Сколько она причинила
ему хлопот! Как же — хозяйка! Значит, он ее подчи-
ненный, чуть ли не слуга. Но Коста хорошо помнил,
что «бабе спустишь — сам бабой станешь». Видно, о
таких вот бабах и сложил осетинский народ эту по-
словицу!
Госпожа Берк-Евсеева тоже не любила Коста.
Непокорный! К тому же она (и не без основания)
считала его виновником всех неприятностей, кото-
рые приходилось терпеть ее обожаемому супругу.
— Ну что вы, милейшая,— поднялся к ней на-
встречу Михайловский.-г-Право же, не надо так
волноваться! Ждем Дмитрия Ивановича с минуты на
минуту. Сейчас придет. Присядьте...
— Совести нет у вас! В городе только и разгово-
ров: газета проповедует какой-то марксизм, какую-
то борьбу каких-то классов...— она поднесла платок
к глазам.— Этак и на остров Чечень угодить можно...
— Не бойтесь, досточтимая хозяйка,— сказал
Коста,—таких, как ваш Дмитрий Иванович, в Рос-
сии бог бережет... К тому я*е остров Чечень как
ссыльный пункт ликвидирован...
Резкий звонок телефона прервал их разговор.
Михайловский снял с рычага тяжелую трубку.
— Здравия желаю, Дмитрий Иванович. Что?
354 Аудиенция? Да, да, Константин Леванович здесь.

Мы ждем вас. Завтра? Ну что же, я попрошу его
прийти завтра. А супруга ваша здесь, здесь. Хорошо,
передам.— Он повесил трубку.-— Как видите, милей-
шая, все в порядке, ваш повелитель ждет вас дома.
Госпожа Берк, блеснув глазками, поднялась и,
надменно кивнув, торопливо вышла из кабинета.
— Что, живой?
— Еле живой. Язык заплетается,— усмехнув-
шись, сказал Михайловский.— Злой как черт! Про-
сит завтра встретиться, сегодня, мол, болен.
— Завтра так завтра,— спокойно сказал Коста и
стал прощаться.
9
Сколько лет мечтал он об этом! И наконец жела-
ние исполнилось — он имеет право поселиться в род-
н#м городе. Но как поздно, как мало осталось сил!
Впрочем, что значит мало? Неужели, получив
возможность жить на родине, он поддастся физиче-
ской слабости? Он так радовался своему возвраще-
нию, что порою ему казалось, будто его спрыснули
живой водой.
Коста много бродил по городу. Подумать только,
все последние годы он мог приезжать сюда лишь
тайком, а теперь... Бывали дни, когда Коста с утра
отправлялся на прогулку, а возвращался домой
только к вечеру. Он даже забывал о боли в ноге.
Гордд за эти годы вырос. Раскидистыми стали
деревья на бульварах, тенистыми — палисадники. Он
был очейь хорош, его город, весь каменный и чере-
пичный, весь белый и красный, расположенный
среди яркой зелени садов, охваченный кольцом леси-
стых гор, осененный далекой панорамой снегового

хребта. Улицы и площади аккуратно вымощены. Да
это и немудрено — неутомимый даровой поставщик
камня, быстрый и мутный Терек приносил в город
мелкие валуны голыша, которым мостили всякий
двор и переулочек, складывали из него ограды,
строили сараи.
Владикавказ казался Коста сейчас самым пре-
красным городом на земле. Он высказывал свое вос-
хищение друзьям, а они посмеивались:
— Не вашему ли перу, Константин Леванович,
принадлежат убийственные фельетоны, посвященные
нашему городу?
Коста смущенно улыбался, но поделать с собой
ничего не мог — слишком велика была радость сви-
дания с родиной.
Он перезаложил отцовский дом и участок земли в
Георгиевско-Осетинском и решил строиться на окра-
ине Владикавказа. С увлечением покупал лес для
стройки, нанимал плотников, штукатуров и столя-
ров,, выбирал фруктовые и хвойные деревья для сада,
договаривался о покупке лоз дикого винограда, что-
бы задрапировать стены соседского сарая.
Денежные дела тоже как будто шли неплохо.
Коста предложили расписать после перестройки
большую армянскую церковь. Это был солидный за-
каз. Правда, он занял бы много времени, но запла-
тить обещали полторы-две тысячи, а это значило, что
в ближайшее время можно, не боясь бедности, помо-
гать людям. Одолевали просьбами о помощи родст-
венники, не желая знать о том, каким трудом доста-
ются ему деньги. Да и приятелей, не возвращавших
долги, находилось немало. Сам он о долгах никогда
не напоминал. «Не отдает — значит, ему деньги ну-
жнее, чем мне»,— рассуждал Коста.
Друзья корили его за это, упрекали в непрактич7

ности, но исправить ничего не могли — Коста лишь
мрачнел, замолкал и все-таки поступал по-своему.
Отныне он мог не таясь бывать у кого угодно — и
у Шредере, и у Шанаевых. Жаль только, что Цали-
ковы по-прежнему жили в Пятигорске. С Анной Ко-
ста виделся редко, да в последнее время и не стре-
мился видеться, понял: не бывать счастью. А вот по
дому их скучал. Он даже стал подумывать, не послу-
шаться ли совета мудрых людей и не жениться ли
на какой-нибудь достойной девице? «Недаром стари-
ки говорят: стерпится — слюбится,— уговаривал он
себя.— Не одному жизнь доживать». Но, конечно, это
были праздные рассуждения — не такой он человек,
чтобы привести в дом не любимую, а просто... хозяй-
ку. И он сам подсмеивался над своими планами.
Коста много занимался живописью и послал Ан-
дукапару в Петербург несколько своих картин с
просьбой устроить их на одну из художественных
выставок.
Он старался наладить связи с местными газета-
ми, потому что хоть и продолжал поддерживать от-
ношения с «Северным Кавказом», да все-таки эта
газета далеко, в другом городе. Вот если бы устро-
иться здесь, во Владикавказе. Правда, выбор не ве-
лик— «Терские ведомости» да «Казбек».
«Терские ведомости» — шовинистическая газетка.
Даже фамилия редактора соответствующая — Верте-
пов. «Воистину вертеп блудных мыслей»,—думал
Коста и все больше приглядывался к «Казбеку».
Принадлежала газета безграмотному и ловкому
коммерсанту Казарову. Но в последние годы, после
того как Казаров издал бесплатным приложением
крамольный роман Льва Толстого «Воскресение»,
газета хоть и возбудила недоверие цензуры, но зато
сильно поднялась в общественном мнении читате-

лей. Вокруг нее стала группироваться кавказская
интеллигенция. И Коста примеривался — как бы
незаметно, но окончательно утвердить в «Казбеке»
прогрессивное начало?
Много сил занимала общественная работа, но он
с наслаждением окунулся в нее с головой.
— Коста, дорогой,— сказала ему раз Варвара
Григорьевна, когда они медленно шли по тенистому
и широколистому бульвару.— Как я счастлива, что
вы ожили и опять, как прежде, у дел своих! Только
вот пишете мало, что-то редко встречаем мы ваше
имя на страницах газет.
— Милая Варвара Григорьевна,— возразил Ко-
ста.— Не хочу на первых порах гусей дразнить. Вот
огляжусь и начну... А пока можно и под псевдони-
мами выступать, кому надо догадаются.
Варвара Григорьевна рассмеялась.
— Слышать от вас речи об осторожности! Это
после статьи «Внутренние враги», когда на вас вся
кавказская знать ополчилась! О, дорогой мой, вы не-
исправимы...
Он улыбнулся застенчиво и виновато.
— А мне опять поручили устройство вечера в
пользу общества по распространению образования
среди горцев. С лотереей аллегри и под моим предсе-
дательством. Поможете?
— Да кто же решится отказать вам в помощи? —
ласково сказала Варвара Григорьевна.— Потому вам
и поручают.
— Ана премьеру моей «Дуни» придете?
— Ну зачем спрашиваете? Ждите оваций!
— И на выставку?
— И на выставку...
— А знаете, Варвара Григорьевна, я еще одно

дело задумал. Не знаю, что вы по этому поводу ска-
жете.
— Какое же?
— Думается мне, что необходимо открыть во
Владикавказе класс рисования и живописи. Послед-
нее время ко мне многие обращаются с просьбой да-
вать частные уроки. Так почему не учить всех сразу?
И мне интереснее, и людям дешевле. Припомню уро-
ки незабвенного Павла Петровича Чистякова. Наде-
юсь, и Василий Иванович Смирнов не откажется по-
мочь...
10
Планов было множество и замыслов тоже. А вот
сил, как ни бодрился Коста, становилось меньше.
И все-таки 21 декабря 1902 года он опубликовал в
газете «Терские ведомости» «Открытое письмо люби-
телям рисования и живописи». В письме сообщалось,
что «занятия будут происходить в воскресенье и в
праздничные дни, от одиннадцати до часу дня, с
пятнадцатиминутным отдыхом. Занятия откроются
1 января».
А через два дня после напечатания письма обру-
шилось на Коста большое горе. Умерла Варвара
Григорьевна.
Всю ночь он не мог заснуть. Год за годом вспо-
минал их дружбу, ее неизменное доброе участье в
нелегкой его судьбе. Последнее время они виделись
очень часто. Варвара Григорьевна, з~я\е постаревшая
и погрузневшая, приходила к нему, принося в его
холостяцкое жилище уют п умную дружбу. Она ни-
когда не жаловалась, добрейшая Варвара Грпгорь-
евна, всегда энергичная, преисполненная заботы об
окружающих. Никто представить себе не мог, что
так скоро ее не станет...

Коста приготовил большую прощальную речь.
А когда подошло время идти на похороны, понял,
что не хватит у него сил произнести .ее, слишком ве-
лика боль. Он быстро сел к столу и как можно раз-
борчивее и отчетливее записал свою речь.
«Попрошу друзей, пусть прочтут!» — решил он.
Как добрался домой с похорон, Коста помнил пло-
хо. Помнил только, что привез его на извозчике
Сеня, сдециально цриехавший на похороны из Гроз-
ного, где тецерь работал. Но даже радость встречи с
бывшим своим питомцем не принесла Коста душев-
ного облегчения.
11
Говорят —. пришла беда, раскрывай ворота! После
смерти Варвары Григорьевны Коста не сдавался. Он
продолжал общественную деятельность, открыл
класс рисования, внимательно следил за репетиция-
ми «Дуни», готовился, к открытию на пасхальной не-
деле выставки своих картин. Начал писать роман,
который собирался опубликовать в газете «Казбек».
Но делал все через силу, казалось, дела валятся у
него из рук.
Строительство дома подвигалось плохо, подряд-
чик, поняв, с каким непрактичным человеком имеет
дело, воровал почем зря. Деньги таяли, словно ве-
сенний снег, а у дома еще даже стены не были воз-
ведены.
Болезнь, словно дав передышку, навалилась на
Коста с новой силой. Пришлось продать недостроен-
ный дом. .
Он снимал в ту пору комнату у Алдатова, на
Краснорядской улице. Комната — тесная, неуютная,

но даже переоираться куда-то у Коста уже не было
охоты.
В последнее время к нему зачастила сестра Оль-
га. Они всегда были очень далекими людьми, но с тех
недавних пор, когда Ольга разошлась с мужем, она
стала приезжать к брату, помогать ему. Коста был
рад — все-таки своя — и с благодарностью принимал
ее заботу.
В последний свой приезд Ольга, узнав о том, что
Коста продал недостроенный дом, пришла в ярость.
И как же была она в эти минуты похожа на свою
мать! Коста старался даже не глядеть на нее.
— Транжир! Мот! Сумасшедший! — кричала
она.— Немедленно надо обратиться к врачу!
Коста не хотел ссориться с сестрой. Тихо посмеи-
ваясь, он сказал, что ни в каких врачах не нуждает-
ся, а нуждается только в тишине и покое. И в дока-
зательство лег на кровать, закрыл глаза, сделав вид,
что уснул.
Несколько дней все было тихо. Ольга снова забо-
тилась о нем, словно желая сгладить свою вспышку.
Она готовила для Коста вкусные кушанья и даже
подавала их в постель.
Однажды к ужину Ольга испекла фидчин *, и, по-
ка она мыла руки, Коста с аппетитом принялся за
еду. Ольга удивилась. С детства она помнила, как
мало ел брат, а тут его словно подменили.
— Ой, брат мой, не к добру это! — громко запри-
читала она.
— Тебя огорчает, что я хочу есть? — улыбнулся
Коста.-—Но это потому, что дело пошло на поправ-
ку. И потом — ты такая мастерица готовить!
— Нет, нет,— сокрушенно покачала головой Оль-
га.— Из ума ты выживаешь! — и она заплакала.
* Фидчин — осетинский пирог с мясом.

Коста не на шутку встревожился и, забыв про
еду, принялся утешать сестру. А она подсела к нему
и заговорила вкрадчиво:
— Выдал бы ты мне доверенность, по всей фор-
ме да по закону, чтобы я наследством и отцовским и
твоим могла распоряжаться. Как бы всем хорошо и
покойно было... Сделай это, брат...
Коста отстранил ее и поднялся. Так вот в чем
дело!
Нечеловеческим усилием воли Коста сдержал
себя и, опираясь на палку, медленно вышел из ком-
наты. •
12
В осенний полдень 1903 года в областном правле-
нии города Владикавказа царило необычайное вол-
нение. В кабинете начальника и атамана казачьих
войск Терека генерала Толстова собрались все выс-
шие чиновники области. Сверкая золотом мундиров,
расселись они в громоздких кожаных креслах вдоль
длинного, покрытого зеленым сукном стола. Сам го-
сударь император глядел на них с огромного, в нату-
ральную величину, поясного портрета и, казалось,
благосклонно улыбался, одобряя пх действия.
Заседала особая комиссия под председательством
начальника области. Каменное лицо Толстова ниче-
го не выражало.
— Господа,— начал он бесстрастным тоном.—
Я получил прошение дворянки Ольги Кайтмазовой
следующего содержания. Зачитайте, господин Куба-
тиев.
Ахатанаго громко огласил:
— «Покорнейше прошу Ваше превосходительст-
во сделать распоряжение о назначении комиссии

для освидетельствования умственных способностей
душевнобольного родного брата моего Константина
Левановича Хетагурова для признания его неправо-
способным и взятия под опеку как его самого, так п
его имущества. При этом также прошу о назначе-
нии опекуншей над Константином Хетагуровым
меня, его родную сестру и единственную близкую
родственницу.
Ольга Кайтмазова,
город Владикавказ 1903 года 3 августа».
Шепот прошел по комнате. Люди переглядыва-
лись — одни недоуменно, другие торжествующе.
— Именно по этому поводу я и собрал вас,
господа,— все так же бесстрастно продолжал гене-
рал.— Сейчас мы попросим сюда Хетагурова, чтобы
воочию убедиться в справедливости вышеизложен-
ного.
«Чем заслужил я такое внимание? — удивился
Коста, входя в кабинет и оглядывая собравшихся.—
Судья, прокурор, врач...»
В комнате царило торжественное молчание.
Наконец поднялся областной врач.
— Вы очень похудели, господин Хетагуров,—
сказал он, подходя.
— Я долго болел,— сдержанно ответил Коста.
— Как вы себя чувствуете в последнее время? —
спросил врач, беря его за руку.
— Лучше! — Коста с досадой отдернул руку.
— Прошу вас, пройдитесь по кабинету.
Опираясь на палку, Коста сделал несколько ша-
гов. Кажется, он начинал понпмать, что означала
вся эта гнусная процедура.
— Прошу выслушать, господа члены комис-
сии,-^ громко сказал врач,—- и занести в протокол

следующее: Хетагуров — телосложения среднего,
слегка волочит ногу, спотыкается...
— Я не спотыкался,— пытался возразить Коста.
— Речь прерывистая, затрудненная,— продол-
жал диктовать врач.— Левый зрачок шире правого.
Оба зрачка на свет реагируют весьма слабо... Вытя-
ните руки, господин Хетагуров. Так, хорошо! Руки
дрожат... Язык. Вот так! Закройте глаза и шагните!
С закрытыми глазами ходит и стоит с трудом.
— Еще бы, господин доктор,— усмехнулся Коста.
Чиновники переглянулись. Толстов побарабанил
пальцами по столу.
— Коленосухожильные рефлексы повышены,—
диктовал врач и, резко обернувшись к Коста, не-
ожиданно спросил: — Ваши имя и фамилия?
— Константин Леванович Хетагуров, если вы
запамятовали.
— Женаты?
— Нет. Некогда было жениться.
— Отчего же? — поднял брови Толстов.
— Изгнание из области и другие причины. Если
угодно, я могу подробно рассказать, чьими стара-
ниями я дважды высылался из родных мест.
— Нет, нет увольте,— перебил его прокурор и,
по примеру врача, также внезапно спросил: — Ка-
кой сегодня день?
— Четверг, господин прокурор, вы тоже запамя-
товали?
— Имущество у вас есть? — тонким голосом
спросил судья.— Дом, скажем?
— Строил, да не достроил. Затратил пять тысяч,
продал за четыре.
— А деньги где? — не унимался судья.
— Если это вас так интересует, в обществе вза-
имного кредита, господин судья.

— Вы всегда с таким трудом отвечаете на во-
просы? — спросил врач.
— В зависимости от того, каковы вопросы,—
грустно усмехнулся Коста.
— Вы свободны, господии Хетагуров,— бесстра-
стно сказал генерал Тол стов.
— Такое не часто слышал. Благодарю вас! — на-
смешливо поблагодарил Коста и удалился из каби-
нета.
— Господа! — громко сказал Толстов.— Надеюсь,
суть дела ясна? Какие будут предложения?
Прокурор и судья торопливо перелистывали тол-
стые тома законов, подыскивая нужные статьи.
Врач еще и еще раз перечитывал записи в акте ме-
дицинской экспертизы.
Наконец он поднялся.
— Разрешите огласить акт, ваше превосходи-
тельство?
Толстов кивнул головой.
— «На основании прошения жены жителя селе-
ния Зарамаг Владикавказского округа О. Кайтмазо-
вой,— скороговоркой прочел врач,— в особом при-
сутствии Областного правления Терской области...
под личным председательством начальника области
и при участии нижеподписавшихся лиц произведе-
но было освидетельствованпе состояния умственных
способностей Константина Левановича Хетагурова.
На основании результатов освидетельствования осо-
бое присутствие единогласно постановило: признать
Константина Левановича Хетагурова одержимым
душевным расстройством...»
— Ну как, господа? — спросил Толстов.
— Все по закону, ваше превосходительство,—
одобрил прокурор.— Жаль* что Ольга Кайтмазова
раньше не подала свое прошение.

13
«Кажется, я и вправду схожу с ума!»—-ужас-
нулся Коста, оглядываясь кругом. Все. казалось чер-
ным — и деревья, и голая осенняя неприкрытая зем-
ля, и мокрые, блестящие от дождя скамейки на
бульварах. Черные прутья покрывали Столовую го-
ру, такую зеленую и мягкую летом. Лица прохожих,
торопившихся куда-то мимо него, тоже казались ему
черными, озабоченными.
Он шел, прихрамывая, опираясь на палку, и ему
чудилось: все глядят на него подозрительно. «Они
знают о том, что произошло в кабинете начальника
области,— с тоской думал он.— Впрочем, не знают
сегодня — узнают завтра, во Владикавказе тайн не
бывает».
И он представил себе, как во всех домах, за окна-
ми, которые сейчас кажутся такими мирными и доб-
рожелательными, собираются люди и повторяют, об-
суждают на все лады сенсационную новость: «А наш-
то Хетагуров, поэт и художник, умом тронулся!»
Это, пожалуй, пострашнее ссылки.
Эх, Ольга, Ольга!
Коста не сомневался, что вся нынешняя процеду-
ра—дело ее рук. Никто никогда не приносил ему
столько горя* огорчений и оскорблений, как его се-
стра. Откуда в ней столько корысти и злобы? Слава
богу, старый Леван не дожил до этого позорного дня.
Только бы не встретить никого из знакомых!
У Коста сейчас не было сил разговаривать с кем бы
то ни было. И вдруг...
— Коста!
Он вздрогнул, услышав знакомый голос.
— Александр! Какими судьбами? — удивился он,
увидев отца Цаликова, энергичным шагом направля-

ющегося к нему в своей длиннополой развевающей-
ся рясе, и рядом с ним Анну.— Что случилось? Здо-
ровы ли ваши?
— У нас все хорошо, дорогой,—- торопливо гово-
рил Александр, обнимая Коста.— А что с тобой? Ты
исхудал, бледный, глаза горят. Я получил письмо от
друзей наших, они пишут, что ты болеешь. С Оль-
гой у тебя нелады.
Коста безнадежно махнул рукой.
— Не подобает на женщину жаловаться, но если
бы ты слышал хоть один наш разговор, прочитал
хоть одно ее письмо ко мне... Почему же мы стоим
здесь? — спохватился он,— Пойдемте ко мне, в хо-
лостяцкое мое жилище.
— Нет, нет, дорогой, меня во Владикавказ по де-
лам вызвали, я побегу, вечером встретимся. А пока
поговори с Анной. Она тебе все расскажет.
— Вы не заняты, Анна Александровна? — сухо
спросил Коста, выждав, когда отец Александр скро-
ется за углом.
Анна молчала, опустив голову.
В последнее время отношения их резко измени-
лись. Вернувшись из Херсона, Коста не раз пытался
возобновить разговор о замужестве, но Анна все от-
малчивалась, уклонялась. И вот уже скоро год, как
он перестал писать ей. Сначала Анна не придавала
значения перемене в нем, она давно свыклась с
мыслью, что Коста любит ее, это стало для нее есте-
ственным, как солнечный свет и воздух. И она не
сомневалась, что он простит ее, что она вновь станет
получать письма, исполненные нежности, любви, за-
боты.
Но письма не приходили.
Неужели он мог разлюбить?
В Пятигорске она долго томилась сомнениями, не

находила себе моста, хотела написать вхму, но потом
решила: поеду во Владикавказ и сама поговорю.
Как ждала Анна встречи с Коста! Но сейчас,
увидев его, измученного, исхудавшего, подавленного,
даже испугалась. За него испугалась. Ей хотелось бы
видеть его прежним — здоровым, бодрым, жизнера-
достным...
— Константин Леванович, я приехала, чтобы по-
говорить с вами,— краснея, сказала Анна.
— Спасибо, Анна Александровна!
Они медленно шли по бульвару, мимо мокрых
деревьев и мокрых скамеек, в сторону Терека. Хо-
лодное осеннее солнце, выглянув на миг, уходило за
дальние горы, оранжевые лихорадочные отблески
ложились на землю.
— Константин Леванович,— снова заговорила
Анна,— что случилось? Вы переменились ко мне...
— Да, Анна Александровна, все переменилось! —
коротко ответил Коста. Но в его словах она услы-
шала боль, и в душе ее вспыхнула надежда.
— Вы... мы еще будем счастливы! — с отчаянием
выговорила она.
Коста поднял на нее глаза. Он ждал этих слов
всю жизнь...
Они спустились к Тереку и остановились возле
огромного серого камня. Сколько радостных и горе-
стных часов провел здесь Коста! Тут ждала его ко-
гда-то Анна Попова. Отсюда он, бессильный и влюб-
ленный, наблюдал, как ее увозят от него. Здесь
начал писать он свою «Фатиму». Как давно это было!
Кажется, не одна, а десять жизней прожито с тех
пор. «Да, так что она сказала? — стараясь сосредо-
точиться, спросил он себя.— Мы еще будем счастли-
вы... Нет, этого уже не будет».
Глядя на мутные, катящиеся волны Терека, вспо-

минала о прошлом и Анна. Вон в том высоком доме
с узорчатым балконом веселилась она когда-то на
семейном празднике у Поповых. Как завидовала она
тогда своей подруге! Так почему же не ответила на
его любовь? Побоялась трудной, неустроенной жиз-
ни? Тревожного, беспокойного нрава?..
— Я не имею права,— заговорил Коста.— Сде-
лать вас несчастной...
— Вам нужен друг.
— Спасибо...— прошептал он.— Помните мои
стихи?
Я отживаю век, ты жить лишь начинаешь,
Я выбился из сил под бременем труда,
Борьбы и нищеты, ты весело срываешь
Весенние цветы... Я стар, ты молода...
Я выстрадал эти стихи. Это не просто слова...
— Сорок четыре года — разве это старость? — пе-
ребила его Анна.—Вы поправитесь...
Коста вдруг закашлялся — натужно, хрипло.
— Я должен открыть вам, Анна, еще одно обсто-
ятельство,— глухо проговорил он после приступа.—
Сегодня особое присутствие областного правления
официально признало меня душевнобольным.
Анна побледнела.
— Мне остается одно: уехать из Владикавказа,
пока мальчишки не стали бросать в меня камнями и
кричать: «Помешанный!» Прощайте, Днна, бог ве-
дает, свидимся ли. Прощайте,—повторил он, крепко
сжав ее холодные пальцы, и, прихрамывая, зашагал
прочь.
— Погодите!
Коста не обернулся.
Солнце нырнуло за вершины хребта, и синий
мрак разом рухнул на город.
24 Заказ 1590

Минуты сочтены... Повсюду бьют тревогу.
Уж брезжит луч зари, играя на штынах...
И обновленный мир отдастся вечно миру,
С презреньем бросив нож, запекшийся в крови...
Не упрекай меня... И я настрою лиру
Тогда для равенства, свободы и любви.
Коста
Часть седьмая
1
ХГа станцию Невиниомысекая
-"-поезд прибыл в полдень.
Опираясь на палку, Коста прошел по перрону среди
пестрой толпы. Вокруг мелькали черные и белые чер-
кески, оборванные ребятишки в громадных овечьих
шапках сновали словно маленькие бесенята. С гру-
стью глядел Коста на эту нищету. На привокзальной
площади зазывно кричали казачки, предлагая моло-
ко, яйца, вареных кур, горячую кукурузу — лаком-
ства пристанционного базара.
Но вот поезд ушел, и базар мгновенно исчез, тор-
говцы расходились, чтобы прийти к следующему по-
езду.
Коста шел между бричек и арб, искал попутчика.
Жить во Владикавказе он больше не мог. Слух о его
«болезни» с быстротой молнии разлетелся по городу,
владикавказские власти постарались, чтобы его «по-
мешательство» не осталось в тайне. Куда деваться?
И как ни тяжко ехать к сестре — в отцовский дом,

где жила Ольга после развода с мужем,—другого
выхода не было. Один он на целом свете, бесшгатно
пользоваться услугами чужих людей не привык, а
платить нечем. Деньги, полученные за роспись ар-
мянской церкви, все разошлись: часть прожил, а еще
больше роздал беднякам.
Сестра хоть и покричит и позлится, но на улицу
не выгонит.
Последнее время Коста совсем не мог работать,
забросил живопись, ссохшиеся кисти уныло стояли
в банках, краски густели, крошились, а на столе ле-
жали белые, нетронутые листы бумаги.
Казалось, все замыслы покинули его, заработков
не стало...
Дул холодный декабрьский ветер, вздымая колю-
чую пыль и сухие желтые листья. Ярко светило не-
греющее солнце. Небо было огромным и по-зимнему
серым.
Коста вдруг заметил, что следом за ним идет, не
отставая, высокий мужчина в поношенном железно-
дорожном кителе и такой же фуражке. Он насторо-
жился. «Что ему от меня надо? Неужто и здесь сле-
дят?»
Но мужчина, чуть обогнав Коста, быстро повер-
нулся к нему и спросил:
— Вы ищете кого-то? Уж не Коста ли будете?
— Да, да...— рассеянно ответил он, словно сам
не был в этом уверен.— Я ищу попутчика. А вы от-
куда меня знаете?
Он снял шапку, вытер платком вспотевшую го-
лову.
— Я Уасил, Дзасохова Михела сын, сосед ваш по
Лаба,— торопливо заговорил мужчина.—Арба у
меня, да не смею предложить,— растрясет по камням
да рытвинам. Вам бы фаэтон...

— Ничего! — обрадовался Коста.— И на арбе
доберемся!
Уасил был взволнован и смущен: самого Коста
везет! Правда, вчера приехал из Владикавказа ла-
вочник Гамат и такой хабар * вел, будто Коста в су-
масшедший дом посадили. И Ольга Левановна плака-
ла, причитала — брат ее от несчастной любви рех-
нулся. Но, видно, выдумки все это, злые выдумки.
Разве отпустили бы больного человека в столь дале-
кое путешествие? «А может, сбежал? — тревожно
подумал Уасил.—Ничего, в пути разберусь»...
— Где ваши вещи, Коста? — вежливо спросил
Уасил.
— Нет у меня вещей,— смутился Коста.— По-
ехали...
«Ну вот,— мелькнуло в голове Уасила.— Нача-
лось...»
Маленький крепкий конь легко вынес громозд-
кую арбу в степь, по которой лежал их путь. Высо-
кий бурьян, пыльный и колючий, покачивался на
ветру. Курганы возникали по обе стороны — ле-
топись степей. Далеко на горизонте нежно-розовым
пламенем светились горы...
Они ехали молча. Коста задремал, а Уасил по-
грузился в свои воспоминания.
Несколько лет проработал он в Тифлисе, на же-
лезной дороге. Жил вместе с другими железнодоро-
жниками в захолустном квартале Собачевка. Часто
по вечерам приходил к ним учитель из ближайшей
воскресной школы. Странно звали учителя — Арцу
Тох. В переводе на русский язык это означало «На-
ступай, борьба». Уасил долго дивился этому имени,
но товарищи сказали, что это учитель сам себя так
Хабар — слух, известие.

прозвал. Арцу Тох обучал Уасила грамоте. По десять
раз заставлял одну строчку переписывать, а когда
наконец убедился, что Уасил пишет хорошо, попро-
сил однажды:
— Уасил, друг, перепиши стихи Коста. В Баку
послать надо, осетины, что на промыслах работают,
просят.
Через несколько дней он снова сказал:
— Перепиши, Уасил, в Ростов послать надо.
И Уасил переписывал — и «Додой», и «Походную
песню», и «А-лол-лай», и «Прислужника», и «Солда-
та», и другие стихи Коста.
А когда рабочие Тифлиса устроили большую де-
монстрацию, Уасил тоже шел с земляками и вместе
с ними громко пел «Додой». Как запевалу, его схва-
тили казаки, арестовали, бросили в тюрьму, а потом
выпустили с волчьим билетом. Хорошо еще, что не
узнали, как переписывал он песни Коста — могли бы
и вовсе не выпустить.
...Колесо наскочило на камень, арбу тряхнуло,
Коста застонал и открыл глаза.
— Больно?—виновато спросил Уасил.
-т- Мне, брат, к боли не привыкать.— Коста вни-
мательно поглядел на своего возницу.— А почему я
тебя не помню? Отца твоего хорошо помню, и брата
двоюродного Гиго тоже давно знаю. Он молодец, та-
лантливый педагог и публицист. А тебя никак не
вспомню — нет!
— Скитался я. Последние годы в Тифлисе, на
•железной дороге служил. Заработал волчий билет и
домой вернулся. Как беда стрясется, все домой воз-
вращаемся,— грустно покачав головой, заключил
Уасил.
— За что же волчий билет?
— За демонстрацию и забастовку — известно за 373

что! Я там, в Тифлисе, на Собачевке, с другими осе-
тинами жил,— помните, вы к нам приезжали? Мы
еще тогда песни ваши пели:
С нами высокое
Знамя народа.
К свету, с победною
Песней похода!
К правде сверкающей
Смело шагайте!
Трусы, бездельники,
Прочь! Не мешайте!..-—
запел он высоким чистым голосом.— И «Додой» мы
пели, и «А-лол-лай»...
— Выходит, я тоже участник забастовки?
— А как же! Вам тоже волчий билет полагает-
ся,—улыбнулся Уасил.
— Кажется, я его уже получил,*—угрюмо про-
бормотал Коста, и Уасил понял, что шутка была не-
уместной.
— Когда ж справедливость на земле восторже-
ствует?— негромко спросил он, ни к кому не обра-
щаясь.
—- Справедливость с неба не падает,— сказал
Коста после долгого молчания.— За нее бороться
надо. Но верю, близок день...
«Не похоже, что из ума выжил!» — про себя от-
метил Уасил и, забывшись, хлестнул лошадь кнутом.
Она взяла рысью. Коста снова застонал от боли.
— Тише, ради бога потише! Мочи нет терпеть! —
взмолился он.
Уасил натянул вожжи и придержал лошадь.
г— Дошел до нас хабар: на Дальнем Востоке не-
спокойно, с японцами воевать будем. Наш Хоранов
уже в путь собрался, за наградами....
— Старый лев с. хищным тигром драться будут,

а кровь-то потечет народная,— мрачно отозвался
Коста.
Сумерки спускались в Кубанские степи.
— К Баталпашинску подъезжаем,— сказал
Уас&л.— Не заночевать ли? Ночью по ущелью ехать
небезопасно...
— Да, да, устал я,— слабым голосом ответил Ко-
ста.
2
В Лаба добрались только к вечеру следующего
дня. С утра шел дождь, дорогу развезло, лошадь
скользила, арбу то и дело заносило. Уасил уже и не
чаял, что они доедут. Наконец лошадь остановилась
на церковной площади возле дома, где жила Ольга
Левановна.
Промокший, озябший Коста чувствовал себя так
слабо, что не мог слезть с арбы. Уасил постучал в
дверь. Долго не открывали. Тогда, взяв Коста на
руки, Уасил с трудом понес его к д«му.
— Кого надо? — раздался из-за двери голос
Ольги.
— Открывай быстрее! Коста очень плох! —
крикнул Уасил, едва удерживая обмякшее тело.
— Носит вас в этакую пору!
Она открыла дверь, держа в руках керосиновую
лампу. Ее небольшие глаза недобро поблескивали.
Увидев брата на руках Уасила, женщина запричи-
тала:
— Ну вот, дождалась! Так я и знала! Вот тебе за
все грехи твои!..
— Куда нести? — тихо спросил Уасил, не обра-
щая внимания на ее причитания. 375

— К отцу... Я хочу видеть его,— еле слышно про-
говорил Коста и замолчал.
— Бредит он,—прошептал Уасил и понес Коста
в хадзар*, где на стене висел большой портрет ста-
рого Левана.
Пока Ольга разжигала печь, Уасил осторожно
раздел Коста, уложил в постель, укутал одеялом.
— Простудился в дороге. Ничего, поправится,—
сказал он, уходя.
— Померкли дни мои! Знаю я, какая это про-
студа!..— снова запричитала Ольга.
Уасил ушел. Брат и сестра остались вдвоем. Оль-
га плакала и негромко приговаривала:
— Как жить-то будем, брат? Чем я тебя кормить
буду? Написал бы ты мне доверенность, поехала бы
я в город, может, друзья твои помогут «Ирон фан-
дыр» издать? Деньги бы получили. Книгу твою до-
стать нельзя, люди за нее большие деньги платят.
Случится беда — похороню я тебя, ведь ничего у нас
нет. Вон ты какой стал, бледный, прозрачный, высох
весь!
— Рано хоронишь, сестра,— сказал Коста и от-
вернулся к стенке.
С портрета смотрел на него большими добрыми
глазами старый Леван. Коста шепотом обратился к
нему, как к живому:
— Вздор говорит дочь Кизьмиды, не слушай ее,
отец! Спокойной ночи тебе...
Вместе с первыми лучами солнца разнеслась по
Лаба весть, что приехал тот, чье имя дорого каждому
бедняку. Широкий двор Хетагуровых заполнился
* Хадаар — жилой дом или комната, где находится очаг.

людьми. Чинно, как положено по обычаю, первыми в
хадзар вошли старики. Они поздравляли Коста с
приездом, желали скорого выздоровления. Он был
очень слаб и всем отвечал лишь двумя словами:
— Сестры... Братья...
Выходя во двор, люди смахивали слезы и с горь-
кой злобой шептали:
— Доконали! Добились своего... Не похож на се-
бя наш Коста...
Из Хумаринской крепости приезжал знакомый
врач, осмотрел больного, покачал головой.
— Покой и горный воздух — вот все, что может
помочь. Иных лекарств нет у меня.
3
Всю зиму пролежал Коста больной, в полуза-
бытьи и полудреме. А когда от снегов, тающих в го-
рах, мутными и быстрыми стали реки, он, вопреки
пророчествам врачей, начал поправляться. Однако
доктора настаивали, чтобы он перебрался повыше, в
горы — в Лаба летом душно и жарко.
Несколько раз в течение зимы приезжал Ислам
Крымщамхалов. Он окончательно порвал со своей
знатной родней и поселился отдельно, в маленьком
домике, в Теберде. Одни говорили, что причиной
тому — начинавшийся туберкулез, другие — что не-
навидит он своих братьев-богатеев, но так или иначе,
жил Ислам тихой уединенной жизнью, писал, рисо-
вал и мало кто его навещал,
Ислам уговаривал Коста перебраться на лето к
нему.
— Приезжай, брат, форель ловить будем. Кажет-
ся, ты любишь это занятие?

Но Коста в ответ только слабо улыбался. Где
ему форель удить, когда он так ослаб, что трудно по-
рог дома переступить.
Сейчас, когда Коста немного оправился и начал
ходить из комнаты в комнату, а то и во двор выпол-
зал погреться на весеннем солнце, мысль о том, что-
бы провести лето у Ислама в Теберде казалась за-
манчивой и реальной. Ольга допекала ворчанием и
попреками. «Но ведь она и впрямь замучилась со
мной,— виновато думал Коста.— Пусть отдохнет
немного...»
Теплым майским днем запряг Уасил в арбу
своего крепкого коня, выстелил ее сеном, смастерил
навес из прутьев, чтобы солнце не пекло, и, уложив
Коста, йовез его в Теберду, к Исламу.
Домик Крымшамхалова стоял в сосновом бору, на
берегу прозрачной горной реки, почти у самых лед-
ников. Только шум ветвей да негромкий рокот воды
нарушали первозданную тишину — вот уж где во-
истину покой!
Ислам от души обрадовался гостю.
— Я тебе комнату приготовил,— сказал он.—
Небольшая, правда, но удобная, светлая. Попра-
вишься — сможешь писать и рисовать...
Вместе с Исламом вышел встречать Коста и мо-
лодой человек в студенческой фуражке. Коста вопро-
сительно глянул на него.
— Друг мой,—поспешил пояснить Ислам,—Не-
давно из Петербурга приехал, задумал проложить
через наше ущелье железную дорогу...— Ислам го-
ворил громко, поглядывая на Уасила, суетившегося
возле лошади, и Коста понял: не договаривает чего-
то. Но расспрашивать не стал.
А молодой человек, почтительно поздоровавшись,
сказал:

— Счастлив, Коста Леванович, передать вам
сердечный салам от друга вашего Сайда. Он вас
помнит и любит. Я недавно из Петербурга, он там
газету для дагестанцев издает и ваши статьи часто
в ней печатает. Обижается, что вы забыли его. Когда
последний раз в Петербург приезжали, даже не на-
вестили.
— Невеселым был мой последний приезд в цар-
скую столицу,— грустно сказал Коста.— Больницы
да пороги влиятельных чиновников — вот все, что я
успел увидеть.
Когда друзья остались одни, Ислам сказал дове-
рительно:
— Это Махач Дахадаев *, молодой революцио-
нер. Бежал из Петербурга. Живет у меня. Сюда хоть
жандармы не заглядывают.
Жизнь потекла тихая, мирная. День Коста прово-
дил в сосновом бору, возле самого дома. Он лежал на
бурке, глядя, как покачиваются в синеве высокие
вершины сосен и плывут по небу редкие легкие об-
лака, и, кажется, впервые в жизни ему ни о чем не
хотелось думать, не хотелось ни писать, ни рисовать,
а только бы наслаждаться покоем и тишиной.
По вечерам они собирались у очага втроем, раз-
говаривали, вспоминали Петербург... Махач читал
им газеты, за которыми порою ездил в Баталпа-
шинск.
— Тревожно в стране,— говорил он, шурша га-
зетными листами.— Просыпается Россия. Скупы све-
дения, а ведь почти в каждом номере пишут о заба-
стовках, о крестьянских волнениях...
Однажды вечером, когда сидели вот так возле
* Известный революционер, герой гражданской войны,
его именем названа столица Дагестана Махачкала.

очага, глядя на рыжее, прыгающее пламя, в комнату
вошел слуга и растерянно обратился к хозяину:
— Ислам-бий, у ворот — вооруженные люди. Хо-
тят видеть Коста.
Ислам и Коста переглянулись, Махач сложил га-
зеты и предусмотрительно подошел к. внутренней
двери, через которую можно было попасть на черный
ход и уйти в лес.
— Военные? — спросил Ислам.
— В черкесках. Головы башлыками обвязаны,
лиц не разглядеть.
— Откуда они знают, что ты здесь? — встрево-
жился Ислам и хотел было сам выйти к нежданным
гостям, но Коста удержал его.
— Попроси одного из них сюда,— сказал он
слуге.
— Не за Махачем . ли? — встревожился Ислам,
выглядывая в окно. В темноте ничего нельзя было
разобрать. Ислам слышал, как слуга вежливо просил"
старшего из гостей войти в дом.
Прошла минута, и на пороге показался рослый
человек в черкеске. Лицо до глаз замотано башлы-
ком. Увидев Коста, он рванулся к вёему.
— Салам тебе, дорогой наш! Салам! Счастлив я,
что аллах помог свидеться...— говорил незнакомец,
обнимая растерянного Коста.—Прости, хозяин, что
тревожим тебя в столь поздний час. Слухи недобрые
прошли о дорогом аталыке * нашем. Решили сами
убедиться, разыскать его...
— Садись, гостем будешь,—сказал Ислам.
— Я только друзей пойду обрадую.— И, не дого-
ворив, он направился к двери.
* Аталык — учитель.

— Веди их сюда! — крикнул вдогонку Ислам.—
Друзья Коста — мои друзья!
Не успел Коста опомниться, как в комнату вошли
трое,— теперь их лица были открыты, и он сразу
узнал Хасаука, Аскерби и Султанбека. От радости у
него гулко заколотилось сердце...
— Друзья, братья...— только и повторял он.—
Помните ту ночь, когда шахта завалилась?
— Как забудешь, дорогой учитель? Были кро-
вниками, стали братьями. Если б не ты, гнить бы в
земле нашим костям. А ты болеешь, учитель? Исху-
дал как...— Хасаук сочувственно поцокал языком.
— Ссылка — не свадьба,— проговорил Аскерби.
— А вы? Вы-то как живете? — спросил Коста,
чтобы перевести разговор.— На шахтеров не похо-
жи. Только всю правду рассказывайте, люди здесь
свои,— добавил он, видя, что друзья опасливо по-
глядывают на Ислама и Махача.
— Похвастаться нечем,— опустив глаза, ответил
Султан-бек.— В абреки подались.
В комнате воцарилось неловкое молчание.
— Форель остынет,— объявил Ислам.— Гости с
дороги голодные. Садитесь к столу, пейте кумыс.
Чем богаты, тем и рады...
— Людей, значит, грабите? — нахмурясь, спро-
сил Коста.
— Людей мы не грабим, Коста, а вот князей или
офицеров... Они нас днем грабят, а мы их ночью...
Говорят, это даже кораном дозволено. У богатых бе-
рем, бедным раздаем... Благородное дело!
— Не бывает благородного грабежа! — покачал
годовой Коста и отхлебнул из чашки кумыс.
— А что делать? Рудник закрыли,, прогнали нас.
Даже за труд не заплатили. Сказали — царь, мол, с
японцем воюет, все деньги на войну ухрдят, надо

ради царя-батюшки на жертвы идти. А он-то о детях
наших думает?
. — Так и живем: земля — постель, небо —одея-
ло,— грустно заключил Хасаук.
— Мы к тебе пришли, чтобы ответ получить: го-
ворят, царь указ готовит — земли поровну делить.
Правда это?
— Такой указ царь издаст, когда лед на вершине
Эльбруса растает,— усмехнувшись, сказал Махач.
— Так что же делать?
— А вот это уже другой разговор,— улыбнулся
Коста.— Ну-ка, Махач, растолкуй им!
— Своими руками землю брать надо,—твердо
сказал Махач.— Большевики — слышали такое
слово?
— Слышали. На рудниках нам один шахтер мно-
го про них рассказывал.
— Большевики против аллаха,—вмешался Сул-
танбек.— А мы против аллаха не пойдем!
— Ты поначалу детям своим землю отвоюй, а
потом будешь думать, кто за аллаха, а кто против,—
сказал Махач.— Большевики о тебе и о детях твоих
думают...
Разговор длился до рассвета.
Прощаясь, Хасаук сказал:
— Спасибо тебе, Коста! Хорошие слова услышал
я в этом доме. Поеду во Владикавказ — друзьям
расскажу.
— Молодец! — сказал Махач.— И еще запомни:
винтовка твоя пригодится не только офицеров пу-
гать. Береги ее для настоящего дела!

4
К середине лета Коста настолько окреп, что смог
участвовать в дальних прогулках, которые совер-
шали его друзья по окрестным горам. Часто с рас-
света уходили они из дому, забредали на пастуше-
ские кутаны высокогорных пастбищ, разговаривали
с пастухами, слушали их песни. А по ночам, когда
зажигались костры и пламя взметывалось к чер-
ному небу, Коста и Ислам читали пастухам свои
стихи, Махач рассказывал о жизни Дагестана, о
том, как борются за свои права рабочие в Порт-
Петровске, в Грозном, в Баку...
Пастухи слушали внимательно, и Коста знал —
завтра эти слова разнесутся по горам и ущельям,—
испокон веков существует здесь этакий беспроволоч-
ный телеграф.
Во время прогулок Махач собирал образцы гор-
ных пород. Он не переставал удивляться богатству
недр.
— Серебро, цинк, свинец, сера... Чего только
щесь нет! — с изумлением говорил он.— Несметные
сокровища а народ нищенствует.
— Хозяина нет,— объяснял Ислам.
— Наоборот, слишком много хозяев,— возражал
Коста.-— А нужен один, но тот, кому все это принад-
лежит по праву.
— Придет время, попадет добро в надежные
руки,— сказал Ислам.— Только доживем ли?
— Не мы, так дети наши доживут! — уверенно
отвечал Махач.
Они возвращались домой через низкорослый сос-
новый лесок, по мягкой, выстеленной длинными
хвойными иглами и прогретой солнцем земле.
— Дышится как! — негромко проговорил Коста, 383

с наслаждением вдыхая прохладный смолистый воз-
дух.
— Живем, как в раю, только что не на небе,—
пошутил Махач.
— Что это? — вдруг нахмурился Ислам.— Зачем
он здесь?
Навстречу им торопливым шагом шел слуга Ис-
лама. Он был явно встревожен.
— Уж не случилось ли чего?—громко крикнул
ему Ислам.
— Родичи твои, князья...— запыхавшись, отве-
тил слуга.— Сам Мисост-бий, тесть твой, пожаловал.
А с ним князья Дудов и Шарданов. Мириться при-
ехали. Надо пир устраивать, а у нас нет ничего. Ох,
нехорошо это, обидчивые они...
— Не будет у меня с ними ни мира, ни пира,—
возразил Ислам и обратился к Махачу: — Иди-ка в
лес: и жди, пока я за тобой пришлю. Нельзя, чтобы
они тебя здесь увидели. Волки же!..
— Я, пожалуй, с Махачем останусь,— сказал
Коста.-^ Дружбы с князьями у меня никогда не по-
лучалось. Если не считать тебя, конечно,— улыбнул-
ся Коста Исламу..
— А может, они именно к тебе и приехали, Ко-
ста? — с сомнением и надеждой предположил Ис-
лам*
Коста с удивлением взглянул на друга и рассме-
ялся:
— Не хочешь один гостей принимать — так и
скажи. Не тот я человек, чтобы друга в беде бро-
сать. Ладно, пошли!
Три сытых, сверкающих серебряной сбруей коня
веселым ржанием встретили их у ворот.
— Салам алейкум, князья,— суховато сказал Ис-
384 лам, входя в дом.

— Алейкум салам, Ислам-бий! — отозвался тесть,
и князья повторили за ним: — Алейкум салам, Ис-
лам-бий!
— Прошу чувствовать себя, как дома, в моем ча-
банском жилище,— все так же сдержанно продол-
жал Ислам.
— Спасибо за радушие,— проговорил князь Ду-
дов, разглаживая свою длинную рыжую бороду.— Не
взыщи, что без приглашения пожаловали. Нас к тебе
дело привело.
— Дело, Ислам-бий, дело!— шепеляво подтвер-
дил коренастый князь Шарданов, поправляя сереб-
ряный кинжал.
— Й тебе наш салам, Коста, потомок легендар-
ного Хетага,— проговорил Мисост-бий, и князья
сдержанно поклонились Коста.
— Садитесь, прошу вас, гости,—сказал Ислам,
указывая на грубые, деревянные стулья, расставлен-
ные по комнате.
Князья расселись, как подобало, по-старшинству,
Мисост-бий первым завел вежливый разговор. Пре-
жде всего он поинтересовался здоровьем зятя. Осве-
домился и о здоровье Коста. Впрочем, спрашивать
об этом особой нужды не было. Усталые, худые,
бледные лица говорили о том, что не могут друзья
похвастаться богатырским здоровьем.
Помолчали.
— О, аллах,—вздохнул Мисост-бий.—Лихое
время наступило в империи: Не до семейных раздо-
ров ныне, сын мой. Ты муж моей дочери, ты мне как
родной сын. Отныне — свидетель тому аллах и. бли-
жайшие мои друзья-^я вычёркиваю из сердца все
обиды на тебя. Вот моя рука. Пусть будет мир ме-
жду отцом и сыном! — Мисост протянул руку: Ис- 38$
25 Заказ 1590

ламу, стоявшему возле дверей, как подобает зятю в
присутствии тестя.
— К чему эти церемонии? — холодно сказал Ис-
лам.—Я вас никогда не обижал, зла не желал.—
Он опустил глаза, сделав вид, что не видит протяну*
той руки тестя.
— Подойди ближе, руку подай,— зло сверкнув
глазами, повысил голос Мисост-бий.— Слушай, что я
скажу!
Ислам нехотя шагнул к тестю. Тот схватил его за
руку, крепко сжал ее и, не выпуская, заговорил го-
рячо и громко:
— Холопы взбунтовались, против аллаха и кня-
зей пошли. Грабят добро правоверных. Земли чужие
запахивают. Не желают повиноваться карающему
мечу империи.
— Валлаги *,— вздохнул Дудов.— Истину гово-
рит Мисост-бий.
— Аллахом клянусь, все так! — подтвердил Шар-
данов.
Затаив дыхание, слушал Коста речь Мисоста.
«Началось,— подумал он.— Нет, дорогие, не поможет
вам карающий меч империи! Плохи ваши дела, если
к нам за помощью явились».
И, словно в продолжение мысли Ксста, раздался
голос Ислама:
— Но что мы можем сделать, если ваши холопы,
как вы их называете, отстаивают права на челове-
ческую жизнь?
Мисост-бий внимательно посмотрел на Коста, пе-
ревел взгляд на Ислама и, положив руку на сердце,
продолжал, стараясь придать своему голосу мяг-
кость и даже ласковость:
* Валлаги — ей-богу (восклицание).

— Прошу тебя, сын мой Ислам, и тебя, отпрыск
легендарного Хетага, поедем с нами! Погостите у
меня в Балкарии, к моим друзьям в Кабарду загля-
нем. Примем вас, как самых дорогих гостей, на
охоту свезем. Тебе, Коста, невесту подыщем—есть
у меня на примете богатая и достойная княжна.
Развлечетесь, отдохнете. С холопами нашими потол-
куете. Люди хабар ведут, что умеете вы с народом
ладить, слушают вас, почитают. Я человек мирный,
не хочу кровопролития, братоубийства, а чтобы сол-
дат вызвать для усмирения бунтующих, много де-
нег надо. Вы же словом их успокоите, напомните,
что сам аллах повелел холопу верой и правдой хо-
зяину служить. Бунтовать — грех!
— Нет! — жестко сказал Ислам.— Не заменим
мы вам вооруженных казаков. Нет у нас таких слов,
чтобы учить людей покорности и рабству!
— А казаков, Мисост-бий, вызывать не советую.
Как бы это бедой против вас, князей, не оберну-
лось,— с трудом сохраняя спокойствие, вставал
Коста.
— Я мира хочу! — выкрикнул Мисост.— А вы, о
счастье людей кричащие, не желаете помочь?
— Мир миру рознь,— не повышая голоса, отве-
тил Коста.— Ваши земли, говорите, распахпвают хо-
лопы? Пусть так! Неужели вам земель не хватает?
А что бедняку делать? Слышали притчу о том, как
пришел бедняк на поле, сбросил бурку и потерял
свое поле: целиком оно под буркой спряталось.
Чтобы прекратить весь этот бессмысленный раз-
говор, Ислам сказал:
— Больные мы, нельзя нам никуда ехать, мы и
здесь-то задыхаемся, а внизу и вовсе дышать нечем.
Князь Дудов удивленно смотрел на друзей сво-
ими выпуклыми бараньими глазами.

— Ничего не пойму,— проговорил он, пожимая
плечами.— Выходит, вы за холопов, что ли? Против
тех, на ком империя наша держится?
— Мы за тех, на ком жизнь наша держится,—
уклончиво ответил Коста и тут же уточнил: — А дер-
жится она на народе.
— Благодарю за откровенное слово, отпрыск Хе-
тага! — в бешенстве воскликнул Шарданов. Но Ми-
сост-бий сделал ему предостерегающий жест рукой и
тот замолчал.
— Значит, не можете вы принять наше пригла-
шение и погостить у нас? — все так же вежливо ос-
ведомился он.
— Больные мы,— повторил Ислам.
— Больные? — не сдержался и Мисост-бий.—
А кто ночует у пастухов и читает им возмутитель-
ные стихи? Кто ведет с холопами крамольные раз-
говоры? Кто прячет здесь смутьянов? — Мисост. зло
сплюнул: я» 13Ш- я- твдзяугг ягоки№ доюдо даядоэт-
ный тяжелый стул. Стул с грохотом повалился на
пол.— Одумайся, зять, пока не поздно. Смотри, ум-
решь собачьей смертью здесь, в лесу, и никто не по-
хоронит твои кости!
— Думать надо о том, как жить, а не о том, как
умирать,— спокойно ответил Ислам.— Перед смер-
тью все равны — и холоп, и. князь. Не все ли равно,
где будет истлевать мое тело?
— Великий грех так говорить! — крикнул Ми-
сост-бий.— Да покарает тебя аллах! Прочь отсюда,
друзья! — обратился он к князьям.— Не ждать же
помощи от крамольников и гяуров!
Громко бряцая оружием, он выбежал из дому.
Князья с проклятьями последовали за ним.
— Видно, скоро потонет корабль — мечутся кры-
сы!—с усмешкой глядя им вслед, сказал Коста.

5
Наступила осень — теплая, ясная, долгая кавказ-
ская осень. Дни стояли солнечные, безветренные,
тихие... Впрочем не было в России тишины в этом
тысяча девятьсот пятом году. Даже в дом Ислама
Крымшамхалова, затерянный среди скал и облаков,
доходили вести о бунтах и забастовках. Крестьяне за-
хватывали и делили между собой княжеские земли.
Каждый раз, услышав такую весть, Коста волно-
вался и радовался.
— Неужели доживем до светлых дней? — с на-
деждой спрашивал он Ислама.— Сил бы только —
так хочется быть вместе с народом!
— Ты всегда с народом! — успокаивал друга Ис-
лам.— С твоими песнями люди на приступ идут.
А вершить революцию — молодым, таким, как Ма-
хач! Как-то он там сейчас, в дагестанских горах?
Тревожно мне за него, золотой человек...
Холоднее и длиннее стали ночи. Теперь по
утрам трава возле дома белела инеем.
Давно пора было возвращаться в Лаба. Коста не
хотелось покидать жилище Ислама, жаль было рас-
ставаться с другом. Но опять появились боли в ноге,
снова мучил кашель.
Ислам стал беспокоиться. Он повез Коста к врачу
в Хумаринскую крепость, решив оттуда проводить
его домой, в Лаба.
— Летом я снова буду ждать тебя,— сказал он,
стараясь придать своему голосу уверенность.
Военврач Хумаринской крепости долго выслуши-
вал Коста, прописал микстуры и порошки.
Едва друзья выехали к берегам Кубани, как за-
рядил холодный проливной дождь. Лошади сколь-
зили, бричку потряхивало на выбоинах^ брызги 389

грязи и воды летели из-под колес. Ехать было му-
чительно трудно. А тут вдруг из-за поворота выско-
чил вооруженный всадник и, придержав серого го-
рячего коня, громко скомандовал:
— С дороги свернуть! Остановиться!
— Что случилось, служивый? — спросил Коста у
казака, высунувшись из брички.
— Не рассуждать! Сво-орачивай!— заорал казак
и плеткой прошелся по спинам чужих коней.
Лошади рванули с дороги, и Ислам с трудом оста-
новил их возле обочины.
Из-за поворота доносились какие-то выкрики,
стоны. Ислам и Коста недоуменно переглядывались.
На дороге показалась колонна измученных, изнурен-
ных горцев в изорванной одежде. Руки связаны на
спине, на ногах — тяжелые кандалы. Вооруженные
всадники сопровождали колонну. Это вели в кре-
пость бунтовщиков — тех, кто решил отнять у алда-
ров земли. И вдруг Коста заметил, что головы арес-
тованных поворачиваются в его сторону, несчастные
люди улыбались ему, кто-то хрипло затянул:
Цепью железной нам тело сковали...
И тотчас множество голосов — звонких и дребез-
жащих, низких и высоких — подхватили слова.
— Бог мой,— тихо прошептал Коста,— да это ж
Мурат! И Аскерби! И Хасаук! — Он указал на пер-
вый ряд колонны.
— Да,— кивнул головой Ислам.— Но зачем они
поют? Это же не пройдет им даром!..
— Мурат, Мурат! — горестно воскликнул Ко-
ста.— Так вот зачем я вызволил тебя с острова Че-
чень? Снова каторга...
— Пение прекратить! — раздалась команда офи-
цера.—Немедленно!.. Вперед!

Услужливо подскочили солдаты и стали хлестать
плетками несчастных. Коста видел, как Мурат упал
лицом вниз и земля под ним стала быстро темнеть
от крови. Но тут же он приподнялся и, взглянув на
Коста, хотел что-то крикнуть, однако офицер выхва-
тил из ножен шашку, взмахнул ею и...
Коста зажмурился. Это было уже выше его сил.
Зарывшись лицом в сено, он с трудом сдерживал
себя. Тело его содрогалось.
в
Ледяной ветер налетал из ущелий, разгоняя тя-
желые тучи, закрывшие горы, В степях бушевали,
свистели, кружились метели и бураны. Смолкла об-
мелевшая Кубань. Крепкие льды сковали ее. А в ог-
ромной России бушевала иная вьюга — мощная, не-
отвратимая. Пламя революционных восстаний пере-
кидывалось с одного конца империи на другой.
Шла зима 1905/06 года...
А Ольге Левановне Хетагуровой казалось, что на-
конец-то в их дом, где, прикованный к постели, ле-
жал ее брат, пришла тишина. Здоровье Коста ухуд-
шалось с каждым днем, и ничего уже нельзя было по-
делать. Конечно, если бы пригласить врачей — самых
лучших, самых дорогих, самых знаменитых,— может
быть... Но куда там! Ольга Левановна считала это на-
прасной тратой сил и средств. Она и друзей стара-
лась не пускать к брату, говоря, что его нельзя тре-
вожить. В действительности же ее страшило, чт®
Коста опять скажет что-нибудь лишнее,— он до сих
пор не мог оправиться от того, что видел возле кре-
пости,—и слова его (она это хорошо знала) с бы-
стротой молнии разнесутся по Осетии. Глядишь —
и до беды недалеко, нагрянет полшщя. Люди расска-

зывают, что бунтовщики распевают песни Коста, а
стихи разбрасывают вместо листовок. Нет уж, так
спокойнее, никто не придерется: лежит человек, ни-
куда не ходит, никого не видит, ни с кем не перепи-
сывается...
Она и письма-то скрывала от брата, а Коста огор-
чался, тосковал, думал, что его забыли. Сколько раз
просил написать Андукапару, Василию Ивановичу
Смирнову, Цаликовым, и она уверяла, что пишет, а
ответов все не было. В действительности же о нем
тревожились, ему много писали, но в ответ получали
лишь сухие уведомления Ольги о том, что Коста
чувствует себя плохо, писать не может и навещать
его нельзя.
Так и лежал он — одинокий, в полутемной душ-
ной комнате, день за днем перебирая в памяти свою
нелегкую жизнь. Порою мысли путались и он видел
себя ребенком. Ему казалось, что сидит он на могиле
матери и боится идти домой, потому что там — злая
Кизьмида. И когда Ольга грубо окликала его, пред-
лагая поесть, он не удивлялся,— ему слышалось, что
это кричит Кизьмида, так похожи были их голоса и
повадки...
А потом он видел Анну... Он вспоминал их по-
следнюю встречу. Как поздно решилась она црийти
к нему! Но, может, он не должен был отказываться
от счастья, пусть даже запоздалого? Была бы она
сейчас здесь, возле него — и вода казалась бы про-
хладнее и воздух чище. Нет, не имел он на это
права.
Вспоминались и студенческие годы, ранние утра
в Петербурге, когда он, молодой, здоровый, бежал в
академию и тусклые фонари мерцали на улицах.
В классах было холодно, зябко. Он слышал голос
Павла Петровича Чистякова, вспоминал долгие бе-

седы и прогулки с Верещагиным. Всю жизнь берег
Коста этюдник, что подарил ему Верещагин, и вдруг
перед самым отъездом из Владикавказа этот этюдник
кто-то украл. Коста даже объявление дал в газету о
пропаже, но никто не отозвался. И почему-то сейчас
с особой горечью думал он об этой утрате, хотя по-
нимал, что вряд ли бы пришлось ему за него
взяться.
Глядя на портрет старого Левана, Коста по при-
вычке мысленно беседовал с ним.
«Ты сердишься на меня, Леуа? Ты молчишь? Я не
оправдал твоих надежд? Ни офицера, ни коммер-
санта из меня не получилось. А ты так желал этого!
Прости меня, Леуа...»
Он закрывал глаза, отворачивался, чтобы не ви-
деть укоризненного взгляда отца, задремывал. Мы-
сли путались...
В субботу 18 марта 1906 года черные тучи плотно
заволокли небо над горами и ущельями. Они спуска-
лись все ниже и ниже и к вечеру нависли над селом.
По черепичным крышам дробно застучали крупные
капли. Дождь с каждой минутой усиливался, к полу-
ночи стало казаться, что это бьют пулеметы. Где-то
в ущельях бури и ливни крушили скалы, скатыва-
лись снежные лавины, выходили из берегов гор-
ные реки, а в домах дрожали стены и позвякивали
стекла.
Ольга Левановна заснула поздно. Ее разбудил
громкий крик. Это кричал Коста. Ничего еще не по-
нимая, она вскочила с постели, кинулась к брату.
— Что с тобой? — Она до предела вывинтила фи-
тиль в керосиновой лампе. В комнате стало светлее.
—- Ружье... принеси ружье...—бормотал Коста
чужим голосом и правой рукой указывал куда-то
вверх, вдаль. 393

.•г-[Что с тобой? Ружье-то зачем?—заливаясь
слезами, спрашивала испуганная Ольга.
— Анну! Анну Александровну позови! — вдруг
отчетливо и повелительно сказал он, глядя на се-
стру невидящими глазами.— Крепость взрывают!
Ну, скорее же! Скорее... Кровь льется... Раненых надо
перевязать!..
— Сейчас, сейчас, дорогой, успокойся! — твер-
дила Ольга, дрожа от ужаса.
Дождевой шквал хлестал по крыше. В ущельях
завывал ветер, потоки воды стремительно и шумно
неслись с гор, смывая с земли всю накопившуюся за
зиму нечисть. Где-то далеко снова загрохотало —
рухнула скала. Гул прокатился по селу.
— Слышишь, сестра, взрывают! — повторил Ко-
ста.— Андукапар!
Он тяжело застонал, вздохнул и быстро-быстро
зашевелил губами. Ольга не могла разобрать, что он
говорит*
— Пить? Ты хочешь пить? — повторяла она, на-
клоняясь над братом.
Он кивнул. Ольга быстро принесла горячий кофе.
Коста с трудом проглотил несколько ложечек, облег-
ченно вздохнул и отвернулся к стене.
Дождь стих. Ольга открыла форточку. Свежесть
ворвалась в комнату. Запахло весной, жизнью. Ко-
ста ловил воздух широко открытым ртом, дыхание
его стало ровнее.
Вскоре он заснул. Задремала и Ольга.
На рассвете Коста снова разбудил ее..
— Горю я... Доктора бы...— жалобно попросил
он.
Ехать за доктором было далеко — в Баталпа-
шинск, но Коста настойчиво просил об этом. Расте-
рявшись, Ольга кинулась к Уасилу.

— Что же ты, Ольга Левановна, раньше сказать
не могла? — с упреком сказал Уасил, подходя к по-
стели больного и стирая с бледного лица холодный
липкий пот.
— Не ругай меня, Уасил, я сделала все, что
могла...
— Но доктора почему ие позвала?
— На бога надеялась,— призналась Ольга.—
Всем горным духам молилась, самого крупного ба-
рана в* жертву принесла.
Уасил только рукой махнул.
— Иди зови людей! Всех зови!
Хетагуровский двор запрудила толпа. Старики не
отходили от постели Коста. Те, кто не попал даже
во двор, толпились на церковной площади. И каж-
дую минуту людк спрашивали друг у друга: «Ну
как?» «Плохо, очень плохо...» — отвечали тт.
К вечеру жар спал, больной взглянул на собрав-
шихся ясными спокойными глазами.
— Подойдите ко мне,— позвал он своим обыч-
ным голосом, словно и не был болен.
Все смолкли, затихли.
—- Братья мои, сестры,— Коста обвел всех взгля-
дом.— Живите дружно, любите друг друга...
Это были его последние слова.
Огрубевшими пальцами Уасил закрыл Коста гла-
за и с громким рыданьем выбежал во двор к толпе.
Трое суток не смолкал плач в селении Лаба.
7
Опустели дома во Владикавказе. Весь город вы-
шел на улицы, чтобы проводить в последний путь на-
родного поэта Коста Хетагурова. Вооруженные вой-

ска, отряды полиции и жандармерии «охраняли по-
рядок».
Так уже положено в Российской империи.
Гроб несли в полном безмолвии. Молчали люди,
улицы, дома.
А в аулах и селах над головами восставших кре-
стьян гремели пушки. По Кадгарону и Ногкау, по
селам Магометанскому и Христиановскому били ору-
дия полковника Ляхова. По Грозному и Нежилому
стреляли каратели Галаева. Двадцать одна дивизия
усмиряла в эти дни взбунтовавшийся Северный
Кавказ.
Росляков и Синеоков стояли в толпе, возле клад-
бищенских ворот. Они приехали во Владикавказ,
чтобы отдать последний долг другу.
-—' Все газеты России посвящают ему статьи и
некрологи,— шепотом сказал Росляков, наклоняясь
к Синеокову. *
— Сорок седьмой год шел.", жить да жить.
— А он и не умер. Погляди, я из Баку газету
привез.— Росляков достал из кармана вчетверо сло-
женный газетный лист и протянул Ивану Ильичу.
«Вместо кинжала он взял перо, вместо кремние-
вого оружия он действовал горячим вдохновенным
словом. Он научил горцев более действенным и куль-
турным приемам борьбы, он указал им собственной
жизнью верный путь к счастью... В этом величай-
шая заслуга поэта...»
— О его заслугах еще скажут потомки наши,-1-'
сквозь сдавленное рыдание проговорил Синеоков.
Гроб медленно поплыл над их головами.
— Прощай, друг...

Эпилог
1~Чотрудник владикавказской га-
^ зеты «Терек» Сергей Мироно-
вич Киров сегодня первым пришел в редакцию.
Впрочем, так бывало почти ежедневно. С тех пор
как хозяин газеты окончательно уверовал в его
незаурядные журналистские и редакторские способ-
ности и фактически перепоручил ему ее издание,
времени явно не хватало. Сергей Миронович прихо-
дил первым и уходил последним.
Энергичным шагом подошел он к большому пись-
менному столу, где уже лежали влажные, пахнущие
свежей типографской краской оттиски очередных
полос, и перевернул листок перекидного календаря.
; «2 ноября, 1915 годъ».
«Ноябрь только начинается, а на улице холод!
Рановато для здешних мест»...—подумал Сергей Ми-
ронович.
И в светлой просторной комнате с большим
итальянским окном тоже холодно. Он зябко потер
свои крупные сильные руки и позвал сторожа.
— Протопить бы, а?

— Отчего ж не протопить? Ранний зазимок нон-
че..,—ответил сторож, с удовольствием поглядывая
на ладную и крепкую фигуру Сергея Мироновича.
Сухие дрова дружно потрескивали, и по комнате
быстро распространялось ровное живое тепло.
— Вот теперь и поработать можно! — весело ска-
зал Сергей Миронович, отбрасывая рукой со лба пря-
мые каштановые волосы. Он еще раз прошелся по
комнате из угла в угол и сел за стол, внимательно
читая листы корректуры и делая пометки то крас-
ным, то синим карандашом.
Возвещая о приходе посетителя, где-то вдали
задребезжал звонок.
— Раненько! — сказал Сергей Миронович, по-
глядывая на часы.— Еще и десяти нет. А наших ре-
дакционных раньше одиннадцати обычно не жди...
— Разрешите войти? — спросил с порога высокий
черноволосый юноша, в коричневой черкеске, с сум-
рачным смуглым лицом.
— Заходите, Андрей, очень рад! — приветливо
ответил Сергей Миронович и, быстро выйдя из-за
стола, пошел к нему навстречу.
Это был молодой осетинский поэт Андрей Гулуев.
Он не раз приносил в «Терек» свои произведения, и
Сергей Миронович охотно печатал их. Встречались
они и на театральных премьерах. Впрочем, не велик
Владикавказ — познакомиться было где.
— Стихи принесли? — крепко пожимая руку
Андрея, спросил Киров.— Чем сегодня обрадуете?
— Боюсь, что не обрадую, Сергей Миронович, а
огорчу.
— В чем дело?
— Забрел я вчера на могилу нашего Коста. Па-
мятника до сих пор нет! В апреле будет десять лет
со дня его смерти. Как же так?! Легенды о нем скла-

дываем, сборники воспоминаний издаем, книги его
печатаем. Народ поет песни Коста, дети заучивают
наизусть стихи. ~А вошел я на кладбище, и мрак мне
на душу упал. Вот и написал я стихи...— он протя-
нул Сергею Мироновичу вдвое сложенный листок,
Киров развернул его.
э..Вот и могила Баяна родимого...
Он быстро прочитал стихотворение и решитель-
ным жестом спрятал листок в толстую папку, на ко-
торой крупными буквами было вытеснено: «К на-
бору».
— Стихи ваши опубликуем в одном из ближай-
ших номеров. Я к ним небольшое сопровождение на-
пишу, чтобы напомнить нашим владикавказцам о
приближающейся дате, а также и о долге их перед
памятью великого поэта. А памятник... Пушкину и
Лермонтову памятники почти через полвека поста-
вили. Что для российского самодержавия десять лет?
Они ведь думают, что на вечные времена пригрелись
на груди нашей матушки Руси...—он лукаво улыб-
нулся и, понизив голос, продолжал: — Помяните мое
слово: будет Коста поставлен памятник. Обязательно
будет! Потому что не только красота скрывается в
горах Кавказа, и в диких горных ущельях слышен
не только вой ветра. Там слышна и революционная
песня затаенных надежд истинных сынов демокра-
тии...

• •
Содержание
' 1
СЛОВО О КОСТА. Николай Тихонов
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
ЭПИЛОГ
3
8
103
163
227
278
326
370
397
Джатиев Тотырбек Исмаилович и Либе-
динская Лидия Борисовна,
ЗА ВАС ОТДАМ Я ЖИЗНЬ. Повесть о Ко-
ста Хетагурове. М., Политиздат, 1969.
400 с. с илл. (Пламенные революционеры).
Р2 + Шосет.)
Редакторы В. Д. Острогорская,
Л. И. Тормозова
Иллюстрации художника Заур-Века Абоева
Художественный редактор С, И. Сергеев
Технический редактор.' Е. И. Каржавина
Сдано в набор 18 июля 1968 г. Подписано в пе-
чать в ноября 1968 г. Формат 70 X 108'/зг.
Бумага типографская >в 1. Условн. печ. л. 18,112.
Учетно-изд. л. 17,40. Тираж 195 тыс. экз.
(1—100 000). А 09855. Заказ № 1590. Цена 71 коп.
Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Типография «Красный пролетарий».
Москва, Краснопролетарская, 16.