ДОСТОЕВСКИЙ
в общественной жизни
России
В. Л. ТВАРДОВСКАЯ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ИСТОРИИ СССР
В. А. ТВАРДОВСКАЯ
ДОСТОЕВСКИЙ
в общественной жизни
России
(1861-1881)
Ответственный редактор
доктор исторических наук
Б. С. ИТЕНБЕРГ
МОСКВА «НАУКА»
1990
ББК 6313(2)51
Т26
Рецензенты:
доктор исторических наук
В. Я. ГРОСУЛ
доктор философских наук
В. К. КАНТОР
11 —
ББК 63.3(2)51
© Издательство «Наука», 1990
ОТ АВТОРА
Написанное о Ф. М. Достоевском в сотни раз превы-
шает его литературное наследие. Неиссякаемый поток
литературы о великом русском художнике и мыслителе,
разной по жанру (биографической, беллетристиче-
ской, научной, документальной, публицистической),
свидетельствует о неисчерпаемости его творчества.
Один из самых читаемых в мире писателей, он про-
должает оказывать серьезное воздействие на духовную
жизнь человечества.
В России роль Достоевского особая. Здесь его насле-
дие — не только неотъемлемая часть культуры, без него
немыслима и наша общественно-политическая жизнь.
Как ни парадоксально, но творчество писателя, прони-
занное страстным вниманием к проблемам пореформен-
ной России, давно, казалось бы, отболевшим, остается
более актуальным, чем многие творения наших совре-
менников. Имя Достоевского не сходит со страниц пе-
чати, обсуждающей вопросы перестройки, горький опыт
развития нашего общества.
Его называют пророком: многое предвидел он в ны-
нешнем нашем общественном состоянии, многое пред-
сказал в нашей истории: не только некоторые ее события,
зигзаги, перипетии, но и ряд ее действующих лиц. «Все
исполнилось, Федор Михалыч, // Все свершилось и оп-
том и врозь, // Только то, о чем страстно мечталось, //
Вот единственно не сбылось. //А исполнилось — даже
с лихвою. //Дас такою лихою лихвою, // Что не надо ни
Босха, ни Гойи, //А укрыться бы в гроб с головой»,
(Ким Ю. Памяти Достоевского). В нарочито непри-
тязательной поэтической форме зафиксирована харак-
терная тема житейских разговоров среди читающих и
мыслящих представителей разных слоев советского
общества с их неизменным упоминанием Достоевско-
го. Жаркие споры «насчет былой и новой власти,//
Насчет добра и недобра» сопровождаются обычно
3
восклицаниями: «Откуда он мог знать? Как мог пред-
видеть? »
В какой-то мере ответить на эти вопросы должно
обращение к истории: предвидения Достоевского осно-
ваны не только на его исключительной интуиции, но
и на анализе процессов, происходивших в современном
ему русском освободительном движении. Эта книга исто-
рика и посвящена исследованию роли и места Достоев-
ского в общественной борьбе, его взаимодействию с раз-
личными течениями русской мысли.
Оно должно не только помочь глубже понять общест-
венно-политические взгляды писателя, наименее изу-
ченные в достоевсковедении. Есть особый смысл и в том,
чтобы посмотреть на само русское освободительное дви-
жение глазами писателя, перед лицом всех политиче-
ских направлений отстаивавшего общечеловеческие цен-
ности. Это расширит представления о революционной
России. Ведь в нашей литературе революционная де-
мократия, к ее вящей выгоде, сопоставлялась только
с «трусливым и бессильным» либерализмом или с откро-
венной реакцией.
Внимание к общественно-политической позиции пи-
сателя уже давно проявляется в литературоведении.
Опорой автору этой книги послужили работы Г. М. Фрид-
лендера, А. С. Долинина, Ю. Ф. Карякина, И. Л. Вол-
гина, Л. М. Розенблюм и целого ряда других исследова-
телей, глубоко и серьезно поставивших проблемы миро-
воззрения Достоевского, его места в общественной борь-
бе. Однако самостоятельно эти проблемы в нашей лите-
ратуре, в отличие от зарубежной, не рассматривались.
Выделяя для специального исследования этот, услов-
но говоря, общественно-политический аспект творчества
Достоевского, я сознаю, разумеется, всю искусствен-
ность и ограниченность такого подхода к наследию пи-
сателя с его многосложной философской, этической, пси-
хологической проблематикой. Однако для постижения
целого такое выделение части возможно и целесообраз-
но, если не выпускать из поля зрения все это целое. Опыт
изучения философских, эстетических, а за рубежом —
религиозных исканий великого художника подтвер-
ждает это.
4
За пределами данной книги останется дорефор-
менный период деятельности писателя. Молодой
Достоевский, участник движения петрашевцев, а также
Достоевский на каторге и в ссылке довольно основатель-
но представлен в литературе рядом исследований. Ми-
ровоззрение писателя накануне его ареста по делу
М. В. Петрашевского только складывалось, обретая со-
циалистическую, демократическую направленность.
Увлеченный идеями западного классического утопи-
ческого социализма, Достоевский принадлежал к числу
активных участников кружка петрашевцев, тяготея к
практической деятельности. Его причастность к перего-
ворам о типографии и литографии — не менее серьезное
доказательство этой активности, чем и обостренный
интерес к Н. А. Спешневу, выделявшемуся заговорщиче-
скими стремлениями и намерениями перейти от слов к
делу. Арест, заключение, пережитый на эшафоте обряд
казни, завершившийся «помилованием» (каторгой),
резко и круто перевернули душевный мир писателя.
Можно с уверенностью сказать, что те изменения
в его взглядах, которые произошли в это время, а затем
на каторге и в ссылке, не были естественной эволюцией,
явившись результатом той жестокой, мучительной, на-
сильственной ломки, когда человек с корнем пытается
вырвать из ума и сердца все, что было ему дорого. До-
стоевский и чувствовал себя (как видно из письма его
к брату Михаилу) с перерванным пополам сердцем.
Всем существом он ощутил тогда, что отныне и жить
и мыслить должен по-другому. «Да, правда! Та голова,
которая создавала, жила высшею жизнью искусства, ко-
торая сознала и свыклась с возвышенными потребностя-
ми духа, та голова уже срезана с плеч моих» (28।, 162) —
так писал Федор Михайлович любимому брату Михаилу.
В повой, ожидавшей его судьбе Достоевский прежде все-
го хотел «быть человеком между людьми и остаться им
навсегда, не уныть, и не пасть — вот в чем жизнь и за-
дача ее» (28|, 162).
Не имевший иной опоры, он обратился к религии.
Именно тогда она входит в его жизнь и мировоззрение
как значительнейший фактор. Достоевский, с восторгом
читавший письмо В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю, не
5
был столь одержим религиозными чувствами, хотя и не
являлся атеистом. Но рядом с этой насильственной пере-
стройкой, сопровождавшей ломку всего его прежнего
внутреннего мира, шла в годы каторги и ссылки и своя
созидательная работа, оказавшая огромное воздействие
на все последующее развитие общественных взглядов
Достоевского,— шло узнавание им парода, с которым
его вплотную столкнула жизнь, поставив лицом к лицу
в одних и тех же невыразимо тяжких условиях. Впос-
ледствии он был убежден, что понять народ можно, не
просто познакомившись, хотя бы самым внимательным
образом, с его условиями труда, привычками, потреб-
ностями, а лишь пережив с ним вместе общую беду.
Часть первая
1860-е годы
Глава первая
«ВРЕМЯ» БРАТЬЕВ ДОСТОЕВСКИХ
Возвращение к литературной и общественной жизни, — Книга о «по-
гибшем народе» и раздумья 0 народе возрождающемся,— «Время»
и его программа, — Почвенничество и его место в ряду обществен-
ных течений.— Полемика с «Современником», «Днем», «Русским
вестником».— Запрещение журнала «Время».
Десять лет спустя после следствия и суда над петрашевцами,
в декабре 1859 г. Ф. М. Достоевский, переживший свой смерт-
ный приговор, инсценировку казни, каторгу, ссылку, возвращается
в Петербург. Столица империи, бурлящая в преддверии обществен-
ных перемен, с ее оживленной литературной жизнью, кипящей
идейной борьбой, разительно отличалась от Петербурга, который
писатель оставил в декабре 1849 г.,— города, где николаевский ре-
жим, казалось, заморозил все проявления общественно-политиче-
ской жизни. Теперь же, в конце 50-х годов, печать обсуждала те
вопросы, которые В. Г. Белинский назвал в своем «Письме к Гого-
лю» «самыми живыми, современными, национальными вопросами
в России», отнеся к ним прежде всего уничтожение крепостного
права и реформу суда ’. Именно чтение этого письма на пятницах
у М. В. Петрашевского послужило главным обвинением Ф. М. До-
стоевскому. «Немая страна приучалась к слову, страна канцеляр-
ской тайны — к гласности, страна крепостного рабства — роптать
на ошейник» 2.
Переживаемое Россией время он, вернувшийся из обществен-
ного небытия, воспринимал как удивительное и прекрасное — вре-
мя надежд и планов, возбуждавшее к активности, втягивавшее
в политическую жизнь. Для него это было время великой пере-
стройки России на новый лад, ее «роста и воспитания, самосозна-
ния, время нравственного развития, Которого нам еще слишком
недостает» (19, 109). И в этом смысле роль литературы и публи-
цистики в его понимании вырастала необычайно. «Слово — та же
деятельность, а у нас — более, чем где-нибудь» (18, 66). «Слово —
слово, великое дело» (19, 109), повторяет он свой девиз, столь близ-
кий Герцену. Сейчас вряд ли кто усомнится, что «слово — это тоже
дело, как Ленин часто повторял» (А. Твардовский). Но на рубеже
50 — 60-х годов значимость слова как общественного действия,
7
поступка была своего рода открытием, она только начинала осо-
знаваться передовой интеллигенцией, непривычной к глас-
ности.
Достоевский с его надорванным каторгой здоровьем, обременен-
ный семьей (в Сибири женился на М. Д. Исаевой — вдове с мало-
летним сыном), переживал огромный душевный подъем, погру-
жаясь в ту жизнь, к которой чувствовал свое истинное призвание,—
в журналистику, в литературу.
Сколько раз в минуты отчаяния он был уверен, что его литера-
турная и общественная судьба оборвалась, так и не успев в полной
мере состояться. Ничто, казалось, не предвещало тех крутых пере-
мен, которые последовали за поражением России в Крымской войне
и смертью императора Николая I. И даже пришедшие вместе с эти-
ми событиями постепенные улучшения в его положении (возвра-
щение дворянства, производство в 1857 г. в офицеры) не сулили
возможности возобновления литературно-общественной деятель-
ности. В «провинциальном отупении», в отрыве от литературной
среды, от всякой публичной жизни такой скептицизм был естествен
для находящегося под полицейским надзором бывшего государ-
ственного преступника.
В ответ на планы собственного издания Михаила Михайловича
Достоевского, которое тот затевал в расчете на главное участие бра-
та, Федор Михайлович с горечью отвечал, что его сотрудничество
может быть весьма ограниченным, поскольку он никогда не будет
жить в Петербурге (281, 316). Однако разрешение на жительство
в столице было получено (в бытность писателя еще в Твери) при
содействии Э. И. Тотлебена, брата товарища по Инженерному учи-
лищу, и мечта об активной журналистской деятельности, о лите-
ратурном творчестве становилась реальностью.
Достоевский вошел в литературную и общественную жизнь сто-
лицы удивительно быстро и органично. Уже в декабре 1859 г. он
был избран членом Литературного фонда, организации, много зна-
чившей для нуждавшихся писателей, и активно участвовал в его
заседаниях. Несмотря на огромную загруженность литературной
и журналистской работой, выступал в благотворительных концер-
тах, чтениях, сбор средств от которых порой шел в помощь аресто-
ванным и ссыльным. В среде разночинной интеллигенции До-
стоевский встретил уважение, граничившее с поклонением. Автор
книги, превознесенной Белинским, он воспринимался как борец
и мученик за идеи, начинавшие обретать права гражданства. Это
романтическое восприятие писателя передовой молодежью отрази-
ла отчасти юная шестидесятница Аполлинария Суслова. Красивая,
умная, пылкая, она увлекалась Достоевским и первая сделала шаг
к сближению. Дочь крепостного, Суслова самостоятельно и настой-
чиво пробивалась к новой жизни, начав серьезно заниматься лите-
ратурой. Слушательница Петербургского университета, Аполлина-
рия, как и ее сестра Надежда, оказалась захваченной демократи-
ческими идеями — мечтала о труде среди народа, близко стояла
к революционной среде. Ее непростые отношения с Достоевским,
8
развивавшиеся неровно и трудно, осложненные идейными разно-
гласиями, оставили глубокий след в судьбе писателя.
Биограф его считает, что по возвращении в Петербург Достоев-
ский «чувствует, что он сильно отстал», боится «самоповторения»:
«... мощный талант еще не знал, на что себя потратить. Приходи-
лось теперь все вызывать из памяти, потому что ни в Омске, ни
в Семипалатинске писатель новых богатых впечатлений не приоб-
рел» 3.
Однако сомнения и неуверенность писателя относились скорее
к преддверию петербургской жизни — к работе, начатой еще в Се-
мипалатинске и имевшей свое назначение. Жаждавший вырваться
из семипалатинского плена, опутанный долгами, озабоченный необ-
ходимостью материально обеспечить свой вместе с семьей отъезд,
писатель должен был срочно создать нечто «проходимое», зная
наверняка, что внимание цензуры к произведению недавнего
ссыльного будет пристрастным. Отсюда выбор тем и сюжетов по-
вести «Дядюшкин сон» и романа «Село Степанчиково». Эти произ-
ведения со своими психологическими и художественными откры-
тиями пришлись не ко времени — читающая Россия жила иными
проблемами. Прав Л. П. Гроссман, заметивший, что «деревня До-
стоевского» с ее прекрасным, добрым и честным помещиком Роста-
певым оказалась слишком непохожей на ту, о которой взволнован-
но и пристрастно спорили в русской журналистике конца 50-х го-
дов 4.
Не могли захватить читающую публику и заботы уездного Мор-
дасова — в окружающей действительности происходило нечто бо-
лее значительное, чем в «Дядюшкином сне». Произведения, кото-
рыми писатель после десятилетнего молчания вновь заявил о себе,
не стали тогда ни общественным, ни литературным событием. Их
черед придет позднее, когда слава писателя привлечет внимание
ко всему им написанному, и они тоже будут по достоинству оцене-
ны. Но в конце 50-х годов и «Село Степанчиково», и «Дядюшкин
сон» лишь возвестили о возвращении в литературу автора «Бедных
л юдей ».
Достоевский в должной мере осознавал все это. Ему важно было
не просто напомнить о себе, но и заново подтвердить высокую оцен-
ку его творчества Белинским. Вопреки мнению биографа, писатель
был как раз переполнен «новыми богатыми впечатлениями», нако-
пившимися за годы пребывания в каторжной тюрьме и последую-
щей ссылке. Он ощущал их особую значимость для современно-
го момента и был уверен, что ему суждено написать по-своему о са-
мом важном, что занимало в ту пору русскую мысль, сказать «но-
вое слово» о «неизвестной стране», имя которой народ.
* * *
«Записки из Мертвого дома» занимают особое место не только
в творчестве Достоевского, но и в русской литературе, куда эта
книга внесла новую, дотоле неведомую тему, ввела огромный пласт
9
не познанного еще материала. В самый момент падения крепостно-
го права, когда общественные помыслы были заняты народом, его
прошлыми, настоящими и будущими судьбами, его местом в пред-
стоящйх преобразованиях, Достоевскому удалось показать скры-
тую от общества ту часть его жизни, которая еще не была предме-
том рассмотрения литературы.
В основу книги легли впечатления за четыре года пребывания
в омском остроге. Писатель создал художественное исследование
мира «погибшего народа», выброшенного из жизни, загубленного
существующими порядками и социальными условиями. Мир катор-
ги показан не только как органическая часть народной жизни. До-
стоевский убеждал, что эти отверженные, погубленные души —
все эти Петровы, Сушиловы, Баклушины — даровитая и самобыт-
ная часть народа, которая так и не смогла войти в общую жизнь,
смириться с ее нормами. «Ведь надо уж все сказать: ведь этот народ
необыкновенный был народ. Ведь это, может быть, и есть самый
даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но по-
гибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, без-
возвратно. А кто виноват? То-то, кто виноват» (4, 231). На этот
«проклятый вопрос» писатель отвечает сложно, побуждая к даль-
нейшим размышлениям. Он показывал могучее влияние сложив-
шихся условий, подминавших под себя человека, давивших на него,
толкавших на преступление, и здесь сходился с выводами и наблю-
дениями революционно-демократической мысли, отводившей этим
условиям решающее значение в формировании личности. Со-
циальные мотивы книги Достоевского, социальный характер реше-
ния в ней проблемы преступления и наказания обстоятельно выяв-
лен Д. И. Писаревым 5.
Оспорить этот аспект «Записок» пытался Е. Ф. Зарин, выделяя
их нравственный смысл как основной и противопоставляемый им
социальному содержанию произведения. Однако доводы либераль-
ного критика о независимости преступности от общественных усло-
вий звучали неубедительно, приходя в противоречие с материалом
книги, идеи которой он излишне упрощал. Критик не хочет видеть
в «отверженных» протестующий элемент общества, поскольку сами
себя они «протестаторами» не осознавали. Нераскаянность «погиб-
шего народа» — для него весомое доказательство того, что преступ-
ность вызывается «потерей всякого сознания о добре и зле», тем
«оскотенением» человека, которое служит «гораздо более вероят-
нейшим объяснением падения, чем теоретические соображения,
предполагаемые в разбойниках, о несовершенствах общественного
устройства» 6. Достоевский и не предполагал в своих героях таких
соображений. Но неосознанность подлинных, подспудных мотивов
поступка никак не может быть причиной отрицания этих мотивов.
Хотя Достоевский и не отрицает нравственной ответственности
самой личности за свое поведение, по в отличие от последующего
творчества этот мотив в «Записках из Мертвого дома» явно
заглушается мыслью об уродующей силе общественных условий
крепостной России, порождающих ту «тоску» об иной жизни, те
10
«претензии», порой непонятные, странные, нелогичные, к действи-
тельности, которые и ввергали в пороки, толкали на преступление.
Передовая интеллигенция воспринимала обитателей Мертвого
дома именно как своеобразное порождение существующего строя.
Народоволец П. Ф. Якубович, на которого книга Достоевского ока-
зала огромное влияние, приходил к выводу о сходстве «отщепен-
цев» из народа и из интеллигентской среды. «Тоска, вызываемая
ненормальными житейскими условиями, двигала невежественных,
умственно и нравственно неразвитых Петровых и Баклушиных на
путь пороков и пьянства, на безумные вспышки преступлений;
по и людей высшего развития, Достоевских, Белинских, Герценов,
пе та же ли самая тоска вела на иной путь, в глазах современных
ортодоксалистов, налагавший, впрочем, на них клеймо такого же
преступного отщепенства?» 7
С этой точки зрения хочется обратить внимание на своеобраз-
ную перекличку книги Достоевского с другим произведением рус-
ской литературы 60-х годов, запрещенным, но хорошо известным
в революционной среде — «Отщепенцами» Н. И. Соколова. Напи-
санная о людях, «поклявшихся жить свободно» и погибающих
«от мести практической жизни», о тех, кого общество всегда уз-
нает «по отвращению к рутине, по их горячему протесту», она рас-
сказывала об отверженных из мира интеллигенции 8.
Обитатели Мертвого дома, находившиеся на низком уровне ум-
ственного развития, столь же остро чувствовали ту же неясную им
самим тоску. Такие люди с их накопившимся возмущением
и озлоблением против всех и всего на свете, порой до конца им са-
мим непонятным, «первые перескакивают через главное препятст-
вие, не задумавшись, без страха идя прямо на все ножи,— и все
бросаются за ними слепо и идут, идут до самой последней стены,
где обыкновенно и кладут головы» (4, 87).
Тоска по воле, жажда свободы запечатлены в этой нёобычной
книге как черта, органически присущая народному мироощуще-
нию. Именно она побуждает к побегам, к бродяжничеству. Особым
светом освещает мир «клейменых отверженников» история дикого
орла, которого так и не удалось приручить. Почти с любовью смот-
рят они на злую и гордую птицу, которая, «не доверяя никому, не
примиряясь ни с кем», ожидала смерти. Их решение отпустить
орла на волю многозначительно: «... пусть хоть околеет, да не в ост-
роге — ему волю подавай, заправскую волю-волюшку». И столь же
красноречивы их ощущения после того, как орел улетел: «Все были
чем-то довольны, точно отчасти сами они получили свободу» (4,
194). Можно себе представить, какой многозначительной символи-
кой наполнялись для современников эти строки, опубликованные
а
в момент падения крепостного права .
В ответ на цензурные соображения, что каторга, изображенная
в книге, не так ужасна и может вместо устрашения послужить
к «соблазну» новым преступникам, писатель прислал дополнение
ко второй главе. Оно раскрывало психологию человека из народа,
для которого самый роскошный дворец с его райскими птицами
И
и всеми атрибутами изобилия, но обнесенный забором и охраняе-
мый будет непригоден для жизни: «Одного только нет: волюшки!
волюшки и свободушки» (4, 250—252, 276 — 277). Цензура остави-
ла это дополнение без внимания, а сам автор и не пытался вставить
его в последующие переиздания. Комментаторы объясняют, что оно
не понадобилось, поскольку предназначалось для цензуры (4,277).
Но стоит сказать, что вольнолюбие как черта народного мировос-
приятия, столь выразительно прозвучавшая в «Записках из Мертво-
го дома», в дальнейшем творчестве Достоевского все более противо-
борствует с идеей терпения и смирения народного. Идея эта при-
сутствует уже и в «Записках из Мертвого дома», однако само время
рождения книги оказало здесь свое воздействие, не дав ей проя-
виться в полную силу. Да и проявись она так в этот период подъема
всех духовных сил страны, оживления светлых надежд, веры пере-
дового общества в народ, она не была бы ни поддержана, ни понята.
В. С. Соловьев весьма произвольно объяснял осознание Достоев-
ским «неправоты своих революционных стремлений» его пребыва-
нием на каторге, где «худшие люди мертвого дома возвратили
Достоевскому то, что отняли у него лучшие люди интеллигенции»,
т. е. религиозное чувство. По мнению философа, именно «вера
в Бога и сознание своей греховности» людьми из народа помогли
писателю обрести религиозное чувство, которое должно было
«воскреснуть и обновиться под впечатлением смиренной и благо-
честивой веры каторжников» |0. Это объяснение более соответст-
вует рассуждениям позднего Достоевского, чем содержанию «За-
писок из Мертвого дома». И недаром в доказательство Соловьев
вынужден ссылаться на мужика Марея (из «Дневника писателя»
1876 г.), а не на обитателей Мертвого дома. Они-то представлены
людьми нераскаявшимися и отнюдь не благочестивыми при всей
приверженности к церковным праздникам. Их темноту и пассив-
ность писатель действительно отождествил со смирением, но все
содержание книги говорит о непокорности ее героев, о том, что они,
как тот неприрученный дикий орел, существовали, «не доверяя
никому, не примиряясь ни с кем».
В контексте своего времени книга прозвучала не только как
реквием погибшему народу, но и как гимн народу, возрождавшему-
ся к новой жизни, с его непочатыми силами, нераскрытыми дарова-
ниями, могучим стремлением к воле.
* * *
«Записки из Мертвого дома» стали сразу же событием не только
литературной, но и общественной жизни; И дело не только в том,
что они дали богатый и ранее не исследованный материал для об-
суждения готовившейся судебной реформы н, а также вызвали по-
ток мемуарных свидетельств других петрашевцев: Ф. Г. Толля,
Д. Д. Ахшарумова, Ф. Н. Львова. Основные идеи книги — о разъе-
динении интеллигенции с народом, о бессилии ее без народа способ-
ствовать возрождению и обновлению общества, о том, что именно
12
народу суждена решающая роль в этом процессе,— все эти идеи,
художественно воплощенные на материале уникального жизненно-
го опыта, оказывались в русле размышлений передовой интелли-
генции в то канунное время, когда Россия находилась на пороге
решающих преобразований.
Долго оставался под впечатлением «Записок из Мертвого дома»
А. И. Герцен, пропагандируя их в русской и зарубежной печати.
Он предрекал, что эта «страшная книга» «всегда будет красоваться
над выходом из мрачного царствования Николая, как надпись Дан-
те над входом в ад». В его восприятии «Записки из Мертвого
дома» — художественное обличение режима, общественной систе-
мы, автор которых «сам не подозревал, что, рисуя своей закованной
рукой образы сотоварищей-каторжников, он создал из описания
нравов одной сибирской тюрьмы фрески в духе Буонарротти» |2.
Н. Г. Чернышевский вел переговоры с Достоевским об издании
отрывков из «Записок» в сборнике для народного чтения. Арест его
не позволил осуществить этот план |3.
Один из самых ярых нигилистов, В. А. Зайцев, ставил «Записки
из Мертвого дома» в один ряд с романом Чернышевского «Что де-
лать?», появившимся в 1863 г. и сразу же завоевавшим и беззавет-
ных приверженцев, и столь же ярых врагов |4.
Характерен эпизод из полемики М. Е. Салтыкова-Щедрина
с журналом братьев Достоевских «Время». В шутейном перечне
статей для «Свистка» (сатирического отдела «Современника»)
Щедрин назвал «Опыты сравнительной этимологии или ,,Мертвый
дом” по французским источникам. Поучительно-увеселительное
исследование Михаила Змиева-Младенцева» 15. И тотчас проте-
стующе откликнулся яростный противник журнала Достоевских —
«Русское слово»: «Можно сколько угодно ругать ,,Время", оно дей-
ствительно безобразно, но смеяться над „Мертвым домом" значит
подвергать себя опасности получить замечание, что подобные
произведения пишутся собственной кровью, а не чернилами с вице-
губернаторского стола» |6.
В литературе существует ряд по-своему убедительных разъяс-
нений подтекста щедринской сатиры как безобидной для Достоев-
ского |7. Однако любое обращение к «Запискам из Мертвого дома»
как теме для шутки и иронии оказывалось уязвимым с нравствен-
ной стороны. Неверный шаг Салтыкова-Щедрина (при всей его
идейной правоте в полемике) принес урон именно ему. Можно
только солидаризироваться с биографом Достоевского в том, что
«не стоило сатирику, даже будучи принципиальным идеологиче-
ским противником Достоевского, поднимать руку на такое произве-
дение, как „Мертвый дом"» |8. Издержки этой полемики связаны
с неразвитостью политической жизни страны, порождаемой ею
нетерпимостью в спорах, непривычностью к открытому обсужде-
нию сложных и злободневных вопросов, расхождения в решении
которых были неизбежны.
Книга, явившаяся своеобразным художественным исследова-
нием народной души, продолжала привлекать внимание и после-
13
дующих поколений революционеров. Им был близок ее внутренний
обличительный пафос, ее молчаливый приговор строю, коверкаю-
щему человеческие отношения. «Великое творение Достоевского»
«Записки из Мертвого дома» пропагандировал С. М. Степняк-Крав-
чинский. Находясь в эмиграции, он вспоминал эту книгу, рассказы-
вая зарубежному читателю о гуманистической традиции русской
литературы. Характерно и использование им в работе «Русское
крестьянство» некоторых ее идей. В частности, упоминание о
«Записках из Мертвого дома» соседствует с размышлениями о че-
ловеке как существе социальном. Похоже, что, отталкиваясь имен-
но от этого же произведения, С. Степняк рассуждает о бессилии
православия подчинить себе крестьянство, о невозможности слия-
ния любви к народу с любовью к государству (в главе «Мужики
и русская демократия») |9.
П. А. Кропоткин, участник русского и международного револю-
ционного движения, в молодости изучавший остроги в Сибири, тру-
дясь над проектом тюремной реформы, а затем познакомившийся
с русскими и французскими тюрьмами на собственном опыте, так-
же выделял эту книгу, считая ее лучшей из произведений Достоев-
ского — безупречной в художественном отношении и лишенной
свойственных писателю противоречий 20.
«Записки из Мертвого дома» находились среди книг, предна-
значавшихся для пропаганды в рабочих кружках, в библиотеке ре-
волюционной организации чайковцев21.
На протяжении 60 — 70-х годов отношение к «Запискам» рево-
люционной демократии оставалось особым. Суровый и субъектив-
ный критик писателя Н. К. Михайловский никогда не касался этого
произведения насмешкой или иронией, которые в избытке изливал
на другие творения Достоевского, относя «Записки из Мертвого
дома» к немногочисленным, с его точки зрения, у писателя безуп-
речным в художественном отношении вещам (гармоничным и про-
порциональным) 22.
Даже если бы Достоевский ничего более, кроме этой книги, не
создал, он навсегда вошел бы в историю русской литературы и об-
щественной мысли — таков был вклад «Записок» в их развитие.
Для передовой интеллигенции он долгое время оставался прежде
всего «автором „Мертвого дома"», как часто назвали его в демокра-
тической журналистике.
В письмах читателей-разночинцев 70—80-х годов эта книга
упоминается как одно из любимых произведений 23. Неоднократно
переиздававшаяся, она постоянно фигурирует в обращенных к пи-
сателю заказах провинциальных книгопродавцев как свидетель-
ство непрекращавшегося спроса на нее.
Судя по воспоминаниям В. Д. Бонч-Бруевича, ценил «Записки
из Мертвого дома» и В. И. Ленин, говоривший, что они являются
«непревзойденным произведением русской и мировой художест-
венной литературы, так замечательно отобразившим не только
каторгу, но и „Мертвый дом“, в котором жил русский народ при ца-
рях из дома Романовых» 24.
14
* * *
«Записки из Мертвого дома» начали печататься в еженедельной
газете «Русский мир» (редактор А. С. Гиероглифов) с сентября
1860 г., а в 1861 г., с выходом журнала братьев Достоевских, были
перенесены туда с перепечаткой вновь первых глав.
О собственном издании братья начали мечтать еще в период
пребывания Федора Михайловича в Семипалатинске. Предприятие
должно было обеспечить писателю по возвращении средства к су-
ществованию и поправить дела Михаила Михайловича — владель-
ца небольшой табачной фабрики. Для Достоевского главным в этой
мечте была возможность высказать свои заветные идеи — «выжи-
тые», как он говорил, в течение десятилетнего ссыльного периода.
Ни один из существовавших журналов, за которыми он пристально
следил перед возвращением, он не признал полностью своим.
«Русский вестник» все более претил ему англоманством редак-
тора М. Н. Каткова, выдвигавшего за образец преобразований для
России Англию как страну самой высокой цивилизации, оптималь-
ного типа общественного и политического устройства, неисчисли-
мого богатства капиталов.
Чужим был и журнал «Отечественные записки», куда удалое»
пристроить «Село Степанчиково», также либеральный, но менее
авторитетный, чем «Русский вестник». Самое серьезное внимание
привлекал «Современник», о популярности которого у массового
читателя-разночинца Достоевский уже был наслышан и стремился
разгадать причины ее. Однако чем тверже и определеннее с разви-
тием революционной ситуации становилась позиция этого журна-
ла, чем сильнее выражались в нем социалистические и революцион-
но-демократические тенденции, тем более расходился с журналом
писатель.
В годы каторги и ссылки его мировоззрение, как уже отмеча-
лось, претерпело крутые изменения, явившиеся результатом не
эволюции, а решительной и сознательной ломки, в процессе кото-
рой он пытался с корнем вырвать из своих убеждений идеи социа-
лизма, признав законным и разумным только мирное развитие
страны во главе с самодержавием.
Тогда же в его взглядах огромное место заняла религия, осо-
знаваемая им как черта народного мировоззрения. Пассивность
темных масс, не проснувшихся к политической жизни, восприни-
малась как сознательное принятие ими самодержавного строя.
С этой точки зрения негативно оценивалась и деятельность петра-
шевцев, и всякий общественный протест интеллигенции как не
соответствующий народным стремлениям, противоречащий ин-
тересам народа.
По возвращении в Петербург такая позиция Ф. М. Достоевского
нашла опору в окружении журнала «Светоч» А. П. Милюкова, ста-
рого товарища, посещавшего Петрашевского. Милюков, провожав-
ший писателя на каторгу, одним из первых встретил его в Петер-
бурге. В кружке, группировавшемся вокруг «Светоча», куда были
15
вхожи А. Н. Майков, Н. Н. Страхов, А. А. Григорьев, Г. П. Дани-
левский, Я. П. Полонский, В. В. Крестовский, А. Е. Разин,
Н. Ф. Бунаков и др., говорилось о необходимости ликвидации ра-
зобщенности сословий, разъединения интеллигенции с народом,
о его просвещении. Здесь верили, что Россия не пойдет по стопам
«больной Европы», а свершит свои преобразования «на началах
прочных и разумных», не отказываясь от достижений «просвещен-
ного Запада», но основываясь прежде всего на сложившихся тра-
дициях народной жизни. Здесь взгляды ссыльного периода обре-
тают определенную завершенность, оформляясь в почвенничество,
ставшее программой журнала «Время» 25. Многие из окружения
«Светоча» были перетянуты Достоевским в свое издание.
В. С. Нечаева справедливо обратила внимание на главенствую-
щую роль в журнале Михаила Михайловича Достоевского, его ре-
дактора, взявшего на плечи всю тяжесть организационно-хозяй-
ственной деятельности и сношений с сотрудниками. Соглашаясь,
что Федор Михайлович был лишен возможности «неотрывно руко-
водить изданием в силу собственной художественной работы» 26,
стоит все же подчеркнуть его идейный приоритет как автора прог-
раммных выступлений и важнейших публицистических статей
журнала. «Записки из Мертвого дома» и роман «Униженные
и оскорбленные» явились едва ли не самым крупным вкладом в из-
дание, привлекшим к нему читателей и резко поднявшим подписку
на журнал (с 2330 экз. в 1861 г. до 4300— в 1862 г.).
В объявлении об издании, написанном Достоевским, редакция
провозгласила независимость от авторитетов, нежелание подчи-
няться власти «литературного превосходства, литературного чи-
на», нежелание считаться с установившимися идеями и мнениями,
«существующими в виде несомненных истин» (18, 38 — 39). В то же
время журнал претендовал осуществить некий синтез русской мыс-
ли, примирение различных ее течений, слияние лучших их черт
и достижений. Призывая от бесплодного теоретизирования, от бес-
почвенных проектов, оторванных от жизни, встать на твердую ос-
нову — почву, «Время» обосновывало свое направление, получив-
шее определение почвенничества. «Почва вообще есть то, за что все
держатся, и на чем все держится, и на чем все укрепляются»,—
объяснял Достоевский (20, 217). Таким принципом журнал «Вре-
мя» выдвигал «народные начала» — народные традиции, понятия,
верования, стремления — все то, что несколько позднее писатель
определит как «народную правду». Представления о народе как
решающей силе всех преобразований, как главном двигателе
общественного развития, высказанные в первых же публицисти-
ческих выступлениях Достоевского, останутся навсегда капиталь-
ными идеями его мировоззрения при всей последующей трансфор-
мации его почвенничества.
Основанием «народных начал» у Достоевского в этот период
выступает особый общинный уклад жизни народа, в котором пи-
сатель видит реальное преимущество перед Европой. Западные пуб-
лицисты еще только остановились на ассоциации, «видя в ней спа-
16
сение труда от деспотизма капитала» (20, 21). Но если в европей-
ских странах «зто общинное начало еще не вошло в жизнь, ему ход
будет только в будущем», то в России «народ удержал до сих пор,
при всех неблагоприятных обстоятельствах, общинный быт, и, не
зная начал западной ассоциации, он имел уже артель» (20, 21).
При всей идеализации «народных начал» в ту пору Достоевский
более уделяет внимания в их выяснении реальному жизненному
укладу — общинному землевладению, нежели православию, кото-
рое позднее станет для него истоком «народной правды». Здесь
явно сказалось, если не прямое влияние общего духа революцион-
ной ситуации с ее подъемом общественной и научной мысли, то необ-
ходимость считаться с увлеченностью передовой молодежи естест-
венными науками и материалистическим учением великих револю-
ционеров-демократов. Рассчитывать на массового читателя, а таким
мог быть тогда только разночинец, журнал религиозного направ-
ления в начале 60-х годов был бы не в состоянии — слишком мощ-
ным противовесом ему была могучая проповедь материализма Чер-
нышевского и erb соратников.
* * *
Основной бедой существующего положения — тяжким наследием
прошлого писатель считал разъединенность народа и высших, об-
разованных слоев общества. С большой силой зто наблюдение было
высказано в «Записках из Мертвого дома», где для выходцев из
народа их же товарищи по несчастью из дворян и интеллигенции
были чужаками, враждебным элементом. Достоевский со страстью
призывает к ликвидации этой отчужденности сословий, которую
готов отнести к прошлому, доказывая, что в новой, пореформенной
России есть все условия для соединения образованных слоев с на-
родом, «народных начал» с цивилизацией (18, 37).
Писатель не устает повторять, что высшие классы, образован-
ные слои без народа несостоятельны. Но и народ, прозябающий
в темноте, оторванный от достижений науки и цивилизации, не спо-
собен подняться к активной жизни. Соединение с народом обеспе-
чит преобразование страны своим, самобытным русским путем,
где не будет побежденных и победителей, революционных потрясе-
ний, а все решится «миром и согласием». Залог такой возможности
Достоевский видит в «народном идеале», «русском духе», который
«пошире сословной вражды, сословных интересов и ценсов»
(18, 50).
Отстаивая «своеисторичность» развития России, Достоевский
говорил о необходимости восполнить народные принципы дости-
жениями западной цивилизации. Речь идет не о родившихся на
Западе политических формах и не о социально-экономическом
строе, сложившемся здесь. «Мы знаем теперь, что мы и не можем
быть европейцами, что мы не в состоянии втиснуть себя в одну из
западных форм жизни, выжитых и выработанных Европой из соб-
ственных своих национальных начал, нам чуждых и нам противопо-
17
ложных»,— предупреждает писатель (18, 36), обращая внимание
на важность усвоения таких достижений цивилизации, как плоды
науки, просвещения, а также промышленного развития.
«Время» печатает ряд статей о значимости для России техни-
ческого прогресса, всемерного развития промышленности и торгов-
ли, призывающих страну не остаться земледельческой 27. Социаль-
ные последствия этого развития, по-видимому, еще не тревожат
писателя. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» он признает
желательность промышленного прогресса и говорит о необходи-
мости остерегаться исключительно земледельческого труда.
«Надел крестьян наших землею спасет нас навсегда от этой
страшной, повсюду зияющей теперь язвы, которая называется пау-
перизмом или пролетариатом» — такое примечание сделала редак-
ция «Времени» к роману Э. Гаскелл «Мэри Бартон. Повесть о ман-
честерских тружениках», печатавшемуся в № 4—9 за 1861 г. Досто-
евский, которому принадлежал выбор романа для перевода, по-ви-
димому, разделял идею этого примечания 28.
Призывая не отгораживаться китайской стеной от Запада, До-
стоевский имеет в виду осмысление его опыта, который должен
всемерно облегчить будущее развитие России, опыта, в его пред-
ставлении отрицательного, повторения которого надо избежать.
При всех издержках «русской идеи» Достоевского, при всей
наивности противопоставления «русского развития» как антисо-
словного, общенационального по духу западноевропейскому в ней
есть свои реальные основания. Горячая вера в то, что «русская на-
ция — необыкновенное явление в истории всего человечества»
(18, 54), что именно «русская идея», может быть, будет «синтезом
всех тех идей, которые с таким упорством и таким мужеством раз-
вивает Европа в отдельных своих национальностях» (18, 37),— эта
вера для того периода, когда Россия сбрасывала с себя путы кре-
постничества, смотрела в будущее, была оправданна и плодотвор-
на. В уверенности, что нация, «осиленная историческими обстоя-
тельствами», столько раз Европу спасавшая и в то же время ею не
понятая, недооцененная, еще по-настоящему себя не проявляла,
что она, подобно Илье Муромцу, только начинает осознавать свою
силу богатырскую, больше самоутверждения, нежели национально-
го высокомерия, а тем более национализма, который так часто при-
писывается Достоевскому в зарубежной литературе о нем. В этой
защите «русской идеи» нашло своеобразное отражение подъема
национальных чувств, сопровождавшего капиталистическое раз-
витие с его складыванием общего рынка как основы укрепления
национальных связей, пробуждения чувства национального са-
мосознания.
* * *
Решение проблемы «Россия и Запад» становилось более опреде-
ленным после первой поездки за границу. В 1862—1863 гг. испол-
нилось давнее желание писателя: он побывал в Париже, Лондоне,
в Италии. В «Зимних заметках о летних впечатлениях» Достоев-
18
ский рассказывал о своих наблюдениях и выводах в итоге этого пу-
тешествия, которые оспаривали не только некоторые устоявшиеся
представления либеральной журналистики, но и его собственные
недавние оценки «цивилизации».
Прав исследователь: ни высокомерия, ни злорадства писатель
не испытывает, рассказывая о страшных язвах буржуазной цивили-
зации 29. Общее настроение, которое пронизывает рассказ о Евро-
пе,— это ощущение утраты дорогих иллюзий, глубокое разочарова-
ние. В какой-то мере оно отразилось позднее в рассказе Версилова
о его встрече с Европой, которую этот герой «Подростка» воспри-
нял как некое пепелище, скопище дорогих могил.
В литературе немало сказано об антибуржуазном пафосе этого
произведения, как бы предвосхитившего настрой позднего Достоев-
ского. Стоит особо остановиться на лондонских впечатлениях пи-
сателя, оказавшихся в резком столкновении с материалами об Ан-
глии, которыми наводнил свои страницы «Русский вестник» Кат-
кова. Страна, которую пропагандировал этот журнал как образец
разумного — консервативного развития без «отрицаний и уничто-
жений», где характер прогресса чисто созидательный, где нет ост-
рых социальных противоречий и классовой борьбы,— такой Ан-
глии Достоевский не увидел. Он нашел здесь такие же порядки,
как и во Франции, служившей в «Русском вестнике» ее антиподом,
обществом социальных потрясений и противоречий. Царит и там и
здесь, по его мнению, тот же Ваал, «который даже не требует по-
корности, потому что в ней убежден. Вера его в себя безгранична;
он презрительно и спокойно, чтобы только отвязаться, подает орга-
низованную милостыню, и затем поколебать его самоуверенность
невозможно. Ваал не прячет от себя, как это делают, например,
в Париже, иных, диких, подозрительных и тревожных явлений
жизни. Он презрительно позволяет всем этим подозрительным яв-
лениям и зловещим явлениям жить рядом с его жизнью, подле,
наяву» (5, 14).
Художественный очерк Лондона Достоевского неожиданно пе-
рекликается своими зарисовками этих «диких и тревожных явле-
ний» с работой Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Анг-
лии». Русскому читателю факты и выводы из нее были известны
благодаря «Современнику», где ее изложение предпринял
Н. В. Шелгунов в статье «Рабочий пролетариат в Англии и во
Франции» 30. В изображении капиталистического Ваала Достоев-
ский близок пафосу марксистской работы, где господство бур-
жуазии столь же безгранично, бездушно в отношении ко всему, что
не касается прибыли, и столь же губительно воздействует на
окружающий мир.
Внимание Достоевского привлекают многие аспекты жизни
пролетариата, на которых останавливается Ф. Энгельс,— ужасные
жилищные условия в трущобах промышленного города с его зара-
женным воздухом и скученностью, ненормальные формы отдыха,
особо тяжкое положение детей и женщин. «Деньги — вот бог на
земле», которому, по словам Энгельса, молится буржуа31.
19
О том же пишет и Достоевский, высказывая свой афоризм о бур-
жуазной свободе, которую можно обрести, только имея капитал.
«Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не
тот, который делает все, что угодно, а с которым делают все, что
угодно» (5, 78). Достоевский солидарен с выводом (который уже
сделан Ф. Энгельсом) о том, что положение рабочего, вся окру-
жающая его обстановка способствует развитию безнравствен-
ности 32.
На перекличку этих идей, наблюдений, оценок в анализе буржу-
азного мира «Зимних заметок» Достоевского и названной работы
Ф. Энгельса обратил внимание зарубежный исследователь 33 —
я здесь иду ио его следам (в нашей литературе такой параллели
не проводилось). Разумеется, разные исходные позиции анализа
капиталистической действительности обусловили и принципиально
разные выводы. Энгельс видит в пролетариате силу, способную про-
тивостоять враждебному натиску капитала, восстать и свергнуть
его, освободив не только себя, но и всех угнетенных.
Для Достоевского пролетариат уже сам заражен и развращен'
страстью к стяжательству, лишен того общественного идеала брат-
ства, который, в его представлении, изначально свойствен русскому
народу с его общинным укладом. «Да ведь работники тоже все
в душе собственники: весь идеал их в том, чтобы быть собственни-
ками и накопить как можно больше вещей» (5, 78). Социалистиче-
ские стремления писатель осознает как те же стремления к мате-
риальным благам, буржуазные по существу.
В критике буржуазного мира, в понимании перспектив его раз-
вития, по сути идущих в русле русской демократической мысли,
Достоевский близок А. И. Герцену с его неверием в потенциаль-
ные возможности буржуазной Европы, которая, в его представле-
нии, исчерпала их до предела, достигнув конца, «замыкая» том
всемирной истории. Здесь Достоевский столь же соприкасался и со
славянофильской мыслью, не видевшей за Еропой будущего, сколь
и оказывался в споре с Н. Г. Чернышевским, иначе смотревшим
на это будущее и связывавшим исторический прогресс Запада
с действиями масс. Критикуя герценовский пессимизм в оценке
перспектив социального движения в Европе, он писал, что «лишь
самая ничтожная доля в составе населения каждой передовой стра-
ны могла истощить свои силы, а если брать весь народ страны, то
следует сказать, что он еще только готовится выступить на истори-
ческое поприще... главная масса еще и не принималась за дело,
ее густые колонны еще только приближаются к полю исторической
деятельности» 34.
В июле 1862 г., будучи в Лондоне, Ф. М. Достоевский навестил
А. И. Герцена и М. А. Бакунина. На издателя «Колокола» писатель
произвел впечатление наивности, неполной ясности своих взглядов.
Но Герцен уловил определяющую черту тогдашнего (да и поздней-
шего) мировоззрения Достоевского, которая, очевидно, выпукло
проявилась в их разговорах: «Верит с энтузиазмом в русский на-
род» 35. По-видимому, они восприняли друг друга не как едино-
20
мышленники, а как возможные союзники: увидели определенное
сходство своих взглядов, понимая и свои расхождения. Достоев-
ский, предельно чуткий, убежден в расположенности к нему Гер-
цена, в том, что они в дружеских отношениях. Проигравшись
в рулетку, сидя в 1865 г. в Висбадене без гроша, он обратился за
помощью к Герцену, не сомневаясь ни минуты, что получит ее.
«С Герценом я в очень хороших отношениях»,— объясняет он
А. П. Сусловой свои надежды. И когда Герцен отказал в помощи,
Достоевский в своем отчаянном положении ни на минуту не усом-
нился в его доброжелательности: «Верно, у самого туго» (28г,
129, 131, 132).
Еще Н. Н. Страхов отметил, что «Зимние заметки...», «отзы-
ваются несколько влиянием Герцена, к которому Достоевский
вообще тогда относился очень мягко» 36. Г. М. Фридлендер обосно-
ванно доказывает, что Достоевский в решении проблемы «Россия
и Запад» шел своим путем, исходя из иных идейных предпосылок,
к заключениям, сходным с герценовскими 37. Соглашаясь с этим,
думается, не стоит исключать и прямого воздействия герценовской
мысли на писателя. Трудно поддающийся чужеродным влияниям,
Достоевский легко воспринимал идеи родственные, находившиеся
в русле его идейных поисков.
Но при всем сходстве осуждения общества, где царствует «са-
модержавие собственности», при общей уверенности в его обречен-
ности уже в первом общении двух выдающихся мыслителей не мог-
ли не наметиться принципиальные расхождения, в частности в по-
нимании «всемирной миссии России». Веря в нее, великий револю-
ционер-демократ связывал ее с коренным решением социальных
и политических вопросов, не сводя их к религиозно-нравственным
и национальным.
* * *
Стремление к контактам с представителями революционной эмиг-
рации, проявившееся в первой зарубежной поездке писателя, весь-
ма симптоматично для него. Он вообще тяготел к прямому столк-
новению своих взглядов с самыми разными идейными течениями,
перепроверяя их, критически переосмысливая, подвергая испыта-
ниям в этих столкновениях. Публицистические выступления До-
стоевского на страницах «Времени» всегда полемичны. Как ни
парадоксально, но стремившийся примирить основные направле-
ния русской общественной мысли, прежде всего западников и сла-
вянофилов, он рьяно нападал на тех и других, одновременно ведя
свой спор с социалистической мыслью.
Нельзя согласиться с тем, что в идейной борьбе 60-х годов «До-
стоевский хотел занять особые позиции, встать над всеми партия-
ми» 38. Трудно принять и утверждение, что писателем руководи-
ло желание «так же отгородиться от славянофильства, как он отго-
раживался от „Современника", и от „Отечественных записок", и от
„Русского вестника"» 39. И дело не только в том, что с каждым из
21
этих идейных противников Достоевский полемизировал с разных
позиций, находя порой и общие вопросы для близких решений.
Менее всего он стремился отгораживаться, отделяться или встать
«над схваткой». «Время» для Достоевского-публициста — не
только общественная трибуна, но и возможность продолжения тео-
ретических поисков, которые для него, только что вернувшегося
к общественной жизни, находились далеко не завершенными, не-
смотря на объявленную программу почвенничества. По верному
наблюдению, «Достоевский шел к истине не путем прямого опре-
деления, а путем опровержения всех других истин, уже как-то
определившихся. Все его писания — непрерывный спор, спор со
всеми, включая самого себя» 40.
Характерна терминология, которую применял писатель по от-
ношению к идейным противникам, называя их (западников и сла-
вянофилов) «теоретиками». Само определение призвано было под-
черкнуть оторванность от действительности, от почвы, от практиче-
ского опыта. Если к западникам причислялись и крестьянские
демократы, то консервативный либерализм «Русского вестника»
как раз выделялся в отдельную категорию «доктринерства»— неч-
то еще более далекое от живой жизни.
Когда Достоевский говорил о западничестве, которое «смело за-
дало себе последний вопрос, с болью разрешило его и, через само-
сознание, воротилось-таки на народную почву и признало соедине-
ние с народным началом и спасение в почве» (19, 61), речь шла не
о либералах, а о демократической мысли — ее признании крестьян-
ства с его общинными принципами основой движения к будущему.
В то же время, включая демократию в понятие западничества,
Достоевский отторгает из него охранительный либерализм «Рус-
ского вестника». Уже это говорит о сложности и своеобразии вос-
приятия писателем современной идейной борьбы.
На связь почвенничества со славянофильством обратили внима-
ние еще современники. М. Е. Салтыков-Щедрин в пылу полемики
назвал почвенников «охвостьем славянофилов». Об идейной связи
этого течения со славянофильством говорили А. С. Долинин,
Л. П. Гроссман, А. В. Луначарский, В. Я. Кирпотин, М. С. Гус,
Г. М. Фридлендер и другие исследователи. В их работах почвенни-
чество не растворяется в славянофильстве, а отделяется от него
рядом существующих отличий. Однако единого мнения о соотно-
шении этих идейных течений в нашей литературе нет, как нет
и в зарубежной 41. В последние годы наметилась точка зрения, не
только неоправданно отождествляющая почвенничество со славя-
нофильством, но и неправомерно сближающая славянофильство
w	42
с демократической мыслью .
Вера в «своеисторичность» развития России не есть черта ис-
ключительно почвенничества, она присуща и славянофильству,
и крестьянской демократии. Специфика почвенничества заключе-
на в понимании самой возможности этой «своеисторичности» как
обеспеченной особенностями России — «народными началами»,
«народным духом», исключающим сословную вражду, способным
22
привести к решению социальных вопросов «миром и согласием».
В этом его общность со славянофильством, а также противопо-
ложность этих течений революционной демократии. «Нет у нас
сословных интересов, потому что и сословий-то в строгом смысле
не было» (18, 50). «Всякий русский — прежде всего русский, а по-
том уже принадлежит к какому-нибудь сословию». «Во всех сосло-
виях наших более точек соприкосновения, чем разъединения»
(18, 57). «Цивилизация не развила у нас сословий, напротив, за-
мечательно стремится к сглаживанию и к соединению их воедино»
(19, 19). Эти и еще множество подобных же «славянофильских»
высказываний с верой в русскую национальную идею, способную
сплотить воедино разрозненные сословными интересами слои в еди-
ный народ, с убежденностью в особый тип русского развития, чуж-
дый классовой вражде, казалось бы, говорят о тождестве славяно-
фильства и почвенничества в решении коренных проблем. Однако
приведенные выше высказывания Достоевского находятся в несог-
ласии с его же идеями, высказанными в тот период в художествен-
ном творчестве и публицистике, что мешает признать не только,
единство славянофильства и почвенничества, но и увидеть в До-
стоевском последовательного приверженца им же проповедуемого
учения.
Рамки почвенничества явно тесны для писателя. Вопреки про-
возглашенному единству сословий, отсутствию противоречий меж-
ду ними его произведения как раз и. показали воздействие сослов-
ных противоречий на человеческую жизнь, на отношения личности
и общества. Как мало значили эти, как заклинания повторяющиеся
заявления, что в России сословия по-настоящему не сложились,
что розни между ними нет, перед теми же «Записками из Мертвого
дома», пронизанными мыслью о разъединении высших и низших
слоев русского общества, сохраняющемся даже за пределами дей-
ствительной общественной жизни в такой отторгнутой от нее об-
ласти, как заключение.
Роман «Униженные и оскорбленные» столь же социален, как
и ранние произведения Достоевского. Появившийся в эпоху ломки
старых крепостнических отношений, он показывал силу веками
сложившихся сословных перегородок, их влияние на человеческие
связи. «Униженными и оскорбленными» в жизни оказываются
люди, не обеспеченные пи сословными привилегиями, ни имущест-
венным превосходством, ни богатством, «забитые» существующими
порядками и «сильными мира сего», люди, несмотря на постоян-
ный труд, так и не сумевшие обрести независимости от знатных
и богатых. Ни единства, ни духовного родства между ними и теми,
кто их эксплуатирует в своих интересах, помыкает ими, быть не
может — оно противоестественно. Все содержание романа убеж-
дает в этом.
По точному наблюдению исследователя, название романа
«быстро стало одной из формул, которой и теперь определяется
основной пафос творчества Достоевского» 43. «Униженные и ос-
корбленные» — в демократической литературе отныне синоним
23
трудящихся и угнетенных. «Униженные» — так обозначался ро-
ман в списках рекомендованной для самообразования литературы,
в каталогах полулегальных библиотек, где он соседствовал с
революционной литературой. «„Униженные и оскорбленные"! —
сколько ужасных драм кроется в этих двух словах, сколько и вправ-
ду есть униженных, сколько оскорбленных — от русского мужика,
часто униженного и оскорбленного или своим господином, или
своим подрядчиком, десятским, оскорбленного зачастую без при-
чин, так, зря на улице, в лавке, везде, где его трактуют ниже вся-
кого, толкают, не обращают даже на него внимания, а он между
тем глубоко иногда чувствует и понимает это унижение, это
оскорбление, в особенности если он хоть немного развит и об-
разован. Да и мало ли можно указать в пашем обществе примеров
унижения и оскорбления, постоянно встречающихся, не исклю-
чительных, как в романе г. Достоевского, и прямо вытекающих
из наших нравов и обычаев» 44. Так писал либеральный критик
А. Г. Кушелев-Безобородко, упрекая Достоевского в недостатке
социального содержания. В одновременно вышедшей статье Доб-
ролюбов сосредоточился как раз на раскрытии социального
смысла романа, выделив как одну из главных его проблем взаимо-
отношение личности и общества в условиях социального нера-
венства. Революционеру-демократу Достоевский оказался близок
тем, что «в забитом, потерянном, обезличенном человеке он отыски-
вает и показывает нам живые, никогда не заглушаемые стремления
и потребности человеческой природы, вынимает в самой глу-
бине души запрятанный протест личности против внешнего, на-
сильственного давления .и представляет его на наш суд и со-
чувствие» 45. Единство общества, подлинно человеческие отно-
шения в нем, как раскрывает Добролюбов,— это лишь обществен-
ный идеал писателя, сложившийся в его душе и вступающий в про-
тиворечие с действительностью. Статья «Забитые люди» осталась
одной из лучших в русской критике о Достоевском. II. Н. Ткачев,
в начале 60-х годов вступавший на революционный путь и одновре-
менно начинавший литературную деятельность в журнале «Вре-
мя», вспоминая впоследствии успех «Униженных и оскорблен-
ных», говорит о нем в неразрывной связи со статьей Добролю
бова 46.
* * *
Однако не только художественное творчество Достоевского по-
своему опровергало «русскую идею», которая «пошире сословных
интересов» (18, 50). Немало противоречий ей и в самой публици-
стике писателя. Как ни парадоксально, но когда Достоевский стал-
кивался с конкретным нежеланием видеть разобщенность и вражду
сословий, он как бы забывал о своих изначальных установках на ее
отсутствие и яростно утверждал обратное им.
Его полемика со славянофильским «Днем» весьма примечатель-
на в этом смысле. Достоевский гневно обрушивается на славяно-
24
фильские сентенции о крепостном времени, о его «бессознательно
деспотических» и одновременно дружелюбных, «простодушных
отношениях» между помещиками и крестьянами. Как бы забывая,
что сам не раз утверждал нечто подобное, противополагая сослов-
ные отношения в России (где они «не сложились») европейским,
Достоевский вопрошает: «Вы говорите, что у нас не было ничего
подобного феодальным отношениям на Западе? Ну нет-с; одно дру-
гого стоило. Спросите у мужиков» (19, 66).
В программной статье «Два лагеря теоретиков» Достоевский
выдвигает важнейшим условием пореформенного развития «облег-
чить общественное положение нашего мужика уничтожением сос-
ловных перегородок, которые заграждают для него доступ во мно-
гие места» (20, 20). В. С. Нечаева справедливо подчеркнула анти-
сословную направленность журнала братьев Достоевских при об-
суждении крестьянского вопроса и судебной реформы, связав ее,
в частности, с сотрудничеством во «Времени» ряда демократиче-
ских публицистов, близких к «Современнику» 47. Либерально-
дворянская идеология славянофилов проблему бессословности под-
меняла всесословностью при ведущей роли дворянства. Но требо-
вание уничтожения сословных перегородок у Достоевского и было
своеобразным признанием их существования, противоречащим
его же отрицанию сословной розни. Может быть, потому, что
в сословном вопросе Достоевский сам себя побивал, «Современ-
ник», полемизируя со «Временем», не считал нужным останавли-
ваться на заблуждениях, иллюзиях, связанных с «народными на-
чалами», которые шире сословной вражды.
В критике славянофильства Достоевский в начале 60-х годов
во многом сходился с Чернышевским. Как и «Современник», он
порицает славянофилов за отсутствие политического реализма,
за неподвижность их мысли, не желающей меняться со временем,
с изменением действительности. В газете «День» И. С. Аксакова
он узрел те же черты старого славянофильства — «чисто идеаль-
ного», которое развивалось как бы в отрыве от живой жизни и от
почвы и у «которого идеалы и действительность до сих пор так
странно вместе смешиваются, для которого нет событий и нет уро-
ков». Достоевский порицает и славянофильскую нетерпимость, их
вражду «ко всему, что не ихнее» (19, 58). Признавая славянофиль-
ский идеал близким себе, он доказывал необходимость слить его
с реализмом западничества, с достижениями науки и цивилизации.
Цивилизация, внесенная в русскую жизнь еще реформами Пет-
ра, в ту нору воспринимается Достоевским как «натуральный
плод» русской жизни, вызванный потребностями ее органического
развития. Признавая, как и славянофилы, насильственный харак-
тер этих реформ и их подражательность .западным образцам, До-
стоевский не ставит под сомнение разумность и необходимость пет-
ровской реформы, расширившей взгляд и поле деятельности для
русских (18, 49).
Сам народ в ту пору понимается писателем не по-славянофиль-
ски. В его представлении это не приверженный к традициям и при-
25
вычному укладу «хранитель допетровских форм тупого старо-
обрядчества», а жизнетворец, вечно стремящийся к обновлению,
способный к самоосуждению, к критическому отношению к себе
и своей жизни. Эти черты противоречат тому «духу согласия»,
отсутствию протеста, который он находил свойственным народу
в соответствии со славянофильской концепцией.
Революционно-демократической идеологии близка идея До-
стоевского о том, что образованное сословие бессильно без народа
вести борьбу за преобразования, за новую Россию. Не подвергалась
сомнению и мысль писателя, что и народ, оторванный от просве-
щенных слоев, будет коснеть в невежестве. Но опровергнуть доводы
революционной демократии о том, что грамотность и просвещение
сами по себе не способны устранить ни разъединения с народом,
ни других социальных бед, Достоевский не мог. Он отвечал «теоре-
тикам» обвинениями в неуважении к народу. Д. И. Писарев, по-ви-
димому, имел в виду и Достоевского с его почвенничеством, когда
протестовал против идеализации народа разного рода «филантро-
пами», которые обвинят в негуманности, «если вы скажете, что на-
род груб». «Преклоняйтесь перед народной правдой, уважайте
даже народные щи да кашу и не верьте Молешотту...— вот что
скажут вам филантропы» 48.
Неясные рассуждения о народности, русской цивилизации,
о будущем влиянии России на умственную жизнь Европы критик
называл дон-кихотством. «Сближение образованного общества
с черным народом, то сближение, о котором так уморительно и бес-
толково рассуждали наши умолкнувшие почвенники, конечно, не-
обходимо,— писал в середине 60-х годов Д. И. Писарев,— но только
оно должно состоять не в тупом уважении к народной мудрости».
Насколько возможно было в легальной печати, он давал понять,
что сближение это возможно лишь при перестройке самих челове-
ческих отношений в трудовом процессе, т. е. производственных от-
ношений. Указывает он и на свое понимание истоков разъединения
с народом: «Простой народ всегда и везде делит все человечество
на таких людей, которые работают сами, и на таких, за которых
работают другие, первых он считает своими, а вторых — чужими».
«Кто упускает из виду эту истину, тому нечего и мечтать о сближе-
нии с народом»,— как бы подводит он итог полемики с почвен-
никами 4 .
Полемика со «Временем» «Современника» по этой же проблеме
была значительно мягче и спокойнее, по, как ни парадоксально,
задевала Достоевского сильнее. Разбираясь в эмоциональных
рассуждениях журнала Достоевских о разъединении с народом и не
оспаривая само это наблюдение, демократические публицисты бо-
лее интересовались предложенным почвенниками выходом из по-
ложения, но не могли обнаружить ничего, кроме призывов к прос-
ветительской деятельности. «Итак, вот к какому скромному резуль-
тату привели высокопарные и глубокомысленные фразы о почве,
о сближении с народом; стояние на почве, укоренение науки, искус-
ства и жизни в почву суть, таким образом, не что иное, как учение
26
и грамотность народа. Мало, очень мало...» — подводил итоги «Сов-
ременник» 50.
Дневниковая запись показывает, как по-настоящему был уяз-
влен Достоевский этим весьма спокойным отзывом — не потому ли
он показался ему желчным? «Вы с желчью спрашивали нас, какие
же средства к соединению»,— обращает он вопрос явно к «Совре-
меннику» (славянофилам эти средства, указанные «Временем»,
казались вполне достаточными, а «Русский вестник» над пробле-
мой соединения с народом не бился, считая ее надуманной). «Спра-
шивали,— продолжает Достоевский,— а между тем знали, что мы
не можем отвечать ясно и точно, отчасти уже и потому, что вопрос
этот до того громаден, что не берем на себя его разрешения». «Мы
предлагали одно средство: грамотность ...вы смеялись над нами.
Мы просто кричали 2 года о соединении потому, что оно — един-
ственный путь спасения» (20, 169). Эта запись — выражение
фактической капитуляции перед вопросом, поставленным «Сов-
ременником», признание собственной несостоятельности.
Отвергая революционный путь, Достоевский вступил в общест-
венную борьбу с твердым намерением пропагандировать гармони-
зацию человеческих отношений «миром и согласием», считая, что
в России есть все условия для этого. Осуждая старый строй и отво-
рачиваясь от революции и социализма, писатель неминуемо обра-
щал свои надежды к религии, к православию. Думается, А. В. Лу-
начарский во многом верно подошел к пониманию мировоззрен-
ческих изменений, произошедших с Достоевским на каторге.
«В колоссальной внутренней работе оп, сохранив свою ненависть
по отношению к духу буржуазному, раздул в себе также ненависть
к духу революционному... Достоевскому нужно было свалить в одну
кучу своего мрачного осуждения и буржуазный путь и социалисти-
ческий для того, чтобы оправдать свое вступление на третий путь,
величайшим выразителем которого он был» 51. Я бы сказала, что
третий путь — религиозно-просветительский — явился, скорее, не
как оправдание отступления от социализма, а именно как естест-
венное следствие этого отступления, как своеобразная альтернати-
ва тому и другому.
При всем принципиальном расхождении с революционно-де-
мократической и социалистической мыслью в начале 60-х годов
идеи Достоевского еще носят на себе отпечаток времени обществен-
ного подъема. Сама полемика с крестьянской демократией в нача-
ле 60-х годов достаточно сдержанна, и разногласия принципиаль-
ного характера видны скорее современникам из программных вы-
ступлений «Времени» и журнала Чернышевского, нежели из их
дискуссий. Редактор «Современника», не обходя этих разногласий,
делал акцент на точках соприкосновения, стремясь создать единую
антисамодержавную коалицию.
Демократизм «Современника», ставившего в центр нужды на-
рода, по-своему привлекал Достоевского, влиял на его отношение
к позиции журнала в целом. В 1861 и даже 1862 г. «Время» не
раз выступает против яростных нападок «Русского вестника» на
27
«свистунов», беря под защиту правомерность их выступлений и до-
казывая их честность и убежденность. Речь идет не о защите взгля-
дов, высказываемых на страницах органа крестьянской демокра-
тии. Достоевский протестует против нетерпимости Каткова, отстаи-
вая право спорить с любыми авторитетами.
Он верно угадал стремление Каткова к идейной гегемонии, его
ревнивое соперничество с «Современником». Ненависть к «мужиц-
кому демократизму» этого журнала, завоевывавшего все больше сто-
ронников среди передовой молодежи, разночинной интеллигенции,
буквально заливала страницы «Русского вестника». Достоевский
не раз указывал на недопустимость полемизировать в таком тоне,
как это делал журнал, претендовавший на звание либерального,
обращая внимание на противоречие между определением Катко-
вым своих противников как жалкой кучки «свистунов», не способ-
ных серьезно повлиять на общественную жизнь, и количеством
посвященных им статей.
Журнал Достоевских не только одним из первых уловил охра-
нительные тенденции во взглядах Каткова, слывшего англоманом
и западником, но и дал объяснение позиции консерватизма, не ут-
ратившее смысла и по сей день. Защищая право молодежи «посви-
стеть» и пошуметь против старых порядков, писатель напомнил
в майской книжке «Времени» за 1861 г., что во всяком обществе
есть «огромное большинство людей, стоящих за то, что по их поня-
тиям незыблемо и неподвижно. Эту незыблемость и неподвижность
они любят преимущественно за то, что она совпадает с их мате-
риальными текущими интересами, часто в ущерб остальным и мно-
гочисленнейшим их собратьям, и для них хоть весь свет гори, было
бы им хорошо» (19, 124).
Мысль эта напрямую журналу Каткова не адресована, хотя
и была высказана по поводу его недопустимо грубой полемики
с «Современником». «Русский вестник» безошибочно принял это
выступление на свой счет, ответив в июле 1861 г. бранной статьей.
В августовской книжке «Времени» Достоевский вновь целиком
повторил эту мысль о «текущих материальных интересах» как по-
доплеке общественной позиции, столь противоречащую идеалисти-
ческой доктрине почвенничества, и снова выступил за право дея-
тельных людей, «тоскующих по общественному идеалу», критико-
вать существующие порядки, в чем им отказывал Катков.
В 1861 г. Катков ограничивается только наскоками на «Время»,
уделяя главное внимание своему основному идейному противни-
ку - «Современнику». После ареста Чернышевского, в период
начавшегося спада общественной борьбы, «Русский вестник»
предъявит счет и журналу братьев Достоевских. Говоря о «славяно-
филах особого толка», Катков подвергнет уничтожающей критике
«туманные представления о народных началах и почве». Если
«Современник» критиковал почвенников за неопределенность са-
мих представлений о сближении с народом, за неясность предло-
женных к этому средств, не ставя под сомнение саму необходимость
соединения интеллигенции с народом, то для Каткова разговоры
28
об этом пусты и бессодержательны, и, критикуя их, он имеет в виду
более широкий, нежели «Время», адрес.
Утверждая, что нигде так много не толкуют о народных нача-
лах, о самостоятельности и о заимствовании цивилизации, он
объявляет эти насущные вопросы демократической журналистики
надуманными, противопоставляя их реальным, практическим за-
дачам. «Идеалы будущего служат всегда отговоркой для праздной
ленивой мысли. Не в призрачном будущем, а в настоящем должны
мы искать себе точки опоры — в том, что есть налицо, в том, что те-
перь существует»,— настаивал Катков, призывая «любить наше
отечество в настоящем как бы, по-видимому, оно ни мало соответ-
ствовало нашим недопеченным идеалам» °2. Предложение «взять
вещи так, как они есть, и не переделывать их в фантазии по нашим
понятиям» было призывом к отказу от общественного идеала, что
оставалось непонятно и враждебно Достоевскому.
Однако с усилением разногласий писателя с революционной де-
мократией изменился и характер полемики с либерально-охрани-
тельным органом. И если Достоевский верно угадал в самый разгар
«либеральной» славы редактора-англомана, что Катков «обулга-
рится», то ведь и М. Е. Салтыков-Щедрин, позднее, в 1862 г., пред-
видел возможность для Достоевского «окатковиться». Усиление
разлада с крестьянской демократией создавало условия для сбли-
жения с «Русским вестником», признаки которого успели ска-
заться и во «Времени» до его запрещения в апреле 1863 г.
* * *
Запрещение журнала «Время» — и следствие и симптом общест-
венных перемен. Польское восстание 1863 г., возможность внутрен-
него революционного взрыва, опасность международной войны —
все это резко повернуло либеральное общество от оппозиционных
настроений к поддержке самодержавия. Сильно возрос авторитет
«Московских ведомостей», редактором-издателем которых (вместе
с П. М. Леонтьевым) Катков стал с января 1863 г. Здесь обличалась
связь польской справы, революционного Жонда с внутренним ни-
гилизмом. Именно Катков и нанес журналу братьев Достоевских
решающий удар, от которого тот уже не оправился 5’. В апрельской
книжке «Времени» за 1863 г. появилась статья «Роковой вопрос»
за подписью «Русский», автором которой был Н. Н. Страхов. В ней
польский вопрос, «роковой» для России, ставился принципиально
иначе, чем в изданиях Каткова, требовавшего подавить восстание
любыми средствами во имя единства и целостности империи. «Одно
из двух — либо Россия, либо Польша»,— провозглашал Катков,
доказывая невозможность одновременного существования этих
двух государств как самостоятельных 54. По убеждению Каткова,
между Россией и Польшей «история издавна поставила роковой
вопрос о жизни и смерти». Его издания рассматривали Россию
и Польшу как «не просто соперников», но врагов, «которые не мог-
ли существовать рядом, врагов до конца» эо. Страхов рассматри-
29
вал «роковой вопрос» не только как политический, но прежде всего
как нравственный, как вопрос единоборства двух культур: «Сле-
дует бороться с поляками не одним вещественным, но и духовным
орудием», одержать над ними «духовную победу», а для этого надо
проявить не материальную силу, а «крепость духовных сил» 56.
Несомненно, что мысли статьи не были лишь итогом раздумий
Н. Н. Страхова — публициста не столько оригинального, сколько
успешно развивавшего чужие, подхваченные на лету идеи, хотя
и близкие его мировоззрению, но не им самим выработанные.
В журнале «Время» Н. Н. Страхов в основном питался идеями
Ф. М. Достоевского и А. А. Григорьева, выдвигавших нравствен-
ность как стимул развития общественной жизни на первый план,
в противовес материализму считая нравственные и духовные нача-
ла выше социальных и политических.
Читая статью «Роковой вопрос», ощущаешь Достоевского вдох-
новителем статьи Н. Страхова, почти его соавтором (20, 97 —101).
Однако идея культурного единоборства, необходимости нравствен-
ной победы над польской нацией была выражена в статье Н. Стра7
хова весьма путано. Тезис о превосходстве польской (западной) ци-
вилизацией над русской (варварской), изложенный в статье как бы с
точки зрения самих поляков, был понят читателями прямолинейно,
что вызвало резкое неприятие статьи в самых разных общественных
группировках. Именно эта тема соотношения двух культур стала
преобладающей в полемике, развернувшейся вокруг статьи, засло-
нив все другие поставленные в ней вопросы. Журнал был закрыт
за вторжение в область, не подлежащую обсуждению в печати 57.
Однако впервые поставленная «Временем» и, казалось бы, пото-
нувшая в ходе полемики проблема «нравственного завоевания»
национальных окраин была тут же подхвачена Катковым, который
пустил ее в ход уже от своего имени, развивая по-своему. Призна-
вая по следам «Времени», но, разумеется, без ссылок на журнал
Достоевских, недостаточность одной материальной силы для сохра-
нения империи, «Московские ведомости» и «Русский вестник»
обращали внимание на то, что задача «неразрывной внутренней
связи империи с национальными окраинами» не под силу одной
администрации, она может быть решена лишь при содействии об-
щества. Государству при этом отводилась, казалось бы, незначи-
тельная роль: «освободить от препятствий» общественную деятель-
ность по распространению русской культуры, языка и православ-
ной религии . Но под препятствиями как раз и понимались эле-
менты национальной автономии. Освобождение Западного края
«живыми русскими силами» от влияния ксендзов и шляхты мысли-
лось не как мирное соревнование двух культур и религий, а как
планомерное наступление государства на польскую культуру,
язык, католичество, па польскую интеллигенцию. Утилизованная
Катковым идея «нравственного завоевания» в его изданиях оказы-
валась далекой от нравственной сферы, целиком относясь к области
государственной.
30
* * *
Статья «Роковой вопрос» вряд ли сыграла бы свою «роковую»
роль, если бы не предшествующие столкновения с цензурой, в из-
вестной мере подготовившие отношение властей ко «Времени»
как к журналу с «вредным направлением». Цензурными труд-
ностями сопровождалось, как уже отмечалось, печатание «Записок
из Мертвого дома». Нарекания властей вызвали выступления жур-
нала по вопросам печати, а также по судебной реформе 59. Летом
1862 г. были запрещены цензурой статьи о пожарах, защищавшие
молодежь от обвинений в поджогах, требующие гласности в их рас-
следованиях 60. Все это создало «Времени» репутацию неблагона-
дежного органа. Выступления Каткова укрепляли власть в этом
мнении и ускорили расправу с журналом. «Время», упрочившее
свои позиции (число подписчиков к 1863 г. удвоилось, достигнув
4 тыс.), имело сложившийся костяк сотрудников — беллетристов,
критиков, публицистов. Симпатии читателей завоевались главным
образом произведениями самого Ф. М. Достоевского — его «Мерт-
вым домом», «Униженными и оскорбленными», его публици-
стикой. М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Некрасов, А. Н. Островский,
Н. А. Плещеев, А. Н. Майков выступили на страницах «Времени»,
явно желая поддержать его.
По-видимому, прав был Щедрин, относя рост его читателей и за
счет запрещения «Современника». Однако только этим успех «Вре-
мени» объяснить нельзя. Симптоматично, что, выступив в период
наивысшего авторитета и популярности журнала Некрасова и Чер-
нышевского, «Время» не затерялось в его тени, а привлекло к себе
внимание, оставив заметный след в русской журналистике.
В окружении «Времени» Достоевский обрел необходимую ему
литературную среду. Здесь он имел возможность общаться с рядом
представителей передовой демократической молодежи, которую
привлек журнал. Среди них были участник студенческого движе-
ния 60-х годов П. Н. Ткачев, член первой «Земли и воли» Н. Ф. Бу-
наков, связанный с А. И. Герценом Артур Бенни, близкий револю-
ционной среде Н. С. Курочкин. Все они сотрудничали и в «Совре-
меннике». Не чуждалось «Время» и таких, близких журналу Чер-
нышевского писателей, как А. П. Щапов, Н. Г. Помяловский,
А. И. Левитов, М. А. Воронов.
Выделяя плеяду демократических публицистов и писателей
среди сотрудников «Времени», исследовательница деятельности
журнала делает вывод о том, что они внесли в него «боевой дух»,
при посредстве их шло «питание» журнала идеями «Современни-
ка» «при явном содействии» Достоевского 61. Вряд ли все же можно
согласиться, что именно благодаря этой плеяде публицистов демок-
ратического направления «Время» приобрело свое значение в прог-
рессивной прессе 60-х годов. Публицистика его заметно отставала
от беллетристического отдела, где главенствовал Достоевский. Наз-
ванные литераторы действительно вносили сильную демократи-
ческую струю в почвеннический журнал, однако идеи «Современ-
31
ника» — органа революционно-демократического направления
оставались далекими «Времени». Полемика с ними разгорелась
уже в условиях спада общественного движения — в конце 1862 г.—
начале 1863 г., но расхождение почвенничества с крестьянской де-
мократией наметилось с начала основания журнала.
Почвенничеством взгляды Достоевского начала 60-х годов не
исчерпывались. Они были и шире, и непоследовательнее, и проти-
воречивее исповедуемого им самим учения. Поддержкой реформ,
антибуржуазной направленностью, критикой либерально-охрани-
тельной публицистики, отстаиванием гласности и, наконец, пони-
манием народа как решающей силы развития страны позиция До-
стоевского близка крестьянской демократии. Однако демократизм
писателя лишен боевого характера, последовательности, крити-
ческого отношения к народу, свойственного идеологам революцион-
ной демократии. В его мировоззрениии демократическая струя
осложнена консервативными элементами. Выступив сторонником
реформ, Достоевский ожидал их не сверху, он связывал преобра-
зования с активным участием низов. Но в его представлении сила-
ми общественного переустройства должны были выступить все сос-
ловия — в едином дружном порыве. Писатель как бы не желал
замечать противоположности их «материальных текущих инте-
ресов», определявших в конечном счете и разное отношение к ре-
формам.
Ставка на мирное самоизменение русской жизни, произведен-
ное совместными усилиями сословий, сплотившихся на религиоз-
но-нравственной и национальной почве, оказывалась ставкой на
сохранение устоев самодержавно-крепостнической России и не
могла иначе восприниматься передовой демократической интел-
лигенцией. Идейная борьба ее с почвенничеством была неминуема.
1 Белинский В. Г. Письмо к Гоголю // Собр. соч.: В 3 т. М., 1948. Т. 3. С. 708.
2 Герцен. Т. 18. С. 239.
3	Кулешов В. И. Жизнь и творчество Ф. М. Достоевского. 2-е изд. М., 1984. С. 65, 66.
4 Гроссман Л. П. Деревня Достоевского // Достоевский Ф. М. Село Степанчиково
и его обитатели. М., 1935; Роман был отвергнут «Современником» и «Русским
вестником» и напечатан в «Отечественных записках».
5	Писарев. Т. 4. С. 86. Статья «Погибшие и погибающие» была напечатана в сбор-
нике «Луч» (СПб., 1866. Т. 1) после закрытия «Русского слова».
6	БдЧт. 1862. № 9. С. 103 105
' Якубович П. Ф. В мире отверженных. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 395.
8	Соколов Н. В. Отщепенцы. [Цюрих], 1872. Изданная в Петербурге в 1866 г. книга
была уничтожена по постановлению цензуры и переиздана чайковцами.
9	Тему воли в «Записках из Мертвого дома» выделил О. Ф. Миллер, процитировав
в своей лекции отрывок о прощании каторжан с орлом. См.: Миллер О. Ф. Пуб-
личные лекции. СПб., 1874. С. 50.
10	Соловьев В.С. Три речи в память Достоевского. М., 1884. С. 15. Цитируется лек-
ция, прочитанная в 1881 г. Эта же концепция — благотворного воздействия ка-
торги на писателя,— характерная для многих зарубежных исследований, ярко
выражена в кн.: Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж, 1980.
11	М. Н. Гернет отмечает роль «Записок из Мертвого дома» как «необходимого
дополнения к официальным отчетам» о каторжных тюрьмах при обсуждении
их преобразования. См.: Гернет М. Н. История царской тюрьмы. М., 1961. Т. 2.
С 518
12	Герцен. Т. 18. С. 12.
32
’ Лейкина-Свирская В. Р. Н. Г. Чернышевский и «Записки из Мертвого дома» //
Рус. лит. 1962. № 1. С. 212-215.
14	Зайцев В. А. Перлы и адаманты русской критики // Рус. слово. 1863. № 4. С. 16.
15	Свисток, № 9 // Современник. 1863. № 4.— То же // Свисток: Собр. лит. журн.
и др. заметок: Сатир, прил. к журн. «Современник», 1859—1863. М., 1982. С. 327.
16	Зайцев В. А. Указ. соч. С. 15 — 17.
17	«Ничего оскорбительного для Достоевского и его „Мертвого дома“ юмореска Сал-
тыкова не заключала»,— пишет исследователь, аргументированно доказывая
связь этой «шутки» с предисловием Достоевского к публикации во «Времени»
«Собора Парижской богоматери» В. Гюго, где говорилось об общей мысли
искусства — «оправдании униженных и всеми отринутых парий общества»
(Макашин С. А. Салтыков-Щедрин: Середина пути, 1860—1870-е годы: Биогра-
фия. М„ 1984. С. 106—107). Видят в этой шутке и «ироническую реакцию» Щед-
рина на критику утопического социализма во «Времени» (см.: Свисток. С. 558).
«Если кем-то и была совершена неприличная выходка, то только не Щедри-
ным»,— убеждает другой известный литературовед, показывая, что сатирик, го-
воря о «Мертвом доме», имел в виду «Зимние заметки о летних впечатлениях»
(Бялик Б. К спорам о «Бесах» // ВЛ. 1983. № 1. С. 155).
18	Селезнев Ю. И. В мире Достоевского. М., 1980. С. 74 — 75.
19	Степняк-Кравчинский С. М. В лондонской эмиграции. М„ 1968. С. 126 и след.
Симптоматично, что лидер австрийской социал-демократии Виктор Адлер утвер-
ждал, что без книги С. Кравчинского «Русское крестьянство» невозможно по-
нять Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого. См.: Там же. С. 283.
20	Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907.
С. 181.
21	Рабочее движение в России в XIX в. М„ 1950. Т. 2, ч. 2. С. 444. В именном указа-
теле к этому тому имя писателя отсутствует, думается, не случайно. Издание
пришлось на время, когда Достоевский рассматривался как поборник реакции.
Рецензируя том, С. С. Дмитриев справедливо поставил это в упрек издателям.
См.: Дмитриев С. С. Об изучении документов по «Истории рабочего движения
в России XIX в.» // Вопр. истории. 1958. № 7.
22	Михайловский Н. К. Жестокий талант//Михайловский. Т. 5. С. 66.
23	«Записки из Мертвого дома» открыли молодой читательнице, что «люди, на ко-
торых привыкли смотреть как на олицетворение всего злого, дурного, отврати-
тельно, гораздо более несчастны, чем преступны». Книга вызвала у нее «чув-
ство самого глубокого уважения к тому, любовь которого сумела обнять всех
бедных и забытых, никого не исключая» (Письмо Ольги Ивановны Герке
Ф. М. Достоевскому от 12 мая 1880 г.// ИРЛИ. Ф. Достоевских. Д. 29673).
Участник революционного движения П. Н. Ткачев, сотрудничавший во «Време-
ни», свидетельствовал, что после «Записок из Мертвого дома» молодое поколе-
ние и «наиболее интеллигентнейшая, наиболее просвещенная часть читающей
публики» питали к автору «добрые симпатические чувства» (Ф. Б-ъ. [Тка-
чев П. H.J. Новые типы забитых людей //Дело. 1880. № 2. С. 9).
24	Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания. М., 1968. С. 23— 24.
25	Милюков А. П. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890. С. 160 и след.
См. подробнее: Фридлендер Г. М. У истоков «почвенничества»: (Ф. М. Достоевский
и журнал «Светоч») // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1971. К» 5. С. 411—416.
26	Нечаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Время», 1863 — 1865. М., 1972.
С. 17.
27	Нечаева выделяет в этом смысле статьи и обзоры А. Е. Разина, ратовавшего за
промышленный прогресс. См.: Там же. С. 99 и след.
2в	Гроссман Л. П. Достоевский и чартистский роман // ВЛ. 1959. К» 4. С. 147 и след.
29	Ланщиков А. П. Чернышевский, Достоевский и социализм //Ланщиков А. П.
Н. Г. Чернышевский. М„ 1982. С. 355.
30	Современник. 1861. К» 9—11. Интерес к жизни английских рабочих проявился
у Достоевского еще до поездки в Лондон. Именно он первый обратил внимание
русских читателей на роман Э. Гаскелл «Мзри Бартон», рассказывающий о вос-
стании манчестерских ткачей, заказав его перевод для «Времени» (1861. № 4 — 9).
К. Маркс ценил Э. Гаскелл как романистку, чьи «наглядные и красноречивые
описания раскрыли миру больше политических и социальных истин, чем это
сделали политики, публицисты и моралисты, вместе взятые» (К. Маркс и Ф. Эн-
гельс об искусстве. М., 1957. Т. 1. С. 529).
2 Зак. 4078
33
31	К. Маркс и Ф. Энгельс об Англии. М., 1952. С. 131.
32	Там же.
33	Kabat С. G. Ideology and imagination: The image of Society in Dostoevsky. N. Y.,
1978. P. 76-79.
34	Чернышевский. T. 7. C. 618.
35	Письмо А. И. Герцена H. П. Огареву от 17 (5 июля 1862 г. // Герцен. Т. 27, кн. 1.
С. 247.
36	Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. СПб., 1883. Т. 1. С. 240.
37	Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М., 1964. С. 27 — 33.
38	Кулешов В. И. Указ. соч. С. 74 — 75.
39	Гус М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 192—193.
40	Бурсов Б. И. Личность Достоевского // Бурсов Б. И. Избр. работы: В 2 т. Л., 1982.
Т. 2. С. 50.
41	Зарубежные биографы писателя А. Ярмолинский (США), Л. Мюллер (ФРГ),
А. Труайя (Франция) рассматривают начало 60-х годов в творчестве писателя
как своеобразный славянофильский период. Специально исследуя почвенничест-
во, Л. Герстейп видит в нем славянофильское течение, отмечает в тп же время
их большое несходство, что дает ей основание говорить о «плюрализме» славяно-
фильской идеологии и невозможности определить какими-либо общими призна-
ками ее представителей. См.: Gerstein L. Nikolai Strakhov. Cambridge (Mass.),
1971. P. 19—79. Э. Таден также склонен отличать почвенников от славянофилов.
Он видит у почвенничества с его «стремлением приблизиться к народу» нечто
близкое народничеству, считая, что в отличие от него почвенники «хотели в Рос-
сии сильного государства» (Thaden Е. С. Conservative nationalism in nineteenth
century Russia. Seattle, 1964. P. 60—61).
42	A. II. Ланщиков, доказывая единую природу славянофильства и народничества,
сближает славянофильство с социалистической мыслью как направления, выдви-
гающие альтернативу идее капитализма и идущие разными путями к одной
цели — достижению «идеала справедливой жизни» (Ланщиков А. П. Указ. соч.
С. 354 — 356). Как родственное социализму течение, славянофильство (к которо-
му автор причисляет Достоевского) предстает и в работах Ю. И. Селезнева. «В от-
личие от декабристов, а позже революционных демократов славянофилы были
принципиальными противниками насильственного революционного пути борьбы
с существующей действительностью, неприятие которой они вполне разделяли,
как с декабристами, так и с революционными демократами» (Селезнев Ю. И.
Глазами народа: Размышления о народности рус. лит. М., 1986. С. 56).
43	Кулешов В. И. Указ. соч. С. 68.
44	Рус. слово. 1861. № 9. С. 39.
45	Н.-бов. Забитые люди // Современник. 1861. № 9,— То же // Добролюбов Н. А.
Собр. соч.: В 9 т. Т. 7. С. 248.
46	Ф.-Б-ъ [Ткачев П. H.J. Новые типы забитых людей.
47	Нечаева В. С. Указ. соч. С. 78.
48	Писарев. ПСС. Т. 1. С. 225-226.
49	Там же. Т. 3. С. 385.
50	Антонович М. О почве // Современник. 1861. № 12. С. 179.
51	Луначарский А. В. О Достоевском//Ф. М. Достоевский в русской критике.
М., 1956. С. 432.
52	(Катков М. ff.]. По поводу статьи «Роковой вопрос» // РВ. 1863. № 5. С. 404, 405.
53	О решающей роли «Московских ведомостей» в запрещении «Времени» писал
А. И. Герцен, касаясь «страшной силы доносов» Каткова (Герцен. Т. 18. С. 209).
54	[Катков М. Н.]. Русский вопрос / РВ. 18(>3. № 2. С. 933 и след.
55	[Катков М. Н.]. Польский вопрос // Гам же. № 1. С. 476, 477.
56	Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе. СПб., 1890. Кн. 2. С. 125, 126.
57	См. подробнее: Долинин А. С. К цензурной истории первых двух журналов До-
стоевских // Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы. Л.; М., 1929. Сб. 2.
С. 559 - 577.
58	[Катков М. Н.(. Интересы русской народности в Западном крае//РВ. 1863.
№ 10. С. 430 и след.
59	См. подробнее: Нечаева В. С. Указ. соч. С. 288—297.
60	Розенблюм Н. Г. Петербургские пожары 1862 г. и Достоевский: (Запрещенные
цензурой статьи журнала «Время») //ЛН. 1973. Т. 86. С. 16—48.
61	Нечаева В. С. Указ. соч. С. 314.
Глава вторая
«ЭПОХА» В СПОРЕ С НИГИЛИЗМОМ
Изменения в направлении журнала братьев Достоевских.— Расста-
новка сил в журналистике середины 60-х годов.— Чернышевский гла-
зами Достоевского.— «Крокодил» в «Эпохе» — пасквиль или памф-
лет? — Подпольный, человек и новые люди.— «Эпоха» и «Русский
вестник».— Ликвидация «Эпохи».
После запрещения журнала «Время» братья Достоевские прило-
жили немало сил к его возобновлению. Однако хлопоты Михаила
Михайловича оказались безрезультатными, так как сама формули-
ровка запрещения («за вредное направление») исключала возмож-
ность возрождения «Времени». Речь могла идти только о новом
издании. Братья Достоевские мыслили его прямым продолжением
«Времени». Предполагая дать новому журналу название «Прав-
да», они намеревались в объявлении подчеркнуть его преемствен-
ность с запрещенным журналом. «Время требует правды... вызыва-
ет на свет правду» и т. д. так, чтоб ясно было, что это намек, что
«„Время” и „Правда” — одно и то же»,— планировал Ф. Достоев-
ский построить объявление о подписке на новое издание (28г, 56).
От предполагаемого названия он был в восторге: «Это прямо в точ-
ку. И мысль наиболее подходящую заключает, и к обстоятельствам
идет, а главное — в нем есть некоторая наивность, вера которая
именно как раз к духу и к направлению нашему, потому что наш
журнал („Время”) был все время до крайности наивен...» (28g, 56).
«Правды, правды!» — пункт в записной книжке еще в 1860 г. для
статей о «нашей теперешней литературе и нашей теперешней пуб-
лике» (20, 152—153). Однако название не было разрешено —
монополия на правду должна была сохраняться за официальными
изданиями.
Объявляя об издании «Эпохи», редакция, как и было задумано,
подчеркивала родственную связь нового журнала с предшествую-
щим. «Мы уже слишком долго толковали о почве, о соединении
общества с чисто народными, естествеными его интересами, чтобы
объяснять теперь еще раз направление нашего нового журнала»,—
замечалось здесь (20, 113 — 114). Однако через несколько месяцев,
в августе 1864 г., после кончины брата — официального издателя,
Ф. М. Достоевский счел нужным вернуться к направлению своего
журнала, чтобы объяснить наметившиеся в нем изменения. Отча-
сти они сказались к концу издания «Бремени», теперь же они все
более обозначались. Программа «Эпохи», несмотря на демонстра-
тивное подчеркивание ее родства с прежней позицией издателей,
подтверждала серьезные отличия от установок «Времени». Тогда,
в период общественного подъема, редакция была настроена беском-
промиссно отрицательно к старым порядкам, готовилась ниспровер-
гать авторитеты, проявить независимость. Не то чтобы «Эпоха»
пересматривала прежние намерения или объявляла что-то принци-
2*
35
пиально новое, но сами акценты в программных заявлениях редак-
ции смещаются, делаются иными, придающими важность новым
аспектам прежних заявлений о «почве». «Не хулить, не осуждать,
а любить уметь — вот что надо теперь наиболее настоящему рус-
скому»,— призывает «Эпоха», говоря об изучении общественных
и земских явлений в «направлении русском, национальном» (20,
217). Нельзя не увидеть здесь некоего сходства с поучениями
М. Н. Каткова, обращенными к журналистам,— меньше критико-
вать и больше «любить наше отечество в настоящем» *. Упрекая
«обличителей» в желании перенести в Россию «идеи и постановле-
ния Запада», Достоевский утверждал, что «обличители наши отка-
зывают нам в собственной и своеобразной жизни» (20, 218). Речь
шла прежде всего о демократической печати, если иметь в виду
обличение общественного неустройства, а не мелких частных зло-
употреблений, которыми занималась либеральная пресса.
«Современник», возобновившийся после восьмимесячного за-
прещения в 1863 г., обратил внимание на новые тенденции в жур-
налистике, сделав вывод, что обличительное направление сменяет-
ся защитительным. «Главные борцы, прежде сражавшиеся за ли-
тературный простор, находят теперь, что литература слишком
распущена». «Современник», напротив, считал, что, «радостно успо-
каиваясь на настоящем, она поддерживает апатию и без того уже
апатичного общества; преувеличивая значение достигнутого, она
расслабляет и останавливает энергичные стремления к будущему и
с близорукой непроницательностью указывает предел этим стрем-
лениям в ограниченном и тесном пространстве настоящего» 2.
Тяготение Достоевского к декларируемой еще* «Временем»
«своеисторичности» усилилось после его поездки в Европу. «Эпо-
ха» совсем по-славянофильски топила в национальном вопросе со-
циальные и политические проблемы, ждущие в России своего раз-
решения: «Наш русский прогресс не иначе может определиться и
хоть чем-нибудь заявить себя как только по мере развития нацио-
нальной жизни нашей и пропорционально расширению круга ее са-
мостоятельной деятельности как в экономическом, так и в духов-
ном отношении,— пропорционально постепенности освобождения
ее от вековой ее в себе замкнутости» (20, 219).
В таком понимании перспективы развития ощущается уже не
только близость к славянофильству, но и как будто к изданиям
Каткова, с их упором на «развитие национальной жизни» как
основной задачи, понимаемой прежде всего в плане развития рус-
ской государственности. Для Достоевского же истинная нацио-
нальная жизнь — в соединении народа и высших, образованных
слоев. При всей принципиальной разнице здесь с линией Каткова,
своим отказом от радикального решения социальных и политиче-
ских проблем «Эпоха» приближалась к «Московским ведомостям»
и «Русскому вестнику», который служил для «Времени» критиче-
ской мишенью как журнал «отпетый», отставший от понимания об-
щественных потребностей (20, 153).
Признаки новой расстановки сил в журналистике обнаружи-
36
лись еще в 1863 г., перед запрещением первого журнала братьев
Достоевских. Защищавшее «свистунов» от яростных атак «Рус-
ского вестника» «Время» начинает проявлять к ним все большую
неприязнь. Выступление Ф. М. Достоевского с «Необходимым
объяснением по поводу разных хлебных и нехлебных вопросов»,
как и его «Ответ „Свистуну”», содержало обвинения в беспринцип-
ности и продажности и являлось прямым вызовом демократической
печати, на который ответил М. Е. Салтыков-Щедрин (20, 50—58;
70—77). Отмечая враждебность и необузданность ответных статей
Достоевского («Молодое перо», «Опять „Молодое перо”»), направ-
ленных против Салтыкова-Щедрина, переполненных резкими
личными выпадами, его биограф С. А. Макашин недоумевает,
имея в виду и высокие оценки творчества писателя Достоевским,
и их недавнее сотрудничество во «Времени». «По-видимому, воз-
ник какой-то неизвестный нам импульс для этого взрыва и резкой
перемены личных отношений»,—делает вывод исследователь3.
Исключить такое объяснение нельзя — полемика вполне могла ос-
ложниться и «неизвестным нам импульсом». Однако были и из-
вестные, объективные и субъективные, причины такого накала
страстей: общая неразвитость общественно-политической жизни
страны, умственные силы которой десятилетиями приучались
к единомыслию, к отсутствию гласности, порождала своего рода
нетерпимость в идейных расхождениях. Споры, культура которых
не выработалась, приобретали ожесточенный характер, осложняясь
личной антипатией. Свою роль играли и темпераменты спорящих,
и существовавшее между ними литературное соперничество. .
Записные книжки Достоевского дают представление, как испод-
воль назревали его принципиальные расхождения с революцион-
ной демократией, как все более остро он их чувствовал, как невоз-
можность говорить открыто о социальных и политических проб-
лемах придавала уродливую и искаженную форму его нападкам на
передовую демократическую печать. Особую резкость они приобре-
тают под воздействием на Достоевского революционных прокла-
маций 1861 — 1862 гг. с их призывами к перевороту, истреблению
господствующих классов. Он с тревогой и осуждением начинает
смотреть на публицистику «Современника», который в его глазах
был вдохновителем революционного движения.
Оба полемиста — и Салтыков-Щедрин и Достоевский — ощу-
щали издержки и перехлесты в своих дискуссиях: «Осуждая дру-
гих в ссорах и распрях, мы не думаем исключить и себя; мы тоже не
избежали своей участи...» «Мы не будем избегать и споров и серь-
езной полемики и готовы даже преследовать то, что считаем вред-
ным нашему общественному сознанию; но личной полемики мы
положительно хотим избегать, хотя и не утверждаем, что до сих
пор не были сами в ней, хотя бы невзначай виноваты. Мерзит это
нам, и не понимаем мы, как можно позорить бранью и сознатель-
ной клеветой людей... только за то, что те не согласны с ними в мыс-
лях» (20, 220). Это своего рода покаяние написано в разгар дискус-
сий, которые в «Эпохе» получили новое развитие, были произне-
37
сены обвинения Салтыкову-Щедрину в неискренности, бесприн-
ципности, продажности, а в ответ от него полетели «Стрижи», где
Достоевский фигурировал как «больной и злой стриж», был, нако-
нец, опубликован в «Эпохе» (1864, № 5) фельетон «Господин
Щедрин, или „Раскол в нигилистах”». Полемика эта, захватившая
«Современник», «Русское слово», «Время», а затем «Эпоху»,
где каждый из участников наступал и отбивался на двух, а то и на
трех фронтах, достаточно изучена в нашей литературе4. Здесь
речь пойдет лишь о позиции в ней Достоевского, о его влиянии на ее
ход и развитие.
* * *
В основе полемики, которую в середине 60-х годов вела с револю-
ционной демократией «Эпоха», естественно и объяснимо выдви-
нулся вопрос о народе, вокруг которого разрастались и разветвля-
лись уже все остальные разногласия. Он-то и определил в конечном
счете накал дискуссий. В этот период у Достоевского значительно
ослабевает защита «европеизма» и «цивилизации», достижения
которых он горячо призывал слить с народными началами. Огром-
ное влияние сыграла, как уже говорилось, поездка за границу,
впечатления от которой умножили уже жившие в писателе сом-
нения о пригодности элементов европейского прогресса для России,
обострили неприятие буржуазного характера этого прогресса. Вме-
сте с тем тот энтузиазм, который почувствовал А. И. Герцен в его
вере в народ, усиливается — эта вера становится решающей в раз-
думьях о будущем, на ней строятся все представления о дальней-
шем развитии России. Народ, в понимании писателя, сохранил,
удержал, несмотря на вековое крепостничество, чувство братской
общности, дух единства. Именно это становилось в глазах Достоев-
ского порукой возможности слияния, соединения сословий, мир-
ного саморазвития к бесконфликтному свершению преобразова-
ний. Особый дух единства народа — залог светлого будущего —
писатель связывал с вполне материальным основанием: выра-
боткой «братского, широкого понятия о праве на землю». Если
«западная наука и жизнь доросли только до личного права на
собственность», то «по русскому основному, самородному поня-
тию не может быть русского человека без общего права на землю»
(20, 219). Это живущее в народе убеждение Достоевский считает
значительно выше существующих в западной науке представлений
о социальном прогрессе.
Не закрывая глаза на темные стороны народной жизни, пи-
сатель считает их легкоустранимыми. «Народ, как бы ни был он
груб, не станет упорствовать в дряни, если только сам сознает,
что это дрянь, и будет иметь возможность изменить ее по собствен-
ному распоряжению и усмотрению» (20, 219). Достоевский наста-
ивает, что ничего нельзя навязывать народу извне — ни образа
жизни, ни идей, ни науки, народ должен сам ощутить потребности
в том, чтобы его просветили.
38
Таким образом, пробуждение народного сознания, попытки от-
крыть народу глаза на его положение — все, что входило в понятие
пропаганды, с точки зрения писателя, оказывалось посягательст-
вом на «самостоятельность жизни национальной» (20, 219). Необ-
ходимо ждать, когда народ сам «дозреет» до уяснения своих нужд.
С. А. Макашин справедливо противопоставляет в понимании
«народ» Достоевского Салтыкову-Щедрину, обращая внимание на
то, что сатирик «подвергал в народной жизни критике и отрицанию
все, что, с его точки зрения, было враждебно „идее демократизма”,
в особенности бессознательность и пассивность. Он квалифициро-
вал эти и другие элементы в социальной психологии и поведении
масс как „глуповские”, то есть неразумные и, значит, в его по-
нимании, консервативно-реакционные» 5.
Еще более скептичен взгляд на народ Д. И. Писарева. Считав-
ший, что народная жизнь сама по себе не в состоянии предста-
вить «никаких задатков к самостоятельному обновлению», он воз-
лагал надежды на «мыслящих реалистов» 6. В таком критическом
отношении к народу Достоевский усматривал пренебрежение к
нему.
Но столь же неприемлемым был для почвенников и взгляд на
народ идейного противника «Русского слова» — «Современника»,
видевшего (в лице М. А. Антоновича) в народе носителя проте-
ста, более серьезного и основательного, чем протест интеллигенции,
так как он основан на «собственных соображениях и чувствах» 7.
Достоевский сознательно отказывался от дифференцированного
анализа революционно-демократической идеологии (нигилизма),
хотя и не мог не видеть всех внутренних ее различных течений.
Он сводил их к одному корню — отрыву от почвы, к привержен-
ности отвлеченным теориям.
Переходный, в определенном смысле кризисный, период разви-
тия общественной мысли, каким являлась середина 60-х годов,
был временем отступления освободительного движения, поисков
его участниками новых путей борьбы, отрешения от многих иллю-
зий и надежд, прежде всего от веры в готовность крестьянства к ре-
волюции. Вместе с тем он был временем дальнейшего развития
идеологии крестьянской демократии, популяризации идей Черны-
шевского. Усвоение этих идей разночинцами, становившимися
массовыми деятелями освободительного движения, сопровожда-
лось определенной их трансформацией. Распространяясь вширь в
условиях общей политической неразвитости страны, отсутствия в
ней серьезного опыта общественной борьбы, идеи великого мысли-
теля в значительной мере примитивизировались и вульгаризиро-
вались. Этот процесс несколько позднее Достоевский определит
как попадание идеи «на улицу». Как видно из его противопостав-
ления Чернышевского оставшимся без последнего «сиротам», До-
стоевский уловил признаки огрубления и упрощения его социали-
стической мысли тогда же, в середине 60-х годов.
Отказывая последователям Чернышевского и Добролюбова в
достоинствах и таланте, которые он признавал у этих лидеров,
39
Достоевский бросил им красноречивое обвинение в эксплуатации
их идей: «Вы их именами прикрываетесь и думаете, что они вам
свою репутацию в наследство оставили. Что им следовало, то и вам.
Но вы, друзья, годитесь на жаркое» (20, 200). Эти язвительные
заметки в записной книжке — заготовки очередной полемической
статьи — показывают, какой разрыв существовал в понимании До-
стоевского между Чернышевским и теми, кто претендовал на роль
хранителей его наследства. Но одновременно писатель и объединял
их всех как исповедующих одну, ложную для него, теорию. «Со-
жалея о безвременно ушедшем Добролюбове и других писателях»
(имя Чернышевского после его ареста было запретным), отделяя
их от «мещан социализма», Достоевский тут же оговаривался: «Не
скажу, чтоб они не врали» (20, 200—201).
Без уяснения отношения Достоевского к Чернышевскому, ко-
торый и будучи вырван из общественной жизни продолжал присут-
ствовать в ней как идеолог, как вождь, как знамя передовой разно-
чинной интеллигенции, оставаясь властителем ее дум, нельзя по-
настоящему понять идейную борьбу писателя с революционной
демократией.
* * *
Достоевский и Чернышевский — эта тема давно привлекала внима-
ние, которое в последнее время заметно оживилось 8. В отношениях
этих двух современников, несмотря на их кажущуюся простоту,
остается много загадочного. Не претендуя на окончательную раз-
гадку, хотелось бы высказать некоторые соображения на этот счет.
Достоевский свидетельствовал: «С Николаем Гавриловичем
Чернышевским я встретился в первый раз в пятьдесят девятом го-
ду» (21, 24). «Встреча с Чернышевским могла произойти не ранее
1860 г., так как Достоевский вернулся в Петербург только во второй
половине декабря 1859 г.» (21, 393) — такова точка зрения иссле-
дователя 9. Однако довод этот не исключает все же возможности
встречи их в самом конце 1859 г. 20 декабря Достоевский был при-
нят в члены Литфонда, активным деятелем которого был и Черны-
шевский. Именно первые дни после приезда в Петербург для писа-
теля, которого многие ждали и желали увидеть, были особенно на-
сыщены встречами. Были и общие знакомые, в частности близкий к
«Современнику» А. Н. Плещеев — петрашевец, ранее Достоевско-
го прибывший из ссылки в Петербург, которые могли их свести тог-
да же, в первые петербургские дни Достоевского.
Но если Достоевский и мог ошибиться в дате знакомства,
то Чернышевский, вспоминая о встрече с ним весной 1862 г., наро-
чито неточен, называя ее первой и утверждая, что узнал писателя
по портретам 10. Вряд ли он мог не столкнуться с Достоевским за
два с половиной года пребывания писателя в весьма близкой редак-
тору «Современника» литературной среде — на заседаниях Лит-
фонда, на благотворительных концертах и чтениях. И думается, до-
верия заслуживает рассказ Достоевского о том, что они потом
40
(т. е. после первого знакомства) «иногда встречались, но очень не
часто, разговаривали, но очень мало. Всегда, впрочем, подавали
ДРУГ другу руку» (21, 25).
Дневниковые записи молодого Чернышевского свидетельству-
ют, что он любил и ценил этого писателя. В «Очерках гоголевского
периода русской литературы» он поставил «Бедных людей» в
один ряд с такими произведениями «новой школы», как «Кто вино-
ват?» А. И. Герцена, «Записки охотника» И. С. Тургенева и повести
Д. В. Григоровича. В свое время друживший с А. И. Ханыковым,
Чернышевский вполне мог «вмешаться» в общество петрашев-
цев — их аресты помешали этому.
Достоевский знакомился с «Современником», еще пребывая в
ссылке, и многое узнавал о положении дел в журнале из писем
А. Н. Плещеева. Из тогдашних изданий этот журнал привлекал
самый острый его интерес. Он мечтал напечатать там свой роман.
Но Н. А. Некрасов, по-видимому, не без ведома Чернышевского,
пригласив к сотрудничеству писателя, еще находившегося в ссыл-
ке, отказался затем от «Села Степанчикова...». Чем более увлекал-
ся Достоевский планами собственного издания, тем более всматри-
вался в «Современник», стремясь отгадать причину его растущей
популярности и авторитета. Он прекрасно понимал ведущую роль
в журнале Чернышевского и Добролюбова, отдавая себе отчет, что
«Современник» держится на них (281, 339).
В самом названии, которое было дано журналу братьев Досто-
евских, «Время» слышится созвучие с именем органа крестьянской
демократии, ставшего и образцом ведения журнального дела, и ли-
тературным соперником, и очень скоро идейным противником.
Достоевский был в курсе содержания «Современника», хода подпи-
ски на него, отзывов о нем в журналистике и публике. И в этом все-
стороннем внимании к «Современнику» особо сквозит присталь-
ный интерес к Чернышевскому. Рассказывая Я. П. Полонскому в
июле 1861 г. новости литературного мира Петербурга, Достоевский
сосредоточился в основном на «Современнике». Сообщая, что Чер-
нышевский «начал ряд статей о современной журналистике; преи-
мущественно отвечает своим неприятелям», Достоевский считает,
что этот публицист «поставил себя очень рельефно и оригинально»
(28г, 20). Здесь же выражено намерение высказаться о Чернышев-
ском с «полным беспристрастием» (28г, 20).
Как уже говорилось, поначалу «Время» заняло особую позицию
в полемике «Современника» с «Русским вестником».
«Странная, действительно странная судьба этого странного пи-
сателя»,— обронил Достоевский в своей отповеди журналу Катко-
ва. Речь шла о том, что, объявляя Чернышевского ничтожеством
и невеждой, «Русский вестник» и «Отечественные записки» только
им и занимаются. Достоевский, имея в виду это обстоятельство,
и не подозревал, какой пророческий смысл обретут в скором вре-
мени эти слова, вырвавшиеся в ходе полемики.
Появление издания Достоевских Чернышевский встретил весь-
ма доброжелательно. Стремившийся создать общий антисамодер-
41
жавный и антикрепостнический фронт, редактор «Современника»
поддерживал все силы, способные оказать сопротивление реакции,
выступить за демократические преобразования. Чернышевский не
мог не увидеть того, насколько объявленная программа «Времени»
расходилась с той, какую он защищал. Однако в статье, посвящен-
ной журналу Достоевских («Современник», 1861, № 1), он скон-
центрировал внимание на том общем, что могло объединить эти два
столь разных органа. Он выделил в качестве такого связующего
вопроса гласность, рассуждения о которой Достоевского оказались
ему близки.
Замечая, что этот бюрократический термин «гласность» был
введен, чтобы заменить понятие «свободы слова», публицист «Сов-
ременника» поддерживает понимание очищающей силы гласности,
призыв к терпимости по отношению к чужим мнениям. Он вслед за
Достоевским отвергает упреки в «злоупотреблении гласностью»,
соглашаясь с ним, что любые злоупотребления легко разоблачимы
с помощью той же гласности 11.
Однако союза с «Современником» у журнала Достоевских даже
на почве гласности не получилось. Выступления Чернышевского в
ее защиту, самые последовательные и бескомпромиссные в русской
журналистике, не были сколько-нибудь твердо поддержаны «Вре-
менем», как и борьба редактора «Современника» против цензуры,
в которой он безуспешно пытался объединить разрозненные лите-
ратурные силы. И вскоре редакция «Времени», уничтоженного од-
ним росчерком пера, вполне могла оценить правоту слов Черны-
шевского о гласности как о чем-то условном: не обеспеченная
законом, явившаяся как следствие правительственного кризиса —
«послаблений» и «допущений» властей, она оказалась действи-
тельно делом непрочным.
Поддержал Чернышевский и высказанное в программе «Време-
ни» стремление к «независимости от литературного кумовства»,
от авторитетов, сложившихся в журналистике. Соглашаясь, что в
первом выпуске журнала действительно отразилась «полная не-
зависимость от всех прежних литературных кружков, одинаковая
прямота мнений обо всех и обо всем», искушенный в обществен-
ной борьбе публицист предупреждал, что независимость — дело
трудное. Судьба изданий братьев Достоевских подтвердила это.
Характерно, что, не скрывая расхождений со «Временем», Чер-
нышевский относил их к тем вопросам, «по которым может быть
разница мнений в хорошей части общества», поддерживая в целом
направление журнала как честное и достойное симпатии |2.
* * *
В записных книжках Достоевского его разногласия с Чернышев-
ским запечатлены более резко и обстоятельно, чем они отразились
в печати. Достоевский ведет здесь своеобразный диалог с редакто-
ром «Современника» о перспективах и направлении развития
России, о народе, о сущности и путях необходимых стране пре-
42
образований. В этом страстном, порой желчном и раздражительном
споре писатель проверяет себя, испытывает на прочность свои же
доводы. Характерно, что многое так и остается на страницах рабо-
чих тетрадей, и думается, не всегда только по цензурным сообра-
жениям не решается Достоевский вынести этот внутренний спор
на всеобщий обзор. Его возражения Чернышевскому расходятся с
той критикой, которой подвергался он на страницах либеральной и
«охранительной» печати. «Отечественные записки», «Русский
вестник» уличали редактора и сотрудников «Современника» («сви-
стунов») в невежестве, доказывали легковесность и надуманность
его идей, поверхностность высказываемых им взглядов. Достоев-
ский обвиняет Чернышевского, как и Добролюбова и других «тео-
ретиков», в учености, в книжности, оторванной от живой жизни,
склонности к теоретизированию, не опирающемуся на опыт. Глав-
ный же упрек — в планах изменения русской жизни по некоей «об-
щей формуле», которую пытаются изобрести «теоретики», игнори-
руя органическое, самобытное развитие русской истории. Черны-
шевскому (в дневниковых записях) приписано стремление сделать
русских «всеобщими гражданами», как «стертые пятиалтынные»
(20, 158). В журнале этот же упрек обращен к неким мыслителям,
которые «бродят накануне открытия общих законов, общей форму-
лы для всего человечества, лепят общую всенародную форму, в ко-
торую хотят отлить всеобщую жизнь без различия племен и нацио-
нальностей, то есть обратить человека в стертый пятиалтынный»
(19, 148).
Здесь Достоевский весьма близок такому своему идейному про-
тивнику, как «Русский вестник», писавшему о социализме нечто
сходное: «Социализм по самой природе своей враг индивидуаль-
ного развития, как система он исключает всякую оригинальность,
самобытность, своеобразность. Писатели социалистической школы
в несравненно большей степени порабощены доктрине, чем так
называемые доктринеры» 13 (напомним, что социалистов Достоев-
ский называл «теоретиками», а западников-англоманов «Русского
вестника» — «доктринерами»). Стремление Чернышевского'к по-
стижению общих закономерностей развития России и Запада, его
понимание определенного родства их в прошлом и будущем интер-
претированы как поиски некоей «общей формулы» для переделки
человечества, в которой сотрется своеобразие лица России. Опол-
чавшийся против попытки Каткова свести к «математической фор-
муле» человеческие отношения (19, 174), Достоевский нападает и
на «формулы» «теоретиков», обвиняя их в попытке все определить
и объяснить «экономическим принципом». «Социалисты хотят
переродить человека, освободить его, представить без Бога и без
семейства. Они заключают, что, изменив насильно экономический
быт его, цели достигнут. Но человек изменится не от внешних
причин, а не иначе как от перемены нравственной» (20, 171).
Думается, подобные упреки стоило бы в большей степени отне-
сти не к Чернышевскому, а к его ученикам и последователям,
для которых такое достижение демократической мысли, как пони-
43
мание решающей значимости социально-экономических отноше-
ний, часто заслоняло всю сложность и многообразие человеческих
связей. Сам же великий мыслитель, признавая первенство «эконо-
мических законов, управляющих общественным бытом» и зависи-
мость от них умственного и политического развития |4, вовсе не
сбрасывает это развитие со счета, признавая огромную роль просве-
щения и науки, сознания и нравственности.
«Развивать человека в человеке» 15 — этот принцип великого
мыслителя прямо перекликается с основной тенденцией творчества
великого писателя: «найти человека в человеке», «образить чело-
века» .
Противопоставляя отрицаемому им «насильственному измене-
нию экономического быта» «нравственные перемены» в личности и
обществе, Достоевский, по сути, приближался к Каткову с его при-
зывом «причину недовольства окружающим» прежде всего «искать
в самих себе», с тем чтобы «надлежащим образом преобразовывать
себя, то есть наши воззрения и понятия» |6. Понимание «надлежа-
щего» преобразования «самих себя» у писателя было совсем иным,
чем у Каткова, которому он отказывал и в нравственности, и в
духовности. Для Достоевского нравственные преобразования —
залог успеха всех иных преобразований, условие их осуществи-
мости. Для консерваторов — они единственные из допустимых в
общественной жизни. И сам по себе лозунг «нравственных пере-
мен» в рамках самодержавного строя их вполне устраивал. Считая
его очень важным, Чернышевский отказывался видеть в нем основ-
ной фактор исторического прогресса, полагая, что гармоническое
развитие личности, ее внутреннего мира в значительной мере опре-
деляется социальными и политическими условиями.
Столь же несправедлив и попадающийся в записях Достоев-
ского укор Чернышевскому в стремлении ускорить исторические
события, в непонимании сложности общественного развития. «Ку-
да вы торопитесь?... Общество наше решительно ни к чему не гото-
во. Вопросы стоят перед нами, они созрели, они готовы, но общество
наше отнюдь не готово! Оно разъединено» (20, 153).
И Чернышевский, разумеется, считал русское общество недо-
статочно зрелым, но полагал, что дальнейшие преобразования, за-
воевание политических прав как раз и создадут условия для его соз-
ревания, для объединения демократической интеллигенции с на-
родом. Трезвый политик, «мыслящий реалист», он настойчиво до-
казывал, что «прогресс совершается чрезвычайно медленно», «но
все-таки девять десятых частей того, в чем состоит прогресс, совер-
шается во время кратких периодов усиленной работы» |7. Таким
«периодом усиленной работы» был в его понимании для России
рубеж 50—60-х годов.
Множество разногласий, первостепенной важности и частных,
разделяло двух великих современников. Но, вспоминая о Черны-
шевском в 1873 г., Достоевский счел нужным пояснить свое к нему
отношение: «Можно очень уважать человека, расходясь с ним в
мнениях радикально» (21, 29).
44
* * *
Исли суммировать черты и черточки Чернышевского, разбросанные
по страницам записных книжек Достоевского 60-х годов, то воз-
никнет образ человека, исполненного премудрости, не только отор-
ванной от жизни, но и вступающей с ней в противоречие, сухого
теоретика, склонного объяснять жизненные явления предвзятыми
схемами, одностороннего материалиста, для которого все челове-
ческое определяется «экономическим принципом», и т. д. Но был,
оказывается, у писателя и иной образ Чернышевского, склады-
вающийся в его внутреннем сознании естественно и стихийно, не
подчиняясь ни жестким законам журнальной полемики, ни апри-
орным соображениям, до поры не обнаруживавшийся и вдруг ярко
и определенно заявивший о себе.
Случилось это тревожной весной 1862 г. с ее пожарами, полы-
хавшими в столице, со всеобщим напряженным ожиданием собы-
тий, грозящих общественными переменами. Достоевский в те май-
ские дни получил революционную прокламацию. Писатель назы-
вает ее в воспоминаниях «К молодому поколению», на самом деле,
как уже отмечалось в литературе, подразумевалась «Молодая Рос-
сия», вышедшая и распространявшаяся именно в мае 1862 г.
(21, 393-394) '8.
Можно себе представить, какое впечатление на писателя произ-
вел этот «возмутительный листок»! Отражавший, как и проклама-
ция «К молодому поколению», чье заглавие он запомнил с осени
1861 г., возбужденное состояние рвавшейся в бой молодежи,
одержимой ненавистью к существующему строю, но смутно пред-
ставлявшей, чем его заменить, готовой к самопожертвованию,
но не способной предусмотреть все последствия переворота, к кото-
рому призывала. Столкнувшись с этими лихими призывами ко
всеобщей бойне, с невозмутимой готовностью к возможным, пусть
и напрасным, жертвам, Достоевский с особой остротой ощутил
напряженность и драматизм переживаемого страной момента. Он
не отождествлял авторов прокламации с движением в целом, разу-
мея, что это некий крайний и наиболее незрелый элемент его |9.
Но все, что происходило в стране, начиная от состояния правитель-
ства, готового бороться с движением любыми средствами, до на-
строений передовой молодежи, тогда боевых, решительных, застав-
ляло отнестись к полученному листку с полной серьезностью.
И вот, когда он метался в волнении и тревоге, не зная, что предпри-
нять, как отвести беду, казалось, нависшую над страной, безот-
четно возникла мысль «отправиться к Чернышевскому». Не к
кому-нибудь из представителей власти или литературного мира,
а именно к «теоретику» и «свистуну», которого «Время» обличало
в отрыве от жизни.
Бросившись к редактору «Современника», Достоевский был
твердо убежден, что именно он в силе повлиять на авторов и «раз-
брасывателей» прокламаций, «остановить их» (21, 26). Вера в мо-
гущество Чернышевского, воплощавшего в данном случае именно
45
идейную и духовную силу, запечатлелась в воспоминаниях Досто-
евского ярко и зримо. Ведь речь шла о воздействии на людей,
знакомство с которыми Чернышевский отрицал и которых вовсе не
считал своими единомышленниками. Но Достоевский не сомневал-
ся, что Чернышевскому и не надо «знать» авторов прокламации,
«говорить с ними лично». «Вам стоит только вслух где-нибудь
заявить свое порицание, и это дойдет до них»,— убеждал он Ни-
колая Гавриловича (21, 26).
В понимании писателя сколько-нибудь серьезное общественное
влияние невозможно без «нравственной приманки» — без потреб-
ности «любить, уважать и идолопоклоняться». Вот почему, рассуж-
дая о современных кумирах, к которым он до середины 60-х годов
относил А. И. Герцена, Достоевский отказывался признать таковым
Каткова («А нравственной приманки у г-на Каткова нет никакой»)
(20, 195). Обращением за помощью к Чернышевскому в тот труд-
ный час он невольно признал могучую силу и нравственное обаяние
идей того, кого обличал в приверженности к материализму.
Достоевский, вспоминал, что был встречен «чрезвычайно ра-
душно». Очень чуткий в таких случаях, он посчитал, что его посе-
щение было Николаю Гавриловичу «не неприятно». В подтвержде-
ние этого он рассказал о его ответном визите, длившемся примерно
час. «Мне стало ясно, что он хочет со мной познакомиться, и, пом-
ню, мне было это приятно» (21, 25 — 26). Перед переселением в
Москву, где Достоевский из-за тяжелой болезни жены, Марии
Дмитриевны, прожил несколько месяцев, он был у Чернышевского
еще раз, как и тот у него. Знакомство, по его словам, и прекратилось
с переездом в Москву («засим произошел арест Чернышевского и
его ссылка») (21, 26).
В воспоминаниях Н. Г. Чернышевского Достоевский, придя к
нему в конце мая 1862 г., после пожара на Толкучем рынке, ведет
речь не о прокламации, а просит остановить пожары, воздейство-
вать на поджигателей. Более позднее появление этих воспоминаний
делает в глазах исследователей их менее надежными, чем мемуар-
ный очерк Достоевского, написанный в 1873 г., спустя десятиле-
тие после описываемых событий. Версию, изложенную Чернышев-
ским, подрывает и запрещенная цензурой статья для журнала
«Время» о пожарах 1862 г., где решительно отвергается слух, что
поджигатели — молодежь и студенчество. Независимо от того, кто
был ее автором — Федор или Михаил Достоевский 20, их единомы-
слие в вопросах подобного рода очевидно: слишком близки они
были, чтобы не разделять оценку событий такой важности в
статье, предназначавшейся для их совместного издания.
И все же, несмотря на то что исследователи (В. С. Нечаева,
Н. Г. Розенблюм, А. П. Ланщиков), исходя из всего этого, признают
достоверность свидетельств Ф. М. Достоевского, отказывая в ней
воспоминаниям Н. Г. Чернышевского, вряд ли стоит полностью
подвергать сомнению и эти последние. Не считая участников ре-
волюционного движения поджигателями, Достоевский вполне мог
поверить, что в нем найдутся крайние элементы, готовые пойти и на
46
такой способ возбуждения революции. Ведь в «Молодой России»
столь же решительно утверждалась готовность к любым способам
борьбы, к любым средствам ее, сколь явно демонстрировалось рав-
нодушие к крови и жертвам21. Рассуждения о том, что восстание
в стране назрело, что для него достаточно будет «незначительного
повода», могли произвести на Достоевского впечатление. Думается,
не случайно в памяти Чернышевского сохранилась тема пожа-
ров — она, по-видимому, не могла не присутствовать в те дни, ког-
да столица была объята пламенем, и по-своему увязывалась с
экстремистскими тенденциями «Молодой России».
Воспоминания об одной и той же встрече двух великих совре-
менников не только по-разному восстанавливают ее содержание.
Они написаны в разной тональности. Глубокое уважение к Черны-
шевскому и личная симпатия к нему ярко переданы Достоевским:
«Я редко встречал более мягкого и радушного человека»; «мне на-
ружность и манера Чернышевского нравились»; «тогда же поди-
вился я некоторым отзывам о его характере, будто бы жестком,
необщительном» (21, 25—26). Не то у Чернышевского, который об-
рисовал писателя почти карикатурно,— нервным, истеричным,
взбалмошным, смешным и жалким, не вызывающим симпатий.
Главное, автор настойчиво подчеркивает экзальтацию и суетли-
вость Достоевского, его взвинченность и рассказывает, что говорил
с ним, как с больным человеком, во всем соглашаясь, переводя раз-
говор на посторонние темы. Достоевский, который пришел к своему
идейному противнику в минуту душевного смятения, острой нрав-
ственной тревоги, скорее всего и проявил излишнюю эмоциональ-
ность, но вряд ли в такой степени, как воспроизвел мемуарист. Да
и мог ли он сохранить в памяти сквозь толщу лет те карикатур-
ные позы Достоевского, его смехотворные восклицания, не без юмо-
ристического таланта им описанные? Не есть ли это, скорее, плод
воображения искусного рассказчика?
Стоило ли продолжать знакомство с подобным нервнобольным
субъектом, посещать его после такого неприятного набега и прини-
мать у себя, судя по воспоминаниям Достоевского, оставшегося в
твердой уверенности в расположении к нему Чернышевского?
Нельзя не согласиться с тем, что, читая Достоевского, чувст-
вуешь, как он «постоянно и чуть даже навязчиво подчеркивает свое
тогдашнее расположение к Чернышевскому». «Когда же читаешь
воспоминание Чернышевского, то не можешь избавиться от ощу-
щения, что писавший их человек, уносясь памятью в прошлое, при-
ходил в раздражение» 22.
А. П. Ланщиков видит в этом влияние тяжелого внутреннего
состояния Чернышевского, невольно сопоставлявшего свою судьбу
и судьбу Достоевского. Не уподобляя это чувство простой зависти,
критик говорит о том, к каким горьким выводам должен был прий-
ти Чернышевский, размышляя о не сделанном им за годы ссылки и
невольно сравнивая себя с Достоевским, так много свершившим за
то же время 23. Объяснение это представляется не очень убедитель-
ным. Исходя из него, Чернышевский мог бы озлобиться и раздра-
47
житься против многих и многих литераторов, продвинувшихся за
годы его вынужденного бездействия. Но как истинно талантливый
человек, он по природе своей был доброжелателен к людям способ-
ным и даровитым, радовался их успехам.
Нельзя не учесть, что для Чернышевского, вернувшегося из
ссылки, Достоевский был уже не только автором «Записок из Мерт-
вого дома», но и «Бесов», сотрудником изданий Каткова и Мещер-
ского. И все же неприязнь к писателю, высказанная в воспомина-
ниях, столь резка и активна, что, возможно, имеет своим импуль-
сом и «нечто личное», как назвал свой очерк о Чернышевском
Достоевский. И здесь, думается, вполне могли сыграть свою роль
слухи о «Крокодиле» Достоевского как о пасквиле на автора «Что-
делать?», упорно державшиеся в обществе.
* * *
Достоевский писал в 1873 г. свои воспоминания, побуждаемый не-
обходимостью опровергнуть клевету, возводимую на его произведе-
ние «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в пассаже.
Справедливая повесть». Опубликованная в марте 1865 г. в «Эпохе»
«фантастическая сказка» повествовала о проглоченном крокодилом
чиновнике, который из его чрева вещает человечеству разнообраз-
ные истины — ведет пропаганду, философствует и поучает. В во-
споминаниях Достоевский, оговариваясь, что не перечитывал свою
сказку, излагает ее содержание, сохраняя внешнюю канву событий
без каких-нибудь деталей, и горестно недоумевает, каким же об-
разом она могла быть воспринята как пасквиль на Чернышевского.
С негодованием автор «Крокодила» отвергает самую мысль об «ал-
легории»: «Значит предположили, что я, сам бывший ссыльный и
каторжный, обрадовался ссылке другого „несчастного”; мало
того — написал на этот случай радостный пашквиль» (21, 29).
В искренности писателя усомниться невозможно. Между тем
клевету пришлось опровергать не случайно — слухи о «Крокоди-
ле» как пасквиле на Чернышевского устойчиво держались в об-
ществе и после выступления Достоевского с их опровержением.
Долгое время эта версия о «Крокодиле» как пасквиле (памфлете,
пародии) на Чернышевского господствовала и в литературоведении
и лишь в последних работах (Е. И. Кийко, В. А. Туниманова,
Л. М. Розенблюм) подвергнута сомнению.
Несомненно, что «литературная шалость», как определяет по-
весть автор, вовсе не была столь безобидной и аполитичной, являясь
прямым продолжением его полемики с революционной демокра-
тией. Да она и не могла восприниматься иначе теми, кто следил за
этой полемикой и знал ее перипетии. Слишком красноречивы были
некоторые детали «сказки», много говорящие современникам.
Итак, проглоченный крокодилом в пассаже чиновник, «весь
проникнутый великими идеями» «об улучшении судьбы всего че-
ловечества», решает вести пропаганду из своего своеобразного
узилища — «крокодильских недр» (5, 194). Он хочет пропаганди-
48
ровать естественные науки, новые экономические отношения, но-
вую социальную систему. В вещаниях узника то и дело мелькают
такие выражения, как выгода, расчет, общая польза, экономические
отношения, ассоциации, «экономический принцип прежде всего»,
т. е. терминология демократической публицистики, которую Досто-
евский критиковал за приверженность к материализму, рациона-
лизму.
Идея экономической ассоциации, ставшая особенно популярной
после опубликования романа «Что делать?», внедрявшаяся в жизнь
в виде первых своих опытов, подверглась осмеянию в повести,
где само существование глашатая «экономического принципа»
в чреве крокодила объявлялось «современной ассоциацией кроко-
дила и чиновника». «Стоит только уединиться, и тотчас изобретешь
целый рай для человечества»,— утверждал герой повести. «Из кро-
кодила выйдет теперь правда и свет. Несомненно изобрету новую
собственную теорию новых экономических отношений и буду гор-
диться ею... Опровергну все и буду новый Фурье» (5, 194). Выска-
зывания узника: «Я у всех на виду, хоть и спрятанный, а первен-
ствую»,— его рассуждения о том, что неволя — наилучшее место
для пропаганды и поучений, не могли не вызвать вполне определен-
ной реакции передового общества, жившего впечатлениями от
романа, автор которого из заключения звал к новым социальным
отношениям.
На Чернышевского, на его роман намекали и разбросанные по
повести выражения героя. «Для меня нужна только одна сигара,
а все прочее вздор» (5, 331) — это ли не напоминание о привычках
Рахметова? Претензия героя быть автором всех романов «Отку-
да?», «Почему?», «Как?» и т. д. (5, 326) запечатлена в записной
книжке и в текст не попала, но опять-таки свидетельствует, что
автор имел в виду спародировать и Чернышевского. Узнаваемо бы-
ло и место происшествия — Пассаж, где читали лекции П. Л. Лав-
ров и Н. Г. Чернышевский. Вполне определенным намеком воспри-
нимался и образ супруги узника крокодила, не пожелавшей после-
довать за ним в его заключение и весьма весело и интересно прово-
дившей время в ореоле его славы и всеобщего сочувствия.
Нет оснований не верить Достоевскому, что в его намерения не
входило высмеивать ссыльного мыслителя, создавать на него паск-
виль. Однако повесть появилась в момент подавления самодержа-
вием демократических сил, когда идейная борьба продолжалась в
усложнившихся условиях активизации реакционных сил, а ее
важным событием стал роман Чернышевского, из тюрьмы про-
должавшего борьбу за свой общественный идеал. Русский чита-
тель, приучившийся к эзоповскому языку, к подтекстам, ассо-
циациям, намекам и аллегориям, соответственно прочел и «фан-
тастическую сказку» о крокодиле. Воспринять «Крокодила» как
«литературную шалость» мешал и сам журнал «Эпоха», не прек-
ращавший полемику с крестьянской демократией. В том же но-
мере, где публиковался «Крокодил», выступает Д. В. Аверкиев
с обличениями эстетики «Современника» и «Русского слова»,
49
их бездуховности24. Ведущий критик «Эпохи» Н. Н. Страхов
защищает (в который раз!) начала нравственные от наступления
грубого материализма «некоторой части литературы» 25. В окру-
жении подобных материалов «фантастическая сказка» обретала
свой особый смысл, который подтверждался и предшествующей
публицистикой почвенников.
Опровергнуть живущую в сознании современников версию его
повести Достоевскому оказалось значительно труднее, чем литера-
туроведению, беспристрастному, способному учесть все «за» и
«против». История «Крокодила» подтверждает, что художествен-
ное произведение живет по своим законам, во многом не зависимым
от замысла автора, подчиняющимся логике идейной борьбы. Но и
сам автор, сознательно или бессознательно, не смог отрешиться от
влияния этой борьбы, от диктуемых ею симпатий и антипатий.
Литературоведение последних лет освободилось от прямоли-
нейной и односторонней трактовки повести Достоевского «Кроко-
дил», от попыток навязать его герою единственного конкретного
прототипа 2ь. Однако при этом Чернышевский почти изымается в
качестве объекта сатиры Достоевского, становясь наименее важной
и заметной фигурой среди тех, кого хотел поразить автор своим гро-
теском. Мысль о том, что Достоевский в гротескной форме попытал-
ся отобразить борьбу различных течений в журналистике 60-х го-
дов, предъявляя им свой счет, что идеи этих течений — от либе-
рального, охранительного до социалистического — весьма причуд-
ливо сливались в его отображении, представляется бесспорной 27.
В частности, обличения «экономического принципа», мотивов
«выгоды» и «расчета» в человеческих отношениях у Достоевского,
по сути, адресуются не только социалистам, но и либералам. Он яв-
но усматривает здесь определенную близость буржуазности и со-
циализма, убеждающую его, что это явления одной природы.
И все же основной мишенью памфлета явилась революцион-
но-демократическая публицистика во главе с Чернышевским, а
не только ее крайние, вульгаризаторские выступления (в лице
В. А. Зайцева и других публицистов «Русского слова»), как это
можно понять иногда из литературы (5, 388) 28.
Своеобразным комментарием к «Крокодилу» служит в этом
смысле полемика Достоевского и его журнала с идеями «Современ-
ника» 29. При самом широком адресе пародии Достоевского, направ-
ленной против революционно-демократической, социалистической
мысли, Чернышевский в ней явно и несомненно присутствует. Да
он и был для писателя как идеолог и вождь неотделим от движения
60-х годов, которое писатель воспринимал как «тяжелое, болезнен-
ное, но роковое своею исторической последовательностью явле-
ние» и страницу истории которого в начале 70-х годов считал недо-
писанной (21, 25).
В редакции «Современника» «Крокодрл» не случайно был во-
спринят как аллегория, направленная против Чернышевского30.
Н. А. Некрасов подтвердил это Достоевскому в 1866 г. (21, 21).
Версия эта продолжала жить и после публичного опровержения ее
самим автором.
50
Чернышевский ко времени своих воспоминаний о Достоевском
мог познакомиться не только со «справедливой повестью», но и с
ее интерпретацией, утвердившейся в обществе 3|. Великий мысли-
тель, несгибаемый борец, он был еще и просто человеком, способ-
ным испытывать боль и обиду, негодование и раздражение. Все это
могло сказаться на его воспоминаниях с их нарочитым стремлени-
ем представить писателя больным, неуравновешенным, нервно-
истеричным. Какой еще комментарий к «Крокодилу» мог позво-
лить себе недавний ссыльный, сохраняя свое достоинство?
И право же, принимая данные автором разъяснения, отвергаю-
щие конкретную прототипность героя «Крокодила», нельзя не
признать, что аллегория, где высмеивается узник, ведущий пропо-
ведь «света и правды» из своего узилища,— такая аллегория в са-
модержавной стране должна была звучать двусмысленно и странно
в период многочисленных арестов, тем более из уст автора «Запи-
сок из Мертвого дома».
Горечь самой великой, самой невосполнимой утраты движения
60-х годов была слишком свежа и остра: год прошел после сверше-
ния гражданской казни Чернышевского. Да она не притупилась
и со временем: движение выдвигало все новых и новых подвижни-
ков, готовых освободить Чернышевского, рискуя жизнью. Трещина
в отношении к писателю разночинской интеллигенции (не только
революционной), появившаяся вместе с его нападками на «Сов-
ременник», стала глубже с выходом «фантастической сказки».
В очерке о Чернышевском с многозначительным названием
« Нечто о личном» мне слышится мотив покаяния и сожаления. Мне
кажется, что писателя по-своему мучила не столько версия о паск-
виле, сколько сама содеянная «литературная шалость». Не мог он
не чувствовать ее несоответствия суровому времени, переживаемо-
му страной, общественным настроениям, которые всегда на стороне
тех, кто пострадал за идеи. Не потому ли годы спустя он выступил
с разъяснениями своей «справедливой повести», так и оставшейся
неоконченной, которые стали фактически ее переосмыслением, пе-
ретолкованием? Он предпринял эту акцию, едва приступив к рабо-
те в «Гражданине» в январе 1873 г., вооруженный редакторскими
полномочиями. И надо признать, что то была единственная у него
к тому времени возможность осуществить это давнее, как он сам
объяснял, намерение.
Можно было бы здесь поставить точку в истории с этим эпизо-
дом из идейной полемики «Эпохи». Но стоит, пожалуй, выйти за
рамки периода, о котором идет речь в главе, чтобы остановить-
ся на беспрецедентном характере этого выступления Достоевско-
го в 1873 г. с воспоминаниями о человеке, имя которого было для
печати запретным. После ареста Чернышевского монопольное пра-
во говорить о нем имела лишь официальная и официозная печать,
клеймившая его как губителя молодежи, нанесшего непоправимый
вред ее нравственности, вере и убеждениям. Высказать уважение и
сочувствие осужденному государственному преступнику в печати,
как это сделал Достоевский, было неслыханным, невозможным. Ут-
51
верждение писателя: «Никогда ничего не мог узнать я о его деле;
не знаю ничего и до сих пор»,— поражало (21, 26). Это заявление
из уст человека, в окружении которого были лица весьма информи-
рованные (М. Н. Катков, В. А. Мещерский, К. П. Победоносцев),
должно было прозвучать прямым намеком на безгласность и бес-
судность расправы с Чернышевским. Не менее поразительно и
другое. Высказывая уверенность, что Чернышевский подтвердит
его воспоминания, Достоевский в своеобразной форме выразил на-
дежду на его освобождение: «Я также тепло и горячо желаю того,
как искренне сожалел и сожалею о его несчастии» (21, 29). На про-
тяжении всех 60—70.-х годов никогда и никому не удавалось еще
коснуться в печати, хотя бы робким намеком, возвращения из ссыл-
ки Чернышевского 32. Как ни странно, но в литературе ни о Черны-
шевском, ни о Достоевском я не встречала упоминания, что первый
и единственный раз это сделал великий русский писатель, непри-
миримый противник идеолога революционной демократии.
* * *
Достоевский намеревался выступить в «Эпохе» с разбором ро-
мана «Что делать?» Задуманная уже в ноябре 1863 г., т. е. сразу
же по опубликовании его в «Современнике», статья предполагала
дать сравнительный анализ романа о «новых людях» с антинигили-
стическим романом А. Ф. Писемского «Взбаламученное море»,
публиковавшимся в «Русском вестнике». Достоевский хотел вы-
сказать несогласие и с тем, и с другим («две противоположные
идеи и обеим по носу»), подчеркнув беспристрастие позиции свое-
го журнала (28г, 57). Со статьей о «Что делать?» он так и не высту-
пил; его, но предположению, «вполне удовлетворил разбор романа
Чернышевского Н. Н. Страховым» 33. В статье Страхова «Счастли-
вые люди», предназначавшейся для «Эпохи», действительно много
созвучного раздумьям писателя. Не случайно он ошибочно приво-
дит ее в доказательство благожелательного отношения «Эпохи» к
Чернышевскому (21, 29 — 30, 96). Но в то же время критика Стра-
хова хотя и отличается от охаиваний романа в изданиях Каткова
более уравновешенным тоном, смысл ее в отвержении идей Черны-
шевского и его представлений о будущем обществе.
Возможно, здесь имеет место не только ошибка памяти Досто-
евского. Написанная в 1863 г. статья Страхова благополучно прош-
ла цензуру, получив лишь замечания по усилению ее критическо-
го тона . Появившаяся в «Библиотеке для чтения» (1865, № 4) по-
сле расхождений, почти разрыва Страхова с Достоевским, кото-
рым сопровождалась гибель «Эпохи», она вряд ли оставалась в
первозданном варианте. Вероятно, критик многое переделал и,
вняв требованиям цензуры, усилил ее обличительный, «антиниги-
листический» пафос.
В то же время Страхов использовал в интересах своей концеп-
ции некоторые идеи Достоевского, в частности о благотворной
роли страдания.
52
Страхов не приемлет мироощущения «новых людей», их сча-
стье, удовлетворенность жизнью кажутся ему искусственными,
книжными, надуманными, потому что они не знают страдания.
«Счастливые люди», по мнению Страхова, счастливы потому, что
не знают неудач, несчастий, горя, потерь, разногласий, семьи, де-
гей. Но Чернышевский, сосредоточивая внимание на том, что спо-
собно сделать жизнь человека полной, насыщенной, одухотворен-
ной, вовсе не изымает из нее трудностей и горя. Роман раскрывает
радости жизни, которые в изобилии станут доступны, если люди
смогут перестроить жизнь на других началах, однако действитель-
ность в нем вовсе не очищена от горестей и страданий. Написанный
н особых условиях, он был сложен для чтения: многое в нем было
«зашифровано». Однако читателю-разночинцу, привыкшему к
иносказаниям, например, было ясно, что под видом частых пикни-
ков (на заводе!) и вечеринок герои устраивают отнюдь не развле-
кательные, а и серьезные, деловые встречи. «Увеселительные
мероприятия» в романе читателем-разночинцем, приученным к
подтекстам «Современника», воспринимались в соответствии с
замыслом романа, особенно если иметь в виду, что их участником
был «мрачный Рахметов» — этот «особенный человек», предельно
занятый, столь же ученый, сколь и практический.
Не потому ли Достоевский отступился от намерения самому пи-
сать о «Что делать?» и не решился напечатать статью о нем
Н. Н. Страхова 35, что чувствовал необычность, новаторскую слож-
ность романа, невозможность разговора о нем в тоне обычных
критических требований? Во всяком случае, отсутствие отзывов о
романе идейного противника при продолжающейся полемике с ним
симптоматично.
Антисоциалистические инвективы учащаются в его записных
книжках на рубеже 1863—1864 гг. и, по-видимому, связаны с раз-
думьями над прочитанным романом Чернышевского, общественная
реакция на который была столь сильна и многообразна, выражаясь
в ярости одних и восхищении других.
Весной 1863 г. Достоевский набрасывал возражения «теорети-
кам и нигилистам»: «Вы проповедуете социализм, но сами же ве-
рите в опыт. Знайте же, что никогда вам не убедить никого в соци-
ализме путем голословного убеждения. Нужен опыт. А следствен-
но, надо хлопотать только об усилении и о прогрессе в тепереш-
ней жизни, которую вы презираете, а между тем этим усилением вы
будете приобретать все более и более опытов, чрез которые народы
сами собой дойдут до социализма, если только правда, что он
представляет универсальное лекарство всему обществу» (20, 172).
Новые люди (у Чернышевского зто не только революционеры)
по-своему хлопочут о прогрессе в текущей жизни, ставят здесь свои
опыты, каковыми являлись всевозможные ассоциации.
Под влиянием романа Чернышевского устройство мастерских,
подобных организованной Верой Павловной, разного рода артелей
на начала'х коллективизма распространилось в середине 60-х годов
довольно широко, но сразу же встретило решительное сопротивле-
53
ние властей 36. «Прогресс в теперешней жизни» оказывается весь-
ма ограниченным в силу незаинтересованности в нем самодержа-
вия, преследующего все, что выбивалось из сложившегося уклада.
Спор с Чернышевским, осложненный полемикой с его последова-
телями, ощущается и в «Записках из подполья», опубликованных
в первых номерах «Эпохи» за 1864 г. Достоевский гордился этим
произведением, героя которого — человека «русского большинст-
ва» с живущим в нем противоречием между идеалом и действитель-
ностью — считал своим открытием: «Только я один вывел трагизм
подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего
и невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих
несчастных, что все таковы, а стало быть, и не стоит исправлять-
ся!» (5, 378).
Однако, как«ни многопланово это произведение в философском
смысле, в нем современники должны были ощутить эту полемиче-
скую струю по отношению к самому влиятельному представителю
материализма и рационализма, его социалистическим идеям, его
теории «разумного эгоизма».
«Подпольный человек», появившийся в литературе вслед за
«новыми людьми», невольно, независимо даже от замысла автора,
должен был восприниматься как своеобразный «антигерой», как
некая антитеза «добрым, честным, деятельным» персонажам рома-
на «Что делать?», воплощавшим свой идеал общественных отно-
шений в жизнь. Достоевский стремился провести мысль, в которой
с годами все более утверждался: о невозможности построить обще-
ство на рациональных началах, на принципах выгоды и расчета,
доказывая, что природа человека слишком сложна и противоречи-
ва, чтобы подчиняться доводам одной логики, хотя бы и неопровер-
жимым. «И почему вы так твердо, так торжественно уверены, что
только одно нормальное и положительное, одним словом, только
одно благоденствие человеку выгодно? Не ошибается ли разум-то
в выгодах? Ведь, может быть, человек любит не одно благоденст-
вие? Может быть, он любит ровно настолько же страдание?..» (5,
119). Эти вопросы кажутся прямо обращенными к Чернышевскому
и его героям, уверенным, что человек создан для радости и твор-
чества — для счастья. Недоверие к разуму, культ страдания увидел
в «Записках из подполья» Н. К. Михайловский, излишне сблизив
при этом автора с его героем 37.
Раскрывая «подполье» (дно) души своего героя — человека не-
заурядного ума, по-своему страдающего, анализируя самого себя,
способного и на великодушный порыв, и на подлость, писатель
убеждал, что гармонические отношения между людьми трудно до-
стижимы в силу сложности самой человеческой натуры и не могут
поэтому основываться на рациональных началах, вне необходимо-
го нравственного обновления, которое в состоянии дать только ре-
лигия.
Но ведь теория «разумного эгоизма» Чернышевского не своди-
лась к голому расчету, к материальной выгоде, включая в себя
естественно и органично нравственный элемент: делать благо всег-
54
да выгоднее для человека, потому что добро порождает добро, пото-
му что сам человек при этом получает моральное удовлетворение,
а не только пользу и тем самым также совершенствуется. Мысль
о нравственном состоянии личности и общества здесь неотрывна
от других соображений «выгоды». Отрыв произошел позднее у тех
приверженцев Чернышевского, которым ближе оказалось понятие
эгоизма в его общественном смысле, нежели разумности. И потому
любые проявления социального, классового эгоизма (если речь шла
о трудящихся классах) они готовы были оправдать как разумные,
ссылаясь на идеолога крестьянской демократии.
В примечании к статье «Эпохи» «Теория пользы и выгоды»
(автор Н. Соловьев) Достоевский развивал соображения, более
близкие к теории «разумного эгоизма», чем у ее вульгаризаторов из
«Русского слова» или «Современника» середины 60-х годов, когда
говорил о примирении гуманизма и эгоизма, возможном в высшем
сознании человека. «Чем выше будет сознание и самоощущение
своего собственного лица, тем выше и наслаждение жертвовать со-
бой и всей своей личностью из любви к человечеству» (20, 231). Но
писатель воспринимал социалистическое общество устроенным по
некоей «общей формуле»: подавляющим личность, не позволяю-
щим ей достичь этого «высшего самосознания», которое может,
с его точки зрения, дать религия. Материалистов с их рационализ-
мом он уподоблял «гуманному кредитору благоразумно, хотя и гу-
манно занимающемуся всю жизнь определением того, что твое и что
мое», противопоставляя им «человека, пренебрегающего своими
правами и возносящегося над ними», который «принимает какой-
то божественный образ», несравненно более высший (20, 232).
При всем своем таланте Достоевскому не удалось ни поколе-
бать, ни снизить влияние идей Чернышевского на молодежь, осла-
бить воздействие его романа. Только вступавший в середине 60-х
годов в жизнь, еще не ставший революционером П. А. Кропоткин,
вспоминая о роли «Что делать?», утверждал, что «ни одна из пове-
стей Тургенева, никакое произведение Толстого или какого-либо
другого писателя не имели такого широкого и глубокого влияния на
русскую молодежь, как эта повесть Чернышевского» 38. Но попыт-
ки оспорить Чернышевского остались своего рода предупреждени-
ем об опасности излишне прямолинейного истолкования его мате-
риалистических и социально-экономических идей и в этом смысле
играли свою роль в духовной жизни русского общества.
В демократической журналистике запретное имя Чернышев-
ского, случалось, незримо присутствовало, когда речь шла о Досто-
евском. Старый шестидесятник М. А. Антонович, разбирая послед-
ний роман Достоевского, подчеркивая тенденциозность и страст-
ность авторской позиции, неожиданно прерывал свой анализ, чтобы
обратиться к совсем иному, из другой эпохи произведению. «В рус-
ской литературе,— писал он,— есть роман, представляющий боль-
шую аналогию с романом ,,Братья Карамазовы" по тенденциозно-
сти, хотя тенденции их различаются, как небо от земли,— по
искренности, по силе и глубине убеждений, по страстности и энту-
55
зиазму». Он вспоминает, как на этот роман (оставшийся не
названным в статье, но вполне узнаваемый для читателя) с неумо-
лимым ожесточением «нападали все те лица и направления,
которые теперь так восторгаются искренностью и энтузиазмом»
«Братьев Карамазовых» 39.
Столь же внезапно возникает речь о романе Чернышевского и в
статье М. К. Цебриковой о Достоевском, одной из первых после
смерти писателя. Хорошо знавшая революционную среду 70-х го-
дов демократическая публицистка также подчеркивает тенденци-
озность и искренность Достоевского, страстность его проповеди
нравственного самосовершенствования и добровольного мучени-
чества. Жизнь знает атеистов, рационалистов великого подвига,
высокой нравственности, замечает автор, напоминая о самосовер-
шенствовании Рахметова — его спанье на гвоздях, его бурлачест-
ве,— обо всем том, что сродни современной молодежи, искания ко-
торой писатель признавал «бесовским наваждением» 40.
И так же непредвиденно, как и логично, образ Чернышевского
сопровождает упоминания Достоевского в дни после его кончины.
Рассказывая о похоронах Достоевского, о странном смешении на
них представителей разных общественных направлений — этой
«удивительной вавилонской башне, построенной из русских
чувств», изданная в Женеве нелегальная брошюра напоминала о
писателе, замурованном в заключении, «поседевшем от мук, физи-
чески искалеченном», за гробом которого пойдет одна самоотвер-
женная молодежь, и ей навстречу будут выпущены урядники и
полицейские 41.
Характерно, что русские революционеры называли имена До-
стоевского и Чернышевского рядом, в списке лучших писателей
России, преследовавшихся самодержавием 42. Рядом стояли они и в
каталогах нелегальных и полулегальных библиотек, в списках ли-
тературы для самообразования 43. В этом признании передовыми
современниками самоценности и значимости творчества каждого из
этих писателей — идейных противников есть нечто столь же симво-
лическое, как и в их взаимоотношениях.
* * *
Полемика с революционно-демократической печатью немало повре-
дила «Эпохе» в глазах передовой России. Своими полемическими
выпадами (не всегда обоснованными, но неизменно эмоциональ-
ными) против материалистических идей, социалистической
мысли и ее представителей в период отступления революционных
сил и начавшегося оживления реакции автор «Записок из Мерт-
вого дома» отдалял себя от демократической интеллигенции.
Своеобразный фон этим выступлениям Достоевского создавали
антинигилистическая публицистика Н. Н. Страхова и критиче-
ские статьи А. А. Григорьева и Д. Д. Аверкиева, направленные про-
тив революционно-демократической эстетики Чернышевского и
Добролюбова. «Эпоха» не заимела и половины подписчиков «Вре-
56
мени». Слаб оказался не только критический, публицистический ее
отдел, но и беллетристический, хорошо и стабильно поставленный
но «Времени». Одноразовые появления в «Эпохе» И. С. Тургенева
и Н. С. Лескова не спасли положения. В целом в «Эпохе» ока-
залось засилье второразрядных беллетристов, среди которых царил
В. Д. Аверкиев, наводнявший каждый номер своими опусами в
разных жанрах. Среди поэтов самыми значительными были
А.' Н. Майков и Я. П. Полонский, но поэзия здесь резко сократи-
лась и присутствовала далеко не в каждом выпуске журнала.
Демократическая прослойка среди публицистов и беллетристов,
столь ярко представленная во «Времени», заметно тает в «Эпохе».
Не разделяя уверенности, что именно эта «плеяда демократической
молодежи, воспитанная на идеях „Современника”» «повела жур-
нал по тому прогрессивному пути, который создал его успех у чита-
телей» 44, нельзя не согласиться, что изменения в авторском соста-
ве «Эпохи» оказали серьезное влияние на его содержание.
В это, по выражению В. А. Слепцова, «трудное время» «кадры сот-
рудников таяли» не только вследствие сознательного отхода от
«Эпохи» 45, хотя были и такие: почти перестал печататься здесь
А. Н. Плещеев, ушли из журнала Н. С. Курочкин, А. И. Левитов и
ряд других передовых авторов,— он стал для них чужим. Однако
некоторые из сотрудников «Времени» были лишены возможности
работать в «Эпохе» по причине арестов и высылок (П. Н. Ткачев,
Н. Ф. Берг, А. П. Щапов, Н. И. Воронов).
Полемика с Катковым, обеспечившая журналу «Время» сочув-
ствие значительной части читающей публики, почти прекратилась
в «Эпохе»: издатели были горьким опытом научены, чем она может
закончиться. Глубоко задетый намеками «Русского слова» и
«Современника» по этому поводу, Достоевский набрасывает ответ
(так и не появившийся в печати): «Каткову не отвечаем. Ведь вы
знаете почему? Знаете отлично хорошо, а пишете. Ведь это в выс-
шей степени нечестно». И здесь же: «Но я вовсе не признаю
за авторитет г-на Каткова. Он ошибался положительно, да! да!
да!..» (20, 201 — 202). Казалось бы, сама полемика «Эпохи» с рево-
люционно-демократической журналистикой должна была уже по-
служить сближению с московским публицистом. Однако вряд ли
она пришлась Каткову по вкусу: совсем не в его духе вел ее Досто-
евский. Не было в «Эпохе» уличений нигилизма в невежестве, не
рассматривался он здесь как орудие польской интриги, следствие
слабости власти, потворства общества.
В статье, выпущенной после запрета «Времени», как бы настав-
ляя издателей журнала, о чем и как писать, Катков утверждал, что
нигде, как в русской литературе, не появляется «так много всякой
мерзости», и связывал это с критическим восприятием действи-
тельности, призывая обратить критику на то положение литерату-
ры, «в которой могут еще рождаться такие произведения, как
роман г. Чернышевского» 46. Однако Достоевский намеревался
дать разбор романа Чернышевского вовсе не в уничтожитель-
ном духе и одновременно хотел выступить с критикой антиниги-
57
диетического «Взбаламученного моря» Л. Ф. Писемского, опубли-
кованного Катковым в «Русском вестнике».
Ц все же сближение с издателем журнала, недавно служившего
мишенью для критики почвенников, явно наметилось именно в
«Эпохе», когда всё более чужими и враждебными становились До-
стоевскому и угасавший без Чернышевского «Современник», и на-
биравшее силу и влияние благодаря Д. И. Писареву «Русское
слово».
Ближе всех, казалось бы, в эти годы был для него аксаковский
«День». Некоторые славянофильские истины писатель фиксирует
в дневниковых записях как свои: «Славянофилы не верят ни в
одно из европейских учреждений, ни в один вывод европейской
жизни — для России. Они отвергают и конституционные, и соци-
альные и федерально-механические учения. Они верят в начала
русские и уверены, что они заменят и конституцию и социализм
сами из себя, нося в себе зародыши своей правды и уж, конечно,
имея право так же жить и развиваться самостоятельно, как жил и
развивался самостоятельно Запад» (20, 181). Это и его, Достоев-
ского, убеждение, но, готовый подписаться под этими строками, он
не может принять славянофильскую доктрину в целом как свою.
«Славянофилы, нечто торжествующее, нечто вечно славящееся,
а из-под этого проглядывает нечто ограниченное» (20, 179).
Взгляды писателя находились в процессе пересмотра, в том
движении, в котором он продолжал свой спор с решениями, уже,
казалось, найденными, проверяя их точность в полемике с идей-
ными противниками. В публицистике, в художественном творче-
стве Достоевский, сильный в своем диагнозе общественных язв,
болезней, пороков, казался современникам слабым в указаниях
способов их лечения. Он действительно боялся готовых рецептов
категоричного свойства, а участникам освободительной борьбы хо-
телось именно определенности в понимании путей, способов и
средств преобразований.
Направление журналов Достоевских признавалось расплывча-
тым и туманным и потому, что ни «Время», ни «Эпоха» не за-
няли твердой позиции по отношению к существующей в журнали-
стике расстановке сил, не примкнув решительно ни к одному из
существовавших в ней ее влиятельных органов, по-своему оспари-
вая программу каждого.
«Современник» еще накануне гибели журнала «Время» срав-
нивал в этом смысле с «Русским вестником» издания братьев До-
стоевских не в их пользу: «А знаете ли Вы, что с „Русским вестни-
ком” все-таки приятнее иметь дело, нежели с вами? По крайней
мере не обманываешься: войдешь в «Русский вестник», ну и зна-
ешь, что вошел в лес, а в вас войдешь — не можешь даже опре-
делить, во что попал: и серенько, и жиденько, и скользко...»
«Эпоха» еще более усилила это впечатление идейной и полити-
ческой аморфности. Нравственные начала выдвигаются в журнале
как первостепенные и главенствующие в странном противопостав-
лении социальным и политическим как второстепенным. Эта линия
58
журнала четко сказывалась не только в программных публицисти-
ческих выступлениях Достоевского, но и в статьях ведущих крити-
ков и публицистов Н. Н. Страхова и А. А. Григорьева.
Почвенники воспринимали материалистическую, социалисти-
ческую мысль изначально разъединенной с нравственностью. В по-
нимании соотношения морали и политики, в осознании нравствен-
ного содержания социально-экономических проблем революцион-
ная демократия середины 60-х годов в лице М. А. Антоновича,
В. А. Зайцева да и Д. И. Писарева допускала свои издержки, упро-
щая, случалось, решение этих сложных вопросов. Однако такое уп-
рощение расходилось с подходом к этим проблемам Н. I1. Черны-
шевского, Н. А. Добролюбова, А. И. Герцена — наиболее вли-
ятельных ее идеологов.
Теория «разумного эгоизма», казавшаяся Достоевскому вопло-
щением чистого материалистического расчета, основывалась, как
уже отмечалось, на убеждении, что нравственное поведение лично-
сти является оптимальным в социальном смысле и для нее самой,
и для общества. Да и сама необходимость радикальных социально-
экономических преобразований неизбежно вытекала для русских
социалистов-утопистов из требований нравственности. Однако
воспринять ее как некий фактор, сам по себе способный изменить
общество, его устройство, уклад, порядки, революционная де-
мократия отказывалась.
Анализируя взгляды Аполлона Григорьева, одного из идеологов
почвенничества, Писарев особо остановился па этой мысли, являв-
шейся для «Эпохи» программной, — о первенствующем и решаю-
щем значении нравственности. Утверждая основополагающее зна-
чение «вопроса о нашей умственной и нравственной самостоятель-
ности», А. А. Григорьев объявил его глубже и обширнее вопроса
о политической свободе и крепостном праве. Комментируя эти вы-
сказывания, Писарев справедливо увидел здесь не цинизм, а имен
но ту наивность, которая думала обращением к нравственности и
религии решить проблемы русской жизни 48.
Но ведь и сам Достоевский, как было видно, считал неотъем-
лемой чертой направления своих изданий именно наивность (28г,
56) 49. Наивность была в том, чтобы спорить со всеми, не солида-
ризируясь вполне ни с одним общественным течением, одновремен-
но проповедуя всеобщее мирное согласие. Наивность проявлялась в
попытке противопоставить политике жизненный опыт, художниче-
ские исследования внутреннего мира человека. В то суровое время,
неумолимо втягивавшее в борьбу, в обсуждение злободневных со-
циально-политических вопросов действительности, наивность
пришлась «не ко двору» и не могла способствовать авторитету жур-
нала. Д. И. Писарев верно нащупал основную причину идейной не-
состоятельности «Эпохи», предопределившей ее неуспех.
Конечно, свою роль сыграли и тяжелые удары судьбы, нево-
сполнимые потери, которые понес Достоевский в годы издания
«Эпохи»: затяжная мучительная болезнь Марии Дмитриевны Иса-
евой и ее смерть, надрывные, изматывающие отношения с А. П. Су-
59
еловой, безответное чувство к А. В. Корвин-Круковской, смерть
любимого брата, главной опоры в его тогдашней жизни ои. Все это
откладывало свой отпечаток на мироощущение писателя тех лет, на
его творческую активность и энергию в журнальных делах. Однако
и общими, совместными усилиями братьев — проживи Михаил
Михайлович долее — вряд ли удалось бы сделать им свой журнал
популярным у массового читателя, каким мог в тот период быть
только интеллигент-разночинец, тяготевший прежде всего к соци-
ально-политической проблематике.
Но был, по-видимому, свой смысл в том, что в стране, где об-
щественная жизнь только пробуждалась, а освободительное
движение уже выдвинуло социалистические цели, звучал голос пи-
сателя, до поры никем не поддержанный, не всеми услышанный.
Он снова и снова убеждал, что переустройство старого «порядка
вещей» невозможно, если не учитывать природу человека — слож-
ную, трудно познаваемую. Он настаивал, что живую жизнь невоз-
можно уложить в социально-политическую формулу, какой бы ло-
гически выверенной и всеобъемлющей она ни казалась.
1 [Катков М. H.J. По поводу статьи «Роковой вопрос» // РВ. 1863. № 5. С. 415.
2 Русская литература // Современник. 1863. № 1/2. С. 86.
3 Макашин С. А. Салтыков-Щедрин: Середина пути, 1860—1870-е годы: Биогра-
фия. М„ 1984. С. 103.
1 Там же. С. 94 — 145; Козьмин Б. П. «Раскол в нигилистах»: (Эпизод из истории
русской общественной мысли 60-х годов) // Козьмин Б. П. Из истории револю-
ционной мысли в России. М., 1961. С. 20 — 67; Кирпотин В. Я. Достоевский в
шестидесятые годы. М., 1966; Туниманов В. А. Творчество Достоевского, 1854 —
1862. Л., 1980.
5	Макашин С. А. Указ. соч. С. 97.
6	Козьмин Б. П. Указ. соч. С. 44 и след.
7	Антонович М. А. Промахи //Современник. 1865. № 4. С. 287 — 289.
8	Бельчиков Я. Ф. Чернышевский и Достоевский // Печать и революция. 1928.
№ 5; Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники // Достоев-
ский. М., 1928. С. 45—57; Кирпотин В. Я. Указ, соч.; Туниманов В. А. Черны-
шевский и Достоевский//Туниманов В. А. Творчество Достоевского С. 446—
483; Ланщиков А. П. Чернышевский. Достоевский и социализм // Ланщи-
ков А. П. Н. Г. Чернышевский. М., 1982. С. 329—336.
9	Туниманов В. А. Творчество Достоевского. С. 246.
10	Чернышевский Я. Г. Мои свидания с Достоевским.//Достоевский в воспоми-
наниях. Т. 1. С. 319.
11	Чернышевский. Т. 7. С. 949.
12	Там же. С. 956. Странным диссонансом к этой оценке Чернышевского звучит при-
мечание к его статье, гласящее, что в годы издания «Времени» и «Эпохи» До-
стоевский «стал окончательно на реакционные позиции» (Там же. С. 1048).
13	Авсеенко В. Г. Луи Блан // РВ. 1863. № 9. С. 232.
н	Чернышевский. Т. 3. С. 180; Т. 10. С. 441.
15	Там же. Т. 2. С. 616; Т. 12. С. 28.
16	[Катков М. Я.]. Указ. соч. С. 415.
17	Чернышевский. Т. 6. С. 11 —13. «Мысль о медленности, сложности, издержках
прогресса — центральная в социологической концепции Чернышевского»,—
убедительно доказывают его исследователи (Володин А. И., Карякин Ю. Ф.,
Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976. С. 94).
18	Представляется верным соображение, что в памяти Достоевского совместилось
несколько прокламаций 60-х годов (Рейфман П. С. Достоевский и Чернышев-
ский: Весна 1862 г. // Учен. зап. Тарт, ун-та. 1988. Вып. 822. С. 40). Думается,
и сознательно писатель стремится объединить их в некий обобщающий образ
«возмутительного листка».
60
19	В запрещенной статье «Времени» о пожарах настойчиво отвергались слухи о
причастности молодежи и студенчества к поджогам. Подозрение отводилось и от
авторов «Молодой России», которые назывались здесь «золотушными гим-
назистами». (ЛН. 1973. Т. 83. С. 51). Напомним, что автору прокламации Петру
Заичневскому не исполнилось еще и 20 лет.
20	Авторство Ф. М. Достоевского аргументированно доказывает Н. Г. Розенблюм,
находя в ней и свойственные писателю идеи и оценки, а также используемые им
выражения (ЛН. Т. 83). Однако при близости, существовавшей между братьями,
все зто могло быть присуще и статье М. М. Достоевского. В то же время статьи
о пожарах несколько «не дотигивают» до присущего публицистике Ф. М. До-
стоевского накала, эмоциональности и живости изложения. Представляется все
же более вероятным мнение об авторстве М. М. Достоевского. См.: Сажин В. Н.
Об авторстве запрещенных цензурой статей «Пожары» («Время», 1862) // Рус.
лит. 1974. № 2. С. 218.
21	Молодая Россия // Утопический социализм в России. М., 1985. С. 329—334.
22	Ланщиков А. П. Указ. соч. С. 330, 331.
23	Там же.
24	Аверкиев Д. А. Текущая литература // Эпоха. 1865. № 2. С. 7—38.
25	[Страхов Н. H.J. Летописец. Заметки летописца // Там же. С. 1 —6; Страхов Н. Н.
Новые письма Аполлона Григорьева//Там же. С. 152—182.
26	Справедлив вывод, что само отсутствие в подготовительных заметках к «Кроко-
дилу» имени Чернышевского (при наличии других имен) — весомое доказатель-
ство, что он не был прототипом героя повести. См.: Розенблюм Л. М. Творческие
дневники Достоевского. М., 1981. С. 86.
27	Туниманов В. А. Творчество Достоевского. С. 273.
28	Там же. С. 272—273. «Метил ли он при этом в Чернышевского?» — спра-
шивает Ю. И. Селезнев, имея в виду повесть «Крокодил». «Во всяком случае,
как в личность — никоим образом. И не в идеи Чернышевского или „Современ-
ника" в целом. Скорее уж в их вульгаризацию деятелями типа Антоновича и осо-
бенно Зайцева» (Селезнев Ю. И. Достоевский. М., 1981. С. 357).
29	См. о ней кроме названных работ В. А. Туниманова, В. Я. Кирпотина, С. А. Ма-
кашина: Гус М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 292 — 296;
Чирков Н. М. О стиле Достоевского: Проблематика. Идеи. Образы. М., 1967.
С. 110—112; Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 150—157;
Этов В. И. Достоевский. М., 1968. С. 221—231.
30	Милюков П. А. Ф. М. Достоевский // Рус. старина. 1881. № 5. С. 42.
31	Достоевский считал, что слух о Чернышевском как прототипе героя «Крокоди-
ла» пустил «Голос», который в повести подвергся осмеянию (как «Волос»),
Фельетон «Голоса» советовал писателю прервать «крайне бестактный рассказ»
на четвертой главе, которой он заканчивался в № 2 «Эпохи» за 1865 г., оказав-
шемся последним. См.: Голос. 1865. 3 апр., № 93.
32	Когда в период второй революционной ситуации с ее смягчением цензуры либе-
ральная «Страна» подняла вопрос о возвращении Чернышевского из ссылки,
газета получила цензурное предостережение. См.: Страна, 1881. 14 янв., № 7.
33	Туниманов В. А. Творчество Достоевского. С. 277.
34	Страхов Н. Н. Из истории литературного нигилизма, 1861 — 1865. СПб. С. 342.
35 ЛН. Т. 83. С. 205.
36	О деятельности передовой интеллигенции по устройству ассоциаций, мастерских,
артелей и ее пресечении властями см.: Виленская Э. С. Революционное подполье
России (60-е годы XIX в.). М., 1965. С. 256 — 298. Рассказывая об участии
Н. К. Михайловского в попытке создания переплетной мастерской, автор спра-
ведливо замечает: «Это был один из многочисленных прямых откликов на задачу,
завещанную Чернышевским, столь легко и успешно осуществленную в романс
„Что делать?"’, но столь же легко разрушавшуюся при соприкосновении с
жизнью» (Виленская Э. С. Н. К. Михайловский и его идейная роль в народни-
ческом движении 70-х — начала 80-х годов XIX в. М., 1979. С. 26).
37	Михайловский Н. К. Жестокий талант // ОЗ. 1882. № 9.— Там же // Михай-
ловский. Т. 5. С. 11, 12.
38	Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907.
С. 306, 307.
61
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
Антонович М. А. Мистико-аскетический роман: («Братья Карамазовы») // Но-
вое обозрение. 1881. № 3. С. 232 233.
Цебрикова М. К. Двойственное творчество // Слово. 1881. № 2. С. 23.
[Алисов П. Ф.]. Ф. М. Достоевский, 20 февр. 1881 г. genevc, [1882].
Фигнер В. Н. Запечатленный труд // Сочинения: В 7 т. М., 1933. Т. 1. С. 160; Из
письма Г. В. Плеханова С. М. Кравчинскому (1888 г.) // Группа «Освобождение
труда». М.; Л., [1924]. Сб. 1. С. 145.
В списке книг библиотеки Белостокского народовольческого кружка числились
все основные произведения Достоевского. Под буквами «Ч...Ч...Д...» скрывался
роман Чернышевского, в записях же выдачи книг он обозначен полностью. См.:
ЦГАОР СССР. Ф. 112 (Особого присутствия правительствующего сената). Он. 2.
Д. 2865. Вещественные доказательства неустановленных лиц. Записная книжка
В. Кургаиовича. Произведения Достоевского и Чернышевского включены в
«Систематический указатель лучших русских книг» (Челябинск, 1883). Со-
ставленный членом Троицкого революционного кружка В. Голубевым, он был
запрещен цензурой.
Нечаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Эпоха», 1864 — 1865. М.,
1975. С. 230.
Там же. С. 231.
[Катков М. H.J. Указ. соч. С. 405.
Наша общественная жизнь // Современник. 1863. № 3/4. С. 198.
Писарев. Т. 3. С. 257 и след. Статья «Прогулка по садам российской словесности»
опубликована в «Русском слове» (18б5. № 3).
Э. Таден, едва ли не единственный из зарубежных историков, обращает внимание
на наивность «уверенности в отсутствии классовых различий» в русском общест-
ве, выраженную в журналах Достоевских, на иллюзорность «мечты почвенников»
о гармоническом характере развития русского общества как обладающего уни-
кальным органическим единством и лишенного классового антагонизма», свойст-
венного Западной Европе (Thaden Е. С. Conservative nationalism in nineteenth
century Russia. Seattle, 1964. P. 60 — 61).
Зарубежные биографы писателя (А. Ярмолинский, А. Труайя, Л. Мюллер) при-
дают этим жизненным обстоятельствам (смерти Михаила Михайловича, на кото-
ром лежала основная тяжесть ведения журнала, обремененности долгами) ре-
шающее значение в кончине «Эпохи», подчеркивая непрактичность Ф. М. До-
стоевского, погруженность его в художественное творчество, обернувшуюся в
условиях литературной конкуренции несостоятельностью. Организационной и
практической неспособностью Ф. М. Достоевского к роли единственного редак-
тора журнала объясняет кончину «Эпохи», по-видимому под влиянием версии
И. Н. Страхова, его зарубежная исследовательница. См.: Gerstein L. Nikolai Stra-
khov. Cambridge (Mass.), 1971. P. 68—71.
Глава третья
РОДИОН РАСКОЛЬНИКОВ И ПЕТР ТКАЧЕВ
Продолжение полемики с революционной демократией, — Живые
источники познания нигилизма, — Типичное и исключительное в обра-
зе «трагического нигилиста».— Проблема личности и масс в романе
и в полемике середины 6()-х годов.— Вопрос о цели и средствах
в романе и в революционном подполье,— Антипод приверженцам
революционного насилия.-- Социальная активность князя Мышкина
и его несостоятельность в борьбе со злом.
Идейная полемика с революционной демократией, прервавшаяся
с кончиной «Эпохи», была продолжена Достоевским в художест-
венном творчестве. Роман «Преступление и наказание» (начавший
печататься в «Русском вестнике» с января 1866 г.) рассматривает-
ся здесь в плане отражения в нем идей освободительного движения.
В огромной литературе, которую породило это произведение, имен-
но эти, общественно-политические, проблемы остаются наименее
исследованными и спорными.
Оформившись в середине 60-х годов, замысел романа прошел
разные стадии созревания1. В. Я. Кирпотин, автор наиболее
обстоятельного исследования о «Преступлении и наказании»,
назвал главу о рождении романа «Мир после поражения». Он спра-
ведливо обращает внимание, что произведение возникает в обста-
новке «поражения демократии и торжества реакции», «когда волна
шестидесятых годов уже опрокинулась и обессилела». Рассказывая
о крахе «всеобщих и преувеличенных надежд, порожденных
идеологическим и общественным подъемом шестидесятых годов»,
исследователь считает, что поражение движения 60-х годов про-
извело на Достоевского «более трагическое действие, чем на
Щедрина, чем на Чернышевского», «поскольку означало для него
крушение идеалов, во имя которых лучшие сыны России поднялись
с протестом, с требованиями, понесли жертвы — и ничего не до-
стигли» 2.
Подобные утверждения способны породить мысль о том, что
Достоевский разделял революционно-демократические и социа-
листические идеалы шестидесятников. Однако, оставляя в стороне
вопрос о силе и степени разочарований Достоевского, нельзя не
видеть, что сама природа этих разочарований была иная, чем у тех,
кто поднялся с протестом, с требованиями. «Ожесточенное, горь-
кое разочарование», испытанное самим писателем и вложенное им
в душу многих его персонажей, о котором говорит В. Я. Кирпотин,
было следствием песбывшихся надежд на мирное — без побежден-
ных и победителей — преобразование страны дружными всесослов-
ными усилиями.
Вряд ли правомерно, говоря о «поражении шестидесятых
годов», связывать с ним крушение общественных идеалов, вдох-
новлявших движение, говорить о том, что «русский утопический
социализм» на суде 60-х годов держал свой ответ и приговор
63
был неутешителен3. Потерпели крах надежды на крестьянскую
революцию, на народную активность, но идеи Чернышевского
и Герцена продолжали жить в движении, сохраняя свое могучее
обаяние. Социалистическая мысль искала новые пути к их вопло-
щению, учитывая опыт недавней борьбы, так и не переросшей в ре-
волюцию.
Именно потому писатель и продолжал свою борьбу с идея-
ми, которые считал ложными, оторванными от жизни, что они
по-прежнему «носились в воздухе». Свою тревогу и опасения
внушали ему и поиски новых средств достижения цели, выдвину-
той движением.
В сентябре 1865 г. Достоевский в письме к М. Н. Каткову,
предлагая для «Русского вестника» новый роман, характеризует
еГо с полнотой, которая свидетельствует о достаточной выношен-
ности его замысла. Раскрывая намерение сделать главным героем
молодого человека, бывшего студента, совершившего преступле-
ние «по легкомыслию, по шатости в понятиях, поддавшись
некоторым странным „недоконченным" идеям, которые носятся
в воздухе», Достоевский убежден, что сюжет, выбранный им,
«отчасти оправдывает современность» (28г, 136).
О «недоконченности» (незрелости, невыработанности) поня-
тий, об их «шатости» в обществе и среди молодежи писатель вел
речь уже в «Эпохе». В конце 1864 г. тревожился он «за общече-
ловеческие наши убеждения», наблюдая, как в пореформенном
«заболевшем» обществе «понятие о зле и добре, о вредном и по-
лезном» «все более и более нарушаются». «Кто из нас, по совести,
знает теперь, что зло и что добро?» — спрашивает писатель,
сокрушаясь, что «все обратилось в спорный пункт, и всякий
толкует и учит по-своему» (20, 218).
Взявшись отобразить внутренний мир молодого поколения,
писатель-реалист должен был опираться на определенный жиз-
ненный материал. В письмах к Каткову Достоевский ссылается
на рассказы знакомых, а также газетную хронику, запечатлевшую
признаки тех процессов в среде молодежи, которые его волновали
и заставили взяться за перо (28г, 317, 154). Ссылается и на
собственные наблюдения, замечая, что «много видал» этих студен-
тиков, гимназистиков — из тех, что «так беззаветно обратились
в нигилизм» (28г, 154).
В окружении писателя были самые разные представители
молодежи, в том числе и ее протестующей и борющейся части.
В работах В. С. Нечаевой и Г. Ф. Коган уже названы имена сот-
рудников изданий Достоевских, связанных с революционным
движением: П. Н. Ткачева, землевольца Н. Ф. Бунакова, Артура
Бенни, К. К. Сунгурова. Можно дополнить этот перечень, упомя-
нув А. П. Щапова, Н. И. Воронова, Н. Ф. Берга, К. М. Станюковича,
Д. В. Аверкиева. Все они в разной мере причастны к освободи-
тельному движению, все имели неблагонадежных знакомых, все
находились под надзором полиции. Стоит обратить внимание и на
группу молодежи в окружении редакции, связанную
64
с ишутинцами, из организации которых вышел Д. В. Каракозов.
К их московскому кружку был близок А. А. Головачев 4— видный
публицист «Эпохи», намечавшийся Достоевским в авторы «Поли-
тических обозрений», однако из-за идейных разногласий от работы
отстраненный. Возможно, что при его содействии установили
контакты с «Эпохой» Л. Е. Оболенский и Кашин, преподававшие
имеете с ним в бесплатной школе сестер Неведомских, устроенной
московскими ишутинцами5. По-видимому, тогда же завязал от-
ношения с редакцией «Эпохи» и видный ишутинец И. А. Худя-
ков6. С ишутинцами был связан и постоянный сотрудник журна-
лов Достоевских П. Н. Ткачев, а также А. И. Европеус — ста-
рый товарищ писателя по кружку петрашевцев, имевший зна-
комства с рядом авторов «Эпохи», в частности с А. А. Головачевым.
Знакомых среди членов кружка Н. А. Ишутина имел и сотрудник
изданий Достоевских А. Н. Плещеев 7.
Разумеется, писатель не знал о конспиративных связях сот-
рудников своих изданий, но об их умонастроении, направлении
мысли не мог не быть осведомлен, хотя бы в общих чертах.
Н. Ф. Бунаков вспоминал, как обсуждались в кружке редакции
«Времени» горячие и запретные общественные вопросы. Сам
Достоевский пригласил его, молодого сотрудника, на такой, по-ви-
димому традиционный для редакции, вечер, где разгорелся «шум-
ный спор о том, возможно ли и готово ли в России революционное
движение». Яростно отстаивал такую возможность и готовность
в противовес редакционному большинству невзрачный Платон
Кусков, поэт и публицист8.
Многие из этих молодых людей нигилистского толка явно
возбудили любопытство Достоевского не только как авторы его
журнала. Неравнодушие писателя к судьбе Артура Бенни выра-
зилось в посещении его после ареста в тюрьме. Переписка с
А. А. Головачевым свидетельствует о стремлении сохранить этого
публициста в журнале, несмотря на выявившиеся принципиаль-
ные с ним расхождения: Достоевский тратит время и силы на
переубеждение этого даровитого сотрудника. Сближение
с Д. В. Аверкиевым произошло в начале 60-х годов, когда тот шумно
оповещал о своем нигилизме.
Среди этих «развитых», «нового поколения» людей вряд ли
взгляд Достоевского не остановился на Петре Никитиче Ткачеве,
начавшем печататься во «Времени», когда ему было 18 лет.
Именно ему редакция доверила выступить с циклом статей по
теме, для Достоевского особо значимой,— о судебной реформе. Не
исключено, что редактор и автор были лично знакомы, хотя
никаких следов переписки или других свидетельств этому не со-
хранилось. Ткачев уже с 1873 г. жил за границей, бежав из ссылки,
условий для собирания архива у него не было. Достоевский, как
состоявший под надзором, вряд ли стал бы хранить письма рево-
люционера-изгнанника. Однако та увлеченность Достоевским,
которую П. Н. Ткачев пронес через всю жизнь, отразившаяся в его
работе критика и заметная хорошо его знавшим 9, скорее всего была
3 Зак. 4078
65
следствием не только знакомства с его творчеством, но и могучего
личного обаяния писателя.
Не намекая на прототипность, хотела бы обратить внимание на
некоторые общие биографические, а также и идейные черты в обли-
ке героя «Преступления и наказания» и Ткачева. Раскольников —
слишком сложный и многоплановый образ, чтобы свести его к одно-
му реальному прототипу. Он столько же вобрал в себя живые
впечатления писателя, сколько и явился итогом его воображения.
Мои наблюдения над одним из живых источников рождения этого
героя, разумеется, ничуть не умаляют уже сделанных в литературе
в этом направлении и остающихся в силе. Это лишь новое свиде-
тельство глубины и многозначности образа Раскольникова.
* * *
Разночинец, из мелкопоместных дворян, существовавший лите-
ратурным трудом, Ткачев — фигура в социальном смысле типич-
ная для русской журналистики 60—70-х годов. Таким — по про-
исхождению и положению в обществе — было большинство сот-
рудников изданий братьев Достоевских. Но Петр Ткачев — еще
и студент юридического факультета университета, как и Расколь-
ников. Как и он, пишет на темы юриспруденции. Как и герой
романа, из университета «выключен», правда за участие в «беспо-
рядках», от которых Раскольников волею автора отстранен.
В семье, рано потерявшей отца, как видно из скудных свиде-
тельств современников, Петр Никитич для матери и сестер тоже
был «надеждой и упованием», как и Родя Раскольников для Пуль-
херии Александровны и Дуни. Возможно, не без влияния уже этой
наметившейся общности, мне уже многое напоминает Ткачева и в
психологическом складе Раскольникова.
Современники отмечают его застенчивость, как у институтки,
впервые попавшей в общество. Мария Николаевна, мать, называла
своего любимца «красной девицей». Молчаливость его с малозна-
комыми людьми принимали за скрытность и гордость |и. Эти ка-
чества, а также оригинальность мышления ставили Петра Никити-
ча несколько особняком даже в близкой ему по духу среде. Обособ-
ленность резко обозначилась уже в середине 70-х годов в эмигра-
ции. Усиленная работа мысли, вызванная и призванием, и родом
занятий, способствовала постоянному напряжению, которое приве-
ло к психическому заболеванию, когда Петру Никитичу не было
еще 40 лет.
Название романа в литературе привычно связывают с трактатом
Ч. Беккария «Преступление и наказание» (1764), переведенного
и бывшего у всех на слуху в годы подготовки судебной реформы.
Вспоминают при этом и статью В. Попова, названную так же
(«Время, 1861, № 2) (7, 334).
Однако значительно ближе к роману и по времени, и по проб-
лематике статья П. Н. Ткачева «Преступление и наказание»
(«Библиотека для чтения», 1863, № 2) из его цикла
66
«Статистические этюды» (1863—1864). Она посвящена роли нака-
зания, его воздействию на рост преступности.
Симптоматично, что в письме к М. Н. Каткову, Достоевский
особо выделяет в романе, замысленном как многоплановый, эту
проблему соотношения юридического наказания и преступности,
решение которой он излагает полемически. «В повести моей есть,
кроме того (зачеркнуто — «таким образом»), намек на ту мысль,
что налагаемое (зачеркнуто — «законом») юридическ[ое] наказа-
ние за преступление гораздо меньше устрашает преступника, чем
думают законодатели, отчасти и потому, что он и сам его нрав-
ственно требует» (28г, 137).
В статье П. Н. Ткачева как раз и анализировалось, насколько
способно «устрашить» преступника юридическое наказание. Ав-
тор показывает его ничтожную роль при существующих социаль-
ных условиях. Только изменение этих условий способно повлиять
па преступность, поскольку, с точки зрения Ткачева, она порожда-
ется именно ими. Отголоски давнего спора, не потерявшего для
писателя остроты, слышатся и в письме, и в романе.
По-видимому, сотрудничество с Ткачевым протекало не гладко.
В последний раз он появился в мартовской книжке «Эпохи»
(1864), вышедшей в мае со статьей о судебной же реформе. Не
исключено, что и «Статистические этюды» могли быть предложены
изданию Достоевских и, отклоненные редакцией по идейным со-
ображениям, оказались в «Библиотеке для чтения». Журнал этот
имел немало общих с «Эпохой» авторов. Не случайно, ликвиди-
руя «Эпоху», Достоевский договорился с «Библиотекой для чте-
ния», что передаст ей своих подписчиков, чтобы «удовлетворить»
их. Своеобразным отражением подобной ситуации явилось в романе
опубликование статьи Раскольникова не в «Еженедельной речи»,
куда автор ее отдал, а в «Периодической речи» (завершая свое
издание, «Еженедельная речь» соединилась с «Периодической
речью»).
Статья Раскольникова о «Преступлении», как засвидетельство-
вал следователь Порфирий Петрович, оказалась заметным явле-
нием. Заметны были и выступления П. Н. Ткачева, посвященные
проблемам преступности. И не только потому, что русская юри-
дическая литература была скудной и в значительной мере ис-
пользовала переводные сочинения. Едва ли не единственный из
представителей революционно-демократической мысли, разраба-
тывавший вопросы юриспруденции, Ткачев выступил в определен-
ном смысле новатором, стремясь обосновать «экономический
метод в науке уголовного права». Корни преступности он искал
в социальных условиях, и лишь их изменения, по его мнению,
способны были повлиять на динамику преступлений.
В романе речь о статье Раскольникова возникает в связи со
спором о роли общественной среды. Для Раскольникова вопрос
о преступлении — «обыкновенный социальный вопрос» (6, 100).
Разумихин так передает взгляд на него социалистов: «Известно
воззрение: преступление есть протест против ненормальности
3*
67
социального устройства» (6, 101). Это близко тому, что утверждал
П. Ткачев, а он едва ли не единственный разрабатывал эту пробле-
му с позиций социалиста. В упомянутой статье «Преступление
и наказание» он настаивал, что именно «нищета, бедность, нерав-
номерное распределение богатств, одним словом, непорядок и не-
устройство — основная причина преступности» ".
Статьи раннего Ткачева признаются в юридической литературе
вершиной для уголовного права домарксового периода |2. П. Ткачев
один из первых заговорил о решающей роли в общественном
развитии — и соответственно в изменении юридических представ-
лений — социально-экономических отношений. Для того времени
это было серьезным завоеванием демократической мысли.
Но, открыв значимость «экономического принципа» в челове-
ческом общежитии, представители крестьянской демократии в оп-
ределенной мере абсолютизировали его, оторвав от других условий
общественного бытия. В статьях Петра Ткачева как раз ощущаются
и эта абсолютизация, и эта оторванность. Увлеченный возмож-
ностями, которые открывал «экономический метод», П. Ткачев
целиком сосредоточился на экономических условиях как некоем
ключе к постижению жизни общества при полном отстранении от
других ее факторов. А ведь у К. Маркса, на которого ссылался
П. Ткачев, обосновывая «экономический метод», такой отстра-
ненности не было.
Еще ранее, в публицистике начала 60-х годов, Достоевский го-
рячо протестовал против стремления все определить, все объяснить
«экономическим принципом». По отношению к Н. Г. Чернышев-
скому подобный протест был явно несправедлив — идеолог рево-
люционной демократии не отрывал социально-экономические свя-
зи, которые воспринимал как важнейшие, от всех остальных —
нравственных, политических, культурных. Цель общественного
развития, его прогресс великий мыслитель видел не только в до-
стижении всеобщего материального благополучия, экономической
справедливости, а во всестороннем развитии личности. Усвоение
идей Чернышевского разночинной массой сопровождалось опреде-
ленной их вульгаризацией и огрублением в середине 60-х годов.
Это упрощение и выпрямление сложных человеческих связей,
сведение их к экономическим дает себя знать и в статьях молодого
Петра Ткачева (в 1865 г. ему 21 год). В «Преступлении и нака-
зании» Достоевский продолжает спор со сторонниками «экономи-
ческого материализма», доказывая ошибочность ставки на «эко-
номический принцип» как ключевой и сам по себе достаточный
для постижения человека и общества.
Разумихин, которому автор в этом споре доверил некоторые
свои мысли, возмущен, по сути, не столько самим объяснением
преступности социально-экономическими причинами, сколько
тем, что «и никаких причин больше не допускается,— и ничего»
(6, 101). Разумихин не верит, что «если общество устроить нор-
мально, то разом все преступления исчезнут, так как не для чего
будет протестовать, и все в один миг станут праведными» (Там же).
68
Он негодует, что в этих рассуждениях о настоящем и будущем
общественного строя «натура не берется в расчет, натура изгоня-
ется, натуры не полагается». Он не верит, что «социальная система»
сама по себе «тотчас же и устроит все человечество и в один миг
сделает его праведным и безгрешным» (Там же).
В то же время социальные проблемы, на которых тогда сосре-
доточилась передовая мысль, заняли в романе огромное место.
Особое внимание автор уделил условиям жизни главного героя
и его окружения. Многое в образе этого интеллигента-разночинца,
существовавшего уроками и литературным трудом в непролазной
бедности, было узнаваемо для современников. В статье «Борьба за
жизнь» Д. И. Писарев подчеркнул именно обычность исходной
житейской ситуации Раскольникова, объясняя, как легко потерять
мыслящему пролетарию свои случайные заработки 13.
Не случайно на первых страницах романа, где читатель знако-
мится с бедственным состоянием героя, автор и фамилии его не на-
зывает. «Один молодой человек» — один из множества таких же
боровшихся за свое существование и все больше задумывавшихся
о существовании окружающих; один из тех, кому нужда и горе
людское знакомы не из литературы только — по собственному
опыту; один из тех, в ком зрел бунт против несправедливости
сложившегося «порядка вещей». В середине 60-х годов их в России
было значительно больше, чем на рубеже 50—60-х годов, — разно-
чинец становился массовым деятелем освободительного движения.
Автор колебался при определении социального происхождения
своего героя, поначалу думая сделать его мещанином (28г, 136).
В черновых набросках к роману сохранились намеки на дворян-
ское происхождение Раскольникова из рода известного, которому
200 лет (7, 186). В окончательном тексте прямых сведений о про-
исхождении Раскольникова нет, но именно социальное положение
интеллигента-разночинца определено предельно ярко и четко. Та-
кие были из дворян, мещан, купечества, духовенства.
П. Н. Ткачев отметил эту особенность пореформенного разви-
тия — изменение характера ее интеллигенции: «Прежде она почти
исключительно выходила из сословия, прочно обеспеченного, кон-
сервативно настроенного; теперь же барская интеллигенция
должна была стушеваться перед другою, вышедшею из другого
класса людей». Этот «другой класс», получивший особенно сильное
развитие после экономических преобразований, «составляет нечто
среднее между сословием прочно обеспеченным и совсем не обеспе-
ченным». Сосредоточивая в себе почти всю умственную деятель-
ность общества, он не имеет стабильного положения: спрос на его
труд ограничен. Отсюда легко понять, писал автор подцензурной
статьи, «к какого рода теориям и доктринам должен он отнестись
всего симпатичнее и какое миросозерцание легче ему усвоить» |4.
В литературе уже замечено, что многообразная социальная
проблематика романа Достоевского прямо перекликается с той,
которая занимала демократическую журналистику. Хотелось бы
обратить внимание в этом плане на близость этой проблематики
69
и статей раннего П. Ткачева. Это касается прежде всего художест-
венного исследования жизни большого города, его социальных
низов — темы, активно разрабатывавшейся бывшим сотрудником
изданий Достоевских. Анализируя состояние городов Европейской
России, Ткачев привлекает статистический материал |5. В то же
время он чутко уловил, что сведения официальной статистики
не способны заменить голос самого города. Молодой публицист
пытается услышать его и в судебной провинциальной хронике,
и с помощью социологического анализа. Ткачев показывает, как
с ростом фабрично-заводской промышленности, многонаселен-
ностью городов растет в них число выбитых из жизни, тех, кто
не в состоянии найти заработок на месте. Повествуя о невыно-
симой давке на рынке человеческого труда, где предложение
превышает спрос, молодой публицист со свойственной ему резко-
стью и бескомпромиссностью заявляет, что общественные средства
против нищенства ничтожны, что нищета не может быть оста-
новлена благотворительностью.
Показывая, как непрочны границы между нищетой и бедно-
стью, как бедные вследствие усиленной пауперизации пополняют
ряды нищих, Ткачев видит между ними ту же разницу, что и герой
романа Мармеладов, объяснявший ее Раскольникову: бедность еще
не связана с пороком, она еще позволяет человеку сохранять
общественные связи, пусть и слабеющие. Нищета же низвергает
его на дно жизни — в нищете невозможно удержать ни челове-
ческого достоинства, ни нормальных человеческих чувств («благо-
родства врожденных чувств», по выражению Мармеладова).
Цифрами и фактами Ткачев доказывает, что нищета — следст-
вие не лени и разврата, а неумолимого давления социально-эко-
номических обстоятельств — как раз и ведет к пороку. В пояснение
этой мысли он приводит факт, обнародованный в одной из про-
винциальных газет: в Саратове мать 15-летней девочки решилась
на крайнее средство — не совладав с нищетой, вывела ее на улицу
и стала продавать |6. Замечая, что подобные факты — не единичны,
II. Ткачев ссылается на провинциальную прессу. «И это явление
как будто не смущает нас!» — восклицает он, нарушая стиль своих
«статистических очерков», внешне суховатых, насыщенных социо-
логическим анализом, цифровыми выкладками — той самой
«арифметикой», которая, по Достоевскому, так мало объясняла
в человеческой жизни. Спустя год факту, подобному этому, за-
терявшемуся в провинциальной хронике и промелькнувшему
в статье начинающего публициста, художник придал свойственную
языку искусства силу и выразительность. История Сони Мармела-
довой стала потрясать умы и сердца.
* * *
Положение, в которое поставлен герой романа,— крайняя бедность,
переходящая в нищету,— дает возможность ему близко соприкос-
нуться с самым дном столичной жизни, ее трущобами
и трактирами, задворками доходных домов и распивочными.
70
Петербург в «Преступлении и наказании» — это уже не город
«Белых ночей», овеянный светлой и грустной поэзией. В этом
зловонном, раскаленном от жары, опустевшем городе проступают
те же апокалипсические черты, которые впервые проявились
в «Зимних заметках о летних впечатлениях»: Петербург Расколь-
никова чем-то напоминает парижские и лондонские зарисовки До-
стоевского |7. Духота, скученность в районе Сенной, где обитали
Раскольников и семейство Мармеладова, ютясь в перенаселенных
доходных домах, вызывают в памяти статью П. Ткачева, в которой
специально поставлена проблема влияния «густоты населения» на
преступность |в.
Мысли Раскольникова о собственной безысходной нищете, по-
стоянно испытываемое унижение перед квартирной хозяйкой, пе-
ред ее прислугой неразрывны с его раздумьями о положении тех,
с кем сталкивает его жизнь в закоулках и трущобах столицы импе-
рии. Молодой человек остро ощущает ненормальность и неспра-
ведливость этих условий, превращающих человека в существо,
лишенное достоинства и чести, в «вошь», в «тварь дрожащую». Он
горячо сострадает всем «оскорбленным и униженным», встретив-
шимся на его пути, он жаждет помочь им, лихорадочно ищет выход
из положения — не только для себя, для своей матери и сестры,
для семейства Мармеладовых, оказавшегося па самом дне жизни,
но и размышляя о судьбах человечества в целом.
Самые развитые и нравственные читатели после страниц, по-
священных семейству Мармеладовых, способны были воскликнуть:
«Так как же вы не видите, что исповедь Мармеладова — это именно
такая вещь, после которой можно пойти и убить старуху? Когда
совершаются такие вещи, когда перед глазами происходит такая
несправедливость, Раскольников думает: „Нет, бог своими совер-
шенными средствами делает не то, что нужно. Дай-ка я попробую
достигнуть справедливости своими, несовершенными"». И на от-
ветную реплику невидимого оппонента: «Но ведь это ужасно»,—
такой читатель мог бы выкрикнуть: «Но ведь то, что рассказал
Мармеладов, еще ужаснее, поймите» |9. В этих заметках В. Г. Ко-
роленко — читателя романа не оправдание Раскольникова, но по-
нимание того отчаяния, которое способно заставить перешагнуть
предел дозволенного. И здесь роман Достоевского давал свои под-
тверждения выводам революционно-демократической мысли о вли-
янии социальной среды, «экономического принципа», в ней гос-
подствующего, на нравственность этой среды и обитающих в ней
личностей.
В раздумьях о собственном беспросветном положении, о гибну-
щих рядом жизнях, обо всем страждущем человечестве зреет
замысел преступления Раскольникова — убить и ограбить старуху
процентщицу и тем самым спасти, вернуть к жизни, облагодетель-
ствовать множество дорогих ему существ, сотворить добро для
всех, кто нуждается в помощи и уже не в силах сопротивляться
натиску жизни.
Характерен объект преступления — безобразная, жадная ста-
71
руха ростовщица, эксплуатирующая свою сестру, наживающаяся
на людском горе . Алена Ивановна воплощает наиболее презрен-
ный и отвратительный тип эксплуататора-паразита. Это как бы
некий символ угнетателя и хищника, представителя паразитиче-
ских классов, об истреблении которых говорили революционные
прокламации 60-х годов. В ее образе, в разговорах о ней в романе
подчеркивается ненужность и вредность этого отжившего сущест-
ва, сосущего, как паук, кровь окружающих тружеников.
Достоевский анализирует план «ликвидации» лишь одной жиз-
ни, казалось бы, ни в ком не способной возбудить сочувствие:
«С одной стороны глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, боль-
ная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная,
которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама
собой умрет... С другой стороны, молодые, свежие силы, пропадаю-
щие даром без поддержки, и это тысячами, и это всюду». «Сотни,
тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и по-
править на старухины деньги, обреченные в монастырь!.. За одну
жизнь — тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения.
Одна смерть и сто жизней взамен — да ведь тут арифметика...»
(6, 54).
Эти доводы вызывают в памяти прокламации 60-х годов с их
убежденностью как в неизбежности кровопролития, так и в его
справедливости. Здесь тоже была своя арифметика: готовность
«для осуществления наших стремлений вырезать 100 тысяч поме-
щиков», приговариаая, что «жалеть дворянство нечего, как не жа-
леют вредные растения при расчистке огорода». И здесь были свои
подсчеты возможных «издержек», казавшихся несущественными
перед предполагаемыми завоеваниями: «Что значит какая-нибудь
сотня людей, когда этой жертвой получается счастье народа».
Измеряя предстоящие жертвы революционных сил сотнями, а во
вражеском стане — сотнями тысяч, «пропагаторы» грядущего пе-
реворота были уверены, что Россия их и не почувствует, «не заме-
тит» 21.
Руководствоваться «арифметическим расчетом» в обществен-
ных вопросах, как показывает автор, бессмысленно и безнравствен-
но. Совершив свое преступление, Раскольников вызывает в опреде-
ленном смысле цепь непредусмотренных последствий: одной жерт-
вой он не ограничивается, свою жизнь превращает в сплошную
муку, отъединив себя преступлением от людей.
Итак, бросив вызов существующему строю, Раскольников дей-
ствует по его же законам, нравственным нормам — по праву
сильного, ощущая для себя возможность преступить общепринятые
моральные принципы. Имея в виду «наполеоновские» планы
Раскольникова, его честолюбивые замыслы, связанные с преступ-
лением, Ю. Ф. Карякин решительно отвергает честность, доброту,
глубокую человечность стремлений героя Достоевского, раскрывая
«самообман» Раскольникова, якобы прикрывавшего свои узкоко-
рыстные, эгоистические цели высокими мотивами 22.
Исследователь, пытаясь обнажить сложный и хитрый механизм
72
самообмана героя, думается, отходит от внутренних противоречий
образа. Воспринять Раскольникова себялюбивым эгоистом, скон-
центрированным на честолюбивых («наполеоновских») мечтах
о своем величии, мешает сам роман, в котором этот герой, вопреки
утверждению исследователя и его искусному «препарированию»
этого образа, являет и свою доброту, и честность, и глубокую
человечность, т. е. все, что было взято в кавычки Карякиным.
Стоит обратиться к страницам, посвященным семейству Мар-
меладовых, где с такой пронзительной силой раскрывается ужас
полного подавления личности, ее унижения, и тогда согласиться
с концепцией образа Раскольникова, предложенной Ю. Ф. Каря-
киным, будет невозможно. Ведь именно глазами Раскольникова,
через его восприятие постигает читатель страдание раздавленного
человека, опустившегося, способного еще сознавать степень своего
падения, но уже не в состоянии сопротивляться ему. Это его,
Раскольникова, впечатления вбирает в себя читатель, ощущая
и боль, и негодование, и испепеляющую жалость героя к растоп-
танным человеческим судьбам.
Думается, более прав был критик, почувствовавший, что Рас-
кольников — «одна из тех натур, которые любит Достоевский, одна
из натур, исполненных участия к чужому горю» 23.
Н. Н. Страхов, отзыв которого о романе одобрил Достоев-
ский, увидел в Раскольникове «настоящего человека», с «задатка-
ми твердого ума и теплого сердца». И тем яснее для критика его
жизненная драма — драма человека, которого «беспочвенные»
теории привели к разрыву с жизнью 24. Страхов особо подчеркивает
типичность образа Раскольникова, воплотившего многие черты
«нашего молодого поколения».
Образом мыслей, устремлениями Раскольников — из тех уже
запечатленных в русской литературе «отщепенцев» и «протестато-
ров», которые отказывались принимать жизнь, какой застали ее
в момент своего вступления в нее. Они «хотели бы сами смелостью
и талантом добиться того места, которое им нравилось. Они дума-
ли, что могут силой своей воли разом достигнуть цели своего че-
столюбия, овладеть предметом своих желаний. Они не хотели
смешаться с толпой и взять в жизни номер. Пошлость рутинной
практической жизни была им невыносима: они не могли долго
терпеть ее, расходились с обществом и отрешались от него. Вместо
того чтобы идти по большой дороге, они побрели в сторону по
полям и очутились в одиночестве в безлюдной степи». Раскольни-
ков — той же породы, что и эти носители протеста, «шумного
и грозного или молчаливого и подавленного»; его, как и этих
«жертв славы или нищеты», можно представить среди «бойцов на
мировой арене или в темных закоулках столиц», «в грохоте рево-
люций или среди холода и грязи улиц» 25.
Думается, что отказывать герою в честности, доброте и гуман-
ности -г- значит упрощать не только образ героя, но и сам замысел
писателя, его понимание того, что в нигилизм молодежь беззаветно
обращалась «во имя чести, правды и истинной пользы» (28г, 154).
73
Достоевский признавал, что «основной пункт, на котором еще долго
будет зиждиться социализм» (а «все нигилисты — суть социали-
сты»),— «энтузиазм к добру -и чистота их сердец» (28г, 154).
Раскольников действительно думает о благе других, жаждет
облагодетельствовать нищих и обездоленных. Но противоречивость
образа не только в сочетании в нем несовместимых, казалось бы,
черт, отмеченных рядом исследователей (В. Я. Кирпотиным,
М. С. Гусом, В. И. Кулешовым),— бескорыстия и честолюбия,
альтруизма и эгоцентризма, готовности служить общему благу
и индивидуалистического своеволия. Достоевский заставляет ду-
мать о диалектике развития души, когда из добрых благородных
стремлений вырастают самые зловещие и опасные тенденции. За
время вызревания замысла Раскольникова многое менялось в его
мироощущении. Гордый, необщительный, он, «как черепаха
в скорлупу», уходит в уединение в своей чердачной каморке на
самом верху многоэтажного доходного дома.
Гордыня — естественное следствие того постоянного унижения,
которому подвергается Раскольников, своеобразная реакция на
пего, форма самоутверждения. Но Достоевский показывает и то, как
эта гордость, непомерное честолюбие и властолюбие развиваются
в герое вместе с оформлением его замысла. Именно тогда начинает
он ощущать себя «властелином» не только своей, но и чужих
судеб, все более воспринимая себя как сильную личность, спо-
собную преломить ход событий, бросить вызов, казалось бы, не-
преодолимым обстоятельствам. Писатель особо хотел выразить в
своем герое «мысль непомерной гордости, высокомерия и презре-
ния к этому обществу. Его идея: взять во власть это общество,
чтобы делать ему добро (выделенное зачеркнуто.— В. Т.). Деспо-
тизм — его черта... Он хочет властвовать — и не знает никаких
средств. Поскорей взять во власть и разбогатеть» (7, 155).
В понимании исследователя, низменные цели Раскольникова
определили и столь же гнусные средства 26. У Достоевского взаимо-
отношения цели и средств более сложны — сама по себе благая
цель еще не гарантирует правильного пути к ней. Человек, думаю-
щий стать благодетелем других, решать за них их судьбы, невольно
возвеличивается в собственных глазах. Появляется и стремление
оправдать своеволие, использование скверных средств благой
целью. Избранные средства по-своему влияют на намеченную цель,
н незаметно общее благо оттесняется честолюбивыми ’мечтами.
«Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащей тварью
и над всем муравейником!.. Вот цель!» — так формулирует для
себя свои окончательные стремления герой (6, 253). Но эта конеч-
ная цель вырастает из первоначальной — стремления героя облаго-
детельствовать, осчастливить тех, чьи страдания надрывают ему
Душу.
В логике развития идей Раскольникова своеобразно воплоти-
лись и размышления писателя о нигилизме. Часть революционной
интеллигенции проявляла все большую готовность взять борьбу за
освобождение народа на свои плечи. Надежды на активность
74
народных масс, ярко вспыхнувшие на рубеже 50 —60-х годов, не
оправдались, уступив в революционной среде место разочарованию
в «революционную правоспособность» народа (П. И. Ткачев).
Заговорщические тенденции, проглянувшие еще в кружке П. Г. За-
ичневского, более отчетливо обнаруживают себя в организации
ишутинцев, хотя разделяются здесь далеко не всеми.
В скептицизме по отношению к революционным возможностям
крестьянства как основной силы социального переворота была своя
историческая логика, был несомненный шаг вперед от безудержной
и утопической веры во всесокрушающую мощь крестьянского
восстания, характерной для большинства шестидесятников. Одна-
ко этот скептицизм в условиях пореформенной России неумолимо
вел революционную мысль к столь же безудержной и утопической
вере в интеллигенцию как инициативную и решающую силу со-
циальной революции.
Одним из первых начал выражать новые умонастроения
П. Н. Ткачев. Выясняя его роль в движении 60-х годов, Б. П. Козь-
мин пришел к выводу, что уже к 1865 г. он сформировался как
бланкист, заговорщик, полагавшийся исключительно на действия
«революционного меньшинства в общественных преобразовани-
ях» 27. В легальной публицистике П. Н. Ткачева синонимом
«революционного меньшинства» выступают такие термины, как
«реалисты», «люди будущего», противопоставляемые им «героям
мещанства».
Отличительный их признак состоит в одной страстной идее —
«сделать счастливым большинство людей...» 28.
Вот из стремления осчастливить «большинство людей» без их
участия, не спрашивая, хотят ли они быть осчастливленными
способом, избранным «человеком будущего», согласны ли они за-
платить за это счастье цену, назначенную этим «мыслящим реа-
листом», вырастала та гордыня, то сознание своей необычности,
неординарности, которые овладели Раскольниковым.
Достоевский здесь как бы доводит до конца, домысливает идеи,
названные им «недоконченными». Определение, кажущееся лишь
обличительным, неожиданно оборачивается своим не только
точным, но и емким, многозначным смыслом. «Носившиеся в воз-
духе» в середине 60-х годов идеи действительно были «недокон-
ченными», находясь в той стадии пересмотра и становления,
какую переживала тогда революционная идеология. Представители
ее пытались осмыслить поражение первого демократического на-
тиска на самодержавие и нащупать новые пути и средства борьбы.
Оглядываясь позднее, в 1882 г., на этот своеобразный период,
середину 60-х годов, П. Н. Ткачев восклицал: «Какой хаос, какие
противоречия! Но зато и сколько жизни, сколько новых идей,
сколько энергии и мысли! Что же тут удивительного, что ввиду этой
массы „новых", нахлынувших идей, уму большинства тогдашней
молодежи, включая в него и Писарева, оказалась не под силу работа
критического синтеза, работа подведения общих выводов и итогов.
Да ему просто и времени для этого не было: едва-едва он успевал их
75
усваивать, где уж тут думать о выводах и итогах!» 29 Это ли не
признание «недоконченности» идей, исходящее от одного из тех,
кто не только эти идеи распространял и пропагандировал, но
и вырабатывал.
Идеи были, как правило, «недоконченными» и по способу вы-
ражения, присущему подцензурной печати с ее эзоповым языком,
недоговоренностью, незавершенностью мысли, противоречившей
официальным понятиям. В упомянутой статье «Преступление
и наказание» Ткачев, рассуждая о роли социальной среды в воз-
никновении преступности, обрывает мысль перед решающим,
казалось бы, заключением, возлагая дальнейшее на самого чита-
теля, который «при некоторой сообразительности» должен был
Самостоятельно обрести «целый ряд уже новых и очень не для
многих известных истин и аксиом» 30.
* * *
Особое влияние на восприятие современниками этого романа,
в котором писатель продолжил свой спор с революционной демо-
кратией, оказало такое событие политической жизни России, как
выстрел в царя Каракозова, раздавшийся в апреле 1866 г., когда
в «Русском вестнике» только появились первые главы «Преступ-
ления и наказания». Его эхо уже как бы сопровождало публикацию
остальных частей произведения, остро поставившего проблему ре-
волюционного насилия. «Крушение и разочарование Родиона Рас-
кольникова» (В. Я. Кирпотин), по мысли автора, и должно было
подтвердить несостоятельность революционной борьбы с социаль-
ной несправедливостью.
В обстановке, когда силы реакции резко активизировались
и сплотились, роман не мог быть прочитан иначе как в контексте
нараставшей травли революционной интеллигенции. Свою роль
при этом играло и то, что печатался он в издании Каткова, эту
травлю возглавившего. Однако отношения Достоевского с издате-
лем-редактором романа развивались непросто, но, будучи су-
щественными для понимания творческой истории «Преступления
и наказания», остаются пока маловыясненными.
Когда в сентябре 1865 г. Достоевский, находясь в крайне тя-
желых обстоятельствах, обратился в редакцию «Русского вестни-
ка» с предложением своего нового романа, это была первая после
нескольких лет попытка возобновить отношения с этим журналом,
прерванные после возвращения из ссылки 3|.
Писатель после прекращения издания «Эпохи» оказался в по-
истине отчаянном положении: одолеваемому кредиторами, ему
грозила опись имущества и долговая тюрьма, а на его попечении
кроме пасынка П. Исаева находилась семья брата, долги которого
он также перевел на себя. И при этом никаких средств, никакого
источника заработка, кроме собственного литературного труда.
Заключив кабальный договор с издателем Ф. Т. Стелловским, он
лихорадочно искал возможность пристроить повесть, над которой
76
работал, разросшуюся в роман «Преступление и наказание». Для
пего, резко полемизировавшего с демократической и либеральной
печатью, выбор был ограничен, и он вынужден был обратиться
к недавнему идейному противнику, точки сближения с которым
наметились к тому времени.
«Русский вестник» середины 60-х годов был весьма бесцветным
журналом, утратившим тот агрессивный характер, который прида-
вали ему статьи редактора-издателя, направленные против рево-
люционной демократии. Получив в 1863 г. в аренду «Московские
ведомости», Катков перенес в них свою деятельность публициста,
не передоверив ее никому и в журнале, оставшемся, таким образом,
без политических обозрений и без серьезного критического отдела.
Когда Достоевский писал Каткову, что идея его повести «не
могла бы ни в чем противоречить Вашему журналу, даже напро-
тив» (28г, 136), он имел в виду скорее более ранние выступления
«Русского вестника»: на протяжении 1865 г. в нем не появилось
сколько-нибудь серьезной антинигилистической публицистики.
Наступление на нигилизм, активно развернувшееся после выстрела
Каракозова, сосредоточилось в «Московских ведомостях». До этого
газета Каткова концентрировала внимание на борьбе с «сепара-
тизмом»— так определял редактор национально-освободительные
тенденции, все сильнее проявлявшиеся в пореформенное время.
Отстаивая единство и целостность империи, Катков, обвиняв-
ший в государственной измене всех сторонников более гибкой
политики в национальном вопросе, вступил в конфликт с минист-
ром внутренних дел П. А. Валуевым. Выстрел Каракозова изме-
нил соотношение сил в верхах, где возобладала партия твердых
сторонников самодержавия, поддерживавшая газету Каткова, на-
ходившуюся благодаря цензурным предостережениям на грани
запрещения.
Воинствующие выступления газеты против нигилизма, где он
рассматривался как орудие враждебной (прежде всего польской)
интриги, встревожили, по-видимому, писателя, который счел не-
обходимым вернуться в письме 25 апреля 1866 г. к разъяснениям
замысла своего произведения и своей концепции нигилизма. Ха-
рактерно его заявление, что он никогда не может «согласиться
вполне с „Московскими ведомостями" в иных пунктах» (28г, 154)
и решил высказать свои «настоящие убеждения». Они, как видно,
касались и позиции газеты в ее борьбе с нигилизмом, в частности
мнения, «что центр и начало зла не тут, а вне». Вот Достоевский
и высказывает свое (уже цитировавшееся) убеждение в существо-
вании внутренних корней нигилизма (неотрывного для него от со-
циализма) в том, что он порождается энтузиазмом к добру, в том,
что нигилизм дает молодежи «самое полное проявление граждан-
ской и общественной деятельности и свободы» (28г, 155).
В литературоведении уже обратили внимание на сложные,
конфликтные отношения писателя с редакцией. М. G) Рус
предполагает, что Достоевский под ее нажимом многое пересмотрел
в своем замысле, усилив в характеристике своего героя отрица-
77
тельные черты 32. Думается, все же выстрел Каракозова для До-
стоевского прозвучал в основном подтверждением его оценки
революционного насилия как безнравственного средства борьбы,
в корне ее ни в чем не меняя. Террор для писателя был столь же
неприемлем, как и идея народной революции, как любая форма
революционного действия, с его точки зрения противоречащая на-
родному миропониманию.
Однако осложнения в работе с редакцией после покушения
Каракозова несомненны. В тот момент, когда Достоевский находил-
ся в Москве, а затем в Люблино под Москвой, в середине июня
1866 г., и безуспешно пытался встретиться с Катковым, происхо-
дили важные для его редактора-издателя события, явно сказавшие-
ся. па его последующем поведении.
20 июня 1866 г. под Москвой, в Ильинском, Александр II дал
Каткову аудиенцию. Приостановленные в итоге третьего цензурно-
го предостережения «Московские ведомости» решением монаршей
воли были возобновлены (в обход существующим законам о печати
и постановлению министра Валуева). Каткову было даровано пра-
во в трудных ситуациях обращаться непосредственно к импера-
тору33. Все это сразу же ставило редактора «Русского вестника»
и «Московских ведомостей» в особое положение в журналистике.
Возможно, что предложенная Достоевскому передышка (пере-
рыв па лето) с печатанием романа, которая так не совпадала с его
собственными планами, возникла отчасти и потому, что вся энергия
редактора, сознававшего сложность романа и не все в нем при-
нимавшего, была в те месяцы отдана газете34. Изменилось и са-
мочувствие Каткова, ощутившего себя полновластным хозяином
в журнальном мире. Противоречия, и ранее существовавшие меж-
ду издателем и автором, разрешались болезненнее для последнего,
что ясно видно из писем Достоевского: вмешательство Каткова
становилось активнее и настойчивее.
События, сопровождавшие публикацию романа,— покушение
Каракозова, массовые репрессии против разночинной интеллиген-
ции, процесс ишутинцев, казнь Каракозова — резко усилили
общественно-политическое звучание «Преступления и наказания».
Узнаваемость в Раскольникове некоторых важных черт образа жиз-
ни и образа мысли молодого поколения, узнаваемость мотивов его
протеста, символика самого орудия его преступления, напоми-
навшего о недавнем времени, когда крестьянская Русь призыва-
лась к топору — орудию народных бунтов, превращали героя рома-
на в представителя нигилизма, возможного соратника «государ-
ственных преступников», подобных тем, кого судили в том же
1866 г., когда печатался роман.
«Сливая» в действиях Раскольникова уголовное преступление
с теми, на которые человек решается «под влиянием восторженной
любви к идее»35, Достоевский обнаруживает определенную
«заданность» образа главного героя. И если прав Д. И. Писарев,
утверждавший, что теория Раскольникова как бы на заказ созда-
валась, что не был он «беспристрастным мыслителем, отыскиваю-
78
щим чистую истину» и готовым принять ее в самом неожиданном
виде, то ведь и у автора романа был свой внутренний «заказ» —
стремление обнаружить опасность революционных идей с их ма-
териализмом, утилитаризмом, рационализмом и т. д. Свое давление
оказывали и предвзятые представления о нигилизме, и жизненные
наблюдения о нравственной «шатости» в среде его приверженцев.
Это сказалось и на центральном образе романа. П. А. Кропоткин
был прав, увидев нарушение самой логики развития этого образа
в силу его заданности. По убеждению видного революционера,
действовавшего в России и Европе, хорошо знавшего психологию
нигилистов, такие, как Раскольников, сострадающие чужим бедам,
мучающиеся чужим горем, не убивают и не грабят 36.
* * *
Сложная, запутанная и противоречивая система идей Раскольнико-
ва, его «теория» не имеют аналогов в общественном движении
60-х годов, во взглядах его реальных деятелей. Да писатель, по-ви-
димому, и не ставил своей целью воссоздание, воспроизведение
идеологии нигилизма в мировоззрении своего героя. Он слил в этом
мировоззрении наряду с действительно присущими революционной
демократии взглядами, своеобразно им интерпретированными, те,
которые, по его разумению, должны быть ей своейственны как
непременный итог материалистического мышления. Ему хотелось
проследить и возможное развитие едва наметившихся, но пока-
завшихся ему опасными нигилистических идей, довести их до
логического конца.
Показав, как, осуществляя свой замысел, основанный на
принципе «экономической выгоды», герой терпит крах, писатель
сводил старые счеты с демократической мыслью. Зарубежный
исследователь убежден, что Достоевский в «Преступлении и нака-
зании» развенчал «теорию разумного эгоизма» 37. Напротив,
думается, он своеобразно подтвердил ее правомерность. Ничего
« разумного» в эгоизме Раскольникова пет, хотя он думает не только
о собственном благополучии. Его своеволие идет вразрез с интере-
сами других личностей и, главное, не принимает в расчет их волю
и желания.
Исследуя идеи П. Н. Ткачева в движении 60-х годов. 13. П. Козь-
мин говорит о серьезном кризисе «утилитаризма» в середине
60-х38. «Опрощенная» и в этом смысле огрубленная теория «разум-
ного эгоизма», пропагандируемая теми, кто считал себя последо-
вателями Н. Г. Чернышевского, но сильно отставал от его нрав-
ственного и теоретического уровня, действительно теряла кредит,
не находя подтверждения в общественной практике. Одним из
рьяных приверженцев «разумного эгоизма» в его вульгаризован-
ном варианте оказался П. Ткачев. Молодой публицист исповедовал,
что «личный интерес, стремление к улучшению своего положения,
к расширению средств существования, наслаждения и обладания
над миром, бесспорно, составляют главный стимул как в деятель
79
ности индивидуума, так и целого общества. А так как улучшение
благосостояния человека и расширение его средств прежде всего
выражается в обеспечении его суммой вещей или материальных
предметов, то отсюда, естественно, следует, что общее историче-
ское стремление человека к улучшению своего положения прежде
всего должно выразиться в интересе экономическом, который,
таким образом, и составляет настоящую закваску, настоящее нача-
ло, своеобразно выражающееся в праве и политике» 39.
«Закваска» преступления Родиона Раскольникова примерно та
же, хотя и осложнена другими мотивами. Подобные мысли,
утверждаемые П. Ткачевым как убеждения «всех мыслящих по-
рядочных людей», Достоевский мог встречать в том же «Русском
слове», где стал в середине 60-х годов печататься его бывший
сотрудник, и у В. А. Зайцева, ведущего публициста этого журнала.
Обойти вниманием этот орган нигилизма, с которым еще недавно
яростно сражались его издания, писатель не мог. Подобная вульга-
ризация «экономических начал», чуждая взглядам Н. Г. Черны-
шевского или А. И. Герцена, вовсе не была присуща и всем без
исключения деятелям движения середины 60-х годов.
Опыт движения, все большая зрелость революционной мысли
уже к концу 60-х годов способствовали отходу от этого примитив-
ного понимания социально-экономических условий в жизни обще-
ства. В противовес «эгоизму», хотя и основанному на «разумном
расчете», все более утверждался в революционной среде принцип
самопожертвования, самоограничения, пусть не приносящего ре-
ального практического результата, но способного зажечь своим
примером, оказать нравственное воздействие на общество и народ.
Думается, что свою роль в этой смене идей играла и русская
литература, в частности роман «Преступление и наказание», остро
поставивший проблему «экономического расчета» в общественной
жизни с его уничтожающей нравственность арифметикой.
В начале 70-х годов Ткачев анализирует, как теория «рассу-
дительного эгоизма» вырождается в теорию расчетливого, а затем
и просто пошлого эгоизма. В его раздумьях о «недоконченных
людях», которых эта теория «под фантастическим предлогом
личного интереса» заставляет совершать великие подвиги, но чаще
ведет от одного компромисса к другому, превращаясь в теорию
«цинического эгоизма», явные следы воздействия «Преступления
и наказания» 40. Симптоматично, что одним из проявлений «ци-
нического эгоизма» для Ткачева уже служит безразличие к нрав-
ственным отношениям41.
Для Достоевского «шатость» идейных и нравственных понятий
Родиона Раскольникова восходит к отрыву от «почвы», от народа
с его верованиями. Все, по замыслу автора, в преступлении героя
«вышло из правильной логической идеи» (7, 147), но идеи книж-
ной, отвлеченной, а не взятой из живой жизни. Герой романа,
остро чувствующий ненормальность окружающего общественного
устройства, мечтающий о «Новом Иерусалиме», много размышляет
о путях продвижения человечества к правде и справедливости. Он
80
утверждается в праве «необыкновенного» человека (яснее и глуб-
же других видящего, обладающего особой сильной волей) во имя
исполнения своей идеи, «иногда спасительной, может быть, для
всего человечества», разрешить своей совести перешагнуть уста-
новленные нормы, устранив для этого «иные препятствия». Под
последними понимались человеческие жертвы, необходимость ко-
торых Раскольников оправдывал благой для человечества целью и
тем самым «расчетом», о котором уже шла речь: во имя блага
большинства можно пренебречь жизнями 10 или 100 человек.
Представляя, как его герой возомнил себя «необыкновенным»,
принадлежащим к «высшему разряду» людей, Достоевский,
по-видимому, метил и в Рахметова. В восприятии передовой Рос-
сии герой Чернышевского и запечатлелся как «особенный чело-
век», «экземпляр редкой породы», «высшая натура». Все эти оп-
ределения (как и «необыкновенный») даны ему в романе «Что
делать?» в смысле, противоположном теории Раскольникова. Для
этого выдающегося представителя новых людей характерна особая
поглощенность общим делом: Рахметовы «сливаются с общим де-
лом так, что оно для них необходимость, наполяющая их жизнь,
для них оно даже заменяет личную жизнь» 42. «Мне кажется, что
Раскольников не мог заимствовать свои идеи ни из разговоров
со своими товарищами, ни из тех книг, которые пользовались
и пользуются до сих пор успехом в кругу читающих и размыш-
ляющих молодых людей»,— замечал критик, сама судьба которого,
связанная прочно с передовой журналистикой, придавала особую
весомость этому мнению 43. Свою многозначительность обретало
и его суждение, что «с точки зрения тех мыслителей, которых
произведения господствуют над умами читающего юношества,
деление людей на гениев, освобожденных от действия обществен-
ных законов, и на тупую чернь, обязанную раболепствовать,
благоговеть и добродушно покоряться всяким рискованным экспе-
риментам, оказывается совершенною нелепостью, которая безвоз-
вратно опровергается всею совокупностью исторических фак-
тов»
Неназванные имена этих мыслителей всплывали перед глазами
читателя-разночинца. Запретные для печати, они фигурировали в
деле Каракозова, в приговоре над ишутинцами. В ходе следствия
не раз отмечалось влияние на революционную молодежь идей
А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского, особенно его романа «Что
делать?».
Раскрывались планы кружка Н. А. Ишутина освободить вели-
кого мыслителя из заточения, вернув освободительному движению
вождя. Писарев настойчиво доказывал, что, читая мыслителей,
популярных в среде его же товарищей-студентов, Раскольников
убедился бы в том, что люди, думающие о прогрессе, о благе
человечества, о движении науки, подобные Ньютону или Кеплеру,
никогда не пользовались кровопролитием как средством
популяризировать свои доктрины. Мысли эти могли возникнуть
у героя лишь тогда, когда он отвернулся от товарищей и от книг,
81
которые они читают, замечает критик, повторяя, что ни от товари-
щей, ни из книг он, Раскольников, «не мог добыть всю теорию».
Столь же навязчиво варьируется мысль о том, как товарищи
отнеслись бы к планам и замыслам героя романа, поделись он
с ними. Писарев говорит и о «презрении и насмешке», и о том, что
«постарались бы пристроить его в дом умалишенных, если бы он
заикнулся бы о том, каким образом он намеревался отыскать выход
из своего затруднительного положения».
Однако сам критик вовсе не считает Раскольникова умалишен-
ным. Более того, отвергает такую трактовку образа героя, уже
обозначившуюся в откликах на роман Г. 3. Елисеева и А. С. Суво-
рина. От защиты передовой молодежи таким способом он отказы-
вается, отделяя от нее Раскольникова не как типа больного,
патологического, а как человека иных представлений, не имеющих
ничего общего с идеями, «из которых складывается миросозер-
цание современно развитых людей» 45.
Но ведь характерно, что и у Достоевского Раскольников отде-
лен, обособлен от своих товарищей по университету. Художест-
венное чутье подсказало писателю необходимость этого обособле-
ния. Раскольников не только не выступает лидером, вожаком, но
показан в полной оторванности от студенческой среды, в которой
знается едва ли не с одним Разумихиным. Казалось бы, странная
авторская позиция для попытки воплощения образа «развитого,
нового поколения человека», подверженного влиянию нигилизма
(282, 137). Но, как уже говорилось, автор стремился не просто
отразить, запечатлеть идеи, носившиеся тогда в воздухе, а придать
им завершенность. И если невозможно найти точные аналоги
мыслям и понятиям Раскольникова в легальной или бесцензурной
литературе тех лет, то и сфантазированными их не назовешь.
«Автор взял нигилизм в самом крайнем его развитии, в той
точке, дальше которой уже почти некуда идти», он показал, как
в современной «нравственной смуте» его герой, истинно русский
человек, «дошел до конца, до края той дороги, на которую его
завел заблудший ум», и тем самым показал несостоятельность,
и бесплодность, и гибельность безбожного, материалистического
отрицания 46 — так объяснял идейный замысел романа критик,
которому автор написал: «Вы одни меня поняли».
Идеи, подобные раскольниковским, действительно уже витали
в воздухе. Никто в революционной публицистике, казалось бы,
открыто не отстаивал деления человечества на людей обыкновен-
ных, живущих в послушании, и необыкновенных с их вседозво-
ленностью, на низший и высший разряды, на тех, кому суждено
сказать «новое слово», и на пассивную массу, которая может лишь
послужить материалом для необыкновенных личностей. Речь шла
лишь о «мыслящем меньшинстве», которому принадлежит ини-
циатива общественного развития и преобразований, призванном
думать и решать за инертную, неспособную к инициативе
и активности массу. Но эти представления, отразившиеся хотя бы
в заговорщических планах ишутинцев, оказывались не столь
82
далеки от раскольниковских формул. Думается, не только «развен-
чание культа Наполеона», политических идей бонапартизма с их
ставкой на «необыкновенных личностей» занимало писателя, но
и концепции, порожденные в русском освободительном движении.
Впрочем, в представлении Достоевского они явственно перекли-
кались.
Нельзя не согласиться, что в своеобразном, художественном
аспекте Достоевский на примере своего героя решает в «Пре-
ступлении и наказании» вопрос об отношении личности и масс,
народа и интеллигенции 47. Справедливо наблюдение, что Досто-
евский развенчивает здесь взгляд «критически мыслящей лично-
сти» на народ как на пассивную толпу, обнажает порочность пред-
ставлений о народе как о «мертвом рычаге приложения сил для
отдельных или „сильных" личностей, а не как о самостоятельном
историческом организме» 48. Можно согласиться и с тем, что
идейное содержание романа направлено против утверждений об
особой роли избранного меньшинства 49. Однако вряд ли правомер-
но считать, что, выступая против всего этого, Достоевский обличал
идеи, утвердившиеся и господствующие в освободительном движе-
нии. И дело не только в том, что исследователи как объекты крити-
ки называют теорию «героев и толпы» Н. К. Михайловского,
представления о решающей роли «критически мыслящей лично-
сти» П. Л. Лаврова, идеи М. А. Бакунина, в коих якобы также
отразились эти воззрения на народ как на «глину», которой можно
придать нужную форму 50, т. е. имеют в виду, что роман, созданный
в середине 60-х годов, явился ответом на решение проблемы народа
и интеллигенции в народнической идеологии 70-х годов. Достоев-
скому случалось обгонять время, заглядывая в ту даль, что за
далью. Но в 70-е годы названные идеи, приписанные в литерату-
роведении народникам этих лет, в движении не только не утвер-
дились, но и подвергались осуждению и критике. Едва ли не един-
ственный П. Ткачев защищал их в своем «Набате». М. А. Бакунин,
например, прямо утверждал: «Народная жизнь, народное развитие,
народный прогресс принадлежат исключительно самому народу»,
и если народ сам не выработает из себя идеала, «то никто не будет
в состоянии ему его дать» 51. При всем различии в понимании
народного идеала идеологом народничества и писателем сама эта
мысль близка Достоевскому.
П. Л. Лавров, которому идея о главенствующей роли крити-
чески мыслящей личности приписана уже для периода 60-х го-
дов52, не разделял ее и в последующие, 70-е годы. Именно ему
принадлежит формулировка, ставшая общепринятой для выраже-
ния роли народа и интеллигенции в революционной среДе 70-х
годов: «Перестройка русского общества должна быть совершена не
только с целью народного- блага, но и посредством народа» 53.
Достоевский, однако, никак не отразил именно эту черту ниги-
лизма, характерную и для середины 60-х годов, когда
с нарастанием заговорщичества из движения не ушла и вера в на-
род, стремление опереться на него. Возможно, он игнорировал эти
83
тенденции, потому что ставку революционеров на народ считал
бесперспективной.
Сходясь с писателем в том, что у народа есть свой идеал, рево-
люционно-народническая мысль понимала его принципиально
по-иному, включая в него не только стремление к земле, к общинно-
му землевладению, но и к воле, утверждая его антисамодержав-
ную направленность и отрицая православие как органическую чер-
ту народного мировоззрения.
Такого идеала у народа писатель не находил. И если расчет на
него революционной России признавался им безнадежным, то за-
говорщические настроения нигилистов, строивших планы перево-
рота силами революционного меньшинства, казались ему опасны-
ми.. Они-то и отождествлялись с нигилизмом, с социализмом.
В то же время для Достоевского одинаково неприемлемы — бого-
противны — как заговор революционного меньшинства, так
и подготовка народной революции. В романе обличается не только
революционная интеллигенция, вознамерившаяся бороться без на-
рода, а именно сам порыв к борьбе, к протесту — к «бунту». В этом
уже писатель видел оторванность от народа, пренебрежение к его
традициям и понятиям, его нравственности.
Трудно согласиться, что признание несостоятельности инди-
видуалистических взглядов, подобных взглядам Раскольникова,
для Достоевского «равнозначно выводу о несостоятельности
всякой активной общественной борьбы со злом и угнетением» 54.
Писатель не был непротивленцем, сторонником пассивного выжи-
дания и того смирения, которое означает приятие действитель-
ности, как она есть. Но несомненно, что для Достоевского развенча-
ние Раскольникова со всем его своеволием, «наполеоновскими»
планами, проснувшейся в герое жаждой власти и должно было
подтвердить ясную для автора ложность идеи революционного
насилия 55.
* * *
Неравенство сил в предстоящей схватке с таким могущественным
противником, как самодержавное государство, с особой остротой
ставило вопрос об арсенале средств тех, кто ощущал себя защит-
никами интересов народов. Жаждущие скорейшего освобождения
угнетенных масс, забитых и неподвижных, революционеры готовы
были браться за любое оружие.
Роман еще печатался, как процесс по делу ишутинцев под-
твердил зыбкость нравственных понятий среди отдельных членов их
организации. В ней среди возможных средств борьбы назывались
и такие, как яд, кинжал, использование террора не только против
властей, но и против инакомыслящих в самой организации. Об-
суждались планы ограбления почты 56 и частных лиц. В. Федосеев
предлагал отравить своего отца, чтобы полученное наследство
отдать организации. Надо сказать, что все эти замыслы так и оста-
лись неосуществленными ввиду сопротивления им большинства
84
членов организации, но на суде и в обвинительном заключении
были в полной мере использованы для обличения революционе-
ров 57.
Пожалуй, пренебрежение к общечеловеческим нравственным
понятиям с особой яркостью проявилось в печати в статьях
П. Н. Ткачева.
Он высмеивает само представление о том, что могут быть общие
для всех людей нормы морали, не связанные с определенным инте-
ресом какой-либо социальной группировки, те истинные нрав-
ственные правила, которые «во всякое время одобряемы бывают
людьми, имеющими ясное сознание о своей разумной и нравст-
венной природе» 58.
Обращая внимание на изменения нравственных норм в рабовла-
дельческом, крепостническом, буржуазном обществах, Ткачев
подвергает сомнению характер нравственности как категории
вневременной, внесоциальной. Для Достоевского подобное сомне-
ние — угроза самому бытию человеческому. Недаром все естество
Раскольникова противится его теоретическим доводам о возможно-
сти переступить эти общечеловеческие правила. Утверждая со-
циальный характер морали, Ткачев признает ее прямую зависи-
мость от существующего экономического порядка. Как и герой
романа, этот «мыслящий реалист» сводит вопрос о праве к вопросу
о силе, доказывая, что право — это реальная возможность удовлет-
ворить свои потребности 59.
Поддерживая подчинение понятий истины и справедливости
соображением о полезном и целесообразном, характерное для
Маккиавелли, П. Ткачев сравнивает с ним Т. Мора, так и не су-
мевшего отрешиться от «схоластических» представлений
о нравственности. В глазах публициста Маккиавелли как мысли-
тель и политический деятель глубже и радикальнее — он
раздвигает привычный кругозор нравственных убеждений,
«окончательно освобождает нас от тяжелых цепей схоластики»,
«сообщает нам здравый и трезвый взгляд». «До тех пор пока
представители народных интересов будут добровольно связывать
и опутывать себя схоластическими представлениями о добре
и справедливости, пока они не проникнутся мыслью, что право
и справедливость только на той стороне, где есть реальная воз-
можность, т. е. совокупность всех средств... для осуществления
этого права, до тех пор все их благородные стремления не принесут
никакой осязаемой выгоды тем массам людей, интересы которых
они думают защитить и оберегать» — таков вывод Ткачева о соот-
ношении нравственности и политики 60.
В революционном подполье подобные мнения оставались
дискуссионными, но в легальной печати сопротивления до поры не
встречали. По сути, первым гласно и открыто дал им отпор
Достоевский в романе, где свершился суд над человеком, пытав-
шимся, ломая себя, освободиться от цепей нравственности.
Воздействие художественного произведения на общественную
мысль имеет свои законы: оно не столь стремительно, как у пуб-
85
лицистики, но и не столь скоротечно. Действие романа оказалось
долговременным и с развитием освободительной борьбы все более
значимым. Но и первоначальные впечатления от него на совре-
менников были достаточно сильны и определенны — он стал
общественным событием.
П. Ткачев попытался продолжить свой спор с писателем о роли
«мыслящего меньшинства», о соотношении цели и средств. Идеи
и образы Достоевского присутствуют в размышлениях о «людях
будущего и героях мещанства». «У всех народов и во все века
появляются время от времени люди, жертвующие во имя общест-
венного блага своими личными выгодами и способные во имя этого
общественного блага, во имя великой идеи сделать счастливыми
своих ближних на великие подвиги. Если люди эти достигают
успеха, их возводят на пьедестал героев, гениев, перед ними
преклоняются и раболепствуют; если же они изнемогают в борьбе
и падают, их называют сумасбродными мечтателями и на терновый
венец их глядят как на дурацкий колпак...» 61
Автор спорит с тем фальшивым значением, какое иногда «при-
дается словом ,,необыкновенный" истинным деятелям нашего
времени». Они, по его словам, «не аскеты, не эгоисты, не герои —
они обыкновенные люди», поставленные убеждениями в резкую
противоположность со всем, что их окружает. Тезис об «относи-
тельности нравственности» защищается в конце 60-х годов Ткаче-
вым более осторожно. Он уже вроде бы не отрицает общечелове-
ческой морали: «Нравственные правила установлены для пользы
общежития, и потому соблюдение их обязательно для каждого...»
Однако его призывы относиться к нравственности не догматически,
а критически, тем самым сводят на нет это признание.
Но защищать необязательность нравственных правил для «лю-
дей будущего», как и «ставить нравственный порядок в зависи-
мость от личных мнений и субъективных толкований» 62, стано-
вится явно труднее после того, как дан художественный анализ
нравственным вокабулам Раскольникова. Не под впечатлением ли
этого анализа пересматривает Н. В. Шелгуной отношение к героям
в журнале «Дело»? Размышляя о «русских идеалах, героях и ти-
пах», он предполагает, что «по мере развития народов исчезает по-
ра героев»— «вместо силы единоличной является сила коллектив-
ная». Еще более ярко эти суждения высказаны в не пропущенном
цензурой продолжении статьи, где он явно учитывает и упомяну-
тую статью в «Деле» Ткачева «О людях будущего». «Зло нашего
времени» видится автору в ставке на героев, а не на коллективные
действия. «Нас разделяет наш индивидуализм, наше стремление
к особенности, наша вера в личную непогрешимость, убеждение
в своем личном героизме, слабость играть вечно роль, выставлять
вперед свое я в ущерб другим я, одним словом, тот несчастный
индивидуализм, который, помимо общественного нашего неразви-
тия, воспитывался в нас целым рядом романистов, рисовавших
вечно героев» 63.
Здесь уже и автор «Что делать?» заслужил упрек в том, что
86
рисовал героев, а не простых смертных. Не герой ли Достоевского
с его размышлениями о необыкновенных личностях так подорвал
доверие к этому общественному типу? Но если эти размышления не
навеяны образом Раскольникова, то и тогда они становятся под-
тверждением актуальности романа, затрагивавшего «болевую точ-
ку» общественного развития.
Не отрицая роли необыкновенных людей в истории, Писарев
характеризует их совсем не по-раскольниковски. В его представле-
нии они наделены чувством огромной ответственности и именно
поэтому стремятся избежать кровопролития, предпочитая
мирные формы переустройства общества. Однако это вовсе не един-
ственный путь, который утверждает критик, хотя он и нарочито
подчеркивает его преимущества. Веря (как и А. И. Герцен) в воз-
можность мирного общественного обновления и радикального
изменения существующих социальных отношений, Писарев, как
и Герцен, вынужден признать, что опыт истории, наполненной
насильственной борьбой, свидетельствует о ее неизбежности. Но
«кровопролитие становится неизбежным вовсе не тогда, когда его
желает устроить какой-нибудь необыкновенный человек; вовсе
не тогда, когда какое-нибудь живое препятствие мешает этому
необыкновенному человеку осуществить свою личную идею или
фантазию, а только тогда, когда две большие группы людей, две
нации или сильные партии, резко и решительно расходятся между
собою в своих намерениях и желаниях» 64.
Подлинно «необыкновенных людей», готовых вступить в борь-
бу, когда все другие пути закрыты, мирные возможности исчерпа-
ны, и «драться до тех пор, пока правое дело не восторжествует»,
Писарев противопоставляет непрошеным «благодетелям и уста-
новителям человечества», которые, не пытаясь найти мирный
выход из затруднительного положения, по своей прихоти или
корыстолюбию готовы раздавить на своем пути множество чело-
веческих существований. Особый вес этим его суждениям придава-
ло то, что Писарев давно уже был причислен и официальной и ли-
беральной публицистикой к стану нигилистов. Прошел лишь год,
как он вышел из заключения, что опять-таки впрямую связывало
его в восприятии читателей с революционной средой, которую он
должен был знать не понаслышке.
Вряд ли критик столь подробно остановился бы на размышле-
ниях Раскольникова о «необыкновенных людях», если бы сам не
видел реальной опасности возникновения таких «благодетелей
и установителей человечества». В революционной среде обнаружи-
валась явная переоценка «интеллигентским меньшинством» своих
сил и нежелание задуматься о возможных последствиях и жертвах
воплощения в жизнь планов и замыслов, рассчитанных, казалось
бы, только па собственное самопожертвование.
Те «недоконченные идеи», которые привлекли внимание пи-
сателя как опасные, которые он по-своему довел до логической
завершенности и претворения в жизнь, по-видимому, не казались
демократической критике только плодом воображения художника.
87
Не согласившись с тем, что они присущи революционной интелли-
генции в целом, являясь неизбежным спутником «отрицания»
материализма и утраты религиозных чувств, передовая мысль
не спешила отмести все тревожные вопросы, поставленные писате-
лем, как не имеющие отношения к освободительному движению.
На материале романа Достоевского демократический публицист
подтверждал нравственные принципы, на которых основывается
«миросозерцание современно развитых людей», настаивая на не-
допустимости «вседозволенности». «Произвольное устранение жи-
вых людей и бесцеремонное шагание через препятствия во всяком
случае остается делом очень вредным и, следовательно, в высшей
степени преступным, то есть совершенно предосудительным»,—
в этом представитель материализма и рационализма, револю-
ционер-демократ полностью солидаризировался с писателем.
Отвергая «кровь по совести», Достоевский ставил перед
революционной мыслью важные и актуальные проблемы —
о допустимых пределах насилия, о соотношении политики и нрав-
ственности, цели и средств ее достижения. В стране, которая
всем ходом своего развития приближалась к своей внутриусобной
войне, особую значимость обретала та нравственная культура,
которая не позволяла «почти без сопротивления следовать за
раскольниковскими формулами» 65.
В революционных буднях, где постоянно приходилось решать
вопросы о средствах борьбы, которых всегда не хватало, которые не
всегда были безупречными с точки зрения поставленных движени-
ем светлых целей, этим решениям помогало то «врожденное благо-
родство чувств», которое так высоко ставил Достоевский. Но
сохранить его было трудно не только под гнетом социальных усло-
вий, но и в жестокой кровавой революционной борьбе. Помогала
сохранять великая русская литература.
В. Г. Короленко вспоминает, как отшатнулись революционеры
от некоего Обручева, который «убил или намеревался убить бога-
тую старуху для революционных целей». Никто среди ссыльных
революционеров не попытался понять и оправдать подобный по-
ступок — подражатель Раскольникову оказался в полной изоля-
ции 66.
Народоволка Г. Ф. Чернявская вспоминает аналогичный
случай из жизни московской организации «Народной воли», один
незрелый член которой, сын ростовщика, предложил убить отца,
с тем чтобы отдать деньги партии. «Разумеется, это его предло-
жение было с негодованием отвергнуто», а ему объяснили, что
«добывание средств такими путями недопустимо и принесло бы
страшный вред партии». Убедившись, что его «моральные чувства
не были особенно развиты», его из организации удалили 6 .
Образ Раскольникова, заносящего топор над вредной и ненуж-
ной, но беспомощной и жалкой старухой, может быть, более
властно, чем публицистические призывы и моральные сентенции,
заставлял думать о политике, о борьбе с эксплуататорами в нераз-
рывной связи с общечеловеческими нравственными правилами.
88
* * *
Писатель понимал недостаточность осуждений и разоблачений
и борьбе с чуждыми ему понятиями. Необходимо было противо-
поставить неверным и опасным, с его точки зрения, увлечениям
молодежи положительный идеал, конструктивную жизненную про-
грамму, указав тем самым истинный путь для приложения мо-
лодых сил. «Здравая наука, разумеется, все искоренит»,— осто-
рожно соглашася он с М. Н. Катковым, делавшим ставку в борьбе
(' нигилизмом на учебную реформу, на классицизм, который
«дисциплинирует» ум и оградит его от вредных увлечений. Но, по
мнению писателя, «здравая наука, хоть и укоренится, не так скоро
истребит плевела, потому что здравая наука — все еще только
паука, а не непосредственный вид гражданской и общественной
деятельности». Именно такой деятельности — во имя «чести,
правды и истинной пользы» — жаждет молодежь. И Достоевский
не скрывает ни от себя, ни от Каткова, что только нигилизм дает
молодежи ее «полное проявление» в сложившихся условиях
(282, 154-155).
Здесь своеобразное признание бессилия официальной идеоло-
гии и религии. Но писатель не может смириться с тем, что «эн-
тузиазм к добру» и «чистота сердец» делают лучшую часть мо-
лодежи «беззащитной» перед отрицанием, материализмом, рево-
люционными идеями, и пытается предложить свой путь борьбы
с социальным и нравственным злом. Он приступает к задаче,
давно мучившей его и кажущейся, как никогда, трудной именно
в это время (конец 60-х годов),— изобразить вполне прекрасного
человека (28г, 251).
Роман «Идиот», где решалась эта задача, писался в 1867 —
1869 гг. вдали от родины, в Швейцарии и Италии, куда Достоевский
вынужден был уехать, спасаясь от долгов, вместе с молодой женой
Анной Григорьевной Сниткиной. Но всеми думами и чувствами
обращенный к России, он ощущал и там признаки той же надви-
гающейся болезни, которую наблюдал в Европе. Недаром его
герой, князь Мышкин, прибывающий в Россию из Швейцарии, где
находился в некоей изоляции от жизни (в лечебнице), сразу же
окунается в страшный и чуждый ему мир вражды и стяжательства,
где, по словам Настасьи Филипповны, «всех такая жажда обуяла,
так их разнимает на деньги, что они словно одурели». Вместе
с «благосостоянием», богатством, «быстротой путей сообщения»
рвутся людские связи, растет общественное разъединение. «Бо-
гатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало»,—
говорит Лебедев, явно выражая авторские мысли. Главный
герой — князь Лев Николаевич Мышкин — и должен был явиться
носителем такой «связующей мысли» о людском братстве,
о необходимости милосердия и добра, сострадания и поддержки
в человеческом обществе, о родстве человеческих душ и необходи-
мости солидарности, взаимопонимания.
Мышкин в высшей степени обладает этими свойствами. Пи-
89
сатель-реалист не случайно вводит своего героя в жестокий мир
пореформенной действительности из определенной изоляции, не
дававшей ему соприкоснуться вплотную и с темными сторонами
жизни. Там, в Европе, он был более внимательным созерцателем
и мыслителем. В России он становится деятелем: не только
проповедует свой идеал гармонического общества, где торжествует
добро и справедливость, но деятельно внедряет эти идеи в жизнь,
пытаясь противостоять злу, помогая, сострадая, утешая одних,
наставляя других, споря, исповедуя веру в человека, опровергая
чуждые ему идеи.
Общественная активность Мышкина выражает авторскую по-
зицию, столь отличную от официальной религии: праведничество,
правдоискательство должно быть не пассивным, удалившимся от
мирской суеты, оно не должно смиряться перед злом, а противо-
стоять ему, вмешиваясь в жизнь, сопротивляться тому, что мешает
утвердиться справедливости.
В литературе Мышкин долгое время воспринимался как тип
некоего религиозного проповедника, лишенного активности, не
способного повлиять па окружающих68. Достоевский замыслил
его не таким, но, показывая эту социальную активность своего ге-
роя -- антипода носителей материалистических, рационалистиче-
ских идей, бунтующих и протестующих, художник-реалист так и не
смог изобразить победительную результативность этой действен-
ной доброты в ее единоборстве со злом, находящимся во всеоружии
материальной силы.
Вмешательство Мышкина в сложившиеся отношения людей
общества с его сословными перегородками и предрассудками,
враждой и отчуждением приводит порой даже к обратным ре-
зультатам. Доброта героя, стремление поддержать «униженных
и оскорбленных» встречают полное непонимание. Его попытки
предотвратить зло порой настолько усложняют и обостряют ситуа-
ции, уже сложившиеся под влиянием объективных причин, что
приводят и к трагической развязке. Справедливо подмечено
В. Тунимановым, что в этом единоборстве с жизнью, к которому
Мышкин не готов, герой теряет многие светлые черты своего
мироощущения. Мышкин, сталкиваясь с «самой неожиданной
практикой», с «реализмом действительной жизни», ломается
и вновь, уже окончательно, заболевает. Думая представить героя
в конце романа «торжественно-спокойным», писатель так и не смог
этого осуществить, завершив его на пронзительно-трагической
ноте.
Однако художник показал не крах идеала Мышкина, столь
близкого передовой интеллигенции. Пожалуй, ни в одном произ-
ведении Достоевского не высказалась столь ясно и твердо «его
убежденность в непререкаемой для него истине: в нравственном
превосходстве добра и любви, в спасительности их, как руководя-
щего идеала для человека и человечества» 69.
Автор, по сути, показал «крушение» не идеалов Мышкина,
а крах попытки преобразить мир нравственно-религиозной пропо-
90
недью, показал бессилие высочайшей нравственности против
грубой материальной силы, несостоятельность пути, отвергавшего
революционное насилие как средство борьбы с социальным злом.
«Рай на земле нелегко достается,— говорит один из персонажей
романа.— Рай вещь трудная, князь, гораздо труднее, чем кажется
нашему прекрасному сердцу». Князю Мышкину представлялось,
что людям легко будет воспринять идеи правды и добра, созвуч-
ные их природе. Достоевский показал, руководствуясь своим
давним убеждением, как непроста природа человеческая. «Огром-
ное сердце» Рогожина сочетается в нем с самыми зверскими
и темными инстинктами. По-своему сложны и противоречивы
Аглая и Настасья Филипповна. Да и сам Лев Мышкин — не
бесплотный ангел, а человек, способный испытывать не только
добрые и светлые чувства. И все они живут и действуют в мире
сложившихся отношений — мире «взаимного поедания», из кото-
рого вырваться трудно, даже прикоснувшись к пониманию блага
и справедливости, которое стремится внести в их жизнь Мышкин,
представший подлинным, настоящим Человеком. Ему, как и авто-
ру, казалось, что он знает, «что делать» для счастья людей.
«Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском свете,
верь мне!» — убежденно повторяет Мышкин (8, 184). Исследова-
тель из ГДР справедливо уловил здесь своеобразную антитезу
утверждениям великого русского мыслителя. «Конечно, Мышкин
выступает против Чернышевского»,— восклицает Р. Опитц, видя
здесь прямой намек на «самый популярный роман того време-
ни» 70. Думается, так воспринимала позицию автора и его героя
разночинская интеллигенция.
Достоевскому не удалось увлечь образом своего героя моло-
дежь, сделать его образцом для подражания, вызвать к жизни его
последователей. Художественное воплощение идеи добра, «миром
и согласием» завоевывающего людское сознание, преобразуя
общество «практически христианством», как раз и показывало
бесперспективность этого пути71. Не мог писатель отвратить пе-
редовую молодежь от революции, от «крови по совести» — слиш-
ком остры были социальные противоречия, слишком безнадежен
расчет на решение их «сверху». У разночинной революцион-
ной интеллигенции были свои герои и, как это ни отказывался
признавать писатель, свои нравственные устои, свое понятие
«вполне прекрасного человека» и стремление приблизиться к
этому идеалу. Обреченный на молчание в далекой сибирской
ссылке, Н. Г. Чернышевский продолжал воспитывать своими
произведениями революционеров. По свидетельству рядового
участника движения, перед глазами его товарищей по борьбе как
бы стоял Рахметов, говоря этому новому поколению революцион-
ной России: «Вот подлинный человек, который особенно нужен
теперь России, берите с него пример, и кто может и в силах, сле-
дуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который
может привести вас к желанной цели» 72.
Но идейно-нравственные искания великого художника и мыс-
91
лителя были по-своему необходимы и дороги революционной де-
мократии. Один из непримиримых идейных противников Достоев-
ского — писатель, горячо почитаемый и любимый в револю-
ционной среде, сказал об этом весомые и значительные слова. «По
глубине замысла, по ширине задач нравственного мира,— утвер-
ждал М. Е. Салтыков-Щедрин об авторе «Идиота», — этот писатель
стоит у нас совершенно особняком. Он не только признает закон-
ность тех интересов, которые волнуют современное общество, но
даже идет далее: вступает в область предвидений и предчувствий,
которые составляют цель не непосредственных, а отдаленнейших
исканий человечества». Симптоматично, что попытку «изобразить
тип человека, достигшего полного нравственного и духовного
равновесия», положенную в основу романа «Идиот», великий сати-
рик счел такой задачей, «перед которою бледнеют всевозможные
вопросы о женском труде, о распределении ценностей, о свободе
мысли и т. д.», подчеркнув таким образом громадность значения
нравственных идеалов. «Это, так сказать, конечная цель, в виду
которой даже самые радикальные разрешения всех остальных
вопросов, интересующих общество, кажутся лишь промежуточны-
ми станциями» 73. Резко критикуя «дешевое глумление над так
называемыми нигилистами», Салтыков-Щедрин выделил то ценное
ядро творчества Достоевского, которое было близко и понятно пе-
редовой России, его мечту о человеке, достигшем «полного нрав-
ственного и духовного равновесия».
1	Этим в значительной мере объясняется разная датировка замысла «Преступле-
ния и наказания». Л. П. Гроссйан относит его к 50-м годам, Г. М. Фридлендер —
к 40—50-м, Ю. Ф. Карякин — к 40-м, а В. Я. Кирпотин — к середине 60-х годов.
2	Кирпотин В. Я. Достоевский в шестидесятые годы. М., 1966. С. 3, 5, 7, 8.
3	Там же. С. 9.
* Виленская Э. С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). М., 1965.
С. 234 — 235. В письмах А. А. Головачева Достоевскому (частично использо-
ванных В. С. Нечаевой в ее книге о журнале «Эпоха») он отстаивает особую роль
«экономического начала» в государственной жизни (ОР ГВЛ. Ф. 93 (Достоев-
ских). К. 2. Д. 98).
5	В регистрационной тетради редакции журналов Достоевских значится принятая
к печати рукопись Кашина «Воспитательница», а также «Борьба» Оболенского.
Скорее всего, последняя принадлежит ишутинцу Л. Е. Оболенскому, тогда
начинающему литератору, впоследствии известному публицисту и критику,
много писавшему и о Достоевском. См.: Нечаева В. С. Журнал М. М.
и Ф. М. Достоевских «Эпоха», 1864 — 1865. М., 1975. С. 283, 285; Виленская Э. С.
Указ. соч. С. 234.
6	Среди статей «ученого» содержания в редакционной тетради — «„Этнографи-
ческий сборник" Худякова». Возможно, имелась в виду рецензия И. А. Худякова
на это издание императорского географического общества, членом которого он
был (Время. 1862. № 12). В книге В. С. Нечаевой автор назван Н. Худяковым
и не отождествляется с известным ишутинцем. См.: Нечаева В.С. Указ. соч. С. 251,
280.
7	Виленская Э. С. Указ. соч. С. 207.
8	Записки Н. Ф. Бунакова. СПб., 1909. С. 50.
9	[Христофоров А. X.] Материалы для биографии П. Н. Ткачева // Былое. 1907.
№ 8. С. 158.
19	Козьмин Б. П. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. М., 1922.
С. 134—135; Шахматов Б. М. П. Н. Ткачев: Этюды к творческому портрету. М.,
1981. С. 44, 45.
92
11	Ткачев П. Н. Статистические этюды: Преступление и наказание. Этюд второй //
БдЧт. 1863. № 12.
12	Шахматов Б. М. Указ. соч. С. 61; Остроумов С. С. Преступность и ее причины
в дореволюционной России. М., 1960. С. 22, 32.
13	Писарев. Т. 4. С. 317, 318.
14	Ткачев П. Н. Статистические этюды: Преступление и наказание.
15	Ткачев П. Н. Русский город // БдЧт. 1864. № 4/5.— То же // Ткачев. Т. 5; Он же.
Статистические этюды: Бедность и благотворительность. Этюд третий // БдЧт.
1864. № 10/11.— То же // Ткачев. Т. 5.
16	Ткачев. Т. 5. С. 74.
17	Романом «большого города XIX в.» назвал «Преступление и наказание»
Л. П. Гроссман, отметив, что в нем «внутренняя драма своеобразным приемом
вынесена на улицы и площади Петербурга». См.: Гроссман Л. П. Город и люди
«Преступления и наказания» // Достоевский Ф. М. Преступление и наказание.
М., 1935.С. 49—50. «Разъединение и разобщение людей мецщу собой и с миром»
как исходный момент действия выделил А. П. Скафтымов в книге «Нравственные
искания русских писателей» (М., 1972. С. 85).
18	Ткачев П. Н. Статистические этюды: Опыт разработки русской уголовной ста-
тистики. Этюд первый // БдЧт. 1863. № 10.
19	Морозова Т. Г. Короленко о Достоевском // ЛН. 1973. Т. 86. С. 631.
20	Л. П. Гроссман обратил внимание на хорошее знание писателем, приобретен-
ное личным опытом, этих представителей пореформенного общества — маклеров,
ростовщиков, с которыми Достоевскому после ликвидации «Эпохи» пришлось
вступить в тесные отношения, будучи в долгах и осаждаемому кредиторами.
См.: Гроссман Л. П. Город и люди... С. 5.
21	К молодому поколению // Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. II., Михайлов М. Л.
Воспоминания: В 2 т. М., 1967. Т. 1. С. 339, 340.	»
22	Карякин Ю. Ф. Самообман Раскольникова. М., 1976. С. 130—133; Он же. О фи-
лософско-этической проблематике романа «Преступление и наказание» //
Достоевский и его время. Л., 1971. С. 171, 172. См. также: Володин А. И.,
Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976. С. 231. Выд-
вигая свою концепцию образа Раскольникова, Ю. Ф. Карякин, по сути, продолжа-
ет старый спор о герое. Около 100 лет назад либеральный критик сделал подобные
же заключения об отсутствии «даже какого-нибудь намека на благодеяние в за-
мысле Раскольникова», а также о том, что в нем «был только душевный холод
и воспаленность мечты... И над всем этим — необъятное самолюбие». Увидел
у него только то же «циничное равнодушие», как у Свидригайлова (Марков Евг.
Ромаиист-психиатр: По поводу сочинений Достоевского // Рус. речь. 1879. № 6.
С. 166 и след.) Совсем иным было восприятие Раскольникова Ин. Анненским, для
которого он был воплощением активной совести, героем — «нежным, чистым,
благородным» (Анненский И. Ф. Достоевский в художественной идеологии //
Иэбр. произведения. М., 1988. С. 591, 612 и след.).
23	Миллер О. Ф. Публичные лекции. СПб., 1874. С. 72.
24	Страхов Н. Н. Ф. М. Достоевский; Преступление и наказание// 03. 1867.
№ 3/4; То же // Страхов Н. Н. Литературная критика. М., 1984. С. 100, 101.
25	Соколов Н. И. Отщепенцы. [Цюрих], 1872. С. 5, 6. Книга была издана в 1866 г.
и тогда же уничтожена по постановлению цензуры.
26	«Цель не оправдывает средства, а определяет средства»,— утверждает исследо-
ватель, заявляя, что не было у Раскольникова высоких целей и борьба в его
сознании шла не между целью и средствами, а между правой и неправой целью
(Карякин Ю. Ф. О философско-этической проблематике... С. 171).
27	Козьмин Б.П. Указ. соч. С. 134, 136 и след.
28	Ткачев П. Н. Люди будущего и герои мещанства // Дело. 1868. № 4/5.— То
же // Ткачев. Т. 5. С. 174.
29	Ткачев П. Н. Издательская и литературная деятельность Г. Е. Благосветлова //
// Шестидесятые годы: Материалы по истории литературы и общественному
движению. М.; Л., 1940. С. 229.
30	Ткачев П. Н. Статистические этюды: Преступление и наказание.
31	Находясь в ссылке, Достоевский предлагал «Русскому вестнику» «Село «Сте-
панчиково...» Он был уверен, что редакция не приняла его условия оплаты
и потому отклонила роман (таково же мнение, утвердившееся в литературове-
93
дении,— 3, 498—499). Однако роман решительно не понравился редакции. «Су-
масшедший дом» — так передавал свое впечатление от него П. М. Леонтьев
бывшему за границей М. Н. Каткову. См.: ОР ГБЛ. Ф. 120 (М. Н. Каткова).
К. 6. Д. 10.
32	Гус М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 291—295.
33	Любимов Н. А. Катков М. Н. и его историческая заслуга. СПб., 1889. С. 340.
3	,1 М. С. Гус предполагает, что приостановка публикации романа была евнэана
с «пересмотром» по требованию редакции текста и соответствующими исправле-
ниями (Гус М. С. Указ. соч. С. 295). «В условии* общественного возбуждения,
связанного с выстрелом Каракозова, Катков, но-видимому, счел желательным
отложить печатание этих глав, так как опасался, что авторский анализ пре-
ступления Раскольникова может вызвать у читателей журнала нежелательные
ассоциации с покушением Каракозова» (7, 323). Такое мнение представляется
странным, поскольку «ассоциации», вызываемые романом, никак не могли быть
нежелательными для Каткова — ради них он и печатал роман, призванный об-
личить нигилизм.
35	Писарев Д. И. Борьба за жизнь // Писарев Д. И. Литературная критика: В 3 т.
Л.. 1981. Т. 3. С. 228, 231.
36	Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб., 1907.
С. 184.
37	Доводя «до последствий теорию разумного эгоизма», Достоевский, ио словам его
биографа, разоблачает ее «утилитарную мораль», завершив тем самым борьбу
с шестидесятниками (Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж,
1982. С. 227 и след.). Ж. Друйи, обстоятельно остановившийся на критике
рационализма в романе, более осторожен в выводах. Он говорит лишь о попыт-
ке писателя вывести из теории «разумного эгоизма» отрицание морали, неиз-
бежность индивидуализма и экстремизма, не утверждая, что это писателю уда-
лось. См.: Droueilly J. Le pense politique et religiose de Г. M. Dostoevsky. P., 1971.
P. 272-282.
38	Козьмин Б. П. Указ. соч. С. 90—98.
39	Ткачев II. Н. Рецензия на книгу Ю. Г. Жуковского // Рус. слово. 1865. № 12:
Библиографический листок.— То же // Ткачев. Т. 1.
10	Никитин П. Недоконченные люди // Дело. 1872. № 2/3.— То же // Ткачев. Т. 2.
С. 444, 300.
41 Там же. С. 306.
42 Чернышевский. Т. И. С. 256.
"Писарев. Т. 4. С. 350. Первая часть статьи («Будничные стороны жизни»)
опубликована в «Деле» (1867. № 5). Объявленное продолжение запрещено
цензурой и напечатано уже посмертно (Дело. 1868. № 8) под названием «Борьба
за жизнь».
44	Там же. С. 351.
45	Там же.
46	Страхов Н. Н. Ф. М. Достоевский: Преступление и наказание // 03. 1867,
№ 3/4.— То же // Страхов Н. Н. Литературная критика. С. 26; Кирпотин В. Я.
Указ. соч. С. 294.
47	История русской литературы: В 4 т. Л., 1982. Т. 3. С. 718.
48	Кирпотин В. Я. Указ. соч. С. 294, 356.
49	Там же. С. 293-295.
50	Там же.
51	Революционное народничество. Т. 1. С. 45.
52	Кирпотин В. Я. Указ. соч. С. 293.
53	Революционное народничество. Т. 1. С. 28.
54	Фридлендер Г. М. «Преступление и наказание» Достоевского. С. 17.
5S	Там же.
56	С этой стороны обращает внимание сообщение Достоевского в письме
к М. Н. Каткову о попытке некоего студента, исключенного из университета,
«разбить почту», о которой ему рассказали в Москве. Именно в московском
кружке ишутинцсв возник план ограбления почты (28j, 137).
57	Покушение Каракозова: Степогр. отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова,
Н. Ишутина и др. М.; Л., 1928. Т. 1. С. 217; 1930. Т. 2. С. 124, 345.
58	Ткачев П. Н. Юридическая метафизика // БдЧт. 1864. № 1,— То же // Ткачев.
Т. 5. С. 38, 39.
94
59	Ткачев П. Н. Рецензия на книгу Ю. Жуковского // Ткачев. Т. 1. С. 75.
60	Там же. С. 72.
61	Ткачев П. Н. Люди будущего и герои мещанства // Ткачев. Т. 5. С. 174.
62	Там же. С. 194-196.
63	Шелгунов Н. В. Русские идеалы, герои и типы // Шестидесятые годы. С. 186.
61 Писарев. Т. 4. С. 346. С этой точки зрения представляется неточным суждение
о том, что Писарев «приходит к категорическому выводу: кровопролитие — это
вовсе не обязательное и уж отнюдь не безупречное средство революционной
борьбы, а лишь ее трагическая форма», вынужденная историческими обстоя-
тельствами (Володин А. И. Раскольников и Каракозов // Новый мир. 1969. № 11.
С. 226). Более верно о писаревской статье о «Преступлении и наказании»
сказано этим же автором в другой работе: «Историческая неизбежность рево-
люционного насилия Писареву, как видим, вполне ясна», хотя «необходимость
революций, по мысли Писарева, совсем не та же самая, что необходимость
поступка Раскольникова» (Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г.
Указ. соч. С. 239, 238).
65	Короленко В. Г. История моего современника. М., 1965. С. 381.
66	Там же. С. 774, 827.
67	Чернявская-Бохановская Г. Ф. Автобиография // Каторга и ссылка. 1925. № 6
(43). С. 26.
6	“ Следы такой оценки видны и в книге М. С. Гуса «Идеи и образы Достоевского»
(гл. VII), однако среди последних работ почти нет таких, где эта оценка повто-
рялась бы. В. Туниманов характеризует этого героя не как «затворника»,
«монаха» или «ходячую проповедь», а как «живого, земного человека», всту-
пившего в столкновение с силами зла, с условиями действительности (Туни-
манов В. А. Роман о прекрасном человеке // Достоевский Ф. М. Идиот. М. 1981.
С. 9, 11 и след.). Общественная активность Мышкина ярко утверждается немец-
ким исследователем (Опитц Р. Человечность Достоевского: (Роман «Идиот») //
Достоевский. Т. 4. С. 75—96).
69	Старикова Е. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» // Достоевский Ф. М. Идиот.
М., 1983. С. 6, 23—24; Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М., 1964. С. 175
и след.
70	Опитц Р. Указ. соч. С. 89.
71	«Поражение» Мышкина в его борьбе со злом оружием христианской морали
признают и те зарубежные исследователи, которые с удовлетворением отмечают
антиреволюционную направленность творчества писателя. «Если Мышкин подо-
бен Христу, то в таком случае представление Достоевского о Христе весьма нео-
бычно»,— замечает американский литературовед Энгус Голдер, усматривая в об-
разе этого героя черты бессилия и слабоволия (Golder ]. A Russia discovered
nineteenth century fiction from Pushkin to Chechov. N. Y., 1976. P. 178).
К. Мочульский, утверждавший закономерность и неотвратимость трагедии
«богооставленного человечества» на примере Раскольникова, вынужден признать
трагедию приверженца учения Христа в лице Мышкина (Мочульский К.
Указ. соч. С. 535, 536). Американский исследователь, бичующий нигилизм как
торжество отрицающего безверия и своеволия и считающий вслед за писателем,
что общественные противоречия могут быть преодолены лишь «обращением
к Христу», также признает, что «Мышкин терпит поражение». (Nebolsin А.
Simultaneity of Good and Evil: The case of Lebedev // Dostoevsky, 1821 —1881.
N. Y., 1971. P. 93-104).
72	Чарушин H. А. О далеком прошлом. M., 1973. С. 44.
73	Этот отклик М. Е. Салтыкова-Щедрина (в рецензии без подписи на роман
И. В. Омулевского (Федорова) «Светлов») (см.: Салтыков-Щедрин М. Е. Собр.
соч.: В 20 т. М., 1970. Т. 9. С. 412—413) биограф великого сатирика справедливо
отнес к «жемчужинам литературно-критической мысли», посчитав его
классической характеристикой творчества Достоевского. См.: Макашин С. А.
Салтыков-Щедрин. Середина пути, 1860—1870-е годы. М., 1984. С. 386.
Часть вторая
1870-е годы
Глава первая
«БЕСЫ» - ПАМФЛЕТ ИЛИ ТРАГЕДИЯ?
Европейские впечатления и вести с Родины.— «Нечаевское дело» —
повод для диагноза и прогноза развитию революционного движе-
ния,— Типы и прототипы романа-памфлета: революционеры и ли-
бералы,— Люди, «съеденные идеей», — Снова о цели и средствах,—
«Бесы» в восприятии революционной демократии.
«Бесы» называют политическим романом Однако это не в мень-
шей мере роман и психологический, и философский, и, как всегда
у Достоевского, идеологический. Здесь рассматривается лишь одна
из его сторон — изображение в «Бесах» идей и действий русских
революционеров и соответственно его роль в идейной и полити-
ческой борьбе.
После завершения романа «Идиот» Достоевского вновь одолева-
ли многочисленные замыслы. Все они так или иначе были связаны
с думами о России, о ее дальнейшем пути, о судьбах ее народа
и интеллигенции, о вековой проблеме отцов и детей.
Антизападнические настроения писателя резко усилились в го-
ды пребывания его в Европе (1867—1871). Они обострялись
не только тоской по Родине, но и воздействием особого, кризисного,
положения в европейских странах на рубеже 60—70-х годов. Крах
режима Наполеона III, объединение Италии, расширение и акти-
визация международного рабочего движения, франко-прусская
война и, наконец, Парижская коммуна — все это воспринималось
Достоевским как предвестие общей катастрофы европейской ци-
вилизации.
Мысли о России неотрывны от этих наблюдений и впечатлений,
по-своему укреплявших давнюю убежденность в ее особой всемир-
но-исторической миссии, особом пути, особой судьбе. В его письмах
из Европы думы о «русском призвании», о будущей цивилиза-
торской роли России, основанной на православии, переплетаются
с ощущением надвигающихся повсеместно социально-полити-
ческих перемен.
Из русских журналов ему ближе «Заря», начавшая выходить
в 1869 г., с ее славянофильской ориентацией. Восторженно встре-
тил он статьи Н. Я. Данилевского (составившие затем книгу
«Россия и Европа»), горячо одобрив вывод автора о том, что
96
Россия выработает свою цивилизацию, ни в чем не повторяющую
германо-романскую (29,, 30). Он только не уверен, насколько
Данилевский «укажет в полной силе окончательную сущность
русского призвания», заключающуюся, по словам Достоевского,
в православии, с которым по-прежнему связывается «вся сущность
нашего могучего будущего бытия» (29,, 30).
Понятие «западничество» объединяло для писателя всех, кто
предусматривал те или иные общественно-политические преобразо-
вания в России, ожидая их «сверху» или «снизу», и тем самым
покушался на органичность и самостийность русского развития
с' его традиционными и, по мысли Достоевского, принятыми
народом институтами. Не только требование свержения самодер-
жавия, прозвучавшее в программных документах и прокламациях
60-х годов, но и робкие намеки на его ограничение рассматри-
вались как неправомерное, насильственное подталкивание России
на чуждый ей путь европеизма.
«Западниками» для Достоевского были такие далеко расходя-
щиеся в своих взглядах и планах деятели освободительного движе-
ния, как Грановский и Герцен, Белинский и Некрасов, Щедрин
и Михайловский. «Западничеством» в его глазах были заражены
и либералы и нигилисты.
В то же время в своем неприятии западничества, как навя-
зывающего России буржуазный путь, Достоевский готов взять
в союзники и Герцена, имея в виду его ставку на самобытность
развития России. Касаясь статьи Н. Н. Страхова о Герцене в
«Заре», он подталкивает автора к более резкому выявлению анти-
буржуазных взглядов этого «западника», его понимания беспер-
спективности ориентации на Европу. «И каково же это будет, когда
Вы докажете, что Г[ерцен] раньше многих других сказал, что
запад гниет?» — заранее торжествует Достоевский (291, ИЗ).
Само внимание русской демократической и либеральной печати
к проблемам европейской жизни, столь понятное в период, когда
рабочее движение здесь набирало силу, когда усиливались внутрен-
ние и международные противоречия на Западе, вызывало насто-
роженную неприязнь Достоевского. Игнорируя характерные для
народнической демократии антикапиталистические стремления, он
в самом обращении ее к западному опыту социальной и полити-
ческой борьбы готов был усматривать попытки пропаганды евро-
пейских форм жизни, отвергаемых им. «Старая песня»,— с раздра-
жением писал он о содержании просмотренных в начале 1871 г.
русских журналов, не относящихся к «нашим», к коим причислял
«Русский вестник» и «Зарю»,— «ассоциации рабочих да Лассаль»
или «искажение русской действительности в разных обзорах»
(29,, 181).
Переписка с Россией, которой так дорожил писатель как живой,
соединительной нитью с Родиной, наиболее систематически осу-
ществлялась с редакцией «Русского вестника», с Н. Н. Страховым
и А. Н. Майковым, весьма определенно настроенными корреспон-
дентами, по-своему подогревавшими консервативные тенден-
4 Заказ № 4078
97
ции, столь усиливавшиеся в этот период во взглядах Достоев-
ского.
Однако, жадно поглощая газеты русские и европейские, До-
стоевский с тревогой ощущал, что неспокойно не только в Европе,
но и в России: в ее общественной атмосфере оживление проявилось
прежде всего волнениями среди молодежи. В начале марта 1869 г.
бурные сходки в Медико-хирургической академии в Петербурге
привели к ее закрытию. Студенческие беспорядки продолжались
в Технологическом и Земледельческом институтах.
Достоевский, следивший за ними по газетам, предвидел их
развитие. По его совету в Дрезден был вызван погостить брат
Анны Григорьевны И. Г. Сниткин, студент Московской Петровской
земледельческой академии. А. Г. Достоевская вспоминает, что «чи-
тавший разные иностранные газеты» Достоевский пришел к заклю-
чению, что в Петровской земледельческой академии через самое
непродолжительное время возникнут политические волнения2.
Заключение это могло быть сделано и по «Московским ве-
домостям», регулярно читавшимся писателем, где сообщалось
о неспокойной обстановке в Петровской земледельческой академии
и «слухах» о ее закрытии 3.
Именно газета М. Н. Каткова послужила распространению
легенды о С. Г. Нечаеве, пущенной им самим в студенческой
среде. В ее передовице «этот поджигатель молодежи» выглядел
неуловимым, сумевшим скрыться после ареста «чуть ли не из
Петропавловской крепости». Намекалось на покровительство ему
в высших сферах, особенно подчеркивалась его ориентация на
народ.
В октябре 1869 г. в Дрезден приехал И. Г. Сниткин, перепол-
ненный свежими, непосредственными впечатлениями о событиях
в Петровской академии, где осенью 1869 г. действовал Нечаев.
Свидетельство А. Г. Достоевской о том, что ее брат рассказал
об И. И. Иванове, расправа Нечаева с которым состоялась в ноябре,
уже подвергнуто сомнениям (12, 162) 4. Будучи непричастен к
революционным кружкам, Сниткин вряд ли мог знать о расхож-
дениях Иванова с Нечаевым, тем более о конфликте, который
произошел в ноябре 1869 г. Вряд ли мог он сообщить Достоевским
и то, что Иванов «коренным образом пересмотрел свои прежние
убеждения»: Иванов воспротивился методам Нечаева, но создал
свой кружок 5.
Однако приезд Ивана Григорьевича сыграл свою роль в опреде-
лении темы будущего романа о «тогдашнем политическом движе-
нии» 6, так или иначе обозначавшейся в замыслах новых произве-
дений. Окончательный выбор созрел под воздействием событий,
которые произвели особое впечатление на Достоевского. В конце
ноября газеты сообщили о зверском убийстве Ивана Ивановича
Иванова в парке Петровской академии. В декабре это преступление
было связано в газетной хронике с действиями С. Г. Нечаева:
обозначился его политический смысл. В конце января 1870 г.
в записных тетрадях появились подготовительные записи к «Бе-
98
сам», а с февраля Достоевский начал «работать роман» для
«Русского вестника».
Подчеркивая, что он будет тенденциозным, писатель объясняет
в письме Н. Н. Страхову от 29 января 1870 г.: «Хочется высказать
несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художествен-
ность». «Пусть выйдет хоть памфлет, а я выскажусь»,— подобная
решимость показывает, насколько его «увлекает накопившееся
в уме и сердце» (29i, 112).
Итак, нечаевское дело послужило как бы могучим толчком для
осмысления накопившихся наблюдений и мыслей о революционном
движении, о единоборстве в нем нравственности и политики. Не
раз уже приходилось быть свидетелем, как политика, стремясь к
цели, попирала нравственность, отбрасывала ее как помеху на
своем пути. Факты, связанные с нечаевщиной, упали на подго-
товленную почву. Достоевский был убежден, что «реализм в выс-
шем смысле» состоит не в изображении того, что наиболее часто
встречается, а, напротив, в художественном анализе явлений,
могущих показаться исключительными или фантастическими, но
с особой силой и яркостью способных выразить сущность и направ-
ление текущего. Так воспринял он нечаевщину, с его точки зрения
раскрывавшую с особой определенностью некоторые внутренние
тенденции нигилизма.
* * *
Работа над «Бесами» началась за полтора года до процесса
нечаевцев, по первым весьма скудным сведениям из газет. С воз-
вращением в Россию в июле 1871 г. (в момент процесса) роман
пополняется живыми реалиями нечаевского дела. Среди знакомых
Достоевского были люди, лично знавшие Нечаева, которые могли
пополнить сведения о нем, почерпнутые из материалов судебного
процесса, живыми штрихами, столь ценимыми писателем 7.
Посылая начало романа в редакцию «Русского вестника»,
Достоевский объяснял: «Ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств
того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет.
Да если б и знал, то не стал бы копировать... Моя фантазия
может в высшей степени разниться с бывшей действительностью,
но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось вообра-
жением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству»
(29|, 141).
Не воспроизведение нечаевщины в художественной форме было
задачей писателя, а воссоздание социального и политического типа
мышления, поведения, психологии и идеологии, соответствующих
нечаевщине.
Впечатления от нечаевского «злодейства» вступали в сложное
взаимодействие с некоторыми старыми воспоминаниями, начиная
от кружка М. В. Петрашевского. Л. П. Гроссман, например,
отмечал черты реальных петрашевцев в героях романа 8. Использо-
вались в работе над ним наблюдения и размышления о движении
4*
99
60-х годов, особенно о его периоде, непосредственно предшест-
вовавшем нечаевскому делу. Опи-то в основном и подготовили
восприятие его как ключевого к пониманию нигилистических тен-
денций.
Писатель, оторванный от родины, черпал их в основном из
печати, русской и иностранной. Упоминание о русских газетах
и журналах почти в каждом его письме тех лет. Достоевский
не боялся отстать от русской жизни, будучи слишком кровно
с ней связан. Он с гордостью писал соотечественникам, что знает
более их про то, что делается в России, «ибо ежедневно прочиты-
вает три русских газеты до последней строчки» и получает два
журнала. В женевских и дрезденских читальнях постоянным его
чтением были «Московские ведомости», «Голос», «С-Петербург-
ские ведомости». Из России ему, как сотруднику, присылали
«Русский вестник», а затем, с 1869 г.,— «Зарю». Просматривал
он и демократическую журналистику, но в ту пору она не пользо-
валась его доверием. Критическое отношение писателей и публи-
цистов «Отечественных записок» и «Дела» к действительности,
неприятие ее существенных сторон настораживало. Ему, испытав-
шему на чужбине особую, доходящую до преклонения любовь
ко всему русскому, в этой критике чудилось отсутствие патриотиз-
ма, презрение к национальным традициям. Привычное для этих
журналов обращение к западноевропейским темам для разговора
о собственных проблемах и нуждах внушало мысль о стремлении
заимствовать европейские образцы. «Своими» он считал в ту пору
«Русский вестник» (хотя признавал его скудость и сухость)
и «Зарю», где ведущим критиком был ценимый им Н. Н. Страхов.
Но эти журналы освещали идейную жизнь разночинной интелли-
генции весьма тенденциозно, прибегая и к прямым искажениям
революционно-демократической идеологии. Беспочвенность, отор-
ванность от действительности, от народных корней, кровожадность,
невежество, «верхоглядство», полное отрицание всей прошлой
культуры — черты нигилизма, выделявшиеся в передовицах Кат-
кова, положены в основу его характеристики в статьях «Русского
вестника» (М. де Пуле, В. Г. Авсеенко, П. К. Щебальского и др.).
«Заря» несколько отставала по части резкости обличений револю-
ционной демократии, по сути таких же, что и у «охранителей».
Достоевский указывал Страхову на некоторую расплывчатость
его критики нигилизма: «Вы слишком мягки. Для них надо
писать с плетью в руках» (29|, ИЗ). После нечаевского дела
антинигилистические романы и этого же рода публицистика пошли
в изданиях Каткова широким потоком, со всеми отработанными
приемами фальсификации 9. Излагая взгляды нигилистов, авторы
«Русского вестника» вслед за его издателем как бы опирались
на материалы, исходящие из революционной среды, но предпочи-
тали излагать их по-своему, выборочно цитируя лишь отдельные
фразы и даже слова. Подобная инкрустация текста закавыченными
терминами создавала впечатление, что и все остальное взято из
соответствующего программного документа. Так, в статье об «Исто-
100
рических письмах» П. Миртова (П. Л. Лаврова) публицист «Рус-
ского вестника» приписывает их автору (который, в противовес
М. А. Бакунину, доказывал необходимость тщательной и длитель-
ной подготовки к революции и масс, и самих революционеров)
стремление произвести революцию во что бы то ни стало и как
можно скорее |0. «Просвещать массу некогда, ее надо пришпо-
ривать» — так излагается здесь позиция Лаврова 11. Лаврову, всег-
да обращавшему особое внимание на революционную этику, адре-
суются обвинения в стремлении «действовать всеми средствами».
Откровенно фальсифицируя взгляды идеолога народничества,
даже изложенные в его легальном, широко известном произведе-
нии, реакционные публицисты могли не опасаться разоблачения:
кто же в подцензурной печати стал бы опровергать их домыслы
и защищать революционные идеи от искажения?
Оторванного за границей от непосредственного участия в рус-
ской жизни Достоевского такая тенденциозная информация столь
же укрепляла в предвзятых представлениях, как и письма постоян-
ных корреспондентов из того же консервативного лагеря.
И если главы нового романа писателя, опубликованные на тех
же страницах, где обличался нигилизм, обретали в этих обличениях
своеобразный комментарий, то и сами они становились своего рода
художественным подтверждением антинигилистической публици-
стики «Русского вестника».
* * *
Свою роль в оформлении идейного замысла «Бесов» сыграли
и европейские впечатления писателя: соприкосновение со средой
русской революционной эмиграции в Женеве, наблюдения за раз-
витием социалистического движения в западных странах.
О контактах Достоевского с русскими революционерами-эми-
грантами сведений мало. Помнивший о своей поднадзорности
и политической неблагонадежности в глазах властей, в письмах
он был предельно осторожен. Известно о его встречах в Женеве
с Н. П. Огаревым. Поскольку последний оказался здесь своеобраз-
ным центром притяжения русских политических эмигрантов, спра-
ведливо предполагать, что, бывая у него, Достоевский мог встре-
чаться с некоторыми из них |2.
Столь же основательны предположения о знакомстве Достоев-
ского с вольной русской печатью того времени — изданиями «На-
родное дело», «Народная расправа», прокламациями, выпускавши-
мися Нечаевым при совместном участии Огарева и Бакунина.
Некоторые из них в выдержках приводились в русских и евро-
пейских газетах 13 (12, 209). Знал, по-видимому, Достоевский
о конфликте А. И. Герцена с молодой эмиграцией: в «Бесах»
отразилось знакомство его с посмертно опубликованной главой
«Былого и дум» «Еще раз о Базарове». Герцен рассматривает тип
революционера, утратившего многие сильные черты Базарова и
развившего далеко не лучшие. Цинизм «базароида» объяснялся
101
реакцией на всеобщее лицемерие, а его внешнее пренебрежение
к морали — протестом против нарушения в существующем общест-
ве нравственных норм (12, 177) .
В международном социалистическом движении Достоевский
в ту пору ощущал анархистскую и заговорщическую струи, не видя
им антитезы в среде социалистов. Термин «анархизм» для него
надолго стал синонимом социализма.
Свое влияние, по-видимому, оказывало и освещение междуна-
родного революционного движения в «охранительной» прессе.
Оно, как и русское, представало здесь почти сплошь анархистским.
Рассказывая о разрушительных планах и замыслах социалистов,
их намерениях отменить религию, семью, государство, собствен-
ность, их пренебрежение к науке, авторы «международных обзо-
ров» ничего не говорили об идейных противниках анархизма
в самом социалистическом движении. «Русский вестник», инфор-
мируя о международных конгрессах социалистов и рисуя картину
всеобщего анархического разгула, умалчивал о том отпоре, который
получали здесь анархисты |5.
Достоевский в 1867 г. по совету Н. П. Огарева и сам побывал
на одном из социалистических конгрессов — Лиги мира и свободы,
услышав здесь лишь «громкие фразы, которые решительно не-
выполнимы» |6. В анархизме Достоевский усматривал разруши-
тельную стихию, не способную к созиданию, руководимую пусто-
порожней, но вредной мечтательностью. «И эта-то дрянь волнует
несчастный люд работников! И главное, огонь и мечь,— и после
того как все истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир»,—
возмущался он в письме к С. А. Ивановой в октябре 1867 г. (28г,
224).
Подобные оценки оказались устойчивыми, распространяясь на
все социалистическое движение — в Европе и России. «Во весь
XIX век это движение или мечтает о рае на земле, начиная
с фаланстеры, или чуть до дела (48 год, 49 — теперь) — высказы-
вает унизительное бессилие сказать хоть что-нибудь положитель-
ное...»
Это говорилось в письме Н. Н. Страхову от 30 мая 1871 г.—
уже под впечатлением событий Парижской коммуны (29,, 214).
Не восставший за социальную справедливость пролетариат увидел
писатель, а лишь беспорядочную разнузданную массу, жаждущую
грабежа.	,
Сущность политического социализма, по мнению Достоевского,
«несмотря на все возвещаемые цели, покамест состоит лишь в же-
лании повсеместного грабежа всех собственников классами неиму-
щими, а затем будь „что будет"» (21, 130). Социализм для
писателя — это вариант буржуазности, суть которого не в уничто-
жении эксплуатации, а в замене одних эксплуататоров другими.
И он настойчиво думает о разоблачении «биржевой стороны
социализма» (11, 189). Не без влияния упомянутых журналов,
наиболее читавшихся им самим, тенденциозным образом освещав-
ших Коммуну, а также европейской буржуазной прессы
Достоевский приписывает сопровождавшие восстание пролетариа-
102
та жертвы, пожары, насилие исключительно коммунарам, обвиняя
их в сожжении Тюильри, в бессмысленном кровопролитии.
Если буржуазная европейская пресса, прежде всего «Таймс»,
указывала на нечаевщину как проявление международного социа-
листического движения во главе с Интернационалом |7, то русская
«охранительная» и либеральная печать («Московские ведомости»
и «Голос») перемежала сообщения о судебном процессе над
нечаевцами с отчетами о заседаниях Версальского военного суда
над коммунарами. Все это наложило свой отпечаток на работу
над продолжением «Бесов» по возвращении в Россию.
Роман вобрал в себя значительно более широкий материал,
чем «нечаевское дело», ставшее его ядром, своеобразным идейным
и сюжетным стержнем. Он отразил размышления, связанные с
развитием русского и европейского революционного движения. Это
в значительной мере помогает объяснить и тот парадокс, что
рожденный как отклик на острейшие проблемы русской освобо-
дительной борьбы на рубеже 60—70-х годов XIX в., он остается
одним из актуальнейших произведений, активно используемых
в современной идеологической борьбе.
* * *
Уже определившийся в восприятии читающей России как автор
«петербургских романов», Достоевский перенес действие в «Бе-
сах» в маленький провинциальный городок средней России. Про-
образом его, как выяснено в литературоведении, послужила хорошо
знакомая ему Тверь. Здесь на вполне обозримом пространстве
легче было расставить многочисленных героев одного из самых
населенных у Достоевского романов, легче следить за их много-
образной заговорщической деятельностью.
С. Г. Нечаев свою агитационную и организационную работу
развернул в высших учебных заведениях Петербурга и Москвы.
Однако его «Программа революционных действий» предусматрива-
ла с весны 1870 г. перемещение их в провинцию для непосредст-
венной подготовки восстания. Петр Степанович Верховенский при-
бывает в губернский город с такой же целью, приурочивая «смуту»
к весне (к маю).
«Бесовское» сообщество, сколачиваемое П. Верховенским, сход-
но по составу с нечаевской организацией, хотя и не повторяет ее.
Собирая у Виргинского сходку под видом именин (как это и дела-
лось в действительности по правилам конспирации), П. Верховен-
ский дает возможность обозреть всех тех, кого он увещеваниями,
посулами, угрозами и обманом вовлек в тайное сообщество (10,
324). Как и в обычном народническом кружке, здесь господствует
молодежь, есть женщины, социальный состав пестрый: разночин-
ская интеллигенция, дворяне, мещане. Правда, автор, как будто
следуя своей идее беспочвенности нигилизма, оторванности его от
народа, не назвал ни одного выходца из народных низов, из
крестьянства, каковые находились среди нечаевцев 18. В «Народной
103
расправе» не было военных. Достоевский, как бы заглянув вперед,
в начало 80-х годов, вводит их в создаваемое Верховенским сооб-
щество: среди офицеров Петр Степанович уже слепил «пятерку»
(первичную ячейку своей таинственной организации). Как и у
Нечаева, члены ее не знали никого за пределами своей «пятерки»,
а «пятерки» не сообщались между собой и не имели представления
о том, сколько их в организации.
Петр Степанович, рассуждая со Ставрогиным о возможных
резервах организации, перечисляет вполне созревших для нее —
«наших». Здесь опять-таки представители интеллигенции, служи-
лой и творческой,— учителя, литераторы, адвокаты, администра-
торы и т. д.,— люди, отошедшие от религии и, следовательно,
по мысли Достоевского, потерявшие нравственные основы 19.
Необразованность (или полуобразованность), страх прослыть
недостаточно либеральным, цинизм — все это способствует усвое-
нию ими нигилистических идей. Психологический тип потенциаль-
ного революционера представлен здесь как «тип придавленного
до желчи благородного самолюбия» или тип самолюбия неудовлет-
воренного, жаждущего себя проявить, а также праздными, раз-
вратными личностями, от скуки и ничегонеделания приставшими
к движению (10, 324).
Эти симптомы предрасположенности к нигилизму указывались
и «охранительной» мыслью. Катков не раз утверждал, что в рево-
люционную борьбу идут отбросы общества, не нашедшие места
в жизни, люди с неудовлетворенным тщеславием и авантюристи-
ческой жилкой. Указывал он и на страх перед общественным
мнением, мешающий противостоять нигилистическим веяниям.
Засилье материалистических идей, порождаемое увлечением
естественными науками, также отмечалось в его изданиях как
одна из причин «разгула нигилизма». Но при этом сходстве с
консервативной мыслью Достоевский называет и такой источник
нигилизма, как «благороднейший порыв пылкой молодости», при-
знавая тем самым то, что отвергали «охранители»: высокие и чи-
стые цели, привлекавшие молодежь в народническое движение.
Отказываясь признать рассуждения о том, что ряды нигилистов
пополняются исключительно невежественными, ни во что не ве-
рующими элементами из бросивших гимназии шалопаев с дурными
наклонностями, недоучек и лентяев (о чем постоянно повторялось
в изданиях Каткова), Достоевский в полемике с «Русским миром»
настаивал, что среди «отрицателей» немало молодежи чистой,
убежденной, образованной, увлеченной благородным порывом (21,
126-129).
Для «охранительной» мысли таких высоких побуждений в ре-
волюционном движении не существовало, как не было и реальных
социально-экономических причин, его порождавших. Слабость
власти, потворство ее либерализму и нигилизму, вражеская интри-
га, использующая и направляющая незрелую молодежь,— вот фак-
торы, которые называли идеологи самодержавия как способст-
вующие нигилизму. Достоевский обходит их молчанием, как бы
104
не считая существенными. Но само воспроизведение русской
действительности в романе своеобразно свидетельствует о сущест-
вовании почвы для революционного движения.
В провинциальном городке, изображенном здесь, уже отражены
все противоречия пореформенного общества. Здесь представлена
вся социальная его иерархия в лице дворянства — служилого
и поместного, бюрократии, представителей нового эксплуататор-
ского класса фабрикантов и нового угнетенного класса рабочих.
Рассказывается и о конфликте на фабрике Шпигулина, вылившем-
ся в стачку и вызывающем мысль о появлении в России рабочего
вопроса, хотя автор и стремится доказать его отсутствие. Социаль-
ные противоречия, недовольство низов, полное отчуждение мест-
ных властей от народа, потеря ими авторитета говорили о том,
что «отрицательное» направление умов — не только следствие
упадка религиозно-нравственных чувств, но и прямого воздействия
жизненных условий. Задумав показать болезнь молодого поколе-
ния, писатель представил общественное нездоровье страны в целом.
Недаром консервативная критика при всем одобрении «Бесов» об-
винила автора в том, что он «принял часть за целое, категорию
подпольных деятелей за целое общество», изобразив, по словам
В. Г. Авсеенко, его больным и ненормальным 20.
В этом плане представляется несправедливым упрек зарубеж-
ного исследователя писателю в том, что в «Бесах» конфликты
пореформенной действительности он переводит в область чистой
идеологии, рассматривая их исключительно как духовный конф-
ликт, «не учитывая социального кризиса» 21. Оторвать этот «духов-
ный конфликт» от той почвы, на которой он вырастает в романе,
оказывается невозможным. Без этой почвы усилия Ставрогиных
и Верховенских были бы напрасны, именно она порождает «бла-
городнейший порыв пылкой молодости», побуждает ее к протесту.
Для разночинской интеллигенции Достоевский был не только
автором «уродливой карикатуры» на революционное движение,
но и художником, который выводил «из нормы», так пронизывая
душу «любовью, жалостью, состраданием ко всему страдающему,
что нам сделалось тесно в семье, и все больное, забитое и при-
ниженное стало нам близко и родственно, как свое» 22.
По признанию близкой к окружению «Отечественных записок»
В. В. Тимофеевой (О. Починковской), само творчество Достоевско-
го по-своему формировало критическое отношение к действитель-
ности. И "если, как уверяли «охранители», «лаборатория нигили-
стических доктрин» находилась в «подвижном слое литературного
пролетариата и полуобразованного мещанства, которое никогда не
имело живой связи с более глубокими общественными слоями» 23,
то произведения Достоевского такую связь нигилизма убедительно
показывали вопреки намерениям автора.
В «Бесах» в эти намерения входило представить идейные
истоки нигилизма как проистекавшие из отрыва от русской почвы,
из приверженности либерально-западническим идеям. «Отцами»
нигилизма выступают либералы 40-х годов, первыми попытавшиеся
105
обосновать отказ от традиционного, веками обозначенного самород-
ного развития России. Прямая связь либерализма и нигилизма,
всегда утверждавшаяся «охранительной» публицистикой, трак-
туется Достоевским иначе. Если Катков рассматривал «гнилой
либерализм» прежде всего как питательную среду для нигилизма,
создаваемую потворством ему, либеральным «подыгрыванием»,
то Достоевский видит ответственность либеральных «отцов» за
нигилизм «детей» в том, что либеральная проповедь европеизма
отвернула молодежь от единственно верного — своего, русского —
пути. Вольтерьянские тенденции, рационализм с его заменой рели-
гии «верой в Великую мысль» утвердили безверие, атеизм. Тип
либо рала-западника, вступившего в общественную жизнь в 40-е го-
ды, а в начале 70-х голов с ужасом вглядывавшегося в воз-
росшее на его проповеди поколение, воплощен в Степане Трофи-
мовиче — отце Петра Верховенского (предводителя революцион-
ных «бесов») и домашнем учителе Николая Ставрогина (своеобраз-
ного идеолога бесовского общества).
Неприязнь к либерализму при создании этого образа отразилась
столь же сильно, как и непреходящая симпатия к людям 40-х го-
дов — кумирам молодости автора. Имя Степана Трофимовича в те
годы «многими тогдашними торопившимися людьми произноси-
лось чуть ли не наряду с именами Чаадаева, Белинского, Гра-
новского и только что начинавшего тогда за границей Герцена»,—
представляет автор своего героя, показывая тем самым, кто именно
вместе с ним несет ответственность за идейное разложение молодо-
го поколения последующих лет (10, 8).
Эту идею романа он выделил в письме к наследнику, посылая
ему при посредничестве П. К. Победоносцева «Бесов». Замысел
произведения, как видно из письма, имел в виду «объяснить
возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явле-
ний, как нечаевское преступление», причину которого автор видел
в «оторванности всего просвещения русского от родных и само-
бытных начал русской жизни». «А между тем главнейшие пропо-
ведники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые
отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские
не поверили бы, если б им сказала, что они прямые отцы Нечаева.
Вот эту родственность и преемственность мысли, развившуюся
от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем»
(292, 260) 24.
Создавая образ либерала, Достоевский ориентировался на
Т. Н. Грановского. Его имя в подготовительных записях к роману,
казалось бы, свидетельствует именно о таком прототипе.
Именно к началу общественной деятельности С. Т. Верховен-
ского в романе и относится ликвидация «громадного противоесте-
ственного и противогосударственного общества человек в трид-
цать», где «собирались переводить Фурье» и «чуть не потрясшего
здания» (10, 9). Так не без горькой иронии намекает автор на
расправу над петрашевцами. Однако Степан Трофимович
получился отнюдь не западником 40-х годов, хотя и имеет черты
106
этого «идеального» типа, чем-то дорогого Достоевскому по тому
незабываемому времени, когда в кружке петрашевцев демократы
спорили с либералами о перспективах развития России.
В Верховенском-отце запечатлены как общие, вневременные
черты либерала, так и свойства либерализма, уже пережившего
и революционный подъем, и натиск реакции 60-х годов. Сохранив-
шиеся неопределенные стремления к улучшениям и прогрессу,
к «соответствию Европе» уживаются с нежеланием поступиться
ради них малейшими удобствами жизненного уклада, с обыденной
трусостью. Определенная символика есть в том, что Степан Трофи-
мович — приживал при В. П. Ставрогиной, богатой землевладели-
це, которая чувствует себя хозяйкой жизни и, восхищаясь просве-
щенностью своего друга, относится к нему как к приживалу.
Наиболее отвратительно для Достоевского либеральное презрение
к народу, совмещающееся с фразеологией о служении его благу
(несомненно проявившееся в пореформенный период), присущее
и С. Т. Верховенскому. Это он высказывает суждение, что с освобо-
ждением крестьян поспешили («надевали венки на вшивые голо-
вы») (10, 31). Симптоматично, что в «Дневнике писателя», поле-
мизируя с, либеральной публицистикой начала 70-х годов, Достоев-
ский ее суждения о народе выражает этими же словами, которые
он так горячо просил редакцию «Русского вестника» не вычерки-
вать в речи С. Т. Верховенского (21, 113—114).
И в то же время автор не в состоянии отрешиться и от
симпатий к Степану Трофимовичу, в николаевской России загово-
рившему об общественных идеалах, о просвещении. Благородство,
культура, чувство чести и заставляют Верховенского-отца с негодо-
ванием отнестись к сыну-нигилисту и его соратникам. Здесь Сте-
пан Трофимович непоколебим — он открыто говорит об их глупости
и безнравственности. Он отстаивает перед этой стихией отрицания
моральные и культурные ценности человечества 25.
Многое в характеристике русского либерала в романе оказалось
близким демократической мысли. Критик из революционного лаге-
ря буквально ухватился в статье о «Бесах» за образ С. Т. Вер-
ховенского, чтобы высказать ряд общих положений о либеральных
«отцах» и отделить их от нигилизма. П. Н. Ткачев подчеркнул
как реальные черты в характере Степана Трофимовича не только
его пассивность, но и боязнь мысли, нежелание додумывать до
логического конца, страх перед окончательными выводами. Выде-
лив в этом «воскоподобном характере» привычку к «умственной
спячке», Ткачев посчитал, что ею в определенной мере заражена
и разночинская интеллигенция 26.
Однако демократическая критика не приняла то решение про-
блемы генезиса нигилизма, которое дал Достоевский. П. Н. Ткачев
отказывается признать генетическую связь между либерализмом
и нигилизмом. Он вообще не видит в либералах общественных
деятелей, давая понять, что подлинную борьбу ведут в России
только те люди, которых Достоевский представил в романе в столь
непривлекательном виде. Н. К. Михайловский также не усматри-
107
вает идейной преемственности либерализма и нигилизма. Вос-
пользовавшись термином Достоевского, обращенным к Ставрогину
и Верховенскому,— citoyen du monde (гражданин мира), намекаю-
щим на приверженность к западничеству, к «несамобытности»,
критик «Отечественных записок» развивает мысль о близости
citoyen’cTBa к иным истокам — к «народной правде», в понятие
которой демократическая легальная печать включала привержен-
ность к земле и общине. Сколь можно было в легальной печати
Михайловский и говорит о подлинных жизненных корнях нигилиз-
ма, вытекающих из потребности защитить эту народную правду 27.
Однако и сам автор не смог художественно убедительно отстоять
эту свою концепцию. Его роман, раскрывая социальное неблаго-
получие русской действительности, порождающее протест молоде-
жи, -подрывал свою же идею о «подражательности» нигилизма,
его искусственности как явления, не имеющего корней в русской
жизни.
* * *
Подобно Степану Трофимовичу, рисуя которого Достоевский пы-
тался исходить из черт конкретного исторического лица —
Т. Н. Грановского, другие герои романа, имевшие своих жизненных
прототипов, далеко не во всем им соответствуют. Это касается
прежде всего Петра Верховенского — верховода революционных
«бесов» в романе, отождествление которого с С. Г. Нечаевым
вряд правомерно 28.
Отталкиваясь от реальной исторической личности, писатель
позволял себе многое домысливать, отказываясь воспроизводить
ее буквально,— ему важно было, как уже отмечалось, художествен-
ное воссоздание определенного социального и психологического
типа. Еще современники заметили, что, использовав фабулу не-
чаевского дела, Достоевский в портретах своих героев дал мало
сходства с действительными нечаевцами. Писатель не только
соглашался с этим, но и объяснял, что все это входило в его
намерения. «До известного Нечаева и жертвы его, Иванова, в рома-
не моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно,
не похоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос
и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ:
каким образом в нашем переходном и удивительном современном
обществе возможны — не Нечаев, а Нечаевы...» (21, 125). Итак,
Достоевского интересовал не сам по себе Нечаев, а данный тип
политического и революционного деятеля, ярко представленный
русским заговорщиком, тот тип, который и сейчас, спустя столетие
с лишним, существует в мире, трансформировавшись в тип полити-
ческого авантюриста, экстремиста, с его мнимой революцион-
ностью, тип, эксплуатирующий в своих целях подлинные стрем-
ления к социализму.
С. Г. Нечаев, как он вырисовывается из воспоминаний совре-
менников, из материалов процесса, во многом отличается от
108
II. Верховенского. Это был человек, убежденный в необходимости
революции, в самом праве содействовать ей любыми средствами,
которые будут оправданы великой целью. Его поведение на следст-
вии и в заключении своей неколебимой стойкостью подтверждает
эту убежденность, переходящую в фанатизм. Несокрушимая энер-
гия и организаторские способности Нечаева у Петра Степановича
представлены скорее суетливостью и болтливостью, плетением ин-
триг 29, а убежденности и веры нет совсем.
В то же время в Верховенском есть и то «дикоразрушительное
и холоднострастное воодушевление, от которого цепенеет ум и хо-
лодеет кровь в жилах»,— свойство, зафиксированное в Нечаеве
Бакуниным и воспринятое идеологом народничества как черта
нового молодого поколения зи. Есть в этом герое и замеченная
в Нечаеве Н. П. Огаревым полуобразованность, самонадеянность,
неразвитость. В полной мере Верховенскому присущ цинизм,
бросавшийся в глаза всем знавшим Нечаева и оттолкнувший
А. И. Герцена.
«Я ведь не социалист, я мошенник, ха-ха»,— не раз сознается
по воле автора Петруша Верховенский (10, 324, 325). «,,Я мошен-
ник, а не социалист",— говорит в романе один Нечаев у меня.
Уверяю вас, что он мог сказать это и наяву»,— убеждал Достоев-
ский (21, 129). Настоящий Нечаев так сказать не мог — он считал
себя подлинным революционером-социалистом. Верховенский, по
сути, высказывает здесь авторскую оценку, убеждающую, что
Достоевский знал о существовании иных, чем Нечаев, революцио-
неров, сталкивался с иным социализмом, чем представленный
верховенскими и шигалевыми.
Среди героев «Бесов» были и такие, черты которых читатели
должны были узнать по материалам процесса нечаевцев. Отчет
о суде, публиковавшийся в газетах, стал своего рода сенсацией
для самодержавной России с ее полным отсутствием гласности
и находился в центре внимания читающей публики.
Чувство симпатии вызывало выступление на суде юной
А. Д. Дементьевой31. С 1873 г. жена Петра Ткачева, а тогда
его невеста, она была очень хороша собой. На суде она взволнован-
но говорила о крайней бедности значительной части студенчества,
о трудностях, которые встречают даже попытки организации
кухмистерских и касс взаимопомощи. Это было первое публичное
выступление русской женщины, заговорившей о бесправии, о необ-
ходимости женского образования 32.
Сестра Виргинской, приехавшая в губернский город из столицы
с прокламациями, чтобы «заявить о страданиях несчастных студен-
тов и о возбуждении их повсеместно к протесту» (10, 311),
напоминает о реальном прообразе лишь тем, что и она агитировала
в пользу студентов и распространяла прокламации. Упитанная,
довольная собой, бойко стреляющая революционными фразами,
она красноречиво свидетельствует о субъективизме автора, столь
пародийно переосмыслившего жизненный прототип.
В романе действует некий Толкачепко, участник расправы над
109
Шатовым. «Странная личность, человек уже лет сорока и славив-
шийся огромным изучением народа, преимущественно мошенников
и разбойников, ходивший нарочно по кабакам (впрочем, не для
одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным
платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и на-
родными фразами с завитком» (10, 302).
Современники по отчету о процессе могли узнать в этом окари-
катуренном персонаже И. Г. Прыжова — одну из самых драмати-
ческих фигур движения 60-х годов. Действительно, он изучал на-
род, написал и исследование о кабаках, первым увидев в них
своеобразные крестьянские клубы, где мужик мог высказать то, что
«у трезвого на уме». Человек, поломанный жизнью, жаждавший
служить Делу освобождения народа и, как многие, обманутый
Нечаевым, он спустя столетие был совсем иначе, чем в «Бесах»,
охарактеризован советскими писателями Ю. В. Трифоновым и
Ю. В. Давыдовым, имевшими в своем распоряжении тот же
материал, что и Достоевский 33. Антипатии Достоевского ярко
сказались в образах второстепенных героев, волею автора столь
отличных от реальных прототипов, но сохранивших при этом
некоторые их живые конкретные черты, ориентирующие современ-
ников на узнавание.
Своеобразным идеологом «бесовщины» явился в романе Нико-
лай Ставрогин. О его прототипах немало написано 34. Отнести этот
сложный трагический характер к какому-либо одному прообразу
было бы неверно. Он в большей степени, чем другие герои,
создан воображением писателя, в котором сплавились и воспоми-
нания о деятельности в кружке петрашевцев, и западные впеча-
тления, и, разумеется, реакция на нечаевское дело.
Отказываясь увидеть в этом образе воспроизведение Бакунина
или Спешнева, нельзя не признать, что черты этих выдающихся
личностей, штрихи их биографий нашли в нем свое воплощение.
Дворянское происхождение, деятельность на международной аре-
не, характерная (в разных масштабах) для того и другого, бунтар-
ство и атеизм Бакунина, таинственность и склонность к заговору
Николая Спешнева заставляют предполагать в Ставрогине собира-
тельный образ, воплощающий носителя идеологии анархистской
и бланкистской. Это же, казалось бы противоестественное, сочета-
ние анархиста, бунтовщика и заговорщика выразилось в идеях
и действиях Петра Верховенского. И здесь автор запечатлел су-
щественную черту Нечаева, объяснявшуюся не столько бесприн-
ципностью его, сколько особым — кризисным — переломным
моментом движения, сделавшим возможность появления не-
чаевщины.
* * *
Начавшее набирать силу после нескольких лет отступления, вы-
званного реакцией, освободительное движение на рубеже 60—70-х
годов не имело ни единого идейного центра, ни сколько-нибудь
110
значительной организации, ни общей программы. Г. В. Плеханов,
знавший этот период борьбы не только из литературы, говорил
о слабой идейной основе движения, об отсутствии серьезного
философского образования у передовой молодежи, усвоившей
в основном результаты исследований Н. Г. Чернышевского, но так
и не воспринявшей диалектику его мышления J5. «Старые тради-
ции революционных движений успели почти совсем вымереть —
людей от них почти тоже не осталось»,— рассказывает участник
революционных кружков этого времени, подчеркивая, что прихо-
дилось искать новые пути и формы борьбы, зачастую вразброд
и на ощупь. Многочисленные сходки были столь же неопреде-
ленны. «Часто собирались и не знали, зачем собирались и о чем
говорить».
Такого же характера собрание (в главе «У наших») под видом
именин у Виргинского — сумбурное, беспорядочное и выразитель-
но запечатлевшее именно эту идейную сумятицу, когда «масса
людей не имела под ногами даже чисто эмпирической почвы».
И, по словам мемуариста, несмотря на все волнение и брожение
в молодежи, «горько ошибся бы тот, кто увидел бы в этой волную-
щейся массе решимость идти по какому-нибудь определенному
пути, следовать какой-нибудь определенной программе борьбы» )ь.
В такой обстановке и выдвинулся С. Г. Нечаев со своими планами
и замыслами, призывая к подготовке повсеместного восстания
по случаю окончания срока временнообязанных отношений
крестьян и помещиков. «„Братцы, не потерпим!’1— пламенно гре-
мел Нечаев и зажигал целые сходки», развернув свою деятель-
ность, опиравшуюся на порыв молодежи к борьбе, ее «решимость
действовать как-нибудь в смысле, враждебном правительству» 37.
В романе развернута картина многообразной деятельности тако-
го рода прибывшего в провинциальный город заговорщика. Петр
Верховенский и его сторонники ведут агитацию среди всех слоев
местного населения, от высшего общества до социальных низов,
распространяют прокламации, в том числе и на местной фабрике,
готовятся наладить типографию.
Цель свою П. Верховенский видит отчетливо: произвести смуту,
вызвать бунт, столь же стихийный, сколь и беспощадный в своей
бессознательности. «Мы провозгласим разрушение,— объясняет
он,— эта идейка так обаятельна. Мы пустим пожары, мы пустим
легенды» (10, 325). После того как «взволнуется море и рухнет
балаган, тогда подумаем, как бы поставить строение каменное.
В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!» (10, 326).
Бредовые идеи Петра Степановича, его исступленная страсть
к разрушению, его бесовская энергия в этом направлении, пред-
ставленные в романе, кажутся почти фантастическими. Однако
за всем этим стоят определенные реалии революционного движения
того времени во главе со зловещей фигурой Нечаева.
Идея всеобщего, тотального разрушения, с тем чтобы расчи-
стить место для построения нового социального здания,— не плод
художественного воображения и даже не гипербола — она ярко
111
отразилась и в той прокламационной кампании, которую удалось
С. Г. Нечаеву организовать с помощью М. А. Бакунина и Н. П. Ога-
рева 38. Старые революционеры легко поверили сообщениям, что
народ в России проявляет все признаки готовности восстать —
слишком хотелось принять желаемое за действительное. Без труда
уверил их Нечаев и в том, что является представителем крупной
российской подпольной организации,— таких вестей они давно и с
надеждой ждали. Вопреки возражениям А. И. Герцена они стали
активно помогать Нечаеву как посланцу этой организации.
В прокламациях, созданных при участии Бакунина и Огарева,
изданных в Женеве и посылаемых Нечаевым в Россию весной
1869 г., призыв разрушить все существующее без разбора — по
принципу «скорей и больше» — звучит в полную силу. Требование
сосредоточиться на разрушении, ограничившись поначалу этим
«отрицательным неизменным планом» как предварительным усло-
вием социального переустройства, проводится в листках «Народ-
ной расправы». Многое из этой литературы могло, как уже пред-
полагалось, стать известным Достоевскому еще до процесса не-
чаевцев. С огромной силой отразились эти разрушительные планы
в «Катехизисе революционера», фигурировавшем на суде и напеча-
танном в отчете о процессе.
В подготовительных заметках к «Бесам» сказалось характерное
восприятие Достоевским Нечаева: «Нечаев не социалист, но бун-
товщик, в идеале его бунт и разрушение, а там „что бы то ни было1'»
(И, 279). Менее всего Верховенский озабочен состоянием народа,
его готовностью протестовать — он выработал целый арсенал
средств, которые должны искусственно возбудить бунт. «В сущ-
ности, мне наплевать; меня решительно не интересует: свободны
или несвободны крестьяне, хорошо или испорчено дело. Пусть об
этом Серно-Сольвьевичи хлопочут да ретрограды Чернышевские! —
у нас другое — вы знаете, что „чем хуже, тем лучше" (по-моему —
все с корнем вон)» (11, 159). Любопытно, что бакунинский посту-
лат («чем хуже, тем лучше») Достоевский сформулировал прежде,
чем он получил распространение в революционной среде. Лишь
с осени 1873 г. здесь стало распространяться «Прибавление А»
к книге Бакунина «Государственность и анархия», где доказы-
валось, что чем голоднее и бедственнее живет народ, тем сильнее
39
в нем дух протеста, готовность изменить свое положение
Петр Степанович и старается способствовать тому, чтобы стало
как можно хуже, пуская в ход весь арсенал своих (нечаевских)
средств. Деятельность Верховенского по формированию заговор-
щической организации и подготовки всеобщего бунта вобрала в се-
бя многие реальные факты «нечаевского дела». Поджоги, пожары,
связь с разбойным элементом, убийства, насилие, угрозы и шан-
таж — всем этим пользовался Нечаев; ни одно из этих средств
возбуждения «всеобщей смуты» не выдумано Достоевским: к ним
призывал, их пропагандировал Нечаев, и не только он. В листке
Н. П. Огарева, обращенном к народу,— «Гой, ребята, люди
русские» — тот же призыв жечь города дотла, а землю превращать
112
в пашню 40. Этот призыв его и приводит в действие Верховенский:
запылала часть маленького среднерусского, в основном деревян-
ного городка — подожженное с трех сторон Заречье, вселяя ужас
в обывателей и растерянность в местные власти.
Не случайна и фигура Федьки-каторжника в романе, оказавше-
гося среди активных его действующих лиц. Ориентация па раз-
бойный мир также присуща бакунизму. Для Бакунина «разбойник
в России — настоящий и единственный революционер, без фраз,
без книжной риторики, революционер непримиримый, неутоми-
мый, неукротимый на деле, революционер народно-общественный,
а по сословный» 41.
Федька-каторжник как бы призван показать такого «народно-
общественного» революционера в действии. Используемый П. Вер-
ховенским для поджогов и убийств, он все же ощущает себя
честнее своего руководителя. Готовя всеобщий бунт, Верховенский,
в отличие от того же Бакунина, не ориентируется на крестьянское
сплочение. Отказавшись от пропаганды в народе, соратники Вер-
ховенского имеют в виду лишь его стихийное возбуждение.
В то же время Петр Степанович плетет свой заговор, стремясь
охватить им все слои населения. Он разбрасывает прокламации
на фабрике, ведет свою работу в высших сферах, среди офицерства,
интеллигенции. Как и Нечаев, он здесь вполне беспринципен и
авантюристичен — ему все равно, на кого опереться в этих анар-
хистских и заговорщических стремлениях, безразлично, кого ис-
пользовать в своих целях 42.
Нечаев, подготовляя «социальный переворот», не гнушался об-
ращаться с прокламациями к дворянству, офицерству, купечеству,
духовенству и, играя на противоречиях этих социальных группи-
ровок с самодержавием, призывал выступить против него в их же
собственных целях, не упоминая при этом об интересах «замучен-
ного русского люда».
Столь же всеяден и циничен П. Верховенский. Ложь и мисти-
фикации у него, сделавшего принципом вседозволенность,— важ-
нейший прием борьбы. Как грандиозная мистификация задумана
и сама всенародная революция. Верховенский думает осуществить
«смуту», используя царистские настроения масс, выдвинув само-
званца Ивана-царевича, роль которого отведена им Н. Ставрогину.
Сочиненная им легенда об этом якобы скрывшемся подлинном
отпрыске царского рода предназначена стать своеобразным стиму-
лом вовлечения масс в движение, обеспечить ему роль вождя,
сделать его знаменем, под которое соберется народ.
У С. Г. Нечаева такого плана не было. Однако подобное
художественное домысливание идей и действий беспринципного
заговорщичества имело основания. Нашло оно подтверждения и в
развитии народнического движения, в его стремлении использовать
царистские иллюзии, «подыграть» им. Ярким примером может
служить известный «Чигиринский заговор» с его подложной
«золотой» царской грамотой, с помощью которой в 1877 г. в
Киевской губернии вовлекли мужиков в революционную организа-
113
цию именем царя. И хотя эемлевольцы не рекомендовали этот
способ действия как повсеместный и нигде не повторили его, они
не осудили его принципиально43.
«Мы из народа со шкурой, прохваченной зубами современного
устройства, руководимые ненавистью ко всему ненародному, не
имеющие понятия о нравственных обязанностях и чести по отноше-
нию к тому миру, который ненавидим и от которого ничего не ждем,
кроме зла»,— провозглашал Нечаев44. Но и Нечаев, как и во мно-
гом списанный с него Верховенский, отказывается от нравственных
обязанностей не только по отношению к старому эксплуататорско-
му миру, но и к товарищам по борьбе. Верховенский обманывает
своих же соратников, неверно информируя о силах организации,
к которой присоединяет их и которой, по сути, еще нет, кроме
наскоро слепленной им тут же в городе «пятерки». Он выдает
себя эа представителя Международной организации. Как и его
живой прообраз, он творит о себе легенду, придумывая себе
биографию отважного борца, с тем чтобы выглядеть в глазах
тянущейся к революционной деятельности молодежи подлинным
вождем. Достоевский художественными средствами вызывает недо-
верие ко всем этим сведениям Петра Степановича, явно преподнося
их читателю как очередную мистификацию. И хотя Верховенскому
скоро перестают доверять им же завербованные агенты, в зару-
бежной литературе о «Бесах» версия о его связях с Международ-
ной революционной организацией (Интернационалом), как прави-
ло, не подвергается сомнениям 45.
Ложь и интриги, которыми Верховенский оплетает окружаю-
щих, должны облегчить ему управление людьми, превращение
их в орудия его воли, осуществление той дисциплины, которая
основана не на сознательности, а на страхе. С. Г. Нечаев, стремясь
использовать дочь А. И. Герцена Наталью Александровну, настав-
лял ее, как действовать, чтобы сплотить и «повести в известном
направлении» всю эмиграцию: «всех перессорить», «потом в оди-
ночку на них действовать, чтобы забрать все в руки» 4Ь.
Достоевский как будто заглянул в дневник Н. А. Герцен —
Петр Степанович ведет себя согласно этим указаниям Нечаева:
сплетничает, наушничает, сеет раздоры, сталкивает лбами, забирая
в руки разрозненных, неосведомленных и обманутых своих сорат-
ников. Этому служит централизованная иерархическая организа-
ция, которую строит Верховенский. Разная степень доверия, ин-
формированности, причастности к делам разделяет ее членов на
соответствующие разряды — по типу нечаевской. Общность
идейных убеждений как основное объединяющее начало заменяет-
ся здесь взаимным шпионством, механическим подчинением выше-
стоящим членам. Скрепляющим началом служит и общность пре-
ступлений — это имеет в виду Верховенский, осуществляя крова-
вую расправу с Шатовым.
Читатели должны были узнать в этой организации черты той,
которая вырисовывалась из материалов нечаевского процесса,
с ее принципами, запечатленными в «Катехизисе революционера».
114
Итак, рисуя, по выражению Л. П. Гроссмана, эту «фреску
подпольного ада», Достоевский менее всего пользовался воображе-
нием, отталкиваясь от исторических фактов и документов. Некото-
рые из современных критиков упрекали писателя в излишней
близости его произведения к судебной хронике. Однако он сохра-
нял известную свободу в обращении с этим материалом. Иногда
позволял себе домысливать, исходя из общей логики развития
нечаевского дела, те или иные события, по-своему их отбирать,
трактовать, с тем чтобы ярче и полнее осветить опасные и вредо-
носные черты нечаевщины, которые он относил к нигилизму
в целом.
* * *
«Изучением вопроса о социальном устройстве будущего общества,
которым заменится настоящее» в романе специально занимается
Шигалев, посвятивший ему всю свою энергию (10, 311). Его
исследование вместилось в толстую, исписанную мелким почерком
тетрадь, и чтобы изложить его, Шигалеву потребовалось бы около
10 вечеров «изустных разъяснений». Уже этим давалось понять,
насколько детально, вплоть до мелочей, пытался этот идеолог
будущего предусмотреть все стороны послереволюционной жизни,
все регламентировать и обусловить. В виде конечного разрешения
социального вопроса Шигалев предлагал «разделение человечества
на две неравные части. Одна десятая получает свободу личности
и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же
должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при
безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений перво-
бытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем,
и будут работать» (10, 312). Петр Верховенский с восторгом
принимает этот проект, считая, что у Шигалева «все хорошо
в тетради», что этот «гениальный человек» смелее Фурье, «сильнее
Фурье». Верховенский вЪ'схищен гениальной простотой решения
социальной проблемы: «Каждый принадлежит всем, а все каждо-
му. Все рабы и в рабстве равны» (10, 322).
Робкие возражения и сомнения некоторых из присутствующих
не смущают ни Шигалева, ни Верховенского. Одобрением встречен
и вариант Лямшина: для упрощения решения социального вопроса
истребление 9/ю населения, с тем чтобы оставить «кучу людей
образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому»
(10, 313). Тогда, более 100 лет назад, это «лучшее разрешение
задачи» казалось невыполнимым «благодетелям человечества» по
своим техническим средствам, и потому они останавливались на
варианте земного рая Шигалева.
Опять-таки ничего фантастического, возникшего лишь в вообра-
жении писателя здесь не было. Достоевский лишь довел до логи-
ческого конца некоторые идеи Нечаева. В статье его «Главные
основы будущего строя» та же, по сути, жесткая регламентация
всех сторон жизни будущего общества, полное нивелирование
115
личности, уравниловка, своеобразно сочетающаяся с общественной
иерархией, по образцу пирамидального устройства старых классо-
вых обществ. Абсолютная власть «нашего Комитета» и полное
безропотное ему подчинение, превращавшее членов будущего со-
циального рая в безгласное стадо, обязательность физической
работы для всех и отсутствие намека на какую-либо духовную,
творческую жизнь 47.
Идея уничтожения 9/ю населения (для облегчения строитель-
ства нового общества) — не плод пораженного ума писателя, она
логически вытекает из той расстановки социальных и полити-
ческих сил, которая представлена в «Катехизисе революционера»
с его принципом «кто не с нами, тот против нас», с его полным
пренебрежением к самим «освобождаемым от гнета» массам.
.В соответствующем разделе «Катехизиса» («Отношение рево-
люционера к обществу») доказывалась необходимость использо-
вать, а затем отбросить и уничтожить все оппозиционные силы.
Товариществу революционеров противопоставлялись не только
либералы, но и «праздноглаголящие в кружках и на бумаге»
участники движения как чуждые элементы, которых надо «толкать
и тянуть вперед», результатом чего будет «бесследная гибель
большинства и настоящая революционная выработка немногих» 48.
Достоевский поразительно точно уловил саму логику развития
нечаевских идей, выраженную Шигалевым: «Выходя из безгранич-
ной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом» (10, 311).
Это действительно подлинный механизм развития анархистской
и заговорщической тенденции: исходя из установки на полное
освобождение от всех старых пут, на полное разрушение или на
кардинальный переворот, прийти к «безграничному деспотизму»
диктатуры революционного меньшинства, к новым путам для лич-
ности. К. Маркс и Ф. Энгельс, критикуя анархизм, также указыва-
ли на примере нечаевщины, что, начав с разнузданности дурных
страстей, он кончает проповедью слепой дисциплины, утвержде-
нием инквизиторских принципов — некоего «образчика казармен-
ного коммунизма» 49.
Шигалевщина с ее нежилым раем дает возможность Достоев-
скому высказаться («свести счеты») по поводу тех тенденций
утопического социализма, которые давно тревожили его, проявив-
шись с такой безудержной откровенностью в нечаевщине.
Со всей страстностью и силой таланта обрушился писатель
на столь ненавистное ему в социалистических проектах пренебре-
жение к личности, низведение ее до некой безгласной единицы
в коллективе, полном растворении в нем; на регламентацию,
опутывающую человека в этом новом социальном здании, прони-
зывающую даже его внутреннюю духовную жизнь. Ненависть
верховенских и шигалевых ко всему, что возвышается над средним
уровнем, стремление уравнять всех не только в правах, но и в
способностях, выкорчевывать таланты как угрожающие деспотиз-
му руководителей нового общества раскрыты с огромной художест-
венной силой как угроза человечеству. Картина «светлого буду-
116
щего», где «Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают
глаза, Шекспир побивается камнями», вызывает в памяти и то
государственное здание, зодчим которого был И. В. Сталин,
объявивший его социалистическим. Здесь тоже рискованно было
оказаться Коперником или Шекспиром — таких изгоняли, искоре-
няли как вредные отклонения от установленной нормы. «Бесслед-
ная гибель» цвета нации, лучших сил интеллигенции, как и многие
другие зловещие черты сталинского варианта социализма, запечат-
лены в толстой тетради Шигалева как некое, казалось бы, необъяс-
нимое пророчество. Но интуиция гениального писателя опиралась
на его анализ реальных черт социалистической мысли. Идея
всеобщего «поравнения», отстаиваемая в легальной печати П. Тка-
чевым, превращалась в стереотип представлений о послереволю-
ционном обществе.
Даже П. А. Кропоткин, уже признанный ученый, оказался в их
власти. В его проекте программы, составленном по поручению
чайковцев и одобренном ими, сказывается та же всеобъемлющая
регламентация и всеохватывающая уравнительность в функциони-
ровании будущего общества. И хотя языки здесь не отрезают,
а глаза не выкалывают, Цицероны и коперники, приговоренные
к принудительному мускульному труду, обречены на вымирание.
Но шигалевщина по-своему воплощает и понимание писателем
проблемы соотношения цели и средств. Цель не безразлична
к средствам, которыми она достигается. Невозможно во благо
человечества безнаказанно действовать беспринципными метода-
ми — они неизменно скажутся на самих принципах нового общест-
венного устройства. «Социальные реформаторы» уже не смогут
просто отбросить безнравственные способы, которые они оправ-
дывали благородной задачей. Самая благая цель, достигаемая «лю-
бой ценой», несет на себе ее отпечаток.
«Теория Шигалева есть крепко сделанная, обобщенная пародия
на сен-симонизм, фурьеризм, кабетизм, т. е. на мечту утопического
социализма о мировой гармонии»,— заметил один из первых со-
ветских исследователей 50. Направленная против утопических тео-
рий 60 — 70-х годов, шигалевщина действительно пародирует и
более ранние утопии, в которых сказываются те же, свойственные
домарксовому социализму тенденции к уравниловке, регламента-
ции, поглощению личности коллективом.
Воплотилась в шигалевщине и идея тотальной «социальной
ликвидации», бакунистская уверенность, что строить новое здание
можно лишь на выжженном, пустом месте, расчищенном от
обломков старого строя. Отразились в бредовых проектах Шигалева
и бланкистские постулаты с их верой в возможности интеллигент-
ского меньшинства, способного не только свершить во имя народа
переворот, но и построить для него социалистическое зда-
ние 5|.
По характерному высказыванию историка, «организация об-
щества Нечаева напоминает страницы Достоевского» 52. Не случай-
но, по-видимому, не шигалевщина сравнивается с проектами Не-
чаева, а, наоборот, историческое явление с литературным изобра-
117
жением, сделанным уже по его следам. Шигалевщина — художест-
венное воплощение примитивно-уравнительных идей социализ-
ма — становится мерой вещей, своеобразным эталоном представле-
ний о будущем устройстве в его казарменном варианте.
* * *
Для Достоевского нечаевское преступление при всей его чудовищ-
ности не случайность, не единичное явление. И при всей эпизо-
дичности и неповторимости нечаевщина действительно не случай-
на. Дело не только в том, что нечаевщина могла появиться
в трудный для революционной борьбы, кризисный, переходный
период ее развития — период идейной неразберихи и неустой-
чивости нравственных критериев. Нечаевщина, как верно отмеча-
лось в литературе,— порождение движения, имеющего узкую со-
циальную основу, не обретшего опоры в массах 53. Отсутствие мас-
совой поддержки, ограниченность сил интеллигенции, действую-
щей на свой риск, неизменно порождали заговорщические иллю-
зии и соответствующие им способы борьбы — ту «мнимую револю-
ционность», крайним выражением которой явилась нечаев-
щина.
Идея заговора во всех ее разнообразных формах, по сути,
никогда не покидала движение. То ослабевая в годы подъема
массовой активности, то утверждаясь в период ее спада, она была
присуща революционному меньшинству на протяжении всего раз-
ночинного этапа борьбы.
Вступивший в эту борьбу в конце 40-х годов Достоевский уже
в кружке петрашевцев встретился со сторонниками заговорщи-
ческой тактики. Наиболее ярким из них был Н. А. Спешнев.
Личность его оставалась окутанной тайной. И эта тайна, как
некоторые другие черты Спешнева, по-своему преломилась в обра-
зе Николая Ставрогина, автора устава организации заговорщиков.
Не случайно П. Верховенский, пополняя ее, пользуется термином
«афильяция», не имевшим хождения в 70-е годы, но бытовавшим
у петрашевцев термином заговорщиков карбонарского толка, в
частности фигурировавшим в записке Спешнева о тайном общест-
ве 54.
Заговорщические тенденции и порождаемые ими формы борьбы
не исчезли в 60-е годы, проявившись уже в кружке П. Г. Заичнев-
ского, от имени несуществующего Центрального Революционного
Комитета, выпустившего свою «Молодую Россию». Она объявляла
об уничтожении собственности, семьи, брака, религии, призывая
к «кровавой и неумолимой революции», которой суждено изменить
основы общества и истребить «сторонников современного поряд-
ка». Выдвигая принцип, «кто будет не с нами, тот будет против
нас», авторы прокламации не страшились того, что «польется
река крови» и «погибнут, может быть, и невинные жертвы» 55.
Позднее, в 1873 г., Достоевский отметил, что в ту пору (в начале
60-х годов) подобные настроения были еще внове и в людей,
118
их выражавших, «всмотреться было тогда еще трудно» (21, 23—
24). Нечаевщина дала возможность всмотреться в явления и тен-
денции, до того бывшие в неразвитом виде.
Они яснее стали обнаруживаться с середины 60-х годов, проя-
вившись в кружке ишутинцев, где заговорщические и терро-
ристические настроения еще разделялись далеко не всеми. Процесс
ишутинцев не случайно произвел тяжелое впечатление на Достоев-
ского. Обвинительный акт выделил всё, способное дискредитиро-
вать цели революционеров. Сообщая об их принципе «цель выше
средства», назвав такие из этих средств, как яд, кинжал, пистолет,
следственная комиссия не упоминала о том, что на практике они
были отвергнуты большинством, не одобрившим и само покушение
Каракозова, которое тот предпринял на свой риск 56.
Наблюдая движение народничества на рубеже 70-х годов в
сложном переплетении анархистских и заговорщических (якобин-
ских) течений, писатель сталкивался порой с тою же неразбор-
чивостью в политических средствах.
Не чужд ей оказался и М. А. Бакунин при всем своем теорети-
ческом неприятии заговоров и политиканства, одержимый жаждой
революции, с его точки зрения назревшей 57. Единого мнения
о роли в нечаевщине Бакунина в литературе нет. Если Л. П. Грос-
сман приписывал ему авторство «Катехизиса революционера»
и видел в нечаевщине своеобразный экстракт бакунинских идей 58,
то теперь, когда установлена непричастность Бакунина к этому
документу, появилось неоправданное стремление отграничивать
идеолога анархизма от нечаевщины 59.
Думается, и учитывая негативное отношение Бакунина к спосо-
бам действия Нечаева, справедливо будет признать его определен-
ную ответственность за нечаевщину, в основе которой заложена
столь родственная бакунизму идея всеобщего разрушения и раз-
боя 60.
Не отрицал принципа «цель оправдывает средства» и идейный
противник Бакунина в народническом движении П. Н. Ткачев.
Именно организация заговорщиков должна была, по его доктрине,
произвести переворот и декретировать сверху новый строй: дать
народу землю, создав условия для развития общинного социализма.
Эти цели представлялись такими великими, а силы для их дости-
жения были столь ограниченны, что и здесь русские «якобинцы»
начинали уповать на любые средства, приумножившие бы эти
силы, считая возможность оправдать их величием целей. Правда,
и у бланкистов, и у бакунистов был свой предел, свои границы,
которые они не переступали в отличие от Нечаева. И если Бакунин
с ужасом и отвращением отвернулся от своего «боя», узнав о его
махинациях, то и Ткачев посчитал «нечаевское дело» аномалией,
отказываясь признать в героях «Бесов» общность с деятелями
освободительного движения. И все же сама идея заговора револю-
ционного меньшинства, как и идея безотлагательной всенародной
революции Бакунина, порождала и питала оправдание недостой-
ных средств, служащих высокой задаче. И здесь Ткачев, как
119
и Бакунин, внес свою лепту в обоснование беспринципности,
вседозволенности, возведенных Нечаевым в абсолют61.
Но если определенное сходство идейно-нравственных позиций
М. А. Бакунина и П. Н. Ткачева с С. Г. Нечаевым в той или иной
мере отмечено в нашей литературе62, то П. Л. Лавров с его особым
вниманием к революционной этике всегда выдвигается как некий
противовес нечаевщине63. Соглашаясь с тем, что этот идеолог
революционного народничества немало сделал для критики типич-
но нечаевских приемов борьбы, а также террора, надо признать,
что и он, боровшийся с анархизмом и заговорщичеством, все же
не оказался совсем непричастным к обоснованию некоторых из этих
приемов в силу той же самой природы движения, не опирающегося
на массовую основу.
Понимая ограниченные возможности такого движения, мало-
численность его движущих сил, П. Л. Лавров считал, что для
участия в нем «нужны энергические фанатические люди, рискую-
щие всем и готовые жертвовать всем. Нужны мученики, легенда
о которых переросла бы далеко их истинное достоинство, их дейст-
вительную заслугу. Им припишут энергию, которой у них не
было» 64.
Здесь, в «Исторических письмах», Лавров перечислил те требо-
вания к революционной интеллигенции, многим из которых стре-
мился удовлетворить Нечаев. Бакунин более всего оценил в нем
фанатизм и энергию, полагая, что именно энергических деятелей
недостает России для осуществления революции. Фанатическая
энергия Нечаева, не освященная идейной зрелостью и нравствен-
ностью, обернулась злодейством, нанесшим огромный вред движе-
нию.
Характерно и то, что даже такой честнейший и благород-
нейший деятель, как Лавров, не мог представить революционного
вожака без легендарного ореола, далекого от «истинного достоин-
ства» и «действительной заслуги».
Нечаев, много читавший, вряд ли пропустил без внимания «Ис-
торические письма» П. Миргова, в кратчайший срок ставшие
настольной книгой передовой интеллигенции. Он обнаруживает
явное знакомство с «теорией неоплатного долга», высказываясь
об интеллигенции, «развившей мозги на деньги народа», вскор-
мленной «хлебом, забранным с его полей».
Как бы вняв призыву Лаврова, хотя понимая его по-своему,
Нечаев и творил легенду вокруг своей личности, стремясь предста-
вить себя и мучеником, и героем со сказочной энергией. Здесь
и придуманный побег из Петропавловской крепости, и «связи»
с Интернационалом, и украшение биографии дружбой с Герценом
и Огаревым, и распространение стихов, посвященных ему Огаре-
вым, в которых та же легенда о нем вплоть до его гибели
«в снежных каторгах Сибири». И Петр Степанович, вслед за
Нечаевым, трудится над созданием своего легендарного образа,
да и всю деятельность по подготовке «смуты» представляет как
сплошную мистификацию. «Мы пустим легенды», «Главное, леген-
120
ду!» — так понимает он первейшее условие осуществления своего
заговора, утверждения своей власти (10, 325 — 326).
Достоевский, наверное, и не подозревал, сколь могучим на пути
к власти окажется это средство, выдвинутое русской утопической
мыслью, сколь огромную роль суждено сыграть легендам в буду-
щем развитии нашего общества.
* * *
Обличая нечаевщину, Достоевский был убежден, что обличает
нигилизм и политический социализм как идеологию и движение
в целом. Вряд ли правы те исследователи, которые считают,
что писатель отделяет нечаевщину от нигилизма, от социализма
и даже по-своему противопоставляет их 6э. Имеется в виду прежде
всего признание Верховенского, что он «мошенник, а не социа-
лист». Но позиция писателя остается противоречивой. Он дейст-
вительно сознает, что идеи и действия верховенских и Ставро-
гиных — не социализм, он отделяет их от идей Чернышевского,
но другого социализма, кроме представленного революционными
«бесами», в романе нет. И те из героев, кто порывает с верховен-
щиной и шигалевщиной, порывают с революцией, уходят из
борьбы, как Шатов или Кириллов, обращаются к религии, к
богоискательству.
Внутреннего сопротивления нечаевщине в самом освободитель-
ном движении, ее преодоления писатель не увидел, и здесь сказал-
ся его предубежденный настрой против «политического социализ-
ма» как течения революционного, материалистического, атеисти-
ческого и потому уже изначально безнравственного. «Отвлеченное
же понятие об общечеловеческой гуманной совести», не опираю-
щееся на веру, для него «на деле несостоятельно», что Достоев-
ский и стремился «выставить» в романе (11, 239). А между тем
сила этого сопротивления нечаевским приемам и методам борьбы,
его политическим и моральным принципам была велика, и, не
учитывая этого, нельзя правильно понять сложного восприятия
революционным народничеством «Бесов».
Нечаев изначально встретил отпор в революционных кружках
конца 60-х годов, именно из-за этого вынужден был перенести
свою деятельность в Москву, где у него также оказались против-
ники. И. И. Иванов — лишь один из них. М. А. Натансон,
В. А. Черкезов, М. Ф. Негрескул, Г. А. Лопатин, В. И. Засулич
были среди тех, кто сразу же выступил против программы и такти-
ки Нечаева 66. Непоколебим был в своем отрицательном отношении
к Нечаеву А. И. Герцен 67.
Первая критика нечаевщины в печати также исходила из
революционной среды и при определенном сходстве некоторых
положений опередила критику Достоевского. «Народное дело»,
орган русской секции Интернационала, резко осуждающе отнес-
лось к прокламационной кампании, организованной Нечаевым, и
его программным документам.
121
«Дикое невежество рядом с нахальным хвастовством, само-
восхваление небывалыми фантастическими подвигами рядом с
завистливым ляганием во все прошлое погибших борцов; нерасчет-
ливые или слишком рассчитанные провокации — рядом с крова-
выми посулами и инквизиционными угрозами, и не только отъяв-
ленным врагам свободы, но решительно всем и каждому, кто
посмеет не поверить этим доблестным рыцарям в их уверениях,
что они берутся сломать все существующее все разрушающим кро-
вопролитием, ядом, ножом, петлею, огнем и т. д., и т. д.». Во всем
этом члены Интернационала — революционеры-народники увиде-
ли «непристойную игру с великим, святым делом революции» 68.
Молодежь и передовая интеллигенция рьяно обсуждали ма-
териалы первого гласного политического процесса. Отношение
к Нечаеву и внедрявшимся им способам борьбы было повсеместно
отрицательное, но многие нечаевцы возбуждали сочувствие. Видно
было, что это честные деятели, обманутые Нечаевым, что привело
их на революционный путь стремление к защите интересов народа.
В этом смысле процесс многих всколыхнул в провинции, заставил
задуматься о судьбах русских революционеров, о необходимости
борьбы с существующим строем иными средствами 69. Дискредити-
ровать движение правительству не удалось.
Горячо обсуждая и осуждая нечаевщину, революционная интел-
лигенция вряд ли могла пройти мимо ее художественного вопло-
щения известным писателем. Во многих высказываниях о «не-
чаевском деле» и ощущается некий отзвук впечатлений от романа
«Бесы» — его проблемы оказались в общем русле размышлений
революционеров. Иногда слышится и внутренняя полемика с оцен-
ками Достоевского, с его восприятием революционного движения
и его деятелей.
У большинства революционеров не было расхождений с писа-
телем в оценке принципов, инквизиторских приемов, лжи и мисти-
фикаций, применявшихся Нечаевым. Об этом красноречиво выска-
зались и В. Н. Фигнер, и А. И. Корнилова-Мороз, и В. И. Засу-
лич 70. Подверглась непререкаемому осуждению нечаевская орга-
низация с ее иерархической структурой, основанная на взаимном
недоверии и взаимном доносительстве, «слепом подчинении членов
невидимому центру» 71. «Такая организация, где в основе был об-
ман, а во главе стоял генерал, которому безапелляционно должны
повиноваться все, не могла рассчитывать на длительное и продук-
тивное существование»,— писал Н. А. Чарушин, член кружка
чайковцев, возникшего не без влияния отрицательной реакции
на нечаевщину72. На много лет вперед утвердилось в револю-
ционной среде неприятие принципов централизма, преодолевать
которое пришлось с большим трудом.
По свидетельству одного из основателей кружка чайковцев,
П. А. Кропоткина, он и возник «из желания противодействовать
нечаевским способам деятельности» 73. Показательно, что Кропот-
кин отмечал «благотворное в нравственном отношении воздейст-
вие» Достоевского на молодежь . Серьезно осмысливались уроки
122
печаевщины и местными кружками. В письме одного из них
к П. Л. Лаврову идет речь несомненно об этих уроках, хотя имя
Нечаева не названо: «Не конспирациями, но открытой борьбой,
не доктринами комитетов, но волею народа, не „пятерками", но
многомиллионною массою русского народа должна решиться и
определиться будущая судьба нашего отечества»,— утверждали
революционеры, отталкиваясь от недавнего горького опыта . Весь-
ма показательно для моральной атмосферы в революционной среде,
что открытых сторонников Нечаева здесь не нашлось. М. Ф. Фро-
ленко вспоминает, как удивились в одном кружке, когда он попы-
тался сказать несколько слов в его защиту, впечатление было такое,
что с этим сталкивались впервые 76. Несмотря на здоровую и силь-
ную реакцию разночинской интеллигенции на нечаевщину, роман-
памфлет был встречен в ее среде с достаточно сложными чувст-
вами 77. Многие увидели здесь только злую и несправедливую
карикатуру на тех, кто в условиях самодержавного государства
поднялся на защиту интересов народа. «Охранители» жадно и цеп-
ко ухватились за роман, активно используя его в идейной борьбе.
Деятели освободительного движения в большинстве своем отка-
зывались узнавать себя и свое окружение в героях романа. Вислоу-
хий Шигалев, в бредовом исступлении решающий судьбы челове-
чества, Петруша Верховенский, с бесовской одержимостью готовя-
щий свою «смуту»,— эти и другие лица «Бесов» казались фанта-
стическими, представляясь плодом больного воображения писате-
ля. Но и среди революционеров нашлись читатели, не спешившие
отвернуться от этой книги, те, кто, всматриваясь в ее героев,
стремился угадать реальные черты лика революционной России,
послужившие для автора столь странному воплощению 78.
Многозначительно звучит свидетельство народовольца
А. В. Прибылева, что «политический памфлет» Достоевского чи-
тался и понимался революционерами «обратно пожеланиям авто-
ра» 79. Пожелание Достоевского было отвратить от революции.
Но передовая интеллигенция все яснее понимала как ее неизбеж-
ность, так и необходимость твердых нравственных принципов
для революционного дела. Пожеланием было развенчать социа-
лизм, но писатель разоблачил лишь примитивно-уравнительные его
идеи, искажавшие саму суть вековечной мечты о равенстве и брат-
стве.
* * *
Роман «Бесы» называют иногда «неуслышанной книгой». Действи-
тельно, пророческая функция романа, предостерегавшего об
опасных тенденциях в революционном движении и выявленная
в литературоведении столь отчетливо, для современников в значи-
тельной мере была заслонена ролью романа-памфлета в идейной
борьбе, где он оказался своеобразным козырем реакционных сил
в их наступлении на демократию и социализм.
Но можно ли было совсем не услышать гениального худож-
123
ника и мыслителя, остро полемически поставившего злободневные
проблемы движения, его цели и средств?
Ответ способен дать только анализ «хода вещей» и «хода идей»
в самом движении. В литературе последних лет, особенно публи-
цистической, звучит утверждение о постепенной адаптации к не-
чаевщине революционеров 70 —80-х годов, о ее фактической реаби-
литации в их революционной практике. Давний вывод Б. П. Козь-
мина о том, что нечаевская группа «предвосхищает в некоторых
отношениях ту постановку революционного дела, какую оно полу-
чило в следующие десятилетия», поддержал ряд историков и лите-
раторов 80.
Думается все же, что развитие освободительного движения
проходило намного сложнее и не было столь прямолинейным.
При сохранявшемся несоответствии выдвинутых социалисти-
ческих целей и имевшихся для их достижения скудных средств
революционная среда неизбежно выдвигала все новых «бесов» —
носителей заговорщических принципов с их нравственным реляти-
визмом. Но она же порождала и мощное внутреннее противо-
действие оправданию беспринципности и безнравственности, неиз-
бежное для всякого имеющего реальные жизненные корни движе-
ния.
Это противодействие, то ослабевая, то усиливаясь, проявляет
себя с достаточным постоянством уже в 60-е годы. О нем в равной
мере свидетельствуют и осуждение «Молодой России» среди
единомышленников Чернышевского, и отпор в ишутинской органи-
зации попыткам на практике провести принцип «цель выше
средства». За срывом плана отцеубийства, предложенного
Н. Ф. Федоровым, ограбления почты и других подобных же попы-
ток использовать столь аморальные средства — сопротивление
большинства.
В доказательство «отголосков» или «рецидивов» нечаевщины
приводится пресловутый принцип «цель оправдывает средства»,
содержащийся в программах «Земли и воли» и «Народной во-
ли» . Однако он обставлен такими оговорками, которые факти-
чески сводят его на нет: «цель оправдывает средства», лишь
«исключая тех случаев, когда употребленные средства могут
подрывать авторитет организации» 82. Опыт нечаевщины и его
художественное осмысление являлись уже достаточно серьезной
опорой для определения этих случаев, что крайне суживало воз-
можности применения упомянутого принципа, лишая его универ-
сальности.
Вряд ли правомерно сопоставлять и централизм «Земли и во-
ли» и «Народной воли» с иерархией нечаевских «пятерок» 83.
Централизм был неизбежным принципом устройства боевой орга-
низации, действовавшей в подполье самодержавного государства,
но сами эти организации отличались от «Народной расправы»
отнюдь не только отсутствием «пятерок» как таковых, но и иными
принципами соединения людей в кружки, основанные на доверии
и единомыслии, на сознательном принятии программы и устава,
124
когда важнейшим требованием приема в организации становился
нравственный уровень поступающего.
Писатель Ю. В. Трифонов, считая, что «Народная воля»
силой обстоятельств и логикой движения приближалась к Нечаеву,
видел это приближение в обращении к террору 84. Народоволь-
ческий террор устрашал самодержавие, заставил его пойти на неко-
торые уступки и «послабления». Но он же и подрывал моральный
авторитет партии, начертавшей на своем знамени лозунги социа-
лизма и демократии. Отвращение к террору испытывал не только
Достоевский, но и Л. Н. Толстой, и М. Е. Салтыков-Щедрин,
и многие представители передовой интеллигенции.
И все же признать народовольцев представителями бесовского
племени, последователями Нечаева мешает многое. Прежде всего
их сомнения в верности пути, который, по сути, не был ими
выбран, а оказался навязан самодержавием, ответившим репрес-
сиями на «хождение в народ». Я могла бы назвать ряд террори-
стических акций, подготовленных до последнего штриха, но так
и не осуществленных в силу подобных сомнений, из страха перед
невольными жертвами. Это чувство ответственности, нравственной
тревоги, жившее в движении, отдаляет народовольцев от Нечаева.
Не раз заявляли революционеры о готовности прекратить тер-
рор, если правительство пойдет на уступки, на предоставление
тех гражданских свобод, которые уже существовали в европейских
странах.
«Народная воля» резко осудила террористическое покушение
на американского президента Гарфильда, заявив, что в стране,
«где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы»,
«политическое убийство как средство борьбы есть проявление
того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы
ставим своей задачей». Сточки зрения народовольцев, «деспотизм
личности и деспотизм партии одинаково предосудительны, и наси-
лие имеет оправдание только тогда, когда оно направляется против
насилия» 85.
Достоевский такого оправдания не принимал.
Противник-революции, он отвергал все насильственные средст-
ва, ведущие к свержению существующего строя, все насильствен-
ные формы борьбы с ним. Для него равно безнравственными были
все способы революционного действия. Признавая в условиях вой-
ны насилие и обман противника (военную хитрость) вполне оправ-
данными, писатель иначе оценивал подобные действия революцио-
неров, также ведущих свою войну против «внутренних турок».
«Мы лишены возможности действовать открыто,— объясняли на-
родовольцы тем, кто обвинял их в безнравственности,— а вследст-
вие этого многие действия поневоле становятся или кажутся
безнравственными; приходится скрываться, укрывать, совершать
уловки при передаче имущества, говорить неправду и т. п.» 86
В этих словах — характерное признание революционеров в не-
возможности согласовать свою борьбу с общепринятыми нравствен-
ными нормами. Безнравственность «поневоле», осознающаяся как
125
безнравственность, т. е. еще находящаяся под контролем совести,—
подобное проявление неразрешимых противоречий движения не
тождественно нечаевскому этическому релятивизму. Книга До-
стоевского о «бесах» не могла быть не услышана в револю-
ционной среде, где остро ставились моральные проблемы. Предо-
стережения писателя об опасности нарушения общечеловеческих
нравственных правил во многом совпадали с осознанием «хода
вещей» и самой революционной мыслью. Но, отвергая провозгла-
шаемое Петром Верховенским «право на бесчестье», русские
социалисты так и не могли сколько-нибудь последовательно ру-
ководствоваться в своей борьбе этими правилами: насилие, крово-
пролитие были в ней неизбежны, как на любой войне.
Действуя в стане врага, революционеры неизбежно прибегали
к обману и к притворству. Находясь на нелегальном положении,
они вели, по сути, двойную жизнь. Сетовать здесь на «двойную
мораль», видеть в этом близость к нечаевщине — по меньшей
мере странно87. Н. В. Клеточников по заданию революционеров
работал в III Отделении и, обманывая жандармов, спасал от арестов
сотни людей. Обманным путем проник в Зимний дворец С. Н. Хал-
турин, подготовляя по заданию Исполнительного комитета новое
покушение на царя. Цинизм Петра Верховенского вовсе не в отно-
шении к «пригревшей» его губернаторской чете (12, 210), а к своим
товарищам, которых он так же нагло обманывал, как и тех, кого
считал врагами.
Но в том единоборстве с самодержавием, в которое вступило
«революционное меньшинство», оно постоянно вынуждено было
нарушать им же самим установленные принципы.
Взрывом, произведенным Халтуриным в Зимнем дворце, было
убито и ранено около 50 солдат Финляндского полка — дворцовой
стражи, в военных действиях революционеров против правительст-
ва непосредственно не участвовавшей. А ведь народовольцы отка-
зались от девиза «кто не с нами, тот против нас». Но, заявляя,
что «лица и общественные группы, стоящие вне борьбы с прави-
тельством, признаются нейтральными; их личность и имущество —
неприкосновенными» 8В, революционеры фактически подвергали
этих «нейтральных» обывателей реальной угрозе стать жертвами
антиправительственного террора.
Проблему цели и средств, особо сложную для движения,
развивавшегося при отсутствии политических свобод, не имевшего
массовой поддержки, его деятели так и не смогли разрешить,
исходя из принципов общечеловеческой (для Достоевского — хри-
стианской) морали. Роман «Бесы», остро поставивший эту пробле-
му,— едва ли не самый трагический среди произведений писателя.
Трагичен образ одного из центральных персонажей — Николая
Ставрогина, сознающего свое бесчестье и падение, но не способно-
го уже к вере ни в Бога, ни в человека. Трагичны образы женщин,
пути которых пересеклись с этой опустошенной безверием и без-
нравственностью душой, которую не в состоянии возродить их
любовь. Трагичные судьбы других героев романа, обманутых
126
Петром Верховенским. Жаждущие творить добро и справедли-
вость, они сеют зло и гибнут, не найдя исхода. Роман отразил
трагические коллизии движения разночинской интеллигенции, все
более отступавшего от общечеловеческой морали, все острее осозна-
вавшего опасность такого отступления, но не способного найти
другой путь борьбы.
* * *
Сложным было восприятие «Бесов» и в реакционном лагере.
Как ни парадоксально, роман, изобличающий нигилизм, далеко
не во всем устраивал «охранителей». Не хватало многого, чтобы
поставить его в ряд антинигилистических сочинений, где невежест-
венные и кровожадные революционеры служат орудием враждеб-
ной России интриги, где им противостоят образы подлинных
благородных и убежденных защитников существующего порядка,
где утверждается идеология и мораль этого порядка. Отклики
на «Бесов» реакционной печати имели одну общую черту: они
не анализировали роман, его идеи и образы, а вели разговор
вокруг него. Объявляя его антинигилистическим, развивали тра-
диционные для консервативной мысли положения об истоках и
природе нигилизма, ссылками на Достоевского подтверждая свои
старые доводы, иногда явно вопреки содержанию «Бесов», но под
его прикрытием. Так, В. Г. Авсеенко, доказывая, что нигилизм
возникает вне социальных причин как «простое искривление мыс-
ли под недугом полуобразования», в недрах «умственного проле-
тариата», неправомерно ссылается на Достоевского, у которого
этой идеи нет. В комментариях к «Бесам» в «Дневнике» Достоев-
ский как раз останавливался на попытках вывести нигилизм из
недостатков образования как на распространенном заблуждении
(21, 125—127). «Язву полуобразования» Авсеенко относит ко всей
интеллигенции, как и ее беспочвенность, отрыв от народа, приво-
дящий к «сатурналиям мысли», которые, по его словам, с такой
глубиной раскрыты Достоевским. По-катковски обвиняет в потвор-
стве общества нигилизму, благодаря чему сброд «разных людишек»
берет верх над серьезными элементами. Но Достоевский как раз
и не показал эти «серьезные элементы» — даже власть в лице
губернатора и его окружения представлена им почти карикатурно.
Губернатор Лембке и его окружение изображены как тупая,
оторванная от интересов народа и страны сила. Власть привыкла
действовать насилием, а не убеждением, как показано на примере
рабочей забастовки на фабрике Шпигулина. Не явилось в романе
положительного героя, противостоящего революционным «бесам»
из среды господствующих классов. Безнравственности Верховен-
ского и его сподручных не приемлет в романе народ, а привилеги-
рованное общество до поры ее не замечает. Произвольность изложе-
ния романа и авторских идей в том же журнале, где печатались
«Бесы», налицо89.
Даже либеральным публицистам, неоднократно упрекавшим
127
революционеров в безнравственности, показались чрезмерными
обвинения, предъявленные им писателем. В отношении к роману
свою роль сыграла и авторская концепция происхождения нигилиз-
ма как родственного либерализму течения. Все это помогает объяс-
нить преобладание в либеральной критике отрицательных отзывов
о «Бесах» 90.
Первые отклики в демократической журналистике выражали
резкое неприятие романа, относя его к антинигилистическим
произведениям. Характерно сближение «Бесов» с романом
Н. С. Лескова «На ножах», одновременно печатавшимся в «Рус-
ском вестнике», сопровождавшееся в «Деле» утверждением, что
автор «Записок из Мертвого дома» «окатковился» .
Йо определенная зрелость революционно-демократической
мысли проявилась в том, что она не отбросила напрочь этот
роман-памфлет, за который ухватилась реакция, а постаралась
разобраться в его противоречивой сложности.
Предостережения против огульного отрицания содержания
«Бесов» раздались именно из революционно-демократического ла-
геря — от его представителей, сходившихся с писателем в оценке
«нечаевского дела», но и не принимавших распространения этих
оценок на все освободительное движение92. Считая, что Достоев-
ский просмотрел общую здоровую основу этого движения, и Ми-
хайловский, и Ткачев самым внимательным образом отнеслись
к замеченным зорким взглядом художника его изъянам и издерж-
кам.
Внимательному анализу подверг роман «Бесы» Н. К. Михай-
ловский. Не оспаривая оценок злодейских поступков и бредовых
идей верховенских и шигалевых, Михайловский отделяет их как
«печальное исключение» от идей и действий тех деятелей освобо-
дительного движения (citoyens du monde), которых этими образами
хотел представить писатель. Пытаясь раскрыть правду революцио-
неров (насколько можно это было сделать в легальном журнале),
критик «Отечественных записок» стремился показать ее близость
«народной правде», «хотя бы некоторыми своими элементами» 93.
Чувство негодования, вызываемое изображением в «Бесах»
революционеров — единственной в страДе силы, пытавшейся под-
няться против самодержавного гнета и представленной бесовской
стихией, от которой больна страна и от которой ей необходимо
освободиться, это чувство в передовой интеллигенции было естест-
венно и понятно. Опасаясь, что оно может помешать настоящему
и полному прочтению романа, заслонить его многообразную пробле-
матику, П. Н. Ткачев призывает отнестись к «Бесам» вниматель-
но: «Пет ни одного такого произведения, которое было бы ложью
от начала до конца: творческий процесс всегда отправляется от
каких-либо опытных наблюдений, в основе которых лежат какие-
нибудь реальные факты». По его тонкому наблюдению, «чем более
творческий процесс удовлетворяет требованиям художественности,
тем менее искажаются подвергшиеся наблюдениям факты» 94. До-
казывая, что истина, добытая автором, может быть покрыта слоем
128
«умышленной и неумышленной лжи, нелепых вымыслов, субъек-
тивных ощущений», публицист призывает разобраться в том, что
в романе ложно, а что истинно, вникнуть в «настоящий смысл
произведения», отделить в нем реальное от вымышленного, при-
смотреться к тем «больным людям», которых автор выдает за
нигилистов и социалистов, разглядев в них и нечто истинное,
которое, как считает Ткачев, здесь тоже есть95.
Такой «реальной истиной», остановившей на себе внимание
критика, явилась мысль писателя о людях, «съеденных идеей»
(или «придавленных идеей»). Речь в «Бесах» идет о тех, кто,
попадая под власть однажды усвоенной идеи, не в состоянии уже
затем посмотреть на нее со стороны, критически, утрачивают
способность усомниться, проверить ее жизненным опытом.
Человек «съеден идеей», он придавлен ею, как камнем, и может
только корчиться под ее тяжестью, но бессилен освободиться.
Ткачев видит здесь реальное отражение развития идей в условиях
специфически русских — без воздуха и света, в замкнутом прост-
ранстве, без возможности быть проверенными практикой, живой
деятельностью. «Бездеятельная мысль», по его словам, не находя
выхода, становится больной мыслью, извращается, вырождается,
«уходит в себя и давит всею тяжестью на внутренний мир
человека, угнетает его, подчиняет его своему деспотическому
игу» 9б.
Благородная и бескорыстная идея вырождается в фанатические
идейки, и, что самое страшное, они кажутся непогрешимыми.
Призывая к деятельной жизни, которая проверяла бы идеи опытом,
Ткачев утверждал, что только тогда они перестанут «давить»
на личность, искажая ее внутренний мир97. Критик-революционер
привлек таким образом внимание к важной и весьма плодотвор-
ной мысли Достоевского, заметившего реальное явление освободи-
тельной борьбы пореформенного периода, когда ее идеи «вышли
на улицу», опрощаясь, огрубляясь в массовом своем восприятии
и порождая во множестве людей, ими «придавленных». Угроза
быть «придавленным» идеей была действительно реальной для
участников движения, развивавшегося в глубоком подполье, при
полном отсутствии элементарных гражданских свобод, гласности.
Немало таких «съеденных идеей» оказалось и в последующее
время. Уверовав в ненужность политической борьбы под влиянием
разочарования в буржуазно-демократических свободах, как ничего
не несущих народу, бакунисты уперлись на том, что политика
отвлекает от социализма. И хотя весь жизненный опыт неминуемо
вел к борьбе за гражданские права, люди, «съеденные» идеей
аполитизма, противодействовали пересмотру программы вплоть
до раскола организации «Земля и воля» и выделения сторонников
политической борьбы в самостоятельную организацию.
Но и в «Народной воле» гипнотическая вера в террор «прида-
вила» многих из тех, кто недавно решительно освободился от
давления бакунинских догм. И многие народовольцы становились
одержимыми фанатиками, не способными — даже под влиянием
5 Зак. 4078
129
отрицательного опыта — отказаться от идеи «всемогущего терро-
ра».
А сколько деятелей последующего этапа борьбы, а затем и
послереволюционного общества оказались рабами априорных идей,
предавшись им безоглядно и безоговорочно. Чего стоила лишь одна
из них — о классовой борьбе, все более обостряющейся с развитием
социализма, сожравшая не только своих носителей, но и миллионы
человеческих жизней. «Сомненья дух нам был неведом» (А. Твар-
довский).
По-своему метким и важным было и наблюдение Достоевского,
касавшееся особенности социального мышления деятелей нашей
освободительной борьбы, состоявшей в психологической невозмож-
ности «понять служение идее иначе, как слив ее с самим лицом»,
выражающим в их представлении эту идею (10, 439). Не в этой ли
особенности, оказавшейся весьма стабильной, одно из объяснений
культа личности, прочности сталинистских симпатий в нашем
обществе? Ведь некоторые его слои и группировки восприняли
критику сталинизма как покушение на саму идею социализма,
неразрывно слитую в их сознании с личностью вождя.
Значимость романа для современного и последующих поколе-
ний состояла и в том, что здесь по-своему решалась проблема,
столь занимавшая передовую мысль,— взаимодействие идеала и
способов его достижения, цели и средств в общественной борьбе.
Стремясь изобразить те многоразличные мотивы, по которым «даже
чистейшие сердцем и простодушнейшие люди могут быть привле-
чены к совершению такого чудовищного злодейства», сделать мер-
зость, не будучи мерзавцами, а, напротив, руководствуясь благими
намерениями (21, 131), писатель показывает опасную власть вели-
ких и благородных идей, не контролируемую совестью и разумом
и заставляющую оправдывать любые способы их достижения.
Проводя эту мысль в романе, он счел необходимым специально
остановиться на ней в «Дневнике писателя», подчеркивая губи-
тельность расхождения высокой идеи с низменными средствами
ее достижения. Это расхождение для Достоевского — «одна из
современных фальшей», которую он стремится разоблачить и ху-
дожественными и публицистическими средствами. С полной испо-
ведальностью объясняет он, что и сам мог стать нечаевцем, будучи
увлеченным «величавой и стоявшей далеко выше уровня господст-
вующих понятий» идеей, а это-то и соблазняло (21, 131). И среди
такой же увлеченной великодушными порывами молодежи находят
Нечаевы, политические мошенники, своих прозелитов (21, 132 —
133).
«Если вычесть из,,Катехизиса революционера" несколько фраз
насчет грядущей революции народной, „полнейшего освобождения,
счастья парода",— объясняют исследователи,— то перед нами
останется квинтэссенция „нечаевщины" — этой псевдореволюцион-
ности, привносящей в освободительное движение принципы иезу-
истики уставов, воинствующего невежества, предлагавшего бо-
роться с мерзостью старого мира его собственными грязными
130
средствами» 98. Невозможно с этим согласиться, потому что «icbhht-
эссенция „нечаевщины"» (и это прекрасно показал Достоев-
ский) — именно в сочетании красивых и звучных фраз о народном
благе и гнусных средств, которыми пользовались нечаевцы. Без
этих фраз «насчет грядущей революции народной», в которой
якобы было «оправдание» недозволенных приемов борьбы, нечаев-
щина и не в состоянии была бы привлечь к себе «честнейшую»
и «простодушнейшую» молодежь. В игре «на великодушных
струнах» ее сердец, которая под покровом величавой идеи велась
во имя зла, видел писатель суть этого страшного явления.
Вспомним сцену из романа перед кровавой расправой над
Шатовым. По-своему честные Виргинский и Эркель внутренне
сопротивляются задуманному плану («Это не то, не то!» — в
отчаянии вырывается у Виргинского, представлявшего себе совсем
иначе служение народу). Но Петр Степанович властно напоминает
об «общем деле», для блага которого необходимы свои жертвы.
И, преодолевая ужас и отвращение, «всеми силами души» про-
тестуя «против такого кровавого решения», соратники Верховен-
ского склоняются перед этим доводом: «для общего дела». На
опасность гипноза великой идеи, заставляющей допускать непозво-
лительные средства, якобы ведущие к большой и справедливой
цели, Достоевский обратил особое внимание, поставив проблему,
оставшуюся злободневной на протяжении более века со времени
написания романа. «Бесовство» с его беспринципностью, вседоз-
воленностью, «правом на бесчестье» входило в общественную
жизнь сталинской эпохи вместе с утверждением классового харак-
тера морали, с ее принципом «кто не с нами, тот против нас»,
вместе с убеждением, что светлое будущее социализма может быть
достигнуто лишь ценой неисчислимых жертв в настоящем, отказа
от всех иных человеческих уз, чувств и принципов, кроме классовых.
«Ясна задача, дело свято,// С тем к высшей цели прямиком.
// Предай в пути родного брата //И друга лучшего тайком.
//И душу чувствами людскими//Не отягчай, себя щадя.//И
лжесвидетельствуй во имя,// И зверствуй именем вождя» 99 — эти
поистине нечаевские принципы внедрялись в жизнь народа и об-
щества «сверху» в течение десятилетий.
И если даже в страшные годы сталинского террора сопротив-
ление им так и не иссякло, то немалую роль играл здесь опыт
прошлого, традиции общественного движения, в котором так
и не утвердился нравственный нигилизм. В формировании этих
традиций, в создании определенного нравственного потенциала
интеллигенции особое, непреходящее значение обретало то обстоя-
тельство, что бескомпромиссная критика печаевщины вышла из
подполья, подвергнувшись художественному анализу Достоевского.
1	Гроссман Л. П. Политический роман Ф. М. Достоевского // Достоевский Ф. М.
Бесы. М.; Л., 1935.
2	Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1981. С. 190, 191.
3	МВ. 1869. 25 марта, № 66.
5*
131
4	Гроссман Л. П. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского: Биография в датах
и документах. М.; Л., 1935. С. 185. На этих сведениях А. Г. Достоевской,
отмечая их неточность, в значительной мере основывается Ю. Ф. Карякин
в анализе замысла «Бесов» (Карякин Ю. Ф. Зачем хроникер в «Бесах»? // До-
стоевский. Т. 5. С. 119—122). К. Мочульский выводит замысел «Бесов» из расска-
за И. Г. Сниткина в передаче А. Г. Достоевской (Мочульский К. Достоевский:
Жизнь и творчество. Париж, 1982. С. 329).
5	И. И. Иванов // Деятели революционного движения: Ист.-рев. биобиблиогр.
слов., 1860-е годы. С. 143.
6	Достоевская А. Г. Указ. соч. С. 191. Значимость «живого голоса» из России
в лице Сниткина ярко раскрыл Ю. Ф. Карякин, хотя и излишне доверчиво
отнесся к сведениям о его дружбе с И. И. Ивановым. См.: Карякин Ю. Ф.
Указ. соч. С. 119—121.
7	Хорошо знал С. Г. Нечаева Ф. Ф. Пуцыкович — брат секретаря, а затем,
с 1874 г., редактора «Гражданина» В. Ф. Пуцыковича, с которым Достоевский
часто встречался после возвращения из-за границы. Около месяца С. Г. Нечаев
служил секретарем у М. П. Погодина. См.: Козьмин Б. П. Новое о С. Г. Нечае-
ве-// Красный арх. 1926. Т. 15.
8	Гроссман Л. П. Политический роман Ф. М. Достоевского; Он же. Бакунин
и Достоевский. Спешнев и Ставрогин // Спор о Бакунине и Достоевском /
Статьи Л. П. Гроссмана и Вяч. Полонского. Л., 1926; Гроссман Л. П. Достоевский.
М., 1962. С. 443.
9	В «Русском вестнике» в жанре «антинигилистического» романа работали
Б. М. Маркевич, В. Г. Авсеенко. Одновременно с «Бесами» печатался роман
Н. С. Лескова «На ножах».
10	П. Щ. [Щабелъский П. К.]. О книге П. Миртова «Исторические письма» // РВ.
№ 2. С. 829, 834.
11	Щабельский П. К. Идеалисты и реалисты // РВ. 1871, № 7.
12	Гроссман Л. П. Достоевский. С. 407; М. С. Гус предполагает встречу Достоевско-
го в Женеве в 1867 г. с А. В. Жаклар (Корвин-Круковской). См.: Гус М. С.
Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 387.
13	Там же.
14	Глава «Еще раз о Базарове» опубликована в «Сборнике посмертных произведе-
ний Герцена» (Женева, 1870). О влиянии ее на решение проблемы нигилизма
в «Бесах» см. подробнее: Буданова Н. Ф. Проблема «отцов» и «детей» в романе
«Бесы» // Достоевский. Т. 1. (12, 177).
15	Молинари Г. де. Международные конгрессы // РВ. 1868. № 10.
>	б О посещении Ф. М. Достоевским в октябре 1867 г. в Женеве конгресса Лиги мира
и свободы записала в дневнике А. Г. Достоевская, отразив впечатления писателя.
См.: ЛН. 1973. Т. 86. С. 177.
17	О связи нечаевцев с «Интернационалкой», как именовалось в официальной
печати Международное товарищество рабочих, Катков последовательно настаи-
вал в своих передовицах. См.: МВ. 1871. № 145, 166, 169, 172, 175 и др.
18	Из крестьян по происхождению был Г. И. Прыжов, в крестьянской семье
воспитывался Н. Н. Николаев.
19	Жан Друйи почему-то увидел здесь преобладание мелких земельных собствен-
ников, «выкорчеванных реформой» (см.: Droueilly J. Le pense politique et religi-
euse de F. M. Dostoevki. P., 1971. P. 352). А для западногерманского биографа
писателя окружение Ставрогина и П. Верховенского— «социальная богема».
См.: Muller L. Dostoevsky: Sein Lebcn. Sein Werk. Sein Vcrmachtnis. Miinchen,
1982. S. 59.
20	PM. 1873. 6 янв., К» 5.
21	Droueilly J. Op. cit. P. 337. Упрек этот скорее надо адресовать многим зарубежным
исследователям Достоевского, традиционно отрывающим идейные конфликты
в его произведениях от социальной почвы. В той же упомянутой уже книге
К. Мочульского проблема нигилизма в «Бесах» рассматривается исключительно
как религиозно-нравственная проблема борьбы рационализма с верой и этикой.
См.: Мочульский К. Указ. соч. С. 369 и след.
22	Тимофеева В. В. [Починковская О.]. Год работы с знаменитым писателем // До-
стоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 127.
23	А. [В. Г. Авсеенко]. Практический нигилизм // РВ. 1873. № 7. С. 335.
132
24	Эту идею Достоевский проводил и в дальнейшем. См. письмо Ф. М. Достоевского
В. Ф. Пуцыковичу от 3 мая 1879 г. (30,, 61).
25	Б. Бялик был убежден, что в романе «есть не один, а два Степана Трофимовича,
воплощающих в себе две мысли автора „Бесов"». Он усматривал два романа
о Степане Трофимовиче (Бялик Б. К спорам о «Бесах» //ВЛ. 1983. № 1.
С. 171 — 172). Однако это обычная для образов Достоевского диалектика. Ведь
и Раскольниковых (в смысле его противоречивости) два, и в Иване Карамазове
как бы совмещаются две разные личности.
26	Никитин П. [Ткачев П. Н.]. Больные люди // Дело. 1873. № 3,— То же // Тка-
чев. Т. 3. С. 31.
27	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. К» 2,— То же // Ми-
хайловский. Т. 1. С. 884 —885.
2.	® См.: Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Илима к Е. Ф. Чернышевский или Нечаев?
М„ 1976. С. 260.
29	О непрерывной занятости Нечаева, называя его «вечно хлопочущим», рассказал
упомянутый уже Ф. Ф. Пуцыкович. Окончательное название гл. 6 «Петр Степано-
вич в хлопотах» могло появиться и под влиянием подобных сведений. См.:
Козьмин Б. П. Новое о С. Г. Нечаеве. С. 158.
30	Рудницкая Е. Л. Русская революционная мысль: Демократическая печать,
1864-1873. М„ 1984. С. 157.
31	Об этом свидетельствовал, например, отнюдь не симпатизировавший револю-
ционерам А. В. Никитенко. См.: Никитенко А. В. Дневник. М., 1956. Т. 3. С. 231.
32	См. подробнее: Троицкий Н. А. Дело нечаевцев//Освободительное движение
в России. Саратов, 1975. Вып. 4. С. 86 — 87. «Цветущая красивая девушка
с умным и решительным выражением лица... говорит удивительно отчетливо,
последовательно, без запинок... одета просто, но с большим вкусом» — такой
увидел А. Д. Дементьеву корреспондент либеральной газеты, настроенный не
в пользу нечаевцев. См.: Физиономия политического процесса // Рус. ведомости.
1871. 8 июля.
33	Трифонов Ю. В. Долгое прощание // Сочинения: В 4 т. М., 1984. Т. 2. С. 167;
Давыдов Ю. В. Две связки писем: Повесть о Германе Лопатине. М., 1983. С. 112.
3	,1 Гроссман назвал прототипом Н. Ставрогина М. А. Бакунина, отмечая, что в герое
отразились и черты Н. Спешнева (Гроссман Л. П. Бакунин и Достоевский.
Спешнее и Ставрогин // Спор о Бакунине и Достоевском / Статьи Л. П. Гроссма-
на и Вяч. Полонского). Исследовательница истории кружка петрашевцев посчи-
тала несомненным, что Николай Спешнев послужил прототипом Николая Став-
рогина (Лейкина В. Р. Петрашевцы. М., 1924. С. 24). Менее плодотворным
представляется искать истоки этого образа в литературных реминисценциях.
Так, в английском достоевсковедении источниками создания характера Н. Став-
рогина выступают некоторые герои Шекспира и Диккенса (7, 212). Но Достоев-
ский все же шел от жизни, а не от литературных впечатлений.
35	Плеханов Г. В. Наши разногласия // Сочинения. 3-е изд. Б. м., Б. г. Т. 2.
С. 151-152.
36	Очерк истории кружка «чайковцев» //Революционное народничество. Т. 1.
С. 205, 206. Очерк является отрывком из «Истории социалистического движения
в России 1873—1875 гг.», составлявшейся по воспоминаниям его участников
Н. А. Морозовым в Швейцарии в 1880 г.
37	Там же.
38	См. подробнее: Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 166 и след.
39	«Чем менее чувствует себя обеспеченною личность в самых святых своих пра-
вах, тем более в ней склонности к революционному] способу действий, тем более
в ней враждебности к соврем [енному] порядку» // Революционное народничест-
во... Т. 1. С. 81.
40	Революционные прокламации Женевской типографии 1869—1870 гг.// ЛН. 1941.
Т. 41/42. С. 130.
41	Бакунин М. А. Речи и воззвания. СПб., 1906. С. 235, 236.
42	Черты анархиста и заговорщика-бланкиста одновременно отмечают в Нечаеве
советские исследователи (Левин Ш. М. Общественное движение в России в 60—
70-е годы XIX в. М., 1958. С. 262; Итенберг Б. С. Движение революционного
народничества. М., 1965. С. 131). Менее прав К. Мочульский, увидевший в
Верховенском, как и в Нечаеве, только анархиста, бунтовщика. См.: Мочуль-
ский К. Указ. соч. С. 340.
133
43	Революционная журналистика семидесятых годов. Ростов н/Д [1906]. С. 77.
44	Нар. расправа. 1869. № 1. С. 13.
45	Dostoevski F. Demons / Introd, on par P. Pascale. P., 1959; Мочульский К.
Указ. соч. С. 369.
46	Пирумова Н. М. Старшая дочь А. И. Герцена: (Штрихи к портрету) // Освобо-
дительное движение в России. Вып. 4. С. 40.
47	Нар. расправа. 1870. № 2. С. 11, 12.
48	Шилов А. Катехизис революционера: (К истории «нечаевского дела») // Борьба
классов: Ист. журн. Л., 1924. С. 271.
49	Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 391, 392.
50	Полонский Вяч. Николай Ставрогин и роман «Бесы» // Спор о Бакунине и До-
стоевском. С. 173.
51	Козьмин Б. П. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. М.,
1922. С. 119, 120.
52	Пирумова П. М. Бакунин. М., 1970. С. 323.
53	Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Революционная традиция в России.
М., 1986. С. 210, 211.
54	Дело петрашевцев. М.; Л., 1951. Т. 3. С. 445.
55	Утопический социализм в России. М., 1985. С. 329 — 334.
56	Покушение Каракозова: Стеногр. отчет по делу Д. Каракозова, И. Худякова,
Н. Ишутипа и др. М.; Л., 1930. С. 345, 346.
57	По воспоминаниям В. Д. Бонч-Бруевича, В. И. Ленин видел в «Бесах» отражение
деятельности не только С. Нечаева, но и М. А. Бакунина, его раскольнических
действий в Интернационале. См.: В. И. Ленин о литературе и искусстве. М.,
’ 1976. С. 698.
58	Гроссман Л. П. Достоевский. С. 445, 446.
59	Такая тенденция замечается в кн.: Пирумова Н. М. Бакунин. С. 323—325.
60	«Полную ответственность за нечаевскую авантюру» Бакунина утверждают
А. И. Володин, Ю. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак в книге «Чернышевский или
Нечаев?» (С. 269). См. также: Рудницкая Е. Л. Указ. соч. С. 173, 174.
61	См. подробнее: Козьмин Б. П. Нечаев и его противники в 1868—1869 гг. //
Революционное движение 1860-х годов. М., 1932. С. 169—173.
62	Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Указ. соч. С. 217.
83	Там nfe. С. 215, 216; Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Указ. соч.
С. 273, 274; Володин А. И., Итенберг б. С. Лавров. М., 1981. С. 164, 185-186, 200;
Итенберг Б. С. Лавров в русском революционном движении. М., 1988. С. 110.
64	Миртов П. [Лавров П. Л.]. Исторические письма. СПб., 1870. С. 103.
65	Эта точка зрения выражена, в статье В. Розенблат «К пересмотру некоторых
литературных ценностей. Об отношении к роману Достоевского „Бесы"» (РЛ.
1965. № 3. С. 253—254). По утверждению философа, не с подлинным социа-
лизмом борется Достоевский, а с революционным авантюризмом, не принимая
«отдельных форм» мелкобуржуазного социализма, но отмежевывая социализм от
«бесовства» (Кудрявцев Ю. Г. Бунт или религия: (О мировоззрении Ф. М. До-
стоевского). М., 1969. С. 139—142); «Достоевский формирует образ своего
Нечаева в постоянном противопоставлении искренним социалистам»,— доказы-
вает исследовательница, замечая все же, что писатель «отнюдь не сочувствует
последним» (Розенблюм Л. М. Творческие дневники Достоевского. М., 1981.
С. 190, 191). Мысль о разграничении Достоевским нечаевщины и социализма
проводится и в комментариях к 30-томному Собранию сочинений Ф. М. Достоев-
ского, где говорится, что автор счел необходимым отделить нечаевщину от
социалистических идей Белинского и Чернышевского (12, 256).
66	Об отпоре Нечаеву самих революционеров свидетельствует «История социа-
листических идей», составленная Н. А. Морозовым по воспоминаниям участни-
ков кружков конца 60-х — начала 70-х годов. См.: Революционное народничество.
Т. 1. С. 203, 204.
67	Козьмин Б. П. Герцен, Огарев и «молодая эмиграция» // Козьмин Б. П. Из
истории революционной мысли в России. М., 1961. С. 554—572; Рудницкая Е. Л.
Указ. соч. С. 149—165.
68	Цит. по: Герцен. Т. 26. С. 334.
69	О революционизирующем влиянии процесса, материалы которого донесли в са-
мые глухие углы России идеи служения народа, свидетельствовал участник
134
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
88
87
кружка молодежи в Курске (Тимофеев М. А. Пережитое // Каторга и ссылка.
1929. № 8/9. С. 95) и народник из Херсона. См.: Лукашевич А. О. В народ!:
(Из воспоминаний семидесятника) // Былое. 1907. № 3. С. 5.
Козьмин Б. П. Нечаев и его противники. С. 176 — 190.
Корнилова-Мороз А. И. Автобиография // Гранат: Энцикл. слов. Т. 40. С. 214.
Чарушин Н. А. О далеком прошлом. М., 1973. С. 100.
Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 289.
Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литературе. СПб.,
1907. С. 186.
Революционное народничество. С. 222.
Фроленко М. Ф. Движение 70-х годов // Сочинения: В 2 т. М., 1932. Т. 1.
С. 167, 168.
По свидетельству А. Г. Достоевской, ведавшей книгопродажей произведений
писателя, «Бесы» к концу 1872 г. были распроданы в количестве 3 тыс. экз.
Это, несомненно, говорит о внимании к роману читателя-разночинца, единствен-
ного в те времена способного обеспечить массовый спрос на книгу. См.:
Достоевская А. Г. Указ. соч. С. 258.
«Бесы» Достоевского значатся в каталоге книг, разрешенных III Отделением
к покупке для библиотеки Алексеевского равелина Петропавловской крепости.
(Библиотекой этой пользовался С. Г. Нечаев.) Последним из читавших «Бесы»
в ведомости за 1880 г. отмечен Сабуров (ЦГАОР СССР. Ф. ДП (102) 3-е д-во.
1881 г. Д. 8. Л. 20. По содержанию государственных преступников в С.-Петер-
бургской крепости...). Подлинное, так и не установленное властями имя этого
революционера — Алексей Дмитриевич Оболешсв. В «Земле и воле» он явился
противником «централизма» — скорее всего, из-за той же боязни «генеральства»
и «диктата», которая надолго укоренилась в революционной среде после нечаев-
щины. В Харьковском тюремном замке заказывал роман «Бесы» (и получил по
своей заявке) народоволец Синовии, сидевший в одной камере с известным
киевским революционером В. А. Даниловым, который наверняка пользовался
книгами сокамерника (Харьк. обл. гос. арх. УМВД. Ф. 3 (Канцелярии харьков-
ского генерал-губернатора). Оп. 287. Секр. отд. Д. 248. Л. 217). Стоит упомянуть
попытку перевода романа-памфлета одним из заключенных революционеров на
польский язык. Рукопись была отобрана при обыске политической тюрьмы
на Каре (ЦГАОР СССР. Ф. ДП(102). 2-е д-во. 1881 г. Д. 436. Л. 3-66).
Прибылев А. В. Автобиография // Гранат: Энцикл. слов. Т. 40. С. 352.
Козьмин Б. П. Нечаев и его противники. С. 169 — 171; Пантин И. К., Пли-
мак Е. Г., Хорос В. Г. Указ. соч. С. 213—214; Трифонов Ю. В. Нечаев,
Верховенский и другие // Трифонов Ю. В. Как слово наше отзовется. М.,
1985. С. 42. В зарубежном исследовании наметилась начиная с 1970-х годов
иная тенденция, недостаточно учтенная нашей литературой, которая более
занималась обличием «фальсификаторов». В работах М. Брауна (ФРГ),
Гверарда (США), Ж. Друйи (Франция) и других исследователей герои «Бесов»
отнюдь не отождествляются с русскими революционерами, которые, как отме-
чают здесь, отрицательно отнеслись к нечаевщине. По мнению Ж. Друйи,
Достоевский стал «жертвой простой оптической ошибки», заметив только конф-
ликт между революционным атеизмом и христианством, но нс сумев рассмотреть
сущность революционных идей (Droueilly J. Op. cit. Р. 352, 360, 362, 386).
Трифонов Ю. В. Указ, соч.; Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г.
Указ. соч. С. 213.
Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 65.
Пантин И. К., Плимак Е. Г., Хорос В. Г. Указ. соч. С. 213.
Трифонов Ю. В. Указ. соч. С. 42. Такое понимание народовольчества сказалось
и в романе Ю. В. Трифонова «Нетерпение», выдержавшем ряд изданий. В рецен-
зии на него А. А. Лебедев солидаризируется с авторской концепцией народо-
вольчества как течения, неминуемо сближавшегося с Нечаевым по своим
моральным и идейным принципам. См.: Лебедев А. А. Нетерпимость // Лебе-
дев А. А. Выбор. М., 1980. С. 224-228.
Литература партии «Народная воля». С. 127.
Там же. С. 30.
«Где война, там политика, там поневоле является необходимость насилия,
хитрости, обмана»,— цитируют авторы М. А. Бакунина, уличая его в проповеди
135
ee
89
90
91
92
93
94
9S
96
97
96
99
«теории „двойной морали" с ее системой обмана и насилия» по отношению
к противостоящему им, обрекаемому на гибель официальному государственному
миру (Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Указ. соч. С. 268, 269).
Но можно ли было думать о свержении существующего строя без насилия?
Бороться с ним, находясь в подполье, на нелегальном положении, не прибегая
к обману?
Литература партии «Народная воля». С. 2.
А. [Авсеенко В. Г.]. Общественная психология в романс [«Бесы» Ф. М. Достоев-
ского] // РВ. 1873. № 8. С. 799, 800, 829.
Голос. 1873. 18 янв., № 18; Новости. 1873. 5 янв., № 5; НВр. 1873. 6 марта, № 61.
Значительно позднее остановился на изображении либералов-западников в «Бе-
сах» Евг. Марков, посчитав образы людей 30 — 40-х годов в романе наиболее
искаженными. См.: Марков Евг. Романист-психиатр: (По поводу сочинений
Ф. М. Достоевского) // Рус. речь. 1879. № 6. С. 205—207.
Невинные заметки // Дело. 1871. № 11. С. 57, 58. Упрек в болезненном вообра-
жении и патологии предъявила писателю «Искра» (1873. 21 февр.).
Нельзя согласиться с мнением, что для передовой критики «авторская тенден-
ция полностью заслонила» и «художественные достоинства произведения и разо-
блачение нечаевщины» (Лебедев А. А. Нетерпимость. С. 224).
Михайловский. Т. 1. С. 871, 884, 885.
Ткачев. Т. 3. С. 42. (Статья «Больные люди» опубликована в № 3/4 «Дела»
за 1873 г.)
Там же. С. 44—47
Там же.
Там же.
Володин А. И., Карякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Указ. соч. С. 248.
Твардовский А. Т. По праву памяти//Твардовский А. Т. Поэмы. М., 1988.
С. 326.
Глава вторая
ОТ «ГРАЖДАНИНА»
ДО «ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ЗАПИСОК»
Редактор под надзором. Беспрецедентность ситуации.— Изменения в
«Гражданине» с приходом Достоевского.— «Дневник писателя»
в контексте реакционного органа.— Антиномии народной души с
точки зрения Достоевского и Бакунина.— « Н равстве иные страдания»
редактора.— Уход из «Гражданина» и передача нового романа «Оте-
.	чественным запискам» как общественная акция.—
Споры о «Подростке».
Существовавший с января 1872 г. журнал-газета «Гражданин»
к моменту вступления в редакцию Достоевского уже вполне обна-
ружил свое лицо как органа реакционного. Созданный в поддержку
«охранительной» печати, все более терявшей авторитет, журнал
князя В. П. Мещерского, пытаясь завоевать общественное мнение,
стремился не обнаруживать слишком явно своей политической
физиономии, пробуя с помощью слывшего либералом редактора
Г. К. Градовского балансировать между казенной и неофициальной
прессой. Это проявилось и в его отношении к реформам 60-х годов.
М. Н. Катков уже с конца 60-х годов исподволь начал наступле-
ние на земские учреждения, доказывая, что они должны входить
составной частью в общую систему управления, не претендуя на
какую-либо самостоятельность и независимость *. А «Гражданин»
еще весьма туманно рассуждал о необходимости «установить проч-
ную солидарность между земством й правительством в области
обсуждений важных вопросов земского и государственного быта»2.
«Московские ведомости» в связи с процессом нечаевцев усилили
нападки на новый суд, на защиту которого поднялась демокра-
тическая и либеральная печать. Обличая «неудовлетворительность
новых судов», «Гражданин» заявлял: «Мы не разделяем ни опа-
сений, ни тона „Московских ведомостей", но и не становимся на
сторону тех, кто отрицает всякую возможность критики» 3.
Однако в целом «Гражданин» разрабатывал идеи Каткова,
по выражению современной печати, «снимая сливки» с «Москов-
ских ведомостей», иногда с опозданием, а случалось, и несколько
забегая вперед.
В демократическом лагере рано начали понимать, что «охрани-
тели современности» считают «современное дело окончательным»,
мечтая приостановить, свернуть преобразования4. Однако реак-
ционные силы во главе со своим наиболее последовательным и
ортодоксальным органом «Московскими ведомостями» еще не соч-
ли обстановку в стране и соотношение группировок в «верхах» под-
ходящими, чтобы начать развернутое наступление против реформ.
Недалекий князь — издатель «Гражданина», вращавшийся
в среде непреклонных сторонников самодержавия, участник их
доверительных бесед, раньше времени кинулся в бой, разгадав
намерения высоких покровителей, но не учтя всей сложности
137
расстановки общественных сил. В передовой «Вперед или назад?»
Мещерский весьма недвусмысленно отвечал на вопрос, требуя «по-
ставить точку к реформам». «Нужна пауза, пауза для того, чтобы
дать жизни сложиться»,— настаивал он, доказывая, что «лихора-
дочно скачущие вперед создают тянущих назад» 5. Выразив завет-
ные мысли дворянской реакции, «болтливый князь» принял на
себя огонь неофициальной печати: ему пришлось оправдываться в
том, что речь в «Гражданине» шла о передышке, а не о завершении
преобразований 6. Открытая борьба реакции против реформ требо-
вала, как показало это непродуманное выступление, тщательной
подготовки, в которой особая роль отводилась прессе. Но проник-
нутая духом торгашества и беспринципности официозная журна-
листика остро нуждалась в литературных талантах и именах,
достаточно весомых и авторитетных. Отсюда заинтересованное
внимание «охранителей» к автору «Бесов».
По возвращении Достоевского в Россию летом 1871 г. волею
судьбы наиболее близки ему оказались А. Н. Майков и Н. Н. Стра-
хов, принадлежавшие к окружению князя В. П. Мещерского.
Именно с ними поддерживалась регулярная переписка во время
пребывания за границей. Они (явно не без ведома Мещерского)
и ввели Достоевского в его кружок, собиравшийся в 1872 г. в основ-
ном для обсуждения материалов, предназначенных в «Гражда-
нин»,— прежде всего статей самого издателя. У Достоевского,
находившегося в некоторой изоляции от передовых общественных
сил после опубликования «Бесов», создались определенные усло-
вия для сближения с «охранителями».
Нечаевщина представила ему революционное движение в самом
невыгодном свете. Либерализм осознавался, особенно после пре-
бывания в Европе, течением чуждым и враждебным. «Знамя вос-
стания», которое, по словам Мещерского, его журнал собирался
поднять «против долгого гнета ложного и бессодержательного
либерализма», против нигилизма, олицетворявшегося в нечаев-
щине,— это знамя могло казаться писателю подходящим, чтобы
встать под него для защиты «народной правды» и признаваемых
ею, по его убеждению, самодержавия и православия как присущих
России, итогов ее органического, столь непохожего на европейское,
развития.
Осенью 1872 г. Г. К. Градовский разошелся с Мещерским, и тот
стал усиленно подыскивать нового редактора 7. В своих воспоми-
наниях Мещерский рассказал, как, узнав про его затруднения,
Достоевский на одной из литературных сред неожиданно сам пред-
ложил себя в редакторы в некоем порыве «сочувствия к целям
издания», оговорив минимальное жалованье (3 тыс. руб. в год и
построчную плату) в.
Воспоминания В. П. Мещерского — источник весьма сомни-
тельный, изобилующий неточностями, а зачастую и прямыми
искажениями фактов. Немало неверного высказано здесь и о До-
стоевском. Но данное свидетельство (об инициативе, проявленной
писателем), казалось бы, подтверждается письмом к нему самому.
138
«Жизнь глядит светлее с тех пор, что Вы были так добры предло-
жить себя в хозяева „Гражданина"»,— пишет Достоевскому не-
гласный издатель журнала 15 ноября 1872 г.9 И все же мысль о
непредусмотренной инициативе в этом деле писателя трудно при-
нять в силу ряда объективных обстоятельств.
Достоевский знал, что находится под надзором полиции и что
это является непреодолимым препятствием к должности редактора-
издателя печатного органа. Каждое прошение, поступавшее в
Главное управление по делам печати о занятии такой должности,
согласовывалось с III Отделением. И если случалось, что при уста-
новлении политической благонадежности просителя Главное уп-
равление все-таки своего разрешения не давало (учитывая уровень
образования, вероисповедание, социальное положение), то это
разрешение, безусловно, исключалось при сообщении III Отделе-
нием неблагоприятных сведений о «направлении» данного лица,
не говоря уж, если оное находилось под полицейским надзором 10.
Чтобы сделать заявление о готовности стать редактором, До-
стоевский должен был быть не только уверен, что оно будет принято
издателем, но и получить определенные гарантии относительно
дальнейшего решения дела. Учитывая особенности статуса До-
стоевского, можно полагать, что и сам собственник «Гражданина»
не мог взять на себя ответственность за это решение 1 . За спиной
князя Мещерского маячат другие фигуры, которым и принадлежит,
по-видимому, подлинная инициатива и этого приглашения, и ула-
живания сложного в данной ситуации вопроса об утверждении
нового редактора.
Подлинным хозяином издания, состоявшего его собствен-
ностью, князь Мещерский не был. «Гражданин», организованный с
помощью влиятельных представителей верхов (в частности,
наследника, выхлопотавшего субсидию новому еженедельнику,
а также К. П. Победоносцева), и находился, по сути, под их контро-
лем. Член Государственного совета К. П. Победоносцев, уже начи-
навший пользоваться влиянием при дворе (преподавал законоведе-
ние наследнику и великим князьям), активно сотрудничавший
в «Гражданине», обеспечивал здесь «цензуру мысли» |2.
Судьба этого официоза, собравшего за первый год существова-
ния лишь 1 тыс. подписчиков, беспокоила Победоносцева, стремив-
шегося усилить противодействие неофициальной прессе. Скорее
всего, именно он, внимательно присматривавшийся к автору «Бе-
сов», надоумил привлечь его к «Гражданину», а затем и опреде-
лить в редакторы |3.
Простота и скорость назначения Достоевского редактором —
дела столь не простого — убеждают, что в нем были заинтересо-
ваны и соответственно содействовали ему самые серьезные полити-
ческие силы. 16 декабря 1872 г. В. П. Мещерский и Ф. М. Достоев-
ский обратились в Главное управление по делам печати с заявлением
об утверждении последнего редактором-издателем «Гражда-
нина» н. 20 декабря Главное управление уже извещает С-Петер-
бургский цензурный комитет о согласии. Однако в кружке князя
139
Мещерского об этом знали еще ранее. 17 декабря А. Н. Майков в
писгме Н. Н. Страхову сообщал, ссылаясь на резолюцию, наложен-
ную на прошении Мещерского всесильным шефом жандармов
графом П. А. Шуваловым (безусловно, решившую дело), что
место Г. К. Градовского занял Ф. М. Достоевский 15.
На запрос Главного управления по делам печати III Отделение
ответило, что «не принимает на себя ответственность за будущую
деятельность этого лица», т. е. Достоевского |6. Столь двойственная
формулировка являлась выходом из положения: устраняясь от
ответственности, III Отделение не ставило (под давлением верхов-
ных сил) препятствий для использования «неблагонадежного»
писателя в интересах власти.
Читаемый и любимый в России, он должен был не только ожи-
вить угасающий «Гражданин», но и вдохнуть жизнь в само дело
защиты существующего порядка, освятить его своим авторитетом
и талантом. В идейной борьбе начала 70-х годов ставка «охраните-
лей» на Достоевского представлялась беспроигрышной.
* * *
Мотивы, по которым Достоевский «примкнул», по его выражению,
к «Гражданину», сами по себе достаточно сложны и разнообразны.
Каждого из них в отдельности, может быть, и не хватило бы для
принятия этого решения, которому многое в писателе сопротив-
лялосг, ио в совокупности они создавали возможность «главного
сотрудничества» в «Гражданине», как выразились «Московские
ведсмостп», оповещая о вступлении Достоевского в его редакцию.
Здесь и упомянутое уже неприятие «Бесов» передовой жур-
налистикой, в то время как «охранители», и в том числе кружок
князя Мещерского, весьма одобрительно встретили роман. Полеми-
ка, р зг.ерпувшаяся вокруг «Бесов», побуждала продолжить раз-
говор о романе, дав ему авторский комментарий. Здесь и мечты
Дсстсевс’-'эго об органе людей «с независимым убеждением» (21,
258). Писатель верил, что национальные и религиозные идеи
способны сплотить разъедаемое социальной враждой общество,
и думал послужить этому сплочению.
Свое значение импло и стремление высказать впечатления
о росснй''К:)й действительности, которыми он был переполнен с
момента возвращения в Россию. Н. Н. Страхов верно почувствовал
в нем 317’ разгоравшуюся «страсть журналиста», тянувшую его
непосредственно в публицистику |7. Те точки соприкосновения с
консерваторами, которые существовали у Достоевского, з значи-
тельной мере осознавались им как единомыслие. В то же время
недалекость князя Мещерского, его глуповатость, которая понача-
лу могла быть принята за простодушие и наивность, способствовали
иллюзии о возможности сработаться с ним |8.
Не последнее значение имел для писателя, обремененного
семьей, немало намыкавшегося без постоянного заработка, и тот
°	°	19
твердый гонорар, на который он мог теперь рассчитывать .
140
Казалось бы, после «Бесов» вступление Достоевского в редак-
цию «Гражданина» должно было быть воспринято передовой
мыслью как шаг вполне естественный. Но отклики на это событие
в демократической печати как раз по-своему свидетельствуют,
насколько неоднозначным было отношение к автору этого романа,
поднятого на щит реакцией.
В определенной мере его выразил Н. К. Михайловский, попы-
тавшийся раскрыть сложную гамму ощущений при известии о
новом редакторе «Гражданина». Здесь и обида за Достоевского
«как одного из талантливейших современных писателей», и полное
неверие в его способность изменить журнал или сделать в нем
что-либо серьезное. «Правда, шутовской характер органа русских
людей, стоящих вне всякой партии, постепенно ослабевает под
влиянием, надо думать, нового редактора»,— замечал Михайлов-
ский, имея в виду первые выпуски «Гражданина» за 1873 г., но не
без едкости предсказывая, что журнал этим-то и обесцветится,
так как именно шутовство составляло его своеобразие 20.
Прогноз «Отечественных записок» в значительной мере оправ-
дался: не переставая быть реакционным, «Гражданин» лишался
последовательности, во многом меняя свое лицо. Прежде всего
изменилась сама тональность восприятия пореформенной действи-
тельности на его страницах, дотоле весьма мажорная. Совместными
усилиями редактора Г. К. Градовского и издателя журнала созда-
валась картина успешно развивающейся страны, твердо и прочно
вставшей на путь прогресса. Выдвигая в полемике с демократиче-
ской печатью вопрос «Все ли на Руси так плохо, как кажется?»,
В. П. Мещерский доказывал, что успехи, достигнутые за последние
15 лет, «не только предсказать, но и возмечтать даже не могло бы ни
одно воображение, в то время как только начиналась эпоха пре-
образований». Он восхищался «небывалой в мире мирной ломкой
во внутренней жизни» и теми чудесами, которые произведены
«материальными силами». В упоении подсчитывались версты
построенных железных дорог (цифра 7 тыс. верст вызывает во-
сторг). С гордостью напоминалось, что заводы и фабрики «удвоили
и утроили свою производительность». Особо умиляется князь-
публицист быстрому росту местных банков21. При этом «орган
русских людей, стоящих вне партий», не задавался вопросом ни
о цене этого прогресса, ни о том, кому он служит. А именно это
находилось в центре внимания народнической печати, заставляя
ее весьма скептически судить о последствиях буржуазной циви-
лизации.
Столь же приподнятой по тону передовицей открывался и
«Гражданин» в 1873 г. (1 янв., № 1). Говорилось о непрерывных
«улучшениях» в русской жизни, свидетельством которых выступа-
ли и увеличение числа поземельных собственников, и возрастание
«с неумолимой энергией» промышленности, и рост акционерных
обществ, и дальнейшее развитие путей сообщения.
Останавливаясь на подобных выводах о повышении благо-
состояния страны, «Отечественные записки» солидаризировались
141
с Л. Н. Толстым, вслед за ним повторяя, что «прогресс благо-
состояния не только не вытекает из прогресса цивилизации,
но большей частью противоположен ей» и что он тем выгоднее для
«незанятых классов», чем невыгоднее для народа22.
Касаясь «ретроспективного взгляда» «Гражданина» на 1872 г.,
Н. К. Михайловский обратил внимание на поразительную его
близость оценкам либеральных «С.-Петербургских ведомостей».
Идейные противники одинаково отождествляют прогресс с ростом
материальных успехов, технической оснащенности и, приветствуя
его, «провоцируют и дальнейшие шаги в том же направлении».
В противовес экономическому оптимизму этих столь, казалось бы,
разных органов, один из которых «блестит либерализмом», а дру-
гой «требует какой-то точки к реформам», «Отечественные за-
писки» вновь напомнили, что «колесо национального богатства»
только начинает вертеться в России и требует прежде всего «отод-
рать громаду народа от земли и орудий производства» в пользу
лиц и интересов, «имеющих образоваться».Защищать это чудовищ-
ное требование, по мнению народнического журнала, не сможет
и не сумеет ни один талантливый публицист 23. Не смог и не захотел
сделать это и Достоевский.
Вскоре Н. К. Михайловский уже обращал внимание на проти-
воречие некоторых статей «Гражданина» упомянутой программной
передовой, открывавшей 1873 год. В одной из них доказывалось,
что плутократия, обирающая народ, ввергающая его в нищету,
должна быть укрощена государственным вмешательством. Ут-
верждая, что кредиту (как и войску, как и суду) целесообразно
находиться в руках верховной власти, статья упоминала о требова-
ниях социалистов (в том числе Интернационала) национализации
банков и акционерных компаний. Разумеется, передача кредита в
руки самодержавного государства не могла превратить его в
социалистическое. Но нарочито сближая эти требования «Гражда-
нина» и социалистов, Михайловский стремился утвердить их
разумность и справедливость. Важно было и подчеркнуть проти-
воречия подобной позиции с установками старого «Гражданина»,
обличавшего «интернационалку» и считавшего буржуазный харак-
тер развития финансового капитала в стране единственно возмож-
ным 24.
Остановившись в свое время на программе «Гражданина» (1872,
№ 1, передовая), Михайловский противопоставил взгляды, выра-
женные в ней, как соответствующие интересам «незанятых клас-
сов», пониманию той оборотной стороны экономического процвета-
ния, что сказывается на массах. Публицисты, стремящиеся защи-
тить народные интересы, по его словам, не будут отделять «успехов
земледелия от условий благоприятного положения земледельца,
свободы труда от самостоятельности рабочего» 25. Они потребуют
государственную помощь для сохранения имеющихся в народе
орудий производства и приобретения новых.
При Достоевском-редакторе характерно появление статей,
содержащих как раз признаки, отмеченные идеологом народниче-
142
ства. Так, Р. Попов, доказывая, что от покровительства крупной
промышленности государство должно перейти к поддержке народ-
ного производства, почти дословно повторил некоторые положения
«Отечественных записок». Останавливаясь на нежелательных
последствиях развития крупной промышленности, к которым он
отнес и пролетариат («язва, разъедающая организацию западно-
европейских обществ»), автор призывает к покровительству народ-
ным промыслам и артельному труду26.
Состав пишущих на социально-экономические темы, ранее
монополизированные князем Мещерским, при новом редакторе
значительно расширился и демократизировался. Не все псевдони-
мы и криптонимы пока удалось раскрыть, но, думается, под ними
не всегда скрывались публицисты только консервативного толка.
А. Г. — в (по-видимому, А. А. Головачев, сотрудничавший еще в
«Эпохе»), в очерке «Хороша наша деревня» («Гражданин», № 14,
2 апр.) дал выразительную картину сбора недоимок, когда у му-
жиков под плач голодных детей уводят последнюю скотину —
за отсутствием «казны». Такие статьи, как и ряд материалов о
самарском голоде 1873 г., как и драму Д. Д. Кишенского «Пить до
дна — не видать добра» («Гражданин», № 23 — 25), можно пред-
ставить и на страницах народнических журналов «Отечественные
записки» и «Дело». Дисгармония пореформенной действительно-
сти, оборотная сторона буржуазной цивилизации, ее уродливые
явления, запечатленные в них, опровергали экономический опти-
мизм либералов и «охранителей».
Особое место в этом смысле занимают фельетоны «Дневника
писателя» — журнала в журнале, автором которого был Достоев-
ский. Один из них посвящен пьесе Кишенского. Запрещенная
цензурой к постановке, она рассказывала о распаде общинных и
семейных связей, падении нравов, усилении пьянства в порефор-
менной деревне. Достоевский в заметке «По поводу новой драмы»
создает своеобразный комментарий не только к этой драме, пред-
назначавшейся для народного театра, но и ко многим материалам
«Гражданина», раскрывая «чрезвычайное экономическое и нрав-
ственное потрясение после огромной реформы нынешнего царство-
вания» (21, 96). Ему близка пьеса Кишенского как отражающая
драматизм переживаемого времени, когда прежний мир, прежний
порядок отходили в прошлое, оставляя в настоящем свои «мрачные
нравственные стороны — эгоизм, цинизм, рабство, разъединение,
продажничество» еще даже усилившимися и сокрушая надежды на
обновление и возрождение (21, 96—97).
Петербург мастерового и фабричного люда встает в «Маленьких
картинках». В опустевшей летней столице, покинутой имущими
слоями, писатель всматривается в рабочий люд, оставшийся на
своих местах, не знающий отдыха, не имеющий сносных условий
труда и жилья. Он рассказывает о детях рабочих, бледных, худо-
сочных, взращенных вдали от воздуха и солнца, заботливо обере-
гаемых родителями в пыльном и душном городе. Писатель отмечает
и привычку трудового люда к сквернословию, к пьянству, но пока-
143
зывает его деловитость, достоинство, спокойную уверенность в себе,
его юмор.
Останавливаясь на темных сторонах народной жизни, Достоев-
ский не ставит под сомнение необходимость реформы 1861 г., хотя
и не разделяет либеральных восторгов по поводу ее итогов. Но он
возмущен прозвучавшим в либеральной и «охранительной» публи-
цистике мнением, что «народ наш не стоил реформы», не ждал ее
и не был к ней готов (она венчала «вшивые головы» 27). Утверждая,
что народ «даже совсем не ниже ее» (реформы), Достоевский
выдвигает это положение как кардинальное, как «именно одну из
характерных черт нашего направления» (21, 114).
Симптоматично это побуждение как бы заново определить
направление «Гражданина», казалось бы вполне охарактеризован-
ное передовицами князя Мещерского предшествующего периода,
поставив на первый план отношение к народу, к его благу. Однако
провести его сколько-нибудь последовательно редактору нс уда-
лось. Наряду с материалами, уместными на страницах народниче-
ской печати, в «Гражданине» продолжал уверенно раздаваться
голос помещиков, отстаивавших свои интересы и доказывавших,
что они совпадают с народными. В «Письмах вольнодумца», напи-
санных скорее всего самим В. П. Мещерским, утверждалось, что
в выигрыше от отмены крепостного права оказались лишь кре-
стьяне дурных помещиков. Крестьяне же хороших, а таких, как
подразумевалось, было большинство, явно проиграли. Вместо
крепостного права, по мнению вольнодумца, «ничего, равно-таки
ничего не водворилось» 28.
Несмотря на принципиально разные оценки пореформенной
действительности, в которых Достоевский в противоположность
«охранителям» исходил из интересов трудящихся масс, писателю
скорее ближе скептизм этих последних, чем либеральное благо-
душие. И с этой точки зрения картина, нарисованная в одной из
статей К. П. Победоносцева, где Россия предстает в виде «поля,
покрытого обломками», над которыми слышится «торжествующая
песнь новых строителей» 29, была в чем-то понятнее писателю,
нежели безоглядное упоение экономическим преуспеванием.
Но если крушение крепостнической России страшило Победонос-
цева падением силы и авторитета самодержавной власти, то До-
стоевский говорил о всеобщей безалаберщине, с тревогой вгляды-
ваясь в жизнь народа, не усматривая в ней обещанного реформами
обновления и возрождения (21, 107).
* * *
Народ продолжал приковывать к себе внимание писателя, видев-
шего в нем надежду России, ее будущее. По возвращении на родину
Достоевский с новой жадностью всматривался в него, стремясь
глубже постичь его правду, уловить его отношение к своему осво-
бождению, к преобразованиям. Свои представления о пореформен-
ном мужике писатель наиболее концентрированно выразил в образе
144
Власа в «Дневнике писателя». Рассказав историю крестьянина,
сознательно совершившего греховный поступок — стрелявшего в
снятое причастие, а затем во искупление обрекшего себя на покая-
ние, Достоевский готов видеть в нем фигуру знаменательную и
символическую, с особой силой выразившую самую коренную,
самую главную, по мнению писателя, народную черту — «потреб-
ность страдания, всегдашнего и неутолимого везде и во всем».
Ощущение правды, стремление к самоспасению и восстановлению
через правду в русском человеке, по словам Достоевского, серьезнее
ц сильнее порыва к отрицанию и саморазрушению, порождаемого
изначальной греховностью, в которой он меры не знает (21, 35 —
36).
Влас появился в «Дневнике» в преддверии «хождения в парод».
С осени 1872 г. в Звенигородском уезде Московской губернии уже
пели, и не без успеха, работу в гуще крестьянства члены кружка
Л. В. Долгушина, дело которых так заинтересует писателя. В ради-
кальных кружках спорили о путях сближения с народом, о возвра-
щении ему неоплатного долга, лежавшего на всех, кто за его счет
получил образование, толковали о способах его просветить и про-
будить. В революционной среде вынашивали планы агитации и
пропаганды в крестьянстве с целью поднять его на борьбу с сущест-
вующим строем. Демократическая журналистика все более сосре-
доточивалась на обсуждении народных нужд и настроений масс,
и в художественных произведениях (Н. А. Некрасова, Г. И. Успен-
ского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, народников-беллетристов),
и в публицистике исследуя народный характер.
Выступление писателя, уже показавшего себя знатоком народ-
ных типов в «Записках из Мертвого дома», стало в этих условиях
событием не только литературным. Да «Влас» и был своего рода
ответом на споры о народе.
Вопреки продворянской ориентации «Гражданина» Достоев-
ский указывал на народ как на решающую и главную силу даль-
нейшего развития России, тем самым подтверждая и усиливая
выводы передовой демократической мысли. Высмеивая утвержде-
ние, чтр от народа, «от Власов», надо ждать спасения, либеральный
«Голос» писал, что сами «Власы о своих спасительных силах
ничего не знают и более чем кто-либо напоминают о своем обезья-
ньем происхождении» 30.
«Отечественные записки», разумеется, не оспаривают взгляда
на народ как на основную, определяющую силу в жизни страны.
Сказав, что «Власы спасут себя и нас», Достоевский, по словам
Н. К. Михайловского, и не подозревал, что выразил заветную мысль
тех самых «citoyens du monde», которых изобличал в «Бесах».-
Михайловский подтверждает и то, что народу свойственна
привычка к страданию, уважение к страданию, но отказывается
верить в ту живущую в нем «жажду страдания», о которой говорит
писатель. Можно страдать, «не замечая этого, не зная выхода»,
соглашается идеолог народничества, но только не любить стра-
дание.
145
Отрицая прославление страдания как условия развития лично-
сти, Михайловский отстаивает возможными для легальной печати
средствами необходимость социальной активности, направленной
на искоренение общественной несправедливости как источника
горя. С тем пониманием страдания, которое пытается утвердить
Достоевский, «легко жить, но трудно действовать», замечает кри-
тик, доказывая, как апофеоз страдания и терпения, по сути, ли-
шает интеллигенцию возможности практического действия на
благо народа 31.
Не приемлют в демократической журналистике и противопо-
ставления народа и интеллигенции. Если Н. К. Михайловский
воспринял Власа как некий мужицкий вариант Ставрогина с его
безверием и отрицанием, то II. Н. Ткачев в Ставрогине увидел
«бледное воплощение какой-то мистической теории о характере
,,русского человека", подробно излагаемой автором в фельетонах
„Гражданина"». Однако оба критика отмечают, что писатель
раскрывает огромные здоровые силы мужицкой натуры, позво-
ляющие ему остановиться на краю бездны, очиститься «от сквер-
ны», но представителю интеллигенции он в таком возрождении
отказывает, как оторванному от народной правды. Продолжая спор,
начатый обсуждением «Бесов», Михайловский упрекает писателя,
что тот просмотрел здоровую основу русской разночинской интел-
лигенции с ее стремлением служить народу, вернуть ему долг,
слиться с ним 32.
Публицист «Отечественных записок» высказал мысль, которая
еще не раз прозвучит в полемике революционной демократии с
Достоевским, - мысль о многоликости, неоднозначности самой
народной правды, в пренебрежении которой писатель обвинял и
передовую молодежь, и интеллигенцию. Михайловский показывает,
что в воссоздании народного характера Достоевский взял лишь
одну сторону этой правды, соответствующую собственным пред-
ставлениям о роли страдания, не исчерпав богатства народного
миропонимания 33.
И все же тот художественный тип мужика-отрицателя, который
запечатлен в «Дневнике», более сложен и многогранен, чем он был
попят в пылу идейной борьбы. Немалое значение имело и общее
направление реакционного органа, на страницах которого появился
фельетон «Влас». Ведь в «Гражданине» привычно прославлялись
как исконно национальные черты терпение и смирение, отречение
от своей воли, пассивность и слепое послушание. В таком «контек-
сте» Влас с его покаянием и добровольным страданием и воспри-
нимался соответственно, особенно если учесть заостренность образа
именно на чертах, любезных автору, оставлявшему в тени противо-
речащие им стороны этого народного характера.
Между тем в «Дневнике» Достоевского читатель сталкивался
с героем из парода, для легальной литературы начала 70-х годов
неожиданным, появление которого без упомянутой авторской
тенденции было попросту невозможным. Но, пренебрегая заклю-
чением рассказа, основываясь на его фактах, из него можно было
146
вычитать больше, чем входило в намерение автора. Напомним эти
факты, весьма существенные для тех, кто пытался рассмотреть в
облике народа черты, на которые можно было бы ориентироваться,
побуждая его к активной общественной жизни.
Достоевский, подчеркнув певыдуманность события, рассказал,
как в деревне собралось несколько мужиков, и спорили, «кто кого
дерзостней сделает». Один выразил готовность пойти на самую
крайнюю дерзость, другой («искуситель») научил его надругаться
над причастием. Писатель называет своего героя деревенским
«доморощенным нигилистом», по-своему толкуя здесь ту черту
народной души, которая была отмечена в революционной литерату-
ре, получив здесь, разумеется, иное обоснование.
Что такое это страстное стремление мужика совершить «дер-
зость», как не проявление неосознанного протеста, как не та
мятежпость, которую столь настойчиво выделял в русском крестья-
нине М. А. Бакунин? Соглашаясь с теми, кто считал страдания
неотъемлемой чертой жизни парода, идеолог народничества ут-
верждал, что переносит он их по терпеливо, а «с глубоким и страст-
ным отчаянием», проявляющимся в разных формах протеста («бун-
тах» ) 34. Вот это-то «глубокое и страстное отчаяние» ощущается и в
порыве мужиков, описанном Достоевским, сделать что-то «подер-
зостнее», в их стремлении к надругательству над теми понятиями,
которые освящают установленный порядок, порождающий их
отчаяние. В стихийном неосмысленном протесте писатель угадал
отрицание сродни нигилистическому.
У Бакунина мятежность крестьянства объясняется социальны;
ми причинами — «чрезмерной нищетой и рабством примерным»,
повседневно порождающими и поддерживающими в нем чувство
протеста. Достоевский ту же, по сути, черту пытается объяснить
изначальной греховностью, в которой русская душа меры не знает
(21, 25). Казалось бы, Бакунин видит и другие проявления народ-
ного сознания, омрачающие и искажающие, по его словам, народ-
ный идеал, мешающие вырваться революционным инстинктам
наружу,— это патриархальность и вытекающие из нее «поглоще-
ние лица миром» (общиной), вера в царя35.
Однако идеолог народничества возводит в абсолют именно жела-
емое, а не действительное — то, что отвечает его представлениям
о крестьянине как носителе протеста и социалистических ин-
стинктов.
Подобно этому и Достоевский, уловив сложность и противо-
речивость народного характера, абсолютизирует избирательно
лишь частицу его, отодвигая в сторону то, что не укладывается в
сложившиеся о нем представления. Писатель не удерживается па
такой позиции, явно ощущая неудовлетворительность своего объяс-
нения народной души и в противоречии с высказанной трактовкой
«святотатственного поступка» вновь и вновь возвращаясь к его
анализу. Для него остается «удивительно всего более самое начало
дела», т. е. возможность такого спора и состязания в русской дерев-
не: «Кто кого дерзостнее сделает?» Как и какими причинами сло-
147
жилась возможность такого состязания, вновь спрашивает он,
возвращаясь к мотивам «святотатства», видя в нем «ужасно на мно-
го намекающий факт» (21, 34 — 35).
«Если уж и есть такие черты даже в народном характере,—
замечает писатель по поводу этого „доморощенного" отрицания,—
а в настоящее время все можно предположить, да еще в нашей
деревне, то это уже новое откровение, несколько даже и неожидан-
ное. Что-то неслыхано было прежде о подобных чертах» (21, 40 —
41). Но такое соображение противоречит его же концепции «изна-
чальной греховности», стихийному тяготению к падению, в кото-
ром русская душа не знает предела.
По сути, Достоевский оставил открытым вопрос об истоках
деревенского нигилизма — «о причинах возникновения этой пора-
зительной потребности отрицания в человеке, иногда самом неотри-
цающем...» (21, 35). Осуждавший протест интеллигенции, проти-
вопоставлявший ей смирение и страдание народа как следствие его
сознательной жизненной позиции, Достоевский-художник нарисо-
вал выразительный образ мятежника из народной гущи. Следуя
своим представлениям о народном характере, писатель заставил его
раскаяться и страдать во имя искупления. Но симптоматично, что
сам не считал это раскаяние ни окончательным, пи достаточно
прочным: «Современный Влас быстро изменяется. Там, внизу у
него такое же кипение, как и сверху у нас, начиная с 19 февраля.
Богатырь проснулся и расправляет члены: может, захочет кутнуть,
махнуть через край» (21, 41). Писатель признавал, что в поре-
форменное время поведение народных масс чревато неожидан-
ностями, «так что мы давно уже вступили в полнейшую неизвест-
ность» (21, 41).
* * *
Работа в редакции, получавшей по обмену основные столичные
и провинциальные издания, благоприятствовала изучению поре-
форменной действительности. Судя по записным книжкам писате-
ля, многое в освещении прессой «текущего» было ему не по душе,
вызывая желание оспорить, дать иное объяснение. Не всегда это
было можно осуществить с достаточной полнотой и ясностью:
Достоевский-редактор не был хозяином в «Гражданине». Но и само
направление газеты-журнала князя Мещерского, уже обозначив-
шееся как реакционное в общественном восприятии, накладывало
отпечаток и на- «Дневник писателя». Многие оригинальные идеи
Достоевского получали здесь своеобразную окраску, в общей струе
консервативной публицистики обретая неожиданные оттенки,
зачастую автором не предусмотренные.
Вс втором номере «Гражданина » (1873, 8 янв.) Достоевский
поместил в «Дневнике» фельетон «Среда», касавшийся взаимодей-
ствия личности и общества — проблемы, с особой остротой поста-
вленной в начале 70-х годов революционно-демократической
мыслью. Статья была нацелена против расхожей формулы «среда
заела», столь привычной для демократической и либеральной
148
печати. Достоевский в противовес этому сложившемуся стереотипу
ставил вопрос о нравственном долге личности сопротивляться
среде, об ответственности человека перед обществом за свои поступ-
ки, которые нельзя оправдывать одним лишь влиянием внешних
условий. Писатель, по сути, решал здесь проблему нравственной
и социальной активности личности, столь занимавшую и передовую
мысль. О преодолении влияния среды, о борьбе за ее преобразова-
ние как условии развития личности шел серьезный разговор в
публицистике Н. К. Михайловского, в «Исторических письмах»
II. Миртова (П. Л. Лаврова), печатавшихся на рубеже 60 —70-х го-
дов в «Неделе».
Субъективная социология народничества склонна была скорее
к преувеличению роли личности в воздействии ее на общественные
условия, чем к переоценке ее влияния. Не случайно Н. К. Михай-
ловский поддержал главную идею Достоевского в упомянутой
статье «Среда», согласившись, что «учение о среде в своем крайнем
развитии обезличивает и нравственно унижает человека» 36. Но тот
путь противодействия вредному влиянию среды, который указывал
Достоевский,— путь религиозно-нравственного самосовершенство-
вания — не встретил доверия Михайловского. Не принял он и
практических выводов, к которым пришел писатель, призывая к
ужесточению наказания, к большей суровости судебных приго-
воров.
Именно в этом суть разногласий писателя с передовой демокра-
тической мыслью. Достоевский вовсе не игнорировал роль среды,
как утверждает его зарубежный исследователь, объясняя, что уче-
ние о влиянии среды противоречит христианству 37. Художник-
реалист ярко отразил воздействие социальных условий на форми-
рование личности, на семейные и общественные связи. Прямые
ссылки на такую роль объективных обстоятельств характерны и
для «Дневника писателя». Защищая опубликованный в «Гражда-
нине» рассказ М. А. Недолина от критики священника С. Кастор-
ского (Н. С. Лескова), Достоевский обосновывает логику развития
характера его героини, оспоренную Лесковым, именно влиянием
«среды, привычек, необразованности» (21, 85).
Статья «Среда», насыщенная серьезными проблемами, об-
щественными и этическими, исполненная глубокого философского
смысла, была прочитана современниками преимущественно в
политическом аспекте и воспринята односторонне: как выступле-
ние против новых судов.
Между тем она содержала важные наблюдения о неприучен-
ности, неприспособленности крестьянства даже к таким зачаточ-
ным формам демократии, которые осуществились в институте
присяжных заседателей. Достоевский вел речь о трудном пробуж-
дении гражданского сознания в темном и забитом крестьянстве,
которое было призвано в лице присяжных решать судьбы людские.
Мягкость приговоров он относил не только за счет чувства состра-
дания, развитого в народе, которому всегда придавал огромное
значение за. Он объяснял эту мягкость — случалось, не соответ-
149
ствующую характеру преступления — общественной неразвито-
стью, неспособностью человека из народа в полной мере ощущать
себя гражданином, т. е. «возносить себя до целого мнения страны»
(21, 14).
Но мысль «Дневника» о необходимости усиления строгости
приговоров, усиления карательных мер, основанная на вере в очи-
стительную силу страдания, в сознании современников сливалась
с призывами «охранителей» судить и наказывать строже и суровее,
звучавшими со страниц «Московских ведомостей», «Русского
мира» и того же «Гражданина». В этих органах печати речь шла о
неоправданной мягкости приговоров, вынесенных присяжными,
как доказательстве непригодности новых судебных уставов. Рас-
суждая о неподготовленности и неспособности присяжных из
крестьян к решению сложных судебных дел, М. Н. Катков ставил
вопрос об ограничении их представительства в суде путем введения
имущественного и образовательного цензов 39.
Характерно, что в том же, втором номере «Гражданина», где
помещена «Среда» Достоевского, опубликована обличительная
статья в этом же духе, принадлежавшая, возможно, князю Мещер-
скому,— «Сентиментальная фальшь в области уголовного права».
Ратуя за жестокость приговоров с целью укрепления порядка,
автор обвиняет присяжных в заискивании перед «псевдолибераль-
ной печатью», заставляющей их смягчать приговоры, пренебре-
гая истинным назначением суда.
Уже само соседство с подобной статьей не могло не отразиться
на прочтении фельетона Достоевского «Среда». Он неизбежно
воспринимался в общем потоке «охранительной» публицистики.
В либеральной печати «проповедь очистительного воздействия
каторги» и призыв к «строгости» в судах Достоевского прямо
сближались с выступлениями реакционной прессы против новых
судебных установлений ‘|0.
Критик «Отечественных записок» показывает, как плохо сов-
мещаются сочувствие к униженным и оскорбленным с верой в
целебную силу страдания, вызванного строгим наказанием. Так,
в деле о мужике, доведшем жену до самоубийства, Достоевского
более всего занимала участь их дочери, свидетельствовавшей про-
тив отца из боязни, что тот, вернувшись после снисходительного
приговора, будет ее тиранить. Михайловский не без едкости заме-
чает, что с точки зрения, утверждаемой в «Дневнике писателя»,
девочке, «может быть, даже и хорошо пострадать» 4|.
Отрицательное отношение к позиции Достоевского высказала
и «Неделя», где Н. В. Шелгунов постарался поставить проблему
о наказаниях на общую социальную почву («тут вопрос совсем.не
в том, что один муж вешает свою жену...»). Спрашивая, что же
выиграет общество от самой высокой меры и степени наказаний
при неизменности всех остальных общественных условий, он под-
водил читателя к выводам о необходимости изменения именно
их 42.
В свое время, рассматривая борьбу идеолога самодержавия
150
М. Н. Каткова против судебной реформы, я обратила внимание на
восприятие современниками выступлений Достоевского в «Граж-
данине» как совпадающих с «охранительной» критикой новых
судов. Исследователь Достоевского Б. И. Бурсов прислал мне в
письме (ноябрь 1978 г.) суровую отповедь за неоправданное сбли-
жение писателя с реакцией, справедливо доказывая, что и исход-
ные позиции, и сама логика рассуждения у Достоевского по вопро-
су о наказаниях иная, чем у «охранителей».
Безусловно, без соответствующих комментариев говорить о
сходстве Достоевского и реакционеров в данном вопросе не следо-
вало. Однако нельзя было и обойти это сходство. Реакционеров
(в лице Каткова, Мещерского, Победоносцева, публицистов «Рус-
ского мира» )мало беспокоило и падение нравственности, и очисти-
тельная сила страдания, их волновало все более проявлявшееся
несоответствие суда присяжных статусу самодержавного госу-
дарства, несовместимого ни с какой, даже зачаточной, обществен-
ной активностью. Отсюда их усиливавшиеся нападки на новый
суд. Признававший мнение народа, его правду решающим усло-
вием общественной жизни, Достоевский не мог быть противником
суда присяжных, тем более его крестьянского состава. Не случайно
он многозначительно обронил, что ему «в мечтаниях мерещились
заседания, где почти сплошь будут заседать, например, крестьяне,
вчерашние крепостные» (21, 13). Он решительно отметает ка-
сающиеся новых судебных уставов доводы о том, что не надо или
рано было одарять ими народ, что он не стоит этих даров (21, 15).
Однако в силу упомянутых причин его выступление было воспри-
нято в публике как выгодное реакции, посягавшей на судебную
реформу — самую последовательную из всех реформ 60-х годов.
Да и сам призыв к страданию в условиях отживающего строя
осознавался передовой интеллигенцией уводящим от протеста, от
борьбы. Участникам этой борьбы было зачастую не до постижения
всей сложности мысли писателя во всех ее оттенках и многогран-
ности. На поверхность выступало главное, что разделяло передовой
и реакционный лагерь, и по этому главному делался вывод о по-
зиции в общественной жизни.
* * *
Характер «Гражданина» под редакцией Достоевского, как и линию
самого редактора, помогут понять цензурные затруднения жур-
нала. В нашей литературе конфликт с цензурой уже сам по себе
нередко рассматривается как некий признак радикализма издания,
его оппозиционности. Из столкновений Достоевского-редактора с
цензурой, случается, также делают далеко идущие выводы о на-
правлении, которое при нем принял «Гражданин», став якобы
неблагонадежным в глазах властей органом 43.
Цензурные гонения на «Гражданина» преимущественно были
связаны с несоблюдением Достоевским (по неопытности) опре-
деленных формальностей и регламентаций, обставлявших публика-
ции относительно лиц царской фамилии 44.
151
Нарекания цензуры вызвала и статья «Два слова по поводу
мнения кн. Бисмарка о русских немцах» («Гражданин», 1874,
11 марта, № 10), где затрагивался острый для русской печати
остзейский вопрос, навлекавший цензурные неприятности на
славянофильские издания и на «Московские ведомости» 45. Речь
шла о засилье в прибалтийских землях крупнопоместного земле-
владения остзейских баронов, онемечивающих население края.
Объяснительную переписку с Санкт-Петербургским цензурным
комитетом и соответствующие наказания вплоть до суда и двух-
дневного ареста брал на себя Достоевский как официальный
редактор-издатель вместо подлинного, негласного издателя «Граж-
данина». Как тут не вспомнить «Вступление» к «Дневнику писа-
теля» (1873, № 1), которое некоторым современникам показалось
ненужным фарсом 46. Шутливо заявляя, что издавать «Гражданин»
в Китае было бы выгоднее, Достоевский не без намеков и аллегории
писал: «Подозреваю, однако, что в Китае князь Мещерский непре-
менно бы со мной схитрил, пригласив меня в редакторы наиболее
с той целью, чтоб я заменял его лицо в главном управлении по
делам печати каждый раз, когда бы его приглашали туда получать
удары по пятам бамбуковыми дощечками» (21, 6).
Наиболее серьезным оказался конфликт с цензурой по поводу
статьи о самарском голоде47, в результате которого «Гражданин»
был запрещен к розничной продаже в Москве и Петербурге, что
сильно ударило в конце года по изданию (запрет отменили 5 декаб-
ря 1873 г.) 48.
Тема самарского голода, кровно волновавшая редактора, не схо-
дила со страниц «Гражданина» до конца 1873 г. Основная вина
за тяжелое положение в Самарской губернии в результате неуро-
жая в упомянутой статье возлагалась на местное земство, обвиняв-
шееся в нераспорядительности, неподготовленности к бедствию.
В статье, вызвавшей цензурную кару, наряду с этими упреками
в адрес земства делался неожиданный переход к проблемам госу-
дарственного управления, запретным для печати, что и было по-
ставлено в вину «Гражданину».
Автор статьи, правда, всячески старался обезопасить себя ого-
ворками, что затрагивает только хозяйственную тему и лишь в ее
интересах вторгается в область административных вопросов. Сде-
лал он и специальное разъяснение, что не касается идеи централь-
ного земства как отвергнутой Положением о земских органах
(1864 г.). Однако его предложения созвать депутатов от разных
земств для совещания о продовольственных мерах, а также Комис-
сию от земств и съезды земских представителей с целью выработки
общей линии по хозяйственным проблемам были признаны властя-
ми именно запретной идеей центрального земства, т. е. представи-
тельного учреждения, за что и последовала жестокая цензурная
кара 49.
Проект созыва земских представителей, выдвинутый «Гражда-
нином» в статье Св. Сол-ского, обнаруживает явное сходство с тем,
который в то же время усиленно подготовлял к обсуждению на
152
Государственном совете шеф жандармов граф П. А. Шувалов.
Потребность созыва выборных от земства в нем также мотивирова-
лась необходимостью обсудить хозяйственные вопросы на основе
данных так называемой Валуевской комиссии, обследовавшей
положение сельского хозяйства в разных губерниях 50.
Шувалов стремился обеспечить поддержку своему проекту в
печати, рассчитывая на «Московские ведомости», «Русский мир»
и, по-видимому, на «Гражданина», которому недавно оказал услу-
гу, связанную с утверждением нового редактора. Однако англома-
ния Каткова давно прошла, и он был ярым противником пред-
ставительства в любом его виде. А вот «Гражданин», видимо,
использовать удалось.
В ноябре 1873 г. попытавшийся обсудить свой проект в Госу-
дарственном совете Шувалов потерпел поражение. Однако в начале
октября, незадолго до упомянутой публикации в «Гражданине»
он имел с императором благоприятный разговор о своем проекте,
который вселил надежды и, возможно, подтолкнул к началу обсуж-
дения вопроса о представительстве в печати 51.
Отношение к статье «О голоде» Достоевского остается пока
неясным. Его объяснение в цензурный комитет, где он говорит
о «недосмотре» как причине появления статьи в «Гражданине»,
неубедительно 52. По свидетельству работавших с ним в редакции
М. А. Александрова и О. Починковской, а также по его собствен-
ному, он тщательно знакомился со всеми материалами, предназ-
наченными к печати, тем более касавшимися темы голода, для
него особо значимой.
Достоевский не был сторонником представительных учрежде-
ний. Однако этот эпизод в его редакционной деятельности показы-
вает определенную широту его политических воззрений, отсутствие
той фанатической нетерпимости, которая характерна для «охрани-
телей» во главе с «Московскими ведомостями».
Идея центрального земского выборного органа, совещательного
по хозяйственным' вопросам, высказанная в самой общей форме,
лишенная, в частности, той дворянски-олигархической окраски,
которая присуща проекту Шувалова, как видно, не встретила со
стороны Достоевского препятствия. В год народного бедствия
писатель, по-видимому, счел полезным обсудить все возможные
меры к ликвидации его в будущем, показав себя сторонником
гласности.
В то же время Достоевский, доказывая необоснованность цен-
зурных обвинений в «предосудительном направлении», справедли-
во утверждал, что мысль о представительстве противоречит всему
направлению «Гражданина» 53.
Лучшей, да и единственно подходящей, формой правления для
России здесь признавалось самодержавие. Важной основой сближе-
ния Достоевского с В. П. Мещерским, К. П. Победоносцевым и
прочим окружением «Гражданина» и послужило резко отрицатель-
ное отношение ко всем западным образцам правления, будь то
конституционная монархия или республика. Уже в первой, про-
153
граммной, статье «Гражданина» утверждалось, что Россия —
не Европа, как «досконально доказал нам Н. Я. Данилевский» 54.
Но и без ссылок на книгу известного славянофила князь Мещер-
ский в передовых и других материалах газеты-журнала объявлял,
что с Западом России не по пути. Эта линия самородности русского
развития, сближавшая «охранителей» со славянофилами, про-
должена и Достоевским-редактором.
Однако если оплотом самостийности у «охранителей» выдви-
галось самодержавие, опирающееся на дворянство как решающую
политическую силу страны, то Достоевский связывал надежды
на особый путь с народом, в чем усматривал «спасения» от всех
опасностей европеизма, от всех потрясений и конфликтов, с ним
связанных. Но власы, по его убеждению, спасут себя и страну под
знаменем самодержавия и православия. Это убеждение — своеоб-
разная попытка утвердить некую альтернативу западным буржуаз-
ным формам правления. Другой антитезы им писатель не знал,
уповая, по сути, на форму власти, феодальной по своей природе,
отжившей, заявлявшей о несовместимости своей даже с теми огра-
ниченными и непоследовательными преобразованиями, на которые
она решилась во имя собственного сохранения. Его представления
о самодержавной монархии, поистине полуфантастичные, по-
своему могут быть выражены стихами Ф. И. Тютчева, опубликован-
ными в «Гражданине» (1873, 8 янв.), в которых запечатлелась
мечта о «той семье народной, // Где с властью высшая живая связь
слышна. //И где она закреплена // Взаимной верностью и сове-
стью свободной». Это программа для верховной власти столь же
утопическая, сколь и выражающая неприятие существующих по-
литических форм на Западе и в России. Это и своего рода призыв
к власти стать такой, какой ее хочет видеть народ. И Тютчев и
Достоевский верили, что «высшая живая связь» власти с народом
скорее осуществится в традиционных формах русского самодер-
жавного правления, нежели в представительных, европейских —
буржуазных. Эти иллюзии во многом объясняют союз Достоевского
с «охранителями» в период работы в «Гражданине». Вера в потен-
циальные возможности самодержавия, несмотря на все отличия от
консерваторов, ставила Достоевского в ряды противников передо-
вой России. Но эта вера писателя приходила в острейшее и нераз-
решимое противоречие с его же ставкой на народ как решающую
силу обновления и возрождения страны.
* * *
Надежды Достоевского на то, что в «Гражданине» он обретет
общественную трибуну, получив возможность непосредственного
воздействия на идейную борьбу, оказались призрачными, и он
очень скоро понял это.
Созданный с определенной целью усилить «охранительную»
печать, поднять падающий авторитет официальной идеологии
«Гражданин», орган ее ортодоксальных сторонников, находился
154
под их бдительным контролем. Его негласный издатель князь
Мещерский не был, как отмечалось, главной фигурой в редакции.
Истинным, хотя и закулисным, руководителем дела, «цензором
мысли», сообщающим направление «Гражданина» являлся,
по-видимому, К. П. Победоносцев.
Позднее он изображал свое сотрудничество в «Гражданине» как
бескорыстную помощь Достоевскому — из чистого сочувствия.
«Нас сблизило его редакторство в „Гражданине",— объяснял
Победоносцев в письме к И. С. Аксакову 30 января 1881 г.,— тогда
из участия к его отчаянному положению я целое лето работал с ним
вместе, и мы весьма сошлись» 55.
Но почему же у Достоевского в «Гражданине» создалось «от-
чаянное положение», из которого его якобы вызволял Победо-
носцев? В литературе и журналистике писатель был не новичок.
Одно его имя уже привлекло к угасавшему журналу подписчиков,
число которых благодаря «Дневнику писателя» к концу года удвои-
лось (достигнув свыше 2 тыс.). Не грозило «Гражданину» при
новом редакторе остаться и без сотрудников — Достоевский весьма
расширил их круг, несколько демократизировав и их состав.
Трудности редактора были связаны как раз с невозможностью
проявить независимость, свободу творчества, повести журнал так,
как ему представлялось правильным. И в этих трудностях главный
«цензор», своеобразный «государственный контролер» «Гражда-
нина», каким определился Победоносцев, не только не стал помощ-
ником писателю, но в значительной мере их и создавал неусыпным
наблюдением и опекой. Правда, информированность высокопо-
ставленного чиновника бывала полезна редактору, однако статьи
К. П. Победоносцева, посвященные преимущественно церковным
вопросам, вряд ли могли считаться важным приобретением для
журнала вследствие узости их тематики, а также их анонимности,
по требованию автора всегдашней и полной.
Сотрудничество в «Гражданине» целиком соответствовало его
собственным интересам: Победоносцев весьма ценил свое перо,
жаждал влиять на события, претендовал на роль идейного лидера и,
соперничая на этой почве с Катковым, не всегда, вследствие
некоторых противоречий между ними, мог рассчитывать на место в
его изданиях, предпочитая «Гражданин», где чувствовал себя
по-хозяйски.
Достоевскому были близки антибуржуазные настроения этого
консерватора, имевшие, впрочем, совсем иную основу, чем его
собственные, но во внешнем выражении с ним в чем-то сходные.
Для Победоносцева власть капитала — угроза самодержавно-
крепостническому строю, его господствующему классу. Достоев-
ский в неприятии новой буржуазной России исходил из интересов
масс, отмечая новые формы их угнетения и эксплуатации.
В статьях Победоносцева о взаимоотношениях церкви и госу-
дарства Достоевского могла привлечь идея о невозможности для
современного государства действовать одной материальной силой,
о важности для него обладать воздействием нравственным, которое
Победоносцев видел в религии 56.
155
Но для будущего обер-прокурора Синода православие — орудие
укрепления самодержавия и упрочения существующего порядка,
для Достоевского — средство к совершенствованию общественных
форм. Однако при всех этих отличиях указанные точки сопри-
косновения во взглядах создавали у писателя иллюзию если не
единомыслия, то сходства воззрений, не разделявшуюся Победо-
носцевым, но усилено им поддерживавшуюся в силу заинтересо-
ванности в сотрудничестве Достоевского.
Изменить программу «Гражданина» новому редактору не уда-
лось, но он внес в него те очевидные противоречия, которые подры-
вали целостность этой программы, во многом нейтрализуя ее
реакционные идеи.
Отстаивание дворянства как решающей политической и нрав-
ственной силы России по-своему оспаривалось положением о
народе как основе развития страны, о власах, которым суждено
спасти не только себя, но все русское общество от пореформенного
неустройства. Странным образом соседствовали на страницах
журнала бодрые уверения князя В. П. Мещерского или В. Ф. Пуцы-
ковича о росте благосостояния деревни и материалы о ее бедствиях,
о самарском голоде. Уверения, что самодержавие сильно своей
близостью к народу, заботой о его нуждах, опровергались здесь же
картинами просящей милостыню деревни, плачем ее голодных
детей, ропотом мужиков, взывающих к справедливости 57.
Столь же непоследовательным было и освещение «Граждани-
ном» при Достоевском освободительного движения. Наряду с
традиционными обличениями нигилизма в бездуховности, отсут-
ствии корней в русской жизни, невежестве (в статьях В. П. Мещер-
ского и других авторов) в «Дневнике писателя» проявилось побуж-
дение глубже проникнуть в процессы идейной жизни разночинной
интеллигенции. Признание автором «Бесов» естественности увле-
чений молодежи «благородной величавой идеей», его подтвержде-
ние, что среди нигилистов немало людей «чистейших сердцем»,
его отказ видеть в них лентяев и невежд (21, 126—128) сами по
себе спорили и с «охранительной», и с либеральной концепциями
освободительного движения, каждая по-своему доказывавшими
искусственность и наносность революционных идей, их беспочвен-
ность и незрелость.
Может быть, не случайно статья «Одна из современных фаль-
шей», опровергающая официальную версию происхождения и
характера революционного движения, оказалась последним вы-
ступление.м «Дневника», который прекратился, не дотянув до
конца года (1873, 10 дек.). Возможно, именно она создала ту си-
туацию, когда Достоевский окончательно понял невозможность
самостоятельности в журнале, который редактировал. Оставив
«Дневник», он с 1874 г. перешел на хронику международных собы-
тий, которую писал сам.
156
* * *
За всеми противоречиями «Гражданина», за его взаимоисклю-
щающими оценками событий русской жизни, роли в ней различ-
ных классовых и политических сил — повседневная, изматываю-
щая борьба Достоевского с теми, от кого он зависел. Если бы даже
и не было тому прямых свидетельств лиц, работавших в редакции
(М. А. Александрова, О. Починковской), то об этом можно было бы
догадаться по содержанию журнала, который в период редактор-
ства Достоевского воспринимался читателями как нечто дисгармо-
ничное. Поистине у «Гражданина» оказалось как бы два хозяина,
и то, что было по душе одному, являлось неприемлемым для дру-
гого.
Составителем номера оставался князь Мещерский: без его
санкции он не подписывался к печати и не отправлялся в набор 5в.
Более свободным Достоевский оказывался в летнее время, когда
князь уезжал из Петербурга. И все же вывод А. С. Долинина, что
Достоевский «был лишь редактором журнала, а не распорядителем
его, хотя и подписывал его как редактор-издатель» 59, не совсем
точен. Обязанности свои Достоевский понимал с большой ответ-
ственностью, исключавшей пассивное подписывание, со временем
все больше вторгаясь и в состав, и в содержание каждого номера,
пытаясь опротестовать некоторые материалы, случалось, принадле-
жавшие и перу князя Мещерского, предлагая по своему выбору
и авторов. Именно эта его активная позиция и вызывала осложне-
ния внутри редакции. По свидетельству метранпажа «Гражда-
нина», Достоевский подал официальное прошение об увольнении
от должности редактора в конце 1873 г.6
Однако решение зто созрело в нем значительно ранее. Сама
мысль стать редактором «Гражданина», изначально осложненная
сомнениями, с его деятельностью в журнале не укреплялась, а все
более казалась ошибочной. Уже в конце января 1873 г. в письме
к С. А. Ивановой он признается: «Кляну себя за решимость, с кото-
рою внезапно взвалил на себя редакторство журнала» (29,, 259).
Это ощущение неверно принятого решения, сознание, что он зани-
мается не своим делом, не покидает Достоевского на протяжении
всей работы в «Гражданине», то затихая под влиянием уступок
и обещаний князя Мещерского, а возможно, и увещеваний Побе-
доносцева, то обостряясь под действием внутриредакционных
разногласий.
А. Г. Достоевская вспоминала, что, работая в «Гражданине»,
писатель «вынес много нравственных страданий» 61. Сотрудник
«Гражданина» Н. Н. Страхов рассказывал Л. Н. Толстому в марте
1873 г., как журнал «волнует, тревожит, раздражает» Достоевско-
го, держит его в постоянном напряжении и недовольстве 62. Сам
писатель жаловался М. П. Погодину (в феврале 1873 г.), что труд
редактора с его перечитыванием чужих статей отнимает время от
«настоящего занятия» (29], 262). Подобных сетований не было
ни в годы журналов «Время» и «Эпоха», ни позже, при издании
157
«Дневника писателя», когда журналистика воспринималась как
«настоящее занятие». Но «нервная до болезни работа» в «Гражда-
нине» (21, 262) оставляла ощущение пустопорожности, и при всей
ее напряженности писатель жаловался на «скуку редакторства» 63.
А скуку он определял как «ощущение несвободы, неестествен-
ности» (21, 294).
Достоевский не только переживал бесплодность и бесперспек-
тивность своего пребывания в редакции «Гражданина», но и не
раз пытался прервать его. Не случайна молва об уходе Достоевского
из редакции уже в первые месяцы его деятельности. 7 мая 1873 г.
на первой полосе «Гражданина» (№ 19), отводившейся передо-
вицам, крупным шрифтом напечатано опровержение слухов,
«будто что-то случается с нашим журналом... Одни говорят, что мы
сдаем редакцию, другие — что журнал прекращается». Основание
для подобных толков было. Корректор редакции В. В. Тимофеева
(О. Починковская) вспоминала о разговоре Достоевского с Мещер-
ским в самом начале 1874 г., после которого он объявил о скором
уходе 64. Следствием обострения обстановки в редакции явилось
и прекращение в начале декабря 1873 г. «Дневника писателя»,
который, по-видимому, не устраивал ни князя Мещерского, ни
К. П. Победоносцева.
Однако уйти из «Гражданина» оказалось не просто. И дело не
в том, что князь Мещерский попадал в затруднительное положение.
Замена Достоевскому нашлась в самой редакции в лице ее старого
сотрудника В. Ф. Пуцыковича. Занявший пост редактора в апреле
1874 г. после ухода писателя, он вполне мог это сделать, будучи
под руками у издателя и раньше. Но покровители князя Мещерско-
го сознавали, что столь быстрый разрыв с Достоевским невыгодно
отзовется в обществе, и сколько можно затягивали его редак-
торство, стараясь и сам уход писателя обставить соответствующим
образом. Основным мотивом его выдвигалось «расстроенное здо-
ровье» 65. Эпизодическое сотрудничество в «Гражданине» Достоев-
ского в 1874 — 1878 гг. как бы призвано было подтвердить отсут-
ствие принципиальных разногласий, послуживших к оставлению
им редакции (21, 137 — 248).
Долгое время работа в «Гражданине» считалась важным дово-
дом в пользу единомыслия Достоевского с реакцией. Однако даже
беглое рассмотрение его сотрудничества с Мещерским показывает
серьезные программные разногласия редактора с первоначальным,
уже намеченным «охранителями» направлением журнала. В зару-
бежной литературе нередки попытки истолковать их как развивав-
шиеся в рамках одной идеологии, увидеть в них проявление раз-
личных оттенков консервативной мысли. Так, К. Мочульский
отмечает несовместимость консерватизма Достоевского с офи-
циальной мыслью: бывшему петрашевцу и каторжанину оказалось
не по пути с реакционером князем Мещерским. Справедливо назы-
вая сотрудничество с «Гражданином» трагикомическим, зарубеж-
ный исследователь в противоречии со своей же концепцией До-
стоевского — врага социализма и сторонника самодержавия —
158
утверждает, что он оказался здесь «в стане врагов» 66. Западно-
германский биограф Достоевского объясняет его уход из «Граж-
данина» неготовностью защищать столь «архиконсервативное
издание», давая понять, что расхождения касались степени, а не
принципов консерватизма 67.
Нельзя согласиться и с тем, что Достоевский покинул пост
редактора «Гражданина» вследствие разногласий по внешнеполи-
тическим проблемам, связанным с международной хроникой,
им составляемой 68. В решении этих проблем позиция Достоевского
как раз близка к официальной: он полностью поддерживал внеш-
нюю политику России, в основном миролюбивую. Споры его с
«охранителями» касаются разве что прогнозов относительно поли-
тических режимов европейских государств. Так, Достоевский,
в отличие от К. П. Победоносцева и В. П. Мещерского, не верил
в возможность реставрации Бурбонов, считая, что они потеряли
кредит в самых разных общественных слоях и в народе (21, 197).
Принципиальный характер вскрывшихся в редакции «Граж-
данина» идейных разногласий Достоевского с «охранителями»
несомненен. Однако сам писатель, оставляя реакционный орган,
явно не осознавал всей их глубины.
Сближение его с князем Мещерским и работу в журнале Л. П. Грос-
сман рассматривал как «печальное событие в жизни Достоевского»
и «едва ли не крупнейшую его ошибку» 6Э. «Дался им этот „Граж-
данин"! — Он, Достоевский, и в нем и без него, сам по себе — граж-
данин, неужели так трудно хоть это-то понять»,— как бы от имени
Достоевского спорит другой его биограф с теми, кто и при жизни
писателя, и впоследствии оценивал его сотрудничество с Мещер-
ским столь же негативно 70. Но понять Достоевского «самого по
себе», видя его на посту редактора реакционного органа, современ-
никам было действительно трудно.
Комментаторы его 30-томного Собрания сочинений, по-видимо-
му, солидаризируются с Достоевским в том, что сотрудничеством в
«Гражданине» он себя «не уронил»: «Пусть найдут хоть строчку,
подписанную мной, неблагородную» (21,369 — 370). «Писатель,—
по словам комментария,— защищал только себя самого, но не
журнал Мещерского» (21, 369 — 370). Но можно ли отделить жур-
нал от редактора? А в журнале, подписывавшемся к печати До-
стоевским, немало «неблагородного» — в статьях В. П. Мещерско-
го, К. П. Победоносцева, Т. И. Филиппова, В. Ф. Пуцыковича и
других его авторов. Достоевский и ушел из «Гражданина» потому,
что далеко не всегда мог «выкинуть радикально» «неблагородные
строки», а вынужден был их подписывать. Именно уходом своим он
спас честь русского писателя, «не уронил себя».
* * *
Уход Достоевского из «Гражданина» был воспринят современ-
никами как определенная общественная акция. Оставивший редак-
торский пост в журнале князя Мещерского в марте 1874 г., писа-
тель уже в апреле получил приглашение от Н. А. Некрасова напе-
159
чатать новый роман, работа над которым только началась, в «Оте-
чественных записках». Эта попытка сближения, предпринятая по
инициативе передового журнала, была одним из проявлений той
борьбы за талантливого писателя, которую не прекращали пере-
довые силы русской литературы. В основе ее — вера в несовмести-
мость подлинного таланта с реакцией, а Достоевский своим выхо-
дом из реакционного издания, казалось, эту веру подтверждал.
Имевший в литературной и общественной среде самые разные
связи, Некрасов мог располагать серьезной информацией о том,
как не гладко складывались отношения между редактором «Граж-
данина» и его издателем. Передача романа не «Русскому вестни-
ку», а «Отечественным запискам» также была весьма знаменательна
в глазах современников как симптом отхода писателя от лагеря,
к которому он привык себя относить. В радостно приподнятом тоне
сообщает Достоевский жене о высокой оценке первой части романа
Некрасовым (29г, 8). При всех с ним расхождениях, он особо
дорожил его мнением, продолжая считать великим поэтом, помня
о той роли, которую Некрасов и Белинский сыграли в его жизни,
фактически введя в большую литературу. Но и в журнале Некрасо-
ва, который он особенно внимательно читал в последние годы —
уже по долгу редактора, многое ему могло показаться близким:
критическое отношение к реформе 1861 г., не избавившей массы
от нищеты и бесправия, враждебность утверждавшемуся капита-
лизму, глубокое сочувствие к положению крестьянства, которому
здесь посвящалась огромная часть материалов. Все это вселяло
надежды, что новый роман, задуманный как отражение порефор-
менной российской действительности со всеми ее многообразными
чертами, не будет чужеродным в «Отечественных записках»,
авторы и редакторы которых также озабочены и направлением,
и перспективами пореформенного развития.
Предварительные переговоры с М. Н. Катковым — перед окон-
чательным ответом Некрасову — весьма показательны. Достоев-
ский, умевший помнить добро, всегда считал себя обязанным этому
своему работодателю, в трудное время не отказывавшему в денеж-
ной помощи, да и с возвращением долга не торопившему. По довер-
чивости писатель воспринимал это как проявление доброты и
бескорыстия, хотя много раз мог убедиться, что издатель «Русского
вестника» никому не помогал без расчета.
У Каткова была своя шкала оплаты авторов: он не жалел
средств на тех, кого хотел сохранить для своих изданий, всячески
прижимая рядовых сотрудников. При переговорах в Москве, куда
Достоевский специально ездил в апреле 1874 г., Катков отклонил
выдвинутые писателем условия (250 руб. за лист и 2 тыс. руб.
аванса). Некрасов же их принял безоговорочно.
Для Достоевского при всей его нужде важен был не только
денежный расчет. Он увидел здесь разное отношение к нему «Рус-
ского вестника» и «Отечественных записок». Неприятно поразило
стремление Каткова числить его на второстепенных ролях (при
постоянном гонораре 150 руб. за лист)
Временная незаинтересованность московского издателя в До-
160
стоевском объяснялась уверенностью, что автор «Бесов» и недав-
ний редактор «Гражданина» достаточно прочно связал себя в
глазах общества с правительственным лагерем. В то же время
«Русский вестник» уже приобрел роман Л. Н. Толстого «Анна
Каренина», что для поднятия престижа журнала и повышения под-
писки было вполне достаточно. «Нет уж, слишком меня низко
ценят, а оттого, что работой живу»,— пишет Достоевский жене,
имея в виду, что Катков, отказав ему в 250 руб. за лист, заплатил
графу Толстому 500 руб. (29,, 370).
И все же все перечисленные «за» в пользу сотрудничества с
«Отечественными записками» не исключали сомнений. Привык-
ший к нравам «охранительных» изданий, к их непрерывному дав-
лению на автора и «цензуре мысли», Достоевский тревожится,
что Некрасов, узнав об исходе его московских переговоров с Кат-
ковым, сможет «стеснить», «если будет что-нибудь против их
направления». В направлении же он уступать не собирался, хоть
бы этот год «милостыню пришлось просить» (29|, 370). Подобные
признания в письмах к А. Г. Достоевской показывают готовность
писателя к осложнениям на идейной почве в журнале, который он
(не без влияния своего окружения в «Гражданине») привык счи-
тать чужим.
Возможность таких осложнений была во многом предотвращена
редакцией «Отечественных записок». Еще А. С. Долинин справед-
ливо заметил, что замысел «Подростка» претерпел существенные
изменения. Судя по рабочим тетрадям писателя, поначалу серьез-
ное место в развитии сюжета должен был занимать кружок Дерга-
чева, прототипом которого являлся А. В. Долгушин. Однако
Н. К. Михайловский, предваряя публикацию «Подростка» и напом-
нив о склонности его автора «использовать в своих произведениях
самые последние политические процессы», дал понять, что на этот
раз этому не будет уделено сколько-нибудь значительного места.
А. С. Долинин не без основания подозревает здесь и прямое воз-
действие редакции на автора, предвидевшей именно в изображении
передовой молодежи серьезные с ним расхождения 72.
Разбирая «Бесы», Михайловский утверждал, что писатель
просмотрел «любопытнейшую и характернейшую черту нашего
времени» — изменения, происходящие в России, которая «пере-
поясывается железными дорогами, усыпается фабриками и бан-
ками». «В вашем романе нет ни одной черты из этого мира»,—
упрекал он писателя, доказывая, что в романе не оказалось «беса
национального богатства, беса, самого распространенного и менее
всякого другого знающего границы добра и зла» 73.
Эти-то «бесы» и представлены в «Подростке» как основные
хозяева русской жизни. Со страниц романа встает страна, лихо-
радочно строящая железные дороги (спекуляция акциями, их под-
делка играют не последнюю роль в сюжете), страна множащихся
ссудных касс и всяческого предпринимательства, где капитал
приобретает все более значимую роль наряду со знатностью и при-
вилегированностью происхождения. И юноша мечтатель, только
входящий в жизнь, видит лишь один способ воспользоваться в пол-
6 Зак. 4078
161
ной мере ее благами — стать Ротшильдом, с помощью капитала
завоевать независимость, власть и могущество.
Если «охранительная» критика усмотрела здесь искаженное
представление о действительности, ее очернительство 74, то публи-
цист демократического журнала отметил заслугу писателя, ухва-
тившего существенную черту текущего. Мысль подростка, по вы-
ражению П. Н. Ткачева, «черпала свои материалы из окружающей
жизни» и из его же, ограниченного определенной средой, жизнен-
ного опыта, которые убеждали, что у людей «во всех их делах и
отношениях самую главную, самую выдающуюся роль играют
деньги и богатство» 75.
Картина пореформенного «беспорядка» становилась особенно
выразительной, представленная глазами юноши, неокрепшая душа
которого одинаково открыта добру и злу существующего мира.
«Мысль семейная», столь занимавшая в тот же период Л. Н. Тол-
стого в «Анне Карениной» и М. Е. Салтыкова-Щедрина в «Госпо-
дах Головлевых», увлекала и Достоевского, для которого, как и
для его великих современников, проблемы семьи служили своеоб-
разным отражением развития общественного строя. Буржуазные
тенденции «всеобщего разъединения» и «разложения», ослаб-
ляющие родственные и дружеские узы, по убеждению писателя,
грозят сокрушить самую основу человеческой общности — семью.
Замысел Достоевского был понят и оценен демократической
критикой. Анализируя роман, П. Н. Ткачев рассматривает семью
в неразрывной связи с общественными условиями — как она и
представлена в «Подростке». «Во время затишья в политической
и общественной сфере и частная жизнь идет мирно, спокойно»,—
объясняет другой критик из революционно-демократической
среды, замечая, что когда «на смену старому строю идет новый,
непривычный», «тогда и формы частной обыденной жизни носят
на себе характер какого-то хаоса, брожения, сложности и случай-
ности». Достоинство «недюжинного романа» критик и видит в
художественном изображении времени, «взбудораженного рядом
реформ», «непривычного и неожиданного» 76.
Сама история «случайного семейства» в романе отнюдь не
случайна для понимания изменений, происходивших в порефор-
менном обществе, его структуре. Главный герой Аркадий Мака-
рович Долгорукий — незаконнорожденный сын помещика-дво-
рянина и его бывшей крепостной, усыновленный его же дворовым
человеком. Характерно, что П. Н. Ткачев не увидел в социальном
положении героя никакой исключительности, определяя его как
«помесь дворянской и мужицкой крови», и относил к «забитым
людям» среднего класса, т. е. разночинцам.
Распространенность подобного типа в пореформенном обще-
стве подтверждала и революционная журналистика, отмечая,
что «прижитые в великосветском блуде „незаконнорожденные",
выброшенные в народ и находящие в общечеловеческой среде его
приют, приписываются к крестьянской среде без особых церемо-
ний» 77.
Однако видеть в герое типичного представителя современного
162
молодого поколения с его стремлениями, потребностями, искания-
ми передовая критика отказывалась. По словам П. Н. Ткачева,
«автор, относящийся вообще отрицательно к господствующим
идеям наших идейных людей и совершенно даже их не пони-
мающий», вложил в своего героя идею совсем не похожую на те,
на которые «набрасываются большей частью молодые люди теку-
щего поколения». Имея в виду, что текущее поколение устремляло
свои помыслы к народу, видя жизненный смысл в служении ему,
пробуждении его активности и сознания, Ткачев объяснял, что
«существенная особенность ,,идеи“ реальных подростков в том
именно и состоит, что она находится обыкновенно в резком проти-
воречии с интересами и потребностями, унаследованными ими от
породившей их среды». По мнению критика, «автор проглядел
этот факт» 78.
В обстановке, когда народническое движение, охватившее
лучшую часть молодежи, уже показало свой размах, самоотвер-
женность и идейность, расширяясь по всей стране, его предста-
вителям хотелось узреть в литературе героя, отразившего хоть
в какой-то мере эти черты молодой России. «Ни одного самоотвер-
женного поступка, ни одного великодушного порыва, ни искры
простого, нефразистого сочувствия к страдающим»,— сетовал
критик, сам увлеченный народническим движением и близко
наблюдавший его типы 79.
Н. К. Михайловский в беллетристических очерках «Вперемеж-
ку» также вывел незаконнорожденного сына помещика, но сделал
его революционером. В расстановке действующих лиц видно наро-
читое противопоставление их героям «Подростка» с явной целью
показать русское общество с другой — не понятой и не принятой
писателем стороны.
В положении героя Достоевского, имевшего, по сути, двух
отцов — мужика и дворянина-интеллигента, была своя символика.
Проблема «отцов и детей» — главная в романе и решается по-ино-
му, чем в «Весах». Подросток — представитель молодого поколе-
ния пореформенной России — при всей сложности отношений с
«отцами» тянется к ним, ощущая свою близость их исканиям
«правды жизни».
Один из «отцов» — Николай Семенович Версилов,— думается,
воплощает не столько «лучшие черты русского дворянства от-
ходящей эпохи» 80, сколько дворянской интеллигенции — того
специфического слоя образованного, просвещенного дворянства,
который во многом оторвался-от узкоклассовых интересов, пытаясь
размышлять о судьбах общества, страны в целом. Поиски об-
щественного идеала сближают Аркадия с отцом при всей отдален-
ности и непонимании, существующих между ними. И все же хоро-
шо знакомый с европейской передовой мыслью, сочувствующий
социалистическим веяниям Версилов не в состоянии помочь
Аркадию определить жизненную цель. Не менее важной, чем евро-
пейская просвещенность Николая Семеновича, этого своеобразного
«citoyen du monde», в котором есть что-то и от Герцена с его верой,
и от Чаадаева с его скептицизмом, оказывается для подростка
6*
163
«народная правда» «законного отца» — Макара Долгорукого.
То, что молодой герой слыхал в кружке Дергачева, самому старцу
кажется весьма близким этой его правде. «Где? Как? Кто устроил?
Кто сказал?» — забрасывает он вопросами Аркадия, излагающего
«коммунистическое учение» о необходимости жить «по природе
и правде», в умилении повторяя: «Так, так». Сходство с идеей,
высказанной Н. К. Михайловским в полемике с «Бесами», несом-
ненно. «Если бы вы...— наставлял публицист „Отечественных
записок" писателя, — ... ближе познакомились с позоримым вами
социализмом, вы убедились бы, что он совпадает с некоторыми,
по крайней мере, элементами народной русской правды» 8|.
Такое совпадение социализма с «некоторыми элементами»
народной правды, казалось бы, запечатлелось в романе. Проповедь
старцем Макаром общества, где «не будет ни сирот, ни нищих, ибо
все родные», подростку кажется очень похожей на идеи, пропаган-
дируемые в кружке Дергачева («да вы ведь коммунизм, реши-
тельно коммунизм проповедуете»), но для Достоевского «народная
правда» неразрывно слита с христианством, остающимся в его
сознании антитезой политическому социализму (29|, 262).
* * *
Сложный по замыслу, структуре и фабуле, оригинальный по ху-
дожественным особенностям «Подросток» медленно и затрудненно
входил в жизнь читающей России, вызывая противоречивые оцен-
ки, хотя и не столь бурные и многочисленные, как оценки «Бесов».
Симптоматично, что первый отзыв (еще до завершения публикации
первой части романа) исходил из «Русского мира» — консерва-
тивной газеты, с которой часто полемизировал «Гражданин»
Достоевского. Принадлежащий В. Г. Авсеенко, постоянному, хо-
рошо выдрессированному сотруднику «Русского вестника», этот
ранний отклик был явно инспирирован Катковым 82. Поспешность
его говорила о стремлении повлиять на восприятие еще не закон-
ченного романа, предваряя знакомство с ним читателя. Здесь наро-
читое, искусственное и необоснованное сближение «Подростка»
с «Бесами», имеющее цель утвердить, что Достоевский уже ничего
нового не скажет о молодом поколении.
Но критика «Подростка» «охранителями» — это и повод для
сведения счетов с демократическим журналом, им ненавистным.
«Отечественные записки» обвиняются в отсутствии направления
и беспринципности, поскольку печатают писателя, чуждого жур-
налу. Отделить Достоевского от демократического лагеря — задача
статьи Авсеенко, и решает он ее ссылками на «Бесов», автор кото-
рых, с его точки зрения, враждебен самому духу «Отечественных
записок» и даже эстетике журнала. Считая «Подростка» самым
слабым из произведений Достоевского, художественно не удав-
шимся, он объясняет это невзыскательностью редакции 83. «Охра-
нительная» концепция романа оказалась в чем-то близкой либе-
ральной критике, также утверждавшей сходство его с «Бесами»
в отображении молодого поколения 84.
164
Но и на оценках романа демократической мыслью сказались
впечатления от выступлений Достоевского как автора «Бесов» и
редактора «Гражданина». Неспособность отделить их от восприятия
«Подростка» проявилась, в частности, в статьях М. А. Скабичев-
ского и в некоторых читательских откликах из среды разночинной
интеллигенции 8 . Да и эстетические критерии демократической
журналистики 70-х годов оказывались не на должной высоте.
Нового Добролюбова здесь не появилось, а применение к Досто-
евскому, менявшемуся от произведения к произведению, добро-
любовских оценок начала 60-х годов не могло уже полностью
раскрыть многообразие и сложность художественного осмысления
жизни великим писателем. В то же время в «Отечественных за-
писках» читатель привык встречаться с призведениями, более
цельными и ясными по идейному замыслу. Сложность, запутан-
ность содержания романа, входившая в намерения автора, проти-
воречивость идейных решений в нем порождали столь же непро-
стые, противоречивые реакции: для одних «Подросток» стал одним
из наиболее ценимых произведений Достоевского, другие его реши-
тельно не приняли 86.
И все же именно в демократической критике были отмечены
новаторство романа, его современность и связанные с актуаль-
ностью художественные особенности. Отстаивая право писателя на
нарочитую усложненность сюжета романа («интриги»), на много-
плановость содержания, критик из революционно-демократиче-
ского стана объяснял это верностью отражения хаотичной поре-
форменной действительности («вот почему и монте-кристовская
запутанность и чудовищность фабулы» «Подростка» полна жизнен-
ной правды и «вполне соответствует духу времени»), В полемике
со сторонниками простоты и ясности он доказывал, что «слож-
ность — явление, сопутствующее прогрессу, вернее часть его» и
потому современный роман должен быть запутанным, «полным
интриги» 87.
Проблематика романа была не просто близка демократической
мысли — это была ее проблематика: народ и интеллигенция,
«отцы» и «дети», ненормальности пореформенного развития и
вопросы общественного переустройства, так или иначе поставленные
в «Подростке», занимали и народническую интеллигенцию. Прав
исследователь, отметивший, что «Подросток» был воспринят как
роман, который если в целом ряде пунктов и не сходился с убеж-
дениями народников или противоречил им, то в чем-то к ним и
приближался 8В.
1	МВ. 1869. 1 дек., № 267. Передовая.
2	Гр. 1872. 3 янв., № 1.
3	Там же.
4	Современное обозрение // ОЗ. 1869. № 12. С. 255; Салтыков-Щедрин М. Е. Поли,
собр. соч.: В 20 т. М., 1975 — 1976. Т. 9. С. 499.
5	Гр. 1872. 10 янв., № 2.
6	Мещерский В. П. Что значит точка к основным реформам? // Гр. 1872. 20 марта,
№ 12.
7	Расхождения «либерального» редактора с князем Мещерским вряд ли были столь
принципиальны, как это объясняется в литературе со слов его самого (см.: Гра-
165
довский Г. К. Итоги. Киев, 1908. С. 5; Он же. Автобиография // Публицист-граж-
данин: Лит. сб. Пг., 1916. С. 7). Об ориентации Градовского па «охранителей»
говорят его устойчивые контакты с М. Н. Катковым, в газете которого ои работал
до прихода в «Гражданин». Симптоматичны переговоры Градовского о переходе
в редакцию «Московских ведомостей» и после его ухода из «Гражданина». См.:
Письмо Б. М. Маркевича М. Н. Каткову от 21 марта 1873 г. // ОР ГБЛ. Ф. 120
(Каткова М. И.). К. 27. Д. 3. Л. 21.
" Мещерский В. П. Мои воспоминания. СПб., 1898. Ч. 2. С. 175—176.
9	ОР ГБЛ. Ф. 93 (Достоевских). Р. II. Д. 6. № 77. Ср.: Достоевский Ф. М. Письма.
М., 1934. Т. 3. С. 300, 301.
10	Об этом свидетельетвует сквозной просмотр соответствующих дел в ЦГИА СССР
(Ф. 776 (Главного управления по делам печати).Оп. 11). Старый товарищ Досто-
евского, петрашевец А. Н. Плещеев, полицейский надзор над которым был снят
в 1872 г. (см.: Пустильник Л. С. Жизнь и творчество А. Н. Плещеева. М., 1981.
С. 131), не был утвержден редактором и несколько лет спустя. См.: ЦГАОР СССР.
Ф. 102 (Департамента полиции). 3-е д-во. 1881 г. Д. 17. Ч. 1. Л. 230. Об издании
газет и журналов.
" В.этом смысле нельзя согласиться с мнением, что «официальное положение, ре-
путация и свдэи князя Мещерского сравнительно легко обеспечили формальное
утверждение Достоевского ответственным редактором выходящего без предва-
рительной цензуры журнала,— задание при других условиях едва ли осуществи-
мое» (Оксман Ю. Г. Достоевский в редакции «Гражданина» //Творчество
Ф. М. Достоевского. Одесса, 1921. С. 65).
12 Мещерский В. П. Мои воспоминания. С. 165.
13 Справедлив^ подчеркивая заинтересованность Победоносцева в Достоевском,
иногда даже само участие высокопоставленного сановника в журнале Мещерского
объясняют именно этим: «Победоносцев настолько старался привлечь Достоев-
ского к себе, что активно сотрудничал в „Гражданине"» (Гус М. С. Идеи и образы
Ф. М. Достоевского. М., 1971. С 421). Думается все же, что, выступая в этом жур-
нале, Победоносцев преследовал и собственные, публицистические цели.
11 Оксман Ю. Г. Указ. соч. С. 67.
15	Письмо А. Н. Майкова Н. Н. Страхову от 17 дек. 1872 г. // ЛН. 1973. Т. 86. С. 420.
16	Оксман 10. Г. Указ. соч. С. 67.
17	Письмо Н. Н. Страхова Л. II. Толстому от 8 янв. 1873 г. // Переписка Л. Н. Тол-
стого с Н. Н. Страховым, 1870 — 1894. // Толстовский музей. Пг., 1914. Т. 2. С. 24.
18	В. А. Викторович показывает, что поначалу Достоевскому действительно удава-
лось влиять на князя-публициста, увлеченного личностью известного писателя. См.:
Викторович В. А. Достоевский и В. П. Мещерский: (К вопросу об отношении
писателя с охранительным лагерем) // Рус. лит. 1988.№ 1. С. 21.
19	Рассказывая о предложении Мещерского писателю стать редактором «Гражда-
нина» (которое почему-то датирует началом 1873 г.), биограф так описывает
переживания Достоевского: «Мысли заметались в смущении: слишком уж дурная
репутация у одиозного „Гражданина". Ну, да хлеб за брюхом не гоняется, а в ре-
акционерах ему теперь после „Бесов" не привыкать ходить» (Селезнев Ю. И.
Достоевский. М., 1981. С. 418). Однако решения такого рода никогда, даже и в
более тяжелые времена, не определялись у Достоевского «брюхом». Да и репута-
ция «Гражданина» в этот период не могла восприниматься им как дурная, так как
с ним были связаны друзья писателя.
20	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2,— То же // Михай-
ловский. Т. 1. С. 856 — 858.
21	Мещерский В. П. Все ли на Руси так плохо, как кажется? // Гр. 1872. 17 апр., № 16.
22	В. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1872. № 11,—То же //
Михайловский. Т. 1. С. 788.
23	То же // ОЗ. 1873. № 1.—То же // Михайловский. Т. 1. С. 848—850, 853.
24	То же // ОЗ. 1873. № 3.— То же // Михайловский. Т. 1. С. 913.
25	То же // ОЗ. 1873. № 1.— То же // Михайловский. Т. 1. С. 850.
26	Попов Р. Кустарная промышленность в России и артельная организация народ-
ного труда // Гр. 1873. 26 марта, № 13; 2.апр., № 14.
27	Представляется верным соображение о «Маленьких картинках» «Дневника
писателя» как полемическом отклике на «Недельные очерки и картинки»
А. С. Суворина (Незнакомца) в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1873.
15 июля, № 192) (21, 445). Близкую точку зрения, признававшую, что крестьян-
166
ство к реформе не стремилось, будучи удовлетворенным своим положением,
высказал Е. Л. Марков, утверждавший, что народ без протеста и сомнений при-
знавал «права господ на большее и на лучшее, признавал их право безделия и
власти» (Марков Е. Л. Всесословная волость: Мысли по поводу русской всесо-
словной волости // BE. 1873. № 5. С. 315).
28	[Мещерский В. П.[. Письма вольнодумца // Гр. 1873. 2 июля, № 27.
29	[Победоносцев К. П.[. Съезд юристов в Москве // Там же. № 44.
30	Литературные и общественные курьезы // Голос. 1873. 1 марта, № 60.
31	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2,— То же // Михай-
ловский. Т. 1. С. 883— 884.
32	Там же. С. 879; Никитин П. Больные люди // Дело. 1873. № 4. С. 371,— То же //
Ткачев. Т. 3. С. 36.
^3	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2.— То же // Михай-
ловский. Т. 1. С. 887.
31	Бакунин М. А. Прибавление «А» // Революционное народничество. Т. 1. С. 43.
35	Там же. С. 46.
36	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2,- То же // Ми-
хайловский. Т. 1. С. 882. Ткачев считал, что, отрицая «философию среды», До-
стоевский своим творчеством подтверждает ее. См.: Ткачев. Т. 1. С. 10.
37	Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж, 1982. С. 389—390.
38	Характерно, что это чувство сострадания видел в народе и Михайловский (см.:
Михайловский. Т. 1. С. 883). Отмечал эту черту и М. А. Бакунин, говоря, что
русский мужик «непременно поддержит того несчастного, виновного или неви-
новного, которого начальство высечь захочет» (Бакунин М. А. Прибавление
«А». С. 49).
39	МВ. 1873. 24 февр., № 47; 6 нояб., № 251; См. также обличение новых судов в
«Русском мире» за 1872 г. (№ 140—141, 188, 254). Выступал в том же направ-
лении и «Гражданин», указывая на состав присяжных из «неграмотных кре-
стьян-инородцев» как источник неоправданно мягких приговоров. См.: Казанцев
Ник. Из Самарской губернии. // Гр. 1872. 13 марта, № 11.
40	Санкт-Петербург, ведомости. 1873. 20 янв., № 20.
41	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2.— То же // Михай-
ловский. т. 1. С. 882.
42	Н. Ш. [Шелгунов Н. В.]. Заметки провинциального философа // Неделя. 1873.
.№ 5. С. 180.
43	Явные преувеличения допускает биограф Достоевского, рассказывая, что под его
редакцией «Гражданин» «быстро попал в реестр неблагонадежных». «Посыпа-
лись цензурные предупреждения о закрытии „Гражданина"» (Селезнев Ю. Н.
Указ. соч. С. 419).
44	Все описания особ императорской фамилии и нх речи могли публиковаться толь-
ко с разрешения министра двора. Заметка «Киргизские депутаты в Санкт-Петер-
бурге» (Гр. 1873. 29 янв., № 5) вызвала запрос цензуры о таком разрешении, и,
поскольку оно отсутствовало, дело было передано в петербургский окружной
суд, приговоривший Достоевского с двухдневному тюремному заключению и
штрафу. В январе 1874 г. Петербургский цензурный комитет потребовал раз-
решение на статью «Вел. кн. Мария Александровна» (Гр. 184. 7 янв., № 2). До-
стоевскому удалось доказать, что она составлена по опубликованным материалам.
См. подробнее: Оксман Ю. Г. Указ. соч. С. 78—79.
45	«Гражданин» получил предостережение за «превратные суждении, клонящиеся
к возбуждению вражды против одной из частей населения в империи» (Там же).
46	Из дневника Вс. С. Соловьева // ЛН. Т. 86. С. 423.
47	Св. Сол-ский. О голоде // Гр. 1873. 15 окт., № 42. В соответствующем деле Санкт-
Петербургского цензурного комитета, опубликованном Ю. Г. Оксманом (ЦГИА
СССР. Ф. 776. Оп. 5. Д. 95. Ч. 1), имя автора осталось нераскрытым, хотя отме-
чалось, что ему было сделано внушение. В. Викторовичем установлено, что это
псевдоним кияэя В. П. Мещерского.
48	Оксман Ю. Г. Указ. соч. С. 79.
49	Там же. По мнению исследовательницы, цензурная кара постигла «Гражданина»
за «упрек в адрес администрации в том, что она отстраняется от помощи кре-
стьянству, предоставив дело на откуп общественной благотворительности»
(Чернуха В. Г. Правительственная политика в отношении печати, 60—70-е годы
167
XIX в. Л., 1989). Однако упреки администрации в печати случались и не столь
были опасны, как вторжение в обсуждение вопросов об управлении и предста-
вительстве, которое пресекалось неукоснительно.
50	См. подробнее: Чернуха В. Г. Внешняя политика царизма с середины 50-х до
начала 80-х годов XIX в. Л., 1977. С. 87—90.
51	Там же.
52	Оксман Ю. Г. Указ. соч. С. 77.
53	Там же. См., нацример, высказывания против идеи центрального земства в статье
В. П. Мещерского (?) «Что такое русское дворянство» (Гр. 1872. 21 февр., № 8).
54	Имелась в виду книга Н. Я. Данилевского «Россия и Европа» (СПб., 1871), где
доказывалась непричастность России к западным формам общественной жизни.
55	Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов //ЛН.
1934. Т. 15. С. 112.
56	[Победоносцев К. П.]. Церковь и государство // Гр. 1873. 7 мая, № 19. Публи-
кация статьи начата в № 17/18 «Гражданина». См. также статьи Победоносцева
«Борьба с церковью в Германии» (Гр. 1873. 20 авг. № 34), «Церковные дела
в Германии» (Гр. 1873. 17 дек. № 54).
57	Г-в. А. [Головачев А. А.]. Хороша наша деревня: (Наброски охотника) // Гр.
1873. 2 апр., № 14. Есть в этой непритязательной зарисовке внутреннее сходство
с той деревней, что через несколько лет предстанет во сне Мити Карамазова.
Очерк А. Г-ва будет к тому времени забыт, а голодная деревня, воссозданная
великим художником, станет будоражить души современников. В то время как
В. П. Мещерский, по верному наблюдению исследователя, все более тяготел к
«сильной власти», все ощутимее «углублялся демократический пафос» До-
стоевского (Викторович В. А. Достоевский и В. П. Мещерский. С. 28). Точнее,
пожалуй, было бы сказать не только о пафосе, но о содержании публицистики
и направлении редакторской деятельности писателя.
58	Александров М. А. Ф. М. Достоевский в воспоминаниях типографского набор-
щика в 1872—1881 годах'// Достоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 216.
59	Там же. С. 452.
60	Там же. С. 231. Известен конфликт по поводу статьи В. П. Мещерского «Ответ
на запрос „С.-Петербургских ведомостей"» (нояб. 1873 г.). Касаясь требования
полицейского надзора над студентами, Достоевский писал ему: «7 строк о надзо-
ре, или, как Вы выражаетесь, о труде надзора правительства, я выкинул ради-
кально. У меня есть репутация литератора, и, сверх того,— дети. Губить себя я не
намерен. Кроме того, Ваша мысль глубоко противна моим убеждениям и волнует
сердце» (29|, 307).
61	Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1981. С. 260.
62	Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым. С. 27. В недатированном письме
(по-видимому, осень 1873 г.) Страхов предполагал, что «Достоевский едва ли
останется редактором», объясняя это его болезнью и раздражением (Там же.
С. 34). В письме от 22 февр. 1874 г. Страхов под секретом сообщает, что «Достоев-
ский откажется от „Гражданина" в половине марта» (Там же. С 43). О тяжелой
редакторской участи Достоевского в «Гражданине» Страхов сообщает и Н. Я. Да-
нилевскому И июля 1873 (РВ. 1901. № 1. С. 131).
63	Тимофеева В. В. [Починковская О.]. Год работы с знаменитым писателем //
Достоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 143.
64	Там же. С. 173.
65	Оксман Ю. Г. Указ. соч. С. 81.
66	Мочульский К. Указ. соч. С. 388.
67	Muller L. Dostoevsky: Sein Leben. Sein Werk. Sein Vermachtniss. Munchen, 1982.
S. 65.
66	Gerstein L. Nickolai Strakhov. Cambridge (Mass.), 1971. P. 76—77.
69	Гроссман Л. П. Достоевский. М„ 1962. С. 464.
70	Селезнев Ю. И. Достоевский. М., 1981. С. 426.
71	Как сообщал Б. М. Маркевич М. Н. Каткову, в Петербурге по рукам ходило пись-
мо Г. П. Данилевского А. С. Суворину от 1 (13) января 1873 г., где ои возмущался
гонораром в 150 руб., установленным «Русским вестником» для него и Достоев-
ского (ЛН. Т. 86. С. 423).
72	Долинин А. С. В творческой лаборатории Достоевского: (История создания рома-
на «Подросток»). М„ 1947. С. 63 — 64.
73	Я. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2,— То же // Михай-
ловский. Т. 1. С. 887— 888.
168
74	А. О. [Авсеенко В. Г.[. Очерки текущей литературы. Новогодний книжка «Оте-
чественных записок». Чем отличается роман г. Достоевского, написанный для
этого журнала, от других его романов, написанных для «Русского вестника».
Нечто о плевках, пощечинах и т. п. предметах//РМ. 1875. 29 янв., № 27;
Он же. Очерки текущей литературы. Еще о «Подростке» г. Достоевского //
Там же. 27 февр., № 55.
75	Никитин П. [Ткачев П. Н.[. Литературное попурри //Дело. 1876. № 8.—
То же // Ткачев. Т. 4. С. 72.
76	Гребцов Н. Журнальное обозрение: «Подросток», роман 'Ф. Достоевского//
Киев, телеграф. 1876. 14 янв., № 6; Можно предположить, что Н. Гребцов —
псевдоним революционера Л. А. Паночини, участника киевских кружков (где
qh был известен под кличкой Гребцов), сотрудника «Киевского телеграфа»
(см.: Л. А. Паночини // Деятели революционного движения: Биобиблиогр. слов.,
1870-е годы. М., 1930). В примечаниях к 30-томному Собранию сочинений
Ф. М. Достоевского статью Н. Гребцова в «Киевском телеграфе» называют как
характерную для демократической критики, не отождествляя автора с Л. Па-
ночинн (17, 354).
77	Революционная журналистика семидесятых годов. Ростов н/Д, [1906]. С. 47.
78	Ткачев. Т. 4. С. 82, 85, 86.
79	Гребцов Н. Указ. соч. С. 3.
80	История русской литературы: В 4 т. Л., 1982. Т. 3. С. 739.
81	Н. М. Литературные и журнальные заметки // ОЗ. 1873. № 2.— То же // Михай-
ловский. Т. 1. С. 887. Вряд ли верно видеть здесь прямое влияние идеолога
народничества и рассматривать «Подросток» как своеобразный ответ на упомя-
нутую полемику (см.: Долинин А. С. Указ. соч. С. 152 — 156; Смирнов В. Б.
Роман Ф. М. Достоевского «Подросток» в журнальном контексте «Отечественных
записок» // Русская журналистика в литературном процессе второй половины
XIX в. Пермь, 1977. С. 12; Слинько А. А. Из истории русской демократической
критики: Литературно-критическое наследие Н. К. Михайловского. Воронеж,
(1977. С. 70). Однако нельзя согласиться с теми, кто, справедливо подвергая
сомнению «переориентировку» Достоевского под воздействием Михайловского,
не видит точек соприкосновения между ними и тем самым отрицает опре-
деленные сдвиги во взглядах писателя, сказавшиеся в «Подростке». См.: Се-
менов Е. И. Роман Достоевского «Подросток»: Проблематика и жанр. Л., 1979.
С. 15; Рак В. Д. Спор Достоевского с Н. Михайловским в 1875 г. // Достоевский.
Т. 5. С. 221.
82	Письма В. Г. Авсеенко М. Н. Каткову 70-х годов показывают полную зависимость
этого беллетриста и критика от своего «работодателя». В их свете выступление
против Достоевского, недавнего автора «Русского вестника», не может быть
воспринято как самостоятельная акция (ОР ГБЛ. Ф. 120. К. 21 — 22).
83	А. О. [Авсеенко В. Г.[. Очерки текущей литературы. Новогодняя книжка...
84	Примером может служить обстоятельный отклик на «Подросток» С. Т. Герце-
Виноградского (ZZ.—Z. Литературные и общественные заметки // Одес. вести.
1875. 13 февр., № 36; 13 марта, № 58).
85	Заурядный читатель [Скабичевский А. М.[. О г. Достоевском вообще и о романе
его «Подросток» // БВ. 1876. № 8.
86	Так, народник Ф. Н. Китаев, живущий «около земли», расценил «Подросток» как
«кашу хуже ,,Бесов“», узрев в нем «какие-то старческие субъективные рас-
суждения» (Письмо Ф. Н. Китаева Е. С. Некрасовой от 18 мая 1875 г. // ЛН.
Т. 86. С. 441). Восторженно принял «Подростка» К. М. Станюкович, близкий
к революционной среде (Письмо К. М. Станюковича Л. Н. Станюкович от 17 февр.
1875 г. // ЛН. Т. 86. С 441). Роман понравился Н. А. Некрасову и встретил откры-
тую неприязнь у М. Е. Салтыкова-Щедрина. Наиболее глубокий анализ его дал
Н. Гребцов (Л. А. Паночини) в упомянутой статье, где назвал его «выдающимся
произведением» как по художественной форме, так и по мысли.
87	Гребцов Н. Указ, соч.; См. также: Никитин П. [Ткачев П. Н.[. Литературное
попурри. С. 72—74.
88	Долинин А. С. Указ. соч. С. 161.
Глава третья
«НАША ВЕЧНО СОЗИДАЮЩАЯСЯ РОССИЯ»
В «ДНЕВНИКЕ ПИСАТЕЛЯ»
«Сбивчивое наше время» и его приметы.— Критика всеобщего бес-
порядка и мечта о гармонии.— Гимн земле.— О контракте интелли-
генции с народом в настоящем и будущем.— Лесной пожар в знойное
лето.— Проблемы социальной справедливости в «Дневнике писателя»
и в подпольной печати.— «Сон смешного человека» среди народниче-
ских утопий.— Читатели и критики «Дневника».— Независимость
и несвобода журнала Достоевского в идейной борьбе.
Мечта о собственном «периодическом сочинении» всегда жила
в Достоевском, то угасая, то с новой силой оживляясь под давле-
нием «текущего». Возникнув после гибели «Эпохи», эта мечта
воплощается в жизнь лишь в середине 70-х годов, когда позади
остались иллюзии превращения «Гражданина» в «орган людей с не-
зависимым убеждением» (21, 258). Контакты с «Отечественными
записками» на протяжении публикации «Подростка» показывали,
что в этом журнале Достоевский не нашел бы возможности для про-
поведи своих, во многом далеких от его направления взглядов.
Между тем впечатления от многообразия и новизны проявлений
пореформенной жизни переполняли, стремились выразиться в пря-
мой, публицистической форме.
Еще в 60-е годы у Достоевского сложилось отношение к перио-
дической печати как важному источнику познания действитель-
ности. Журналистика являлась для него и своеобразной подготов-
кой к художественному творчеству, предварительной проверкой
новых идей. Приступая к изданию «Дневника», он обращал внима-
ние на его важность для задуманного большого романа *. Но, согла-
шаясь, что в «Дневнике» шло «накопление цельного синтезирован-
ного опыта, стремящегося к своей привычной форме — к форме
„идеологического романа1'» 2, стоит все же иметь в виду и само-
стоятельную значимость для Достоевского публицистики, что не-
редко заслоняется признанием названных литературных целей 3.
В Достоевском не в меньшей мере, чем художник, жил идеолог,
проповедник, «пропагатор», жаждущий политической трибуны,
стремящийся активно воздействовать на общественную жизнь не
только художественными произведениями с их хотя и более долго-
временным, но и замедленным влиянием. Он рвался к непосред-
ственному и открытому участию в идейной борьбе, считая, что ему
есть что сказать не только художественными образами, но и в пря-
мой публицистической форме. Русская интеллигенция понимала
и ценила эти стремления. Близкий к народовольческому подполью
П. О. Морозов, тогда начинающий литератор, впоследствии акаде-
мик, известный пушкинист, не сомневался, что «громадный успех»
Достоевского у читателя-разночинца объяснялся и этой его потреб-
ностью — «поставить волновавшие вопросы прямо, не беллетристи-
чески, а в публицистической форме» 4.
170
Для Достоевского, литературного труженика, жившего заработ-
ком, обремененного семьей, вечно нуждавшегося, собственный
журнал был и своего рода коммерческим предприятием, об успехе
которого он должен был всесторонне заботиться, предусмотрев и за-
просы публики, и требования цензуры. И с этой точки зрения изда-
ние Достоевского вызывало горячую заинтересованность русских
литераторов, страдавших от тяжкой зависимости от издателей, все
более превращавшихся в дельцов. Выход журнала, где издатель
был одновременно и единственным автором и редактором, выступал
художником и публицистом, репортером и фельетонистом, а также
критиком и хроникером, остановил на себе пристальное внимание
общества. А ведь у Достоевского были не только предшественники,
по и своеобразные конкуренты, пытавшиеся осуществить нечто по-
добное одновременно с ним5. Однако если, например, «Записки
гражданина», издававшиеся в Одессе в 1876—1877 гг. О. М. Лерне-
ром — единственным их автором, скончались от равнодушия пуб-
лики и были прочно забыты, «Дневник писателя» оставил «горячий
след» в общественной и духовной жизни 70-х годов.
А какое это было яркое время в развитии русской журналисти-
ки! «Отечественные записки» — любимый журнал разночинной
интеллигенции — собрал вокруг себя самые серьезные литератур-
ные и публицистические силы (Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-
Щедрин, А. Н. Островский, А. Н. Плещеев, Г. И. Успенский,
Н. К. Михайловский, Г. 3. Елисеев, А. Н. Энгельгардт, В. В. Берви-
Флеровский). Свой круг читателей (и почитателей) был у «Вест-
ника Европы» — наиболее солидного из либеральных журналов:
здесь печатались К. Д. Кавелин, А. И. Пыпин, И. С. Тургенев,
А. К. Толстой, В. В. Стасов, В. С. и С. М. Соловьевы. В. И. Семев-
ский, а также литераторы демократического направления
(В. С. Курочкин,'А. М. Скабичевский, А. Н. Эртель и др.). «Рус-
ский вестник», державшийся беллетристическим отделом
(Н. С. Лесков, А. Ф. Писемский, П. И. Мельников-Печерский),
но неуклонно терявший подписчиков, ожил в 1875 г. с публикацией
глав «Анны Карениной» Л. Толстого и стал пользоваться спросом.
Все это ставило «Дневник писателя» в условия острой конку-
ренции.
И. Л. Волгин, одним из первых исследовавший феномен «Днев-
ника», показал его особую природу, основанную на сплаве художе-
ственности и публицистичности, считая, что Достоевский нащупал
ее «интуитивно» 6. Л. М. Розенблюм обратила внимание на роль
в генезисе этого своеобразного издания дневниковых записей в ра-
бочих тетрадях Достоевского 7.
Объясняя успех «Дневника» такими чертами, как доверитель-
ность, ярко выраженное личностное начало, исповедальность, высо-
кое духовное напряжение, исследователь замечает, что все это «не
могло не производить впечатления на читателя, уставшего от хо-
лодной риторики охранительной и либеральной печати» 8. Но ведь
в России была и другая печать, в условиях цензурного гнета
выработавшая свои формы общения с читателем. И думается, при
171
всей своей самобытности «Дневник писателя» возник не на пустом
месте, не только «эмпирически».
Едва ли Достоевский не задумывался о причинах успеха глав-
ного конкурента на журнальной ниве — «Отечественных записок»
с их публицистикой, обеспечившей успех журналу у массового чи-
тателя. Постоянные, из месяца в месяц ведущиеся «Внутренние
обозрения» Г. 3. Елисеева, систематические обзоры литературных
и общественных событий Н. К. Михайловского также были свое-
образным публицистическим дневником. «Литературные и жур-
нальные заметки» Михайловского 1872 —1873 гг. и особенно «За-
писки профана», начатые в 1875 г. (когда в «Отечественных запи-
сках» печатался «Подросток»), во многом предвосхищают некото-
рые черты «Дневника писателя» 9.
.«Профан» вел разговор с читателем от первого лица, перемежая
обращение к фундаментальным теоретическим вопросам с откли-
ками на злобу дня, разбор социологических проблем с лирическими
отступлениями, оценки вышедших из печати книг с экскурсами
в историю. Анализ социально-экономических или же общественно-
политических явлений мог здесь сопровождаться ссылкой на соб-
ственный жизненный опыт, на свои житейские впечатления и вос-
поминания. Монолог Профана, непринужденный, максимально
приближенный к естественной человеческой речи, был обращен
к читателю, в котором заранее предполагался единомышленник
и друг.
Думается, успех журнала Достоевского связан и со своеобраз-
ным развитием писателем этого опыта демократической публици-
стики, уже в достаточной мере себя оправдавшего, с обогащением,
обновлением его средствами художественного мышления.
Искренность, прямота и честность разговора с читателем, дове-
рие и уважение к нему, стремление вовлечь его в трудные, порой
мучительные поиски истины — эти черты публицистики Достоев-
ского сродни традициям передовой демократической печати, впол-
не определившимся к середине 70-х годов.
Достоевский снова вышел на общественную трибуну в разгар
полемики в русском обществе о дальнейших перспективах его раз-
вития. Демократическая печать середины 70-х годов отдавала яв-
ное предпочтение социально-экономическим темам, обращаясь
к итогам крестьянской реформы, к положению народа, пытаясь
анализировать новые явления в деревне, в общине, в отношениях
между сословиями. Эти же тенденции, при всей их непоследова-
тельности, проявились и в «Дневнике писателя» вопреки давнему
утверждению Достоевского о вторичности в общественной жизни
материального и главенстве духовного.
«Столь неустойчивое, столь переходное, столь исполненное пе-
ремен и столь мало кого удовлетворяющее» пореформенное время
(25, 127) предстает в приметах, отобранных из общего хаоса проис-
ходящего, как наиболее красноречиво его выражающих: растущие
фабрики, заводы, обретающие власть промышленные ассоциации,
расползающаяся постране сеть железных дорог, лихорадочная рас-
172
продажа помещичьих имений, истребление лесов, усилившееся
пьянство в крестьянстве и среди фабричных, умножившиеся само-
убийства среди молодежи. Рассредоточенные по страницам «Днев-
ника», воплощенные в его художественной прозе и публицистике,
эти симптомы «смутного времени», объединенные все той же идеей
о беспорядочном, ненормальном течении русской жизни, во многом
сродни тем, что запечатлелись и во всей неофициальной журна-
листике. Но, стремясь осмыслить «сбивчивое время наше» (22, 73),
писатель шел своим путем. Для него особое значение обретали те
выхваченные из гущи жизни события, которые ему, художнику,
говорили о действительности порой убедительнее, чем ее последова-
тельный анализ, сопровождающийся статистическими выкладка-
ми; важным представлялось «приметить факт», отражающий суть
«текущего».
В публицистике он сохраняет приверженность к некоторым по-
стоянным темам своего творчества. «Мысль семейная», занимав-
шая автора «Подростка», разрешается в «Дневнике» на материа-
лах ряда судебных процессов (дело Кроненберга, Каировой, Джун-
ковских), иллюстрирующих ослабление, а то и прямой разрыв
семейных уз в период ломки общественных устоев.
Тесно связанная с семейной, детская тема всегда была для
Достоевского темой нравственного состояния общества. В «Днев-
нике» он признавался, что дети ему снятся и мерещатся, ставят
свои вопросы. На страницах его журнала мелькают дети благопо-
лучные, веселые, в прелестных костюмах, танцующие на елке,
и «оскорбленные дети»: «выброски общества», населяющие прию-
ты и колонии, профессиональные нищие — «дети с ручкой».
Сытые, ухоженные из состоятельных семей и те, что наживают
болезни непосильным трудом на фабриках с 8—10 лет. Детские
образы «Дневника» врезаются в память, будоражат сознание, явля-
ясь живым свидетельством ненормальности социального устрой-
ства, при котором само будущее общества находится в опасно-
сти.
Писатель противопоставляет сумбур и хаотичность России 70-х
годов былой (дореформенной) целостности: «Прежде был хоть
скверный, но порядок, теперь никакого» (16, 207). Эта мысль в под-
готовительных заметках к «Подростку», не раз прозвучавшая в ро-
мане, получает новое, публицистическое, воплощение.
Вторжение в русскую жизнь капитала Достоевский рассматри-
вает как нечто противоестественное, неорганическое для страны,
нарушающее ее традиционное развитие . «Все зто,— пишет он
о фабриках и железных дорогах, банках и промышленных ассоциа-
циях,— должно бы было после устройства земли завестись, тогда
бы оно явилось естественно...» (23, 98). Здесь проглядывает та же,
свойственная и народничеству идея, что отсутствие правильного
землеустройства, земельная нищета порождают капитализм, под-
держивают его. Наделение же землей способствовало бы «естест-
венному» развитию, выбило бы почву из-под буржуазии.
Проявление буржуазности для него пока — «тлен», нечто на-
173
носное, нежизнеспособное. И он снова и снова стремится утвердить
мысль о самостоятельном — ином, чем на Западе,— пути России,
для которой фабрики — «еще только шутка, а городишки стоят
каждый для трех подьячих» (23, 98). Города Европы с их «хру-
стальными дворцами» и «зараженными реками», с гранд-отелями,
всемирными выставками, «гаврошами пролетариата», с физиче-
ским и нравственным вырождением, которое несут «плоды царства
буржуазии»,— лишь грозное предостережение (23, 95—96).
Опасные сдвиги в русской действительности писатель видит
не в самом появлении капитала как экономической силы («золотой
мешок» существовал и прежде в виде купца-миллионера), а в по-
бедном утверждении его в «общественной иерархии», в том, что
«никогда еще не возносился он на такое место и с таким значением,
как в последнее наше время» (23, 157).
Капитализм был враждебен для него не только новыми формами
угнетения и эксплуатации народа — он опасен вседозволенностью,
которую несет в народ: «деньгами все куплю» (23, 158). И писатель
обращает внимание, что «русский человек в эти последние десяти-
летия страшно поддался разврату стяжания, цинизма, материа-
лизма» (23, 28). Эти наблюдения были поддержаны «Отечествен-
ными записками», в которых социально-экономические проблемы
всегда обретали свой нравственный смысл ”.
Ненависть к буржуазным отношениям проявляется у Достоев-
ского-публициста в формах, близких народнической журналисти-
ке. Выступая против той цены, которой в самодержавной стране
оплачивалась цивилизация, крестьянские демократы склонны бы-
ли проклинать сам технический прогресс: железные дороги, ли-
шавшие крестьян исконного промысла — извоза, фабрики, разо-
рявшие кустарную промышленность. Но в наиболее зрелых своих
проявлениях народническая мысль выступала не против техниче-
ского прогресса, а против социальных сил, в руках которых оказы-
вались его мощные рычаги, обличая его антинародную направлен-
ность. У Достоевского отношение к индустриализации также двой-
ственно. Фабрику он воспринимает как некий очаг пьянства и раз-
врата, источник эксплуатации детского труда. Он ненавидит «под-
лые машины» за то, что они утомляют и губят воображение, отуп-
ляют ум, «ломают спинную кость». Но одновременно признает,
что «фабрика тоже дело законное», что «фабрик-то, может, нечего
бояться, может — и фабрика-то середи Сада устроится» (23, 96).
Столь непримиримо настроенный к железным дорогам («из желез-
ных дорог одни только стратегические признаю») (23, 98), пи-
сатель, сам немало ездивший (особенно из Петербурга в Москву),
конечно же имел в виду не прекращение строительства путей сооб-
щения. Радовалась же семья Достоевских, когда железная дорога
соединила в 1874 г. с Новгородом Старую Руссу (место их по-
стоянного летнего -пребывания). Отрицательное отношение пи-
сателя к ставшему привычным средству передвижения выражало
неприятие самой постановки железнодорожного дела, находив-
шегося в руках грабительских монополий.
174
В одном из читательских писем к Достоевскому устанавлива-
лось явное сходство его с радикалами: «И Вы и они крепко (до
болезненности) чувствуете кавардак настоящего» 12. Этот «кавар-
дак», «хаос», по наблюдениям писателя, более всего сказался в де-
ревне, в крестьянском мире. «Если есть в чем у нас в России наи-
более теперь беспорядка, так это во владении землей, в отношении
владельцев к рабочим и между собой, в самом характере обработки
земли» (23, 98).
Подготовительные материалы к «Дневнику» показывают, что
Достоевский следил за обсуждением крестьянского вопроса в печа-
ти, отмечая для себя как непреложный вывод упадок земледелия
(24, 156). Пореформенное землевладение, по его мнению «хаос»,
«едва только устанавливается. Когда и на каких основаниях сло-
жится, это загадка» (24, 237). Подобные мысли пробивались
и в текст самого «Дневника», где можно было прочитать, что «у нас
земля и община в сквернейшем виде» (23, 98) |3. Здесь напомина-
лось, что «русский человек с самого начала и никогда не мог и пред-
ставить себя без земли», «земля у него прежде всего, в основании
всего, земля — все, а уж из земли у него и все остальное, то есть
и свобода, и жизнь, и честь, и семья, и детишки, и порядок, и цер-
ковь, одним словом, все, что есть драгоценного» (23, 99).
В этом культе земли, в полнозвучном гимне ей, в который, по
сути, вылилась статья «Земля и дети», есть что-то от чисто кресть-
янского к ней отношения. Здесь Достоевский по-своему определил
ту «власть земли», признание которой становилось основным моти-
вом народнической литературы и несколько позднее с особой силой
было выражено в очерках Г. И. Успенского, где земля главенствова-
ла в жизни мужика, являясь основой «не только для брюха, но
и для духа»: «Народ, который держит на своих плечах всех и вся,—
народ, который мы любим, к которому идем за исцелением душев-
ных мук,— до тех пор сохраняет свой могучий и кроткий тип, поку-
да над ним царит власть земли» |4.
Настаивая на том, что «земля для народа все» и что «он все вы-
водит из земли и от земли» (23, 98), Достоевский понимает земле-
устройство как основу всех общественных отношений. «Весь поря-
док в каждой стране — политический, гражданский, всякий —
всегда связан с почвой и с характером землевладения в стране.
В каком характере сложилось землевладение, в таком характере
сложилось и все остальное» (23, 98). Здесь писатель невольно и не-
ожиданно оспаривает самого себя, утверждавшего духовные и ре-
лигиозно-нравственные начала как первостепенные и основные.
Здесь он — стихийный материалист, признающий, по сути, основой
человеческого общежития отношения к средствам производства,
а сам общественный порядок — производным от них.
Именно так земля рассматривается и в программе возникшей
в 1876 г. революционной организации «Земля и воля», и в легаль-
ной народнической журналистике середины 70-х годов. Эта бли-
зость становится ощутимее, если иметь в виду, что либеральная
публицистика, не отрицавшая тяжелого положения деревни после
175
реформы, не считала земельный вопрос ключевым к его исправле-
нию, предлагая ряд паллиативных мер. «Охранители» существова-
ние аграрного вопроса вообще отрицали, признавая его раз и на-
всегда решенным Положением 19 февраля 1861 г.
Статья «Земля и дети» (июль—август 1876 г.) поначалу была
запрещена цензором Н. А. Ратынским. Цензуровавший «Отечест-
венные записки», он, по-видимому, уловил ее сходство с идеями
этого одиозного в глазах властей органа. Чтобы спасти статью, был
сделан ряд изъятий из нее. «А что я о распределении земли гово-
рил, сказали — социализм, и тоже не пропустили»,— объяснял
Достоевский Л. X. Симоновой-Хохряковой в ноябре 1876 г., как
«цензура обрезала текст» (22, 279). Сокращенные места касались
«несовершенств, существующих в России, или, лучше сказать,
у наших сельских людей, поземельных отношений» и «необходимо-
сти их исправления» |5. Несмотря на то что цензура выбросила
концовку статьи, где обновление человечества связывалось с разде-
лом земли по общинам, оставшееся рассуждение о «зерне, или
идее, будущего», заключенном в общине, говорило современникам
очень много (24, 98).
Статья «Земля и дети» явилась в разгар полемики вокруг
крестьянской общины, связанной с правительственными мероприя-
тиями по отношению к ней. В верхах существовала сильная груп-
пировка сторонников уничтожения общинного землевладения во
главе с шефом жандармов П. А. Шуваловым 16. «Московские ведо-
мости» приветствовали ограничение права общин отзывать своих
членов, отошедших на промысел. М. Н. Катков увидел здесь опреде-
ленный шаг к цели, к которой он последовательно подталкивал
самодержавие, доказывая необходимость разрушения общины как
тормоза хозяйственного развития |7. Часть либеральной печати
поддерживала эту позицию, хотя и в ней были свои сторонники об-
щины, как К. Д. Кавелин, видевший в ней гарантию экономической
самостоятельности крестьянина.
Возмущаясь (как видно из записей в рабочих тетрадях) тем,
что «мы легкомысленнейшим образом проповедуем уничтожение
общины» (24, 289), писатель намечает свое решение проблемы,
предлагая предоставить свободный выход из общины, а также доб-
ровольное в нее вступление (24, 156). Сказалась, вероятно, уверен-
ность (сродни народнической), что крестьяне в своем большинстве
захотят сохранить привычный уклад землевладения.
Характерно, что общину писатель не идеализировал, видел
в ней множество помех развитию крестьянского мира, сознавая, что
она для мужика «тяжелей крепостного права иной раз» (23, 98).
Но разорвать общинные связи считал преждевременным: «Что же
останется?! Пропадем, как мухи» (24, 300).
При всем сходстве с народничеством, подмеченном в литерату-
ре, Достоевский как раз склонен противопоставлять свои надежды
на общину революционно-народническим. В его понимании общин-
ное владение землей предохранит крестьянство от революционной
агитации: «Уничтожьте у нас общину, и народ тотчас же будет
176
у нас развращен и в одно поколение доставит собой материал для
проповеди социализму и коммунизму» (24, 299 — 300).
Разрыв общинных связей для Достоевского опасен тем, что ве-
дет к пролетаризации и, следовательно, революционизирует
крестьянство. «Теперь в народ идти смешно и только жалко, ну
а тогда будет не смешно ведаться с общиной?» (24, 300). В идео-
логии народничества община — гарантия коллективистских навы-
ков, предрасположенности к социализму. Но, в представлении До-
стоевского, социализм — уничтожение всякой собственности, в том
числе и общинной. В то же время его понимание во многом род-
ственно действительному, а не воображаемому крестьянскому со-
циализму. Ведь и для писателя в общинном владении землей —
«зерно чего-то нового, лучшего, будущего, идеального, что всех
ожидает, что неизвестно, как произойдет, но что у нас лишь есть
в зародыше и что у нас одних может сбыться, потому что явится не
войной и не бунтом, а опять-таки великим и всеобщим согласием»
(23, 99).
Однако его вера в самостоятельное развитие России «к новому,
лучшему будущему» близка и славянофильской концепции общин-
ности как оплота против пролетарства, атеизма и материализма,
как основы православия. Выводящий устои народной жизни от зем-
ли. И дело не в том, что Достоевский «опирался на более широ-
альное обновление в русских началах, в православии вижу идею»
(23, 184).
Характерно, что такой его современник, как Н. К. Михайлов-
ский, размышляя о подходе к общине разных течений, касаясь упо-
ваний писателя «на православие как на коренное начало русского
народного духа», оговаривается, что Достоевский «все-таки не
чистый славянофил» 18.
Взгляды писателя на общину явно ближе демократической мыс-
ли. И дело не в том, что Достоевский «опирался на наиболее широ-
кую социальную основу, чем славянофилы» |9. Социальные истоки
его подхода к этой проблеме иные. Они отражают интересы кресть-
ян, поскольку ставят вопрос о земле как основе сохранения и разви-
тия общины. Община и земля как условия нормального естествен-
ного развития «народных начал» у Достоевского нераздельны.
Обновление человечества связывается с тем, что оно «поделит зем-
лю по общинам» (23, 96). Крестьянское малоземелье («мал на-
дел») (25, 237) — угроза общинности и будущности, ведь от «зе-
мельной ошибки» все беды человеческие (23, 95). Славянофилы,
с позиций либерально-помещичьих интересов стремившиеся при-
способиться к пореформенному строю, земельный вопрос не воз-
буждали, не признавая малоземелья причиной расстройства дерев-
ни. Не земля должна была поддержать общину, по мысли славяно-
фильских публицистов, а община являлась в их глазах основным
средством, задерживающим процесс мобилизации земли и пролета-
ризации.
В «Дневнике писателя» аграрный вопрос был поставлен и при-
знан, хотя вразумительного толкования не получил. Решить его не
177
«войной», а «всеобщим согласием», не покушаясь на ломку соци-
ально-экономических устоев, было тогда невозможно. Достоевский
несмело пытался заговорить об ограничении права собственности
на землю. Считая, что полное ее уничтожение «ужасно» (в чем
справедливо усматривал посягательства на права личности), при-
знавал опасным и «безграничность» земельной собственности,
ссылаясь на опыт Запада с его «социальными неестественностями»
(24, 231).
Робкие призывы к верхам «ограничить мироедов», поддержать
земледелие так и остались в записной книжке, не попав в печать,
как и мысль о том, что «собственники должны делать уступки»
(24, 236). Не потому ли все это не дошло до читателя, что сам До-
стоевский мало верил в возможность таких ограничений и усту-
пок? «Как же частная собственность?» — в растерянности вопро-
шал он в подготовительных к «Дневнику» заметках и отвечал:
«Не знаю» (24, 236). Передовой современник недаром упрекал
любимого писателя в том, что поднятые в «Дневнике» вопросы он
не доводит до конца, проявляя известное благодушие. «Вы словно
игнорируете всю тьму и неурядицу»,— писал он, имея в виду, разу-
меется, не замалчивание темных сторон жизни, а нежелание ре-
шать их радикально20.
* * *
В литературе сложилось мнение об отрицательном отношении
Достоевского к реформам 60-х годов, наиболее обстоятельно обо-
снованное еще Л. П. Гроссманом 21. И хотя точка зрения на Досто-
евского как реакционера уже не имеет защитников в исследованиях
последних лет, это утверждение о неприятии писателем судебной
и земской реформ, о его поддержке реформы учебной, вводившей
классицизм в систему образования, до сих пор не опровергалось.
Специальных выступлений на эту тему в «Дневнике» нет, но
позиция Достоевского становится ясной из непринужденных его
высказываний, иногда попутных, частного характера, по поводу
случившихся в стране преобразований. Отношение к учебной ре-
форме достаточно проясняется суждениями о необходимости все-
общего образования: «Я не хочу мыслить и жить иначе, как с ве-
рой, что все наши девяносто миллионов русских (или там сколько
их тогда народится) будут все когда-нибудь образованны, очелове-
чены и счастливы» (22, 31).
Понимание важной роли образования, особенно в жизни просто-
го человека, казалось бы необязательное для противника «рациона-
лизма» и проповедника религии, пронизывает содержание «Днев-
ника». Вот писатель размышляет об оставшихся после убитой ма-
тери сиротах, сокрушаясь, что им теперь придется бросить учебу:
«Неужели им оставить гимназию, если они начали с гимназии».
Он мечтает, чтобы па продолжение образования были собраны об-
щественные средства (22, 8). Мечтает он и о том, чтобы образова-
ние — и непременно высшее — получили обитатели Петербург-
178
ского воспитательного дома, где содержались незаконнорожден-
ные, сироты или брошенные родителями дети.
Но учебная реформа 1871 г., вдохновителем которой был
М. Н. Катков, исходила как раз из необязательности обучения для
всех. Протяженность и платность гимназического курса станови-
лись своеобразным регулятором социального состава учащихся.
То, что с точки зрения официальной идеологии было естественным
и непреложным — существование податного сословия «для подго-
товки культурного слоя» (24, 101), Достоевским признавалось не-
нормальным. Мысль, что в каком-то петербургском извозчике мог
пропасть Шекспир, в кузнеце — Рафаэль, в пахаре — актер, опять-
таки связана с пониманием роли образования, которое должно по-
мочь им осознать жизненное призвание, ощутить свои способности,
реализовать их (24, 101).
Высказав себя сторонником женского образования (23, 53),
Достоевский был готов поддержать тех, кто стремился к ученью 22.
Укрепляло в этом и знакомство с учащейся молодежью — студен-
тами и курсистками, тянувшимися к общению с писателем. О серь-
езности этой молодежи, ее искренности он писал, в частности,
X. Д. Алчевской (29, 77).
Во всем этом он как бы заодно и с демократической публици-
стикой, ратовавшей за всеобщее образование, и с либеральной,
протестовавшей против ограничивавшего его классицизма. Однако,
рассуждая о необходимости древних языков, он готов согласиться,
что это «факт бесспорный», «выжитый на опыте всею Европой
в продолжение веков, а нами только перенятый» (23, 82). Правда,
с годами его отношение к классической системе становится более
критическим. Он уловил суть реформы, стремившейся искоренить
вольнодумство, создав кадры нужной самодержавию интеллиген-
ции, приверженной к казенному миросозерцанию. «Чтоб не было
идей. Наберутся своих, тогда хуже»,— заносил он в рабочую тет-
радь собственную интерпретацию реформы образования, насаждае-
мой насильственно, инициаторы которой,«забыли, что мы не Евро-
па» (27, 45). Неприемлемым для него оказалось в классическом
обучении резкое ограничение русской словесности. В подавлении
преподавания русского языка он видит главный изъян классицизма
(«классическое преподавание без языка») (23, 82,. 177). Дороги
были ему и имена тех писателей, которых Катков требовал исклю-
чить из учебных программ: Белинского, Некрасова, Тургенева,
Островского. Однако Достоевский, по-видимому, не подвергал сом-
нению столь же сильное ограничение естественных наук, считав-
шихся консерваторами основой материализма и атеизма.
Разночинской интеллигенции был близок полемический пафос
утверждений Достоевского о необходимости образования для всех,
а не для избранных. «Я знаю и верую твердо, что всеобщее просве-
щение никому у нас повредить не может»,— заявлял он, фактиче-
ски оспаривая официальное мнение об образовании как социальной
привилегии, о ненужности его для тех / ю, за счет которых и полу-
чает «высшее развитие» 1 /ю общества, оставляя эти 9/ю «во мра-
179
ке» (22, 31). Соединяясь здесь с демократическим лагерем, Досто-
евский в то же время отделял себя от него убежденностью, что
первейшим условием воспитания является учение «веровать в бога
строго по закону». Писатель вполне сходился в этом с «охранитель-
ной» мыслью. Общий же его взгляд на проблему образования ока-
зывался столь же внутренне противоречивым, сколь противополож-
ны были наука и вера, знание и религия.
* * *
В «Дневнике писателя» значительное место отведено разбору ряда
видных судебных процессов. Обращение к их материалам давало
возможность поставить вечные вопросы взаимоотношения лично-
сти и общества, общества и семьи, преступления и наказания, соци-
альной и психологической природы нравственности и т. д. И все же
вряд ли можно принять утверждение, что «не деятельность нового
суда, институт адвокатов, справедливость или несправедливость
приговоров сами по себе интересуют Достоевского, а основные,
всегда его более всего занимавшие онтологические, этические
и антропологические проблемы...» 23. При всей важности этих проб-
лем, самостоятельное значение имела для писателя и судебная про-
цедура, ее механизм24. Да и сама социально-философская про-
блематика немыслима для исследования без понимания суда как
инструмента общественного воздействия, как орудия возмездия на
нарушение общественных и нравственных норм. Безразличным
к судоустройству Достоевский не мог быть и, держа в поле зрения
людские судьбы — преступников и их жертвы, столь же присталь-
но всматривался в ход судебной процедуры, в ее исполнителей, от
которых эти судьбы зависели. Писатель не уставал говорить о не-
совершенстве судопроизводства, о фальши, проникающей в сами
принципы суда, об адвокатуре как «школе изворотливости ума»
(22, 72). Критическое отношение к деятельности новых'судов в гла-
зах исследователей ставило Достоевского в ряды врагов институ-
та присяжных, принципа гласности и состязательности, а напад-
ки на адвокатуру превратили в ее противника 25. В середине 70-х
годов, когда враждебное отношение «охранителей» к судебной ре-
форме вполне обнаружилось, демократическая и либеральная ин-
теллигенция весьма настороженно относилась к критике новых су-
дов как усиливающей позиции реакции. Возможно, поэтому
Н. К. Михайловский не преминул отметить противоречия Достоев-
ского, сказавшиеся в выступлении по делу Корниловой. Ратуя за
оправдательный приговор беременной женщине, в состоянии аф-
фекта выбросившей из окна падчерицу, писатель настаивал на том,
что милосердие в этом деле «было бы всем понятно», делая и более
широкое обобщение: «Лучше уж ошибка в милосердии, чем в каз-
ни» (23, 139).
Демократический журнал «Дело» (1876, ноябрь) поддержал
Достоевского. Думается, в принципе с ним согласен был и Михай-
ловский: он не взгляд Достоевского на милосердие оспаривал,
а счел нужным сопоставить его с тем, что- утверждал писатель
180
в «Гражданине». Останавливаясь на тревожных вопросах «Днев-
ника» по поводу дела Корниловой: «Много ли вынесет она из ка-
торги? Не ожесточится ли душа, не развратится ли, не озлобится ли
навеки? Кого когда исправила каторга?» (24, 43), Михайловский
цитирует мысли Достоевского об очистительной силе наказания
из «Гражданина», где он утверждал, что острогом и каторгой мож-
но было бы спасти половину преступников, в то время как оправда-
тельные приговоры губят их и вредно влияют на общество26.
Современный исследователь упрекает Михайловского в том, что
тот упростил диалектику мысли Достоевского, уловив лишь «внеш-
ние несоответствия» 27. Но в реальной обстановке середины 70-х го-
дов эти «внешние несоответствия» дорого стоили. В идейной борьбе
вокруг реформ демократическому публицисту важно было пока-
зать непоследовательность и противоречивость писателя. «Я мог бы
сделать и другие сопоставления разных мест „Дневника писателя",
выражающих мнения столь же диаметрально противоположные по
вопросам не менее важным»,— замечал Михайловский, давая по-
нять, что эти метания мешают Достоевскому занять твердое место
в общественных спорах и могут быть использованы и той и другой
борющейся стороной 28.
В оценке новых судов у Достоевского иногда звучат нотки, близ-
кие консервативным изданиям. Столь выразительно заявивший
о ненависти к «золотому мешку» писатель заодно с реакционной
прессой недоволен исходом громкого дела миллионера Овсянни-
кова. Признавая, что «Овсянников виновен бесспорно», он в лико-
вании общества по поводу приговора ему видит «жар гражданский,
возросший не в размерах» («Дескать, миллионы у Овсянникова,
зачем не у нас») (24, 109). И вслед за Катковым (передовую кото-
рого, осуждавшую приговор купцу-миллионеру, хвалит) писатель
усматривает в этом проявление некоего злорадства, что покарали
именно миллионера. Доля правды в этом, конечно, есть, правды
весьма естественной для классового общества, разделенного проти-
воречиями. Но ведь в стране впервые осуществлялся независимый
суд над сильными мира сего, и общественное мнение испытывало
понятное удовлетворение, разделить которое писателю мешала
христианская мораль.
И все же постоянная ориентация на народную совесть, на народ-
ное разумение обусловили иное, чем у консерваторов, отношение
к институту присяжных. Известный своей искренностью, он всегда
отрицал, что критикой судебной процедуры, конкретного процесса
посягает на новый суд с его присяжными заседателями и адвокату-
рой (22, 72). «Трибуна наших новых правых судов,— писал Досто-
евский,— решительная нравственная школа нашего общества и на-
рода» (23, 160).
Логическим продолжением темы суда, развиваемой в «Дневни-
ке», явилось ее воплощение в последнем романе. И потому стоит,
несколько забегая вперед, остановиться на изображении суда над
Митей Карамазовым именно с этой, общественно-политической,
точки зрения. Присяжные выносят Мите приговор за отцеубийство,
181
которого он не совершал. Являясь судебной ошибкой, приговор,
основанный на неопровержимых, казалось бы, уликах, обращенных
против Мити, одновременно определяется автором и как «уплата по
итогу». Это как бы некий высший суд и кара за всю его беспутную
и бездуховную, по-карамазовски прожитую жизнь. «Наши мужич-
ки за себя постояли» назвал Достоевский главу о приговоре при-
сяжных. Приговор обусловлен роковым стечением случайных об-
стоятельств, направленных против Мити.
Но этот же приговор отметает и всю адвокатскую казуистику
(«Денег не было. Грабежа не было. Да и убийства не было» 29).
В приговоре слышится и ответ на полемику вокруг суда присяж-
ных. «Неужели такое тонкое, сложное и психологическое дело бу-
дет отдано на роковое решение каким-то чиновникам и, наконец,
мужикам, и ,,что-де поймет тут какой-нибудь чиновник, тем более
мужик?"» (15, 93). Здесь писатель почти дословно воспроизвел
доводы против института присяжных, раздававшиеся в «охрани-
тельной» и либеральной печати 30. Вот почему трудно согласиться
с исследователем, увидевшим в романе «полунатуральных мужи-
ков», которые постояли именно за себя, а не за народную правду 31.
Вспомним, что главное неприятие возбудила у присяжных попыт-
ка оправдания отцеубийства. Знаменитый адвокат Фетюкович дока-
зывал, что Мите не за что было любить отца. Мы еще остановимся
на той явственной для современников символике, что звучала в сце-
не суда в обстановке покушений революционеров на царя-отца.
Но ответ присяжных, которые «постояли за себя», был обращен
и ко всем подданным империи: отца надо любить и чтить, даже если
он плох и несостоятелен. И, с точки зрения писателя, его понима-
ния «народной правды», поднимать руку на отца даже в помыс-
лах — величайший грех, за который и наказан Митя.
Показывая, как «мужички постояли» за себя, т. е. за свои нрав-
ственные понятия, Достоевский одновременно рисует несовершен-
ство и формализм судопроизводства, не способного выявить истину
под властью улик, чисто случайных. При всей сложности отноше-
ния к суду, он не только не подвергает отрицанию институт при-
сяжных, но именно в голосе народа видит единственную опору
правосудия 32.
Несостоятельность судопроизводства, его фальшь отмечались
и в демократической литературе как результат непоследователь-
ности судебной реформы. Мысль Достоевского, исподволь вызре-
вавшая в годы издания «Дневника», иная. Он подвергает сомнению
право политических учреждений судить и карать. Сложность чело-
веческой природы и несовершенство этих учреждений в его глазах
предопределяют «судебные ошибки». Достоевский не сравнивал
новый суд с дореформенным в пользу последнего. Карательной
политике государства он противопоставлял нравственный суд об-
щества. «Извержение из общества всем миром» — вот в чем он ви-
дит истинное наказание и «возвращение в общество, если будет до-
стоин, чтобы не оставлять души в отчаянии,— вот принципы, кото-
рые надо принять непременно. Другое дело их организация — это
великий будущий труд» (24, 207).
182
* * *
Резко критически («до болезненности», как отмечал современник)
воспринимая пореформенные порядки с их обозначившимися тен-
денциями в социально-экономической и общественно-политиче-
ской жизни, Достоевский надежды на будущее по-прежнему связы-
вал с народом.
Образ народа в «Дневнике писателя» обогащается новыми чер-
тами, становится объемнее, противоречивее, многограннее. В новых
обстоятельствах и новыми средствами раскрываются здесь его чер-
ты — простодушие, чистота, широкость ума, незлобивость, мило-
сердие. Мужик Марей, показанный в своем отношении к ребенку
и глазами ребенка, запечатлелся в сознании современников
как хранитель истинных человеческих чувств в их первоздан-
ности.
Писатель видит и темные стороны народной жизни с ее грязью,
развратом, пьянством, варварством, грубостью. Но, не скрывая их,
он отмечает в «низах» способность к самоосуждению, здоровое
критическое начало, тоску по идеалу — по справедливости и прав-
де. В «Дневнике» выразилась убежденность в огромных возмож-
ностях, таящихся в массах, которым еще предстоит проявить себя.
«Переменятся обстоятельства, улучшится дело, и разврат, может
быть, и... соскочит с народа,— повторял писатель,— а светлые-то
начала все-таки в нем останутся незыблемее и святее, чем когда-
либо прежде» (22, 41). Народ как определенный социальный орга-
низм появляется в первых же выпусках «Дневника», проходя через
все его страницы как субъект не только угнетенный, страдающий,
но и активно влияющий на события, сознательно к ним относящий-
ся. Народ — не только униженный, задавленный нищетой страда-
лец, но и способный к самокритике, жизнетворец. Страницы,
где отстаивается такое понимание, как правило, полемичны.
«...Плюют на народ со всею откровенностью и с видом самого пол-
ного культурного права... Связанного двести лет сряду дразнят пас-
сивностью, а битого палками — в грубости нравов...» (22, 108) —
это негодованйе, столь ярко и полновесно выразившееся в отповеди
В. Г. Авсеенко (апрель 1876 г.), одного из основных сотрудников
изданий Каткова, было воспринято современниками как направ-
ленное против «охранительной» прессы в целом 33.
Но, обращаясь к Авсеенко, Достоевский имеет в виду и широкий
слой «таких представителей культуры», между которыми «много
чрезвычайно даже либеральных людей, почти республиканцев».
Писатель отмечает их «отвращение от народа остервенелое», как
и способность похвалить народ «из политики», «для приличия»
(22, 108). Достоевский уловил существенную черту «охранитель-
ной» и либеральной идеологии пореформенной эпохи: невозмож-
ность обойтись без обращения к народу — «из политики». Ссылки
Каткова и Победоносцева на волю народа, похвалы его смирению
и терпению сочетались у идеологов самодержавия с неприятием
малейших зачатков демократизма от общинного самоуправления
183
до участия крестьянства в суде присяжных. Настороженно относи-
лись к этому участию и либеральные публицисты, любившие по-
рассуждать о варварстве и темноте мужика, но с меньшим интере-
сом обращавшиеся к вопросу об удовлетворении его коренных
нужд.
Современников из демократических кругов, по-разному отно-
сившихся к Достоевскому, во многом с ним не соглашаясь, подку-
пала эта неподдельность, всепоглощенность его любви к народу.
По словам А. М. Скабичевского, сказанным о первом выпуске
«Дневника», «каждая строка дышит в нем такою высокою гуман-
ностью, такою горячею верой в необъятную мощь народа, таким
искренним и неподдельным сочувствием к его страданию», что кри-
тику хочется протянуть руку Достоевскому как единомышленни-
ку 34. «...Сколько искренности, сколько любви и фанатизма в его
привязанности к народу, к России»,— вырывается невольно у тако-
го сурового критика, как П. Н. Ткачев, считавшего, что Достоев-
ский мыслит «не реально, а бог знает как» 35. С этими оценками
были согласны и не прощавший Достоевскому его заблуждений
Н. К. Михайловский, и доказывавшая противоречивость проповеди
писателя М. К. Цебрикова.
А ведь о любви к народу в пореформенной России твердили
представители самых разных течений — от «охранителей» до
славянофилов и либералов. М. Н. Катков неизменно ссылался на
волеизъявление народа, отстаивая ту или иную линию политики
самодержавия. О нуждах народа, об оторванности от него интелли-
генции любил поговорить и А. С. Суворин, тогда еще с либерализ-
мом не разорвавший. В глазах передовой критики творчество До-
стоевского было проникнуто «такими высокими, истинно человеч-
ными, истинно гуманными идеалами, что никому и в голову не
может придти ставить его на одну доску с каким-нибудь, с позволе-
ния сказать, Сувориным» 36.
Искренность Достоевского никогда не подвергалась сомнению.
А своеобразное народничество писателя легко и свободно отделя-
лось в сознании современников от официальной «народности» в ее
пореформенной — консервативной и славянофильской — интер-
претации. Приверженцы этой неонародности, говоря о мудрости
народа, его «здравосмысле», указывали при этом на неподготов-
ленность масс к общественно-политической жизни.
Основным для идеологов самодержавия были интересы власти.
Критерием для Достоевского в его оценке политических событий
являлось благо народа — в его миропонимании нечто высшее по
сравнению с государственной пользой. М. К. Цебрикова уловила
это принципиальное несходство, отметив, что в «Дневнике» Досто-
евский «резко высказался против идеи полезности во имя государ-
ственных целей» 37.
Хотя глубокое сочувствие к положению народных масс, вера
в их решающую роль в развитии страны сближали писателя
с крестьянской демократией, до единомыслия было далеко. Проти-
воречия Достоевского сказывались вовсе не в том, что наряду со
184
светлыми, прекрасными чертами народа он признавал мрачные,
отрицательные. В этом скорее проявилось характерное для тради-
ций реалистической русской литературы отражение многосложно-
сти подлинного крестьянского мира. Но, понимая, казалось бы, без-
защитность народа перед наступающим капитализмом, он в то же
время объявлял его же огражденным от этой враждебной силы
живущими в нем идеалами добра и справедливости — «народной
правдой», способной противостоять натиску «золотого мешка».
Здесь начинались серьезные расхождения с народнической
мыслью, не видевшей таких гарантий безопасности для устоев на-
р’одной жизни при существующем строе, по ее наблюдениям, все-
мерно содействующем нарождавшейся буржуазии.
Остро ощущая живущую в трудовом люде жажду правды
и справедливости, писатель не был последователен, связывая ее
с общинным землевладением. Тоску о жизни «по-божецки» он,
отступая от своих стихийно-материалистических позиций, объяс-
нял присущей народу идеей Христа.
Отмечая эти расхождения Достоевского с народнической
мыслью, вряд ли правомерно заключить о ее большем реализме.
Народничество порождало собственные иллюзорные представле-
ния о крестьянстве, так же как и у Достоевского странным образом
сосуществовавшие с реальными взглядами. В полемике с Г. И. Ус-
пенским, высказавшим скептицизм относительно прочности об-
щинных связей в крестьянстве, его наблюдения оспаривали земле-
волец Г. В. Плеханов, редактор «Недели» П. А. Гайдебуров, участ-
ник революционных кружков И. Юзов (И. И. Каблиц). Симптома-
тично, что народническая «Неделя» противопоставила «незнанию
и непониманию» Г. Успенским крестьянской жизни глубокую веру
Достоевского в «нравственную высоту души серого русского мужи-
ка» 38.
И если Достоевский был по-своему прав, упрекая революцион-
ную интеллигенцию в оторванности от народа, в стремлении за него
решать его судьбу, то и передовые разночинцы имели основания
не принимать его заявлений об особой религиозности русского на-
рода, о его органическом единстве с царем.
При определенной общности взглядов, сказавшейся в призна-
нии решающей роли народа, в стремлении к его благу, такие карди-
нальные расхождения превращали возможных союзников в идей-
ных противников.
* * *
Взаимодействие народа и интеллигенции в судьбах страны, можно
сказать,— сквозная тема «Дневника», стержень публицистики его,
ключевая проблема в понимании перспектив развития России.
Такой же она была и для демократической печати 70-х годов. Сразу
же включившись в ее обсуждение, «Дневник» как бы влился в рус-
ло народнической журналистики; ни в либеральной, ни тем более
консервативной печати она не занимала столь существенного места.
185
«“Что лучше — мы или народ? Народу ли за нами или нам за
народом?'1— вот что теперь все говорят из тех, кто хоть капельку
не лишен мысли в голове и заботы по общему делу в сердце» (22,
44). Так, уже в февральском выпуске 1876 г. «Дневник» включает-
ся в полемику вокруг этих вопросов программной, по сути, статьей
«О любви к народу. Необходимый контракт с народом». Журнал
Каткова увидел здесь утверждения «неизвестной и, может быть,
мнимой величины» и недооценку «европейски образованного мень-
шинства», «культурного слоя» страны (речь шла, разумеется, не
о разночинской интеллигенции, а о дворянстве) 39.
Образованные, владеющие слои и с точки зрения либеральной
идеологии были ведущими. Статьей «О любви к народу» Достоев-
ский отвечает на вопросы, поставленные и решавшиеся прежде
всего демократической мыслью. Утверждая нравственное превос-
ходство народа и необходимость учиться у него, писатель полагал,
что «преклоняться перед народом, принять его правду» интелли-
генция должна под одним условием: «чтоб народ и от нас принял
многое из того, что мы принесли с собой» (22, 45).
В литературе отмечалось, что Достоевский оставляет неразъяс-
40
ненным, что же именно интеллигенция должна дать народу .
В записных книжках это нечто, что несет интеллигенция в народ,
расшифровывается вполне конкретно: «Мы принесем народу необ-
ходимость образования...»; «кроме образования, науку», которая
в Европе выработалась раньше (24, 184). Думается, современникам
было понятно, что речь шла об этих специфических приобретениях
интеллигенции. От них она не должна отказываться даже «за сча-
стье соединения с народом. В противном случае пусть уж мы оба
погибаем врознь» (22, 45).
Останавливаясь на этой, столь категоричной, позиции писателя,
Б. И. Бурсов замечает: «Тут не западничество и не славянофиль-
ство, а нечто третье» 41. Действительно, не к этим течениям, уже
оттесненным на задний план русской жизни, обнаруживает бли-
зость Достоевский, а, скорее, к идеям крестьянской демократии —
точнее, к той их струе, которая, отличаясь более реалистическим
отношением к деревне, стремилась противостоять ее неприкрытой
идеализации.
Наиболее ярко и полно она выражалась в «Отечественных за-
писках», где пытались противодействовать утверждениям (с осо
бой настойчивостью пропагандируемым в «Неделе») о превосход-
стве деревни над «дряхлой бездушной интеллигенцией», о необхо-
димости для этой последней раствориться в серой невежественной
массе, которую она превосходит лишь «умственным моментом».
А. М. Скабичевский не случайно обратил внимание, что в «любви
к народу» Достоевский поразительно сходится с «Профаном»
«Отечественных записок» 42.
Декабрьские «Записки профана» за 1875 г. полемизируют
с вульгарно-примитивной точкой зрения на город как погибель
и на деревню как спасение 43. Если только суждено скоро услышать
«надлежащее слово», его скажут люди деревни, пересказывает
186
Н. К. Михайловский публициста «Недели» П. П. Червинского.
«Неспорно, что у мужика есть чему поучиться,— отвечает Профан,
в чем-то предваряя Достоевского,— но есть и нам, что ему передать.
И только из взаимодействия его и нашего и может возникнуть вож-
деленный новый период русской истории». И, мечтая слиться с на-
родом, «расплыться в этой серой грубой массе народа, утонуть бес-
поворотно», демократический критик говорит о необходимости со-
хранить «тот светоч истины и идеала», какой «удалось добыть на
I 44
счет того же народа!»
Столь, казалось бы, близкое этому понимание «контракта интел-
лигенции с народом» в «Дневнике» достаточно сбивчиво. Ведь
Достоевский призывает «преклониться перед правдой народной
и признать ее за правду, даже и в том ужасном случае, если она вы-
шла бы отчасти и из Четьи-Минеи» (22, 45). В живом и серьезном
разговоре с читателем «Профан» со всей искренностью признавал-
ся, что его мучают вопросы, «в состоянии ли он будет безропотно
выслушать „надлежащее слово людей деревни"?»: «Если в мою
комнату вломится русская жизнь со всеми ее бытовыми особенно-
стями, и разобьет бюст Белинского, и сожжет мои книги, я не поко-
рюсь и людям деревни» 4S.
Утверждение Достоевского, что интеллигенция должна сохра-
нить себя перед народом, приходило в столкновение с его же на-
стоянием принять «народную правду», какой бы она ни была ужас-
ной. В сознании масс оставалось немало предрассудков, суеверий,
понятий, порожденных темнотой и забитостью деревни. Принять
их для интеллигенции и значило поступиться знаниями и образо-
ванностью, т. е. уничтожиться. Согласиться, что земля стоит на
трех китах, и значило отказаться от того «нечто», что отличало
интеллигенцию, что она же должна была нести в народ.
В литературе, случается, отмечают не эти, серьезные, а мнимые
разногласия Достоевского с крестьянской демократией. Так, утвер-
ждается, что писатель в идеологии и практике семидесятников
«с тревогой улавливает элементы, из которых впоследствии вырос-
ла теория „героев и толпы", противопоставление активной лич-
ности пассивной массе» 46. Высказывается и мнение, что трагедию
«русских мальчиков» 70-х годов Достоевский видел в том, что они
относились к народу как к «косной массе, состоявшей из податных
единиц», не умея различать в ней «жажду активного участия в ис-
торической жизни» 47. Дело не только в том, что здесь неточно
охарактеризованы тенденции движения разночинцев 70-х годов —
периода расцвета действенного народничества с его ориентацией
на народ как главную силу социального переворота ( «все для наро-
да, все через народ»). Не то освещение при этом приобретают
и взгляды самого писателя. Ведь та активность народа, за которую
боролась передовая народническая интеллигенция, была чужда
и враждебна Достоевскому, мечтавшему, что в России преобразова-
ния свершатся «не войной и не бунтом», а «мирным согласием».
187
* * *
«Хождение в народ» чрезвычайно занимало писателя. Как уже
говорилось, он по материалам судебногр процесса изучал деятель-
ность первых участников этого движения — долгушинцев, пытаясь
художественно осмыслить ее в «Подростке». В романе речь шла
о малочисленном кружке, и ничто еще не предвещало того разлива
движения, которому стал свидетелем Достоевский в середине 70-х
годов. Аресты пропагандистов достигли около 4 тыс. в 26 губер-
ниях 48.
Освещение «хождения в народ» оставалось монополией реак-
ционной прессы. Демократическая печать была лишена возмож-
ности сколько-нибудь серьезного разговора о народническом дви-
жении, его анализа. Попытка такого разговора предпринята
в «Дневнике писателя». Как бы вторя консервативной прессе, здесь
говорится о «нескольких несчастных молодых людях, идущих
в народ» (22, 101). Подобные формулировки не только учитывали
цензурные соображения, но и содержали отзвук информации из
официозной печати, не отражая подлинного отношения автора
к происходящему. Ведь именно «Дневник» дал художественный
образ «хождения в народ», едва ли не самый впечатляющий в лите-
ратуре тех лет: «Видали ль вы в знойное лето лесной пожар? Как
жалко смотреть и какая тоска! Сколько напрасно гибнет ценного
материала, сколько сил, огня и тепла уходит даром, бесследно»
(22, 83, 163). Главу «Дневника (март 1876 г.)», которую завер-
шала картина лесного пожара, автор назвал «Обособление». Она, по
сути, рассказывала о происходивших в среде разночинской моло-
дежи идейных поисках, об ее отходе от догм официальной идеоло-
гии, от освящавшей привычный жизненный порядок религии.
Достоевского тревожило обособление — он звал к единству и общ-
ности. Но относился к этому процессу иначе, чем реакционная
печать,— не со злобой и враждой, а с глубоким страданием и болью,
со стремлением разобраться и понять 49. Образ пожара в лесу столь
же неожиданно, сколь и естественно возникал как завершение гла-
вы мартовского «Дневника» за 1876 г., и современникам говорил о
многом: о мощи и широте происходившего на глазах движения «в
народ», его стихийности и неудержимости, жертвенности и безыс-
ходности.
В записях для себя Достоевский не скрывает ни масштабов дви-
жения, ни его определенных успехов (24, 125) 50. Здесь отразилось
и понимание едва наметившихся в нем тенденций, и знакомство
с отдельными его фактами, не ставшими еще достоянием печати,
с судьбами некоторых его участников. Вот, например, как характер-
ный штрих жизни революционной среды отмечено стремление ни-
гилистов в Америку51. Запечатлевшееся впоследствии в воспоми-
наниях участников движения, оно могло быть известно писателю
лишь из негласных источников — в печать эти сведения тогда не
проникали. В народнических кружках 70-х годов действительно
обнаруживались намерения осуществить в Америке, как стране,
188
по политическим условиям подходящей, нечто вроде социального
эксперимента, организовав там ассоциации и коммуны.
Не прошла мимо внимания Достоевского и вспышка богоиска-
тельства среди семидесятников. Рассказ в «Дневнике» о некоем
нигилисте, который сначала отрицал, потом пострадал и после
«долгих передряг и даже заточений обрел религиозное чувство»
(22, 82), имеет жизненную основу. Можно было бы указать как па
реального прототипа этого нигилиста на А. К. Маликова с его бого-
искательством и бегством в Америку, «чтобы проповедовать там
новую веру» 52 (22, 81).
. Поразительно, что Достоевский не только чутко ощущает пульс
движения, набирающего силу, расширяющегося по стране, но
и схватывает происходящие в нем изменения, едва зафиксирован-
ные программными документами революционных организаций.
В январе 1876 г. записывает: «Ныне ужасно много идет в народ
и действует успешно,— не прежними утопиями и социальными не-
лепостями, которые пароду непонятны и смешны, а прямым призы-
вом к бунту: не надо, дескать, платить подати, и кончено. Это народ
понимает» (24, 125). Как будто писатель был свидетелем жарких
обсуждений первых итогов деятельности в деревне, в которых про-
паганда социализма была признана большинством бесперспектив-
ной,— он уловил самый момент поворота народничества к агитации
на почве не отвлеченного идеала, а насущных и осознанных самим
народом его нужд, поворот, несколько позднее подтвержденный
программой «Земли и воли», возникшей в том же 1876 г.53
Как всегда, писателя интересовали не только идеи и действия,
но прежде всего духовные побуждения революционеров, их психо-
логия, их внутренний мир в самом широком смысле. Именно нрав-
ственные устремления для Достоевского всегда были в значитель-
ной мере ключом к пониманию и~политических убеждений, и обще-
ственной деятельности.
«Юношество наше ищет подвигов и жертв»,— пишет Достоев-
ский, и современникам «хождения в народ» эти слова не казались
преувеличением (22, 41). «Современный юноша», повторяет
писатель, как бы желая закрепить свою мысль, характеризуется
чистотой сердца, жаждой жертв и подвигов, «которая в нем так све-
тится теперь — а вот это и всего лучше» (22, 42). Ясно, что речь
об общественно активной части молодежи, на деле проявлявшей
эти черты. Идеи, ради которых юношество жертвует «всем на све-
те, судьбою, жизнью», кажутся писателю парадоксом, он верит,
что «подоспеет свет и сами собой явятся другие точки зрения».
Но характерно его признание в молодом поколении убеждений
в истине своих взглядов, веры в них «беспредельной» (17, 77), т. е.
нравственной основы движения, руководствующегося своими об-
щественными идеалами.
Не случайно современники увидели в этих размышлениях о мо-
лодом поколении защиту его от грязи, выливавшейся реакционной
печатью на эту молодежь, «которая идет в ссылку единственно
потому, что стремится осуществить свой общественный идеал» 54.
189
Важно, что и само понятие «нигилизм» воспринимается уже иначе,
сопровождаясь признанием, что «отрицание необходимо, иначе
человек так бы и заключился на земле как клоп» (24, 112). Писа-
тель видит в нигилистах «вечных искателей высшей веры» (16, 76).
Симптоматичны рассуждения, что «настоящий нигилизм, истин-
ный и чистокровный, это тот, который стоит на социализме» (17,
76). Показательно, что, осуждая демонстрацию революционной
молодежи у Казанского собора, организованную землевольцами
в октябре 1876 г., писатель оговаривается, что собрать молодежь
можно было лишь «во имя чего-то высшего и прекрасного, во имя
удивительного самопожертвования для величайших целей» (24,
52).
Бёз общественного идеала для Достоевского немыслимо суще-
ствование человечества, народа, личности. В этом он сходился с со-
циалистической мыслью, резко отделяясь от «охранителей», подме-
нявших понятие идеала «государственной пользой». И столь же
чуждым, неприемлемым для него была утилитарная точка зрения
либерала: «Пусть лучше идеалы будут дурны, да действительность
хороша» 55.
Достоевский убежден, что «без идеалов, то есть без определен-
ных хоть сколько-нибудь желаний лучшего, никогда не может по-
лучиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать
положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости»
(22, 75).
Почувствовав честность и бескорыстие побуждений молодежи,
Достоевский в целом отнесся к «хождению в народ» отрицательно.
«Сбивчивость» в оценках революционной молодежи несомненно
явилась не только следствием непоследовательности взглядов писа-
теля, но и отражением реальных противоречий самого движения —
существованием в нем разных тенденций.
Разночинская интеллигенция в большинстве своем вряд ли мог-
ла принять обвинения в отрыве от народа, в стремлении навязать
ему свои идеалы, в забвении его «истинных нужд и потребностей»
(25, 26). При всей иллюзорности народнических представлений
о крестьянстве в них отразилось понимание его тяги к земле и воле,
которую передовая интеллигенция включала в свое понятие «на-
родной правды».
Но было в этой субъективной, не всегда справедливой критике
Достоевским народничества и нечто бьющее в цель, ухватившее
те его просчеты и слабости, которые пыталась нащупать и осмыс-
лить сама крестьянская демократия.
Так, писатель верно подметил черту движения, еще не опирав-
шегося на практический опыт,— «твердую и блаженнейшую уве-
ренность» революционеров в том, что «их непременно поймет на-
род» (25, 26), веру в то, что поднять народ за собой удастся доста-
точно быстро (участники «хождения в народ» даже назначали сро-
ки революции).
Достоевский был прав, отмечая и односторонность развития
некоторой части молодежи, не только плохо знающей культурные
190
ценности, но и вроде бы гордящейся этим незнанием. «Люди мало-
развитые и тупые», по словам «Дневника», «нисколько не стыдятся
этих несчастных своих качеств», а, напротив, это им и «духу при-
дает» (24, 44). «Гордые невежды» появлялись в народнических
кружках довольно часто в ту пору, когда знание было объявлено
«лишним грузом» для революционера. Это бакунистское пренебре-
жение к науке и культуре не привилось в движении, основу которо-
го составляла интеллигенция, но в 70-е годы было верно замечено
и Достоевским и Тургеневым.
Наряду с критикой верной и меткой было в суждениях Достоев-
ского-публициста о революционерах-народниках немало предвзя-
того, проистекавшего не столько из наблюдений над этой, далекой
от писателя средой, сколько из его априорных понятий, отожде-
ствлявших безбожие с бездуховностью. Нельзя было быть сколько-
нибудь объективным свидетелем движения и не признать высоких
помыслов устремившейся в деревню молодежи, благородных ее це-
лей. И Достоевский их признавал. Но он же — в противоречии
с этим — говорил о скудости ее духовной жизни, о бедности ее идеа-
лов, пытаясь на некоторых примерах утвердить свою излюбленную
мысль о том, что потеря веры ведет к идейному и нравственному
краху. Журнал его рассказал с этой целью о двух самоубийствах —
дочери великого революционера Лизы Герцен и Писаревой —
участницы одного из народнических кружков 70-х годов. Воссоз-
давая по оставленному Писаревой письму ее образ жизни и образ
мысли, писатель подчеркивает сосредоточенность нигилистки на
заботах о материальном, в частности о деньгах, говорит о бедности
в ней духовных начал, вытесненных понятиями пользы, утилитар-
ности. Эта же скудость идеалов, с его точки зрения, сделала бес-
смысленной и жизнь Лизы Герцен, в своем окружении якобы не
видевшей нравственного примера, осветившего бы ей путь.
Отвечая на письмо читателя, не удовлетворенного характеристи-
кой в «Дневнике» кружка Писаревой, Достоевский объяснял, что
к нему принадлежали те мужчины и женщины, «которые ищут
что-нибудь повыше средины и рутины, которые хотят жить духов-
но, хотят участвовать в деле человеческом, готовы на подвиги
и великодушие» (29г, 86). Но могла ли быть бездуховной, бессмыс-
ленной жизнь людей, искавших в ней духовности и смысла и обре-
тавших все это в служении народу?
Достоевский отвечает утвердительно, поскольку отождествлял
духовные запросы с религиозными. По его словам получалось, что
жаждущие духовности, готовые на подвиги и великодушие, соеди-
няясь с единомышленниками, «попадаются в круги лиц, уверяю-
щих их, что духовной жизни нет и что жизнь духовная — сказка,
а не реализм. Что великодушия тоже нет, а есть только борьба за
существование» (29, 86).
Истинные мотивы драматического конца Писаревой не извест-
ны — в революционной среде такое случалось не часто. Атмосфе-
ра народнических кружков 70-х годов, которую можно восстано-
вить по воспоминаниям, письмам, материалам следственных дел
191
участников движения в народ, была пронизана высоким духовным
напряжением, великодушием и самоотверженностью. Да и могло
ли быть иначе у людей, которым религию заменила вера в дости-
жимость равенства и братства, в необходимость жить для народа,
служить его освобождению. Подобной духовностью не обладали
и многие верующие герои Достоевского, в частности «Подростка»,
которые, молясь Богу, жили для себя, не тревожимые мыслями
о народных бедствиях. Бессодержательность подобных существо-
ваний становилась особенно очевидной современникам на фоне
развернувшегося движения в народ, исполненного самопожерт-
вования 56.
Противопоставляя книжному миру отвлеченных убеждений
Писаревой рассказ о девушке, готовой отправиться в Сербию
участвовать в освобождении славян, Достоевский восклицает:
«...тут будущее воспоминание на всю жизнь о чем-то дорогом и пре-
красном, в чем она участвовала и что заставит ее дорожить жизнию,
а не устать от нее» (23, 53). Однако те, кто шли в народ, тоже чув-
ствовали себя участниками «живой жизни». И у них, если они не
погибали в борьбе, хватало воспоминаний о ней, трудной, опасной,
но одухотворенной высокими побуждениями.
В кружке чайковцев, явившемся одним из инициаторов хожде-
ния в народ, П. А. Кропоткин «познал тот мощный размах жизни,
когда каждую секунду чувствуешь напряженное трепетание всех
фибр внутреннего я, тот размах, ради которого одного только и сто-
ит жить». По его словам, он находился «в семье людей, так тесно
сплоченных для общей цели и взаимные отношения которых были
проникнуты такой глубокой любовью к человечеству и такой тон-
кой деликатностью», что не мог припомнить ни одного момента,
«когда жизнь нашего кружка была бы омрачена хотя бы малей-
шим недоразумением» .
Заново переживая прожитое в шлиссельбургском заточении,
В. Н. Фигнер, участница хождения в народ, написала товарищу по
«Народной воле» и по заключению: «Везде идее преданы, // Едва
ль где счастливы мы были... // Но все ж, борьбой увлечены, //
Тогда не спали мы, а... жили!»
Нет, не могло быть ощущения неполноценности жизни у этих
людей, живших (употребляя выражение А. И. Герцена) «во все
стороны», связанных дружескими узами особой крепости, умевших
любить, сознающих свое предназначение в борьбе за счастье для
всех — за тот идеал, который столь близок был самому писателю.
Стремясь показать пустоту и скудость жизни революционной сре-
ды, Достоевский проецировал на нее собственные представления
о решающей роли религии, дающей человеческой жизни единствен-
но твердое основание. И все же обвинение в бездуховности, бро-
шенное революционерами, не было совсем беспочвенным, но об
этом впереди.
192
* * *
В первом же выпуске своего журнала Достоевский высказал нечто,
составляющее его коренное убеждение и бросающее свет на всю
систему его взглядов. «Я никогда не мог понять мысли, что лишь
одна десятая доля людей должна получать высшее развитие, а ос-
тальные девять десятых должны лишь послужить к тому материа-
лом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу мыслить
и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов рус-
ских (или сколько их тогда народится) будут все когда-нибудь
образованны, очеловечены и счастливы» (22, 31). Мысль эта не-
однократно выражена в записных книжках писателя, она по-разно-
му варьируется и в самом «Дневнике», обретая различные формы
и образы выражения (24, 101, 116, 117, 127).
Подобные размышления о социальном неравенстве, его неприя-
тие были в традициях великой русской литературы с ее гуманисти-
ческой направленностью. «Отечественные записки» посчитали
глубоко нравственными и справедливыми вопросы, поставленные
Л. Н. Толстым, о соотношении технического прогресса и обществен-
ного блага. «Почему 9/ю европейского населения считает себя не-
удовлетворенными благодеяниями прогресса и противодействует
ему при всяком удобном случае?» Демократическая публицистика
поддерживала и отказ Л. Толстого признать прогрессом такое раз-
витие общества, при котором он служит «незанятым классам», а не
благу народа 5®.
Но ведь эта же мысль была исходной, изначальной в идеологии
русских социалистов-утопистов. С ее осознания для многих из них
начинался протест против существующего строя и связывалась
мечта об обществе на иных основаниях. В том же 1876 г. молодой,
только что вступавший в борьбу А. Д. Михайлов, будущий видный
народоволец, высказывает в письме к родным как глубоко личное
и выношенное это же жизненное наблюдение, приводящее его
в негодование против строя, который заставляет «миллионы рабо-
тать целую жизнь для доставления удовлетворения и эстетического
утонченного наслаждения единицам» 59.
Черниговский народнический кружок в своем рукописном жур-
нале исходил из такого же признания непригодности обществен-
ного устройства, при котором «целых 9/ю человечества лишены
всякого прогрессивного совершенства. Всю свою жизнь эти 9/,0
употребляют только на поддержание своих физических сил» 60.
Общественный идеал писателя состоял в представлении о сча-
стье для всех — всего народа, всего человечества, т. е. неизбранных.
Здесь он был единомышленником социалистов, противостоя «охра-
нителям» и либералам, считавшим общественное неравенство и со-
ответствующее разделение человечества на группы эксплуатируе-
мых и эксплуатирующих столь же естественным, как и природные
условия.
Размышления о ненормальности социального неравенства по
самым разным поводам, в изобилии представляемым жизнью, ха-
7 Зак. 4078
193
рактерны для публицистики Достоевского, по-новому в этом смыс-
ле развивавшей, прояснявшей эту тему его художественного твор-
чества.
Острое чувство социальной несправедливости заставляет он
ощутить читателя рассказом о воспитательном доме, где содержат-
ся брошенные на произвол дети, большей частью незаконнорожден-
ные. Для них, деликатно называемых в официальной литературе
покинутыми, писатель нашел жесткое и грубое слово, подслушан-
ное в житейской суете,— «вышворки», «выброски» общества. «Вы-
брошенными» назвала незаконнорожденных и революционная га-
зета61. Глядя на грудных питомцев дома, таких похожих друг на
друга, одинаково уверенно требующих к себе внимания громким
плачем, писатель не без иронии рассуждает, что кому-то их крики
могут показаться дерзкими. «В самом деле, вот он где-нибудь та.м
родился, вот его принесли,— посмотрите, как он кричит...», «тре-
бует ухода, как будто имеет точь-в-точь такое же право, как и те
дети там, в семействах» (23, 21). Рождающиеся одинаковыми,
дети становятся вскоре совсем разными по своему положению.
Входя в жизнь, усваивая ее правила, одни из них начинают осозна-
вать, что они неровня другим. Именно так входил в жизнь герой
«Подростка» — «случайное дитя» «случайного семейства», ощу-
щая свою социальную неполноценность.
Раздумья писателя о естественном, изначальном равенстве
людском, в силу предрешенных социальных условий так и не пре-
творяющемся в действительной жизни, здесь не только сливаются
с идеями русских социалистов-утопистов — они выражены с по-
мощью сходных образов. Прокламация долгушинцев «Как должно
жить по закону природы и правды» начиналась с утверждения, что
все люди равны: «Все родятся голые, все родятся малыми и слабы-
ми, ни один новорожденный ни говорить, пи читать не умеет, и все
они похожи друг на друга». Мысль о том, что от рождения все рав-
ны и в неравное положение поставлены лишь существующим «без-
законием», противными «природе и правде» социальными поряд-
ками, предельно резко и обнаженно звучащая в прокламации 62,
в «Дневнике» подана глубже и объемнее. Простой и грубый факт
детской беззащитности в мире бесправия Достоевский наполняет
емким психологическим содержанием, стремясь заглянуть во внут-
ренний мир «выбросков общества». Писатель задается вопросом,
с какого возраста они начинают ощущать себя не такими, как все,
как это отражается на их развитии, на связях с другими людьми.
Если детей знатных и бедных одинаково учить, воспитывать и со-
держать, они будут чувствовать себя равными, утверждала прокла-
мация, автором которой был В. В. Берви-Флеровский. И Достоев-
ский горячо мечтает о том, чтобы сделать этих «вышворков» детьми
всего общества, дать им «всем государством» образование, непре-
менно высшее, сделать их полноправными 63. Мечта эта способна
была лишь вызвать горькую улыбку читателя: «оскорбленные
дети» были неизбежным порождением существующего строя,
и самодержавное государство никогда не взяло бы на себя предла-
194
гаемых ему писателем забот. Раскрывая «антисоциальные начала
государственного законодательства», подпольная газета говорила
о том, как оно возводит семью, сословность и собственность в непо-
колебимые принципы, но только по отношению к привилегирован-
ным сословиям 64. Вывод революционеров был последовательнее:
только уничтожение основ социального неравенства способно обес-
печить будущее всех детей независимо от условий их рождения.
Говоря об «искусственном возбуждении социализма» в России,
где «много своих социальных вопросов, но совсем не в той форме
и совсем не про то» (24, 114), называя идеи, за которые «наши юно-
ши уже 30 лет идут... в ссылку», бреднями, Достоевский уделяет
социалистическому идеалу большое место в своем творчестве, пока-
зывая, насколько он занимает и его воображение.
Уже в первом номере «Дневника», где так много горьких впе-
чатлений повседневной действительности, витает образ «золотого
века» человечества. Писатель отказывается верить, что это лишь
легенда, воплощенная только на фарфоровых чашках, он стремит-
ся передать читателю убеждение, что и на земле доступно общее
счастье, что «золотой век — в кармане». Осуществление его зави-
сит от стремлений и желаний людей, их великодушных чувств
и добра (22, 12). О неотступности этой мечты говорит и «Сон смеш-
ного человека», перекликающийся во многом со сном Версилова
в «Подростке». Мечта о «золотом веке» предстает в них явью —
здесь рисуется общество гармонии и счастья, где отсутствуют
порабощение и нищета, царят любовь и братство людей. И если
Версилов просыпается с мокрым от слез лицом, как будто острее
ощутив наяву несбыточность людского всеобщего счастья, то герой
«Сна» при пробуждении испытывает восторг и веру в реальную воз-
можность гармонии. Пусть во сне, но он ясно почувствовал, что
«люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности
жить на земле» (25, 118). Действительность кажется ему еще не-
выносимее, принять ее уже невозможно, и «смешной человек» ре-
шает проповедовать возможность достижения рая на земле посред-
ством любви.
Именно эти острые до боли ощущения восторга и счастья от со-
прикосновения с общественной гармонией, пережитые во сне, но
сохраняющие всю свою реальную достоверность при пробуждении,
как бы призваны служить доказательством осуществимости того,
чего в действительности видеть никому не удавалось. Достоевский
и стремится передать эти ощущения во всей их подлинности, зара-
зить ими, как бы убеждая, что ничего фантастического в них пет,
что встреча с обществом равенства и братства может состояться
не только во сне. Это чувство доступности счастья па земле — глав-
ное во «Сне смешного человека». В литературе, советской и зару-
бежной, уже обращалось внимание на особую роль сновидений
в творчестве Достоевского. Исполненные символики, они нераз-
рывно связаны с действительностью, выявляют в ней тайное, не-
разгаданное, по-своему проясняя ее.
«Смешной человек», определенный автором как «прогрессист»,
7*
195
«материалист», должен был восприниматься современниками как
интеллигент-разночинец. Он беден, образован (окончил универси-
тет) , но одинок и неустроен. В его жизни нет даже намека на привя-
занность. Коллизия, давно замеченная Достоевским: герой, терзае-
мый горькими раздумьями о судьбах народа, не умеет любить кон-
кретных окружающих его людей, скорбящий по поводу общечело-
веческих бедствий, он не желает вслушаться в мольбу оказавшейся
в беде девочки. Никто не удерживает его на земле, когда, решив по-
кончить с жизнью, он погружается в свой удивительный сон. И сон
этот переворачивает его душу, заставляет по-иному взглянуть на
земное существование, отказаться от привычного представления
о зле как «нормальном состоянии людей» (25, 118).
В сновидении «смешной человек», испытав космический пере-
лет, попадает на планету, идентичную Земле, где царят равенство,
братство, любовь и счастье. Высказывалась (в частности
Н. И. Пруцковым) мысль, что это людское единение, привидевше-
еся герою, не есть общество определенного социального типа —
слишком уж расплывчаты, аморфны его черты. Однако, хотя
писатель и сосредоточен на характеристике нравственного, духов-
ного состояния этой общности (как будто нарочито отстраняясь от
определения отношений в процессе труда и распределении его про-
дуктов — всего, что так занимало утопическую мысль), черты и со-
циально-экономической и политической жизни выступают вполне
явственно. Достоевский представляет их способом «от противного»,
рассказывая о том, чего не было в обществе равных и что появи-
лось в нем после занесенной с Земли порчи. А не было здесь частной
собственности (понятие «мое» и «твое» возникло вместе с разруше-
нием равенства). На далекой от Земли «звездочке» царила анар-
хия — безвластие: счастливые люди не знали ни начальников, ни
подчиненных, ни лидеров, ни руководимых. Не знали они и рели-
гии (храмы стали строиться вместе с вторжением в рай земной
цивилизации). Эти принципы жизнеустройства весьма сходны с те-
ми, о которых говорили и литература классического утопического
социализма и современные писателю народнические утопии с их
требованиями социального равенства, «анархии и коллективизма»,
права всех на труд и продукт своего труда.
«Золотой век» у Достоевского — это не только своеобразная
фантазия о детстве человечества, еще не разделенного классовыми
противоречиями и борьбой. Это и утопия, близкая по своим идеалам
к народнической, отрицающая буржуазную цивилизацию. Расска-
зывая об обществе, где нет гнета и нищеты, где царствует любовь
и справедливость, писатель, по сути, выдвигает свою давнюю
программу приближения к нему — программу искоренения, изъя-
тия из человеческой жизни всего того, что мешает равенству и брат-
ству: лжи, жестокости, ревности, сладострастия, несправедливости.
Очищение от этих пороков в его глазах — верный путь к нравст-
венному обновлению, подготовка к новому обществу свободных,
равных и счастливых.
«Утопия или антиутопия»? — ставил вопрос Н. И. Пруцков,
196
анализируя «Сон смешного человека». Исследователь спорил
с Н. Бердяевым, отказываясь признать «фантастический рассказ»
Достоевского за антиутопию, мотивируя это приверженностью
писателя к социалистическому идеалу . Но эта приверженность
отнюдь не исключает выступления против утопических представле-
ний о равенстве и справедливости. Утопия Достоевского, отразив-
шая его увлеченность вековой мечтой человечества,— одновремен-
но и антиутопия, острие которой направлено против убеждения, что
можно легко и быстро утвердить новые взаимоотношения людей,
лишь изменив путем переворота условия их существования. Прибе-
гая к иронии, к гротеску, писатель по сути полемизирует с харак-
терным для народнической мысли утверждением о предрасполо-
женности к социализму, будь то уверенность М. Бакунина в социа-
листических инстинктах мужика-общинника или вера П. Лаврова
в энергию солидарности, живущую в человечестве. «Смешной чело-
век» заставляет задуматься над сложностью человеческой природы,
столь же тяготеющей к равенству, сколь и не чуждой эгоизма и дру-
гих пороков. Крах «золотого века» под натиском цивилизации не
воспринимается как отступление на низшую ступень бытия. На-
против, появление в обществе ранее безгрешных и радостных лю-
дей таких чувств, как стыд и страдание, говорит о новом, более
высоком витке развития. Отсутствие этих понятий в прежнем их
«раю» ставило под сомнение и интенсивность их духовной жизни
и глубину любви, им свойственной.
Занеся заразу земной цивилизации с ее социальным злом в об-
щество равенства и справедливости, пришелец с Земли сам оказал-
ся прочно заражен новым мироощущением с его идеями братства
людей. Это ли не признание неистребимости вековой мечты челове-
чества? Среди литературных и политических утопий «Сон смеш-
ного человека» Достоевского занимает свое особое место. Лишен-
ный свойственных этим утопиям попыток обстоятельно определить
устройство будущего здания, он доносит дыхание «живой истины»
о социализме, становясь едва ли не самым впечатляющим доводом
в его пользу, настолько ярко, ощутимо и сильно передано в нем
состояние души, испытавшей чувства равенства и братства, их
органичность, естественность для человека.
* * *
Мечта Достоевского о новом' типе отношений между людьми,
о гармоническом их единении, столь близкая русским социалистам-
утопистам, по-своему противостояла им 66.
Строительство этих новых отношений в представлении писате-
ля должно основываться на добровольном согласии, на нравствен-
ном перерождении общества, но не на насильственных перемеще-
ниях собственности.
Эти перемещения расценивались им как чисто механические, не
ведущие к действенным изменениям: для него социалистические
идеи революционеров — вывернутая наизнанку буржуазность 67.
197
Как буржуазия стала в свое время на место прежних владельцев,
оттеснив народ, так и теперь пролетарий говорит буржуазии: «Уби-
райся, а я на твое место». Смысл политического социализма писа-
тель и готов видеть в стремлении демоса к «грабежу собственности»
(22, 86). Опыт буржуазных революций в Европе с их лозунгами
«свобода, равенство, братство» не давал возможности узреть вопло-
щение этих принципов в жизнь, подтверждая как раз наблюдение
«о механическом перемещении» собственности и прав от одних экс-
плуататоров к другим. По мысли Достоевского, теми же послед-
ствиями чревата и социалистическая революция, к которой стре-
мился пролетариат на Западе. И если после ее победы кто был ни-
чем, тот станет всем, то господствующий класс займет место угне-
тенного. Эта логика, опиравшаяся на анализ западноевропейского
социально-политического опыта, и заставляла искать иное — «рус-
ское» — решение социального вопроса. Достоевский видит его
в отказе от насилия, считая, что именно в России общественная
перестройка может свершиться всеобщим согласием, достигнутым
нравственным усовершенствованием на основе христианского уче-
ния. Он настойчиво советует не смешивать социальный вопрос в Ев-
ропе и в России, нравственное его решение с историческим.
Разбирая в «Дневнике» знаменательный разговор К. Левина со
Стивой Облонским о праве помещиков на имения («Злоба дня»),
Достоевский вслед за Толстым считает, что решать его надо, «как
подсказывает сердце» (24, 55 — 59). Какое-либо единое, тем более
насильственное, разрешение земельной проблемы отвергается. Но
ведь если даже «чистый сердцем», глубоко нравственный герой
«Анны Карениной» не может отказаться от своей земли — все
в нем восстает против такого приговора, то тем более трудно пред-
ставить, что к добровольному отказу от имений придет большин-
ство русских помещиков, состоявших отнюдь не из Левиных
и даже не из Версиловых.
И все же именно только в таком, нравственном, решении видит
Достоевский единственный верный исход, противопоставляя его
насильственному: «...христианин, то есть полный, высший, идеаль-
ный говорит: „Я должен разделить с меньшим братом мое имуще-
ство и служить им всем". А коммунар говорит: „Да, ты должен раз-
делить со мною, меньшим и нищим, твое имущество и должен мне
служить"». Сталкивая эти две позиции в письме А. Г. Ковнеру,
писатель уверен, что «христианин будет прав, а коммунар будет не
прав» (292, 140).
«Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде,— объясняет
писатель свою давнюю мысль в письме к В. А. Алексееву,— устра-
няет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку
и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно —
нищета, борьба за существование, „среда заела"» (29г, 85). В про-
тивовес этим, с его точки зрения материалистическим, бездухов-
ным, стремлениям выдвигается этический идеал: не превращение
«камней в хлебы» (символ решения социального вопроса), а духов-
ное перерождение, которое единственно может принести гармонию
198
и счастье. Устами Версилова писатель утверждает, что «накормить
и распределить права на корм человечеству в данный момент есть
тоже великая идея... но идея второстепенная и подчиненная, пото-
му что после корма человек непременно спросит, для чего же мне
жить» (17, 45).
Но можно ли было рассчитать по порядку номеров необходимей-
шие, назревшие в стране социальные преобразования? Те, кто счи-
тал себя защитниками и представителями народа, вряд ли согласи-
лись бы, что идея ликвидировать голод, неурожаи, смертность от
недоедания есть второстепенная. В крестьянской, полуголодной
России эта идея воспринималась не только как «великая», но
первоочередная. Без того, чтобы «накормить», ни о какой духовной
жизни для масс думать не приходилось: социальные бедствия, нуж-
да, лишения если не исключали их из сферы духовности совсем,
то резко ограничивали ее. Достоевский верно уловил и уравнитель-
ные тенденции русского крестьянского социализма (хотя и доста-
точно огрубил их), и важность, первостепенность для пего земель-
ного вопроса. Но при этом он весьма произвольно свел мечту рус-
ских утопистов к достижению чисто материальных целей.
Выдвигая на первый план социально-экономические преобразо-
вания, народническая мысль выработала ту формулу прогресса,
с которой у революционеров-разночинцев утвердилось понятие об
идеальном обществе: «развитие личности в физическом, умствен-
ном и нравственном отношении; воплощение в общественных фор-
мах истины и справедливости» 68. «Муравьиная необходимость»
(по пренебрежительному выражению писателя) включала в себя,
помимо обеспечения материальной достаточности каждого члена
общества, становившегося владельцем земли на общинных на-
чалах, равенство условий развития для всех, включая право на зем-
лю, труд и образование. С этой точки зрения «перемещение» земли
от тех, кто ею владеет, к тем, кто ее обрабатывает, никак не могло
быть «механическим»: речь шла об освобождении масс и личности
от всех пут, мешавших их всестороннему развитию.
И ведь именно в народе, к идеалам которого призывал прислу-
шиваться писатель, вызрела мечта об обетованном крае — некоей
стране Муравии, где всем даны равные права па землю, труд,
хлеб,— мечта, лежавшая в основе народных утопий 6!). Отразив-
шаяся в фольклоре — одном из источников народнической мысли,
она своеобразно преломлялась в программах революционеров, где
имелось в виду не только всеобщее равенство, но и создание «наи-
большего простора для развития индивидуальных особенностей» 70.
Но в упреках Достоевского, обращенных к социалистической
мысли России, есть не только доля предвзятости, непонимания
и просто недостаточной осведомленности. Со свойственной ему
чуткостью писатель уловил едва намеченные решения, показав-
шиеся ему опасными. Признание экономических отношений осно-
вополагающими, пришедшее в разночинскую революционную сре-
ду не без влияния научного социализма, обретало здесь порой
прямолинейное и одностороннее истолкование.
199
Достоевскому не без основания казалось, что в «политическом
социализме» материальное заслоняло собой жизненно важные для
человечества проблемы нравственного развития общества. И как бы
в противовес этому, он, хорошо понимавший значимость земли
и хлеба в жизни народа, упорно выдвигал на первый план
духовные начала, вопреки их нерасторжимости с материаль-
ными.
Противник «безграничной собственности», он пугался и ее пол-
ного уничтожения, справедливо усматривая здесь тоже своего рода
ограничение прав личности, проявление регламентации. Чувство
собственности он считал естественно присущим человеческой нату-
ре. Устами своего Подростка он бросает обвинение членам народ-
нического кружка в стремлении утвердить казарменные порядки,
стесняющие свободу личности. В программе кружка чайковцев
сказалось и это принесение личности в жертву коллективу, и при-
митивное понимание социальной справедливости как равенства не
только прав, но и стремлений, потребностей и самих способностей.
Недостаточная зрелость социалистической мысли 70-х годов
проявилась и в упрощенном решении сложных проблем обществен-
ного развития, роли в нем науки и культуры, в отрицательном от-
ношении к умственному труду как самостоятельной отрасли чело-
веческой деятельности, воспринимавшемуся как привилегирован-
ное занятие. Думая о предоставлении всем равных возможностей,
программа чайковцев признавала нежелательность «аристократии
чистого умственного труда» рядом с «демократией черного труда»,
что и Достоевский, как было видно, считал несправедливым. Одна-
ко, желая разом покончить с подобным разделением общества, ре-
волюционеры заявляли, что «не нужно ни университетов, ни акаде-
мий, содержимых на общественные средства, если ими не поль-
зуется каждый без исключения член общества» 7|.
Подобные тенденции, проникавшие и в легальную демократиче-
скую печать, настораживали писателя, обостряя его критическое
отношение к социализму, который и в Европе он постигал в основ-
ном по образцам мелкобуржуазных утопических течений. Неправо-
мерно оценивая социально-экономические преобразования как не-
существенные, второстепенные по сравнению с нравственными,
Достоевский в то же время привлекал внимание к слабым и уязви-
мым сторонам утопического социализма, предостерегая от излиш-
не прямолинейного и упрощенного понимания развития общества,
напоминая о духовной и нравственной культуре как неотъемле-
мом условии этого развития.
* * *
Нельзя не согласиться с тем, что «великая мысль» писателя, со-
гласно которой «мир через многочисленные уклонения движется
к „золотому веку", к обществу внесословному, организованному
на началах любви и братства, и есть тот высокий идеологический
уровень, что присутствует как в романах, так и в публицистике
200
Достоевского, придавая всему творчеству писателя неповторимый
страстно-оптимистический колорит» 72. И все же стоит обратить
внимание и на то, что вера в «золотой век» человечества на земле
у Достоевского осложнена сомнениями и в разные периоды творче-
ства то слабела, то разгоралась — оттого и «колорит» его произве-
дений не всегда оптимистичен.
Любуясь картиной Клода Лорена «Асис и Галатея», которой
навеян и сон Версилова, и «сон смешного человека», он, как и мно-
гие «мыслящие люди», очаровывался, но и недоумевал, «как и по-
чему она появилась на полотне и возможен ли в действительности
изображаемый ею сюжет» — ведь для его осуществления «ни в на-
стоящем, ни в будущем близком не представлялось ни малейших
данных» 73.
«И неужели, неужели золотой век существует лишь на одних
фарфоровых чашках?» (22, 13) — в этом страстном вопросе столь-
ко же надежды, сколько и скепсиса. Твердым оптимистом трудно
было оставаться в то «могучее, самонадеянное и в то же время боль-
ное столетие, полное самых невыясненных идеалов и самых неразре-
шимых желаний» (23, 30). Но при всех сомнениях мечта о всеоб-
щем братстве, о «царстве мысли и света» не покидала писателя,
как и вера в то, что оно «способно водвориться у нас, в нашей Рос-
сии еще скорее, может быть, чем где бы то ни было...» (22, 31).
Вопрос об «особливости» России, о самостоятельности ее разви-
тия, столь занимавший Достоевского в середине 70-х годов, в его
публицистике обретает особую отчетливость, из чисто теоретиче-
ского все более становясь на практическую почву. Процессы, про-
исходящие в пореформенной России, не рассматриваются писате-
лем изолированно от Европы, а, напротив, уясняются в сопостав-
лении с ней. «Дневник» много места уделяет европейским делам,
и не только в плане анализа внешней политики России. Европей-
ские внутренние события занимают писателя не менее, становясь
все более важными в связи с надвигавшейся русско-турецкой вой-
ной 1877 — 1878 гг., но и оставаясь значительными сами по себе как
своеобразное предупреждение об опасностях, которых России сле-
дует избежать, не повторив «отрицательного» опыта западных
стран.
Подкопанным и зараженным, начиненным порохом, изъеден-
ным внутренними противоречиями — таким предстает в «Днев-
нике» их строй. И Достоевский вроде бы не замечает, как удиви-
тельно перекликаются эти оценки с теми, что даны на соседних
страницах его журнала пореформенной России с ее «беспорядком»,
всеобщим разложением, всемогуществом «золотого мешка», всеми
теми язвами и пороками, которые он так гневно обличал в Европе.
Все проявления расшатанности, «химического разложения», раз-
рушения нравственных ценностей, ослабления общественных и се-
мейных связей выпукло и объемно предстали в его журнале как
результат натиска силы капитала, в России он готов признать это
«тленом», т. е. наносным, болезненным, а не органически порож-
денным условиями русской жизни. Народническая точка зрения
201
на капитализм как искусственно насаждаемый, «мертворожден-
ный», а не закономерно вырастающий из недр жизни в определен-
ной мере разделяется Достоевским, как и вера в возможность мино-
вать буржуазный путь развития.
«Назначено ли нашему народу непременно пройти еще новый
фазис разврата и лжи, как прошли и мы его с прививкой цивилиза-
ции?»— вопрошает писатель, замечая, что «желал бы услышать на
этот счет что-нибудь утешительнее». И тут же сам подсказывает
этот утешительный прогноз: «Я очень наклонен уверовать, что наш
народ такая огромность, что в ней уничтожатся сами собой все но-
вые мутные потоки, если только они откуда-нибудь выскочат и по-
текут» (22, 45). Но ведь «Дневник» как раз и показывал, как эти
мутные потоки буржуазной стихии, вливавшиеся в жизнь народа,
размывают его нравственность, уносят в своем неудержимом тече-
нии его хозяйственную независимость. Вопрошая, что же противо-
поставит народ «идущему на него чудовищу материализма в виде
золотого мешка», писатель-реалист, по сути, признавал беззащит-
ность народа, отвечал вопросом же: «Свою нужду, свои лохмотья,
свои подати и неурожаи, свои пороки, сивуху, порку?» (23, 160).
Но согласиться с этим так и не мог, уповая на «огромность» народа
(подразумевалась отнюдь не количественная категория), в которой
«сами собой» должны уничтожиться все эти чуждые ему и опасные
явления. Эти надежды на самостоятельность развития России объ-
яснялись не столько тем, что Достоевский воспринял теорию «куль-
турно-исторических типов» Н. Я. Данилевского и вытекающее из
нее высшее предназначение славянского типа 74. Высоко оценив
книгу Данилевского «Россия и Европа», он нигде в своей публици-
стике не пропагандировал его теории. О славянофильстве он гово-
рил как о течении, которое (как и западничество), по сути, себя
исчерпало, и доказывал, что русские должны служить «не обще-
славянству только, а всечеловечеству» (23, 30, 31). Солидаризиру-
ясь с утверждением идеолога славянофильства, что Россия вырабо-
тает свой, отличный от европейского тип цивилизации, Достоев-
ский возлагал надежды на народ, на жившие в нем идеалы добра
и правды.
Но ведь противостоять силе «денежного мешка» должен был тот
самый народ, который, как поведал сам писатель, уже затронут
его разлагающей силой. Именно этот люд, как с болью и горечью
рассказал писатель, увлеченный обещанием кабатчика выставить
бочку вина, бросился спасать на пожаре кабак, а не церковь. Он-то
и призван был стать оплотом самобытности России, ее антибур-
жуазного пути.
Настаивая на том, что Россия «есть нечто совсем самостоятель-
ное и особенное, на Европу совсем непохожее и само по себе серьез-
ное» (23, 43), Достоевский ссылался на освобождение крестьян —
акцию, подобной которой не знала Европа. Произведенная без на-
сильственной революции, мирно и сверху, она, с его точки зрения,
продемонстрировала единство сословий, единение народа с царем
(22, 118). Эти-то «русские начала», которых нет в Европе, и долж-
202
ны были бы послужить социальной перестройке страны па безрево-
люционпом пути, под знаменем православия.
Европе, разрываемой внутренними конфликтами, он противо-
поставляет беспримерное в мире единство и цельность России, ут-
верждая как аксиому, что «наши русские разъединения и обособ-
ления основались с самого их начала па одних лишь недоумениях,
и даже па самых грубейших, и что в них пет ничего существенного».
При этом писатель трезво сознавал исключительность своего мне-
ния ( «горше всего то, что это еще долго не уяснится для всех и каж-
дого» — 24, 65). Но если по страницам «Дневника» рассыпано не-
мало ярких и впечатляющих примеров «обособления», всеобщего
отчуждения в пореформенной России, то ее крепкая «едипитель-
пая сила» в основном декларирована, оставаясь почти поэтической
метафорой.
* * *
Не этим ли стремлением доказать монолитность России в слиянии
всех сословий во главе с царем увлекала Достоевского тема войны?
Для него, понимавшего, что в 1812 г. помещик и крестьянин были
ближе, чем в годы мира (22, 126), эта тема имела особую привлека-
тельность, давая возможность говорить о единстве классов русско-
го общества, их соединении в народ. В отличие от славянофилов,
Достоевский в обычном течении общественной жизни не отождеств-
лял понятия «народ» и «нация», но в применении к годам войны
употреблял их часто как синонимы.
Оправдание войны Парадоксалистом, которому автору «Днев-
ника» отдал ряд своих мыслей, состоит и в том, что перед ее лицом
все становятся как бы равны, каждый член общества независимо от
своего социального положения может проявить себя как лич-
ность 75.
Здесь, несомненно, сказалась стихийная тяга писателя к соци-
альному равенству. Война, по его наблюдению, сплачивает нацию
в единый народ, разделенный в обычное время социальными и по-
литическими перегородками. Достоевский вроде бы не забывает
о том, что основную тяжесть войны несет народ па своих плечах,
но вопреки всему утверждает, что «народ любит войну», несмотря
на разорения и тягости. Его Парадоксалист доказывает, что в войну
народ выигрывает больше, чем теряет, обретая «твердую связь не-
равенств и сословий» (22, 125, 126).
Тема русско-турецкой войны 1877 — 1878 гг. в «Дневнике» зву-
чит прежде всего как тема единства народа, нации. Посвятив ей не-
мало страниц, Достоевский доказывал, что благородная цель войны
за освобождение братских славянских народов пробудила в русских
сознание общности, сплотила их, обновила и оздоровила нацию.
В литературе уже говорилось об отличии подобного понимания
войны от официального 7б. Но Достоевский не хотел видеть разни-
цы в стремлениях передовых слоев русского общества и его прави-
тельственных кругов, отождествляя их цели. Во внешиолитиче-
203
ской публицистике писателя, поддерживающей великодержавную
политику самодержавия, как раз и проявилась близость его к офи-
циальной идеологии, в особенности в отношении к малым народам,
к завоеванию Средней Азии. Не случайно эти статьи «Дневника»
заслужили одобрение К. П. Победоносцева 77.
Высокопоставленный сановник, продолжавший заинтересован-
но следить за писателем, которого стремился «приручить», с такой
горячностью не похвалил ни одну из статей о внутренней жизни.
Похвала Победоносцева, как и его нарочитое уклонение от оценок,
были своего рода средствами воздействия, ненавязчивого, не гру-
бого, но последовательного и настойчивого. По душе пришлись
статьи на внешнеполитические темы (особенно о «борьбе христиан
против Турции») и К. Н. Леонтьеву, отметившему их «монархиче-
ские чувства» 70.
Демократическая журналистика, поддерживая освободитель-
ные цели войны, отказывалась признавать прогрессивную миссию
самодержавия, различая благородный порыв русского народа и об-
щества и своекорыстные интересы власти. Н. К. Михайловский
в «Отечественных записках» высмеял «решение» Достоевским
Восточного вопроса, как и его пророчество о взятии русскими
Константинополя79. Часть либеральной печати также отметила
наивность рассуждений писателя о сложнейших внешнеполитиче-
ских проблемах 0О.
Всех расхождений с Достоевским в этой области демократиче-
ские, да и либеральные, публицисты коснуться не могли, отчасти
они отразились в письмах. Одно из них, подписанное «Человек,
желающий им быть», упрекает писателя в том, что тот не устоял
против «волшебного действия ослепительной и потрясающей деко-
рации восточной войны». Заявляя о сочувствии славянам, не же-
лающим «помириться с рабством», корреспондент Достоевского за-
мечает: «Что проку в том, что сербы сражаются за независимость
славян и открывают новое окно для света цивилизации, если рядом
с этим русская печать... вызывает к жизни все силы мрака, все гру-
бые инстинкты и направляет их к одной цели — к воскрешению
средних веков» 01.
В среде передовой интеллигенции позиция Достоевского, отож-
дествлявшего интересы правительства и народа, не могла не вы-
звать осуждения. За этими принципиальными расхождениями
с писателем передовая мысль не всегда различала то, что отделяло
его от официальной идеологии. Проявившаяся в войне отзывчи-
вость русского народа, его готовность пойти на жертвы и лишения
для освобождения братьев-славян являлись для Достоевского са-
мыми важными в военных событиях: подтверждением в народе тех
высоких черт, от развития которых он ждал и внутреннего соци-
ального обновления.
204
* * *
Идея единения сословий, столь близкая, казалось бы, славяно-
фильской, да и консервативной идеологии, у Достоевского имеет
свои существенные особенности. В ней нет характерного для этих
последних признания ведущей роли дворянства. Последовательно
обоснованная «охранительной» печатью («Русским миром»,
«Гражданином») во главе с «Московскими ведомостями», отстаи-
ваемая славянофилами, не чуждая и либеральной идеологии идея
ведущей роли дворянства не нашла поддержки в творчестве Досто-
евского.
Споры о перспективах развития России, о роли в судьбах стра-
ны различных сословий в середине 70-х годов сосредоточились во-
круг книги Р. А. Фадеева «Русское общество в настоящем и буду-
щем. (Чем нам быть?)» (СПб., 1874). Составленная из статей кон-
сервативного публициста в «Русском мире», она являла достаточ-
но цельную и без обиняков выраженную программу «настоящего
и будущего».
В глазах современников генерал Р. А. Фадеев был выразителем
взглядов влиятельной группировки в правящих кругах, к которой
относили всесильного тогда шефа жандармов П. А. Шувалова и на-
следника престола великого князя Александра Александровича.
Книга «генерал-мыслителя», как иронически обозначен Фадеев
в дневниках Достоевского, доказывала, что Россия как великая
держава может устоять и развиваться, лишь сплотив все сословия
па основе консервативной программы вокруг дворянства как руко-
водящей политической силы. Обоснованию этой его роли посвяще-
на львиная доля книги, как и доказательству необходимости воз-
родить и усилить экономическое и политическое могущество этого
класса — главного оплота самодержавия. Хотя и в славянофиль-
ской, и в либеральной печати азартно спорили с дворянско-олигар-
хическими тенденциями книги Фадеева, сама по себе идея дворян-
ства как ведущего сословия критике не подвергалась 82.
«Дневник» выдвигает народ как решающую силу социального
обновления, главный политический элемент развития страны.
И если в представителях нового — буржуазного — класса Достоев-
ский открыто отказывается видеть «лучших людей» России, то
у него нигде нет попытки представить в качестве таковых и дворян.
В его публицистике немало наблюдений об экономическом оскуде-
нии дворянства и нет никаких подтверждений его общественно-по-
литической жизнеспособности. Б записных книжках отразились
весьма скептические раздумья на этот счет. Как ни осуждал Досто-
евский декабристов, но признавал, что с их подавлением как бы
исчез чистый элемент дворянства. И все же он уверен, что «дворян-
ство и его сохранение необходимо»: не мыслит без этого класса
«живой связи царя (знамени) с народом», видит заключенные
в дворянстве «возможности дальнейших социальных развитий зем-
ли» (21, 265). Однако само понятие дворянства у него иное, чем
у того же Р. Фадеева, который, как и идеолог самодержавия
205
М. Н. Катков, неразрывно связывал его с поместным землевладе-
нием. Достоевский же считал, что в дворянстве прежде всего долж-
на учитываться служилость (21, 265). Брошюра Р. Фадеева, с его
точки зрения,— «совершенное уничтожение дворянства и дворян-
ского духа вытеснением из прав или обезземелением мелких вла-
дельцев», в которых именно приютился «дух дворянства» (21, 271).
Он не согласен с самой существенной мыслью Фадеева — выде-
лением главенствующей роли крупного дворянства и купцов, т. е.
буржуазии, часть которой должна слиться с дворянством, тем са-
мым влив в него новые силы. Думая о дворянстве как о посреднике
между царем и пародом, Достоевский подразумевает и «чистых
сердцем Левиных», и Версиловых, скорее представителей дворян-
ской интеллигенции, чем просто поместного дворянства.
Публицистика Достоевского с этой точки зрения дает возмож-
ность глубже и точнее понять идеи «Подростка», которые порой
толковались современниками излишне упрощенно. Та речь, кото-
рую произносит Версилов в заключении романа, утверждая живо-
творную силу дворянства как некоего вместилища долга, чести,
культуры и красоты, носителя принципов европейского просвеще-
ния и подлинной нравственности,— эта речь, вышедшая из-под
пера автора «Бесов» и недавнего редактора «Гражданина», вос-
принималась именно как гимн во славу дворянства, соответственно
оцениваясь в демократической печати. А. М. Скабичевский увидел
в ней бесплодную попытку воскресить «сгнившие в могилах тру-
пы» 8i. Н. К. Михайловский, отмечая пошлость подобных представ-
лений, оговаривает необходимость отделить автора от его героя
(Версилова), не без иронии напоминания, как первый всегда про-
поведовал, что «Власы спасут Россию» 84.
Михайловский конечно же был прав, отделяя высказывания
Николая Семеновича о дворянстве от размышлений Достоевского.
Однако и Версилов ведет речь не о дворянстве, а лишь о небольшом
верхушечном слое его — дворянской интеллигенции со всеми ее
специфическими особенностями: образованностью, просвещен-
ностью, уменьем отойти от своекорыстных интересов, встав на
общечеловеческую точку зрения. Недаром он сам подчеркивает, что
таких представителей дворянской культуры немного — по его сло-
вам, 200. В Версилове есть эти черты «гражданина мира» (citoyen
dii monde), определенное сходство с типом, представленным
А. И. Герценом и П. Я. Чаадаевым, отмечено в литературе. Но есть
и свойства, присущие классу паразитическому. Не связывая с дво-
рянством надежд на обновление, Достоевский все же сохранил
определенные иллюзии относительно его «культурного слоя», вы-
рабатываемой им интеллигенции, давшей немаловажное пополне-
ние и освободительному движению. И если Михайловский противо-
поставляет Версилову новый тип дворянина, порывающего с прош-
лым, стремящегося искупить это прошлое служением народу
( «кающийся дворянин» ), то ведь и для Достоевского неясные меч-
ты Версилова о всеобщем счастье, его разочарование в европейских
идеалах — это нечто пройденное, пережитое дворянской интелли-
206
генцией. А будущее автор глазами Подростка — представителя
молодого поколения видит в соединении исканий Версилова с той
«народной правдой», выразителем которой в романе сделан
крестьянин Макар Долгорукий.
В середине 70-х годов идея сближения интеллигенции с наро-
дом, взаимного обогащения и взаимовлияния воплотилась Достоев-
ским и в романе, и в публицистике как ключевая. Иначе, чем
крестьянская демократия, понимал служение народу Достоевский,
как и ее истинные представители, считая, что вне народных масс
у интеллигенции не может быть ни жизни, ни дела, ни будущего.
* * *
Журнал Достоевского в зарубежной и советской литературе часто
рассматривается как прямое возобновление и продолжение «Днев-
ника писателя» в «Гражданине». Однако это было, по сути, новое
издание. Дело не только в том, что во взглядах Достоевского в сере-
дине 70-х годов происходили серьезные изменения. Сами эти взгля-
ды, изъятые из общего контекста реакционного органа князя Ме-
щерского, во многом иначе зазвучали для современников. Журнал
был весьма сочувственно встречен неофициальной печатью. Но при
всей верности высказанного наблюдения, что «Отечественные за-
писки» не вступали в открытую полемику с «Дневником писате-
ля» 85, оно нуждается в пояснении. Дело, по-видимому, не только
в том, что журнал М. Е. Салтыкова-Щедрина продолжал рассчиты-
вать на сотрудничество с Достоевским. И не только в близости «не-
которых демократических произведений Достоевского» этому пере-
довому журналу. Нельзя не учитывать и трудности спора в легаль-
ной печати с теми положениями «Дневника», которых не прини-
мала демократическая мысль.
Кто мог позволить себе открыто выступить, например, против
идеи единства народа и царя? Или усомниться, что именно под гла-
венством самодержавия суждено народу, проникнутому идеей
Христа, свершить свою историческую миссию? О расхождениях
с «Дневником» Достоевского неофициальная печать вынуждена
была зачастую говорить эзоповским языком 86. Но сама эта невоз-
можность подвергнуть открытому анализу заблуждения писателя
в свою очередь должна была оказывать сдерживающее воздействие
на желание солидаризироваться с ним в том или ином случае.
И в этом смысле не столь частые и недостаточно полные отклики
передовых журналов па «Дневник» далеко не во всем отражают
действительную оценку его демократической печатью.
И. Л. Волгин обратил внимание и на то, что за два года сущест-
вования журнал Достоевского «не удостоился ни одного доброго
слова со стороны катковской прессы» 87. Признавая, что это дейст-
вительно «знаменательно», нельзя не отметить и то, что Катков
весьма редко поддерживал и пропагандировал даже самых право-
верных своих сторонников. Претендовавший на идейную монопо-
лию, одержимый мономанией, он крайне редко ссылался на другие
207
официальные и официозные издания, будь то «Гражданин», «Рус-
ский мир» или «Правительственный вестник», предпочитая гово-
рить от первого лица. Более знаменательно почти полное отсутст-
вие критики «Дневника» в «катковской прессе».
Попытавшись нанести удар произведению писателя, напечатан-
ному в «Отечественных записках», руками своего сотрудника
В. Г. Авсеенко и будучи свидетелем его полного поражения, давний
«работодатель» Достоевского далее его творчества почти не касал-
ся. При той несхожести, а чаще и прямом расхождении, которые
существовали в подходе к русской жизни между катковскими изда-
ниями и журналом Достоевского, этот своеобразный «нейтралитет»
(имея в виду ярую нетерпимость Каткова) кажется необычным.
Никому не прощал он отступлений от казенного миросозерцания,
нападая даже на правительственных лиц, не согласных с проводи-
мой' им линией.
Можно предположить, что и здесь сказалась своя борьба за та-
лантливого писателя, организатором которой в лагере реакции
явился прежде всего умный и дальновидный К. П. Победоносцев.
Оценивший Достоевского со времен «Бесов», он продолжал прово-
дить по отношению к нему свою политику «приручения» и, по-ви-
димому, сумел повлиять в этом смысле на Каткова. Надо думать,
что далеко не все страницы «Дневника» были по душе влиятель-
ному сановнику, а решение некоторых проблем российской дейст-
вительности должно было вообще показаться чуждым. Скупые
и выборочные, относящиеся прежде всего к выступлениям на внеш-
неполитические сюжеты, похвалы отдельным местам «Дневника»
разительно отличаются от горячего одобрения передовых Каткова
(сплошняком, без какого бы то ни было выделения), щедро посы-
лавшихся в письмах к московскому издателю. И все же Победо-
носцев, имея в виду далеко идущие цели, по-своему оберегал До-
стоевского и от цензурных нападок, и от наскоков «охранителей»,
хорошо понимая важность использования его религиозных и поли-
тических взглядов.
* * *
Хотя место «Дневника писателя» в русской журналистике трудно
определить, причислив его к какому-то одному из направлений
в ней, журнал Достоевского вовсе не парил «над схваткой», да
и не был столь независимым от идущей в стране и отражающейся
в журналистике общественной борьбы, как это можно понять из
некоторых утверждений в литературе ее.
Концепции «независимости» «Дневника» от существующих об-
щественных течений способствовал и сам его издатель, не раз ут-
верждавший свое стремление «остаться свободным не только с той,
но и с другой стороны». Рассматривая «Дневник» в общем потоке
русской журналистики, в «контексте» развернувшейся здесь идей-
ной борьбы, нельзя не видеть как раз прямой зависимости Достоев-
ского от этой борьбы, от выдвинутых в ней проблем, от скрещиваю-
208
щихся здесь мнений о пореформенной действительности, от прог-
нозов о дальнейших судьбах страны. «Свободным с той и с другой
стороны» писателю остаться не пришлось при всей неподкупности
и самостоятельности его издания. Он неумолимо вовлекался' в са-
мую гущу борьбы, будучи вынужденным занимать в ней свою по-
зицию по отношению к воюющим сторонам. Поддерживая многими
решениями важных проблем демократический лагерь (признанием
решающей роли народа, критикой пореформенной действительно-
сти и буржуазных тенденций ее развития, разоблачением либера-
лизма), Достоевский твердым его союзником не стал. Его религиоз-
ные иллюзии, его утверждение единства народа и царя, признание
самодержавия столь же естественным, сколь и необходимым для
России противополагали его передовой мысли.
Но они же вступали в противоречия с его убеждением в реша-
ющей роли народа, с его бескомпромиссной критикой пореформен-
ных порядков, с его собственными наблюдениями над назревав-
шими в России социальными конфликтами. Иллюзии писателя
относительно потенциальных возможностей самодержавной вла-
сти, старого господствующего класса, православия как решающего
фактора идейной и нравственной жизни общества использовались
приверженцами существующего строя в поддержку официальной
идеологии. Противоречивая роль «Дневника писателя» усложняла
идейную борьбу 70-х годов.
«Основное противоречие» «Дневника» его исследователь видит
«в несоответствии его этического идеала тем политическим форму-
лам, которые в нем отстаивались» 89. Но ведь еще сам Достоев-
ский понимал неразрывность нравственности и политики, общест-
венных принципов и нравственных идеалов. Противоречия в обще-
ственно-политических воззрениях неизбежно отзывались нрав-
ственными противоречиями. Для разночинской интеллигенции
70-х годов отнюдь не равнозначный — политический и этиче-
ский — смысл обретали утверждения «Дневника» о ведущей роли
народа и о полном довольстве «демоса» в самодержавной России,
отстаивание права на образование «всех русских» и религиозная
проповедь, идея соединения интеллигенции с народом и провозгла-
шение демократизма «верхов», исторической миссии самодержа-
вия.
В идейной борьбе современникам было не до анализа особой
природы художественного мышления писателя и установления его
своеобразия. Разумеется, прав исследователь, указывая на несоот-
ветствие внутреннего содержания политических формул «Днев-
ника» историческим реалиям, на то, что «православие и само-
державие не выступают у Достоевского в своем истинном, действи-
тельном значении» 90.
Но, признавая своеобразие мышления Достоевского, неразрыв-
но слитого с воображением художника, надо согласиться, что ни
в одном из идейно-политических течений пореформенного общест-
ва содержание политических формул не совпадало с их истинными
историческими реалиями. И если славянофилы видели в самодер-
209
жавии идеальную форму власти, лишенную «средостения» между
народом и царем, близко сходясь здесь с Достоевским, то народо-
вольчество усматривало в абсолютизме некую враждебную всей
нации паразитическую силу, саму для себя существующую, лишен-
ную социальной опоры, как бы висящую в воздухе и потому гото-
вую рухнуть от достаточно сильного толчка. При всей одинаковой
иллюзорности столь, казалось бы, разных представлений, они игра-
ли вполне определенную роль в общественной борьбе эпохи, отстаи-
вая или опротестовывая исторически отживший институт феодаль-
ной по своей природе власти.
Рассмотрев реакцию «русской общественности» на «Дневник»
Достоевского несколько изолированно от других органов печати,
И. Волгин, думается, в какой-то мере преувеличил его роль в идей-
ной жизни 70-х годов. Роль эта не соотнесена со значением в жизни
читателя-разночинца передовых демократических журналов, преж-
де всего «Отечественных записок» с их ярко выраженной политиче-
ской и социальной «направительностью». А ведь характерно, что
даже те представители революционно-демократической интелли-
генции, которые засвидетельствовали свое внимание и любовь
к творчеству Достоевского, подтверждают особую значимость имен-
но «Отечественных записок», выделяя таких его авторов, как
М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Некрасов, Г. И. Успенский,
Н. К. Михайловский .
Думается, «Дневник» Достоевского все же не стал «властителем
дум» передовой разночинской интеллигенции, хотя и пользовался
ее вниманием. Читатель «Дневника» был скорее пестрым, чем более
многочисленный, но и более однородный читатель «Отечественных
записок». Наряду с разночинской интеллигенцией «Дневник» вы-
писывали и читали представители чиновничества, духовенства,
высшей знати.
Неоднозначной, по-своему противоречивой была и роль «Днев-
ника» в идейной жизни пореформенного общества. Своей критикой
существующего строя, аптибуржуазностью, подлинной народ-
ностью журнал Достоевского находился в русле развития демокра-
тической мысли, внося свой вклад в решение насущных проблем
русской жизни с позиций, близких народничеству.
Осмысление пореформенной российской действительности
Достоевским в «Дневнике» во многом близко и таким художникам,
как Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков-Щедрин, Г. И. Успенский.
Стоит повторить, однако, что при всей принципиальной разнице
с программными установками «охранителей» публицистика Досто-
евского давала им возможность использовать ее в борьбе с передо-
вой мыслью, с социализмом и демократией.
Основной проблемой «Дневника писателя» оставалась пробле-
ма человека — главная для всего творчества великого художника.
Человек на историческом переломе с его семейными и обществен-
ными связями, в его столкновении с новыми явлениями жизни
и приверженностью к ее сложившемуся укладу. Человек, жажду-
щий доверия и понимания и отъединяемый, обособляемый социаль-
210
иыми условиями от других членов общества. Человек, устремлен-
ный в будущее во всей своей отягощенности грузом старого. В ре-
шении этих проблем человековедения публицистикой и дневнико-
вой прозой — своеобразие журнала Достоевского и его вклад в раз-
витие общественной мысли.
1	Письмо Ф. М. Достоевского X. Д. Алчевской от 9 апр. 1876 г. (29г, 78)
2	Долинин А. С. Последние романы Достоевского: Как создавались «Подросток»
и «Братья Карамазовы». М.; Л., 1963. С. 240.
3	Подобно А. С. Долинину и М. С. Гус выдвигает на первый план в «Дневнике»
как цель автора ознакомление с русской жизнью в ходе подготовки к новому
роману (см.: Гус М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 489);
Б. И. Бурсов рассматривает журнал Достоевского преимущественно как ла-
бораторию подготовки «Братьев Карамазовых», а вместе с тем и как «вместилище
того, что не помещалось в романы» (Бурсов Б. И. Личность Достоевского //
Бурсов Б. И. Иэбр. работы. Л., 1982. Т. 2. С. 508, 492).
4	Морозов П. Ф. М. Достоевский // Страна. 1881. 1 февр., № 14.
5	Интерес к тому, «как один человек совладает с таким предприятием», высказы-
вал не только общественный деятель и предприниматель Ф. В. Чижов (см.:
Письмо В. Ф. Чижова Г. П. Галагану от 4 марта 1876 г. // ЛН. 1973. Т. 86. С. 446),
но и ряд других писателей и журналистов (22, 289—290). Существенны с этой
точки зрения соображения об «экономике писательства» в книге Г. Кэбета, где
издание Достоевским журнала рассматривается как попытка проявления свойст-
венного ему стремления к идейной независимости. См.: Kabat С. G. Ideology and
imagination: The image of society in Dostoevsky. N. Y., 1978.
6	Волгин И. Л. Достоевский — журналист: («Дневник писателя» и русское об-
щество). М., 1982. С. 67.
7	Розенблюм Л. М. Творческие дневники Достоевского. М., 1981. С. 22.
8	Волгин И. Л. Достоевский и русское общество: («Дневник писателя» в оценках
современников) // Рус. лит. 1976. № 3. С. 133.
9	Современный критик уловил сходство статей Достоевского-публициста и Н. К. Ми-
хайловского, хотя объяснить его не смог, упрекая Михайловского в подражании
автору «Дневника писателя». См.: Буренин В. Литературные очерки // НВр.
1878. 20 янв., № 681.
10	Г. Окутюрье, хотя и отмечает сходство Достоевского с народничеством в резко
отрицательном отношении к капитализму, саму антибуржуазность «Дневника»
рассматривает как следствие религиозного мышления писателя, не приемлю-
щего капитализм за то, что в нем является деморализующим и антихристиан-
ским. См.: F. М. Dostoevski: Journal d’un ecrivain / Pref, de G. Ocouturie. P., 1972.
P. XXIII.
"	[Елисеев Г. 3.]. Внутреннее обозрение // ОЗ. 1876. № 2. С. 298. Близкую «Днев-
нику писателя» картину пореформенного развития рисует и В. В. Берви
(Н. Флеровский) в статье «Оглянемся назад» (ОЗ. 1876. № 5).
12	Письма читателей к Ф. М. Достоевскому // ВЛ. 1971. № 9. С. 188.
13	Л. М. Розеиблюм верно заметила приглушенность многих тем в тексте «Днев-
ника писателя» сравнительно с их развитием в подготовительных материалах
к нему. См.: Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 53 — 56.
14	Успенский Г. И. Власть земли // Сочинения: В 9 т. М., 1956. Т. 5. С. 115.
15	Волгин И. Л. Достоевский и царская цензура // Рус. лит. 1970. № 4. С. 11.
16	Чернуха В. Г. Крестьянский вопрос в правительственной политике России (60—
70-е годы XIX в.). Л., 1972. С. 163, 164. Так называемая Валуевская комиссия,
созданная для «исследования нынешнего положения сельского хозяйства и сель-
ской производительности в России», отрицательно оценивала влияние общинного
уклада. Пропагандируя выводы комиссии, М. Н. Катков усилил антиобщинную
агитацию. См.: МВ. 1873. № 139, 159.
17	МВ. 1875. И июня, № 176; 12 июня, № 177.
16	Н. М. Записки профана // ОЗ. 1876. № 5.— То же // Михайловский. Т. 3. С. 762.
19	Попов В. П. Проблема народа у Достоевского // Достоевский. Т. 2. С. 50.
211
20	Письмо Гребцова Ф. М. Достоевскому (8 июня 1876 г.) // Достоевский и его вре-
мя. Л., 1971. С. 272, 273. Этим корреспондентом писателя из Киева, по-видимому,
был революционер Л. А. Паночини (кличка «Гребцов»). Я уже высказывала
предположение, что ему принадлежит статья о «Подростке» в «Киевском теле-
графе». Вряд ли правомерно определять автора письма библиотекарем, исходя из
того, что Гребцов просил писать ему на библиотеку Шевицкого в Киеве... (см.:
Там же. С. 273 (22, 310)). Способ переписки (на библиотеку, на книжный мага-
зин) был обычным для того времени.
21	Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов // ЛН. 1934.
Т. 15. С. 99, 100.
22	См. письма Ф. М. Достоевского А. Ф. Герасимовой от 7 марта и 16 апр. 1877 г.
(292, 143, 149).
23	Т униманов В. А. Публицистика Достоевского: «Дневник писателя» // Достоев-
ский — художник и мыслитель. М., 1972. С. 174.
21	Не случайно в библиотеке писателя имелись «Судебные уставы» издания 1876
(М.) и 1877 гг. (СПб.). См.: Гроссман Л. П. Библиотека Ф. М. Достоевского.
Одесса, 1919. С. 159.
25	Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги... Утверждение о не-
приятии и обличении суда присяжных, «что имело в условиях конца 1870-х гг.
явно реакционный смысл», повторяется и в более поздних работах. См.: Бел-
кин А. А. «Братья Карамазовы»: Социально-философская проблематика рома-
на // Творчество Достоевского. М., 1959. С. 277.
26	Н. М. Письма о правде и неправде // ОЗ. 1877. № 12.— То же // Михайловский.
Т. 4. С. 432.
27	Туниманов В. А. Указ. соч. С. 173.
28	Михайловский. Т. 4. С. 432.
29	Этот пример адвокатской казуистики использует В. И. Ленин в статье «Еще одно
уничтожение социализма» (1914). См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 55. С. 80.
30	Доказывая, что суд присяжных «крайне невыгоден для правосудия», Катков
с удовлетворением цитировал либеральный «Голос», где предлагалось ограничить
допуск в состав присяжных крестьян, темных, неграмотных, неискушенных
в судопроизводстве и потому неспособных решать запутанные судебные дела.
См.: МВ. 1875. 27 июля, № 191.
31	Волгин И. Л. «Шестая» точка зрения //Дружба народов. 1984. № 11. С. 251.
32	Вряд ли правомерно подвергать сомнению «натуральность» скотопригоньевских
мужичков и видеть в них «крестьян скорее по своему сословному положению,
нежели по роду занятий (в конечном счете тех же мещан)» (Волгин И. Л. «Ше-
стая» точка зрения. С. 251). Как ясно из романа, скотопригоньевские мещане —
«те же крестьяне — даже пашут» (15, 93).
33	Памфлет против В. Г. Авсеенко в апрельском «Дневнике писателя» за 1876 г.
правомерно рассматривается как продолжение «прервавшейся» в 1863 г., с за-
крытием журнала «Время», полемики Достоевского с «Русским вестником»
Каткова (22, 300). Современники отметили как близость «Дневника» к «Отече-
ственным запискам» и «Неделе» (Санкт-Петербург, ведомости. 1876. 18 мая,
№ 136), так и расхождения с консерваторами (НВр. 1876. 18 марта, № 19; Письмо
Гребцова Ф. М. Достоевскому от 8 июня 1876 г. С. 242—273).
34	БВ. 1876. 6 февр., № 36.
35	[Ткачев П. Н.]. Современное обозрение //Дело. 1877. № 6. С. 63.
36	Все тот же. [Ткачев П. Н.]. Литературные мелочи // Дело. 1878. № 6. С. 25.
37	Цебрикова М. К. Двойственное творчество//Слово. 1881. № 1. С. 17.
38	Юзов И. [Каблиц]. Либерал о сером мужике // Неделя. 1878. 25 февр., № 9.
39	А. [Авсеенко В. Г.]. Опять о народности и о культурных типах // РВ. 1872. № 3.
С. 365.
40	Эльсберг Я. Е. Наследие Достоевского и пути человечества к социализму //
Достоевский — художник и мыслитель. С. 68.
41	Бурсов Б. И. Личность Достоевского. С. 611.
42	БВ. 1876. 12 марта, № 70.
43	Н. М. Записки профана // ОЗ. 1875. № 12,— То же // Михайловский. Т. 3. С. 691,
707.
44	Там же. С. 707.
45	Там же. С. 691, 692, 707.
212
46
47
46
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 136.
Семенов Е. И. К вопросу о месте главы «Бунт» в романе «Братья Карамазовы» //
Достоевский. Т. 2. С. 137.
Троицкий Н. А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976.
С. 158.
В печати было отмечено зто особое отношение Достоевского к молодежи, отноше-
ние «страдающего отца» (см.: Соловьев Вс. Ф. М. Достоевский // Нива. 1878.
№ 1. С. 3). В оценках молодежи в «Дневнике писателя» Г. Окутюрье видит рас-
хождение с официальной идеологией. См.: F. М. Dostoevsky: Journal d’un ecrivain.
P. XXVIII).
По словам исследователя, Достоевский убеждал себя, что рядом с несколькими
несчастными молодыми людьми, «идущими в народ», есть совсем другая моло-
дежь, и видел крах «хождения в народ» (Гус М. С. Указ. соч. С. 470).
А. С. Долинин связывает этот мотив «Дневника» - «о стремлении некоторых
групп молодежи в Америку» - с газетными сведениями о русских переселенцах
в США. «Это уже не беспочвенная интеллигенция, а самый коренной русский
народ, крестьянство»,— замечает автор, делая заключение, что «на этот раз ху-
дожник не вдумался в глубину этого факта; помешала, должно быть, та же идея
борьбы с революцией» (Долинин А. С. В творческой лаборатории Достоевского:
(История создания романа «Подросток»). М., 1947. С. 121). Однако писатель
имел в виду и факты, не нашедшие отражения в печати, касавшиеся стремлений
в Америку революционной интеллигенции. Это он и осуждал как «уклонение
в какую-то странную сторону», хотя и видел здесь не одно оригинальничанье
(22, 81, 83).
Об А. К. Маликове Достоевскому мог рассказать К. П. Победоносцев, который,
заинтересовавшись его богоискательством, переписывался с ним, находящимся
в ссылке, и затем не терял его из вида. См.: Короленко В. Г. История моего совре-
менника. М., 1965. С. 656.
Революционное народничество. Т. 2. С. 27, 28.
Как «очень существенное место» воспринял эти страницы о молодежи деятель
славянофильского толка Ф. В. Чижов. Процитировав строки о юношестве, кото-
рое ищет подвигов и жертв, он заключает: «Сердце человека пе может не сочув-
ствовать увлечению, в котором нет и тени личных выгод» (Письмо В. Ф. Чижова
Г. П. Галагану от 4 марта 1876 г. //ЛН. 1973. Т. 86. С. 112).
Гамма (Грабовский Г. Я.]. Листок// Голос. 1876. 7 марта, № 67.
Именно бездуховность, отсутствие высоких целей, погруженность в собственные
интересы отмечает критик-демократ у героев Достоевского, принадлежащих
к господствующему классу. См.: Гребцов Н. Журнальное обозрение: «Подро-
сток», роман Ф. Достоевского // Киев, телеграф. 1876. 14 янв., № 6.
Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988. С. 298, 299.
И. М. Из литературных и журнальных заметок // ОЗ. 1872. № 11,— То же //
Михайловский. Т. 1. С. 787, 788.
Письма народовольца А. Д. Михайлова. М., 1932. С. 104.
Революционное народничество. Т. 1. С. 143.
Революционная журналистика семидесятых годов. Ростов н/Д, [1906]. С. 47.
Кункль А. А. Долгушинцы. М., 1932. С. 205.
Фельетон «Дневника» «Нечто об одном здании. Соответственные мысли» (1876,
май) несколько странно разъяснен Б. И. Бурсовым, посчитавшим, что автора
занимал вопрос, «кого в первую очередь следует обеспечить высшим образова-
нием — детей почтенных родителей или же подкидышей. Доводы оказываются
равносильными как в пользу тех, так и других» (Бурсов Б. И. Личность Достоев-
ского. С. 499). Но речь в «Дневнике» не об очередности обеспечения образовани-
ем, а о преимуществах на него для тех, кто фактически лишен всех прав. И, при-
знавая это преимущество законным с точки зрения естественных человеческих
чувств, писатель вынужден его же признать незаконным и несправедливым, ис-
ходя из существующих общественных установлений. Здесь не противоречия
Достоевского, а отражение им жизненных коллизий, которые его мысль, признаю-
щая исходным нравственное, а не социальное преобразование, не способна раз-
решить.
Революционная журналистика семидесятых годов. С. 47. К 1872 г. в Петербург-
ском воспитательном доме числилось 23 542 питомца. Из них лишь 143 были
213
определены в учебные заведения. См.: Михневич Вл. Петербург весь на ладони.
СПб., 1874. С. 415.
65	Пруцков Н. И. Утопия или антиутопия?//Достоевский и современность. Л.,
1971.
66	В литературе отмечалась близость идеалов Достоевского классическому француз-
скому утопическому социализму и противопоставление их социализму «полити-
ческому». См.: Пруцков И. И. Социально-этическая утопия Достоевского//
Идеи социализма в русской классической литературе. Л., 1969. С. 345; Ту-
ниманов В. А. Указ. соч. С. 117, 178; Гус М. С. Указ. соч. С. 489.
67	Едва ли не первый на это обратил внимание Ю. Ф. Карякин. См.: История фило-
софии в СССР: В 5 т. М., 1968. Т. 3. С. 345.
68	Лавров П. Л. Исторические письма 11 Лавров П. Л. Философия и социология:
Избр. произведения: В 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 54 — 57.
69	См. подробнее: Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России XIX в.
М., 1978; Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды
XVII-XIX вв. М„ 1967.
70	Революционное народничество. Т. 1. С. 57.
71	Там же. Т. 1. С. 64.
72	Туниманов В. А. Указ. соч. С. 175.
73	Ткачев. Т. 1. С. 405.
71	Туниманов В. А. Указ. соч. С. 178.
75	Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 106.
76	Волгин И. Л. Нравственные основы публицистики Достоевского (Восточный
вопрос в «Дневнике писателя») // Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1971. № 4. С. 312—324.
77	См.: Письмо К. П. Победоносцева Ф. М. Достоевскому от 1 февр. 1877 г. // ЛН.
1934. Т. 15. С. 143. Поддержал позицию Достоевского в Восточном вопросе
и «Гражданин» В. П. Мещерского (1876). 4 окт. № 28/29; 11 окт. № 30/31; 8 нояб.
№ 38/40.
78	Леонтьев К. Н. Собр. соч.: В 9 т. СПб., 1913. Т. 7. С. 444.
79	Несколько позднее (в «Литературных заметках» 1880 г.) Н. К. Михайловский
напомнил не без едкости ту «гениальную простоту, с которой г. Достоевский
в „Дневнике писателя" разрешал „Восточный вопрос"», прорицая, «что мы возь-
мем Константинополь и что все это произойдет чрезвычайно просто» (Михай-
ловский. Т. 4. С. 942). Сотрудничавший в «Отечественных записках» И. И. Све-
денцов (Иванович), будущий народоволец, также высмеял позицию, занятую пи-
сателем по Восточному вопросу. См.: Будильник. 1876. № 42.
80	В противовес «Санкт-Петербургским ведомостям», сочувственно цитировавшим
«Дневник» по «вопросу единения славян» (Санкт-Петербург, ведомости. 1876.
10 июля, № 188), «Голос» иронизировал по поводу статьи «Халаты и мыло» с ее
прорицанием взятия Константинополя (Голос. 1876. И окт., № 30/31).
81	Волгин И. Л. Письма читателей к Ф. М. Достоевскому // ВЛ. 1971. № 9. С. 184,
185.
82	Ведь в понимании идеологов славянофильства (И. С. Аксакова, А. И. Кошелева,
Ю. Ф. Самарина) дворяне оставались с «преимуществом по землевладению»,
что обеспечивало им эту ведущую роль. См.: Самарин Ю., Дмитриев Ф. Револю-
ционный консерватизм: Книга Р. Фадеева «Русское общество в настоящем и бу-
дущем» и предложения петербургских дворян об организации всесословной во-
лости. Берлин, 1875; Кошелев А. Общая земская дума в России. Берлин, 1875.
83	Заурядный читатель. [Скабичевский А. М.]. О г. Достоевском вообще и о романе
его «Подросток» // БВ. 1876. 8 янв., № 8.
м Н. М. Вперемежку // ОЗ. 1875. № 211.— То же // Михайловский. Т. 3. С. 221,
222. Намерения автора и результат его художественного творчества различал
и Н. Гребцов (Л. Паночини), подчеркнувший, что, несмотря на приверженность
к лагерю господствующих классов, Достоевский «жестоко бичует этот лагерь и его
принципы» (Гребцов Н. Журнальное обозрение).
85	Волгин И. Л. Достоевский и русское общество. С. 130.
86	На трудность полемизировать с Достоевским, хотя бы эзоповским языком, ука-
зывала М. К. Цебрикова, близкая к революционно-демократической среде. Этим
она отчасти объясняла распространение влияния Достоевского на молодежь.
См.: Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 29.
87	Волгин И. Л. Достоевский и русское общество. С. 131.
214
88	Отмечая стремление Достоевского высказываться «внепартийно», не связывая
себя с какими-либо политическими группами, отстоять «беспристрастность»
своей позиции, Туниманов считает, что именно «этим независимым духом публи-
цистики Достоевского и объясняются, в частности, столкновения его с цензурой»
(Туниманов В. А. Указ. соч. С. 166). И. Волгин полагает, что у Достоевского на
все важнейшие вопросы была своя, самостоятельная точка зрения, ие совпадаю-
щая ни в чем ни с народнической, ни с либеральной, ни с «охранительной» (см.:
Волгин И. Л. Достоевский и русское общество. С. 131). Такого же мнения при-
держивается и Ю. И. Селезнев, отстаивающий независимость Достоевского как
от политических течений неофициальной мысли, так и от «идеологической моде-
ли охранителей» (Селезнев Ю. И. Достоевский. М., 1982. С. 421, 427; Он же.
В мире Достоевского. М., 1980. С. 177 и след.). То же утверждение независимости
«Дневника», явно смешиваемое с честностью, неподкупностью, утверждается
и в ряде последних зарубежных исследований (Дж. Биллингтона, Г. Окутюрье,
7К. Друйи, Л. Мюллера, Г. Кэбета и некоторых других).
89	Волгин И. Л. Нравственные основы публицистики Достоевского. С. 312 и след.;
Он же. Письма читателей к Ф. М. Достоевскому. С. 175.
90	Там же.
91	Революционеры 70—80-х годов о М. Е. Салтыкове-Щедрине // ЛН. 1933. Т. И/12.
С. 477, 478, 488 и след.
Часть третья
На рубеже 1870—1880-х годов
Глава первая
ПОТРЯСЕННОЕ ЭКОНОМИЧЕСКИ ВРЕМЯ
Разрушительная стихия капитализма и карамазовщина.— Кулак
Трифон Борисович в свете «духовного единства народа».— Сон
Мити Карамазова как иллюстрация к народовольческой газете.—
Запретная тема «Что мужик о земле думает» в «Дневнике писате-
ля».— Землевладение, стоящее «опричником от народа».— Решение
социальных вопросов Зосимой и неразрешимость их для
Достоевского.
«Наше время — такое горячее и неопределенное, а главное, такое
возбуждающее время»,— выразил писатель особенность пережива-
емого момента на рубеже 70 —80-х годов (30,, 91, 79, 80). Возбуж-
далась общественная активность, возбуждались надежды и иллю-
зии, общественные страсти. Возбуждались с особой остротой
насущные, злободневные вопросы русской жизни. Для Достоевско-
го они всегда тесно переплетались с общечеловеческими — «веко-
вечными», «капитальными». «Вообще у нас все теперь в вопро-
сах»,— замечал он в последнем «Дневнике писателя» (27, 10).
Эта особенность явственно ощущалась и в демократической
журналистике. «Вопросы-то нынче как-то ребром встали,— писал
М. Е. Салтыков-Щедрин,— ужасно неприятные, назойливые воп-
росы» ’. «Странно было бы требовать в такое время, как наше, от
людей ясности»,— говорит в романе «Братья Карамазовы» проку-
рор, которому автор отдал часть своих наблюдений над действи-
тельностью. По сам Достоевский настойчиво искал именно ясности,
определенности, решая в творчестве последних лет и новые проб-
лемы и возвращаясь заново к старым, казалось уже решенным. Он
не оставался равнодушным ни к одному из вопросов, волновавших
в это рубежное время русскую печать, которая подводила своеоб-
разные итоги пореформенному развитию, стремясь определить его
перспективы.
В этот период Достоевский, можно сказать, одержим социаль-
но-экономическими проблемами. Никогда от них, по сути, не от-
странявшийся, хотя и третировавший их теоретически по сравне-
нию с нравственными и духовными, в последние годы он особенно
на них сосредоточился. Несколько иронизируя над общей тягой к
ним, которую он определил как «экономическое поветрие», писа-
тель устремляется в самую гущу экономических дискуссий в рус-
216
ской неофициальной печати. «Господи, неужели и я, после трех
лет молчания, выступаю в возобновленном „Дневнике" моем со
статьей экономической? Неужели и я экономист, финансист?» —
такой самоиронией открывался январский «Дневник писателя» за
1881 г. (27, 5). И хотя автор уверяет, что не заразился экономиз-
мом, именно социально-экономические проблемы составили льви-
ную долю этого, оказавшегося последним, выпуска журнала,
определив и его политические выводы, и нравственный
пафос.
Достоевский, опять же не без лукавства, утверждает, что, поста-
вив эти проблемы, последовал стадному чувству: «...все пишут, все
тревожатся, так как же и мне не тревожиться, подумают, что не
гражданин, не интересуюсь» (27, 6). Давая понять, что на эконо-
мические темы много ведется пустопорожней болтовни, писатель
признавал, что есть в печати «кое-где и настоящая гражданская
тревога, есть боль, есть болезненные сомнения за будущее» (27, 6).
Слова эти не могли относиться к прессе официальной и офици-
озной, утверждавшей полное благополучие в стране и видевшей
клевету и очернительство в критическом отношении к русской
жизни. Устойчиво отрицательное отношение Достоевского к либе-
ральной публицистике, в высказываниях которой о нуждах страны,
народа он усматривал своекорыстие и поверхностность, также не
позволяет адресовать ей это замечание писателя. Остается предпо-
ложить (а в ходе изложения проверить это предположение), что
речь идет о демократической журналистике, знакомство с которой
обнаруживают и письма, и записные книжки, и библиотека Досто-
евского 2. Именно со страниц народнических журналов звучала та
гражданская тревога и боль, не почувствовать которую не мог пи-
сатель, сам тревожившийся и болевший вопросами о положении
народа, о перспективах развития страны, о судьбах капитализма в
России.
Сила, считавшаяся им губительной и вредоносной для России,
для народа (капитализм), внедрение которой в русскую жизнь
писатель со страхом и отвращением наблюдал в пореформенное
время, по его заключениям все более утверждалась. Рубеж 70—
80-х годов давал в этом смысле особые возможности для подведения
итогов: оживленное обсуждение вопроса о настоящих и будущих
достижениях буржуазного развития в России в журналистике, ряд
статистических исследований (по материалам пореформенных
десятилетий)—все это не могло выпасть из поля зрения писа-
теля.
Его размышления о направлении, принимаемом русской
жизнью, питались и непосредственными впечатлениями в столице
и в провинции. В маленьком уездном городке Старая Русса Нов-
городской губернии, где начиная с 1872 г. его семья проводила еже-
годно по нескольку месяцев, с весны до осени, капитализм также
завоевывал рубежи. Пришел в упадок древний промысел солева-
рения, но выросли новые предприятия: лесопильные, кожевенные,
красильные, дегтярные, восковые заводы и заводики, денежный
217
оборот которых достигал десятков тысяч рублей. Резко выросло к
началу 80-х годов и местное торговое сословие. Оборот старо-
русского общественного банка, составлявший в середине 60-х годов
71 702 руб., в начале 80-х годов достигал 175 588 руб. Сотни
тысяч рублей составлял оборот местных ярмарок 3.
В глухом провинциальном городишке Скотопригоньевске, где
происходит действие романа «Братья Карамазовы» (прообразом
послужила Старая Русса), новые, буржуазные отношения заявля-
ют о себе ощутимо и явственно. Все сословия, все классы русского
общества, представленные в этом «эпосе современной России» (как
определил роман Л. П. Гроссман), оказываются в них втянутыми.
Капитал вторгается в среду дворянскую, купеческую, чиновничью,
военную, крестьянскую, влияет на продвижение по службе, про-
никает в идеологическую сферу, диктуя свои запросы журналисти-
ке. Капитал воздействует на любовь и брак, на родственные и дру-
жеские связи, разлагая их. Все греховное и темное в человеке —
«земляная сила», «карамазовский безудерж» — в условиях гос-
подства капитала получает наиболее полное выражение, попадая в
благоприятную среду. В литературе справедливо отмечалось, что в
«Карамазовых» капитализм с особой яркостью предстает как раз-
рушительная стихия, лишенная какого-либо созидательного нача-
ла 4. В центре повествования — история распада дворянской
семьи, призванная, по мнению видного исследователя поэтики
Достоевского, символизировать разложение современной России
под натиском капитализма 5.
Глава семьи, Федор Павлович Карамазов, уже не столько по-
мещик, сколько предприниматель. Занимаясь спекуляциями,
насаждая в округе кабаки, он составил 100-тысячное состояние,
но по-прежнему одержим жаждой наживы. Корыстолюбие отчуж-
дает его от окружающих, пронизывает его отношения к родным
сыновьям: страх, что они посягнут на его капитал, преобладает
над всеми другими чувствами. Продолжая традицию русской клас-
сической литературы, Достоевский последним романом внес свой
ощутимый вклад в развитие антибуржуазных настроений в русской
интеллигенции. Прочно укоренившиеся, они проявляются и по сию
пору, когда капитализм уже убедительно показал и свои созида-
тельные возможности. «Я не крепостное состояние оплакиваю,—
объяснял он свою критику современного строя,— я беспорядок и
безначалие оплакиваю» (27, 48). Однако в его представлении
эта новая ступень общественного развития не только не стала
высшей, не принесла народу блага, но была чревата опасными
последствиями для масс. Крепостничество, с его точки зрения, пало
неизбежно и закономерно: «...Рухнуло крепостное право, мешав-
шее всему, даже правильному развитию земледелия», однако «му-
жику не только разбогатеть, но и выбиться из нищеты не удалось»
(27, 9).
Крепостные отношения для Достоевского при всей их противо-
естественности проще, естественнее, патриархальнее, чем новые,
буржуазные. Они не знали такого совершенства и многообразия
218
форм эксплуатации, не опутывали народ столь всесторонне, не об-
ладали такой всепроникающей силой. По убеждению писателя, от-
ношения помещиков и крестьян вполне могли быть исправлены
путем нравственного самосовершенствования владельческого
класса. Доказывая это, он приводил в «Дневнике писателя» зна-
менитый пример с гоголевской Коробочкой, которая, став насто-
ящей христианкой, могла бы совершенно изменить природу взаи-
моотношений со своими крестьянами, и «крепостного права в ее
поместье уже не существовало бы вовсе... несмотря на то, что все
крепостные акты и купчие оставались бы у ней по-прежнему в сун-
дуке» (26, 162).
Никто ни в либеральной, ни в демократической печати не при-
нял всерьез этого положения Достоевского, порожденного, как это
и бывало у писателя, не столько мыслью, сколько неотрывным от
нее художественным воображением. Но оно характерно для его
разного подхода к крепостнической и буржуазной эпохам. У До-
стоевского и речи нет, чтобы делец, предприниматель, какой-ни-
будь железнодорожный туз стал подлинным христианином. Само
религиозное чувство буржуа пропитано, с его точки зрения, своеко-
рыстием, что для писателя хуже искреннего безверия. Именно с
точки зрения практической надобности смотрит на религию Федор
Павлович, не верящий ни в рай, ни в ад. Вняв объяснениям Ивана,
что с упразднением религии будут ликвидированы и помещичьи
привилегии, он вполне соглашается с ее необходимостью («Пусть
стоит твой монастырек, Алешка, коли так»).
Утверждая, что экономические силы страны все больше попада-
ют во владение предпринимателям, железнодорожным и банков-
ским дельцам, Достоевский по-прежнему олицетворяет их в «жи-
дах». В его публицистике это понятие становится более социаль-
ным, чем национальным, а неприятие еврейства, выдвинувшего в
этот период ряд крупных предпринимателей и финансистов, выра-
жает именно вражду к буржуазности, а не к национальности как
таковой. Охотно поддерживал это неприятие К. II. Победоносцев,
сам любивший посетовать на засилье «жидов» б.
Однако при внешнем сходстве их отношения к новому, буржу-
азному эксплуататорскому классу, создававшем для Достоевского
иллюзию единомыслия, оно было очень разным. Для идеологов
самодержавия Каткова и Победоносцева капитализация была столь
же необходима, сколь и опасна своими социальными последствия-
ми. Укрепляя мощь самодержавного государства, промышленное и
железнодорожное строительство вызывало к жизни новый владель-
ческий класс, грозивший потеснить дворянство, могущий со вре-
менем претендовать и на свою долю власти. Опыт европейского
развития заставлял с настороженной враждебностью следить за
ростом русской буржуазии, ставя определенные преграды ее поли-
тическому усилению. Для Достоевского капитализм ненавистен как
строй, несущий новые формы гнета народу. Писатель видел огром-
ное разлагающее воздействие буржуазных отношений, их
разъединительные тенденции, развивавшиеся не только в поре-
219
форменном обществе в целом, но и в самом, народе, «крепкую
единительную силу» которого он всегда отмечал как «особли-
вую» черту.
* * *
Начиная с 60-х годов Достоевский с удовлетворением писал, что
«народ удержал до сих пор, при всех неблагоприятных обстоятель-
ствах, общинный быт» (20, 21). По наблюдению исследователей,
именно с общиной связывал писатель начало коллективизма и
многие положительные черты народного характера и мышления 7.
Отзвуком его пристрастного восприятия дискуссий об общине
звучит осуждение в адрес тех, кто не признавал ее «характерной
самостоятельной чертой» русского народа, «утверждая, что зти
черты у всех младенческих народов» (27, 58). Подобные идеи од-
ним из первых высказал в исследованиях об общине М. М. Ко-
валевский 8, но, будучи поддержаны в либеральной печати, они не
нашли признания в народнической.
И вот эта «характерная самостоятельная черта» народа начала
меняться под натиском новых сил. «Крепкая единительная сила»
народа уступала разрушительному натиску капитализма. «Протек-
ло время с освобождения крестьян — и что же: безобразия волост-
ных управлений и нравов, водка безбрежная, начинающийся
пауперизм и кулачество, т. е. европейское пролетарство и буржуа-
зия и проч.»,— подводится итог двум пореформенным достижени-
ям в письме к современнику (30, 41). Подобные же наблюдения
высказывает и Зосима — герой последнего романа, которому в зна-
чительной мере отведена роль рупора авторских идей. «Наступает
и в народе уединение: начинаются кулаки и мироеды <...> Народ
загноился от пьянства и не может уже отстать от него» (14, 285 —
286) — таково влияние новых условий по разумению мудрого стар-
ца, и в монастыре не потерявшего связи с жизнью. «Столпование
чумазого», как определил выделение кулака из сельской массы
М. Е. Салтыков-Щедрин, занимало Достоевского не менее, чем де-
мократическую мысль. На рубеже 70—80-х годов его наблюдения
над деревенской жизнью, рассыпанные ранее по страницам «Днев-
ника писателя», приводятся в определенную систему и обобщают-
ся. Достоевского волнует сам механизм превращения общинника
в личность, противостоящую «целокупному» крестьянскому миру,
порывающую с «народной правдой». Писателю важно про-
никнуть в психологию такого превращения, нащупать его внутрен-
ние пружины.
По его наблюдениям, высказанным в «Дневнике», в тех услови-
ях, в которые поставлена деревня «недоделанной реформы», кре-
стьянин всеми обстоятельствами подталкивается к выводу: «...од-
ному-де кулаку и мироеду житье... так стану-де и я кулаком». «И
станет,— с горькой уверенностью добавляет Достоевский, воссоз-
давая эту логику мужицких раздумий,— Другой, посмирнее, просто
сопьется» (27, 17). Возвращение к этим мыслям в записной книжке
220
показывает, как настойчиво пытается писатель проследить и выра-
зить сам ход крестьянского сознания, ведущий к разрыву общин-
ных связей. «Мужик, пьянство, бессудность: пропадай все, буду
и я кулаком. Правды нет» (27, 63). Через несколько страниц —
снова та же тема: «Положение мужика. Есть от чего в отчаяние
придти. Нет, говорит он, сам пойду в кулаки. И только разве святой
останется непоколебимым» (27, 65).
Двумя годами ранее «Отечественные записки» рассказывали
как о чем-то не подлежащем сомнению, что «в деревне пышным
цветом расцветает кулачество и стремится к закабалению слабей-
шего крестьянства в батраки, к разрушению общины». Журнал
Салтыкова-Щедрина пытался исследовать условия этого «расцве-
та» чуждых народу социальных сил, утверждая, что все обстоя-
тельства в пореформенной деревне благоприятствуют ему. Когда
«рубль, эта капиталистическая луна, выплывает на первый план
деревенского ландшафта, если на него обращаются все взоры, все
помыслы, все душевные силы», «он становится мерилом лично-
сти» 9.
И если Достоевский (в записках для себя) имел в виду «недо-
деланную реформу» как основу последующих бедствий деревни,
народовольцы говорили о незавершенности, недоконченности
реформы, создавшей условия, которые «не могут не выдвигать из
массы хищническое кулацкое сословие» '°.
Ход мысли писателя здесь близок народническому: именно ма-
лоземелье создает условия для успешного освоения капиталом де-
ревни, в то время как наделение землей должно было лишить капи-
тализм почвы. В. И. Ленин обращал внимание на это специфически
народническое восприятие пореформенного развития, сказавшееся
в непонимании того, что «чем больше земли (и чем дешевле) полу-
чали крестьяне от крепостных бар, чем больше было „земли и
воли", тем быстрее шло развитие капитализма, тем скорее обна-
руживалась буржуазная природа крестьянина» ".
Но революционеры, требовавшие «земли и воли» для народа,
были убеждены, что с ликвидацией малоземелья укрепятся пози-
ции общинного крестьянства. Пореформенная же обстановка, с их
точки зрения, «словно нарочно придумана, чтобы породить ку-
лака». «Для человека умного, энергичного, имеющего потребность
личной жизни, в этой среде нет другого выхода: либо погибать
вместе с миром, либо самому сделаться хищником» |2.
В народнической литературе кулак и выступает ловким хищ-
ником, грабителем, мошенником и вором, который в душе и сам соз-
нает, что действует «не по совести и правде». Здесь прямо объясня-
лось, что кулака «возвышает не хозяйство, а мироедство». В усло-
виях всеобщего обнищания, которое переживает пореформенная
деревня, как следствия всеобщей причины, т. е. действующей оди-
наково на всех, разбогатеть можно было отнюдь не путем развития
хозяйства: кулак всеми правдами и неправдами «прибирал к рукам
то, чего лишались другие» 13.
Обладавший острым социальным чутьем П. Н. Ткачев замечал
221
по поводу этой тенденции в народнической литературе, что совре-
менные кулаки «пе грабят, не совершают подлогов, не мошенни-
чают, не жгут и не разбойничают — нет, они только... „пускают в
оборот капитал на законном основании"» |4.
Кулак Трифон Борисович из «Братьев Карамазовых», несом-
ненно, разрушает сложившийся в народнической литературе сте-
реотип воплощения сельского мироеда, близко подходя к образам
Г. И. Успенского и М. Е. Салтыкова-Щедрина. Хозяин постоялого
двора в Мокром в полном смысле человек из народа. Крестьянин
по происхождению, он сохраняет в своем быту многое из уклада де-
ревенской семьи. Из народа и купец Кузьма Самсонов, содержа-
тель Грушеньки, и Горсткин, по прозвищу «Лягавый», торговец
«по крестьянству». Трифон Борисович вовсе пе «ненавистник му-
жиков», как кулак из «салонов современной беллетристики»,
а смотрит на них, говоря словами П. Н. Ткачева, внимательно и
цепко, как «на рыночную ценность». Он никого не грабит, не под-
жигает, а, пользуясь нищетой соседних крестьян, «пускает в обо-
рот капитал на законном основании»: «половина с лишком мужи-
ков была у него в когтях, все были ему должны кругом. Он арен-
довал у помещиков землю и сам покупал, а обрабатывали ему му-
жики эту землю за долг, из которого никогда не могли выйти»
(14, 373).
Достоверность этого образа могла быть подтверждена матери-
алами демократических журналистов, раскрывающими механизм
хозяйничанья кулаков в деревне. Его реальные черты, те конкрет-
ные штрихи, которые сообщали ему и индивидуальность и узнава-
емость одновременно, явились не из литературы, а были, как это
свойственно Достоевскому, итогом жизненных наблюдений. Непо-
средственное соприкосновение с крестьянством происходило в
Старой Руссе — городке, переходившем в деревню и составлявшем
ее продолжение. Здесь шли те же процессы, что повсеместно от-
четливо обозначились на исходе второго пореформенного десятиле-
тия. В списке старорусских землевладельцев, имевших свыше 100
десятин, как и в списке крупных землевладельцев, не занимав-
шихся сельским хозяйством, уже значилось к середине 80-х годов
немало крестьян, имевших по нескольку сот десятин 15.
Трифон Борисович показан не только паразитом, сосущим со-
ки из окрестных мужиков. Огромно развращающее влияние его по-
стоялого двора на крестьянскую среду, втягиваемую им в разгул
и попойки в угоду заезжим барам. Сцена Митиного кутежа
в Мокром в этом смысле призвана показать, как уже заражена
народная нравственность тлетворным влиянием новых, внедряв-
шихся в деревню отношений. Характерно, что в песнях, которые
поют крестьянские девки, предпочтение, даже перед барином,
отдается купцу («купчик будет торговать, а я буду царевать»),
В литературе — как в официальной, так и в либеральной, славя-
нофильской,— расслоение крестьянства рассматривалось как
естественный жизненный процесс. Сами термины «кулак», «миро-
ед», как правило, заменялись здесь определениями «справный»,
222
«зажиточный», «крепкий» хозяин. Издания Каткова до начала
1880 г. высказывались за разрушение общины как препятствия к
выделению этих «крепких» хозяев. Лишь в 80-е годы, когда «охра-
нители» стали видеть в кулаке конкурента помещику, они загово-
рили об опасности этой новой экономической силы в деревне,
заверяя, что крестьяне найдут от нее защиту в поместном дворян-
стве. Но на рубеже 70 —80-х годов Катков еще предлагал пропаган-
дировать опыт «справных», подобных Трифону Борисовичу, хозя-
ев . Выступая, в отличие от катковских изданий, в поддержку об-
щины, аксаковская «Русь» не считала кулачество опасным («мир
побтоит за бедняков»), И вполне в духе «охранителей» славяно-
фильская газета сетовала, что «сила и злоупотребления мироедов
сильно преувеличены некоторыми рассказчиками, не знакомыми с
общинным бытом крестьян». Кулак же не настолько силен, «чтобы
заметно влиять на дела собственно общины» |7.
В понимании социальной роли кулака Достоевский отделялся
от либеральной, славянофильской и консервативной мысли,
приближаясь к народничеству.
* * *
Представитель сельской буржуазии в первом поколении Трифон
Борисович не только показан в период обретенного могущества —
он намечен и как фигура будущего. Сколотив солидный капитал,
властвуя над окрестными мужиками, этот выходец из народа «меч-
тал и о высшей роли неустанно» (14, 373). Читатель воспринимает
эти мечты как вполне реальные. Трифон Борисович чрезвычайно
жизнеспособен, деятелен, оборотист, и преград его активности в де-
ревне нет.
Признание единой, нераздельной «целокупности» русского
народа, сплоченного идеалами «высшей правды», характерное для
«Дневника писателя», оказалось в противоречии как с художест-
венной правдой образов кулаков из романа «Братья Карамазовы»,
показанных во всей их обыденности, могуществе и росте, так и с тем
пониманием неминучести мироедов, которое высказано в этой же
публицистике. Достоевский, видимо, предвидел вопросы о том,
как совместить утверждаемые им христианские идеи «высшей
правды», объединяющие народ, с растущим из его недр кулачест-
вом. Характерна запись, показывающая, что он собирался остано-
виться на этом противоречии в «Дневнике писателя»: «Алексей че-
ловек божий — идеал народа, а вы сейчас скажете: а кулак»
(27, 55).
Справедлива мысль, что «в идеальной конструкции народного
миросозерцания, в символике „народной правды" Достоевский как
бы отвлекался от анализа социального расслоения народа»,
о котором с такой силой и проницательностью говорил в своем
творчестве. Верно и то наблюдение, что в сознании писателя «эм-
пирическая сторона народной жизни» (нищета, пьянство, разврат,
вековые рабские привычки) в определенной степени существовала
223
отъединенной от той идеальной стороны ее, которая для Достоев-
ского выражала внутреннюю духовную суть народа |8.
Подобное противоречивое, двойственное восприятие народной
жизни по-своему характерно и для народнической идеологии.
Признавая забитость, приниженность мужика, доведенного в «по-
гоне за рублем» почти до состояния рабочей скотины, крестьян-
ская демократия одновременно делала ставку на черты народа, в ее
представлении воспитанные общинным укладом: привычку к тру-
ду, чувство коллективизма, склонность к взаимопомощи, взаимоот-
ветственности и т. д. Но для народнической мысли характерно ощу-
щение все большей опасности, которой подвергаются «общинные
инстинкты» в обстановке надвигающегося на деревню капитализ-
ма. Для Достоевского же само присутствие в массах «народной
правды» в смысле жажды идеального мироустройства, тяги к иной,
Лучшей и справедливой жизни есть определенная гарантия от
победы вредных тенденций. «Но спасет Бог Россию,— вещает
Зосима,— ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отка-
зать себе в смрадном грехе, но все же знает, что проклят Богом его
смрадный грех и что поступает он худо, греша. Так что неустан-
но еще верует народ наш в правду» (14, 286).
В противоречии со своими же выводами о наступающем разъе-
динении крестьянского мира, о появлении в нем «пролетарства и
буржуазии» писатель, мысль которого невозможно отделить от
воображения и мифотворчества, утверждал, что «наша нищая не-
урядная земля, кроме высшего слоя своего, вся сплошь как один
человек. Все восемьдесят миллионов ее населения представляют
собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде
и не может быть, а стало быть, уже по сему одному нельзя сказать,
что земля наша неурядна, даже в строгом смысле нельзя сказать,
что нищая» (26, 132). Эти строки «Дневника писателя» пришлись
по душе «охранителям» |9. Но читателю-демократу, одновременно
знакомившемуся с главами «Братьев Карамазовых», трудно было
поверить в духовное единство и общую правду Трифона Борисови-
ча и обираемых им мужиков. Это не редкий пример, когда идейная
и религиозно-этическая концепция Достоевского оказывает прямое
воздействие на его же собственные наблюдения и выводы, выте-
сняя из них реальную истину. Подобное же воздействие идеологи-
ческих построений испытывали и народники, подчинявшие им свои
деревенские впечатления и отказавшиеся принять за правду те ре-
альные черты крестьянской жизни, которые в эти построения не
укладывались. Резкая критика «Деревенского дневника» Г. Успен-
ского, печатавшегося в 1877 — 1878 гг. в «Отечественных запи-
сках», представителями разных течений народничества за ярко
показанную рознь внутри крестьянского мира по-своему раскрыва-
ет сложное взаимодействие идеологии с объективной действи-
тельностью 20.
Однако, уповая на то, что «Бог спасет Россию», на наличие в на-
роде «высшей идеи», при которой «все может перегореть и испра-
виться к лучшему» (301, 41), сам писатель не склонен был особо
224
успокаиваться, обнаруживая «болезненно-тревожное внимание» к
«разрушенному землевладению»,— так определил он последствия
капиталистического прогресса для основных производителей
(27, 10).
Достоевский поражен самими темпами наступления капита-
лизма на Россию и его успехами. «Европа,— по его словам,— чуть
пе полвека покрывалась своей сетью железных дорог, да еще при
своем-то богатстве. А у нас последние пятнадцать-шестнадцать
тысяч верст железных дорог в десять лет выстроились, да еще при
пашей-то нищете и в такое потрясенное экономически время,
сейчас после уничтожения крепостного права!» (27, 10).
И эти невиданные темпы капитализации и острота привнесен-
ных ею противоречий вызывают в воображении писателя знакомый
литературный образ. Россия, увлеченная буржуазной стихией,
предстает в последнем романе (в речи прокурора на суде над
Митей Карамазовым) безудержно несущейся вперед, в неведомую
даль птицей-тройкой. «Роковая тройка наша несется стремглав и,
может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки
и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку...» (15, 150).
Нельзя не согласиться с тем, что основное зерно социально-
исторического мировоззрения Достоевского — его критическое
отношение к буржуазным порядкам и в то же время признание их
«упадком», «регрессом»21.
Восприятие Достоевским капиталистического настоящего и бу-
дущего России столь близко к крестьянской демократии, что может
быть выражено выдержками из народнической печати. «Мы счита-
ем буржуазное направление, принятое нашим обществом за по-
следние годы, вредным и опасным для народной нравственности
и народного благосостояния» — эти строки из программной статьи
«Отечественных записок» 22, которую В. И. Ленин назвал народни-
ческим «profession de foi» 23, вполне соответствуют тому, как оце-
нивал буржуазное направление и Достоевский. По-своему созвучно
ему безоговорочное отрицание капиталистического прогресса в ре-
волюционно-народнической печати, с предельной резкостью и об-
наженностью обличавшей водворение в стране «хищничества, воз-
веденного в систему», его «сословную нравственность», дикость и
варварство враждебных народу европейских порядков24.
В народнической печати капитализм воспринимался как искус-
ственное насаждение «сверху» — итог правительственной опеки
с ее субсидиями и тарифом. Обоюдная заинтересованность, взаим-
ная необходимость самодержавия и буржуазии упорно подчеркива-
лись демократическими публицистами, которые, казалось, не хо-
тели видеть реальных противоречий между ними.
Эту проблему взаимоотношений самодержавия и буржуазии,
столь занимавшую народническую мысль, Достоевский обходит.
Под его пером капиталистическое наступление выглядит некоей
стихиен, политикой не предусмотренной .
Если в легальной печати народническая интеллигенция апел-
лировала к правительству, убеждая его изменить политический
8 Зак. 4078
225
курс, поддержать крестьянское хозяйство в новых условиях, то на-
родовольцы думали свернуть с капиталистического пути с по-
мощью революционного переворота, который «подсечет в корне»
растущую буржуазию и создаст благоприятные условия для об-
щинного строя — основы нового, социалистического общества.
Писатель по-своему разделял веру в возможность свернуть с
пути капитализма, потому что, подобно представителям крестьян-
ской демократии, всеми силами души отвергал этот ненавистный
ему строй.
* * *
Казалось, на рубеже 70 —80-х годов Достоевский уже признавал
присутствие в русской жизни новых, буржуазных отношений.
Ведь для пего уже не подлежало сомнению могущество банков,
железнодорожных дельцов, промышленных предпринимателей,
которые, по его же словам, «владеют экономическими силами
нашими» (27, 10). Да и в народной среде различал он «европей-
ское пролетарство» и буржуазию.
Исходя из этого, вопрос об «особливости» развития России
должен был для него если не отпасть, то подвергнуться серьезному
пересмотру. Но никогда с такой силой, безоговорочностью и верой
не была выражена писателем идея особого пути России, как в
эти последние годы его жизни. В последнем романе, последних
выпусках «Дневника», последнем наиболее крупном общественном
выступлении — речи па Пушкинском празднике — с особой яр-
костью и категоричностью писатель высказал давнее убеждение,
что Россия пойдет путем, отличным от Европы, найдет собственный
жизненный исход, скажет свое слово европейским народам.
Речь шла не об изоляции России от европейского развития.
Утверждая ее «всемирную судьбу», Достоевский говорил о самом
тесном взаимодействии историко-культурных традиций русского
и европейских народов. И если опыт Запада, используемый русской
общественной мыслью, должен был предостеречь его Родину от
повторения ошибок и просчетов европейского пути, то и русский
опыт, как верил писатель, внесет свой особый вклад в мировое
развитие, послужит ему.
Однако при этом Достоевский резко противополагал в настоя-
щем, прошлом и будущем русский и европейский типы обществен-
ного развития. Предсказывая «в нынешнем еще столетии» «огром-
ную окончательную разделочную политическую войну», социаль-
но-политические потрясения в Европе, полный ее крах, когда под
натиском пролетариев «все старое рухнет навеки», Достоевский
уверенно заявлял, что волны этого потрясения «разобьются лишь
о наш берег» и «только тогда, въявь и воочию, обнаружится перед
всеми, до какой степени наш национальный организм особлив от
европейского» (26, 168).
Обоснование «русского пути» оставалось у Достоевского по-
прежнему столь же неопределенным, сколь эмоциональным, более
поэтическим, нежели аргументированным. Как и ранее, в 70-е годы,
226
он ссылался на особый характер русского народа, в котором видел
главного двигателя самобытного развития. «Народ наш носит в себе
органический зачаток идеи, от всего света особливой. Идея же эта
заключает в себе такую у нас великую силу, что, конечно, повлияет
па всю дальнейшую историю нашу, а так как она совсем особливая
и как ни у кого, то и история наша не может быть похожею на
историю других европейских народов, тем более ее рабской ко-
пией» (27, 22).
Писатель исходил здесь из своего старого признания «народной
правды», в понятие которой включал и в высшей мере свойствен-
ную русскому человеку «всемирную отзывчивость», и присущую
пароду идею Христа, по мысли Достоевского определявшую на-
родную нравственность.
Проповедь особой судьбы России, ее исторической миссии, в ко-
торой современники не без основания усматривали нечто мессиан-
ское и даже мистическое, вызвала жгучую полемику, поскольку со-
прикасалась с узловыми проблемами развития страны.
Вера во всемирный удел России, в ее высокое предназначе-
ние, по-видимому, мало волновала либералов, но им претили вы-
сказанное в речи противопоставление России Европе, уверенность
Достоевского, что она пойдет своим путем, не только не повторив
западного, но и скажет повое слово в развитии человечества. Наибо-
ле остро и обстоятельно отвечавший писателю А. Д. Градовский
сосредоточился (в «Голосе») как раз на этих «антизападнических»
мыслях. Он доказывал, что стране, стоящей на неизмеримо более
низкой, чем Европа, ступени развития, вряд ли может быть угото-
вана столь великая роль. Либеральный профессор обращал внима-
ние, что Россия еще не решила вопросов, «с которыми Запад' дав-
но справился» 2б. «Голосу» вторил «Вестник Европы» 27, а «Мол-
ва» призывала не отставать от Запада, «идти на одном уровне с дру-
гими по пути общечеловеческого развития и самосовершенство-
вания» 28. Представлениям писателя о великом всемирном буду-
щем России противопоставлялись задачи умеренного буржуазного
прогресса — «европеизации». В полемике либералов с Достоев-
ским сказались не только классовые и политические разногласия,
но и различия в самой природе мышления — художественного и
узкопрактического.
Достоевский верно обобщил суть либеральных возражений про-
тив русской самобытности, подчеркнув их сходство с утверждени-
ями буржуазных идеологов на Западе. «Вот вся наша западниче-
ская партия говорит то же самое, что и Гамбетта: не миновать, де-
скать, общего пути, ибо все народы... одинаковы. Ну разве не то
говорит г-н Кавелин?» (27, 63). Решительно отвергавший запад-
ный вариант развития, Достоевский настаивал, что неверие в особ-
ливость «может кончиться даже бедой» (27, 22).
Вера в самобытное развитие России, стремление избежать капи-
тализма были изначально присущи народнической идеологии, и по-
тому мысль об «особливости русского национального организма»,
об его отличном от Европы развитии здесь сомнениям не подвер-
8*
227
галась. Представителей крестьянской демократии скорее не устра-
ивало обоснование, которое давал этой «особливости» писатель: его
находили неопределенным и запутанным, отмечая, что «проблески
истины» затемнены у Достоевского мистицизмом и порой являют-
ся в фантастическом виде.
Журнал «Дело» с этой точки зрения вспоминал другого извест-
ного писателя, который ту же идею выражал ясно и определенно,
без всякого тумана и мистики. Не видевший, как и Достоевский,
в Европе ничего хорошего в близком будущем, он усматривал пре-
имущества русского народа перед усталыми и сложившимися на-
родами в устройстве его сельского быта, в шатких и неустоявшихся
юридических понятиях, в смутном праве собственности (речь, несо-
мненно, шла о А. И. Герцене, имя которого из-за цензурных пре-
пятствий не могло быть упомянуто). Народнический публицист
таким образом добивался от писателя привычного и понятного объ-
яснения столь родственной идеи некапиталистического развития 29.
«Твердых выводов» и «неколеблющейся мысли», разумеется, в ду-
хе народнической же идеологии, требовал и давний оппонент
Достоевского Н. К. Михайловский. Идеолог народничества был
близок Достоевскому в понимании социальных перспектив буржу-
азного прогресса. «Мы не можем призвать к себе буржуазию не то
чтобы с энтузиазмом, а даже просто без угрызений совести, ибо
знаем, что торжество ее равносильно систематическому отобранию
у народа его хозяйственной самостоятельности»,— выразил наст-
роение демократической интеллигенции властитель ее дум30.
Соглашаясь, в отличие от либералов, с Достоевским, что Европа
раздирается внутренними противоречиями и находится накануне
социальных потрясений, Михайловский давал понять, что и России
грозят не меньшие потрясения. Критик, по сути, оспаривает из-
вестное положение славянофильской доктрины, подчеркивая бли-
зость к ней Достоевского, что «Россия не причастна ни к европей-
скому добру, ни к европейскому злу» 31.
Не опровергая, что в Европе может произойти в близком буду-
щем «огромный переворот», он высмеивал уверенность писателя в
том, что «погром этот разобьется о наш берег и обнаружит только
особливость нашего организма». «Совсем напротив...— замечает
Михайловский,— он обнаружит, до какой степени наш националь-
ный организм сроднился уже, слился с европейским» 32.
Крестьянская демократия, веря в особый (некапиталистиче-
ский) путь России, считала, что он под угрозой и только ради-
кальное изменение правительственной политики (на что уповало
легальное народничество) или вмешательство революционных
сил в социально-экономический процесс (к чему стремились наро-
довольцы) должны поддержать эту самостийность, обеспечить ее.
Уверенность Достоевского в предрешенности «особливого» разви-
тия столь же не могла удовлетворить демократическую мысль,
сколь оказалась неприемлемой и для либеральной идеологии, ори-
ентировавшейся на европейские, буржуазные образцы.
Но в целом, как уже говорилось, сама идея особого пути России,
228
ее великой всемирной судьбы была близка народничеству, и его
приверженцы видели «зерно истины» в «гордом пророчестве»
великого писателя. Проповедь Достоевского, как объяснял журнал
«Слово», «хочет снять муки разлада между лучшими идеалами
Европы и нашей жизнью» 33. В идее «особливости» России, ее гря-
дущей всемирной судьбы трезвый анализ русской и европейской
действительности неразрывно слит, как это свойственно Достоев-
скому, с мечтой, фантазией. В своеобразном религиозно-мистиче-
ском облачении отразилось предчувствие творившего на историче-
ском переломе писателя, что России в ближайшем будущем пред-
стоит решать задачи, Европе еще неизвестные; воплотилось его ин-
туитивное ощущение их грандиозности и значимости для всего
человечества.
* * *
В литературоведении довольно прочно утвердилось мнение, что
творчество Достоевского не было связано с положением крестьян-
ских масс, их борьбе за землю, что «своеобразие его идейной и
социальной позиции» как раз и состоит в том, что он «прошел мимо
главного вопроса надвигавшейся революции — вековечной тяжбы
крестьянина и помещика из-за земли» 34. Большинство исследова-
телей не опровергало этого убеждения уже тем, что почти не каса-
лось отношения «автора петербургских романов» к пореформенной
деревне.
Но даже если бы Достоевский ничего не написал о деревне, кро-
ме тех страниц, которые посвятил ей в «Братьях Карамазовых»,
то и тогда можно было бы утверждать, что крестьянская тема для
него не чужая, по-своему выстраданная, выношенная35.
В последний роман Достоевского деревня входит в самом его
начале вместе с «верующими бабами», явившимися в монастырь к
старцу Зосиме обрести поддержку в своей многотрудной жизни.
И лица их, на которых автор отметил следы постоянного труда,
недоедания, недосыпания и то, с чем каждая из них пришла к
Зосиме, красноречиво говорят о семейном и хозяйственном быте
деревни. Скупо и строго, без внешних эмоций отмечает писатель
то, что составляет содержание повседневной жизни этих жен-
щин — «безысходное горе», побои, которые они терпят от мужей,
«изнурительные работы слишком скоро после родов, тяжелых, без
медицинской помощи». Внимательный читатель этих страниц ро-
мана мог сделать выводы о положении русской крестьянки не менее
определенные, чем на основании социально-экономического
очерка.
Деревня во сне Мити Карамазова вновь возникает в романе в
самый кульминационный момент действия. Во время следствия по
обвинению в отцеубийстве измученный допросом Митя видит сон,
который оказывается столь же важным для развития сюжета и
раскрытия идейного замысла романа, сколь и простым в своей
реальности. Снится ему голодная, погорелая деревня, мимо которой
229
везет его на телеге мужик к месту его старой службы. Выстроились
вдоль степной дороги бабы с темными от работы и горя лицами, и
среди них выделяется худобой, ростом, чернотой лица крестьянка с
плачущим ребенком на руках, «плачет дитя и ручки протягивает,
голенькие с кулачонками, от холода совсем какие-то сизые». «Бед-
ные, погорелые, хлебушка нетути, на погорелое место просят»,—
объясняет ямщик (14, 456).
Отразившие незабываемые для писателя впечатления от са-
марского голода 1873 г., эти страницы романа воплотили и его
предчувствия надвигавшихся социальных бедствий. Достоевский
остро ощущал резкое ухудшение жизни народа, связанное с вой-
ной 1877—1878 гг.
Все в этой картине голодной погорелой деревни было узнава-
емо современным читателям если не по непосредственным впе-
чатлениям, то по сведениям текущей печати, в которой сообщения
о голодающих крестьянах, вышедших просить милостыню, были не
редкими 36. Картина из Митиного сна и запечатлевалась в сознании
современника как некая документальная фотография — иллюст-
рация к очередному газетному сообщению. Сходство с фотографией
усиливалось гаммой красок, используемых писателем: черные из-
бы с торчащими обгорелыми бревнами на фоне падающего крупны-
ми хлопьями мокрого снега, коричневые (в подготовительных
набросках — черные) лица баб, серый зипун мужика, везущего
Митю, сизые от холода ручонки плачущего ребенка.
Узнаваемым и понятным для читателя-разночинца было и воз-
действие сна на Митю. Душевный переворот, который вызвал тот
сон, не казался ни искусственным, ни натянутым. То, что человек,
раздавленный несправедливыми подозрениями, обреченный не-
сомненностью улик-на незаслуженное наказание, при столкно-
вении с народным горем постигал всю несопоставимость с ним соб-
ственной беды, было понятно и близко в среде разночинской ин-
теллигенции, многих выходцев из которой именно народные стра-
дания заставляли иначе взглянуть на свою жизнь, перевернуть ее.
Понятным и близким было здесь и возникшее в Мите стремление
сделать что-то такое, «чтобы не плакало дитё, не плакала черная
иссохшая мать дити».
Автор демократического журнала увидел смысл душевного пе-
реворота в Мите в «бессознательном пробуждении общественных
чувств в человеке» 37. Симптоматично, что логика развития этого
характера никогда не ставилась под сомнение в демократической
критике — в отличие от «охранительной» и либеральной, где она
в основном осталась непонятой 38.
Книга 9-я романа, включавшая сон Мити, опубликована в «Рус-
ском вестнике» в самом начале грозного для самодержавия 1880 г.,
в разгар ожесточенных споров в печати вокруг крестьянского
вопроса. «Деревенскими» страницами романа Достоевский занял
вполне определенную позицию в этих спорах. Плач крестьянского
«дити» с его сизыми от холода и голода кулачками не менее ярко,
чем статистические выкладки, говорил об остром социальном неб-
230
лагополучии в деревне. Вопросы, так внезапно вставшие перед
Митей, до того момента не задумывавшегося о положении народа:
«Почему бедны люди, почему дите бедно, почему плачут матери,
почему они почернели так от черной беды?» — передовая разно-
чинская интеллигенция решала в течение пореформенных десяти-
летий, усматривая главную причину нищеты деревни в малозе-
мелье крестьян.
С развитием революционной ситуации, с резким ухудшением
уровня жизни народа страницы о деревне в романе обрели особое
звучание. Осенью 1880 г. разразился голод в Поволжье, и сон Мити
обернулся вещим.
Картина голодной степной деревни, созданная великим худож-
ником, вырастала до символа народного бедствия. И если она, как
некая грандиозная фреска, запечатлевшая страдание народа, мог-
ла служить своеобразной иллюстрацией к сообщениям печати о го-
лоде миллионов крестьянских масс, то и сами эти сообщения ста-
новятся необходимым комментарием к страницам последнего
романа Достоевского. Документальные свидетельства о голоде в
Поволжье нелегальной печати, правдиво и полно рассказывающие
о том, как в «голодных губерниях оборванные, голодные мужики
и бабы и дети толпами ходят по дорогам и просят у проезжих
милостыню» 39, помогают воссоздать восприятие «деревенских»
страниц романа его современниками.
Деревня Достоевского удивительно вписывается в демократи-
ческую журналистику, кажется выхваченной с ее страниц. В то же
время ее появление в «Русском вестнике» должно было воспри-
ниматься как нечто противоестественное. Редактор-издатель жур-
нала М. Н. Катков наиболее последовательно из «охранителей» от-
рицал существование в стране аграрного вопроса, как «надуман-
ного», «книжного», и, называя его результатом досужих толков
«известной части нашей печати», утверждал, что на самом деле он
«раз и навсегда решен Положением 19 февраля 1861 г.» 40 Реали-
стическое изображение деревни всегда вызывало злобные нападки
катковских изданий. К «сомнительной» литературе, чернящей дей-
ствительность, здесь относили лучшие произведения критиче-
ского реализма о крестьянской жизни — Н. А. Некрасова,
Г. И. Успенского, Ф. М. Решетникова41.
В то время как вся неофициальная печать с тревогой обсужда-
ла голод Поволжья, газета Каткова невозмутимо писала о «преуве-
личении жалоб на неурожай», цинично заявляя, что в голодающих
местностях «нет основного признака голода — сокращения потреб-
ления водки» 42. В той самой февральской книжке «Русского вест-
ника», где напечатан и сон Мити (гл. VIII. Показание свидетелей.
Дитё), дается резкая отповедь подобным «преувеличениям» дере-
венского неустройства, под которыми в «охранительной» публици-
стике понималась всякая попытка серьезного разговора о нуждах
деревни. Журнал Каткова утверждал, что «красноречивые описа-
ния бедственного положения крестьян», в которых нет недостатка
в печати, «если не вполне неверны, то по крайней мере очень пре-
231
увеличены». Считая их вредными, поскольку они создают впечат-
ление «поголовного расстройства крестьянского быта», «Русский
вестник» настаивал на том, что благостояние деревни как раз рас-
тет, и это заметно хотя бы по увеличению доли крестьянской соб-
43
ственности на землю»
Зарисовка деревни в «Братьях Карамазовых» так же мало со-
четается с подобными установками изданий Каткова, как пропо-
ведь Зосимой любви и всепрощения с требованиями редактора по-
кончить с крамолой железом и кровью. Парадокс появления
«деревенских» страниц романа Достоевского в «Русском вестнике»
в значительной мере связан с расстановкой общественных сил в
период революционного кризиса, с определенной изоляцией изда-
ний Каткова, с острой заинтересованностью их в таком сотруднике,
как Достоевский. Но со страниц «охранительной» прессы великий
писатель спорил с «охранителями», признавая в противовес им
положение в деревне ненормальным, нетерпимым, сходясь В этом
с теми, кого считал своими идейными противниками.
* * *
Для Достоевского пореформенное двадцатилетие — период вели-
ких перемен и сдвигов, когда бытие страны оставалось неустояв-
шимся, неопределившимся. Он по-своему выразил мысль
Л. Н. Толстого, не раз повторенную В. И. Лениным, что в России
после крепостного права «все... переворотилось и только укладыва-
ется» 44, назвав время после реформы «экономически потрясен-
ным». Более всего потрясенным, выбитым из колеи оказался, по
мысли Достоевского, основной класс производителей — земле-
дельцев.
Так оценивалось пореформенное развитие в демократической
литературе. Не только «охранительная» журналистика, принимав-
шая особо близко к сердцу интересы старого господствующего
класса, но и либеральная печать доказывали, что и помещики и
крестьяне после реформы оказались в одинаково трудных, непри-
вычных условиях. Пореформенные годы либеральный публицист
А. Д. Градовский рассматривает, подобно писателю, как время «по-
трясения», но потрясения «всеобщего», равно коснувшегося всех
классов. «Не станем говорить,
объективностью заявлял он 45
чье положение хуже»,— с видимой
Именно на вопрос, «кому хуже»,
кому всего невыносимее в новых условиях, отвечает Достоев-
ский:
«Рухнуло крепостное право, мешавшее всему, даже правильно-
му развитию земледелия,— и вот тут-то бы, кажется бы, и зацвести
мужику, и тут-то бы, кажется, и разбогатеть ему. Ничуть не бы-
вало: в земледелии мужик съехал прямо на минимум того, что мо-
жет дать ему земля» (27, 9). Это положение из последнего «Днев-
ника писателя» еще резче выражено в подготовительных к нему за-
писях, где говорится, что «крестьянин... и не может (не видно, по
крайней мере, в будущем), чтоб он возвысился над minimum’oM,
который дает ему земля» (27, 53). Бедственное положение деревни
232
объясняется здесь непоследовательностью реформы, подготовляю-
щей неизбежное недовольство масс: «Недоделанная крестьянская
реформа. Войдут в отчаяние, подымут вопрос о наделах»,— зано-
сит Достоевский в записную книжку размышления, показываю-
щие, что он связывал деревенское неустройство с малоземельем
(27, 48).
Последний выпуск его журнала в 1881 г. раскрывает и это по-
истине отчаянное положение народа, и то, что вопрос о наделах уже
поднят крестьянством, не желающим считать пореформенный по-
рядок справедливым и окончательным. «Нравственное беспокойст-
во» в народе, беспрерывное искание им правды отождествляются
писателем с потребностью нового порядка (27, 49) — «полного
гражданского воскресения своего в новую жизнь после великого
освобождения его» (27, 16). Симптомом этих мужицких стремле-
ний служат слухи о переделе. Для Достоевского они не результат
злонамеренной деятельности «внушителей», как трактовала их
официальная печать. Способность внимать этим слухам, верить
им, несмотря на правительственные опровержения,— красноречи-
вое свидетельство отношения народа к земельному вопросу. Воз-
буждение в деревне, на взгляд писателя, таково, что «если нигили-
стическая пропаганда не нашла до сих пор путей ,,в народ",
то единственно но неумелости, глупости и неподготовленности
пропагаторов, не умевших даже подойти к пароду» (27, 17). А ведь
ранее (вспомним «Дневник писателя» 70-х годов) Достоевский
объяснял неуспех революционной агитации как раз состоянием
народного духа.
Характерна предельная конкретность рассказа писателя о на-
строении крестьянства, оснащенного теми живыми примерами,
выдержками из прямой мужицкой речи, которые могли явиться
результатом только непосредственного соприкосновения с народом.
При всей серьезности изучения литературы о деревне, о котором
свидетельствуют и библиотека писателя, и его рабочие тетради 4б,
знакомство с ней не было только книжным. Несомненно, что осно-
вой «деревенских» страниц последнего «Дневника» явились лич-
ные впечатления, да Достоевский и сам ссылается на них. Так, на-
пример, убежденный, что опровержение слухов о переделе (чтение
по церквам соответствующего циркуляра министра внутренних
дел) еще более способствовало их распространению, он передает
доводы, явно им самим у крестьян услышанные: «Даром бы читать
не стали, а коли зачали читать, значит, будет». Так, по его сведени-
ям, заговорили мужики, «по крайней мере по местам». Покупавшие
у помещика землю отступились: «И без денег возьмем». «Посмеи-
ваются и ждут» (27, 17).
В Старой Руссе писатель мог наблюдать крестьянскую жизнь
как бы «изнутри». Ведь и в Скотопригоньевске, в значительной ме-
ре списанном с этого близкого писателю городка, местные меща-
не — «те же крестьяне, даже пашут» 47.
Судя по официальным донесениям, настроение деревни в Новго-
родской губернии и ее Старорусском уезде было таким же, как и
233
везде, выражаясь в расползавшихся повсеместно слухах о предсто-
ящем переделе земли 48. И здесь крестьянское недовольство нахо-
дило выход в таких традиционных формах протеста, как порубки
(случались и коллективные), потравы, а также в сопротивлении
49
полиции при продаже имущества за недоимки .
Сжатый очерк положения крестьянства, его дум и чаяний, дан-
ный в январском (1881) «Дневнике», необычен для русской печа-
ти, в которой эти темы были труднопроходимыми. Кровно близкие
народнической журналистике, они именно здесь находились под
особым контролем властей. Среди цензурных ограничений, с кото-
рыми приходилось сталкиваться на каждом шагу, «Отечественные
записки» называют такие вопросы, как «о бедности мужика, о голо-
довании народа» 50. И уж совсем изъятой из печати оказалась тема,
«что мужик о земле думает». Статья А. Н. Энгельгардта под таким
названием была снята редакцией под угрозой ареста очередного
номера «Отечественных записок» 51. Страницы «Дневника писате-
ля» о мужицком житье, о «нравственном беспокойстве», в дерев-
не о думах и толках про землю — в легальной печати единственные
в своем роде даже для этого периода наибольших цензурных «по-
слаблений». Их можно сравнить, пожалуй, лишь с изложением
этих сюжетов в печати бесцензурной, да и сами наблюдения
Достоевского во многом совпадают с выводами народнической
мысли.
Отмечая в близких его журналу выражениях «страстное иска-
ние пародом того или другого выхода из современного невыносимо
тяжелого положения», газета «Черный передел» говорит об усиле-
нии слухов в пользу передела именно после попытки пресечь их
циркуляром министра внутренних дел Макова. «Так и перед волей
не единожды читали и объявляли, а все-таки воля вышла»,— при-
водят революционеры те же самые мужицкие доводы, что и пи-
сатель. И отмечают, как и он, что под влиянием слухов крестьяне
воздерживаются от покупки земли 52.
Вряд ли стоит относить появление запретной темы в «Дневнике
писателя» за счет либерализма цензора, каким был в данном случае
сам начальник Главного управления по делам печати Н. С. Абаза.
В примечаниях к 30-томному Собранию сочинений Достоевского
данному представителю либеральной бюрократии отводится в этом
смысле несколько преувеличенное место (27, 273). Но личная воля
цензора, его вкусы и пристрастия значили и тогда не больше, чем во
времена «Нового мира» А. Т. Твардовского. Пределы печатного
слова определялись сверху соображениями высшей политики.
Будь Абаза и в несколько раз либеральнее, вряд ли он бы смог про-
пустить подобные страницы в иной обстановке, чем та, которая
сложилась за два месяца до взрыва 1 марта 1881 г. Заинтересован-
ность «верхов» в этой накаленной атмосфере в выступлении До-
стоевского была столь велика, что целесообразным казалось разре-
шить ему и нежелательные с точки зрения властей страницы —
их появление окупалось иными положениями «Дневника», особо
важными для самодержавия в этой предгрозовой обстановке:
234
утверждением единства царя и народа, призывом к полюбовному
разрешению классовых споров. Во всяком случае, волнения Досто-
евского за свое последнее детище имели под собой почву.
* * *
Соотношение земли помещичьей и крестьянской мучительно зани-
мало писателя, видевшего крестьянское малоземелье. Раздумья о
дворянском землевладении, о судьбах помещичьего сословия отра-
зились в публицистике, и в художественном творчестве послед-
них лет. В романе «Братья Карамазовы» наряду с представителями
других классов русского общества действуют и дворяне, помещики
разных положений и состояний. В центре повествования распад
дворянской семьи, члены которой уже занимают разное социаль-
ное положение, имеют разные доходы, по-разному ими пользуясь.
Федор Павлович Карамазов, помещик, живущий в уездном городе,
сам хозяйством в имении не занимается, он делец. Спекуляции и
доходы от кабаков умножили его состояние, поначалу мелкое, до
100 тыс. руб. Это тип помещика, отлично уживающегося в новом
буржуазном обществе и умело к нему приспосабливающегося. Его
сын Дмитрий, напротив, пытается жить по-старому, как жили дво-
ряне до реформы 1861 г., ничего не наживая, прокучивает состоя-
ние, выделенное ему отцом, требуя недоданной ему, по его расче-
там, доли. Он из тех прожигателей жизни, каких во множестве
порождало паразитическое сословие и в новых, пореформенных
условиях. Разные социальные тенденции — накопительство, стя-
жательство и расточительство,— сталкиваясь водной семье, вызре-
вают в острый конфликт, способствуя разрушению ее и без того
подточенных устоев, превращению людей из кровных родственни-
ков во врагов. В романе, как бы на втором его плане, проходят и
другие представители этого сословия: помещик без поместья Мак-
симов — из тех, что после освобождения крестьян разорился, опу-
стился и превратился в приживальщика состоятельных соседей;
либеральный помещик Миусов, ведущий земельную тяжбу с мо-
настырем, усматривая в этом свою прогрессивность. Эти пестрые
неоднозначные лики старого класса убеждают, что Достоевский
ощущал сложность процессов, в нем происходивших, не сводя их
только к оскудению и разорению, усматривая и определенную
живучесть его землевладельческого дворянства, приспособляе-
мость части его к буржуазным порядкам53.
Понимая, что «прежнее барское землевладение упало и
понизилось до жалкого уровня, а вместе с ним, видимо, началось
перерождение всего бывшего владельческого сословия» (27, 9), До-
стоевский видел разные пути этого перерождения. Вопрос о част-
ном, помещичьем землевладении оставался для него неразреши-
мым. «...Уживется ли оно впредь рядом с мужичьим, с определен-
ной рабочей силой, но здоровой и твердой, а не на пролетариате
и кабаке основанной?» — вопрошал он, убежденный, что «без здо-
рового разрешения такого вопроса, что же здравого выйдет» 54.
235
Понимая, что дворянское землевладение держится разорением
крестьянских хозяйств («кабаком и пролетариатом»), Достоевский
считал это ненормальным и думал, хотя и не без сомнения, о воз-
можности каких-то иных отношений между земледельцами и зем-
левладельцами. «Существование помещичьих хозяйств, таких,
какие мы теперь встречаем, возможно только при существовании
подневольных, так или иначе — будут ли то крепостные по ,,По-
ложению“ или крепостные по экономическим причинам — обязан-
ных работать на помещичьих полях, потому что нет хлеба, нет
выгона, нет денег»,— отвечал на вопрос, поставленный Достоев-
ским, автор «Писем из деревни» 55, намеченных писателем еще в
1878 г. для своего обязательного чтения (27, 115). Реформа преду-
сматривала как основу взаимоотношений земледельцев и землевла-
дельцев именно крестьянское малоземелье. Это-то ясно понимала
демократическая мысль, также воспринимая подобный порядок
как противоестественный.
В славянофильской и реакционной публицистике подобные
принципы взаимоотношений помещичьего и крестьянского земле-
владения, напротив, признавались вполне нормальными, единст-
венно возможными. О таком, обусловленном реформой, сосущест-
вовании помещичьего и крестьянского землевладения напоминала
незадолго до выхода последнего «Дневника писателя» «Русь».
Газета И. С. Аксакова отказывалась признать крестьянское малозе-
мелье причиной неустройства деревни. В противовес и демократи-
ческой и либеральной печати, указывающих на недостаточность
крестьянского надела для обеспечения жизненного уровня кресть-
янской семьи, «Русь» заявляла, что крепость крестьянского хозяй-
ства определяется не величиной надела, а возможностью помеще-
ния избытка рабочих сил вне его э6. Симптоматично, что эту точку
зрения «Руси» — газеты, которую он постоянно читал, Достоев-
ский полностью игнорировал, выразив тем самым ее неприятие.
Писатель не только видел «разрушение», «упадок» старого
владельческого класса, но в определенном смысле сознавал этот
процесс неизбежным и закономерным, считая, что дворянство
должно слиться с народом (стать «интеллигентным народом»),
служить ему в качестве народной интеллигенции. Были, однако,
и предположения, «не захочет ли, напротив, сословие опять возгор-
диться и стать опять над народом властию силы, уж конечно, не
прежним крепостным путем» (27, 9). Видя, как «потесняется»
поместие; дворянство в новых условиях, писатель рассматривал
его как класс, далеко не отживший. Характерно, что он считал са-
мым надежным способ обеспечить будущее своих детей, купив име-
ние (подписка за «Дневник писателя» на 1881 г. и должна была
наконец помочь осуществлению этой давней мечты). «Тот, кто вла-
деет земл* й, участвует и в политической власти над государст-
вом»,— объяснял Достоевский жене это стремление, предполагая,
что «к возрасту детей» стоимость земли утроится (30,, 109).
Все же вопрос о помещичьем сословии, о дворянстве, его поло-
жении, интересах и привилегиях отнюдь не осознавался им как
236
главный, каким он представал в литературе «охранительной» и
славянофильской. Так, идеолог самодержавия Катков на протяже-
нии пореформенных десятилетий выступал против «попыток оттал-
кивать дворянство в область прошедшего», призывал его проник-
нуться чувством своей «непреходящей надобности», доказывая,
что это «самородное создание русской истории» останется главной
опорой престола, органической связью между царем и народом
и потому всегда будет ведущим, основным57.
Что касается роли ведущего сословия, то здесь у Достоевского
были свои давние критерии. Для него «экономической аксиомой»
являлось положение: «...кто обрабатывает землю, тот и ведет все за
собою», и потому именно «земледельцы и суть государство, ядро
его, сердцевина» (27, 10).
В этом выделении класса основных производителей как веду-
щего, главного обнаруживаются черты родства с народнической
мыслью, доказывавшей, что крестьянство составляет основу
хозяйственной, финансовой и военной мощи страны, и потому при-
зывавшей учитывать в первую очередь интересы этого трудящегося
класса.
* * *
Определенная близость Достоевского в решении социально-эконо-
мических проблем к крестьянской демократии усматривается и в
том, что для него они также были в значительной степени проб-
лемами нравственными. Крестьянское малоземелье при наличии
крупного помещичьего землевладения — такой порядок к поре-
форменной деревне осознавался писателем, как и народниками,
не только как экономически нецелесообразный, но прежде всего как
ненормальный, несправедливый 50.
Отмечая в записной книжке противоестественность того поло-
жения, когда «отдельное землевладение стоит отдельным элемен-
том — опричником (т. е. чем-то изолированным, отстраненным.—
В. Т.) от народа, от земли», Достоевский ставит вопрос, который
тут же определяет как «неразрешимый»: «Захочет ли увериться
народ, что не вся земля его и что опричники не должны быть?» (27,
53). Здесь чувствуется прямое соприкосновение с народничеством,
утверждавшим вековую убежденность крестьянства в своем праве
па землю, признававшим это коренной чертой крестьянского
мировоззрения.
Меры к решению аграрного вопроса, предлагаемые «охрани-
тельной» и либеральной мыслью, Достоевский не считал сколько-
нибудь радикальными. Его журнал скептически высказывается по
поводу отмены соляного налога и податной реформы, которым и
«охранители» и либералы придавали столь важное значение. До-
стоевский видел в них лишь паллиативы, нечто «внешнее и не с
самого корня начатое» (27, 13). То, что он даже не упоминает о
других, столь пропагандируемых и либеральной и консервативной
печатью мерах ликвидации нужды в деревне (переселениях, мел-
237
ком поземельном кредите, нарезке за счет казенных земель),
красноречиво говорит о его отношении к ним. Не верил писатель и в
возможность интенсификации земледелия при существующих в де-
ревне условиях, которые, как он был убежден, обрекают крестья-
нина на самое варварское ведение хозяйства. «Крестьянин срамит
и позорит почву, убивает скот некормлением, пьянством...»,—
заносил он свои «сельскохозяйственные» впечатления в записную
книжку (27, 53). Все это опять-таки роднит Достоевского с кресть-
янской демократией, определявшей эти частные, паллиативные
средства как «штопанье мужицкой сермяги», не способное по-на-
стоящему помочь деревне59.
Справедливо замечено, что сам «общественно-нравственный
идеал Достоевского объективно никак не мог ужиться с поме-
щичьим землевладением, с превращением земли в средство эксплу-
атации» 60.
Сколько горестных и гневных строк посвятил писатель безжа-
лостному истреблению русского леса старыми владельцами име-
ний и новыми, зачастую и приобретавшими их единственно, чтобы
продать лес (как правило, это вполне окупало стоимость приобре-
таемых земель) (23, 41, 42; 24, 156, 158, 214, 221, 291; 25, 227; 27,
11). Мучительный «лесной вопрос» зачастую совершенно неожи-
данно возникал вето публицистике и письмах, показывая, насколь-
ко прочно держала эта, говоря современным языком, экологиче-
ская проблема внимание писателя (30|, 72).
Но и здесь, где, казалось бы, все вело к признанию недопусти-
мости владения землей теми, кто ее не обрабатывает, этот вывод не
был сделан.
К этому же признанию необходимости ликвидировать поме-
щичье землевладение подводило и глубокое осознание бедственного
положения крестьянских масс и неприятие либерально-охрани-
тельной программы частичных улучшений — тех подачек деревне,
которые призваны были лишь отвлечь внимание от главной причи-
ны ее неустройства. Ведь сам писатель в последнем публицисти-
ческом выступлении недвусмысленно сказал о необходимости «кор-
невых», а не «внешних» изменений в народной жизни. Однако
близко к сердцу приняв нужды и чаяния народа, мучаясь нищетой
и неурядицей в деревне, предвидя опасные последствия подрыва
«корней» жизни страны, Достоевский останавливался перед пре-
градой утвержденных официальной идеологией и освященных
религией понятий о праве частной собственности, в его представле-
нии незыблемом.
Не случайно в его записи о бедственном состоянии деревни,
сделанной с бескомпромиссностью и глубиной лучших страниц
демократической журналистики, врываются замечания, более под-
ходящие для передовиц «Московских ведомостей»: «Превратные
мысли: даром возьмем» 61 (27, 75). Как нечто ложное, извращенное
оценивает писатель мужицкие притязания на помещичью собствен-
ность, сходясь в признании ее неприкосновенности и с «охраните-
лями», и со столь третируемыми им либералами.
Едва ли не единственный из крупных русских писателей, так
238
или иначе причастных к «деревенской теме», он занимает подоб-
ную позицию. Л. Н. Толстой, и М. Е. Салтыков-Щедрин, и Г. И. Ус-
пенский, и В. Г. Короленко считали право мужика на землю не-
оспоримым, решительно высказываясь за ликвидацию помещичьего
землевладения. Вот почему трудно согласиться с мнением, что «До-
стоевский последовательно представлял и защищал интересы „се-
рых зипунов", многомиллионного русского крестьянства, являясь
их „депутатом"» 62. Писатель искренне стремился к этому, однако
стать последовательным защитником крестьянства ему помешало
то уважение к существующему «порядку вещей», которое верно
отмечала в нем демократическая критика 63.
Не соглашаясь с насильственной ломкой сложившихся в дерев-
не отношений, он уповает на нравственное совершенствование об-
щества, которому придавал всегда решающее, в противовес рефор-
мам и учреждениям, значение, по-своему сходясь здесь с Тол-
стым. «...Будет так, что даже самый развращенный богач наш кон-
чит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный,
видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостию... Верьте, что
кончится сим: на то идет» (14, 286).
6-я книга романа, куда вошли эти пророчества старца Зосимы,
печаталась, когда позиции власти и господствующих классов по
крестьянскому вопросу определились с предельной четкостью,
характерной для кризисного положения в стране. Опровергая рас-
пространившиеся среди крестьянства слухи об увеличении наде-
лов, циркуляр министра внутренних дел Макова объяснял, что
«ни теперь, ни в последующее время» дополнительной нарезки
земли крестьянам ждать не следует. «Никогда не может случиться
такой неправды, такой обиды, чтобы земля законным порядком, за
кем-либо укрепленная, была у законного владельца отнята и пере-
дана кому-либо другому» 64. И если реакционная печать вообще
отрицала недостаточность мужицкого надела, то либеральная,
признавая крестьянское малоземелье, всегда подчеркивала не-
допустимость его ликвидации за счет помещичьей собствен-
ности.
Яростная защита классовых интересов помещиков в «охрани-
тельной» и славянофильской журналистике, их полная поддержка
в либеральной печати создавали поучениям «смиренномудрого
старца» своеобразный фон, подрывающий веру в «благолепное» ре-
шение аграрного вопроса в России.
В самом романе абстрактной проповеди Зосимы об «отсечении»
излишних потребностей и добровольном отречении от богатства
противостояли полнокровные образы помещиков, прежде всего
Федора Павловича Карамазова. Передовая критика оценила этого
героя не просто как выдающийся художественный портрет, а как
воплощение вполне определенного социального типа55. Паразит,
живущий чужим трудом, за счет нажитого грязными способами ка-
питала, видящий смысл существования в удовлетворении низмен-
ных потребностей, глухой к чужой беде, отъединенный даже от род-
ных детей своекорыстными стремлениями,— таким показан пред-
239
ставитель тех «развращенных богачей», которым Зосима уготовил
впереди добровольный отказ от всех привилегий.
Но если разночинская интеллигенция не могла всерьез принять
решение социальных вопросов, которое предвидел Зосима , то и
«охранителям» оно не пришлось по душе, хотя и по иным причи-
нам. В грозный период революционного кризиса проповедь Зоей мы,
отвергавшая насилие, призывавшая к мирному разрешению соци-
альных противоречий, в определенной мере была желательной при-
верженцам существующего строя, являясь своеобразной антитезой
революционно-демократической позиции. Редактор «Русского
вестника» именно в этом и видел ее целесообразность, закрывая до
поры до времени глаза на ее другие стороны.
Однако когда в середине 1880 г. издательство «Посредник» за-
думало издать беседы старца Зосимы брошюрой для народа, то
встретило решительный запрет. Цензура усматривала «явный
вред в распространении в крестьянской среде мистико-социального
учения Достоевского», отмечая его сходство с идеями Л. Толстого
и несогласие «с существующими порядками государственной и
общественной жизни» 67.
* * *
Январский «Дневник писателя» за 1881 г., с особой остротой по-
ставивший проблемы пореформенной деревни, дал новый заряд
обсуждению крестьянского вопроса в демократической журна-
листике. Для печати «охранительной», славянофильской, либе-
ральной характерно игнорирование при обращении к публицистике
Достоевского ее «деревенских» страниц. Поставленные здесь с та-
кой силой и прямотой, проблемы требовали столь же честного и
открытого разговора, на который представители этой печати не
хотели и не могли решиться.
Напротив, в демократических журналах начала 1881 г. намети-
лась явная тенденция, продолжив начатый писателем разговор,
довести его до логически вытекающих заключений, так им и не
сделанных.
Уже в февральском номере «Дела» отмечается оживление и
усиление «всеобщих толков о мужике». В серии статей «Жизнь и
печать», открывающейся с этого номера и посвященной обзору
журналистики, автор (им был член ИК «Народной воли» Л. А. Ти-
хомиров, скрывавшийся под псевдонимом И. К.— И. Кольцов) со-
средоточился именно па этих толках, по его словам столь понятных
в такой «ультрамужицкой стране», как Россия, где «мужик — это
все». Не ссылаясь прямо на Достоевского, он явно опирается
на основные положения его последнего журнала. Развивая мысль о
том, что интересы крестьянства — в основе всей государственной
жизни России, автор «Дела» и утверждает — почти по Достоевско-
му — необходимость более последовательно считаться с ними, по-
мня, что все вредное для мужика вредно и плохо для страны в це-
лом. Демократический журнал призывает отбросить предвзятые
понятия и укоренившиеся предрассудки, мешающие прямо поста-
240
вить вопрос об удовлетворении насущных нужд основных произ-
водителей. Призывает не бояться, говоря об интересах мужика, тра-
диционного в «превратных толкованиях упрека». Именно этот страх
мешает поставить вопрос «о безусловном праве государства при-
носить частные интересы в жертву общенародным». «Превратное
толкование», утверждает автор, как бы заглянув в записную книж-
ку Достоевского, так определившего мысли мужика о возможности
даром взять помещичьи земли, должно означать именно то, что
вредно для крестьянства, например его обезземеливание 60.
Острый разговор о подлинной и мнимой любви к народу был
начат в статье о Достоевском в февральской книжке «Слова» —
передовом журнале, уже доживавшем под натиском цензуры по-
следние дни. Автор ее М. К. Цебрикова, признавая, что Достоевским
движет любовь к народу, отказывается принять его упрек интелли-
генции в пренебрежении к «народной правде». Писательница-де-
мократка напоминает, что «народная правда» включает в себя по-
нятие мужика о земле и потому в последовательном отстаивании
этих понятий больше любви к народу, чем в декларативном сле-
довании народным традициям, характерным для «Руси», одновре-
менно заносящей руку на народные идеалы 69.
Обсуждение крестьянской темы на страницах либерального
журнала продолжил В. В. Берви-Флеровский в анонимной статье,
в которой также сквозит стремление довести до конца мысль о
необходимости найти выход из «грозового» положения деревни.
Народнический публицист развивает свою заветную идею о проти-
воестественности частной собственности на землю, о необходимости
распределения ее во владение общин 70.
Как уже говорилось, подобная позиция была для Достоевского
чужда, как всякое насильственное разрешение социального вопро-
са. Отчуждение, экспроприация неприемлемы для него с религиоз-
но-нравственной точки зрения. Но, отвергая насилие против класса
помещиков, писатель оказывался на стороне тех, кто узаконивал
насилие над мужиком.
«Кошачий надел» при засилье помещичьего землевладения
являлся основой «отработков» и «кабалы» хозяйственной системы,
порождавшей это повседневное насилие над личностью, потреб-
ностями и стремлениями крестьянина. «Представьте себе положе-
ние хозяина, который должен оставить под дождем свой хлеб, чтобы
ехать возить чужие снопы»,— призывал читателя публицист-на-
родник, поражаясь тому хладнокровию, с которыми мужик, оста-
вив свое поле, едет на господское. «Но это хладнокровие только ка-
жущееся»,— замечает автор, рассказывая, какие сложные пережи-
вания обуревают мужицкую душу 71. На страницах демократиче-
ских журналов тех лет появился мужик, не просто ограбленный,
опутанный неустойками, недоимками, непосильными платежами,
но и озлобленный, накопивший в груди «столько отчаяния и не-
нависти», что можно было предвидеть: они вырвутся наружу
«в самых диких порывах» 72.
241
И ведь Достоевский, так стремившийся заглянуть в душу на-
рода, проникнуть в глубину его мыслей и переживаний, выносил
близкие этому впечатления. Говоря о нищете, беззаконии и бессуд-
ности в деревне, он замечает, что все это «доведет до отчаяния, до
бунта» (27, 48). Так возникает в его последней рабочей тетради это
грозное слово, определяющее возможный исход из отчаянного по-
ложения народных масс, слово, которым несколько ранее, в 5-й
книге «Братьев Карамазовых» («Pro и contra», гл. IV. Бунт), он
выразил состояние своего героя-интеллигента, не приемлющего су-
ществующий порядок. Подобные настроения писатель, осуждая,
противопоставлял терпению народа, его «внутренней правде».
И вот в последний год жизни он постигает незнакомые черты этой
правды — жажду нового порядка, готовность постоять за свои ин-
тересы, ощущает мятежный дух народа.
В подготовительных записях к «Экономической статье» появля-
ется образ революционной Франции. Обстановка в России кажется
ему напоминающей то, что происходило в 1790 г. (27, 53). Трудно
согласиться поэтому с утверждением, что в «русской жизни поре-
форменных десятилетий Достоевский, в отличие от Толстого, не за-
мечал и не ощущал накаленной общей атмосферы — нарастающего
недовольства и протеста народных масс и передовой интеллиген-
ции» 73.
Но, осознавая это всеобщее недовольство, готовность масс к про-
тесту, писатель указывал на иллюзорный, по сути, выход из поло-
жения. Вера в «благолепное», мирное разрешение социальных
вопросов — ко всеобщему удовлетворению — противоречила его
же собственным жизненным наблюдениям, анализу реальной
действительности. Да и вряд ли сам он мыслил в обозримом буду-
щем добровольное отречение господствующих классов от собствен-
ности, единение богачей с бедняками. «Это — задание на сотни
лет,— замечал А. В. Луначарский о пророчествах „вдохновенных
монахов" у Достоевского,— это — отдаленное будущее или даже
нечто потустороннее» 74.
А в настоящем — в реальной жизни России на рубеже 70 —
80-х годов — писатель видел «неразрешимые задачи, стоящие гро-
зой в будущем» (27, 53). Эта горькая запись в рабочей тетради пе-
редает ощущение безвыходности, которое неизбежно должно было
прийти в той обстановке к Достоевскому. Отвергавший революцион-
ные преобразования, не веривший в частные, паллиативные меры,
он со свойственной ему честностью не мог удовлетвориться и соб-
ственным решением социальных проблем. Поставленные им с пре-
дельной правдой и остротой, они действительно предвещали борь-
бу и потрясения.
1	Щедрин Н. Не весьма давно: (Осенние воспоминания) // ОЗ. 1880 № 4. С. 556,—
То же// Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1970. Т. 13. С. 548.
2	В 1878 г., когда началась работа над «Карамазовыми», в рабочей тетради До-
стоевского появляется запись: «.Прочесть'. Иванова, Сергиевича и т. д. Энгель-
гардта из деревни» (27, 115). Вряд ли основательно предположение, что речь
«идет о кн. Д. Л. Иванова „Геройская смерть Данилова. Кокандский бунт в
242
3
4
5
6
7
8
9
10
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
1875 году“» (СПб., 1876) (27, 380). Более вероятно, что имелись в виду очерки
Г. Успенского в «Отечественных записках», печатавшегося под псевдонимом
Г. Иванова. Симптоматично, что рядом назван автор того же журнала А. Н. Энгель-
гардт. В библиотеке писателя находились комплекты «Отечественных записок»
за 1870-е годы. Книга Д. Л. Иванова, имевшаяся здесь, по-видимому, прочитана
им значительно ранее, поскольку в «Дневнике писателя» он не раз писал о Да-
нилове (24, 206, 213; 25, 12—16). Проявлял интерес Достоевский и к В. В. Берви-
Флеровскому (30), 30).
Иллюстрированный историко-статистический очерк г. Старая Русса и Старо-
русского уезда / Сост. М. И. Полянский. Новгород, 1885. С. 141. (Далее: Полян-
ский).
Долинин А. С. Последние романы Достоевского: Как создавались «Подросток»
и «Братья Карамазовы». М.; Л., 1963. С. 283; Чирков Н. М. О стиле Достоевского:
Проблематика, идеи, образы. М., 1967. С. 241.
Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М. Братья
Карамазовы. М., 1935. С. 19.
См.: Письмо К. П. Победоносцева Ф. М. Достоевскому от 19 авг. 1879 г. // ЛН.
1934. Т. 15. С. 142.
Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 39—40; Попов В. П.
Проблема народа у Достоевского // Достоевский. Т. 4. С. 42, 43.
Ковалевский М. М. Общинное землевладение, причины, ход и последствия его
разложения. М., 1879.
[Кривенко С. Я.]. Новые всходы на народной ниве // ОЗ. 1879. № 2. С. 127.
В. И. Ленин на материале этой статьи рассматривал характерные для народниче-
ской идеологии оценки капитализма. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 1.
С. 354 и след.
Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 23, 24.
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 24. С. 334.
Литература партии «Народная воля». С. 24.
[Воронцов В. П.]. Московская губерния в трудах ее земских статистиков//
ОЗ. 1880. № 5. С. 27.
Никитин П. Н. Мужик в салонах современной беллетристики // Дело. 1878. № 7.
С. 22.
Полянский. С. 91, 92, 93, 94.
К. Л. Краткое сравнение хозяйств крестьян Тамбовского и Нассауского // МВ.
1881. И янв., № И; 15 янв., № 15.
Кишенский Дм. Письма о русском крестьянстве // Русь. 1881. 14 марта, № 18.
С. 10; 21 марта, № 19. С. 16-19.
Кантор В. К. «Братья Карамазовы» Ф. Достоевского. М., 1983. С. 37, 38.
С. В. О «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевского // РВ. 1880. № 9. С. 391, 392.
Козьмин Б. П. Литературная борьба вокруг Успенского // Козьмин Б. П. Лите-
ратура и история. М., 1969. С. 444—468.
Фридлендер Г. М. Указ. соч. С. 19.
[Кривенко С. Н.]. Новые всходы на народной ниве. С. 149.
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 1. 0. 343.
Литература партии «Народная воля». С. 23.
Пруцков Н. И. Русская литература XIX в. и революционная Россия. М., 1979.
С. 63.
Градовский А. Д. Мечты и действительность. (По поводу речи Ф. М. Достоев-
ского) // Голос. 1880. 25 июня. № 174.
BE. 1880. № 7. С. XXXI.
Молва. 1880. 10 июня, № 168.
О. П. Пушкинский юбилей и речь г-=на Достоевского // Дело. 1880. № 7. С. 119.
Н. М. Записки современника // ОЗ. 1881. № 12. С. 205.— То же // Михайловский.
Т. 5. С. 543.
Данилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1871. С. 61.
Н. М. Литературные заметки // ОЗ. 1880. № 9. С. 130, 131.— То же //Михайлов-
ский. Т. 4. С. 947, 948.
Цебрикова М. К. Двойственное творчество //Слово. 1881. № 2. С. 21.
Пруцков Н. И. Указ. соч. С. 63.
243
35	Прав был Л. П. Гроссман, заметив, что в образе Мити Карамазова Достоевский
выразил свою «исконную тягу к русской деревне», хотя на этой теме творчества
писателя исследователь и не остановился сколько-нибудь подробно. См.: Гросс-
ман Л. П. Достоевский. М., 1965. С. 507.
36	Девятая книга романа, включающая сон Мити, писалась поздней осенью 1879 г.,
когда газеты сообщали о случаях голода в Вятской, Казанской, а также в неко-
торых губерниях Поволжья. Число пожаров, от которых страдала русская дерев-
ня с ее деревянными постройками, соломенными крышами, неуклонно возраста-
ло, резко увеличившись в 1878—1882 гг. См.: Россия в революционной ситуации
на рубеже 1870—1880-х годов. М., 1983. С. 42, 43.
37	Ф. Б — ъ (Ткачев П. Н.). Новые типы забитых людей //Дело. 1881. № 4. В «Рус-
ском богатстве» отмечалась особая удача образа Мити в романе («сама правда»)
и подчеркивалась его типичность: «В Мите Карамазове мы видим среднего рус-
ского человека — такого, каких тысячи встречаем мы вокруг». «Митя — не герой,
пе исключительный человек, а самый обыкновенный» — «таких тысячи». В этом
усматривалось «огромное значение» истории Мити Карамазова. См.: Алексеев Л.
[Паночини Л. А.] О «Братьях Карамазовых» // Рус. богатство. 1881. № 12. С. 1,
2, 22.
38	В «Русском вестнике» образ Дмитрия Карамазова оценивался как «патологи-
ческий тип» (Чиж Вл. Достоевский как психопатолог // РВ. 1884. № 6. С. 854,—
То же // Отд. изд. М., 1885); «Русь» в статье Н. Зверева, давая высокую оценку
роману, образ Дмитрия посчитала неудачей, выходящей за рамки его общего ху-
дожественного уровня («Весь Дмитрий мимолетен и случаен») (См.: Русь. 1884.
№ 1. С. 54). Либеральная критика (Л. Е. Оболенский, В. Ф. Корш, Евг. Марков,
С. А. Андреевский) в большинстве своем не проникла в сердцевину этого
образа, зачастую воспринимая душевный переворот Мити как результат личного
крушения под влиянием судебной ошибки. Подобная же концепция образа встре-
чается и в зарубежном достоевсковедении. Например, по мнению К. Мочульского,
Митя «очищается сердцем и совестью под грозой несчастья и ложных обвине-
ний», «после духовного потрясения и страдания», связанных с обвинением в
отцеубийстве. Сон Мити рассматривается здесь как последствие его духовного
очищения, а не толчок к нему (Мочульский К. Достоевский: Жизнь и творчество.
Париж, 1982. С. 487-488).
39	Рассказывая о голоде 1880 г. в Саратовской, Самарской и Екатеринославской гу-
берниях, народовольческая «Рабочая газета» особое внимание уделила небы-
валой детской смертности (Литература партии «Народная воля». С. 287). Сооб-
щая, что в Самарской губернии «дети остаются по три и по пяти дней без крошки
хлеба во рту», газета выделила эти строки разрядкой (Там же. С. 295). В «Парод-
ной воле» в одном ряду с голодающими губерниями Поволжья назван и Старо-
русский уезд Новгородской губернии. Старорусское земство, как сообщалось
здесь, роздало крестьянам по 3—4 руб. на душу — на нужды продовольствия и
для посевов тогда, когда время посевов уже миновало. См.: Там же. С. 35.
40	МВ. 1880. 5 септ., № 246. Передовая.
41	А. [Авсеенко В. Г.]. Нужна ли нам литература? // РВ. 1873. № 5.
42	МВ. 1880. № 80, 164, 169, 178, 290.
43	Головин К. Ф. Подушная подать и обеднение крестьян: По поводу преобразования
нашей податной системы // РВ. 1880. № 2. С. 615.
44	Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 20. С. 100.
45	Градовский А. Д. Социализм на западе Европы и в России // Рус. речь. 1879. № 2.
С. 150.
46	Отметим в библиотеке писателя книгу Э. Ю. Янсона «Опыт статистического ис-
следования о крестьянских наделах и платежах» (СПб., 1877), в которой на мате-
риалах 12 губерний доказана недостаточность крестьянского надела для прожи-
точного минимума средней крестьянской семьи. Выводы из работы Янсона широ-
ко использовала демократическая печать. В записных книжках Достоевского раз-
бросаны заметки о положении деревни. Так, осенью 1880 г. он делает выписки
из газет «Новое время» и «Россия» о тяжести поборов с крестьян (27, 48).
47	Среди 13 тыс. жителей Старой Руссы свыше 7500 было приписано к крестьянско-
му сословию. См.: Полянский. С. 84 —85. Представляется спорным утверждение,
что «эмпирический крестьянин почти не интересует Достоевского», что «деревен-
ский мир входит в наследие Достоевского не в качестве конкретного социально-
244
IH
1')
ll)
5 2
‘>.1
M
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
исторического, экономического и бытового уклада (как, положим, у Толстого, Ус-
пенского илн беллетристов народнического направления), а как начало духовное,
имеющее высший философско-нравственный, религиозно-общественный смысл»
(Пруцков Н. И. Указ. соч. С. 69).
О распространении ложных слухов в Новгородской губ. // ЦГИА. Ф. 2073. (Кан-
целярия временного Петербургского генерал-губернатора). Оп. 6. 1879. Д. 23.
Л. 1 и след.
Крестьянское движение в России в 1870 — 1880 гг. М., 1968. С. 320, 321, 343, 387.
[Елисеев Г. 3.]. Внутреннее обозрение // ОЗ. 1880. № 10. С. 262.
Письмо М. Е. Салтыкова-Щедрина А. Н. Энгельгардту от 16 янв. 1880 г. //
Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. Т. 19, кн. 1. С. 128—129.
верный передел 15 янв. 1880 г. // Памятники агитационной литературы: Черный
передел. М.; Пг., 1923. С. 108, 109.
Запрещая инсценировку «Братьев Карамазовых» в 1885 г., Совет Главного уп-
равления по делам печати разъяснял, что «произведение это ложится позорным
пятном на русское помещичье сословие» (Орнатская Т. И., Степанова Г. В. Рома-
ны Достоевского и драматическая цензура // Достоевский. Т. 1. С. 268—285).
Имея в виду цитируемое положение из «Дневника», В. Б. Шкловский пишет:
«Достоевский нерешительно высказывался за то, что частное землевладение уже
изжило свой век». Это, по его словам, было «самым решительным», что Досто-
евский сказал в статье о финансах, «но сказал боком, что это даже и не запомни-
лось» (Шкловский В. Б. За и против: Заметки о Достоевском. М., 1957. С. 247).
Энгельгардт А. И. Из деревни. Письмо девятое // ОЗ. 1881. № 1.
Самарин Д. Теория о недостаточности крестьянских наделов по учению профес-
сора Ю. Э. Янсона//Русь. 1880. № 1. С. 10—14. За эти положения славяно-
фильской журналистики сразу же ухватились «охранители». Катков, провозгла-
сив статью Самарина «новым словом» по крестьянскому вопросу, всячески ее
пропагандировал (МВ. 1880. 5 сент., № 246; Д. В. [Воейков Д. ИД. Крестьян-
ское дело и его современные постановки // РВ. 1880. № 8).
МВ. 1865. 3 окт., № 215; 1874. 1 сент., № 217; 1881. 6 дек., № 338; 1885. 21 апр.,
№ 108.
Серьезную пищу для размышлений давало и соотношение помещичьего и
крестьянского землевладения в Старорусском уезде Новгородской губернии.
65 846 крестьян уезда владели 406 175 дес. земли (Памятная книжка Новгород-
ской губернии на 1879 г. Новгород, 1879). В списке землевладельцев уезда, име-
ющих от 100 дес. до 7 тыс. дес.,— 93 фамилии. В списке крупных землевладель-
цев, не занимающихся хозяйством,— 23 фамилии (среди них — 6, имеющих
свыше 6 тыс. дес.). См.: Полянский. С. 94.
См., напр.: Русанов Н. С. Штопанье мужицкой сермяги: Кое-что по поводу Про-
екта устава земельного банка мелкого сельского земельного кредита // Дело.
1880. № 10.
Пруцков Н. И. Указ. соч. С. 63.
В окончательном тексте «Дневника писателя» Достоевский передает народные
толки о помещичьей земле без этой оценки («И без денег возьмем») (27, 17).
Степанян К. Цена гипотезы: Достоевский: парадоксы прочтения // Лит. Россия.
1985. 15 нояб., № 46. С. 14; Волгин И. Л. Последний год Достоевского. М., 1986.
С. 339.
«Общий порядок вещей был для него неприкосновенным по глубочайшим, мо-
жет быть интимным, требованиям его ума и сердца»,— писал о Достоевском
Н. К. Михайловский (Я. М. Записки современника //ОЗ. 1881. № 2. С. 253.—
То же 11 Михайловский. Т. 5. С. 422).
Литература партии «Народная воля». С. 14.
Одна из первых оценок, подчеркивающих социальную значимость образа
Ф. П. Карамазова, принадлежала М. Е. Салтыкову-Щедрину (см.: ОЗ. 1879.
№ 12. С. 231.—То же//Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. Т. 13. С. 778).
Г. М. Фридлендер верно отметил, что в отклике Салтыкова-Щедрина образ
Иудушки (из «Господ Головлевых») «как бы незримо сопутствует образу Фе-
дора Карамазова» (15, 494). «Сердцевину целого строя» увидел в карамазов-
щине демократический журнал (Ф. Б — ъ [Ткачев П. Н.[. Новые типы «забитых
людей» // Дело. 1880. № 3. С. 40).
Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 20—21; Н. М. Литературные заметки // ОЗ. 1880.
№ 9. С. 99; Алексеев Л. [Паночини Л. А.] О «Братьях Карамазовых». С. 23. Иро-
245
ническое отношение к «решению социального вопроса», предложенному Зосимой,
сквозит и в пометках на полях романа, оставленных В. Г. Короленко. См.:
Морозова Т. Г. Короленко о Достоевском // ЛН. 1983. Т. 86.
67	Лебедев В. К. Отрывок из романа «Братья Карамазовы» перед судом царской
цензуры // Рус. лит. 1970. № 2. С. 124, 125.
68	Кольцов И. [Тихомиров Л. Л.]. Жизнь и печать // Дело. 1881. № 2. С. 137 и след.
69	Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 27.
70	[Берви-Флеровский В. Z?.]. Наши великие экономические вопросы // Рус.
мысль. № 4/5. Из примечаний к статье редакции следовало, что она не во всем
разделяет позицию автора.
71	Энгельгардт А. Н. Из деревни. Письмо девятое. С. 179—180.
72	Максимов Н. Забытые: Очерки деревенской жизни // Слово. 1878. № 8. С. 86.
73	Пруцков Н. И. Указ. соч. С. 88.
74	Луначарский А. В. Достоевский как мыслитель и художник//Луначар-
ский А. В. Русская литература. М., 1947. С. 229.
Глава вторая
РОССИЯ, КОЛЕБЛЮЩАЯСЯ НАД БЕЗДНОЙ
Profession de fol на все будущее.— Идея, залитая лампадным мас-
лом.— Речь о Пушкине в контексте «Московских ведомостей».—
Ответ «Народной воли» «проводникам смирения».— Топор, зане-
сенный над самодержавной империей, и смиренная правда «серых
зипунов».— Царь и народ в «Дневнике писателя» и в подпольной
газете.— «Земский собор» Достоевского: противореволюционная
направленность и антиохранительный смысл.
Последние годы жизни Достоевского совпали с революционной си-
туацией, сложившейся в стране на рубеже 70 — 80-х годов. Время
это должно было во многом напомнить Федору Михайловичу то, ко-
торое ему пришлось пережить по возвращении из ссылки. Как
и тогда, «верхи» не могли управлять по-старому, «низы» не хотели
но-старому существовать. Правда, эти приметы предреволюцион-
ного состояния проявлялись во многом по-другому: если прави-
тельственный кризис был острее, неуверенность и колебания вла-
стей ощущалась явственнее, то недовольство масс выражалось
не столь активно и открыто, как перед падением крепостного права,
находя выход более в глухом брожении, чем в волнениях и бунтах.
Другим был и сам Достоевский. Его уже знали за рубежом, хотя
подлинная всемирная слава его была впереди. Но для всей читаю-
щей России — и той, что горячо поклонялась его таланту, и той,
что многое в его творчестве оспаривала, осуждала, отвергала,—
русская литература, культура и духовная жизнь русского общества
уже не мыслились без Достоевского.
Читательские письма из самых глухих углов империи, заказы
книгопродавцев из далекой провинции на произведения писателя,
(не только последние, но и ранние, интерес к которым не иссякал),
свидетельствовали об этом общенародном, общенациональном
признании так же неопровержимо, как и текущая печать, со стра-
ниц которой имя Достоевского не сходило.
К концу жизненного пути Федор Михайлович обрел относитель-
ное семейное благополучие, для русского писателя редкое (у них
с Анной Григорьевной росло двое детей, двоих потеряли),— после
всех невзгод, бесконечных утрат, скитаний, с непоправимо подо-
рванным здоровьем он обрел свое гнездо. До материального благо-
состояния было, впрочем, далеко, но из беспросветной нужды, ко-
торая долгие годы преследовала семью, она наконец вырвалась.
Слишком велик стал спрос на произведения Достоевского, и велик
был его непрерывный, нескончаемый труд, который он, перенес-
ший каторгу, с полной серьезностью уподоблял каторжному.
Для Достоевского, всегда жившего нуждами и надеждами стра-
ны, эти годы ее порыва к лучшему будущему, подъема всех ее ду-
ховных сил стали временем особой творческой и общественной
активности. Это ярко и убедительно, на широком конкретном мате-
риале показано в книге И. Л. Волгина «Последний год Достоев-
247
ского» (М., 1986). Печатался роман «Братья Карамазовы», своими
злободневными и вековечными проблемами вызывавший нескон-
чаемые споры среди читающей России. Возобновился «Дневник
писателя», высказывания которого на жгучие современные темы
рождали острые дискуссии. Много выступал Достоевский с чтения-
ми на литературных благотворительных концертах — в пользу
нуждающихся студентов, детских учреждений, Литфонда и т. п.
Встречался и переписывался с многочисленными читателями из
разных общественных слоев.
Жизнь его и в Петербурге и в Старой Руссе была насыщена до
предела, своим учащенным ритмом соответствуя напряженной об-
становке в стране. Главное место в ней занимала работа над
«Братьями Карамазовыми» — романом, который писатель спра-
ведливо считал самым значительным своим произведением. Преры-
вая в декабре 1877 г. издание «Дневника писателя», чтобы целиком
отдаться этой «художнической работе», Достоевский рассчитывал
вернуться к журналистской деятельности через год (18, 26). Од-
нако замысел романа, создававшегося в обстановке острой классо-
вой и политической борьбы, развернувшейся в России, изменялся,
усложнялся и разрастался. «Много в нем легло меня и моего»,—
сказал писатель об этом романе — своеобразной эпопее русской
жизни (301, 214). Много легло в «Карамазовых» и впечатлений рус-
ской действительности на рубеже 70 —80-х годов, неповторимых
примет России, стоявшей, казалось, на пороге своей революции.
Сам лихорадочный темп развития действий, предельная напряжен-
ность сюжета, острота идейных столкновений героев — все как бы
призвано было передать особенность переживаемого страной мо-
мента с его обострением социальных противоречий и накалом об-
щественно-политической борьбы.
Со свойственной ему чуткостью Достоевский одним из первых
уловил симптомы надвигающихся перемен — почувствовал их
в настроении общества, молодежи, народных масс, в состоянии пра-
вительства. В апреле 1878 г., отвечая московским студентам, инте-
ресовавшимся его мнением по поводу последних событий, Достоев-
ский написал, что «вся Россия стоит на какой-то окончательной
точке, колеблясь над бездной» (301, 23). Это было сказано в момент,
когда в послевоенной обстановке еще не столь обозначились и про-
явления правительственного кризиса, и ухудшение в положении
масс, когда страну еще не потрясли динамитные взрывы, прогремел
лишь выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника
Трепова.
«Бездна» для Достоевского — это революция, которую он вос-
принимал как гибельную, братоубийственную войну, особо страш-
ную в России. И дело не только в том, что писатель ощущал пре-
дельную остроту социальных и политических противоречий, на-
копившихся в ее внутренней жизни. Он имел в виду и те черты
национального характера, которые, как правило, не принимались
во внимание ни одним из направлений русской общественной мыс-
ли, а его давно занимали. Думая о революции в России, Достоевский
248
не мог не учитывать и эти особенности национальной психологии,
о которой сам писал и в публицистике и в романах: способность
к забвению «всякой мерки во всем», «потребности хватить через
край... дойдя до пропасти, свеситься в нее наполовину, заглянуть
в бездну», а порой и «броситься в нее как ошалелому вниз головой»
(21, 35).
Веривший, что национальные и религиозные идеи способны
сплотить народ в единую семью во главе с «царем-отцом», писа-
тель в годы русско-турецкой войны 1877—1878 гг., как ему каза-
лось, воочию наблюдал проявления этого единства.
Однако в послевоенной обстановке вражда между классами, со-
словиями, отчужденность высших образованных слоев от народа,
разобщенность в самом народе грозно вырисовывались перед глаза-
ми писателя-реалиста, заставляя говорить о «мучительном» време-
ни, переживаемом страной как «болезненном настроении» общест-
ва (301, 24).
Достоевский обнаруживает здесь, казалось бы, явную близость
в восприятии революционного кризиса к правоверным привержен-
цам существующего строя, для которых революция уподоблялась
смертельной катастрофе. О болезненном состоянии общества, о пси-
хическом расстройстве интеллигенции твердил в своих передови-
цах М. Н. Катков '. Роман, заказанный им первейшему беллетристу
«Русского вестника» — Б. М. Маркевичу, в котором следовало
«художественно отобразить» последние годы царствования Алек-
сандра II, так и должен был называться — «Над бездной» 2. В пись-
мах К. П. Победоносцева этих лет — ужас перед «пропастью»,
разверзнувшейся между правительством и обществом, перед «безд-
ной», в которую «это роковое царствование тянет роковым паде-
нием» 3. Подобные настроения «охранителей» усиливались с ро-
стом общественной активности, с углублением правительственного
кризиса.
В записных книжках и письмах Достоевского также запечатле-
ны и огромная тревога, и ощущение опасности переживаемого
момента, столь непохожие на испытываемый передовой интелли-
генцией духовный подъем. Записи эти дали основания для утверж-
дений о мрачном и подавленном настроении писателя в период
революционной ситуации 4.
Однако для Достоевского период этот — время не только «же-
стокое», «циничное», «больное», нои «горячее», «возбуждающее».
Это время, когда ему жить не только мучительно трудно, но и за-
хватывающе интересно. Оно наполнено не только грозными пред-
чувствиями, опасениями, сомнениями, но и надеждами, и верой
в будущее. «Огромное теперь время для России и дожили мы те-
перь до любопытнейшей точки»,— пишет Достоевский современни-
ку, который сравнивал 60-е годы с 70-ми не в пользу последних.
Писатель не соглашался: «Скорее теперешние годы мне более нра-
вятся по чему-то, уже въявь совершающемуся, вместо прежнего
гадательного и идеального» (30,, 40) 5. Это рубежное, или, как еще
говорили тогда, «канунное», время (имея в виду, что страна
249
накануне перемен) он, участник общественной борьбы 60-х годов,
ощущал своим, сознавая «в себе силы и права принадлежать ко
всему текущему, живому и насущному, бьющемуся продолжаю-
щейся жизнью» (30|, 40). Воспринимая страну колеблющейся над
бездной, писатель верил, что она выстоит, преодолеет испытания,
выйдя из них обновленной и укрепленной. В разгар революцион-
ного кризиса, когда после взрыва в Зимнем дворце, организованно-
го народовольцами, поляризация борющихся лагерей достигла осо-
бой резкости, эта вера, не поколебленная в Достоевском, с огромной
силой выразилась в его речи на открытии памятника Пушкину
в Москве в июне 1880 г.
Стране, раздиравшейся внутренней борьбой, он предрекал ве-
ликое будущее, всемирную судьбу, спасительный для всей Европы
исход, с уверенностью утверждая, что России предстоит сказать
новое слово в истории человечества. И таково было могучее обаяние
его идеи «всемирной любви», такова была неодолимая сила сти-
хийного тяготения к мирному, бескровному достижению все-
общего братства, что во власти речи Достоевского, пусть на миг,
невольно оказались и те, кто уже, казалось бы, целиком был за-
хвачен и классовой ненавистью, и политической борьбой.
«Нынешний год мрачно смотрит каким-то поворотом в неиз-
вестную будущность...— писал в том же 1880 г. К. П. Победонос-
цев.— У кого теперь достанет духу сказать: „В надежде славы и
добра гляжу вперед я без боязни?" У кого?»,— вопрошал он пуш-
кинскими строками в страхе и отчаянии 6. Но именно так смотрел
в будущее великий писатель, отмечая в 1880 г. «всеобщий подъем
духа, вообще близкое ожидание чего-то лучшего в грядущем».
Пушкинский праздник и был для Достоевского подтверждением
«возможности и правды этих лучших ожиданий» (30|, 190). Вот
это отсутствие страха перед общественными переменами, понима-
ние их неизбежности и необходимости и отличало его от защитни-
ков существующего строя. Неизбежные перемены писатель связы-
вал не с революцией. Достоевский, общественно-политические
взгляды которого были неотделимы от художественного вообра-
жения, от мечты, искал свой путь для России к спасительному
исходу, «к новой, здоровой, великой жизни, доселе еще невидан-
ной» (26, 174).
* * *
Речь о Пушкине, произнесенная Достоевским на пушкинских тор-
жествах в июне 1880 г. при открытии памятника поэту, преврати-
лась в крупнейшее общественное событие того времени. Сами пуш-
кинские торжества, далеко вышедшие за рамки культурной жизни,
стали общественным событием в значительной мере из-за речи
Достоевского. Но общественно-политический смысл этому праздни-
ку русской литературы придавала прежде всего сложившаяся
в стране обстановка 7. В этом необычном для самодержавия призна-
нии роли литературы, общественного мнения, каким явилось
250
открытие памятника поэту, увидели симптом приближающихся пе-
ремен. В «Отечественных записках» обращалось внимание на то,
как жадно ухватилось общество за столь непривычную возмож-
ность публичных выступлений, открытых собраний, как исполь-
зовали эту возможность в своих интересах различные группиров-
ки 8. Видны они и в речи Достоевского, который более чем кто-
либо из выступавших на пушкинском празднике связал проблемы
творчества великого поэта со «злобой дня», коснувшись больного
нерва общественной жизни тех дней. По словам Г. И. Успенского,
присутствовавшего в зале Благородного дворянского собрания
в Москве, где утром 8 июня 1880 г. Достоевский произнес свою
речь, оратор нашел возможным объяснить обществу «кое-что в те-
перешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней
Q
тоске» .
Восторженно принятая речь Достоевского по напечатании
в «Московских ведомостях» вызвала множество критических от-
кликов. Призванная примирить, объединить, сплотить, она как раз
с особой силой выявила общественные противоречия, как бы вызва-
ла наружу накопившиеся разногласия.
Яростная полемика развернулась вокруг августовского «Днев-
ника писателя», где рядом с речью о Пушкине Достоевский поме-
стил и комментарий к ней, отвечавший на критику. В первую оче-
редь ответ относился к А. Д. Градовскому, который олицетворил
для писателя взгляды враждебной ему партии «европеистов»,
выразив их наиболее законченно и четко.
Но для Достоевского это было не столько объяснение с крити-
ками, сколько объявление своего «profession de foi на все будущее»,
важное для него в сложившейся общественной обстановке, в пред-
дверии возобновления своего журнала |0.
Нельзя сказать, чтобы мысли августовского «Дневника» были
новы. Достоевский не раз высказывал их в публицистике 70-х го-
дов, хотя и фрагментарно, не столь последовательно. Систематизи-
рованные и обобщенные идеи писателя об «особливом» развитии
страны, его решение проблемы «Россия и Европа» в обстановке
революционного кризиса прозвучали с особой силой и многозначи-
тельностью, вызывая и обостренную реакцию общества. Именно на
них и сконцентрировалась полемика, отодвинув в сторону по-свое-
му спорные оценки Достоевским творчества Пушкина.
Это был тот момент в жизни России, когда идущая в ней борьба
за власть, казалось, приближалась к «окончательной точке». Все
ждали самых серьезных общественных перемен — кто «сверху»,
кто «снизу». Народовольцы выдвинули лозунг завоевания граж-
данских свобод, свержения самодержавия. Газета «Народная воля»
обосновывала необходимость демократических прав для дальней-
шего развития страны, для народа. Либералы, используя страх
правительства перед революционным натиском, намекали на необ-
ходимость уступок как единственно верное средство уморотворе-
ния. В самих «верхах» все более понимали неизбежность каких-то
пусть внешних изменений в управлении. Недавний политический
251
индифферентизм преодолевался русской демократической мыслью
нс без издержек. Безраличная в 70-е годы к политическим свобо-
дам, как не приносящим народу существенных улучшений, она
теперь, доказывая необходимость их для развития страны, склонна
была объявить политику важнейшим условием общественного
развития.
Политика в тот предгрозовой период пронизывала содержание
народнических журналов. Политикой дышали, казалось, чисто
экономические статьи. Политические выводы следовали из очерков
на исторические темы. Насквозь политическими сделались литера-
турно-критические отделы. Злободневные политические вопросы
русской жизни решались в международных обзорах.
В такой обстановке Достоевский и заговорил о бесполезности
политических перемен, не подкрепленных нравственными преобра-
зованиями, как чисто внешних, «механических», отстаивая свою
давнюю идею о нравственности как истинном двигателе прогресса.
Сознававший значимость и реформ и «учреждений», он доказывал
их второстепенность, делая упор на том, что, с его точки зрения,
было незаслуженно обойдено в выступлениях и демократической
и либеральной печати. Выдвигая на первый план нравственность
и противопоставляя ее тем самым (в противоречии с собственными
же понятиями) политике, он стремился напомнить о том, что счи-
тал основным, исходным. «Самосовершенствование в духе рели-
гиозном в жизни народов есть основание всему», и без него граж-
данские учреждения ничего нс значат, утверждал писатель (26,
166), с присущей ему одержимостью отрицая европейскую госу-
дарственность. «Не может одна малая часть человечества владеть
всем остальным человечеством как рабом, а ведь для этой един-
ственно цели и слагались до сих пор все гражданские (уже давно
не христианские) учреждения Европы» (26, 168). И потому, за-
ключал Достоевский, не могут европейские государственные учреж-
дения и политические формы быть образцом для России — ей уго-
товано «особливое развитие», лишенное внутренней вражды, свой-
ственной западным государствам, основанное на единении сосло-
вий вокруг царя-отца. России суждено будет продемонстрировать
мирное решение тех социальных и политических вопросов, которые
в Европе вызывали и будут вызывать революционные потрясения.
Снова он шел «против течения», предчувствуя, что не будет
понят. В той накаленной обстановке призыв к самосовершенствова-
нию не мог быть поддержан ни одним из общественно-политиче-
ских течений. Его восприняли как стремление увести от назревших
задач освободительной борьбы. И либералы и демократы отказыва-
лись видеть в самодержавном государстве альтернативу «европей-
ским порядкам».
Мысли писателя о «подкопанном и зараженном» европейском
устройстве были близки идеям разночинской демократии и не раз
развивались передовыми журналами 70-х годов. Характерны они
и для революционной среды тех лет. Неверие в демократические
свободы, которые буржуазия использует для себя и против народа,
252
породило у семидесятников своеобразный аполитизм — убежден-
ность, что надо не отвлекаться на завоевание политических прав,
а стремиться к социальной революции, которая разом уничтожит
и экономический и' политический гнет.
Это сходство позиций, имея в виду именно 70-е годы, отметил
Н. К. Михайловский в сентябрьской книжке «Отечественных запи-
сок», где его традиционные «Литературные заметки» были посвя-
щены августовскому «Дневнику писателя» Достоевского. Л. М. Ро-
зенблюм, анализируя эту статью, справедливо обращает внимание
на то, что она «обнаруживает не только различие в убеждениях,
но и очень важную близость некоторых исходных положений».
Близость эту Л. М. Розенблюм усматривает в «возможности из-
бежать европейского капиталистического пути развития в России».
Именно ее, по мнению исследовательницы, Михайловский назы-
вает «одной из интимнейших и задушевнейших идей нашего вре-
мени: той именно, которая придает семидесятым годам ориги-
нальную физиономию, ради которой они, эти семидесятые годы,
принесли страшные, неисчислимые жертвы». Несомненно, заме-
чает автор, Достоевский прочел эти слова Михайловского с сочув-
ствием 11.
Однако Михайловский имел здесь в виду нечто иное: «мысль
избежать европейского капиталистического пути» изначально при-
суща народнической идеологии, она не является ее специфической
чертой в 70-е годы. Под «интимнейшей и задушевнейшей идеей»
70-х годов, придавших им «оригинальную физиономию», Михай-
ловский подразумевал характерное для семидесятников отвраще-
ние к буржуазным свободам, к политике, заставившее отодвинуть
ее в сторону, пойти в народ, готовить его к социальной революции.
«Свобода — великая и соблазнительная вещь, но мы не хотим сво-
боды, если она, как это было в Европе, увеличит наш вековой долг
народу» — так формулирует Михайловский эту их заветную идею
еще в своем отклике на «Бесы». «Выходит, значит, не г. Достоев-
скому нас учить, — замечает народнический публицист, — особли-
во, если он нашу же идею заливает деревянным маслом из лампад-
ки, в которую и мухи попадали и разная другая нечисть» |2. Михай-
ловский имеет в виду ту специфическую интерпретацию апо-
литизма, которая сказалась в августовском «Дневнике» Достоев-
ского, когда политическим учреждениям и гражданским свободам
противопоставлялось как истинный двигатель прогресса нрав-
ственное совершенствование под знаменем православной рели-
гии. Для идеолога народничества преодоление недоверия к полити-
ке, признание значимости «европейских порядков» — оплаченное
горьким опытом завоевание мысли, от которого нельзя отказы-
ваться.
«При отсутствии политического развития,— доказывали наро-
довольцы, как бы споря и с Достоевским, — ...ни прекрасные свой-
ства национального ума и характера, ни широкое общественное
чувство не спасет русский народ от нищеты и рабства». Именно
253
«гражданские права» позволят стать «умнее, нравственнее»
и «устроить свою жизнь лучше, справедливее» |3.
Цитируя обличительные строки Достоевского о буржуазной
государственности, адресованные ее апологету — А. Д. Градовско-
му, Михайловский отнюдь не оспаривает их смысла и пафоса, он
только дает понять, что и при самодержавии происходят те же
процессы — рост могущества буржуазии под покровительством
государственной власти.
Михайловский утверждал невозможность «потрудиться на род-
ной ниве» (к чему призывал Достоевский) без этих соответствую-
щих «учреждений». «Пусть-ко г. Достоевский попробует ну хоть
в сельские учителя поступить, да там поговорить, например, о том,
что, дескать, „не может одна малая часть человечества владеть всем
остальным человечеством, как рабом". Пусть попробует в этом на-
правлении поработать на родной ниве, а мы посмотрим, в каком
виде он оттуда выскочит»,— многозначительно замечал Михайлов-
- 14
скии
Передовые журналы пестрели примерами того, как трудно при
отсутствии элементарных гражданских свобод приложить силы на
благо народа. «Письма из деревни» А. Н. Энгельгардта рассказы-
вали, какими помехами и препятствиями обставлена в существую-
щих условиях деятельность человека, который всего лишь стремил-
ся научить мужиков правильному хозяйничанью на земле.
А М. К. Цебрикова обращала внимание, насколько затруднительно
при установившихся порядках само нравственное совершенство-
вание личности, которое неизбежно поставит ее «в столкновение
с общественными условиями» |5.
Призыв к смирению, к самосовершенствованию не был созву-
чен общественным настроениям, вполне определившимся как жаж-
да политических перемен. «Лучше гирше, да инше»,— выразил
Н. К. Михайловский это настроение. «И почему „гирше", если
„инше"?» — спрашивал он, обращаясь в революционной газете к
нерешительным. «Народу „гирше" быть не может — да и интел-
лигенции тоже»,— доказывал он: дальше Сахалина нет русских
владений, выше виселицы вздернуть никого нельзя 16.
Достоевский, может быть, лучше, чем кто-либо, понимал, что
«иначе» может быть во сто крат «горше».
* * *
Несмотря на самую серьезную критику августовского «Дневника
писателя» в народнической печати, Достоевский, готовясь отвечать
па полемику, не выделил как главного идейного противника «Оте-
чественные записки» или какой-либо другой демократический ор-
ган. Мишенью, которую он счел необходимым поразить отдельно
и особо точно, писатель и на этот раз избрал представителя ли-
берального лагеря. Судя по заметкам в рабочей тетради, Достоев-
ский готовился ответить К. Д. Кавелину, но, предполагая сделать
254
этот ответ развернутым и многоплановым, отложил до февраль-
ского выпуска своего журнала (27, 55—64).
«Образчик профессорски-лакейского глубокомыслия», как оп-
ределил его В. И. Ленин ', Кавелин являлся своего рода анти-
подом писателя в решении основных общественных вопросов, к ко-
торым Достоевский обращался и в августовском «Дневнике» 1880 г.
Идеолог либерализма мыслит будущее России по «европейским
образцам». Ему столь же ясно, что «младенческий» (русский) на-
род должен учиться у более просвещенных — европейских, как
и непонятно, что «чужой опыт, чужое знание» могут отвратить
от буржуазного пути. Постоянная идея Достоевского о народе как
живом воплощении нравственности и правды кажется ему отста-
лой, «принадлежащей славянофильскому прошлому». Если для
Достоевского, утверждавшего своеобразный примат нравствен-
ности в общественном развитии, последнее от нее неотделимо, как
неотделимы от нравственности идеология и политика, то Кавелин
по-своему разъединяет зти понятия, утверждая, что «нравственных
идей нет, как нет общественной нравственности» |8.
«Перед нами еще не рефлективное, в какой-то мере интуитив-
ное столкновение двух концепций»,— замечает исследователь, ана-
лизируя позицию К. Д. Кавелина и Ф. М. Достоевского 19. Но толь-
ко ли интуитивное? Разумеется, присущая ему интуиция помогает
Достоевскому во многом верно осмыслить чуждую — буржуаз-
ную — природу мировоззрения оппонента, но именно осмыслить
и определить. В споре писателя с представителем «профессорской
культуры» ясно выступает столкновение идеологий, в значитель-
ной мере осознанное ими самими. Достоевский, судя по его
записям, отвечал не только на открытое письмо к нему Кавелина,
а учитывая позицию этого видного идеолога либерализма в целом.
Писателю отвратительно его барское пренебрежение к народу
(«свысока на народ»), не принимающемуся в расчет в качестве
активной силы общественного развития из-за его отсталости и тем-
ноты. Неприемлема и ставка либерала на «просвещенное мень-
шинство», коему уготована роль основного двигателя прогресса.
Достоевскому, раскрывшему в своей речи о Пушкине максимализм
русского «скитальца», столь же близка его неспособность смирить-
ся с действительностью, как чужда либеральная умеренность, ее
куцый идеал. Но та жизнь, соразмеренная с высокими нравствен-
ными нормами, которая в речи о Пушкине предстает единственно
достойной человека, с точки зрения «профессорски-лакейского глу-
бокомыслия» есть бегство от действительности, поскольку она ли-
шена утилитарного смысла, сиюминутного практического резуль-
тата. Черты «русского скитальца», дорогие для писателя,— его
нравственные искания, его неуспокоенность и неспособность при-
мениться к обстоятельствам (в понимании Достоевского высокие
черты национального характера) — для Кавелина — проявления
той же «азиатчины», которая противопоставляется европейской
цивилизованности 20. И все же видна определенная сбивчивость
255
(выражение, употреблявшееся Достоевским как синоним отсут-
ствия последовательности) в его ответе идеологу либерализма.
Призыв «Смирись, гордый человек, и прежде всего потрудись
на родной ниве», который писатель определил как «русское реше-
ние вопроса» «по народной вере и правде» (26, 139), чем-то напо-
минает кавелинские поучения «по мере сил», «по мере возмож-
ностей», «хотя бы в малом круге действий» водворять в жизнь
свои идеалы, «исподволь, упорным трудом», не отвергая действи-
тельности, не протестуя, не борясь.
Решавший проблемы русской жизни с принципиально иных
позиций, чем либералы, писатель сошелся со своими идейными
противниками в отрицании революционного насилия как средства
общественного переустройства, сошелся в своем уважении к суще-
ствующему порядку, несправедливость которого остро чувствовал.
* * *
Особый отпечаток на полемику вокруг августовского «Дневника
писателя» наложило то обстоятельство, что речь Достоевского
о Пушкине появилась в «Московских ведомостях». Газета
М. Н. Каткова в этот период занимала самую жесткую позицию,
настаивая на сохранении самодержавия, на невозможности каких-
либо уступок, на необходимости диктатуры как средства выхода
из кризиса. Некоторые органы неофициальной печати не без
нарочитого недоумения отмечали как некий парадокс публикацию
в катковском издании речи о Пушкине с ее светлой, хотя и «заоб-
лачной», мечтой о всемирном братстве, столь разительно не со-
ответствующей общему содержанию этого органа казенного ми-
росозерцания, даже его языку и стилю21. Другие, напротив, как
бы не замечая этого несоответствия, многозначительно писали,
что недаром речь «пришлась по плечу» «Московским ведо-
мостям» 22.
Остроту, запутанность и особый накал полемике вокруг пуш-
кинской речи придавало то, что и либеральные, и демократические
публицисты сознательно или бессознательно воспринимали ее в оп-
ределенном контексте катковской газеты. Именно так была понята
одна из заветных идей Достоевского — о глубокой внутренней
нравственности народа, его духовной просвещенности. Мысль пи-
сателя о том, что народ в силу этого способен глубже, нежели неко-
торые образованные слои, многое понимать в действительной жиз-
ни, что он просвещен по-настоящему, а не поверхностно и внешне
(26, 150 —151), была перетолкована как отрицание необходимости
для народа образования. И*это было не случайно. Именно издания
Катова не раз выступали противником народного образования, на-
стаивания на достаточности для него церковноприходских школ
с первенствующей ролью духовенства. Катков всегда ополчался
против «лишнего груза» знаний для народа, который может ему
только повредить. Высказанная в момент, когда общество, жаж-
дущее обновления, горячо обсуждало необходимось поднять
256
культурный уровень масс, прозябавших в темноте и невежестве,
мысль Достоевского о просвещенном народе не случайно была вос-
принята вкупе с катковскими идеями .
Народнический публицист от души возмущался в «Русском
богатстве»: «Сказать о народе, как говорит г. Достоевский, что он
все знает, все то, что нужно именно знать, значит сказать, что наро-
ду ничего не нужно» 24. «Из того, что народ наш знает молитвы на-
изусть и читает Четьи-Минеи, у г-на Достоевского следует, что на-
роду никакого другого просвещения не нужно,— с негодованием
в.торил ему критик «Дела», ставя за одну скобку Каткова и Досто-
евского 25.
А ведь писатель в этом вопросе, как и во многих других, не толь-
ко не был единомышленником идеолога самодержавия, но как раз
резко расходился с ним. Убежденный, что «наука народу страшно
нужна», он возмущался узкоутилитарным и своекорыстным подхо-
дом либералов к народному образованию, столь близким к позиции
консерваторов (24, 25).
По-своему услышан и перетолкован был и призыв к смирению.
В литературе последних лет уже обращено внимание на многознач-
ное его содержание 26. Он не был призывом к покорности, к прими-
рению с существующими условиями. Отрицавший революционное
насилие Достоевский видел их преодоление во внутренней духов-
ной работе личности и общества 2 . Тот односторонний смысл, кото-
рый его клич обрел в сознании современников, в значительной мере
определялся общей обстановкой в стране, где шла схватка не на
жизнь, а на смерть. Повлияло и то, что призыв к смирению раздал-
ся со страниц газеты, утверждавшей существующий порядок как
единственно разумный и возможный. Глубину и многозначность
призыва к смирению легче постигать, разумеется, сегодня, на рас-
стоянии столетия, а в то горячее, полное напряженности и тревоги
лето 1880 г. современникам было не до осмысления всего многооб-
разия оттенков мысли и постижения «художественной природы»
речи Достоевского. Сетования на односторонность и узость ее пони-
мания малоосновательны 28. Спрашивается, а как еще в накале
развернувшейся борьбы мог быть воспринят клич «Смирись»,
звучавший со страниц газеты, ставшей оплотом реакционных
сил?
Призыв Достоевского был, по-видимому, услышан и в револю-
ционном подполье. В августовском «Листке „Народной воли"»
(1880). революционеры сочли нужным специально ответить «про-
поведникам смирения». Но кто же в этот период, на пороге рево-
люционных событий, проповедовал в России смирение? Либералы,
выступая против «крайностей» и правительственной политики,
и освободительного движения, с существующим положением сми-
риться не звали, намекая на необходимость уступок. «Охраните-
ли» во главе с Катковым призывали власть «вырвать зло с корнем»
средствами организованного во всероссийском масштабе насилия.
Даже церковники в эти годы не ратовали за смирение, зовя к борь-
бе с «духовными врагами человечества» — «гегелистами, реалиста-
'/2 9 Зак. 4078
257
ми, материалистами, социалистами», уповая при этом не столько
на проповедь, сколько на «твердую власть» 29.
Скорее всего полемика в «Народной воле» с «проповедниками
смирения» имела в виду Достоевского. Доказывая, что против само-
державного произвола можно бороться только силой, что добро-
вольно власть ни на какие уступки не пойдет, революционеры заяв-
ляли: «Не смирение нужно, нужен протест, нужен отпор» зи.
Мучительные и горькие минуты переживал Достоевский, видя,
как ему казалось, нарочитое непонимание заветных его мыслей.
Но дискуссии вокруг Пушкинской речи дают свое подтвержде-
ние тому, что важно не только содержание идей — существенно
и то, где именно они высказаны. Избрав реакционный орган для
напечатания речи о Пушкине, самой по себе достаточно противоре-
чивой, Достоевский невольно уготовил ей еще более трудное вос-
приятие: слишком зловещий отсвет бросали на нее страницы, на ко-
торых она появилась.
* * *
И. Л. Волгин полагает, что речь о Пушкине в газете Каткова появи-
лась «почти случайно»: сорвались переговоры с редактором «Рус-
ской мысли» С. А. Юрьевым, сыграли свою роль материальные со-
ображения (высокий гонорару Каткова), а также желание напеча-
тать речь в газете, т. е. большим тиражом, чем это было бы в упомя-
нутом журнале31. Исследователь, ио-видимому, готов признать,
что и «Братья Карамазовы» оказались случайно на страницах
«Русского вестника». Ссылаясь на свидетельство Л. Е. Оболенско-
го, он утверждает, что отдаче романа Каткову предшествовали пе-
реговоры с «Отечественными записками» и только после отказа
журнала М. Е. Салтыкова-Щедрина Достоевский отнес роман
в журнал Каткова 32.
Хотя из писем Достоевского видно, что с самого начала он думал
поместить это свое произведение у своего старого издателя-редакто-
ра, возможность таких переговоров не исключается 33. Катков не
сразу дал ответ — его журнал был под угрозой прекращения, терял
подписчиков неуклонно. Предложение Достоевского открывало
перспективу, но, пока редактор колебался, Достоевский наряду
с переговорами с С. А. Юрьевым, редактором будущей «Русской
мысли», вполне мог «зондировать почву» и в демократическом
журнале. Вряд ли только такой «предварительный зондаж» мог
привести к сотрудничеству, если бы Достоевский поведал редакции
об идейном замысле своего романа, в который входило и развенча-
ние революционных, социалистических идей, и утверждение право-
славной религии как основы общественного переустройства. Эти
идеи едва ли пришлись бы ко двору передовому — «направительно-
му» — журналу тех лет.	/
Однако из предположения о переговорах с «Отечественными за-
писками» И. Л. Волгин делает вывод, касающийся и сотрудничест-
ва Достоевского с «Московскими ведомостями»: «Но если автор
258
,,Карамазовых" медлит, прежде чем предложить свои услуги „Рус-
скому вестнику' (журналу литературному, солидному, в котором
как-никак печатался и Лев Толстой), можно ли говорить о его без-
условном сочувствии органу, откровенно воинствующему, не
устающему взывать к грубой государственной силе для разреше-
ния отечественных недоумений?» — спрашивает исследователь,
имея в виду газету Каткова 34. О «безусловном сочувствии» Досто-
евского к катковскому официозу не приходится говорить, разумеет-
ся, по более существенным причинам. Но нельзя не учитывать
и того ответа, который сам писатель давал на поставленный вопрос:
«Передовые „Московских] ведомостей" читаю с наслаждением.
Они производят глубокое впечатление» (30,, 150). И. Л. Волгин
объясняет это высказывание тем, что оно относится к апрелю
1880 г., когда после прихода к власти Лорис-Меликова «Катков
был вынужден несколько сбавить тон и в его передовых впервые
зазвучали примирительные и даже элегические нотки» 35. Однако
в апреле 1880 г. (как и в марте, и в мае) в передовицах московской
газеты нет ничего элегического и примирительного. Двойственный
курс диктатора не находит в ней поддержки — напротив, подвер-
гается нападкам за либеральные колебания.
С прежней силой бичует Катков в апрельских передовых интел-
лигенцию — ее «антинародные стремления», беспочвенность,
разоблачает «чуждое» происхождение ее доктрин. Снова и снова
настаивает на существовании в России только двух партий —
«национальной» и «антинациональной», подводя под понятие
последней все течения неказенной русской мысли.
Характерна перепечатка в № 94 (3 апреля 1880 г.) в качестве
второй передовой статьи из «Московских ведомостей» 1870 г. «Кто
наши революционеры», отождествляющей освободительное движе-
ние с нечаевщиной 36. Ни сбавленным тоном, ни «элегическими
нотками» в московской газете наслаждаться было невозможно по
причине их отсутствия. Исследователь утверждает, что писатель
был лоялен к Каткову, но не больше. «Ему порой близок пафос
его передовых статей (Катков — публицист далеко не бесталанный,
что выгодно констрастирует с общей безликостью охранительной
прессы). Однако близок именно пафос, ибо разделить государствен-
ную программу Каткова он не в состоянии» 37. Но трудно предста-
вить себе одобрение пафоса вне того смысла, который он выражал
и которому служил. Не увлекался же Достоевский пафосом рево-
люционной или либеральной публицистики.
И. Л. Волгин аргументированно доказал недовольство Каткова
речью о Пушкине, которую он не решился править, лишь опасаясь
конфликта с автором, обусловившим напечатание ее в представлен-
ном редакции виде 38. Сама протяженность переговоров Достоев-
ского с редакцией — около 10 дней — подтверждает внутреннее
сопротивление Каткова, жаждавшего заполучить речь, но многому
в ней противившегося. Виднейший правительственный публицист
понимал, что, печатая речь, он не только усиливает столь пошат-
нувшиеся позиции своей газеты, но и в определенной степе-
729»
259
ни способствует отъединению Достоевского от передовых общест-
венных сил.
Справедливо не отождествляя «государственную программу»
Каткова со взглядами писателя, И. Л. Волгин, думается, все же не-
достаточно выяснил то, что сближало Достоевского с «охраните-
лями» .
Достоевский, вслушивающийся в толки мужиков про землю,
страдающий бедами деревни, с пронзительной силой рассказавший
об ее отчаянном положении; Достоевский, выразивший высокое
уважение «скитальцу» — русскому революционеру — в речи
о Пушкине, показавший в «Братьях Карамазовых» «русских маль-
чиков», жаждущих правды и справедливости, тянущихся к идеям
социализма,— такой Достоевский реакции чужд и враждебен. Но
был и другой Достоевский — утверждавший духовное единство
русского народа во главе с «царем-отцом», призывавший к смире-
нию, противопоставлявший борьбе за гражданские права нравст-
венное самоусовершенствование. Такой Достоевский тянется к
«охранителям», ценится ими и используется.
Достоевский, «с наслаждением» читавший Каткова, ездивший
«дух лечить» к Победоносцеву, восторгавшийся талантом В. А. Ме-
щерского, поддерживавший столь же реакционный, сколь и про-
дажный «Гражданин» В. Ф. Пуцыковича,— это такая же, хотя
и менее понятная и приятная, реальность, как и Достоевский, про-
никший в глубины творчества Пушкина, раскрывший современни-
кам «горячий след», оставленный в жизни русского общества Не-
красовым. Отсечь одного от другого — значит не понять феномен
Достоевского.
И когда исследователь, аргументированно отделяющий До-
стоевского от лагеря реакции, сокрушается, что напечатание речи
о Пушкине в газете Каткова воспринималось современниками «как
акт идейной солидарности» с ним 39, то следует сказать, что в таком
восприятии была своя логика. Катков, ставший символом реакции,
в эти годы общественного подъема заслужил ненависть всех чест-
ных и передовых сил. И если своеобразной демонстрацией явилось
аннулирование приглашения «Московским ведомостям» на пуш-
кинские торжества их устроителями — «Обществом любителей
российской словесности» (Катков присутствовал на них в качестве
делегата от «Русского вестника») 40, то в общественную акцию
превращалась и передача в его газету речи о Пушкине: сам выбор
органа во многом означал позицию.
Для Достоевского этот выбор был ограничен своеобразием его
взглядов, их острой противоречивостью. При всех расхождениях
с Катковым, которые имели принципиальный характер, Достоев-
ский считал себя ближе к его изданиям, чем к либеральным или на-
родническим. Его столь ярко выраженные антибуржуазные, антиза-
паднические тенденции ставили его в положение идейного против-
ника либеральной журналистики. Но эти же тенденции, которые,
казалось, сближали с народнической печатью, соединялись в ней
с социалистическими стремлениями, с защитой гражданских сво-
260
бод, что также отталкивало писателя. Не осознавший глубины
своих противоречий с «охранителями», так же как и не увидевший
в полной мере всех точек соприкосновения с демократической
мыслью, Достоевский неизбежно тяготел к консервативным изда-
ниям.
* * *
В атмосфере острых идейно-политических дискуссий, развернув-
шихся вокруг августовского «Дневника писателя», Достоевский
заканчивал последние главы «Братьев Карамазовых» и готовил
первый выпуск своего журнала на 1881 г., подписка на который
проходила весьма успешно. Необходимость следить за откликами
на публиковавшийся роман чрезвычайно расширила его знакомство
с печатью разных направлений — столичной и провинциальной,
по-своему отражавшей настроения разных слоев общества.
Вывод Достоевского об отсутствии в стране спокойствия, про-
низывавший содержание январского «Дневника» за 1881 г., в этом
смысле не был только результатом личного опыта писателя, итогом
его собственных раздумий. «... Спокойствия у нас мало, спокойст-
вия духовного особенно, то есть самого главного, ибо без духовного
спокойствия и никакого не будет... Спокойствия в умах нет, и это
во всех слоях, спокойствия в убеждениях наших, во взглядах на-
ших, в нервах наших, в аппетитах наших» (27, 10, 11).
Случаен ли образ топора, появляющийся столь внезапно в раз-
говоре Ивана Карамазова с чертом? Над сценой ночной галлюцина-
ции Ивана Федоровича писатель работал сразу после приезда
с пушкинских торжеств. Тогда же, летом 1880 г., газеты стали при-
носить известия о первых признаках надвигающегося голода —
о неурожае в Поволжье. Топор, заброшенный в пространство над
Землей, летающий над ней в качестве ее спутника,— картина, по-
ражающая и в конце XX в. характером образного мышления пи-
сателя, даже терминологией предвосхитившего космическую эру 41.
Но и на современников Достоевского она должна была производить
свое, особое впечатление. Многие тогда, в 1880 г., ощущали этот
топор, занесенный над страной. Несколько лет спустя, когда собы-
тия на рубеже 70—80-х годов можно было оценить уже более хлад-
нокровно, М. Н. Катков, столь любивший расписывать вернопод-
даннические чувства крестьянства, вспоминал о «мятеже, бушевав-
шем в недрах народа», который заставлял ожидать «с часу на час
взрыва, перед которым бы померкли ужасы Французской револю-
ции» 42. Почему именно этот предмет крестьянского быта — не ло-
пату, не ухват, не метлу — выбрал писатель в качестве «спутника»
Земли? Чем руководствовался — художественным чутьем или соз-
нательным решением?
Топор в России издавна символ крестьянского протеста, бун-
та, восстания. Топор вместе с кинжалом и револьвером изображен
на первых прокламациях ПК (1878 — 1879). Как орудие борьбы во-
шел он и в вольную поэзию. «Я топор наточу, //Я себя приучу //
9* Зак. 4078
261
Обращаться с жестоким оружьем», — заявлял поэт на страницах
«Народной воли» в том же 1880 г. от имени революционеров,
применявших самое совершенное оружие, в том числе и динамит.
Если сопоставить эти страницы «Карамазовых» вместе с писав-
шейся почти одновременно (осенью 1880 г.) публицистикой, то воз-
никает впечатление неслучайности возникновения в романс этого
символа. Страницы «Дневника» и подготовительных к нему заме-
ток о положении народа, которое «доведет до отчаяния, до бунта»
(27, 48), заставляют думать, что писатель как будто видел этот
топор, нависший над страной. Поэтика выразила здесь то восприя-
тие действительности, сознательно или непроизвольно воплотив-
шееся в романе, которое не могло не найти отклика у современ-
ника43. Это ощущение «неспокойствия» в стране в период подго-
товки январского «Дневника» 1881 г. могло только нарастать в свя-
зи с бедствиями из-за неурожая 1880 г.
Осенью 1880 г. народовольцы, до той поры полагавшиеся преж-
де всего на силы «революционного меньшинства» и не очень рас-
считывавшие на активность народных масс, стали выражать надеж-
44
ды на восстание миллионов голодного крестьянства .
В «Дневнике писателя» (1881), в подготовительных к нему наб-
росках, так же как и в бесцензурной публицистике того момента
революционной ситуации, заметна сосредоточенность на проблеме
народных масс. И если народовольцы мечтали приблизить взрыв
народного возмущения, высказав в ноябре 1880 г. веру, что «вот-вот
колыхнется море народное» 45, то писатель был одержим мыслью,
«как успокоить море-океан, чтобы не случилось в нем большого
волнения» (27, 20), «чтобы нет-нет да и не разбушевался» (27,
228). Симптоматична эта общность образного строя «Дневника пи-
сателя» и революционной публицистики, в которой уподобление
народа морю — волнующемуся, бурному или внешне спокойному,
было достаточно традиционным. Характерно и одинаковое восприя-
тие состояния этого «моря», вселявшее в революционеров надежду,
в писателя — тревогу и ощущение грозной опасности.
В такой обстановке усилилась и оживилась либеральная оппо-
зиция. В земских собраниях раздавались голоса,в пользу предста-
вительных учреждений и подавались соответствующие записки 46.
В либеральной журналистике стали обычными намеки на необхо-
димость преобразований. Однако не только в легальной, но и в бес-
цензурной либеральной печати вопрос о ликвидации самодержавия
не ставился — речь шла лишь о его ограничении. В демократиче-
ских журналах проблема политического переустройства мыслилась
в тесной связи с социальными, прежде всего аграрными, преобразо-
ваниями.
В этот критический момент, даже в верхах множились различ-
ные проекты выхода из кризиса, подавались записки с обоснова-
нием необходимых уступок и некоторых изменений, авторами кото-
рых были не только представители либеральной бюрократии, но
и весьма консервативного толка лица 47.
Страшившийся революции, отвергавший конституционные пре-
262
образования писатель выступает со своим планом умиротворения
страны предлагая верное, средство достичь того нравственного
спокойствия, которое, с его точки зрения, необходимо и для разви-
тия экономики, для упорядочения финансов. План этот изложен
в «Дневнике писателя» за январь 1881 г., оказавшемся последним,
вышедшим из печати в день похорон Достоевского — 30 января
1881 г. Он предельно прост и краткостью своей уже отличается
от тех разветвленных систем мер (частного, впрочем, характера)
по выходу из кризиса, которые, как правило, содержались в упомя-
нутых записках, поступавших в «верха». Это, собственно, лишь
зерно идеи спасения страны и основа последующих преобразо-
ваний.
Выдвигая свой проект «оздоровления корней», Достоевский
обращался не только к властям. Свое понимание выхода из кризиса
он противопоставляет либеральному и революционно-демократи-
ческому. «Позовите серые зипуны и спросите их самих об их нуж-
дах, о том, чего им надо, и они скажут вам правду...»,— заявляет
писатель, замечая, что «не нужно никаких особых подъемов и сбо-
ров, народ можно спросить по местам, по уездам, по хижинам»
(27, 21).
Те немногие исследователи, которые останавливались на этой
программе Достоевского, оценивали ее по-разному — от рассмотре-
ния ее в русле монархической мысли (Л. П. Гроссман) до уста-
новления близости с программой-минимум «Народной воли»
(И. Л. Волгин). Между этими крайними оценками существуют
и менее определенные — ко всем ним еще обратимся. Не последним
и окончательным будет, по-видимому, и мое прочтение «проекта»
Достоевского 1881 г. Новое здесь в попытке осмыслить его, учиты-
вая отношение к нему разных направлений русской мысли — ка-
зенной и неофициальной.
Кто же эти «серые зипуны», которым писатель отдавал решаю-
щий голос в ответственный момент жизни страны? Достоевский
исключает из этого понятия интеллигенцию, бюрократию и высшие
имущие классы («белые жилеты»). «Я про простой наш народ
теперь говорю,— объяснял он,— про простолюдина и мужика, про
платежную силу, про мозольные рабочие руки, про море-океан»
(27, 16). Речь шла, таким образом, об основных производителях —
не только о «заправском мужике», но и о фабричном рабочем (за-
частую тоже одетом в «серый зипун»). Это правильно понял
Н. С. Лесков, обратив внимание на то, что у Достоевского «весь на-
род стоит доверия... Народ, работающий на фабриках и заводах,
в смысле заслуженности доверия, это все тот же русский народ,
стоящий полного доверия, и Достоевский, не сделавший исключе-
ния для фабричных, не погрешил против истины» 48. Однако поня-
тие народа, казалось бы ясное и определенное, неожиданно расши-
рялось и теряло четкие очертания, когда Достоевский, предвидя,
что с «серыми зипунами» и кулак, пожалуй, «проскочит», заме-
чает: «... Но ведь и тот мужик, и в таком великом деле даже кулак
и мироед земле не изменят и правдивое слово скажут, такова
9**
263
наша особенность» (27, 21). Здесь писатель столь же расходился
с демократической мыслью, отторгавшей кулака от народа как его
врага и эксплуататора, сколь вступал в противоречие и с собствен-
ными оценками этого слоя как силы, «заправскому мужику» анта-
гонистической, подрывающей корни народной жизни. Понятие
народа у писателя, исключавшее интеллигенцию и бюрократию,
но вбиравшее кулачество, близко и консервативной и славянофиль-
ской мысли. Правда, и «охранители» и славянофилы в отличие от
Достоевского не делали исключения и для высших, имущих клас-
сов, охватывая определением «народ» и дворянство, и купечество,
и буржуазию.
Какую же «полную правду» ожидал услышать Достоевский
от народа, уверяя, что она-то и произведет переворот: заставит ин-
теллигенцию отказаться от предвзятых суждений и отвлеченных
теорий, сплотит вокруг народа все сословия?
Добиваясь, чтобы народ выслушали, писатель как бы отвлекал-
ся от первых страниц «Дневника», где эта народная правда, каза-
лось бы, вполне отчетливо звучала из уст самого крестьянства в тех
его толках о земельном переделе, которые сам писатель счел «пре-
вратными». И, утверждая так, автор предвидит вопрос, который
возникает у читателя его журнала: «Сами же говорили, как подат-
лив народ на нелепые слухи, какой же мудрости ждать от него?»
«Одно дело слухи, а другое — единение в общем деле,— возражает
писатель.— Явится целое, а целое повлияет само на себя и вызовет
разум» (27, 24). Мысль Достоевского та, что народ под влиянием
оказанного ему доверия выскажется о своих нуждах мудро и сми-
ренно, отказавшись от «превратных» надежд. Вот почему он под-
черкивает, что интеллигенция должна поучиться у народа не толь-
ко его правде, но и смирению. «И когда ответит народ, когда за-
молкнет его смиренное слово», тогда, по мнению писателя, можно
будет спросить и интеллигенцию. Под влиянием народного примера
и опа совсем иначе выскажет свою позицию (27, 25).
Разумеется, предлагая этот всенародный опрос, Достоевский
исходил из своего представления о народе 49, в котором особое место
занимали такие высокоценимые им черты, как религиозность, сми-
рение, терпение. Как уже говорилось, писателю было свойственно,
не сводя народный характер к этим «идеальным чертам», выде-
лять их, отстраняясь от тех — земных, реальных, которые в данный
момент, с его точки зрения, не определяли народную жизнь.
Характерно отношение Достоевского к столь любимому им
Н. А. Некрасову, которого он упрекал, что, отобразив дурные черты
народа, поэт просмотрел его красоту — милосердие, мужество,
душевную трезвость, чувство достоинства и государственности
(26, 201).
Вот эти-то «трезвость», «чувство государственности» (в своем
понимании), а также смирение и имел, по-видимому, в виду писа-
тель, представляя, как народ с разрешения царя будет говорить
о своих нуждах. Достоевский уверен, что в этот переломный момент
русской истории народ по-своему санкционирует существую-
264
щий строй, вызывающий неприятие интеллигенции, оторванной
от народа, и тем самым заставит ее пересмотреть свои позиции.
Подтвердит народ и ту «особливую черту» русской жизни, которая,
как верил писатель, состоит в единении его с царем, в особых от-
ношениях между верховной властью и народом. «Тут идея глубо-
кая и оригинальнейшая,— с воодушевлением восклицает он,—
организм живой и могучий, организм народа, слиянного с царем
воедино». «Царь для народа — не внешняя сила,— доказывает
Достоевский-публицист, — а всенародная, всеединящая сила, кото-
рую сам народ восхотел, которую вырастил в сердцах своих...»
(27, 21).
Высокий пафос этой фразеологии как бы призван заменить ар-
гументацию высказанных положений и подтверждение их реаль-
ными историческими фактами. Единственный пример, который
смог привести писатель в доказательство единства царя и народа,—
крестьянская реформа. Фигурировавшая в его записях для себя
как «недоделанная» (27, 48), ввергшая деревню в нищету и неуря-
дицы, она в момент отстаивания народного характера самодержа-
вия, казалось, повернулась к писателю иной — нереальной сторо-
ной. Он убежден, что возможность отменить крепостное право без
потрясений и явилась следствием взаимной веры царя и народа. Но
этот довод опровергался самим Александром II, заявившем в свое
время о вынужденности реформы в предвидении возможных «пот-
рясений» и объяснявшим, что придется освободить крестьян «свы-
ше», чтобы они не освободили себя «снизу» э0.
Строки об отеческой власти царя, его заботе о народе кажутся
написанными совсем не тем, кто с горечью и гневом обрисовал на
соседних страницах народные бедствия. Иной современный чита-
тель, внимая этим уверениям об удивительных отношениях царя-
отца к детям своим, невольно мыслями обращался к только что за-
конченному Достоевским роману, к изображенному в нем семей-
ству, раздираемому непримиримыми противоречиями, во главе
с отцом Федором Павловичем Карамазовым, давно забросившим де-
тей, заслужившим их ненависть. История этой семьи более соот-
ветствовала реальным представлениям подданных империи об от-
ношении власти к народу, нежели идиллическая картина в «Днев-
нике».
В свое время Л. П. Гроссман высказал мысль, что отцеубийство
в «Карамазовых» символизирует цареубийство51. Версия эта не
была ни развита, ни поддержана в достоевсковедении, хотя и никем
не опровергалась. Даже если подобная символика не входила
в идейный замысел романа, мысль о ней невольно могла возникнуть
у современников: идея цареубийства носилась в воздухе, покуше-
ния на Александра II, сопровождавшие публикацию романа, не-
вольно способствовали таким ассоциациям. И суд над Митей Ка-
рамазовым также возбуждал свои жизненные аналогии. Если либе-
ральный адвокат, защищая Митю, упирал на то, что отца, подобно-
го Федору Павловичу, любить не за что и он заслужил сыновнюю не-
нависть, то присяжные судили иначе. «Мужики за себя постояли»
265
назвал Достоевский главу, где «голос народа» выносит Мите смерт-
ный приговор, признав, по воле писателя, величайшим грехом
преступление против отца, каков бы он ни был. Для страны, в ко-
торой повторялись покушения на «отца народа», рассуждение
поистине символическое.
Но образ царя, единившегося с народом, не только результат
мифотворчества художника — это еще и сознательно или бессозна-
тельно избранный способ агитации, призыв к монарху стать таким,
каким он нужен народу, каким должен быть в его глазах. Достоев-
ский и помыслить не мог, чтобы царь, узнав из уст «серых зипунов»
об их нуждах, не дрогнул, не захотел удовлетворить хотя бы самые
насущные и неотложные из этих нужд. Недаром вслед январскому
«Дневнику» было высказано резонное соображение современника:
«Неужели же, если человек говорит, спросите у народа, это уже
значит... ничего ему не давайте. Да не наоборот ли это совершен-
но...» °2.
Подобного рода обращения к самодержцу — в русской лите-
ратуре явление не новое, вызывающее в памяти некоторые посвя-
щенные монархам оды Ломоносова и Державина, стихи Пушкина
и Тютчева, где воспеваемые качества правителя были своеобразны-
ми программными пожеланиями, для них предназначенными.
И Достоевский вопреки своему же тезису об органической свя-
зи даря и народа призывает, убеждает, чуть ли не умоляет само-
держца «не в идее только, не в надежде лишь народа», а в действи-
тельности стать отцом для него (27, 22). Он доказывает, что народ
сточ'1 доверия, что власть только выиграет от единения с ним, он
страстно желает, чтобы возвышающееся над трудовым людом
самодержавие стало рядом с ним, прониклось бы его инте-
ресами.
Его вера в царя, в какой-то мере отразившая царистские иллю-
зии крестьянства, отягощена сильнейшими сомнениями, но писа-
тель слишком хочет верить, чтобы дать им волю. Для него — это
последняя надежда. Или царь повернется лицом к народу, или су-
ществующее положение «доведет до отчаяния, до бунта» (27, 48).
«Я, как и Пушкин, слуга царю... Еще больше буду слуга ему, когда
он действительно поверит, что народ ему дети. Что-то очень уж дол-
го не верит» (27, 86). Эта запись в рабочей тетради в период подго-
товки январского «Дневника» 1881 г. раскрывает, что вера в само-
держца не оставалась незыблемой, подвергаясь серьезным испы-
таниям. выдержала ли бы она последнее из них — полное игнори-
рование властью страстного призыва выслушать народ? Пережить
этэ Достоевскому уже не пришлось — этот первый выпуск его жур-
нала за 1381 г. оказался посмертным.
Вызванный стремлением предотвратить революционный взрыв
в стране, план Достоевского утопичен. Для власти сделать предла-
гаемый и:.: шаг значило фактически самоликвидироваться. Про-
возгласив себя выразителем интересов и воли народа, самодержа-
вие враждебно относилось ко всякому, хотя бы и незначительному,
проявлению народного мнения, народной активности. Правительст-
266
во последовательно теснило крестьянское самоуправление, стреми-
лось к ограничению представителей крестьянства даже в составе
присяжных.
Нужды и стремления народа в верхах отлично знали. Летом
1879 г. специальным правительственным распоряжением делалась
попытка пресечь толкования об этих нуждах, выразившихся в слу-
хах о переделе земли. Позволить заговорить о них открыто, с госу-
дарственного разрешения противоречило самой природе самодер-
жавия — ведь удовлетворить их значило ущемить интересы класса,
которые оно и призвано было охранять. Антиреволюционный по
своей направленности «проект» вступал в противоречие с корен-
ными принципами государственной программы абсолютизма.
* * *
Предложение Достоевского при всем его своеобразии напоминает
исходящее из разных политических направлений и группировок
того времени проекты Земского собора, Учредительного собрания
и других форм представительства. В записной книжке писателя оно
и фигурирует как «Земский собор» (27, 82). Не без основания пред-
полагается, что цензурные условия заставили писателя отказаться
от выборного начала и высказаться за опрос на местах (27, 284).
Какое-то осуществление выборности им, по-видимому, подразуме-
валось. А. С. Суворин, свидетельствуя, что в «Дневнике» тема на-
родного опроса развита «по необходимости односторонне» и далеко
не вместила всего, о чем устно высказывался писатель, рассказы-
вает, как Достоевский предполагал, что «мужики, наверное, в боль-
шинстве случаев пошлют от себя на это совещание образованных
людей, которые будут говорить не за себя, а о потребностях наро-
да» 53.
И. Л. Волгин считает, что если народовольцы полагались на во-
лю Народного собрания, то «нечто схожее предлагает и Достоев-
ский — это тоже его программа-минимум» 54.
Народовольческая программа, по конечным целям социалисти-
ческая, имела в виду для созыва Учредительного собрания всеоб-
щее, равное избирательное право. «В этом собрании,— предполага-
ли народовольцы,— 90% депутатов от крестьян и, если предполо-
жить, что наша партия действует с достаточной ловкостью,— от
партии» 55. Налицо определенное сходство устремлений и Достоев-
ского и народовольцев: они мечтали о крестьянском представитель-
стве, о том, чтобы в момент, когда решается судьба страны, проз-
вучал голос народных масс.
И для Достоевского, и для революционеров волеизъявление на-
рода — главнейшая исходная акция, необходимо предшествующая
всем дальнейшим преобразованиям 56. Народовольцы не раз заяв-
ляли, что безусловно подчинятся воле народа. Предвидя разные
возможные варианты волеизъявления масс, революционеры в
большинстве своем были готовы смириться и перед решением, санк-
ционирующим монархию, подчиниться ему, «сохранив за партией
267
право пропагандировать республиканские идеи» 57. Симптоматич-
но, что Достоевский, сделавший так много и обвинений и упреков
в адрес революционеров, не подвергал сомнению их готовность
подчиниться воле народа. Он уверен, что, услышав народ, молодежь
бросит «те крайние бредни», которые увлекли было столь многих из
нее (27, 24), и «даже взрыватели», т. е. народовольцы, «примкнут
к русской правде», равнодушными к которой останутся лишь либе-
ральные доктринеры (27, 82).
Вопрос о том, насколько точно может выразить волю народа
Учредительное собрание, вызывал в революционной среде споры,
в которых сказались и преувеличенные надежды на крестьянское
сознание, и тот скептицизм, который граничил с неверием в воле-
изъявление народа в стране, где он столь долго был задавлен гнетом
самодержавия. Эта работа народовольческой мысли, искавшей путь
к осуществлению революции силами народа и одновременно сом-
невавшейся в самой такой возможности, отразилась в документах.
Если в программе ИК (январь 1880 г.) Учредительное собрание,
созванное в результате государственного переворота, проводит во-
лею народа необходимые политические и социальные преобразова-
ния, то в «Программе рабочих членов партии „Народной воли"»
(конец 1880 г.) их осуществляет революционная диктатура в лице
временного правительства, которое затем уже передает власть Уч-
редительному собранию, выступающему в качестве санкционирую-
щего органа .
Достоевский, как уже говорилось, предельно просто разделы-
вается с вопросом о том, кто именно будет выражать народную во-
лю. Говоря о необходимости дать в первую очередь высказаться
«заправскому мужику», отстранив временно интеллигенцию и все
другие слои общества, он в то же время признаёт, что и кулак и ми-
роед скажут «настоящую правду». Ведь и мясников и лавочников
Охотного ряда, избивавших студенческую демонстрацию, писа-
тель — вполне в духе «Московских ведомостей» — называл наро-
дом (301, 23).
Народовольцы были последовательнее, рассматривая кулаков
заодно со всеми эксплуататорами и утверждая, что «никогда они
не позволят устроиться рабочему человеку так, чтобы он перестал
в них нуждаться» 59. И если трудно было представить, как кулаки,
подобные Трифону Борисовичу в «Карамазовых», станут носителя-
ми «народной правды», то легко можно было поверить, что они дей-
ствительно «проскочат» в Земский собор в качестве «заправских
мужиков» ее выразителями. Трифону Борисовичу стать предста-
вителем мужика ничего не стоит — вся округа у него в руках:
простив кое-кому из «серых зипунов» долг, кое-кого угостив
в своем трактире, он легко возьмет на себя миссию высказаться
о народных нуждах. Здесь — в который раз — опять сталкиваемся
с тем же давлением на реалистическое мышление писателя его кон-
цепции «единства духа» народа, который «разъединенный един,
и сообща един, ибо дух его един». Как заклинание, снимающее все
противоречия, разрешающее все сомнения, повторяет писатель —
268
противник всяческих «формул» эту формулу, оспаривающую его
же размышления о жизни народа.
Расходился Достоевский с революционно-демократической
мыслью и в понимании самих условий подобного осуществления
народосоветия. Еще И. Н. Мышкин, видный семидесятник, в речи
на суде (неоднократно переиздававшейся в подполье) доказывал,
что мирное решение социального вопроса — соответственно народ-
ным требованиям — в России невозможно, поскольку «народ не
только для осуществления своих желаний, но и для выражения
их не имеет другого средства, кроме бунта, этого единственного
органа народа» 60. Революционеры, назвавшие свою организацию
«Народная воля», обращали внимание, что «самая мысль о какой-
то народной воле считается преступлением против существующего
порядка» 61. К «проекту» Достоевского, уповавшего на готовность
власти не только выслушать, но и внять народным нуждам, револю-
ционеры, не сомневавшиеся в антагонизме самодержавного и на-
родного начал, должны были отнестись как к утопическому.
Сравнивая Письмо ПК «Народной воли» к императору 10 марта
1881 г. с планом Достоевского, И. Л. Волгин заключает, что «для
авторов письма к Александру III созыв Народного собрания явился
бы началом русской революции. Для Достоевского такой созыв
означает ее конец» 62.
Специфически народовольческое представление о революции
как раз состояло в том, что государственный переворот — сверже-
ние и ликвидация самодержавия и созыв народных представите-
лей — воспринимался одновременно и как социальный переворот.
Учредительное собрание уже по своему составу (90% крестьян)
неминуемо должно было высказаться за ликвидацию помещичьего
землевладения, за общинное владение землей. Народовольцы ожи-
дали от народных представителей не «смиренных» просьб, а «пол-
ного переворота наших экономических и государственных от-
ношений» 63.
Для Достоевского призыв «серых зипунов» — акция антирево-
люционная, призванная санкционировать существующий строй, не
допускающая перемещения власти. Противник ломки, он рассчи-
тывал, по-видимому, на «прирезку» земли волею царя, но не на
ликвидацию помещичьей и буржуазной собственности. По мысли
Достоевского, ничего революционного в предлагаемой им мере не
было — она должна была предотвратить революцию. Призывая
оказать народу доверие, он склонял тем самым самодержавие под-
держать веру народа в царя, которая, по словам писателя, и есть то
«адамантово основание, на котором всякая реформа у нас может
зиждиться и созиждется» (27, 22).
* * *
Социалистическая мысль России этой веры не отрицала. Проблема
«царь и народ» была для нее не менее актуальна, чем для автора
«Дневника писателя». Особое место царистским иллюзиям кресть-
269
янства уделено в передовой № 5 «Народной воли» — «Злоба дня».
Отношение народа к царской власти — действительно «злоба дня»
для партии, готовящей революционный переворот и видящей серь-
езное препятствие к нему в той вере, которую питает народ к монар-
ху. Но и для Достоевского эта же проблема — самая злободневная:
в ее решении для него надежда на мирный исход грозных собы-
тий — вера в царя «все спасет, все убережет, удалит беду» (27, 22).
Отношение народа к царю раскрывается в революционной газете
в столь близких к «Дневнику писателя» аспектах, что передовая
февральского номера «Народной воли» кажется откликом и на ян-
варский журнал Достоевского 1881 г. Хотя такая возможность не
64
исключается , нет основании и утверждать это с уверенностью.
Важнее обратить внимание на одновременное обсуждение подполь-
ной газетой и «Дневником писателя» этой темы как «злобы дня».
Важно и то, что те, кто получили возможность ознакомиться с эти-
ми публицистическими выступлениями, вышедшими одновременно
в подполье и в легальной печати примерно равным тиражом
(2 — 3 тыс. экз.), восприняли бы их не иначе как своеобразный диа-
лог по проблеме «царь и народ».
Характерно, что и в народовольческой публицистике, и в «Днев-
нике» Достоевского вера народа в царя воспринимается как некий
спутник его отчаянного положения как единственная надежда
на помощь извне. «Окруженный массою сплоченных вра-
гов, доказывающих ему ежедневно свою силу и превосходство,
разобщенный, покинутый всеми, униженный народ не может
впасть в отчаяние, он не перестает жить»,— пишет «Народная
воля». И в этом его беспросветном существовании зарождаются
свои надежды: «Не может же быть, чтобы на земле все были против
него! Кому же, как не царю, быть той силой, которая одна осталась
на стороне народа?» Эти рассуждения народа, «потерявшего веру
в свои собственные силы, видящего бесплодность борьбы рассыпан-
ным строем», воссозданные «Народной волей», близки тем, кото-
рые излагает в «Дневнике» Достоевский. Характерны его форму-
лировки, подсказанные и художественным чутьем, и проникнове-
нием в народную психологию: идею царя-отца, по словам писателя,
народ «вырастил в сердцах своих» как воплощение надежд и ве-
рований его — «так как же народу отречься от дальнейших
надежд?» (27, 21 — 22).
Революционеры отказываются видеть в царистских иллюзиях
особенность русского народа, подмечая, что история выявляет, как
«рядом с упадком народного духа и растущей уверенностью в бес-
плодности борьбы, рядом с возрастающей силой государства назре-
вает и крепнет в народе вера в царя» 65.
Как видно, революционная мысль не только лишена царистских
иллюзий, но и во многом верно оценивает их происхождение и роль
в крестьянском сознании. Представляется поэтому неточным опре-
деление присущей мировоззрению писателя идеи «отеческой влас-
ти царя» как «народнически-утопической» 66. Вернее видеть в ней
отражение иллюзий крестьянства.
270
Мечтая о «перенесении пульса государственной жизни от пра-
вительства и привилегированных классов к народным массам» 67,
и писатель, и крестьянские демократы возлагали при этом надежды
на внешнюю по отношению к народу силу. Утверждая, что народ
«должен стать полновластным хозяином в стране и распорядителем
своих судеб», «Народная воля» считала, что именно революционе-
ры сделают его таким, захватив власть и передав ее народу. Доказы-
вая, что «увенчать здание» русской государственности правильнее
всего «снизу», что способен на это может быть только народ — «ко-
рень жизни», Достоевский ожидал здесь решения и разрешения
верховной власти, уговаривая ее довериться «серым зипунам».
Оба плана, и революционный, и призванный предотвратить ре-
волюцию, утопичны. Но народовольческая социалистическая уто-
пия неразрывно соединялась с задачей свержения самодержавия,
реально назревшей в стране и отвечавшей требованиям времени.
Утопия Достоевского делала ставку на сохранение основ сущест-
вующего строя во главе с самодержавием, уповая на его способ-
ность к исторически прогрессивной роли.
По цензурным условиям, особенно после 1 марта 1881 г., т. е. месяц
спустя по выходе «Дневника писателя» 1881 г., обсуждение плана
«народосоветия» Достоевского было затруднительным. Высказыва-
ния о нем в демократической печати отрывочны и невнятны. «Не-
деля» (редактор которой П. А. Гайдебуров знал тогда некоторых
деятелей подполья) отметила отношение к последнему «Дневнику
писателя» передовой молодежи. Выделив мысль Достоевского об
оказании доверия народу, народническая газета замечает, что
«эта-то глубокая вера, эта-то горячая любовь и составляли тесней-
шую связь между Достоевским и молодежью, их-то она и ставила
выше всяких его „убеждений"» 68. М. К. Цебрикова в «Слове» тоже
выделила «страстную веру и любовь к народу писателя». Она под-
держала в проповеди Достоевского «отрицание бюрократического
доктринерства, которое стирает живые народные силы своим мерт-
вым механизмом» 6 .
Народоволец И. И. Попов, тогда еще только вступавший на ре-
волюционный путь, а в середине 80-х годов ставший членом одной
из первых марксистских групп, также свидетельствовал, что моло-
дежь находила в последнем «Дневнике» Достоевского «не только
приемлемые, но и приятные» для нее суждения и по-своему их ком-
ментировала. «В рассуждении о том, что если призвать сермяжную
Русь, то она устроит жизнь хорошо, мы усматривали демократи-
ческие тенденции»,— вспоминает И. И. Попов, связывая с появле-
нием январского «Дневника» за 1881 г. перелом в отношениях
к его автору в революционно-демократической среде 70. Ощущение
такого же перелома в восприятии Достоевского отразилось в пись-
мах И. П. Павлова, тогда начинающего исследователя, тяготевшего
к демилратическому окружению. От чтения последнего «Дневни-
271
ка» он испытал чувство радостного открытия, что «наш Достоев-
ский мог быть таким радикалом и социалистом» 71.
Подтверждение интереса революционной среды к «Дневнику
писателя» можно найти в следственном деле, которое легло в осно-
ву процесса 20 народовольцев. В апреле 1881 г. на квартире аресто-
ванного уже члена ПК и Военно-революционного центра «Народ-
ной воли» Н. Е. Суханова (недалеко от дома, где жил Достоевский,
на Николаевской улице, по которой проходил маршрут его обычной
прогулки) была задержана Екатерина Маркова. При обыске у нее
отобрали отрывок рукописи, настороживший внимание жандармов.
По исследовании «отрывок», показавшийся подозрительным, был
определен как «выписка из „Дневника писателя" Достоевского» 72.
Логично предположить, что речь шла о последнем, январском, вы-
пуске за 1881 г.: там были места, которые могли напомнить «кра-
мольные» тексты нелегальной печати,— тема народного представи-
тельства, всенародного опроса для литературы оставалась за-
претной.
Волеизъявление народа — это условие, выдвигаемое в «Дневни-
ке» как единственный исход из существующего состояния, как
единственное средство успокоить «море народное», ставится (не-
многим более месяца спустя) в письме народовольцев к Александ-
ру III в виде альтернативы — «либо добровольное обращение к на-
роду», либо продолжение борьбы 73. В отличие от Достоевского
народовольцы под «обращением к народу» подразумевали отрече-
ние от самодержавия. Письмо ПК императору имело более агита-
ционный смысл, нежели выражало реальные надежды революцио-
неров на успех переговоров с властью: оно должно было показать
обществу, что с самодержавием нельзя договориться, можно только
бороться.
Но тождественный смысл обретал в сложившейся исторической
обстановке и призыв великого писателя выслушать народ, обращен-
ный к трону. Независимо от намерений Достоевского он тоже «ра-
ботал» на подрыв авторитета власти, прояснял ее отношение к «се-
рым зипунам».
Казалось бы, идея народного представительства даже в такой свое-
образной форме должна была встретить поддержку в либеральной
публицистике как ей близкая. Однако ни в одном из либеральных
органов она одобрения не получила 74.
Задуманный в целях отпора революции план Достоевского по-
звать «серые зипуны» для «народосоветия» с царской властью был
направлен и против либеральных проектов преобразования России
в духе европеизма. Представлениям об «увенчании здания» консти-
туцией, парламентаризмом, соответствующими учреждениями До-
стоевский противопоставляет путь «органического» развития на ос-
нове выработанных историей принципов, к которым он относит ут-
верждаемое им единство царя и народа. Идея призыва самодержа-
272
вием народа для совета, удовлетворения его нужд должна была, по
мысли писателя, нанести удар «лжеевропеизму», дать новое тече-
ние русской жизни в традиционном духе, от которого она отстра-
нилась в пореформенное время.
Главное, что объединяет либеральные отклики на последний
«Дневник» и проходит лейтмотивом через статьи либеральных пуб-
лицистов о Достоевском, появившиеся в связи с кончиной писате-
ля — нарочитое подчеркивание утопичности его мысли, ее оторван-
ности от действительности. Либералы решительно отказываются
признать в Достоевском политика, отдавая должное ему как ху-
дожнику. Газета «Голос», которую в рабочих тетрадях Достоев-
ский выделял как наиболее характерную для либеральной прессы,
считала основными чертами его публицистики мечтательность,
эмоциональность. «Он был утопист, доходивший до последних пре-
делов мечтательности. Его политическая теория, если можно на-
звать таковою его горячие, страстные чаяния, не может подлежать
строгому обсуждению. Она основана не на фактах, не на истории,
не на статистике, не на исследованиях политэкономических, не на
философских умозрениях, а скорее, дело чувства и фантазии» 75.
Идеалы и стремления Достоевского объявляются в либеральной
публицистике лишенными «всякой определительности», относя
щимися к сфере «литературных мечтаний», основывающихся «на
неизвестно откуда добытых данных», лишенными логики. Таким
же нереальным признается и его представление о народе как носи-
теле высшей правоты76. Газета «Молва», отмечая, что последний
«Дневник писателя» посвящен «злобе дня», доказывала, что До-
стоевскому до самой смерти «не удалось отыскать точку опоры»,
явно давая понять, что не считает таковой народ, столь прямо
названный писателем как «корень» всей русской жизни 77.
Подчеркивая нежелание всерьез говорить об общественно-поли-
тических взглядах писателя как фантастически-утопических, либе-
ральные публицисты понимали их несбыточность совсем иначе, чем
революционная демократия, которая считала нереальными надеж-
ды на реформистскую миссию самодержавия. Эти надежды либе-
ральная мысль как раз разделяла. Именно к верховной власти об-
ращены «конституционные порывы» либералов, их тайные и явные
планы общественного в европейском духе переустройства. Достоев-
ский резко выявил эту особенность либеральных прожектов «увен-
чания здания», не отводивших народу активной роли.
Идея представительства в либеральной идеологии, выраженная
в публицистике, верноподданнейших адресах и записках, всегда
носила цензовый характер. Если вера в способность самодержавия
к преобразовательной деятельности не казалась либералам утопией,
то идея обращения к массам, к «заправскому мужику» как перво-
основе преобразований была им чужда и непонятна. Сам оборот,
который придал Достоевский обсуждению вопроса о народе, пред-
ставлялся «странным и неожиданным». Отождествляя его мысли
со славянофильскими идеями, либеральная публицистика наиболее
уязвимой чертой программы Достоевского по-прежнему признава-
273
ла отрицание Европы как образца для России. Давалось понять,
что, отрицая необходимость европейских преобразований, Достоев-
ский поступает во вред народу. «Можно искренне любить народ...
и быть ему врагом в действительности, в силу личных, сословных
или иных интересов»,— делается здесь вывод о позиции писа-
теля 78.
Призывая самодержавие дать «больший простор развившимся
уже здоровым силам страны», либеральная мысль под этими сила-
ми, способными оказать правительству активное содействие в про-
ведении некоторых преобразований, подразумевала определенные
слои господствующих классов — образованные и имущие. «Вне
этих сил нет спасения, и никакая полиция в мире, никакая власт-
ная рука не смогут сделать больше их» 79. Призвание к решению
государственных вопросов «серых зипунов» либералам казалось
не менее опасным, чем «охранителям». Рассчитывать на мудрость
тёмного необразованного народа, с их точки зрения,— не меньшая
утопия, чем рассчитывать на смирение при обсуждении его нужд.
Казалось бы, безусловную поддержку «проекту» Достоевского
должна была высказать славянофильская «Русь». Газета И. С. Ак-
сакова уделяла Достоевскому большое внимание на протяжении
всех первых месяцев 1881 г., останавливаясь выборочно на некото-
рых его идеях, преимущественно религиозно-нравственных. Но
и последний «Дневник писателя» (январь 1881 г.) удостоился
здесь частых упоминаний и самого горячего сочувствия. «Русь»
объявила его «завещанием, обращенным к русской интеллиген-
ции 80. Действительно, об интеллигенции там сказано немало —
о ее оторванности от народа, непонимании ею истинных духовных
ценностей, о чем так любил напоминать и идеолог славянофиль-
ства. Но ведь призыв «позовите „серые зипуны"» обращен не к ин-
теллигенции. А эту заветную мысль Достоевского «Русь» похоро-
нила под грудой похвал «серым зипунам», писателю и его антили-
беральным стремлениям.
Газета Аксакова с чувством вещала о знании Достоевским рус-
ского народа, о глубоком проникновении в его духовный мир. Ма-
нипуляции с отдельными положениями «Дневника писателя» (при
соответствующем использовании терминологии Достоевского) соз-
давали впечатление сходства позиций, о чем и сам редактор прямо
заявлял. Все, казалось бы, вело к тому, чтобы славянофильский ор-
ган повторил призыв Достоевского к всенародному опросу, поддер-
жал его идею. И действительно, идея Земского собора зазвучала
в «Руси» внешне весьма близко к высказанной Достоевским. Как бы
вторя ему, Аксаков призывал власть оказать доверие «заправскому
народу». Критерием народа у Достоевского было социальное поло-
жение («мозольные руки», «серый зипун» — его признаки). При-
зывая отличать «заправский народ» от «лженарода», Аксаков выд-
вигает принципиально иной критерий — политическая позиция по
отношению к самодержавному государству. Признаком подлинной
принадлежности к народу должно было служить отношение к за-
падноевропейским учреждениям. Исходя из этого, «к лженароду»
274
славянофильская мысль относила интеллигенцию и земства с их
«лжелиберализмом». (У Достоевского, напомним, интеллигенции
должно было быть предоставлено право высказаться после «заправ-
ского мужика».) К народу относили дворянство, купечество, бур-
жуазные слои. В будущем Земском соборе, вымечтанном славяно-
филами, первенствующая роль отводилась крупным землевладель-
цам, благодаря предполагающемуся цензовому характеру выбо-
ров81.
Таким образом, идеолог славянофильства весьма произвольно
эксплуатировал идею «народосоветия», лишив ее самой сердце-
вины, того демократического ядра, которое отличало «проект» До-
стоевского от либеральных и «охранительных» планов представи-
тельства.
Двойственным было отношение к плану выхода из кризиса, изло-
женному в «Дневнике писателя» 1881 г., и у приверженцев сущест-
вующего строя. Они не только не могли признать его своей прог-
раммой, но и видели в нем принципиальные расхождения со своей
позицией. Суть этой позиции, предельно ясно и жестко выраженная
идеологами самодержавия М. Н. Катковым и К. П. Победоносце-
вым, состояла в понимании опасности для власти в этот кризисный
период всяких уступок, колебаний. Внимательно следивший за рус-
скими делами, за состоянием самодержавия Ф. Энгельс замечал,
что политика колебания делала очевидной «для каждого внутрен-
нюю слабость, недостаток проницательности и воли со стороны это-
го правительства, которое становилось ничем, если не обладало во-
лей и средствами к ее осуществлению» 82. Призыв к власти, по при-
роде своей призванной быть неколебимой, не идти ни на какие
уступки, явив себя во всеоружии и могуществе,— лейтмотив пере-
довых «Московских ведомостей», в революционной ситуации оста-
вавшихся органом непреклонных сторонников самодержавия, в от-
личие от тех его приверженцев, которые понимали необходимость
хотя бы видимых, частичных изменений.
Опасность каких-либо сдвигов в государственном организме
в критическое для него время обосновал в серии очерков в «Русском
вестнике» Н. А. Любимов, анализируя с точки зрения консерватив-
ной мысли уроки Французской революции. Важнейшим из них,
которому надлежало предостеречь правительство, стал в интерпре-
тации Любимова созыв королем собрания представительных депу-
татов — Генеральных штатов. Несомненно, в окружении Каткова
знали о готовящемся Лорис-Меликовым проекте некоего «предста-
вительства», долженствующего успокоить общественные стремле-
ния, помочь правительству укрепиться и выйти из кризисного со-
стояния 83.
Знали и о том, что в «верхах» не было единства в этом вопросе.
«Русский вестник», в котором тогда же печатались главы «Братьев
Карамазовых», и напомнил о том моменте Французской револю-
275
ции, когда «одна против другой стали две стороны: близоруко-ко-
леблющееся правительство со слабым королем во главе и собрание
народных представителей, увлекаемых революционным потоком.
Победа осталась на стороне собрания» 84. Эта статья Н. А. Любимо-
ва вышла одновременно с августовским «Дневником писателя»,
столь убежденно отрицавшим роль политических учреждений как
малозначащих по сравнению с нравственными изменениями. При-
верженцы абсолютизма весьма трезво оценивали значимость пере-
мен в области политики. «Когда в стране распространено от тех
или иных причин недовольство существующими порядками,
а власть в то же время слаба, то для правительства нет ничего опас-
нее представительных собраний и нет ничего выгоднее для рево-
люции» — эта мысль последовательно проводилась в очерках
Н. А. Любимова 85. Достоевский одобрил эти очерки в самом начале
их появления, возможно и не зная, кто их автор (30], 215) 86. Ха-
рактеристика очерков как частично «оппозиционных правительст-
ву» (27, 288) нуждается в уточнении. Оппозиционность их прояв-
лялась по отношению к курсу Лорис-Меликова, сочетаясь с твердой
защитой status quo самодержавия. Одобрение Достоевского, скорее
всего, вызвано антиконституционным направлением любимовской
публицистики, ее враждой к парламентарному режиму и буржуаз-
ным свободам.
«Охранители» но сомневались, что в сложившейся кризисной
обстановке острого общественного недовольства, брожения в массах
представительство в любой форме явится началом революции. «Ес-
ли воля и распоряжение перейдут от правительства на какое бы то
ни было народное собрание — это будет революция: гибель прави-
тельства и гибель России»,— доказывал К. II. Победоносцев Алек-
сандру III невозможность созыва Земского собора87.
Исподволь наставлял он и Федора Михайловича на надлежа-
щую точку зрения, обсуждая гибельность и вредность любых про-
ектов представительства — и совещательного, и волеизъявительно-
го. Так, он рассказывает Достоевскому о предложении харьковско-
го священника, сторонника существующего строя, желающего его
спасти. Этот, по определению Победоносцева, «человек с горячим
сердцем и скорбной мыслью» «умоляет созвать всероссийский
земский собор, воображая, что из этого нового смешения языков
может возникнуть потерянная истина». План призвания народных
представителей для Победоносцева — «плод запутавшейся мыс-
ли», «итог неразборчивого чтения журналов и газет» 88.
Писатель, к которому так подходит характеристика «человека
с горячим сердцем и скорбной мыслью», не внял предостережениям
сановного советчика. Предлагая выслушать (хотя бы без особых
сборов, на местах) народных представителей, Достоевский выска-
зывал идею, с точки зрения обер-прокурора Синода, вредную
и опасную. Победоносцев — истинный политик, лишенный и тени
свойственной Достоевскому наивности и мечтательности,— хорошо
понимал, каким может быть волеизъявление народа. Консерваторы
связывали с ним не одобрение господствующих порядков, а на-
276
чало революционных сдвигов, вполне сходясь здесь с народоволь-
цами.
Когда после 1 марта 1881 г. М. Н. Катков обрушился со всей си-
лой долго сдерживаемого негодования на «затеи», подобные созыву
Земского собора, губернских комитетов, уполномоченных от земств
и т. д., когда он едко высмеивал надежды, что созыв народных пред-
ставителей «положит конец нашему нравственному неустройству»,
«пересоздаст Русскую землю», «изведет самодержавную власть из
плена бюрократии», то, формулируя подобным образом враждеб-
ные ему доводы, он бил и по плану Достоевского85. «Вообразите,
41*0 кто-то предложил бы созвать земский собор»,— предлагает
идеолог самодержавия в одной из послемартовских передовиц.
«Разве не того хотели Желябов и Нечаев?» — вопрошает он, назы-
вая требования народного представительства крамольными90.
Идеолог самодержавия отметал прочь оговорки, что, будучи соз-
вано лишь для подкрепления великодержавной воли, народное со-
брание не посягнет на неприкосновенность верховной власти. Ссы-
лаясь на опыт Франции, Катков доказывал, что после созыва (в лю-
бой форме) представителей народа закономерным и неизбежным
становится следующий шаг — «сочинительство», т. е. «приискание
новых форм для нового содержания, новых средств для решения
новых задач», т. е. начало революции, которая состоит в перемеще-
нии власти91. Еще современниками было отмечено, что ничего не
может быть враждебнее «Московским ведомостям», чем пункт
в «Дневнике писателя» «об опросе народа»,— ведь Катков даже
обсуждение о величине надела считал изменой92.
Но и сама идея единения царя с народом, казалось бы исходя-
щая из недр официальной идеологии, в трактовке Достоевского ока-
зывалась ей чуждой. Призыв писателя к верховной власти оказать
доверие народу, призыв его к царю «не в идее только, не в надеж-
де лишь», а «на деле» стать народу отцом (27, 22) противоречили
природе царской власти, в своем величии недосягаемой, усиливаю-
щей авторитет недоступностью. Царь и понимался «отцом народа»
в этом, глубоко патриархальном, смысле, как тот, кому повинуются
беспрекословно, подчиняются без ослушания, почитают изначаль-
но. Противоречила идея «единения царя с народом» в «Дневнике
писателя» и пониманию самодержавием своего назначения.
По убеждению обер-прокурора Синода, говорить «об обществен-
ном служении власти, о единении власти с народом (а не народа
с властью)» невозможно, поскольку подобные выражения свиде-
тельствуют о падении власти 93. В представлении идеологов само-
державия, и Победоносцева и Каткова, не власть существует для
народа, а народ для служения власти. И соответственно именно
народ обязан единиться с властью и оказывать ей доверие.
Трудно согласиться с Л. П. Гроссманом, в свое время посчитав-
шим совет позвать «серые зипуны» сделанным «в полном согласии
с видами правительства» 94. Достоевский произнес свой призыв как
раз вразрез с этими видами, хотя в нем и намека нет на оппозицию.
И не случайно эта идея писателя была похоронена консерватора-
277
ми, как будто ее и не было. Само появление ее в печати даже для
того необычного времени поразительно.
Темы народного представительства, народного волеизъявления,
народного опроса были законодательно запретными, так как каса-
лись государственного устройства. В конце 1880 г. власть особо
подтвердила этот запрет, касавшийся обсуждения в печати «всяких
статей о Земском соборе и народном представительстве и вообще об
изменении нашего государственного строя и введении представи-
тельного образа правления» 95.
Осенью 1880 г. не смогла попасть в печать подготовленная для
«Вестника Европы» статья К. Д. Кавелина, ставившая цель «расхо-
лодить тех, кто видит в представительстве средство ограничения са-
модержавия» 96. Власти страшились самой темы — даже, казалось
бы, в выгодном для самодержавия антиконституционном аспекте.
И все же публикация «Дневника» Достоевского в 1881 г. была необ-
ходимым тактическим ходом, целесообразность которого в тот кри-
зисный момент в определенной мере понимали и Катков и Победо-
носцев.
Сотрудничество с писателем, единственным из крупных талан-
тов литературы, кто высказывал желание поддержать самодержа-
вие, быть с ним в союзе, было важно в тот момент для правящего ла-
геря. Важными были для «верхов» и высказанные в «Дневнике»
антиреволюционные и антилиберальные идеи. Власть привлекал,
разумеется, не призыв оказать доверие народу, а его обоснование
в духе официальной народности, вполне потерявшей уже кредит
в обществе. Не признавая программу, выдвинутую Достоевским,
своей, принципиально расходясь с ней, но и не собираясь ее выпол-
нять, правящая партия получала возможность опереться на упо-
мянутые положения «Дневника писателя» в идейной борьбе. «Ох-
ранители» в «Гражданине», «Береге», «Московских ведомостях»,
как правило, всуе повторяя имя Достоевского, весьма произвольно
обращаясь с его идеями, выборочно останавливались на одних поло-
жениях его публицистики, чтобы вовсе умолчать о других. Однако
идейное оружие, которое обретала партия сторонников самодержа-
вия в последнем выступлении Достоевского, оказалось обоюдо-
острым.
Готовый поддержать самодержавие Достоевский по-своему по-
нимал и смысл, и назначение верховной власти, и ее обязанности по
отношению к народу. Считавший народное благо основным крите-
рием государственной жизни, он исходил в первую очередь из него
при оценке общественных явлений. И многие консерваторы, в чис-
ле их К. П. Победоносцев, М. Н. Катков, ощущали чужеродность
Достоевского, догадывались, что у него своя идеология и своя рели-
гия, не совпадающие с казенным миросозерцанием. Все это обрека-
ло союз писателя с приверженцами существующего порядка на не-
удачу. Планы реакции приручить Достоевского, поставить на служ-
бу своим интересам, превратить в защитника самодержавного
строя оказались столь же несбыточными, как и надежды самого
писателя зажечь представителей «верхов» идеей служения народу.
278
* * *
Осознававший свой «проект» созыва «серых зипунов» как «нравст-
венное решение» русского вопроса, Достоевский, выступая с ним,
по сути вторгался в область той самой политики, которой столь пре-
небрегал. С недоверием относившийся к политическим преобразо-
ваниям как «внешним», «механическим», он своим планом «наро-
досоветия» подводил к таким сдвигам в области общественной жиз-
ни, которые могли бы стать началом серьезных перемен.
Его предложение выслушать народ, в осуществлении которого
он видел нравственное оздоровление общества, в условиях револю-
ционного кризиса являлось политической акцией и именно так
было воспринято современниками.
Настаивавший на примате нравственности перед политикой пи-
сатель снова и снова подтверждал их нераздельность. Ожидание,
что самодержавие выполнит нравственный долг перед народом,
было иллюзорно именно потому, что нравственная, вернее безнрав-
ственная, позиция самодержавной власти определялась ее классо-
вой и политической природой. Внять призыву Достоевского власть
не могла уже потому, что, в отличие от писателя, отчетливо созна-
вала интересы господствующих классов (которые призвана была
отстаивать) как антагонистические по отношению к народу. Защи-
та исторически обреченного дела требовала непрерывного попрания
нравственных норм и догматов религии, служившей опорой идеоло-
гии самодержавия и одновременно вступавшей с ней в противо-
речие.
«Отстаивающая консервативные начала русской жизни», по за-
мечанию исследователя, программа Достоевского «радикальна по
своей нравственной сути» . Но программные взгляды, противоре-
чивые в политическом смысле, не могут быть цельными в нравст-
венном смысле. Для современников далеко не равнозначными «по
своей нравственной сути» были признание решающего голоса наро-
да и утверждение отеческой власти самодержавия.
«Антиправительственная во многих отношениях утопия До-
стоевского,— по мнению другого исследователя,— она одновремен-
но и антиреволюционна. Враждебная консерватизму, она в итоге
оказалась глубоко консервативной» 98. Думается все же, что утопия
писателя оказывается столь же противоречивой и неоднозначной,
воедино соединяющей тенденции, казалось бы, несовместимые,
взаимно отрицающие одна другую,— демократические и консерва-
тивные, антиреволюционные и антиохранительные одновременно.
Причудливо переплетаясь, странным образом взаимодействуя, явно
не уживаясь друг с другом, они делали столь же невозможным без-
оговорочное отнесение программы Достоевского к какому-либо од-
ному общественному течению, как и создавали условия его исполь-
зования самыми разными из этих течений.
Признанием решающей роли народа в судьбах страны «проект»
Достоевского оказывался в явном противоречии с государственной
программой, сближаясь с требованиями демократического лагеря.
279
Демократизм программных взглядов Достоевского, высказанных
в последнем его «Дневнике», сейчас уже в нашей литературе вроде
бы сомнению не подвергающийся, значительно ранее был отмечен
зарубежными исследователями, даже, как ни странно, теми из них,
кто воспринимал Достоевского как типичного представителя кон-
сервативной мысли. Останавливаясь на идее «всенародного опро-
са» и подчеркивая ее отличие от западного парламентаризма, вид-
ный американский русист усматривает в ней «переплетение народ-
нических чувств и монархической веры». «Достоевский в сущности
хочет коронованной диктатуры крестьянства»,— формулирует ис-
следователь вывод, несколько неожиданный для работы об «аполо-
гете самодержавия», «страстном защитнике церкви и трона», испо-
ведующем «восторженный монархизм» и «мистический национа-
94
лизм» .
Любопытно, что Н. Бердяев, интенсивно используемый в зару-
бежном достоевсковедении, упрекает Достоевского за «ложное на-
родничество», за его приверженность к «низшим классам общества,
живущим физическим трудом». По его мнению, Достоевский (как
и Толстой) не удержался на должной высоте, на позиции выразите-
ля интересов нации, низринувшись на «социально-классовую» точ-
ку зрения |0°.
Но несомненны и консервативные черты программы, выдвину-
той Достоевским, на пороге решающих перемен уповавшим на оте-
ческую заботу власти о народе.
В литературе высказывалась точка зрения, что эти упования пи-
сателя имели определенную реальную основу: если в XX в. само-
державие скомпрометировало себя по всем линиям, то в 70-е годы
XIX в. «царизм еще пользовался определенным моральным креди-
том». Пропасть между ним и громадным большинством нации «еще
не представлялась столь зияющей», поскольку самодержавие в 70-е
годы еще не успело скомпрометировать себя с такой откровен-
ностью, как оно сделало это к началу XX в. 101 С этим согласиться
нельзя — тот кризис «верхов», который был одним из проявлений
революционной ситуации в стране на рубеже 1870—1880-х годов,
и являлся выражением этой неспособности старого, отжившего,
феодального по природе государства к общественному прогрессу.
Отразил он, в частности, и потерю «морального кредита» этой влас-
тью, и пропасть между нею и «громадным большинством нации».
Дело, думается, все же не в незрелости мысли Достоевского,
сильной и самобытной, а в ее своеобразии — в неотрывности ее от
воображения и фантазии художника. Но нельзя не видеть и той ог-
ромной, подчиняющей себе власти этих полуфантастических идей-
ных построений над жизненными впечатлениями и наблюдениями
писателя, над его мышлением.
Вера Достоевского в «нравственное преобразование» царской
монархии была несбыточна. Его «попытка заставить себя и других
поверить в то, что „царство мысли и света" могло победить в России
без ломки исторически сложившихся средневековых социально-
экономических порядков и политических учреждений, посредством
280
нравственного приобщения царя и „лучших людей" из дворянства
к народной вере и народной правде, была глубочайшим заблужде-
нием писателя» |02. Но этим заблуждением не исчерпывается об-
щественная значимость последнего выступления Достоевского.
Антагонистическая идеологии самодержавия, идея решающей
роли народа, необходимости участия его в государственной жизни
пробивалась сквозь консервативные формулы «Дневника», свое-
образно перекликаясь с требованиями крестьянской демократии.
Высказанная в полный голос на страницах журнала, разошедшего-
ся по России в разгар революционного кризиса, она осталась
наглядным подтверждением несостоятельности самодержавия
перед требованиями времени, его страха и враждебности народу,
нужды которого стремился выразить писатель. Достоевский до
конца так и не понял, что, пытаясь защитить интересы «серых
зипунов», он апеллировал к враждебной им силе, исторически
отжившей, не способной вывести страну «к новой, здоровой
великой жизни» (26, 174).
' МВ. 1878. № 83, 85, 87, 89, 106. Передовые.
2	Письмо Б. М. Маркевича П. К. Щебальскому от 25 янв. 1882 г. // Письма
Б. М. Маркевича к гр. А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и др. СПб., 1888.
С. 162.
3	Письма К. П. Победоносцева Е. Ф. Тютчевой (1878—1881) //ОР ГБЛ. Ф. 230
(К. П. Победоносцева). К. 4408. № 1. Л. 7, 9; К. 4410. № 1. Л. 1-2 об.
4	Сравнивая письмо Ф. М. Достоевского к московским студентам с «Летучим
листком» Н. К. Михайловского, изданным в подполье, исследовательница делает
вывод: «Автор „Листка" настроен оптимистически, Достоевский мрачен, подав-
лен» (Розенблюм Л. М. Творческие дневники Ф. М. Достоевского. М., 1981.
С. 138). Далее отмечается характерный для большинства записей 1880 г. «мрач-
ный тон», который усиливается в 1881 г. (Там же. С. 143). О пессимистической
односторонности концепции развития России Достоевского говорит и другой ав-
тор, также прибегая к цитате «о бездне» из упомянутого письма студентам
(см.: Пруцков Н. И. Русская литература XIX в. и революционная Россия.
М„ 1979. С. 83). Но в этом же письме Достоевского звучит и жизнеутверждаю-
щая, полная оптимизма вера в молодежь («Подлинно великая надежда Рос-
сии») (30|, 23).
5	Вряд ли стоит трактовать эти слова писателя как «красноречивое признание» его
стремления «отмежеваться от людей 40-х и 60-х годов» (Рюриков Б. С. Достоев-
ский в последние годы жизни // Достоевский Ф. М. Письма. М., 1959. Т. 4.
С. VIII.
6	Письмо К. П. Победоносцева Е. Ф. Тютчевой от 25 септ. 1880 г. // ОР ГБЛ.
Ф. 230. К. 4409. № 2. Л. 230.
7	См. подробнее: Россия в революционной ситуации на рубеже 1870—1880-х годов.
М„ 1983. С. 355 - 358.
8	Н. М. [Михайловский Н. Я.]. Литературные заметки//ОЗ. 1880. № 7,—То
же // Михайловский. Т. 4. С. 911 — 912, 918.
9	Успенский Г. И. Пушкинский праздник // ОЗ. 1880. № 6. С. 190,— То же //
Успенский Г. И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1957. Т. 9. С. 78, 79.
10	Так же определен смысл августовского «Дневника» в письмах писателя. См.
письмо к К. П. Победоносцеву от 25 июля 1880 г. и к Е.А. Штакеншнейдер от
17 июля (30,, 198, 204).
11	Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 147, 148.
12	Н. М. Литературные заметки // ОЗ. 1880. № 9.— То же // Михайловский. Т. 4.
С. 949.
13	Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 92.
14	Михайловский. Т. 4. С. 957.
10 Зак. 4078
281
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
4 I
42
43
44
45
Цебрикова M. К. Двойственное творчество // Слово. 1881. № 2. С. 23.
Литература партии «Народная воля». С. 53.
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 22. С. 43.
Кавелин К. Д. Письмо Достоевскому // BE. 1880. № 11. С. 436, 439.
Кантор В. К. Русская эстетика второй половины XIX столетия и обществен-
ная борьба. М., 1978. С. 106.
Кавелин К. Д. Указ. соч. С. 437.
Миллер О. Ф. Пушкинский вопрос // Рус. мысль. 1880. № 12. С. 32.
О. П. Пушкинский юбилей и речь г. Достоевского // Дело. 1880. № 7. С. 119.
Молва. 1880. 16 авг., № 225.
Горшков А. [Протопопов М. Л.|. Проповедник «нового слова» // Рус. богатство.
1880. № 8. С. 9.
Г-н. Романист, попавший не в свои сани //Дело. 1880. № 8. С. 161.
Одним из первых обратил внимание па то, что призыв Достоевского к смирению
не исчерпывается аптиреволюционной направленностью, К). Ф. Карякин, рас-
смотревший глубокое философское содержание понятия смирения у Достоевско-
го. См.: Карякин К). Ф. Ф. М. Достоевский // История философии в СССР:
В 5 т. М„ 1968. Т. 3. С. 359.
«Конечно, „смирись, гордый человек!" означало: „примирись"»,— утверждает
исследователь, замечая, что «либералы не были гордыми и давно примирились»
(Кулешов В. И. Жизнь и творчество Ф. М. Достоевского. М., 1984. С. 198). С этим
утверждением «примириться» вряд ли можно: отрицая революционный протест,
писатель вовсе не призывал к «компромиссу». Что же касается либералов, то
вряд ли бы они оставались идейными противниками Достоевского, если бы
действовали согласно его призыву.
Волгин И. Л. Последний год Достоевского. М., 1986. С. 255, 265.
Проповеди Амвросия, епископа Дмитриевского, викария московского, за послед-
ние годы служения его в Москве (1873 —1882). М., 1883. С. 136 —139. Проповеди
Амвросия настоятельно рекомендовал Ф. М. Достоевскому К. II. Победоносцев.
См.: Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов //
ЛН. 1934. Т. 15. С. 133.
Литература партии «Народная волн». С. 76.
Волгин И. Л. Указ. соч. С. 271.
Там же. С. 248, 249.
Вызывает сомнение, что посредником в этих переговорах Достоевский выбрал
Н. И. Вагнера, чуждого окружению «Отечественных записок», в то время как
у него были достаточно близкие знакомые среди сотрудников журнала
(А. Н. Плещеев, Я. И. Полонский).
Волгин И. Л. Указ. соч. С. 249.
Там же.
О позиции газеты Каткова в период диктатуры графа Лорис-Меликова см. в кн.:
Твардовская В. А. Идеология пореформенного самодержавия. М., 1978.
С. 191-196.
Волгин И. Л. Указ. соч. С. 244.
Там же. С. 271.
Там же.
См. письмо председателя Общества любителей российской словесности
С. А. Юрьева в редакцию «Московских ведомостей» (НВр. 1880. 6 июня, № 1534).
На эту особенность поэтики Достоевского обращает внимание Д. А. Гранин.
См.: Гранин Д. А. Обратный билет // Гранин Д. А. Тринадцать ступенек.
М., 1984. С. 251-252.
МВ. 1885. 17 сект., № 257. Передовая.
Пересказывая разговор Ивана Карамазова с чертом, В. В. Шкловский в свой-
ственной ему манере отрывистых, афористичных высказываний замечает:
«Топор — это восстание. Крестьянское восстание. Придут мужики и принесут
топоры... Достоевский, если нс знал, то, конечно, предчувствовал,— небо ко-
леблется — и тоже искал развязку...» (Шкловский В. Б. О теории прозы.
М., 1983. С. 341-342).
Литература партии «Народная воля». С. 79, 85 и след.
См. прокламацию «Народной воли» по поводу казни Квятковского и Преснякова
(Литература партии «Народной воли». Париж. 1905. С. 896—897).
282
46	Пирумова Н. М. Земское либеральное движение. М., 1977. С. 128, 135; Зайончков-
ский П. А. Кризис самодержавия па рубеже 1870—1880-х годов. М., 1964.
С. 203-207.
47	Зайончковский П. А. Указ. соч. С. 137, 189—208.
48	Лесков Н. С. Религиозные движения в фабричной среде 1861 — 1881 гг. «Обнище-
ванцы» // Русь. 1881. 28 февр., № 16.
49	Гус М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 504.
50	Попельницкий А. 3. Речь Александра II, сказанная 30 марта 1856 г. москов-
ским предводителям дворянства // Голос минувшего. 1916. № 5/6. С. 393.
51	Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М. Братья
Карамазовы. М., 1935. С. 3.
52	Л. О. [Оболенский Л. Е]. Проницательная критика // Мысль. 1881. № 3.
С. 419-421.
53	ЙВр. 1881. 1 февр., № 1771.
54	Волгин И. Л. Указ. соч. С. 92.
55	Литература партии «Народная воля». С. 25.
56	Революционное народничество. Т. 2. С. 170.
57	Прибылева-Корба А. П. Исполнительный Комитет «Народной воли» и Учреди-
тельное собрание // Былое. 1918. № 3/4. С. 84.
58	См.: Твардовская В. А. Указ. соч. С. 181 и след.
59	Революционное народничество. Т. 2. С. 186.
60	Там же. Т. 1. С. 372.
61	Там же. Т. 2. С. 170.
62	Волгин И. Л. Указ. соч. С. 92.
63	Литература партии Народная воля». С. 25.
64	«Дневник писателя» появился из печати 30 января 1881 г. и рассылался под-
писчикам в первые дни февраля. Пятый номер «Народной воли» датирован
5 февраля 1881 г. Но возможно, что столь знаменательная для революционеров
дата (годовщина взрыва в Зимнем дворце) проставлена специально, чтобы отме-
тить это событие, не являясь точной датировкой номера, который мог быть
отпечатан и позднее. Не исключено и то, что передовая «Злоба дня» могла
быть допечатана к уже сверстанному номеру — после выхода «Дневника пи-
сателя». Такие добавления случались в практике подпольной типографии.
Обращает внимание, что именно пятый номер «Народной воли» имеет в отли-
чие от всех предшествующих две передовые.
65	Литература партии «Народная волн». С. 105.
66	Селезнев Ю. И. В мире Достоевского. М., 1981. С. 357.
67	Литература партии «Народная волн». С. 105.
68	Похороны Достоевского // Неделя. 1881. 8 февр., № 6.
69	Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 24 — 27.
70	Попов И. И. Минувшее и пережитое. М., Л., 1933. С. 87—89.
71	Письма И. П. Павлова // Рус. лит. 1976. № 3.
72	ЦГАОР СССР. Ф. 112 (Особого присутствия правительствующего Сената
(ОППС)). On. 1. Д. 507. Дознание о террористах. Л. 1—2.
73	Революционное народничество. Т. 2. С. 191.
74	С известной относительностью можно назвать как сочувственные самые общие
отзывы о «проекте» Достоевского в статье Е. Л. Оболенского «Проницательная
критика» (Рус. мысль. 1881. № 3. С. 409), а также в некрологе Достоевского
в «Русской речи» (1881, № 3).
75	Модестов В. И. Невольная тема // Голос. 1881. 12 ферв., № 39.
76	Литературные мечтания и действительность: По поводу литературных мнений
о народе // BE. 1881. № И. С. 307.
77	Молва. 1881. 21 февр., № 52.
78	Литературные мечтания и действительность. С. 301.
79	Рус. ведомости. 1881. 14 марта, № 78.
80	Аксаков И. С. Смерть и похороны Достоевского// Русь. 1881. .№ 7;
см. также: № 13, 15, 31, 36 и др.
81	Переписка И. Д. Голохвастова с И. С. Аксаковым о «Земском соборе» //
Рус. арх. 1913. № 1. С. 108.
82	К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. М., 1967. С. 63.
83	О «конституционном» проекте графа Лорис-Меликова см.: Зайончковский П. А.
Указ. соч. С. 287 — 292.
10*
283
04
85
06
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
Кочнев Варфоломей. [Любимов Н. Л.]. Против течения // РВ. 1880. № 8. С. 626.
РВ. 1881. № 10. С. 651.
Комментарий А. С. Долинина, полагавшего, что Достоевский вряд ли понял
основную задачу очерков — «доказать грозное сходство эпохи, предшествующей
монархии во Франции» с эпохой 70-х годов в России (Достоевский Ф. М. Пись-
ма. М., 1959. Т. 4. С. 435), опровергается записными книжками писателя, где
такая аналогия проводится (27, 53).
Письма К. П. Победоносцева к Александру HI. М., 1925. Т. 1. С. 381.
Письма К. П. Победоносцева Ф. М. Достоевскому от 2 авг. 1880 г. // ЛН. Т. 15.
С. 144.
МВ. 1882. 23 мая, № 143. Передовая.
Там же. 12 мая, № 130. Передовая.
Там же. 30 апр., № 118; 11 мая, № 129.
Л. О. [Оболенский Л. £.]. Проницательная критика. С. 413.
Письма К. П. Победоносцева Н. П. Игнатьеву // Вылое. 1925. № 27/28. С. 59.
Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С. 115.
ЦГИА г. Москвы. Ф. 31 (Московского цензурного комитета). Оп. 3. Д. 2171.
Письмо К. Д. Кавелина М. М. Стасюлевичу от 4 июня 1880 г. // М. М. Стасюле-
вич и его современники в переписке. СПб., 1912. Т. 2. С. 152.
Волгин И. Л. Указ. соч. С. 83.
Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 147.
Yarmolinsky A. Dostoevsky. N. Y., 1957. Р. 394.
Бердяев В. Миросозерцание Достоевского. Paris, 1968. С. 171, 172.
Волгин И. Л. Указ. соч. С. 80.
Фридлендер Г. М. Достоевский — художник и мыслитель // Коммунист. 1981.
№ 5. С. 121.
Глава третья
ОБЩЕСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ
В КОНТЕКСТЕ «ЖИВОЙ ЖИЗНИ»
Тип «делового социалиста» в последнем романе: правда образа
и отступления от истины.— «Вавилонская башня» как модель тота-
литарного режима.— «Народная воля» о деспотической утопии.—
Религиозно-нравственные искания Достоевского: точки соприкос-
новения и расхождения с крестьянским утопическим социализмом.
Проблема идеального общественного устройства, постоянно зани-
мавшая Достоевского, особо остро встает в его творчестве в период
революционной ситуации. Но его проповедь утверждения «царства
мысли и света» путем личного и соборного самосовершенствования
(«русское решение» социального вопроса) неизбежно наталкива-
лась на противодействие идей социализма материалистического,
политического, усиление влияния которого писатель с тревогой
наблюдал. В романе «Братья Карамазовы» задача опровержения
современного социализма («анархизма») поставлена как одна из
главных.
Трудно сказать, насколько она входила в первоначальный
идейный замысел произведения, возникший задолго до обществен-
ного подъема. Думая писать о молодом поколении, автор и тогда
должен был учесть те, с его точки зрения, «разрушительные»
влияния, которые оказывали на молодежь идеи «безбожного
социализма», все шире распространявшиеся в пореформенном
обществе. На рубеже 70—80-х годов эти влияния неизмеримо
выросли.
Русские социалисты стали политической силой, с которой
приходилось считаться правительству, оказывали воздействие на
ход общественной жизни, пользовались сочувствием в самых раз-
ных слоях населения. В Петербурге, а не в Женеве или Лондоне,
как раньше, печаталось (тиражом 2 — 3 тыс. экз.) «социально-
революционное обозрение» «Народная воля» — газета, провозгла-
сившая социализм идеалом общественного устройства. Социали-
стические тенденции как никогда ярко выражались в это время
и в легальной демократической журналистике благодаря «попуще-
ниям» цензуры. Называя социализм «дурацким», Достоевский
признавалего «страшным», «потому что в нем молодежь» (30|,68).
Тем ответственней и значительней воспринималась писателем
поставленная задача — торжественно опровергнуть политический
социализм, поразить само «зерно идеи разрушения нашего времени
в России» (30|, 63).
Он никогда не считал действенным средством борьбы с ниги-
лизмом репрессии. И если казни еретиков (в его понимании
безнравственные) не могли, с его точки зрения, обратйть в истин-
ную веру, то и полицейские преследования не воспринимались как
способ предотвращения влияния социалистических идей. Пред-
стояло доказать их несостоятельность, противопоставив им един-
285
ственно разумное решение социальных проблем, названное им
«русским», отрицавшее насилие, опиравшееся на религию как
инструмент общественной перестройки. Поставив перед собой эти
задачи, грандиозность и трудность которых писатель сознавал, он
хотел не изменить реализму (30,, 66).
В «Братьях Карамазовых» — романе, стремившемся воссоздать
русскую действительность во всей полноте и многообразии, социа-
лизм предстает как определенное ее достояние, неотъемлемая ее
черта. Действие в этом последнем произведении Достоевского,
начавшем печататься в «Русском вестнике» в 1879 г., отнесено на
13 лет назад, т. е. к 1866 г., ознаменовавшемуся выстрелом в царя
Д. В. Каракозова. Писатель как бы решил еще в начале обществен-
ного подъема заняться тем, к чему призывал И. С. Аксаков после
1 марта 1881 г.,— «генеалогией» революционного террора. Сами
же приметы русской жизни в романе более характерны для рубежа
70—80-х годов, чем для середины 60-х '. К ним относится, в част-
ности, и широкое распространение социалистических идей среди
молодежи.
В глухом уездном Скотопригоньевске, где развертывается
действие романа, есть не только приезжие из столицы социалисты,
как Иван Карамазов, но и свои, местные, как «отставной семина-
рист» Ракитин, сеющий «зерна разрушения» в местном обществе.
Образ этот несет явные следы авторской антипатии: он нарочито
принижен, наделен рядом отталкивающих черт. Но любопытно
предсказание Иваном Карамазовым карьеры, предстоящей этому
отъявленному нигилисту, столь же корыстолюбивому, сколь и чут-
кому к новым веяниям. По мысли Ивана Федоровича, Ракитин
примкнет в Петербурге к толстому журналу, к отделению критики,
и, постепенно переведя его на себя, станет издавать «непременно
в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим
оттенком».
Предвидение это по воле автора явно грешило против реализма.
Современный читатель хорошо знал, что работа в журналах с
«социалистической подкладкой» кончалась отнюдь не наживой
крупного состояния, а иными последствиями, о чем красноречиво
свидетельствовали судьбы передовых русских литераторов от
Н. Г. Чернышевского до Н. К. Михайловского, который именно
в это время находился под полицейским надзором, подвергался
обыскам и высылкам. Однако характерно в этом «прогнозиро-
вании» невольное признание потребности общества в журнале
с «социалистическим оттенком», усиления спроса на него.
В Скотопригоньевске с социалистическими идеями знакомы
уже некоторые гимназисты 14 —15 лет. Самый яркий из маль-
чишеской ватаги, сплотившейся вокруг Алеши Карамазова, Коля
Красоткин, пылкий, добрый, смелый, называет себя социалистом.
И его наивные, незрелые, с чужого голоса рассуждения об общест-
венном устройстве показывают скорее невыработанность его взгля-
дов, чем их беспочвенность. Коля Красоткин отражает вполне
обозначившееся явление того времени — приобщение части
286
молодежи к освободительному движению в самом раннем гимна-
зическом возрасте 2.
Показав сторонников социализма в провинциальном захо-
лустье, писатель не отступил от жизненной правды. В Старой Рус-
се, с которой в значительной мере списан Скотопригоньевск, также
были социалисты — и свои, местные, и приезжие. Работа над пятой
книгой «Братьев Карамазовых» «Pro и contra», где во весь рост
должен был быть показан представитель «деловых социалистов»,
проходила под непосредственным впечатлением ареста и казни
В. Д. Дубровина — подпоручика расквартированного в Старой Рус-
се 86-го Вильманстрандского полка. Об огромном воздействии
этого события на Достоевского можно судить по его письму
К. П. Победоносцеву, написанному в мае 1879 г., вскоре но приезде
в Старую Руссу, где всё еще было полно толками о вооруженном
сопротивлении В. Дубровина при аресте, о его огненном призыве
к народу убивать царей, о его мужественном поведении при казни
в апреле 1879 г. Рассказ о Дубровине в письме переплетается
с изложением плана и замысла пятой «кульминационной книги»
романа. В письме, предназначенном быть поздравительным со днем
ангела, Достоевский, увлекшись, полностью отдался теме, которая
властно захватила его думы и чувства,— о русских революционе-
рах-социалистах. Забыв об имениннике и спохватившись в конце
послания, он замечает, что невольно написал четыре страницы
именно о том, «о чем не хотел писать». Слишком значительными
и личными были для него раздумья о революционере, которого он
мог встретить на старорусских улицах и в местном обществе.
Достоевский стремится донести до своего влиятельного адре-
сата мысль о том, что политика правительства по отношению к ре-
волюционерам не верпа и безрезультатна. Он доказывает, что у ни-
гилистов «своя логика, свое учение, свой кодекс, свой бог даже,
и так крепко засело, как крепче нельзя» (30,, 66, 67). Подспудно
сквозила мысль, что репрессиями не остановить такое движение.
Достоевский еще называет Дубровина одиночкой, противо-
поставляя его всему полку. Однако кроме арестованного вместе
с ним вольноопределяющегося Э. В. Лобойко к следствию привле-
калось несколько офицеров полка, составлявших, по-видимому,
некий зародыш кружка, складывавшегося вокруг Дубровина.
Выпущенные за недостатком улик, они остались под надзором 3.
Нашлись у «социалистов» в Старой Руссе и сочувствующие, а воз-
можно, и сотрудничавшие с ними лица. Г. М. Гельфман, будущая
народоволка, находившаяся летом 1879 г. в старорусской ссылке,
осуществила побег в сентябре с помощью местной «интеллигентной
дамы», снабдившей ее паспортом4. Агент III Отделения А. П. Ку-
тузова, посланная в Старую Руссу тем же летом 1879 г. для выяв-
ления связей В. Д. Дубровина, советовала произвести обыск
у сестер Анисимовых 5.
Дубровин и Лобойко уже начали пропаганду среди солдат,
думали о работе в народе. Формой пропаганды были и те речи,
которые эти «русские мальчики» — 23-летний подпоручик и
287
20-летний вольноопределяющийся — вели в старорусских гости-
ных. В уездном захолустье рассуждали они о социализме, дока-
зывая неистребимость его никакими репрессиями. В гостях у старо-
русского мирового судьи Булатова они, например, объясняли, что
там, «где социализм преследуется самым строгим образом, яв-
ляется у социалистов охота и потребность противодействовать этой
строгости такими экстраординарными мерами, какие в другой
стране — стране с широкой политической свободой и веротерпи-
мостью к различным теориям — положительно немыслимы» 6.
Знал ли Достоевский об этих разговорах старорусских социа-
листов? Если не о них, то о каких-то других несомненно был осве-
домлен. Не случайно замечание Ивана Карамазова об обычности
для «русских мальчиков» споров о социализме, столь же для них
естественных и необходимых, как беседы о смысле жизни и бес-
смертии души (14, 213).
Отзвуки подпольной жизни Старой Руссы, обнаруживающей
себя в связи с обысками, арестами, побегами ссыльных, не могли
не доходить до писателя. В старорусском окружении Достоевского
были люди весьма информированные: докторА. А. Рохель, директор
местной лечебницы минеральных вод; А. А. Рудин, один из
местных крупных землевладельцев; священник И. И. Румянцев.
Но даже если предположить, что далеко не все сведения о
местных и приезжих революционерах Старой Руссы становились
известными писателю, то, зная его чуткость, можно быть уве-
ренным, что в самой атмосфере провинциального городка он улав-
ливал то же брожение, общественное беспокойство, те же веяния
и стремления, что и в столице. И вряд ли правы те, кто видит
в Скотопригоньевске некую условную «сценическую площадку»,
куда для удобства автор поместил действующих лиц, не имеющую
ничего общего, кроме топографии, с реальной Старой Руссой,
погруженной в умственную спячку, далекую от общественной
жизни столицы7. Выведя в уездном российском захолустье со-
циалистов, заставив зазвучать здесь споры об общественном
устройстве, о существующем порядке, писатель руководствовался
не фантазией, а реальными наблюдениями, отразив существенные
черты идейной жизни русской провинции на рубеже 70—80-х
годов.
* * *
Роман, где предстояло «разбитие» социализма, изначально был
задуман как реалистический, а не антинигилистический (в том
смысле, как «жанр» этот определился на страницах «Русского
вестника»). Социализм предстояло не заклеймить, а опровергнуть,
а потому дать возможно более полнокровный образ приверженца
социалистических идей, а не карикатуру на него.
Писатель особо оговаривал, что Иван Карамазов («мой со-
циалист», как называл его Достоевский в письмах) — лицо «в вы-
сочайшей степени реальное» (30,, 63). Врядлй стоит это понимать
288
так, что у Ивана Федоровича был вполне конкретный жизненный
прототип. Как раз соображения об определенном сходстве этого об-
раза с реальными деятелями освободительного движения, выска-
занные в литературе, по-своему подтверждают его собирательность
как вобравшего в себя наблюдения писателя над различными
представителями революционно-демократической среды ®.
Для знакомства с ней писатель, как и прежде, пользовался
самыми разными источниками, в том числе и исходящими из
революционного лагеря,— публицистикой, программными доку-
ментами и другими нелегальными изданиями. Широко привле-
кались им и материалы судебных процессов. Весной 1879 г., когда
Достоевский работал над упомянутой пятой книгой романа, наряду
с материалами более раннего периода движения он мог иметь
в распоряжении публицистику и прокламации «Земли и воли»,
отчеты о процессах 50-ти и 193-х.
Революционно-народническое движение в этот момент пережи-
вало свой кризис. Под влиянием неуспеха «хождения в народ»,
ожесточенные правительственными преследованиями революцио-
неры все больше втягивались в политическую борьбу, не призна-
вавшуюся их программами 70-х годов нужной для дела кресть-
янской социалистической революции, подготовить которую они
стремились. Для нелегальной социалистической печати конца
1878 — начала 1879 г. характерно соединение самых противоре-
чивых тенденций: настаивание на бакунистском отрицании зна-
чимости гражданских прав и их полупризнание, утверждение
необходимости начавшегося террора и предостережениями против
него.
По-видимому, Достоевский ощутил какие-то новые идейные
веяния в народническом движении, изменение в настроении его
участников. Любопытно, что наряду с привычным для него терми-
ном «анархизм» он, определяя социалистическую, материалисти-
ческую идеологию, говорит о «синтезе современного русского
анархизма», как бы имея в виду усложненность этой идеологии
в конце 70-х годов. Интересно, что «Народная воля», возникшая
в августе 1879 г., характеризуя свое направление, использует то же
определение, называя народовольчество синтезом односторонних
представлений социалистов 70-х годов — якобинского, выдвигав-
шего на первый план политическую революцию, и бакунистского
с его преимущественным вниманием к социально-экономическому
перевороту .
Для художника, задумавшего воплощение образа современного
«отрицателя» — представителя «деловых социалистов», особое
значение приобретало знание подлинных типов из их среды, те
живые черты их внутреннего мира, без которых немыслимо его
убедительное воссоздание. «Подробности, подробности» — вот чего
всегда требовал Достоевский, вникая в новую тему.
Есть своя символика в том, что в доме, где последние годы
жил писатель, на углу Кузнечного и Ямской, существовали с осе-
ни 1879 до января 1881 г. народовольческие явочные и конспира-
289
тивные квартиры |0. Люди, которые так интересовали его, о кото-
рых он много размышлял, жили под одной с ним крышей, ходили
по одной улице. Однако допустить, что Достоевский знал о роде
занятий своих соседей, а тем более об их планах и замыслах,
было бы неверно. Жесткие правила устава И К «Народной воли»
запрещали рассказывать о партийных поручениях даже товарищам
по организации.
Пока среди знакомых Достоевского, принадлежавших к револю-
ционно-демократической среде, с известной уверенностью можно
назвать лишь Виктора Жаклара и его жену Анну Васильевну
Корвин-Круковскую, бывшую невесту Федора Михайлови-
ча 1-12. Но в его окружении оказались люди, непосредственно
соприкасавшиеся с революционной средой, хорошо знавшие от-
дельных революционеров. Назовем хотя бы Алексея Николаевича
Плещеева, видную общественную деятельницу Анну Павловну
Философову, адвоката Достоевских по наследственной тяжбе Виль-
гельма Осиповича Люстига, брата народовольца Ф. О. Люстига.
Сам он неоднократно упоминал о встречах и разговорах с ни-
гилистами, о письмах, получаемых от них. Разумеется, люди этой
особой породы, «не часто встречающиеся», как замечал один из них
в своем письме |3, вступали в контакт с писателем, не открывая
своей принадлежности к революционному лагерю. Но Достоевский,
со свойственной ему идейной и психологической чуткостью, спосо-
бен был и в письмах, и в случайных встречах угадать этот род
своих читателей и корреспондентов, ощутить его по отношению
к злободневным и вековечным жизненным проблемам, по той поле-
мике, которую они вели с его излюбленными идеями. И эти
впечатления также питали представления писателя о революцио-
нерах.
Однако он пользовался информацией о революционерах и из
враждебного им лагеря. Просветить Достоевского относительно
идей и действий революционных народников старались К. II. По-
бедоносцев, М. Н. Катков, В. А- Мещерский, В. Ф. Пуцыкович
и другие реакционеры. Зная их как хорошо осведомленных,
имеющих доступ к самым разным источникам политической ин-
формации, Достоевский порой с удивительной доверчивостью
воспринимал их сообщения о нигилистах. Примером такой до-
верчивости может служить то, как Достоевский принял за чистую
монету сообщение В. Ф. Пуцыковича о полученной им якобы угрозе
революционеров убить его, если он не перестанет писать «против
социализма» (30,, 43). Не раз сталкивавшийся с нечестностью быв-
шего сотрудника «Гражданина», Достоевский всерьез обсуждает
эту «угрозу», негодуя на наглость революционеров. А между тем
последние едва ли придавали какое-либо значение этому третьераз-
рядному публицисту. И более видным реакционерам, например
П. П. Цитовичу, никогда не выносилось смертных приговоров:
террор не применялся как орудие идейной борьбы. Да и идеология
самодержавия, по мнению революционеров, донельзя сама себя
дискредитировала.
290
Несомненно, что В. Ф. Пуцыкович путем такой дезинформации
хотел поднять свои акции накануне задуманного им возобновления
«Гражданина». Зная связи Достоевского в высших сферах, он
и рассчитывал, что там обратят соответствующее внимание на пу-
щенный им же самим слух.
Постоянным чтением писателя были «Московские ведомости»,
где Катков активно использовал для характеристики революцион-
ного движения конца 70-х — начала 80-х годов материалы «нечаев-
ского дела». Брошюры П. II. Цитовича, специализировавшегося па
фальсификации революционно-демократической идеологии; произ-
ведения А. А. Дьякова (Незлобина) — ренегата, превратившегося
в злобного клеветника на деятелей освободительной борьбы;
обличительные речи представителей высшего духовенства, клей-
мившие «растление духа» социалистов и материалистов,— вся эта
литература неизменно оказывалась в поле зрения Достоевского,
заботливо присылавшаяся либо самими авторами, либо их вы-
сокими покровителями и.
Несомненно, что сведения о русских революционерах-демокра-
тах, об их социалистических идеях, поступавшие к писателю из
столь разнородных источников, были противоречивы, трудны для
обобщений и однозначных заключений. То, что мог рассказать,
к примеру, о таком деятеле международного социалистического
движения, как II. Л. Лавров, знавший его еще по Парижской
коммуне В. Жаклар, было противоположно сведениям об этом
революционере, публикуемым в газете «Россия», посылавшейся
Достоевскому редактором этого органа «разумного консерватизма»
Л. М. Спиваковым, товарищем его но Инженерному училищу.
И если А. П. Философова яростно спорила с автором «Бесов»,
опровергая запечатленные в романе представления о людях, всту-
пивших в борьбу с существующим строем |5, то К. П. Победоносцев
как раз стремился укрепить его в мысли, что революционеры конца
70-х годов поразительно схожи с изображенными в «Бесах»
(30!, 63, 64).
М. Гус, один из первых обративший внимание на противопо-
ложность идейных влияний, которым подвергался Достоевский,
отмечал, что писатель метался между такими разными полюсами
в своем окружении, как Победоносцев и Жаклар. Бряд ли только
равнодействующая этих противоборствующих влияний была столь
прямолинейной и простой, как это представляется исследователю,
уверенному, что Достоевский «был заодно с Соловьевым, Победо-
носцевым и против Жакларов». Более верно то наблюдение, что
у Жакларов Достоевский «искал аргументов потив них же, с тем
чтобы одолеть свои собственные сомнения, свои возражения,
направленные против того, во что он так страстно хотел верить» 16.
Касаясь сердцевины образа Ивана Карамазова, автор объяснял,
что современные социалисты забросили опровержение существо-
вания бога, а сосредоточены на отрицании сотворенного им ми-
роздания (30|, 66). Тем самым Достоевский верно уловил специ-
фическую черту русского утопического социализма, сконцентри-
291
ровавшегося на общественных проблемах. С представителями
этого течения героя Достоевского роднит неприятие существую-
щего мироустройства. Гневно обличая его язвы и пороки, доказы-
вая его ненормальность и несправедливость, Иван Федорович берет
тему, по выражению Достоевского, «неотразимую» — страдания
детей, бессмысленные, жестокие, не искупимые никакой «мировой
гармонией», которую в вознаграждение за земные муки сулит ре-
лигия в царствии небесном.
Тема действительно оказалась неотразимой. «Отразить» стра-
стные доводы Ивана, убежденного в невозможности гармонии
между матерью замученного ребенка и его мучителем, в том, что
будущее царствие небесное не стоит слезинки «хотя бы одного
только того замученного ребенка», не может и глубоко верующий
Алеша, от которого Иван с тайной надеждой ждет разрешения
своих сомнений. Опровержения этих доводов не оказалось, по
сути, и в беседах старца Зосимы — наиболее последовательного
поборника православия в романе |7.
Правота Ивана Федоровича, почтительнейше возвращающего
билет на вход в царство божие, купленное ценой земных страда-
ний, всегда с жаром признавалась в нашей литературе. А цитата
о слезинке ребенка, которой не стоит никакая мировая гармония,
давно стало расхожей. При этом молчаливо подразумевалось, что
к счастью на земле (в виде светлого царства социализма) подход
иной — здесь за ценой не стоят, платят любую.
Достоевский все же был более последователен, когда, исходя из
тех же неотразимых доводов, отвергал возможность утвердить
всеобщее братство путем братоубийственной войны, купить его
ценой крови и слез.
Социальный характер протеста Ивана Федоровича проступает
все яснее в ходе дальнейшего развития романа, в котором чи-
тателю не раз приходится сталкиваться с подлинным детским
горем, вызванным общественной несправедливостью. И плач
крестьянского «дити» из голодной степной деревни, и слезы
затравленного Илюшечки Снегирева — все это заставляет вновь
обращаться к мыслям о неискупимости земных страданий будущей
«мировой гармонией». Тему этих страданий герой Достоевского
нарочно сузил, «чтобы вышло очевиднее». «Об остальных слезах
человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра»,
нет речи — муки детей стали здесь как бы символом земного
неустройства, самым ярким, неопровержимым доказательством
ненормальности мира божьего, который и отказывается принять
Иван (14, 222-223).
Это отрицание разумности и справедливости окружающей
действительности, нежелание мириться с существующим злом,
выраженное автором емким и грозным словом «бунт», близко
идеологии и психологии русских революционеров, социалистов-
утопистов, мечтавших о гармонии на земле. Объясняя на суде
и следствии, что привело их на революционный путь, они обычно
указывали на столкновение с социальной несправедливостью, на
292
горе и страдание народа, о котором знали не только из литера-
туры.
В социалистической и революционно-демократической печати
именно народные бедствия выступали основой приговора сущест-
вующему строю как «сопряженному со страданиями масс» |8.
Особое место здесь занимала и «детская тема». Такой идеолог
народничества, как П. А. Кропоткин, в своей газете «Бунтовщик»
(«Le Revolte»), обосновывая необходимость революции, говорит об
«ужасном положении детей» в современном обществе |9. Голодание
детей в неурожайные годы, высокая детская смертность в порефор-
менной деревне, эксплуатация детского труда на растущих капи-
талистических предприятиях — эти вопросы впервые подняла и
серьезно исследовала народническая журналистика в таких своих
органах, как «Отечественные записки», «Дело», «Слово», «Не-
деля», «Русское богатство». Одни только, к примеру, очерки
Г. И. Успенского, содержащие страшные в своей обыденности
факты гибели детских жизней — по недосмотру, дикости нравов,
отсутствию медицинской помощи, из-за пьянства в деревне, могут
служить своеобразным развитием «неотразимой темы», взятой
героем Достоевского.
Достоевский действительно показал «зерно идеи» утопи-
ческого социализма, состоящее в отрицании современного порядка,
как несовместимого с требованиями гуманизма и нравственности.
Сила и правомерность этого отрицания такова, что замысливший
показать его губительность писатель невольно испытывает к нему
уважение. Отводивший рациональным началам второстепенное,
подчиненное место по отношению к религиозной вере, он как бы
помимо воли ощущает гордость за мощь и смелость русской ре-
волюционной мысли: «В Европе такой силы атеистических выра-
жений нет и не было» (27, 86).
Не раз упрекал Достоевский нигилистов в легковесности,
невежестве, самонадеянности, отрыве от народа. Но, задуманный
как «отрицатель из самых ярых», Иван Карамазов оказался чужд
этих черт. Он отнюдь не недоучка — у него университетское обра-
зование, он сотрудничает в столичной прессе. Его отрицание
не зряшное, беспочвенное, а выстраданное многотрудной работой
мысли, связанное со способностью остро ощущать людское горе.
По замечанию автора, Иван Федорович глубок. Он размышляет
над «капитальными» проблемами мироздания, бьется над злобо-
дневными вопросами «текущего». И чувствуется, что сомнения
героя пережиты писателем и потому понятны и близки ему, как
и стремление его пробиться к истине. «Могучая, страстная речь»
Ивана, «пронзающая сердце», заставляла современников предпо-
лагать, что у Достоевского не хватило бы «красок, огня, силы» для
написания ее, «если бы он сам не мучился той же скорбью проти-
воречий». По мнению критика, причастного к революционному
движению, писатель просто «не мог бы так сочувственно и прав-
диво, а главное, с таким огненным красноречием высказать идеи
Ивана Карамазова, если бы сам не разделял их» 20.
293
Передовая публицистика усмотрела здесь глубокие противоре-
чия в мировоззрении писателя. Осудив «бунт» своего героя, он
одновременно показал его органический, закономерный характер.
Ведь не приемлет существующих порядков не только ярый отри-
цатель, но и глубоко верующий ученик смиренномудрого Зосимы.
Именно «ранний человеколюбец» Алеша в ответ на рассказ о гене-
рале, затравившем мальчика собаками, произносит свое «рас-
стрелять». Схватиться за оружие готов кроткий, незлобивый про-
тивник насилия, жаждущий людям добра. Естественность этой
реакции, запечатленная в главе романа, опубликованной, когда
в стране уже звучали выстрелы в представителей власти, под-
тверждала их неслучайность. И характерно, что первый серьезный
отклик на главу «Бунт», буквально по следам ее опубликования,
исходил из революционно-демократической среды. А. Горшков
(М. А. Протопопов), участник освободительного движения, в то
время непосредственно связанный с революционным подпольем,
с особым удовлетворением повторяет это «расстрелять», вырвав-
шееся у Алеши. «„Расстрелять" — что сказано, то сказано. И мы
должны отдать здесь полную справедливость глубоко верному
художественному инстинкту автора». «Расстрелять» Алеши и эта
его «бледная перекосившаяся улыбка», по вескому замечанию
критика, «очевидно подрезывают все корни проповеди всепроще-
ния и всезабвения». Здесь «правда жизни взяла — хотя на минуту
только — верх над неправдой тенденции» 21.
Спор с Достоевским о героях его романа, об их убеждениях
и путях в жизни в сложившейся в стране обстановке перерастал
из литературного в политический, превращаясь в спор о позиции
интеллигенции в общественной борьбе, о способах общественного
преобразования.
Далеко не вся передовая интеллигенция, сочувствуя целям
«Народной воли», одобряла формы ее борьбы — во многих террор
вселял сомнения и тревогу. Но путь, на который страстно звал
Достоевский, противопоставляя его революционному,— через сми-
рение и нравственное обновление,— не способен был увлечь
«мыслящих реалистов».
В передовой публицистике высказывалось твердое мнение, что
отказ писателя признать законность протеста и борьбы униженных
и оскорбленных, которым он выражает свое сочувствие, приводит
его в тупик. Неразрешимое противоречие его творчества здесь
видели в том, что, любя человека, страдая за него, утверждая его
достоинство, писатель не признает права его на протест. А «отка-
зывать людям в праве на борьбу и протест именно и значит
санкционировать их горе» 22. Нравственный кодекс, требующий
подчинения «силе гнетущей», признания неприкосновенным по-
рядка, утверждающего этот гнет, отвергается демократической
критикой столь же решительно, сколь убежденно она поддержи-
вает «бунт» героев Достоевского.
294
* * *
Замыслив Ивана Карамазова как социалиста, Достоевский на про-
тяжении романа ни единым намеком не дал возможности заподо-
зрить его в какой-либо нелегальной деятельности, в связях с под-
польем 23. Не сделав своего героя революционером, писатель в то
же время показал почву, которая способна породить революцион-
ный протест, — жажду справедливости, нежелание смириться с со-
циальным злом как общественной нормой. С этой точки зрения
весьма произвольной представляется концепция образа Ивана,
идущая от Н. Бердяева. Видя в романе попытку исследования
пути, влекущего к революции, он называет исследование антропо-
логическим, психологическим, но не социальным, поскольку
«революция определяется не внешними причинами и условиями»,
о	о 24
а «человеческой природой» .
Современная писателю демократическая критика распознала
социальную подоплеку протеста его героев, указав, что главным
виновником «унижений и оскорблений», изломанных людских
судеб выступает у Достоевского «общий порядок вещей». В про-
тиворечии с этим писатель признает его неприкосновенным,
«испытывая к нему уважение по глубочайшим, может быть интим-
нейшим, требованиям его ума и сердца» 25.
Задумав Ивана Карамазова как атеиста, Достоевский верно
подметил связь революционно-демократической, социалистической
идеологии с материализмом. И все же распространение в литера-
туре оценки Ивана Федоровича как материалиста и атеиста не-
точно. Религиозные сомнения героя, его вызов богу (почтитель-
нейшее возвращение билета на вход в царствие небесное с его
«мировой гармонией») не дают основания считать его таковым.
«С небом гордая вражда» Ивана Карамазова скорее говорит
о богоборческих, чем атеистических, идеях. Герой, «безверием
палим и иссушен», говоря строками тютчевского стихотворения,,
«жаждет веры, но о ней не просит». Однако для Достоевского
всякие колебания и непоследовательность в вере, отступления от
нее признавались опасными, поскольку религия была для него
определяющим началом, от которого зависела и нравственность.
На примере своего героя писатель и стремится убедить в том, что
совесть без бога может заблудиться. Если бога нет, если нет бес-
смертия души, то тогда все позволено, рассуждает по воле автора
Иван.
Здесь, в исследовании логики и психологии атеиста и социа-
листа, Достоевский явно уступает предвзятым представлениям,
пытаясь воплотить свою давнюю идею, что отказ от христианской
веры неминуемо ведет ко вседозволенности. Человеку, потеряв-
шему веру, нечем жить — ведь жить бунтом нельзя, а не верующий
в бессмертие души лишается стимула любви к людям и может
дойти до антропофагии — так рассуждает Иван при согласии
Алеши и, разумеется, автора. Но такая дилемма — религия или
безнравственность — подлинным «деловым социалистам» не свой-
295
ственна. Об этом с возможной для легальной печати откровен-
ностью сказал Н. К. Михайловский, отстаивавший, по словам
В. И. Ленина, сочувствие к революционному подполью, уважение
к нему 26. Споря с Достоевским, публицист, сотрудничавший с на-
родовольцами, многих из которых близко знал, утверждал, что и те,
кому знакома «с небом гордая вражда», «могут.склониться перед
идеальным началом, в создании которого они сами принимали
участие, в которое они вложили частицу самих себя, своей мысли,
чувства, воли; а таким началом может быть только определенный
общественный идеал» 27.
Достоевскому не суждено было прочесть этот ответ предста-
вителя социалистической интеллигенции. Но писатель знал о таком
решении проблемы соотношения веры и нравственности, характер-
ном для социалистов и атеистов. В романе, в противовес сомне-
ниям- Ивана Федоровича, нигилист Ракитин говорит нечто близ-
кое идеологу народничества: «Человечество само в себе силу
найдет, чтобы жить для добродетели, даже и не веря в бессмер-
тие души! В любви к свободе, к равенству, братству найдет...»
(14, 76). Теорию, по которой если «нет бессмертия души, так нет
и добродетели, значит, все позволено», Ракитин называет подлой
и глупой («соблазнительная теория подлецам») (14, 76). Не веря
в возможность внехристианского идеала, внерелигиозной морали,
писатель отдал эти мысли герою с ущербной нравственностью,
морально нечистоплотному, тем самым обрекая их на недоверие
читателя. Спор с материализмом ведется, таким образом, в нерав-
ных условиях.
В план задуманного опровержения социализма входил худо-
жественный анализ идейной и моральной несостоятельности
героя, усомнившегося в боге. «Богохульство» Ивана, по логике
автора, неизбежно должно было привести ко «вседозволенности»
и преступлению. Большинство исследователей (и среди них такие
разные, как А. В. Луначарский, Б. С. Рюриков, В. В. Ермилов,
Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, М. С. Гус) и видят в Иване Кара-
мазове носителя принципа «все дозволено», а в его образе соот-
ветственно навет на революционную демократию 28.
Но Иван Федорович рассуждал на тему вседозволенности лишь
в условном наклонении: «Если бога нет, то все позволено». Не
решивший сомнений относительно бога и бессмертия души, он так
и не сделал принцип «все позволено» своим. Несовместимая
с этим утверждением высокая нравственная требовательность
героя не дает успокоиться его совести. Его позиция в семейной
драме, замысленная как проявление безнравственного безверия,
противоречива. Жесточайшие нравственные муки, которые испы-
тывает герой, обвиняющий себя в отцеубийстве, убеждают, как
далек он от «вседозволенности». «Не ты, не ты» — этот искренний
ответ Алеши на мучительные вопросы Ивана самому себе о его роли
в свершившемся преступлении (ответ, вынесенный в заголо-
вок!)— одно из подтверждений этому. Не способный солгать
Алеша отказывается видеть вину Ивана в содеянном Смердяковым
296
и остро ощущает его внутренние мучения. Для тонко чувствующего
Алеши Иван — воплощение «глубокой совести», и читатель верит
ему больше, чем высказываниям самого Ивана в скотопригонь-
евских гостиных о том, что «все позволено», сделанным не без на-
мерения шокировать местных обывателей. Человек, столь остро
и глубоко страдающий людской болью, так страстно жаж-
дующий пересоздания мира во имя людского счастья, не может
быть безнравственным. И, оставаясь реалистом, писатель так и не
смог предъявить «своему социалисту» это обвинение.
Одна из первых обратила внимание на непоследовательность
отношения писателя к своему герою М. К. Цебрикова: «Достоев-
ский высоко ставит искание правды»,— напоминала она, утверж-
дая, что Иван Федорович искал ее в отрицании, и потому, с точки
зрения тенденции Достоевского, нелогично доказывать, что отри-
цание ведет к нравственному падению 2У.
Даже «Новое время», которое не заподозрить в сочувствии
социалистам, не согласилось со «вседозволенностью» Ивана,
отметив, что «глубокая жажда высшей правды» спасает
его в «протесте против порока и социальной несправедливо-
сти» зи.
Стремясь развенчать представителей «оторвавшейся от дейст-
вительности молодежи» (30|, 63), Достоевский создал глубокий
и сложный образ русского интеллигента-разночинца — человека,
не вставшего на революционный путь, но высвобождающегося из-под
власти официальной идеологии и религии, жаждущего обществен-
ного переустройства. Думается, верно суждение, что Иван Кара-
мазов «выражает самую сильную гуманистическую струю всего
произведения, его гуманистический пафос»31; стоит добавить
только, что выражает вопреки идейному замыслу писателя и его
предвзятым представлениям о русских социалистах.
Противоречивость образа Ивана Федоровича во многом и объяс-
няется тем, что, связанный определенной идейной задачей —
разбить чуждые убеждения, писатель не смог противостоять
художественному чутью, жизненным наблюдениям и логике разви-
тия намеченного им характера.
Создавая своего социалиста, Достоевский обнаруживает и глу-
бокое проникновение во внутренний мир этого представителя враж-
дебной ему идеологии, и одновременно произвольное толкование
важных проявлений этого мира. Отсюда соединение в Иване Фе-
доровиче несовместимых, казалось бы, черт — светлых и мрачных:
его внутренняя честность, уживающаяся с цинизмом; искренность,
соседствующая со скрытностью; способность к состраданию,
сосуществующая с равнодушием и эгоизмом.
Эта противоречивость образа не всегда учитывалась некото-
рыми исследователями, пытающимися дать ему однолинейные оп-
ределения, более руководствуясь при этом намерениями писателя
(отразившимися в его письмах), чем объективным анализом вы-
веденного в романе характера. Отсюда утверждения о его «хо-
лодном уме», бессердечии, о «вседозволенности» как жизненном
297
принципе Ивана, «еще более виновного в преступлении», чем
подлинный убийца Федора Павловича — Смердяков. В этой лич-
ности, которую соединяют с человечеством живые связи понима-
ния и сострадания, видели эгоиста и индивидуалиста, жажду-
щего самоутверждения 32.
Несправедливость подобных односторонних оценок и соответст-
венно обвинений писателя в клевете на революционеров становится
еще более очевидной, если иметь в виду восприятие этого образа
современной Достоевскому революционной демократией.
Несмотря на принципиальные расхождения с историко-фило-
софской концепцией романа, на неприятие его религиозно-мисти-
ческих мотивов, демократическая мысль разглядела в нем отра-
жение мировоззренческой противоречивости художника и мысли-
теля, бестрепетно заносящего руку на свои же собственные догматы
«вм’есте со своим alter ego Иваном Карамазовым» 33.
Даже с особой нетерпимостью отнесшийся к роману старый
шестидесятник М. А. Антонович, судивший о нем с прямоли-
нейностью и упрощенностью, от которой демократическая критика
70-х годов в целом уже отошла, принимал Ивана Карамазова,
чувствуя в нем что-то близкое разночинской интеллигенции многих
поколений 34.
Участник движения 60-х годов Л. Оболенский, указывая на
генетическую связь Ивана Карамазова и Базарова, считал, что
образ Достоевского грандиознее, масштабнее, глубже35. По вер-
ному наблюдению В. П. Кранихфельда, разночинцам 70—80-х го-
дов Базаров был менее близок именно по своей цельности — как
лишенный противоречий, свойственных думающим и протесту-
ющим интеллигентам пореформенной эпохи. Этот критик, хоро-
шо знавший революционную среду, утверждал, что разночинской
интеллигенции Достоевский был ближе, чем Л. И. Толстой и
И. С. Тургенев, поскольку именно он «имел счастье или, если
хотите, несчастье быть своим в той среде больных, жаждущих,
неутоленных душ, которые он показал в своем творчестве» 36.
И насколько понятен был Иван Карамазов — при всей своей
противоречивости — революционно-демократической критике,
увидевшей в нем художественное воплощение восстания «попран-
ного разума», настолько же чужд оказался он либеральной и
«охранительной» концепции социализма, нигилизма. Идеолог са-
модержавия М. Н. Катков годами внедрял в своих изданиях мысль
о беспочвенности социалистических идей в России, характеризуя
их приверженцев как порождение пореформенного хаоса, враждеб-
ной интриги, неупорядоченной системы образования. Решительные
меры карающей власти, внедрение классицизма в систему вос-
питания были в его глазах надежными средствами искоренения
крамолы37. Либеральная публицистика сходилась с «охраните-
лями» в признании искусственности, наносности социалисти-
ческих тенденций, их легкоустранимости, по-своему понимая лишь
способы устранения зла. Дальнейшие буржуазные преобразования
должны были отвлечь молодежь от беспочвенных мечтаний, втя-
298
нуть ее в реальную деятельность по совершенствованию и модер-
низации существующего строя 38.
Иван Карамазов получился столь же далеким от героев «анти-
нигилистических» романов, выведенных на соседних страницах
«Русского вестника» Б. М. Маркевичем, В. Г. Авсеенко и другими
«московскими беллетристами» по заказу Каткова с их неве-
жеством, зверскими инстинктами, кровожадностью, сколь рази-
тельно непохожим на шигалевых и верховенских, одержимых
бесовской жаждой бесчестья.
Человек с образованием, большой культурой, незаурядными
способностями, едва ли не самый размышляющий из героев Досто-
евского, личность творческая, в духовном мире которой работа
мысли сочетается с неуспокоенной совестью,— этот русский
нигилист не случайно в сознании читающей России встал вровень
с таким образом мировой литературы, как Фауст 39.
Демократическая критика, высоко оцепившая этот образ, под-
черкнула социальный характер его протеста, его обоснованность
и справедливость. Вступая в спор с Достоевским, такие представи-
тели революционно-демократической публицистики, как Н. К. Ми-
хайловский, Л. Алексеев (Л. А. Паночини), А. Горшков, (М. А. Про-
топопов), М. К. Цебрикова, утверждали святое право
человека не смиряться перед социальным злом, протестовать
против условий, унижающих и оскорбляющих достоинство лич-
ности, стремиться к общественному переустройству.
* * *
Достоевский был прав, утверждая, что политика без нравствен-
ных принципов грозит человечеству опасностью, что любая поли-
тическая деятельность, хотя бы и стремящаяся «осчастливить
человечество», не опирающаяся па нравственные устои, может при-
вести к антропофагии.
Но если для писателя основой нравственности, ее условием
была религия, то революционеры альтернативы «вера или без-
нравственность» не принимали. Напротив, революционные цели
по-своему выдвигали перед ними дорогие для Достоевского идеи
нравственного совершенствования. Своеобразно перекликается
с этой точки зрения терминология писателя, призывавшего лич-
ность «выделаться в человека», и революционной журналистики,
где последовательно ставилась проблема «выработки» личности,
способной во имя революции к самопожертвованию. Определение
«невыработанные личности» в революционной среде — синоним
людей, не достигших достаточно высокого идейного и нравствен-
ного уровня 40. Вступая в организацию, революционер должен был
«отдать все духовные силы свои на дело революции», «а если
нужно, отдать и свою жизнь». От него требовалось поведение,
«которое бы не вредило репутации партии» 41. Жизнь профес-
сионального, нелегального революционера приучала не только
к «отсечению» излишних потребностей, которое проповедовал
299
в соответствии с христианской моралью старец Зосима, но застав-
ляла отказываться от самого необходимого. Жесточайшее самоогра-
ничение, самодисциплина, сосредоточенность на общем деле всех
моральных и физических сил были нормами в революционной
среде, где образцом оставался герой Чернышевского. Защищая
передовую молодежь от несправедливых обвинений писателя,
М. К. Цебрикова прямо указала на это 42.
То, что писатель принимал за отступление от нравственных
норм, было в определенном смысле ломкой старых нравственных
понятий, выработкой новой нравственности. Менялись в разночин-
ной среде сами критерии нравственности. Для Достоевского они
состояли в религии, в учении Христа. Оспаривая утверждение
К. Д. Кавелина, что нравственность определяется верностью убеж-
дениям, Достоевский справедливо обращал внимание на то, что
убеждения сами по себе бывают разными и не могут оправдать
тех или иных поступков. «Недостаточно определять нравствен-
ность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно воз-
буждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?» — настаивает
он (27, 56). А проверка их, по его мнению, одна — учение Христа.
Плодотворная мысль писателя, чрезвычайно важная для момента
обострения в стране общественно-политической борьбы, заходила
тем самым в тупик. Выдвинутый им критерий — проверка ре-
лигией — оказывался не мепее неопределенным, чем предложен-
ный К. Д. Кавелиным. Ведь если вера Достоевского разительно
отличалась от православия К. Н. Леонтьева или К. П. Победонос-
цева, то и среди социалистов были люди религиозные. Доказывая,
что «совесть без бога есть ужас, и она может заблудиться до самого
безнравственного» (27, 56), писатель ссылается на взрыв «по
убеждению» Зимнего дворца, который, по его логике, мог быть
предотвращен сопоставлением с «Христовыми идеями».
Но первое покушение на царя динамитным взрывом готовил
Николаевский кружок. Один из его руководителей, С. Я. Виттен-
берг, горячо и искренне верующий, обосновывал необходимость
кровавой борьбы за социализм именно ссылками на евангельские
тексты, на пример Христа 43.
Критерием нравственности революционеры выдвигали инте-
ресы «трудящегося большинства». С их точки зрения, безнравст-
венной была эксплуатация народа, безнравственными были учреж-
дения и порядки, служащие этой эксплуатации, закрепляющие
ее. Утвержая, что нравственность не может быть на стороне ста-
рого, отжившего строя, революционеры доказывали, что социализм
возник и держится благодаря безнравственности старого порядка.
Но в этом пересмотре старых представлений о нравственности
сокрушались и общечеловеческие этические принципы, колебались
и общепринятые моральные правила. Уставные требования отдать
все делу революции, отказаться ряди нее от семьи, дружеских
и родственных связей приучали относиться к последствиям этого
отказа — горю, слезам, сиротству — как к норме. К тому же
триучала и повседневная борьба, неизбежно заставлявшая нару-
300
шать нравственные правила, выработанные веками. Насилие всегда
ожесточает, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные
порывы. В этом смысле, по позднейшему признанию В. Н. Фигнер,
«правительство и партия, вступившие, что называется, врукопаш-
ную, конкурировали в развращении окружающей среды» 44.
В. Г. Короленко, размышляя о моральной атмосфере в револю-
ционной среде 70—80-х годов, признавал, что России, которая
«должна была пережить свою революцию», «нужно было базаров-
ское бесстрашие в пересмотре традиций и бесстрашие перед многи-
ми выводами». И здесь особое значение обретала великая русская
литература с ее утверждением незыблемости общечеловеческих
нравственных норм. В рассказе Короленко о революционных буд-
нях, о политической ссылке не раз возникает имя Достоевского в
связи с встававшими перед революционерами вопросами: «Можно
ли пойти на преступление во имя революционных целей?»; «Можно
ли украсть для пользы общего дела?» Решения их невольно сопро-
вождались образами его героев, не позволявшими совести заблу-
диться 45. Революционная среда или перевоспитывала, или вытал-
кивала из себя людей с иевыработанной нравственностью. С. Л. Пе-
ровская имела основания гордо заявить на суде, что тот, кто знает
эту среду, не бросит русским революционерам обвинения в без-
нравственности.
Не повторял своих обвинений и автор «Бесов», взгляды кото-
рого на революционеров и социалистов во многом менялись при
определенной прочности неприятия революции и «политического»
социализма. На протяжении десятилетия со времени выхода этого
романа-памфлета, как называли его в революционных кружках,
революционеры давали на него свой ответ перед лицом русского
общества: не полемизируя с автором, делом, а не словом доказывая
преданность народным интересам, чистоту помыслов, готовность
к самопожертвованию. Думается, что в развитии революционно-
демократической этики творчество Достоевского, как бы устрем-
ленное навстречу нравственным исканиям передовой интеллиген-
ции, сыграло свою определенную роль.
* * *
Задуманное в романе опровержение социализма неизбежно должно
было сосредоточиться на решение социального вопроса — главного
для социалистической идеологии. Знаменателен разговор братьев,
в котором Иван горячо исповедуется в своем неприятии мира божье-
го с его настоящим злом и будущей «мировой гармонией». Этот
столь важный для идейного замысла произведения разговор в трак-
тире «Столичный город» за ухой и чаем с вишневым вареньем за-
вершается рассказанной Иваном Легендой о Великом Инквизито-
ре — повествованием об обществе, где социальный ворос полно-
стью разрешен.
Действие в этой «поэме» отнесено на несколько веков назад
в Севилью с ее горящими в южной ночи кострами инквизиции,
с тюрьмой в подземелье, куда Великий Инквизитор заключает
301
арестованного им Христа, объявляя ему, что действует в союзе
с черными силами. Весь этот фантастический, романтический
колорит Легенды сочетается в ней со зловещими в своей досто-
верности и узнаваемости чертами реальности, которые приданы
в ней новому обществу, построенному усилиями Великого Инкви-
зитора и его соратников. Здесь все основано на разуме, а не на
вере. «Камни превращены в хлебы» — социальный вопрос ликви-
дирован. Строем, объединяющим «миллионы счастливых младен-
цев», правят тысячи «великих и сильных» избранников, возвы-
шаясь над ними, все решая за них. Массы сами вручили им свои
судьбы, сняв 6 себя невыносимое бремя решений и ответственности,
и Инквизитор со своими приверженцами успешно управляет ими,
открыв законы всеобщего послушания: «порабощение хлебом»,
«успокоенная совесть», «потребность общности преклонения»
перед авторитетом.
Отказавшись от учения Христа, как не совместимого своими
высокими нравственными требованиями со слабой человеческой
природой, Инквизитор и основал свое общество на принципах
«чуда, тайны и авторитета» (14, 231—234). Здесь существуют
две идеологии, две правды, одна для масс, в которую не верят
правители, другая — для самих правителей, неизвестная массам.
Несмотря на союз Инквизитора с силами, враждебными Христу,
жизнь «миллионов счастливых младенцев» идет под официальным
знаменем христианства: горят костры, на которых сжигают откры-
тых отступников от заповедей Христа. Вся жизнь миллионов,
«многочисленных, как песок морской», существ, по мнению
Великого Инквизитора, слабых и порочных по своей изначальной
природе, продумана до мелочей, предрешена и регламентирована
правителями. Установлены пределы их труда и отдыха, их зна-
ний и чувств и даже их грехов, которые здесь допускаются
в разумных пределах. За все ответственность на себя взяли Инкви-
зитор и его соратники, из рук которых массы получают свои хлебы,
ими же заработанные, но воспринимающиеся как дары и благо-
деяние правящих сил.
Явление Христа в этом обществе — помеха, опасная установив-
шемуся порядку. И так безгранично послушание «счастливых мла-
денцев» с успокоенной совестью, что, узнав Христа, исцеляющего
у них на глазах больных, воскрешающего мертвых, они не мешают
взять его под стражу — столь велика власть, основанная на «чуде,
тайне и авторитете».
Иван, по сути, представил на суд Алеши вариант решения
социального вопроса, который в его сознании логически вытекает
из отрицания бога, из стремления устроиться на рациональных
принципах, отказавшись от религиозно-нравственных. В письмах
в редакцию «Русского вестника» Достоевский недвусмысленно
разъяснял смысловую задачу «Легенды» из пятой книги «Рго
и contra»: «Нашему русскому, дурацкому (но страшному социа-
лизму, потому что в нем молодежь) — указание и, кажется энер-
гическое: хлебы, Вавилонская башня (т. е. будущее царство
302
социализма) и полное порабощение свободы совести — вот к чему
приходит отчаянный отрицатель и атеист» (30|, 68).
Уже обращалось внимание на то, что обличавший социализм
Достоевский не знал социализма научного, имея в виду только
утопический — крестьянский и мелкобуржуазный 46. Стоит под-
черкнуть то, что до сих пор обойдено вниманием: Достоевский
не знал ни наиболее зрелых программных документов русского
утопического (народовольческого) социализма, ни публицистики
«Народной воли». Весной и летом 1879 г., когда он работал над
пятой книгой романа, их еще не существовало.
В народовольческих программных документах, оформившихся
несколько позднее, отход от примитивных представлений о буду-
щем, свойственных еще семидесятникам, уже явственно ощу-
щается. Речь в них идет о гармонической личности как высшей
цели социалистической общности людей. Не только материальная
обеспеченность, но причастность к культурным и духовным бо-
гатствам должны стать доступными каждому в этом новом общест-
ве, где все призвано снять «с человеческого ума оковы», дать ему
простор и сделать способным служить дальнейшему обществен-
ному прогрессу. Народоправление с его выборностью, системати-
ческой сменяемостью избранников народа, их подотчетностью
своим избирателям — все эти принципы призваны были предотвра-
тить появление той элиты, которая, будучи избрана народом,
правит им, устранив его от дел и от ответственности, как это могли
видеть крестьянские социалисты на примере буржуазных госу-
дарств 47. Ключом к такому превращению назывались социально-
экономические преобразования, передача народу земли, фабрик
и заводов, уничтожение частной собственности на орудия и средст-
ва производства. Однако сам механизм превращения отсталой
крестьянской страны в светлое церство социализма терялся
в тумане.
Этих программных документов «Народной воли», где с наиболь-
шей полнотой и зрелостью выражен общественный идеал русских
революционеров, Достоевский еще не мог знать, когда пытался
создать образ социалиста. Но он знал, как порой разительно
и грубо расходятся теоретические проекты со своим воплощением
в жизнь. И писатель был прав в своих сомнениях, что общественное
переустройство возможно по найденной кем-то формуле — одним
прыжком посредством переворота и декретирования «сверху»
нового строя. А тенденцию к такому решению социального вопроса
уже можно было ощутить в революционной публицистике конца
1878 — начала 1879 г., и главное, в самой логике развития движе-
ния, изменявшего на глазах свой характер, все более обнаруживая
заговорщические устремления. «Пропагаторы» превратились
в «револьверщиков», затем стали «взрывателями», все более ориен-
тируясь на освобождение народа без его участия. Но ведь и Ве-
ликий Инквизитор, воздвигая свое общественное здание, был дви-
жим стремлением к людскому благу — не только накормить, но
и освободить от выбора, от всякой инициативы.
303
О социализме ли ведет речь Достоевский в Легенде о Великом
Инквизиторе? Думается, прав исследователь — единственный
пока, высказавший мнение, что «не о построении здания социа-
лизма пророчествует Великий Инквизитор устами Ивана», а о воз-
движении иного храма 48. Из Легенды действительно следует, что
речь идет о людях, строивших свою Вавилонскую башню (извест-
ная аллегория социализма у Достоевского), но уставших и не
достроивших и тогда вынужденных обратиться за помощью к
Инквизитору. «Ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь
мы»,— объясняет Инквизитор Христу. А сам Иван здесь же выска-
зывает уверенность, что из «жалких бунтовщиков никогда не
выйдет великих для завершения башни» (14, 230—231).
Работа по возведению таинственного храма осуществляется на
поверженных христианских и социалистических надеждах, на
обломках веры человека в себя 49. Писатель как бы стремится
передать здесь всю сложность перипетий общественно-полити-
ческой борьбы, невозможность предугадать их заранее, неожидан-
ные для самих революционеров варианты и повороты в ее раз-
витии.
Само движение освободительной борьбы в момент революцион-
ной ситуации могло сказаться на идеях поэмы Ивана Карамазова.
Ведь пионеров вооруженной схватки с самодержавием за демокра-
тические права ортодоксальные социалисты обвиняли в измене
социализму, в «буржуазности», в отклонении от истинного пути.
Мысль о том, что не рассчитавшие сил «социальные реформа-
торы» в борьбе за социализм вынуждены будут свернуть с дороги,
пойти на опасные политические и нравственные компромиссы,
звучала в Легенде как одно из ее тревожных предупреждений,
подсказанных жизнью.
* * *
Предостережения Достоевского должны были упасть на благо-
приятную почву — революционная демократия ставила перед
собой многие из этих проблем, мучительно и безуспешно пытаясь
их разрешить. Со свойственной ей политической честностью, она не
скрывала своих затруднений, вынося их на общее обсуждение —
на страницы революционной печати.
В ноябре 1879 г. в «Народной воле» (№ 2) Н. К. Михайловский
(Гроньяр) предостерегал о непредвиденных трудностях револю-
ционной борьбы, замечая, что «мир и в человецех благоволение
принадлежат далекому будущему». Предвидя, что самое удачное
восстание потребует нового напряжения сил, он спрашивал ре-
волюционеров, поставивших первейшей задачей свержение само-
державия: «Но разве вы хотите сложить руки завтра же? Разве
вы устали бороться?»
Размышляя о том, что «всех перипетий будущей борьбы пред-
видеть нельзя» («мало ли какие комбинации возможны вне закол-
дованного круга конституции и народного восстания, в котором
304
вращается ваша политическая мысль»), идеолог народничества
останавливается все же на одном из возможных исходов. «Русское
народное восстание может выставить гениального честолюбца-
цезаря, полубога, перед которым покорно склонит голову несчаст-
ная родина» 50.
Не навеян ли образ «гениального честолюбца, цезаря, полубога»
Великим Инквизитором? То, что Михайловский, уже писавший
о Достоевском, следивший за его творчеством, читал «Братьев
Карамазовых», вряд ли подлежит сомнению. Но и в ином случае
полемическая перекличка «Политических писем социалиста»
•с идеями «Легенды о Великом Инквизиторе» симптоматична.
Здесь и мысль о возможной усталости в борьбе, потребующей
огромного напряжения сил, которых нельзя рассчитать заранее.
Но здесь и противоположная Легенде вера в необходимость и неиз-
бежность этой борьбы, в торжество нового строя, при котором будут
править «выборные люди, обыкновенные люди без всякого мисти-
ческого ореола».
Соображения о трудностях и возможных перипетиях револю-
ционной борьбы за социалистический идеал «Народная воля»
обращает не только к передовой интеллигенции, но и непосредст-
венно к массам. В «Программе рабочих, членов партии „Народной
воли"» доказывается, что «люди настоящего времени не могли бы
устроиться и жить в ладу при таких хороших и справедливых
порядках, где нет ни богатых, ни бедных... где все равно обеспе-
чены, все трудятся и все свободны». Отчетливо проведена здесь
мысль о недостаточной подготовленности к социализму «людей
темных и забитых», которых веками держали в послушании,
о необходимости для них сначала ощутить себя гражданами. Лишь
завоевав гражданские права, «люди станут умнее и нравственнее»,
тогда «пойдут далее, т. е. устроят свою жизнь еще лучше, справед-
ливее» 51.
Однако эти здравые, трезвые политические рассуждения ока-
зались поглощенными уверенностью большинства народовольцев
в том, что политический переворот неизбежно сольется с социаль-
ным, что Учредительное собрание, в котором подавляющее боль-
шинство составлят крестьяне-общинники, стихийные привер-
женцы социального уклада, провозгласит и утвердит социализм.
И все же в революционной среде жили сомнения относительно
столь простого и прямого пути к социализму. Идеи и образы
последнего романа Достоевского, созвучные некоторым из этих
сомнений, усиливали их, оживляли, побуждая революционную
мысль к перепроверке найденных уже, казалось бы, решений
«проклятых вопросов».
В № 3 своей газеты (январь 1880 г.), в передовой, посвящен-
ной обоснованию программы И К, опубликованной здесь же, на-
родовольцы сочли необходимым отмежеваться от некой «деспо-
тической утопии» (разрядка «Народной воли») как
такого плана «общественного переустройства, который насиль-
ственно навязан народу». Слово «утопия» употреблено здесь
305
в смысле социальной гипотезы, как это тогда было принято. Именно
этот смысл имели в виду народовольцы, утверждая, что они «даже
в самых своих утопических (т. е. абстрактно-теоретических.—
В. Т.) планах всегда обращались к народу как верховному распо-
рядителю своих судеб, постоянно ставили его выше своих
идеалов» 52.
Какую же «деспотическую утопию» имели в виду народо-
вольцы? Ни ранее, ни позднее подобный термин в революционной
публицистике не встречается. Свои планы социального переуст-
ройства крестьянские социалисты противопоставляли обычно
самодержавному и буржуазному государственному строю. Не
связано ли появление этой новой антитезы социалистическим
преобразованиям, возникшей в момент обоснования народоволь-
ческой программы, с воздействием на революционную мысль образа
общественного здания, возведенного Инквизитором? Вряд ли этот
своеобразный вариант решения социального вопроса, запечатлен-
ный талантливым художником, не привлек их внимания. Являясь
частью читающей России, революционная интеллигенция была
многими нитями связана с литературной средой, в которой ре-
зонанс на «Карамазовых» был самый бурный. «Легенду о Великом
Инквизиторе» Достоевский с огромным успехом читал на лите-
ратурных чтениях в пользу студентов университета (15, 198, 483).
В университете у народовольцев был свой кружок, и они не могли
не знать и о сильнейшем впечатлении от этого отрывка, и о после-
довавшем запрещении попечителем учебного округа его даль-
нейших публичных чтений.
Во всяком случае, решительное отрицание народовольцами
сходства своей программы с «деспотической утопией», под видом
социального переустройства навязанной народу, свидетельствует,
что тревоги и опасения писателя, размышлявшего о судьбах со-
циальных преобразований, занимали и революционную мысль. На-
родовольцы как будто бы не давали ходу этим тревогам и опасе-
ниям, сдерживая их, не позволяя высказаться в полную силу.
Сказывался страх перед собственной мыслью, прогнозы которой
могли бы в разгар начавшейся схватки дезорганизовать бойцов.
Считалось важным выиграть первый бой — устранить самодер-
жавие. Но сказалось и полное отсутствие опыта, невозможность
учесть хотя бы какие-нибудь практические попытки строительства
нового общества.
Художническое мышление, опираясь на воображение и ин-
туицию, опередило политическое, бесстрашно обратившись в ту
даль, что оставалась за обозримой далью, и создало возможный
вариант социальной революции «сверху» при послушном не-
участии «снизу».
306
* * *
«Легенда о Великом Инквизиторе», показавшая возможное раз-
решение социального вопроса «на рациональных началах», должна
была внушать немало сомнений относительно идеалов социализма,
столь туманных и неопределенных для русского пореформенного
общества. Написанная рукой талантливого художника, она все-
ляла ужас и отвращение к подобному социалистическому бу-
дущему с его «законом цепей и порабощением хлебом».
Не только в работах 1950-х годов (Л. П. Гроссмана, Б. С. Рюри-
кова, В. В. Ермилова, А. А. Белкина), но и 1970-х (Н. И. Пруц-
кова, Р. Г. Назирова и др.) здание, воздвигнутое Инквизитором,
Отождествляется с идеалом Ивана Федоровича. И если Ю. И. Селез-
нев видит в Легенде «символ веры» этого героя 53, то В. К. Кантор
полагает, что «Иван хочет принять путь насильственного уничто-
жения мирового зла ради хотя бы того стадно-казарменного счастья
людей, изображенного им в поэме, если по-другому невозможно,
как ему кажется, добиться единения человечества» 54.
Но путь, предложенный Великим Инквизитором, для Ивана
вовсе не единственно возможный, как увидим далее. Независимо
от авторского замысла, вся художественная мотивация поведения
Ивана в разговоре с Алешей убеждает, что не приемлет он это
сфантазированное им общество за свой идеал и «символ веры».
Чувствуется, как ему не хочется жить среди этих «сытых и счаст-
ливых младенцев» с их уснувшей совестью, хотя там бы он не
увидел слез и страданий. И весь последующий разговор братьев,
в котором Иван Федорович жаждет услышать от Алеши ниспро-
вержения своих полуфантастических построений, и явная мука,
с какой он излагает свою поэму,— все говорит о том, что сам он по-
давлен и удручен нарисованной им же картиной счастливого
общества. Даже походка его, когда он покидает Алешу, говорит, что
перед нами человек не нашедший выхода, не сумевший разрешить
мучившую его мысль. Алеша заприметил, что брат «идет, как-то
раскачиваясь, и что у него правое плечо, если сзади глядеть, ка-
жется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде» 55
(14, 24).
Иван Карамазов, с его жаждой социальной справедливости,
с его глубокими духовными запросами, неспособной успокоиться
совестью, с его любовью к жизни, к «клейким листочкам», не
в состоянии принять бездуховное и безрадостное стадно-казар-
менное благополучие за искомый исход. Показанный автором
в поисках, метаниях, он и воспринимался современниками как
не нашедший своего общественного идеала 56.
Исследователи почти единодушны в раскрытии идейного смыс-
ла Легенды о Великом Инквизиторе, соглашаясь в том, что в ней
под видом обличения католицизма писатель выступает против со-
циализма. Некоторые возмущались «чудовищным смешением
католицизма с социализмом». Другие задумываются над тем,
насколько «русским мальчикам» 70-х годов должна была казаться
дикой эта идея союза социалистов с черной армией католицизма
во главе с Великим Инквизитором 57.
307
Источником таких представлений являлся не столько анализ
Леге’нды, сколько разъяснения самим писателем ее идейного
замысла, изложенные для редакции, постоянно вторгавшейся в его
творческий процесс (30,, 68).
Основной мишенью писателя действительно был социализм
в лице самых разных учений, проектов, утопий, от классического
(французского) 40-х годов до народнического 60—70-х годов. В Ле-
генде Достоевский сконцентрировал все, что беспокоило его,
внушало опасения и тревожило в социалистических проектах
и идеях. Здесь и сосредоточенность на социально-экономических
вопросах как ключевых, оборачивавшаяся недооценкой проблем
духовных, нравственных, культурных. Здесь и понимание ра-
венства как уравнительности, грозящей обезличенностью. Здесь
и всесторонняя, всепроникающая регламентация. Здесь и пре-
небрежение интересами личности в пользу коллектива. Писатель
всеми силами души восставал против попыток вместить «живую
жизнь» в какую-либо общественно-политическую схему, пусть
даже имеющую цель всеобщего блага. Не боясь повториться, он не
уставал твердить о сложности человеческой природы, которая
менее всего учитывается в этих схемах построения нового об-
щества. Реализация одного из подобных проектов «рационального»
решения социального вопроса и предстает в Легенде, где в об-
ществе, построенном для блага людей, не оказывается места лич-
ности.
Именно потому, что в центре Легенды проблема личности
и общества, общества и власти, а не конкретного общественного
устройства, смысл Легенды много шире, чем задуманное автором
обличение несовершенства социалистических конструкций чело-
веческого общежития. В своей таинственной многозначности
Легенда неисчерпаема.
По свидетельству В. Ф. Пуцыковича, например, автор особо
подчеркивал (в письме, продиктованном для «Гражданина», возоб-
новлявшегося в Берлине), что в Легенде о Великом Инквизиторе
он выступает против католичества и папства, против инквизиции
с ее ужасными для христианстза и всего человечества последст-
виями 5в.
Читая эту «поэму» на литературном утре в пользу студентов
С.-Петербургского университета 30 декабря 1879 г., Достоевский
во вступительном слове раскрывал ее замысел по-другому: «Если
исказишь Христову веру, соединив ее с целями мира сего, то разом
утратится и весь смысл христианства... Высокий взгляд христи-
анства на человечество понижается до взгляда как бы на звериное
стадо, и под видом социальной любви к человечеству является уже
незамаскированное презрение к нему» (15, 198).
Метившая в революционный социализм Легенда о Великом
Инквизиторе вызывала у современников и более близкие ассоциа-
ции, чем неведомая социалистическая даль. Картина, созданная
воображением Ивана Федоровича, некоторыми чертами напоми-
нала реально существующие буржуазные европейские государства,
308
критика которых Достоевским была близка звучавшей в демокра-
тической печати. Писатель нетерпимо относился к царству бур-
жуазного утилитаризма с его культом сытости, к его государствен-
ному порядку, устранявшему народ от общественной жизни,
превращавшему личность в некий «штифтик» общего механизма
буржуазной государственности. Черты этой критики не случайно
воспроизведены в Легенде — уже отмечалось, что социализм для
Достоевского не имел принципиально новых качественных черт,
осознавался как вывернутая наизнанку буржуазность. Социализм
в его представлении был не обновлением общественной жизни,
а .переделкой ее на свой лад, своеобразно повторявшей пережитое.
Но зловещие реалии строя, придуманного и воплощенного
в жизнь Инквизитором, с его всесторонней регламентацией, пол-
ным пренебрежением к личности, общие у авторитарного государ-
ства с тоталитарным, были хорошо знакомы и подданным самодер-
жавной империи по собственному опыту. Запрет, последовавший
на чтение Легенды на литературных вечерах, после первых же
чтений знаменателен: острие, направленное против социализма,
который был еще призраком, задевало реально существующие
государственные интересы. И можно поверить, что стоявший на
страже этих интересов М. Н. Катков вместе с Н. А. Любимовым,
его «правой рукой», обсуждали «ужасное впечатление на госу-
дарственные и церковные власти Легенды о Великом Инкви-
зиторе» 59.
Знаменательно, что в Инквизиторе узнавали черты обер-проку-
рора Синода К. П. Победоносцева, одного из идеологов самодер-
жавия60. Именно он последовательно внушал Достоевскому свою
концепцию двух правд, раздельно существующих для правящей
элиты и для народа. «Многое, что знаешь и чувствуешь, прихо-
дится таить в себе и не поверять людям, чтобы не нарушать в них
верования в правду людей и событий» 61. Ненавистная писателю
эта черта сознательно или бессознательно воплотилась в миро-
понимании Инквизитора как убежденность в необходимости
освободить массы от свободного выбора, от ответственности, от
правды об их же жизни. Слепая вера, в понимании Победонос-
цева и Каткова, — столь же необходимое условие спокойствия, как
и для Великого Инквизитора. «Великое дело — вера в делах
человеческих. Мы сами иной раз не подозреваем, какую силу
отнимаем у людей, легкомысленно передавая им свои впечатления
и сомнения»,— убеждал обер-прокурор Синода Достоевского после
чтения главы «Легенда о Великом Инквизиторе». Неудовлет-
воренность этой главой автора — чувство, естественное у столь
требовательного к себе художника, Победоносцев охотно и горячо
поддерживает, недвусмысленно намекая на необходимость корен-
ной переделки ее («когда художнику не удалась статуя, весь ма-
териал идет опять в горнило» 62).
Но не менее примечательно и то, что иные представители
официальной религии нашли в программе Великого Инквизитора
«светлые точки, добрые стороны», подметили в нем «нравственные
309
страдания» «во имя любви к человечеству» и именно этим объяс-
нили поцелуй Христа в бескровные уста Инквизитора63.
По свидетельству В. Ф. Пуцыковича Достоевский признавался,
что тему Легенды «выносил в своей душе почти в течение всей
жизни и желал бы именно теперь пустить в ход» 64. Можно пове-
рить этому — настолько концентрированными оказались здесь
размышления писателя о судьбах человечества, воплощенные
в художественной, аллегорической форме. Можно понять и то,
почему в кризисный, поворотный период русской жизни он решил
ее «пустить в ход»: злободневные события конца 70-х годов дали
толчок к осмыслению общечеловеческих проблем. В то же время,
как это всегда бывало у Достоевского, раздумья о ходе мировой
истории должны были содействовать решению чисто «русских
вопросов».
Одним из первых осознавший опасность фанатически-утопи-
ческого сознания, Достоевский со своей Легендой явился, по сути,
основоположником жанра антиутопии, предвосхитив многие из
проблем, которые в XX в. на своем материале решали Дж. Оруэлл,
Евг. Замятин, А. Платонов, А. Твардовский в «Теркине на том
свете».
Проблемы взаимодействия личности и общества, вождей и мас-
сы, героев и толпы, власти и народа, веры и разума поставлены
в Легенде прежде всего как философские, нравственные, этические.
Именно в этом плане они преимущественно и анализируются
литературоведами, философами, психологами, писателями. Однако
в момент появления в романе этой поэмы современники должны
были в силу сложившейся в стране предреволюционной обста-
новки ощутить и ее политический аспект. Одним из назначений
Легенды о Великом Инквизиторе становилось предупреждение
о том, во что может вылиться заговор во благо народа, но без народа
осуществленный. Вопрос, который великий художник и мыслитель,
работая над Легендой, ставил «у стены», обращен, по сути, ко
всем заговорщикам и политикам, действующим именем народа,
но в отрыве от него, жаждущим его освободить и осчастливить без
его участия: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, бу-
дущие его спасители?» (30,, 68).
Построенная Великим Инквизитором Вавилонская башня
вполне может рассматриваться, говоря современным языком, и как
своеобразная модель тоталитарного режима, антинародной дикта-
туры некой политической элиты, правящей от имени народа,
устранив его от участия в общественной жизни, во имя его же,
с точки зрения этой элиты, блага. Достоевский показывает самый
страшный вид порабощения — несвободу, осознающуюся как сво-
бода, как норма жизни. И если костры, на которых горят инако-
мыслящие, свидетельствуют о единичных протестах, то масса,
уподобленная стаду, воспринимает условия в Вавилонской башне
не только как вполне нормальные, естественные, но и как благие.
Иван Карамазов был уверен, что Великий Инквизитор существует
не только в его воображении, но и в реальной жизни — «сущест-
310
вует как согласие, как тайный союз, давно устроенный для хране-
ния тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей,
чтобы сделать их счастливыми».
Вавилонская башня напоминает и то здание социализма,
которое воздвигалось по «проекту и чертежам» И. В. Сталина.
Здесь тоже утверждались две правды: одна — для масс, другая —
для Вождя и его окружения. Здесь также казнили своих «ерети-
ков» за инакомыслие, регламентировали не только поведение, но
и мысли, и чувства, и грехи тех, кого Вождь считал «винтиками»
в огромном, пущенном им механизме великой стройки. А сколько
аналогий порождает безмолвие и пассивность народа при взятии
под стражу самого Христа, почитаемого, узнанного всеми, только
что исцелявшего страждущих при общем восторге! В облике Вождя
и Учителя просматриваются черты, близкие Великому Инквизи-
тору. Он ведь так же считал человека существом слабым, несо-
вершенным, нуждающимся в постоянной опеке и твердой власти.
Он так же верил в чудо, тайну и авторитет как условие осущест-
вления этой власти. Он, подобно Инквизитору, взял на себя мис-
сию думать, решать, отвечать за всех.
Предугадавший многие черты «казарменного социализма»
Достоевский не предусмотрел только, что можно, отняв свободу, так
и не превратить «камни в хлебы» — не накормить, не одеть.
Использование Легенды о Великом Инквизиторе в борьбе
с идеями социализма нельзя признать правомерным. Вавилонская
башня имеет такое же отношение к мечте лучших представителей
человечества о равенстве и братстве, как и строй, взращенный
И. В. Сталиным,— поругание социализма, а не его воплощение.
* * *
Вселяя отвращение к бездуховной, стадно-казарменной общности
под главенством Инквизитора, писатель должен был противопо-
ставить этой утопии (или «антиутопии») свои представления
о целесообразном и справедливом общественном устройстве, свое
понимание пути к «царству мысли и света». Стремление заглянуть
в будущее России и всего человечества, всегда характерное для
Достоевского в это «канунное» для страны время, в конце 70-х го-
дов усиливается. Присущие ему и ранее размышления об идеаль-
ном устройстве человеческого общежития обретают определенную
завершенность именно в творчестве этих последних лет. Досто-
евский, который, по словам исследователя, ранее не решался
«открыто провозгласить конечную формулу своей утопии» 65,
выдвигает ее в последнем романе, в публицистике 1880 г., как бы
противопоставляя «охранительному», революционному и либе-
ральному пониманию перспектив развития России. Всю жизнь
считавший социализм антитезой христианству, Достоевский, каза-
лось, в эти годы революционного подъема увидел нечто общее
в целях социалистов и тех заповедях христианской религии
о единении и братстве, от выполнения которых столь явно откло-
311
нялось самодержавное государство. Не случайно, что и свой идеал
он определил как «социалистический».
Обоснование и защиту своего общественного идеала писатель
доверил Ивану Карамазову. Это еще раз подтверждает уже выска-
занное мнение, что Иван Федорович не считал идеи Великого
Инквизитора своими. Но, сделав идеологом «русского социализма»
Ивана — автора Легенды о Великом Инквизиторе, Достоевский
опять-таки наталкивает на мысль, что и «русское решение воп-
роса» для героя (как и для него самого) отнюдь не окончательное,
не самое убедительное.
Иван Карамазов опубликовал в столичном журнале полеми-
ческую статью, отвергавшую общепринятую точку зрения на под-
чиненную роль церкви в государстве, на ее ограничительные,
в сравнении с государственными, функции. В статье оспаривалось
мнение о несовместимости с природой церкви «власти распоря-
жаться гражданскими и политическими правами своих членов» 66.
Суждение Ивана состояло в том, что не церковь должна искать себе
определенное место в государстве, а, напротив, «всякое земное
государство должно бы впоследствии обратиться в церковь впол-
не и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие
несходные с церковными свои цели» (14, 57, 58).
О растворении государства в церкви, о постепенном погло-
щении ею государства писатель размышлял еще на процессе
В. Засулич, считая, что и осудить ее нельзя, и оправдать подняв-
шую руку на жизнь человеческую невозможно, но следовало бы
вынести террористке нравственное порицание и отпустить, сделав
внушение: «Иди и не поступай так» 67. «Что такое казнь? —
записывал он по поводу смертных приговоров народовольцам
А. А. Квятковскому и А. К. Преснякову. — В государстве —
жертва за идею. Но если церковь — нет казни. Церковь и госу-
дарство нельзя смешивать. То, что смешивают,— добрый признак,
ибо значит клонит на церковь» (27, 51).
В литературе общественный идеал Достоевского связывается
с торжеством теократии 60. Однако писатель, видевший главное зло
ненавистного ему католицизма именно в стремлении к теократии,
мечтая о будущем, имел в виду отнюдь не политическое господство
духовенства. Само слово «церковь» употреблено в непривычном
для нас значении — как синоним «общества единоверцев» (см.
у В. Даля). В этом смысле говорил он и о «церкви атеистов»
(22, 97). «Вселенская церковь», понимаемая как «общественный
союз для устранения государства, для перевоплощения в себе
государства» (15, 209), и представлялась писателю «русским
решением» назревших в стране социальных противоречий.
В мечтах о будущем Достоевский имел в виду не усиление
власти церкви за счет передачи ей некоторых политических
функций государства (а именно в этом суть теократии) и не укреп-
ление самодержавия за счет более прочной связи с церковью как
учреждением, ему в определенном смысле «подведомственным»,
на чем настаивали Катков и Победоносцев. Общественный идеал
312
писателя — своеобразная религиозно-нравственная утопия, безго-
сударственная по своему характеру. Мысль Ивана о языческом
характере всех современных государств, о том, что христианство
в них не воплотилось, весьма показательна. Будущее человечества
Достоевский мыслит безгосударственным, как и Л. Н. Толстой,
мечтавший о том, чтобы «не было управления, чтобы каждый
управлял сам собой». Н. Бердяев, более всего ценивший религиоз-
ные идеи Достоевского, решительно порицал его за «ложное отно-
шение к государству, недостаточное признание самостоятельного
значения государства». Считая, что отношение Достоевского
к государству было «не до конца продуманным», он отметил, что
монархизм Достоевского имел «анархическую природу» 69.
Обличитель современного анархизма выразил тяготение к без-
государственной форме человеческого общежития в тот период,
когда русские революционеры от анархизма уже отошли. Народо-
вольцы, называвшие себя «государственниками», уже убеж-
дены, что «мужицкий строй жизни» может восторжествовать и
развиваться до своих логических выводов (т. е. социализма),
«если закон и общие государственные мероприятия будут за му-
жика» 7и.
«Вселенская церковь» — результат мирного, без ломки и по-
трясений развития, итог нравственно-христианского совершенст-
вования — противопоставлялась революционной перестройке на
основах разума, материализма и атеизма, как ведущей к насилию,
анархии, бездуховности (27, 19).
* * *
Долгое время и в советской литературе Достоевский рассматри-
вался как некий антипод социалистов, их заклятый враг.
В 1960-е годы в противовес этой точке зрения, которая про-
должала отстаиваться такими разными исследователями, как
Л. П. Гроссман, Б. С. Рюриков, В. В. Ермилов, М. Я. Гус, начинает
пробиваться мнение, что у писателя была своя идея «мировой гар-
монии» на земле, что его общественный идеал не был антагонисти-
чен социалистической утопии. А. С. Долинин одним из первых
обратил внимание на это, доказывая, что, начав путь мыслителя
и художника как утопист, Достоевский так и остался им в даль-
нейшем71. На то, что у Достоевского были свои «за» и «против»
социализма, указывал и В. Б. Шкловский 72. Р, Назиров тоже убеж-
ден, что Достоевский не смог преодолеть в себе «величайшую
мечту человечества — социализм» 73.
Мысль о том, что Достоевского многое сближало с социали-
стами-утопистами, все более утверждалась в 1970-е годы в работах
Г. М. Фридлендера, Л. М. Розенблюм, И. Л. Волгина, Н. И. Пруц-
кова, Ю. Ф. Карякина и др. Высказывалось и мнение, что рас-
хождения писателя с современными ему социалистами объясня-
лись исключительно разным пониманием путей и способов общест-
венных преобразований при сходстве самой их цели 74.
11 Зак. 4078
313
Но писатель противопоставляет «материалистической» идеоло-
гии «политического социализма» не только свои способы дости-
жения единства и братства, но и собственное понимание самих
основ новой людской общности. Инструментом общественной
перестройки должна была стать религия. Общество равных должно
было утвердиться с помощью христианства, равенства не пропове-
дующего, а утверждающего лишь братство людей — бедного и бо-
гатого, имущего и неимущего. Устами Зосимы настаивая на том,
что «лишь в человеческом духовном достоинстве равенство»,
Достоевский склонен был считать уничтожение собственности,
уравнение в правах — все то, с чего думали начать революционеры-
народники, чисто внешними проявлениями равенства. «Не в ком-
мунизме, не в механических формах заключается социализм
народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов
всесветным единением во имя Христово» (27, 19).
У Достоевского нет столь решительного и бескомпромиссного
отношения к частной собственности на средства производства, на
землю как социальному злу, мешающему равенству и братству,
как у Л. Н. Толстого. А ведь именно это отношение дало осно-
вания Г. В. Плеханову утверждать, что Толстой «переходит на
социалистическую точку зрения» 7о.
Социальное равенство должно было наступить как следствие
нравственного самосовершенствования, выработки новых взаимо-
отношений людей. «Ясно вижу грядущее,— предрекал Зосима,
рупор авторских идей,— ибо будет так, что даже самый развра-
щенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего
перед бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит
ему с радостью и лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте,
что кончится сим — на то идет» (14, 286). Но поверить в такое
грядущее было трудно, имея в виду узкокорыстные интересы
имущих слоев, отразившиеся в текущей прессе. Да и образы
«развращенных богачей», созданные художником-реалистом,
также не вселяли надежд на их нравственное перерождение.
Сам механизм благолепного решения социального вопроса
оставался неясен и противоречив. Ведь если бедняк воспользуется
дарами «устыдившегося богача», то как бы сам станет на его место.
(А именно стремление поменяться местами с буржуа отмечал
Достоевский у пролетариев.) Но то же самое нравственное совер-
шенствование и христианские заповеди должны были бы заставить
и бедняка отказаться от даров (уступить). Само слово «уступить»,
употребленное Зосимой, несет некоторую двусмысленность, под-
сказывая как бы разные исходы добровольного отказа от богатства.
Близко соприкасавшийся с Достоевским в последние годы философ
В. С. Соловьев подтверждал, что идеальным будущим писатель
мыслил «духовное братство, хотя и с сохранением внешнего
неравенства социальных положений» 7б. А ведь произведения
Достоевского ярко и убедительно показывали, как много значили
эти «внешние неравенства» социальных положений для духовного
развития личности, ее взаимоотношений с окружающими людьми.
314
Выражением этого социального неравенства в будущем об-
ществе являлось существование необходимых там, по мысли
Достоевского, господ и слуг. Признавая, что рабов быть не должно,
он считал существование слуг обязательным и неизбежным.
«Представьте, что в будущем обществе есть Кеплер, Кант и
Шекспир: они работают великую работу для всех, и все сознают
и чтут их. Но некогда Шекспиру отрываться от работы, убирать
около себя, вычищать комнату, выносить ненужное». «А потому,—
рассуждал писатель,— обязательно другой гражданин будет слу-
жить Шекспиру, убирать, выносить ненужное» (26, 163, 164).
В' этих рассуждениях очень силен полемический запал. И сама
постановка вопроса, и аргументация удивительно перекликаются
с содержанием программного документа русского утопического
социализма середины 70-х годов — запиской П. А. Кропоткина
«Должны ли мы заняться обсуждением идеала будущего строя?».
И в ней, предполагая в социалистическом обществе наличие
великих ученых и писателей, автор задается вопросом, должен
ли Дарвин выносить за собой нечистоты. Ответ дается утверди-
тельный: все обязаны делать черную работу, никто от нее не осво-
бождается. Однако такие представления о будущем обществе,
о положении в нем науки, искусства, интеллигенции, пожалуй,
исключают появление в нем Дарвина и Шекспира. Как уже го-
ворилось, в погоне за равенством народническая утопия 70-х годов
утверждала, что «мускульный труд» обязателен для всех так же,
как и умственный, что не сулило достижений в сфере науки,
литературы, искусства 77.
Этой записки, имевшей хождение в революционной среде
в середине 70-х годов (в качестве программы чайковцев), Досто-
евский мог и не знать, но с выраженным в ней нигилистическим
отношением к знаниям, образованности, достаточно распростра-
ненным в среде радикальной молодежи того времени, наверняка
сталкивался. Настаивая на разделении труда в будущем обществе,
на существовании там слуг и господ, он своеобразно протестовал
против примитивной уравнительности крестьянского социализма
70-х годов.
Народовольческая мысль предполагала при социализме,
используя науку и технический прогресс, превратить любой труд
в творческий, дающий наслаждение. Правда, неясным оставалось
возникновение высокого уровня производительных сил в кресть-
янской стране, где соха была главным орудием производства.
Ориентируясь на всестороннее развитие каждой личности, на ее
независимое место в будущем обществе, русские революционеры
оказывались ближе к заветным идеям писателя, чем его же сообра-
жения о слугах и господах во «вселенской церкви».
Не раз Достоевский горько сокрушался над тем, как чахнут
в народе так и не проявившиеся способности. Не раз задавался
вопросом, не погиб ли в петербургском извозчике Рафаэль или
другой великий талант, задавленный неблагоприятными усло-
виями. Отказом от радикального решения социальных проблем
и*
315
Достоевский неизбежно переносил в представления о будущем
черты настоящего с его «внешним социальным неравенством».
Ощущая определенную близость идеала Достоевского, с его
мечтой о братстве и равенстве, социализму, революционная де-
мократия отказывалась признать его своим, отмечая социальную
бесперспективность пути, на который звал писатель 78.
«Эта всемирная церковь не есть ли то же самое, что и „свобод-
ный союз общин“— идеал тех людей, против которых Достоевский
наиболее вооружен?» — задавался вопросом Л. Алексеев (Л. А. Па-
ночини). Казалось бы, этот публицист, участник социалистических
кружков, на практике близко знакомый с идеями народнического
социализма, готов согласиться, что в будущем писатель хочет
добиться с помощью религии того, «чего хотят достичь эти люди
без бога». Однако, пристальнее вглядываясь в здание «вселенской
церкви», созданное воображением писателя, критик отмечает все
более явные различия двух общественных идеалов — религиоз-
ного и атеистического. Л. Алексеев говорит о сложностях, которые
неизбежно возникнут в обществе, где регулятором жизни станет
религия. «Как же будут при этом чувствовать атеисты?» — за-
дается он резонным вопросом, замечая, что в подобных условиях
«от свободы до гонения один шаг» 79. И. А. Горшков (М. А. Про-
топопов) с той же позиции писал об опасности искать идеалы
в монастырях80. Главное же, что возбуждало сомнения,—это
упование писателя исключительно на религиозно-нравственное
перерождение общества при отсутствии каких-либо серьезных
социально-экономических преобразований, создавших бы условия
для «всеобщего братства». «Без экономической реформы это
братство будет ложью»,— заключает Л. Алексеев, выражая ти-
пичное для представителей разночинской интеллигенции народни-
ческого толка убеждение, что «экономическое устройство — основа
всего» 81.
Отсутствие этой основы в мечтах Достоевского о будущем
имел в виду и Н. К. Михайловский, когда вообще отказывался
признать у Достоевского общественный идеал82. Однако боль-
шинство представителей крестьянской демократии воспринимали
писателя менее односторонне и категорично. Отмечая, что его
«нравственно-политическое учение» «элементарно нелогично
в своем построении», «несовместимо с умственными привычками
интеллигентного меньшинства», они все же признавали «общест-
венно-политические идеалы Достоевского в основаниях своих»
высокими и человечными, усматривая их определенную близость
с идеями «интеллигентного меньшинства» 83.
* * *
Эту близость идей о будущем людском братстве писателя к уто-
пическому социализму ощущала и либеральная мысль. Либерал
Миусов в романе — «вольнодумец и атеист», сознающий себя
«на высоте всего, что есть передового в Европе», в безгосудар-
316
ственном единстве и братстве людей не находит ничего разумного
и симпатичного. «Прекрасная утопическая мечта об исчезновении
войн, дипломатов, банков и проч. Что-то даже похоже на социа-
лизм»,— с иронией замечает он (14, 55, 58). Либеральная печать
упрекала писателя за отрыв от жизни и фантастику, отзываясь
о безгосударственном обществе с его «устыдившимися богачами»,
отсутствием войн, дипломатов, банков также лишь иронически 84.
Представители власти чутко расслышали в мечтах Достоевского
социальные мотивы. Запрещая к изданию для народа беседы старца
Зосимы, цензура утвержала несогласие их «с установленными
порядками госдарственной и общественной жизни». Усматривая
вред в распространении «мистически социального учения» Досто-
евского, цензура обращала внимание на его сходство с «новейшими
воззрениями гр. Толстого» и одновременно на противоположность
«доктрине православной церкви» 85.
Действительно, толкование Достоевским христианских запо-
ведей весьма произвольно. Признание противоестественным угне-
тения и эксплуатации, невозможность удовлетвориться за земные
страдания «законом вознаграждения» в «царствии небесном», вера
в «мировую гармонию» на земле, неприятие идеи обреченности
земной жизни — конца света и мировой истории — все это противо-
речило коренным догматам официального православия.
Ревнитель православной ортодоксии К. И. Леонтьев одним из
первых попытался обличить «ересь» Достоевского, откликаясь на
его речь о Пушкине. Мечта о «всемирном братстве», о единении
народов во всеобщей гармонии, с особой силой высказанная здесь,
представляется К. Н. Леонтьеву столь же близкой современным
социалистическим и демократическим идеям «европейского типа»,
сколь расходящейся с истинным учением православной церкви.
Как решающий довод против стремлений к счастью мирскому он
выдвигает идею предрешенного прекращения истории и жизни на
земле, а также закон воздаяния за земные страдания в царстве
небесном 86.
Из набросков в последней рабочей тетради Достоевского видно,
что он готовился ответить на критику К. Н. Леонтьева. Если
Леонтьев как ересь воспринимал «розовое христианство»
Достоевского и Толстого, то и Достоевский проповедуемые Леонть-
евым убеждения в обреченности земной жизни, ее второстепен-
ности, неподлинности в сравнении с «царствием небесным» осуж-
дал как «ересь». «Не стоит добра желать миру, ибо сказано, что
он погибнет»,— выписывая это леонтьевское изречение, он заме-
чал: «В этой идее есть нечто безрассудное и нечестивое, ('.верх того,
чрезвычайно удобная идея для домашнего обихода: уж коль все
обречены, так чего же стараться, чего любить, добро делать? Живи
в свое пузо» (27, 51). В отрицании капитального догмата правосла-
вия проявилось характерное для творчества Достоевского восприя-
тие земной жизни как величайшей самоценности.
Оценками К. Н. Леонтьева «розового христианства» Достоев-
ского как ереси в литературе пока исчерпывалась проблема «Досто-
317
евский и официальное православие». Устанавливая столь прин-
ципиальные расхождения писателя с идеологом православия,
авторы, как правило, с удовлетворением отделяют писателя от
официального вероисповедания, от церкви. Однако названная
проблема на деле оказывается не столь проста в силу мировоззрен-
ческих противоречий Достоевского, с одной стороны, и кризисного
состояния православной церкви пореформенной России — с другой.
Действительно, резкое порицание К. Н. Леонтьевым религиоз-
ных идей Достоевского разделялось многими церковными иерар-
хами. Идеи старца Зосимы не по душе пришлись старцам Оптиной
пустыни, в том числе и преосвященному отцу Амвросию, черты
которого писатель пытался воплотить в своем иеросхимонахе 87.
По-видимому, и К. П. Победоносцев был па стороне Леонтьева:
именно он обратил внимание Достоевского на его статью «О все-
мирной любви», переслав писателю один из номеров «Варшавского
дневника», где она печаталась. Ведь Леонтьев «розовое христи-
анство» великих русских писателей противополагал истинному
и трезвому православию Победоносцева. «Благородно-смиренная»
речь обер-прокурора Синода перед выпускницами Ярославского
епархиального училища противопоставлялась им речи Достоев-
ского о Пушкине с ее мечтой о земном братстве. Наставляя дочерей
священнослужителей, обер-прокурор Синода, подобно Леонтьеву,
утвержал невозможность на земле полноценного счастья, убеждал
в бренности, быстротечности земных дел, как бы предостерегая от
мысли, что дела эти могут быть изменены, улучшены, исправлены:
«Все наши высокие дела, наши печали и восторги, все проходит
и исчезает» 88.
Однако до поры представители казенного миросозерцания
и ортодоксальной религии предпочитали не замечать расхожде-
ний с Достоевским. К. Н. Леонтьев, обличивший эти расхождения
в официозе, несколько опередил события. В период революцион-
ного кризиса проповедь писателем мирного решения социально-
политических конфликтов являлась желательной альтернативой
готовящимся революционным событиям. Среди корреспондентов
Достоевского этого времени — ряд представителей высшего духо-
венства и преподавателей богословия, высоко оценивших его при-
зыв к нравственному самосовершенствованию89. Некоторые цер-
ковные иерархи критически отнеслись к выступлению К. Н. Ле-
онтьева, взяв сторону Достоевского90.
Иным оказалось отношение официальной идеологии и церкви
к писателю в годы реакции. Одобряя запрет издания для народа
отрывка из последнего романа Достоевского («Рассказ старца
Зосимы»), начальник Главного цензурного управления Е. М. Феок-
тистов действовал, разумеется, в полном согласии с Катковым
и Победоносцевым, ставленником которых он был и без совета
с которыми ничего не предпринимал. А ведь Победоносцев еще
недавно заявлял, что Зосима задуман по его указаниям 91. Каткова
же, казалось бы, сама «честь мундира» обязывала вступиться
за произведение, печатавшееся в «Русском вестнике» и объявлен-
318
ное «несогласным с духом учения православной веры и церкви».
Но если в годы революционного подъема важное значение для
«охранителей» обретала сама видимость союза с писателем,
использование его религиозных взглядов, то в период спада общест-
венного движения эти соображения значили менее, нежели
реальные противоречия этих взглядов с идеологией самодержавия
и официальным православием, как подрывавшие их авторитет
и идейную монополию.
Отношение церковной ортодоксии к Достоевскому не было ста-
бильным и далее. С развитием массового революционного движе-
ния церковники пытались использовать религиозные иллюзии
великого писателя. Правда, критическое отношение к нему сох-
ранялось в богословской литературе, где он рассматривается как
представитель «недогматического христианства», сочинения коего
принесли свой вред отождествлением христианской религии
с моралью 93. Однако все больше привлекает внимание церковников
возможность утилизировать идею царства божьего па земле.
Столь решительно отвергавшаяся как не соответствующая доктри-
не православия, она завоевывает своих адептов. Так, протоиерей
П. Я. Светлов (проф. Университета св. Владимира в Киеве) от-
стаивал «жажду царства Божьего на земле», характерную для
Достоевского и Толстого, как правомерную и совместимую с РЗван-
гелием 94.
Но в утопии Достоевского о гармоническом обществе поборники
православия используют только лишь идею мирного преобразо-
вания самодержавного государства в братский союз путем нрав-
ственного совершенствования. Упор делался на религиозное воспи-
тание как главную общественную цель, по сути превращавшуюся
в самоцель: о конкретных преобразования в церковной литературе
речи не было. Отступая от догматов христианства, она впадала
в неразрешимые противоречия, пе умея объяснить, зачем понадо-
бится царствие небесное, если на земле можно будет создать рай.
Одновременно безгосударственный идеал писателя истолковывался
весьма произвольно как «вселенская церковь», состоящая под
охраной самодержавия95.
Туманность и противоречивость общественного идеала Достоев-
ского давали основания для подобных использований его духо-
венством и идеологами самодержавия. «Церковная революция»
у Достоевского, по меткому замечанию А. В. Луначарского,—
«это задание на сотни лет, это отдаленное будущее или даже
нечто потустороннее» 96. Это хорошо понимал и либерал Миусов,
неприятно пораженный идеей «вселенской церкви», но весьма
успокоенный тем, что «это, стало быть, осуществление какого-то
идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии» (14, 58).
Но ведь и старцы монастыря, горячо одобряя идею «вселенской
церкви» как братского союза религиозных единомышленников,
идущего на смену государству, считают, что теперь христианское
общество «пока еще само не готово» к такому преобразованию.
«Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему пред-
319
назначено совершиться! И нечего смущать себя временами и сро-
ками...» (14, 61). Богословская литература и не смущала себя
сроками создания «рая на земле». Нравственно-религиозное само-
совершенствование, превращавшееся в самоцель, должно было
отвлечь от «худшего из всех возможных решений социального
вопроса» — социализма 97.
Своеобразным подтверждением социальной бесперспективности
попыток переустройства существующего общественного порядка
с помощью религии служит творчество самого Достоевского.
Любимые его герои — князь Мышкин, Зосима, Алеша Карама-
зов,— нравственно активные, действующие во всеоружии христи-
анской морали, оказываются столь же беспомощными перед лицом
социального зла, как Христос перед Великим Инквизитором в пос-
леднем романе писателя. Следуя логике художественной правды,
реалист так и не смог показать искоренение общественных язв
и порока воздействием религии.
Жизненный и художественный опыт Достоевского являлся
источником непрестанных колебаний и непоследовательности в его
религиозной вере, вновь и вновь ставя ее под сомнение. Страстно
домогавшийся истины, писатель так и не преодолел этих сомнений,
прерванных смертью.
* * *
Выдвигавшийся как антитеза социализму революционному «рус-
ский социализм» выразил неприятие Достоевским существующего
социально-экономического строя и современной государствен-
ности.
Жажду справедливости и правды, живущую в народе, писатель
стремился воплотить в своем общественном идеале, отождествляя
ее с приверженностью к учению Христа.
В последние свои годы Федор Михайлович с особой силой
и остротой высказал веру в возможность счастья на земле —
не в запредельном царствии божьем. Счастье это он всегда осоз-
навал как всемирное, всеобщее. Со свойственным ему пристра-
стием к России, он именно ей отводил инициативную, решающую
роль в движении человечества к «золотому веку». Но «русское ре-
шение» социального вопроса, по его убеждению, должно было стать
исходом и для всего человечества. Никогда великий писатель не
говорил о возможности рая в одной, отдельно взятой стране.
Антиохранительная и антилиберальная по своей направлен-
ности мечта Достоевского о безгосударственном обществе всеоб-
щего братства и гармонии была близка крестьянскому социализму.
Но религиозность мышления оказала прямое воздействие на пред-
ставления писателя о будущем, определив принципиальные отли-
чия его общественного идеала от воплотившегося в программных
документах русских социалистов-утопистов. Столь родственная
крестьянской демократии мечта о «царстве мысли и света» без
эксплуатации и угнетения соединялась у Достоевского с заблуж-
320
дением, что социальная гармония достижима без коренной ломки
старого самодержавно-крепостнического строя, на его же почве.
Неразрешимость внутренних противоречий общественного идеала
писателя превращала его в утопию. Представляется все же неточ-
ным применение к ней термина «христианский социализм», имея
в виду то понятие, которое вкладывали в него К. Маркс и Ф. Эн-
гельс, впервые выдвинувшие его в «Манифесте коммунистической
партии» 9 . В утопии Достоевского нет защиты своекорыстных
интересов старого господствующего класса, критикующего бур-
жуазное общество именно с этих своих позиций. «Утопия Достоев-
ского не имеет реального крестьянско-демократического корня,—
решительно заявлял Н. И. Пруцков в конце 1970-х годов.— Будучи
антибуржуазной, она не является оппозиционной по отношению
к самодержавно-крепостническому строю и очень смахивает на
философию „доброжелательного умывания рук“»
Думается, тот же исследователь был более прав, когда обос-
нованно доказывал в 1960-е годы, что общественный идеал Достоев-
ского — «своеобразное выражение определенных сторон в общеде-
мократическом движении дореволюционной России» |0°. Эта точка
зрения возобладала в последних его работах, где утверждается,
что утопический социализм Достоевского возрос «от патриархаль-
но-самобытнического корня», от симпатии писателя к патриар-
хальной общине, в которой ему, как и Толстому, «мерещилось
„торжество народных начал", противоположных началам запад-
ным, буржуазным» 101.
Близость религиозно-нравственных утопических проектов об-
щественного устройства Достоевского и Толстого позволяет ис-
пользовать для понимания классовой природы общественного
идеала Достоевского мысли В. И. Ленина о Л. Н. Толстом, не
отождествляя, разумеется, социальных истоков творчества этих
писателей в целом. Мечта о безгосударственном обществе, основан-
ном на началах братства и справедливости по заветам Христа,
отразила настроения крестьянства, которое, не пробудившись еще
к сознательной активной борьбе, молилось и плакало, резонерство-
вовало и мечтало, вздыхало о «божецкой жизни»,— крестьянства,
жаждавшего устроить жизнь «по справедливости, по-божьи, не
зная, как это сделать» |02.
1	В литературе отмечалось, что Достоевский не привел в соответствие с хро-
нологией романа содержание, разбросанные в нем приметы России конца
70-х годов. См.: Гус. М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 509.
2	«Народная воля» уже предусматривала пропаганду среди гимназистов,
постепенную подготовку их к революционной деятельности. См.: Революционное
народничество. Т. 2. С. 216.
3	За близость с В. Дубровиным арестованы ротный командир Бружес, фон Зоннер,
Л. Жданов. См.: ЦГАОР СССР. Ф. 1. (III отд. с. е. и. в. канцелярии). 3-я зксп.
(109). Он. 3. Д. 479. По обвинению подпоручика В. Дубровина в государственном
преступлении. Л. 81.
4	Ашешов Н. Геся Гельфман: Материалы к биографии. Пг., 1919. С. 10.
5	Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932. С. 189.
321
6	ЦГВИА СССР. Ф. 545 (Санкт-Петербургского военно-окружного суда). Он. 2.
1879 г. Д. 202. Т. 2. Л. 18-20.
7	Д. Л. Гранин убежден, что погруженная в провинциальную спячку Старая
Русса — город «малограмотных мещан» — имеет мало общего с изображенными
в романе людьми. «Город был для него (Достоевского,— В. Т.) местом действия,
а не обителью его прототипов. Они не жители Старой Руссы прошлого века,
лишенной умственной жизни, они во многом условны...» (Гранин Д. А. Тринад-
цать ступенек. Л., 1984. С. 249). Условность Скотопригоньевска, куда «ради
художественной наглядности» автор поместил «направление русской жизни»,
утверждалась и ранее. См.: Берковский Н. О «Братьях Карамазовых» // ВЛ.
1981. № 3. С. 207.
8	В литературе отмечалось сходство во взглядах Ивана Карамазова с некоторыми
идеями В. Г. Белинского (см.: Розепблюм Л. М. Творческие дневники Достоев-
ского. М., 1981. С. 129), а также петрашевца И. С. Кашкипа (см.: Доли-
нин А. С. Достоевский среди петрашевцев // Звенья. М.; Л., 1936. Т. 5. С. 523).
На общие идейные и биографические черты героя Достоевского с Н. К. Ми-
хайловским обратила внимание Л. М. Розепблюм, в то же время справедливо
отказываясь видеть здесь прямую «прототипность». См.: Розепблюм Л. М. Указ,
соч. С. 127-128.
9	Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 107.
10	Об одной ил них, хозяином который был член ИК Л. И. Баранников, писали
В. Б. Шкловский и И. Л. Волгин. Хозяйкой другой, оставшейся пока в лите-
ратуре неупомянутой, была М.Н. Оловенпикова (Ошанина) — в то время жена
Л. И. Баранникова. На этой квартире, снимавшейся в доме на Кузнечном
осенью 1879 г. вместе с Оловенпиковой, находилась и А. П. Корба, проживавшая
тогда еще па легальном положении под собственной фамилией, под которой
опа в конце 1876 г. переписывалась с Достоевским. Здесь бывали А. Д. Михай-
лов, А. И. Баранников, Л. Н. Гартман, скрывавшийся после московского
покушения народовольцев на Александра II. См.: Архив «Земли и воли»
и «Народной воли». С. 352; Прибылева-Корба А. П. Народная воля: Воспоми-
нания о 1870—80-х годах. М., 1926. С. 46, 47.
~ 12 Деятели революционного движения, 1870-е годы. М., 1930.
13	Письмо Н. Гребцова Ф. М. Достоевскому от 8 июня 1876 г. (Киев) // Достоев-
ский н его время. Л., 1971. С. 272, 273. Корреспондентом Достоевского, как
уже предполагалось, был, возможно, революционер Л. А. Паночини.
н Достоевский читал брошюру П. П. Цитовича «Ответ на письма к ученым
людям» (Одесса, 1878) (30|, 45). В библиотеке писателя имелось издание
А. А. Дьякова (Незлобива) «Кружковщина» (Одесса, 1879; 2-е изд. 1880),
включавшее статью «Нигилизм и литературное развитие», а также книга
П. А. Зарубина «Современные социалисты-революционеры, их идеи, деятель-
ность и цель, которой они стремятся достигнуть» (СПб., 1879).
IS «Я тогда не переваривала роман ,,Бесы“»,— вспоминает А. П. Философова,
познакомившаяся с Достоевским во второй половине 1870-х годов, рассказывая,
что с «неприличным жаром» спорила о нем с автором (Философова А. П., Ка-
менецкая М. В. [Достоевский] // Достоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 322,
323.
16	Г ус. М. С. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. М., 1971. С. 502, 506. К реакцион-
ному окружению Достоевского здесь без должных оснований отнесены С. А. Тол-
стая, В. С. Соловьев, Е. А. Штакеншпейдер — люди, от революционно-
демократической среды далекие, но не разделявшие официального мировоззре-
ния.
17	Религиозный философ признает неотразимость темы страдания детей, поднятой
Иваном в качестве довода против существующего устройства «мира божьего»
(см.: Розанов В. В. Легенда о Великом Инквизиторе. СПб., 1910). К. Мочуль-
ский, не в силах оспорить Ивана, попросту утверждает лживость и фальшь
его гуманизма (см.: Мочулъский К. Достоевский: Жизнь и творчество. Париж,
1982. С. 513), вступая тем самым в противоречие с авторской концепцией
героя, в которой решающее значение придается его искренности. См.: Письмо
Ф. М. Достоевского Н. А. Любимову от И июня 1879 г. (30,, 68).
В современном религиозном журнале неправота Ивана Федоровича
доказывается ссылкой на те же догматы, в которых он усомнился: поскольку
322
в будущем царствии небесном мать замученного ребенка вновь обретает его,
постольку о неискупимости страданий не может быть и речи. См.: Гершель-
ман К. «Бунт» Ивана Карамазова // Вести, рус. христиан, движения. Париж;
Лондон; М. 1984. № 145. С. 121.
18	Литература партии «Народная воля». С. 136.
19	Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. М.; Пг., 1917. С. 12.
20	Алексеев Л. [Паночини Л. Л.]. О «Братьях Карамазовых» // Рус. богатство.
1881. № И. С. 36.
21	Горшков А. [Протопопов М. Л.]. Русская журналистика // Рус. правда. 1879.
22 июня.
22	Там же; Алексеев Л. [Паночини Л. Л]. О «Братьях Карамазовых». С. 2; Ми-
хайловский Н. К. Жестокий талант // ОЗ. 1882. № 10.— То же // Михайловский.
,Т. 5. С. 35.
23	Как представителя «кабинетного склада мысли» определяет Ивана Г. М. Фрид-
лендер. См.: Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 356, 357.
21	Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Paris, 1968. С. 137. Концепцию
Н. Бердяева разделяет К. Мочульский.
25	Н. М. [Михайловский И. Я.] Записки современника // ОЗ. 1881. № 2. С. 253 //
Михайловский. Т. 5. С. 422.
26	Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 24. С. 333.
27	Михайловский Н. К. Жестокий талант//ОЗ. 1882. № 9/10.— То же // Ми-
хайловский. Т. 5. С. 67. Свое обоснование возможности вперелигиозной нравст-
венности позднее дал П. А. Кропоткин, участник движения 70 -80-х годов.
Он доказывал, что «нравственные начала в человеке есть пе что иное, как
дальнейшее развитие инстинкта общительности, свойственного всем живым
существам и наблюдаемого во всей живой природе». Кропоткин был убежден,
что, «как бы пи были безнравственны поступки отдельных личностей, нравствен-
ное начало необходимо будет жить в человечестве как инстинкт, пока род
человеческий не начнет клониться к упадку» (Кропоткин П. А. Справедли-
вость и нравственность. Пг.; М., 1921. С. 19—21; Он же. Современная паука
и анархия. Пг.; М., 1921. С. 26).
28	Едва ли не единственный подверг сомнению «вседозволенность» Ивана Ка-
рамазова В. К. Кантор. По мнению философа, глубина зтических запросов
Ивана не позволяет ему поверить в практическое осуществление вседозволен-
ности, связанной в его понимании с тотальным отрицанием человечности.
См.: Кантор В. К. «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского. М., 1983. С. 113,
114.
29	Цебрикова М. К. Двойственное творчество // Слово. 1881. № 2. С. 23.
10	Коялович А. Литературно-критический очерк//НВр. 1881. 5 мая, № 1861.
Студент А. Коялович работал в ту пору над кандидатским сочинением о Достоев-
ском.
31	Белкин А. А. «Братья Карамазовы» : (Социально-философская проблематика)//
Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959. С. 74. Зарубежный исследователь
увидел в Иване Карамазове воплощение «бунтующего гуманизма» (Pelose Р.
Cenni biografici ё critici so Dostoevsky romanziere. Genova, 1881. P. 77).
32	Рюриков Б. С. Ф. M. Достоевский и его роман «Братья Карамазовы» // Достоев-
ский Ф. М. Братья Карамазовы. М., 1958. Статья Б. С. Рюрикова предваряет
переиздания романа в 1980—1985 гг. издательством «Правда» (массовым
тиражом).
33	Алексеев Л. [Паночини Л. А.]. О «Братьях Карамазовых». С. 2, 3.
34	Антонович М. А. Мистико-аскетический роман // Новое обозрение. 1881. № 3.
С. 230.
35	Л. О. [Оболенский Л. Е.]. «Братья Карамазовы»: Роман Ф. М. Достоевского:
Критический анализ // Мысль. 1881. № 2. С. 257, 258.
36	Кранихфельд В. П. Преодоление Достоевского // Соврем, мир. 1911. № 5. С. 330.
Критик — брат известного народовольца Вл. П. Кранихфельда.
37	См. передовые «Московских ведомостей» в № 82, 83, 85, 86, 97 и др. за 1879 г.
Имея в виду единомыслие Каткова и Победоносцева в этих вопросах, отра-
зившееся, в частности, в их переписке, вряд ли правильно считать, что Достоев-
ский «всецело разделял взгляды Победоносцева на социализм» (Гус М. С.
Указ. соч. С. 322).
323
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
С наибольшей полнотой и определенностью эта либеральная концепция
выражена в статье: Градовский А. Д. Социализм на Западе и в России // Рус.
речь. 1879. № 1—3. Достоевский отнесся к ней критически. См. письмо
Ф. М. Достоевского О. А. Новиковой от 28 марта 1879 г. (30j, 58). Если «охра-
нительная критика предпочла вообще обойти образ Ивана Карамазова, то
либеральная постаралась принизить его, рассматривая этого героя как человека,
«готового своротить с пути чести и правды» (Голос, 1879. 8 марта, № 67),
как «красноречивого дипломата», являющегося, подобно всем Карамазовым,
«рабом плоти» (Марков Евг. Критическая беседа // Рус. речь. 1879. № 12.
С. 268).
Уподобление Ивана Карамазова Фаусту появилось в читательских письмах
раньше, чем в литературных откликах на роман. См.: Письмо А. М. Чер-
ницкой Ф. М. Достоевскому от 19 янв. 1881 г. // ОР ГБЛ. Ф. 93. К. 9. Д. 121.
Литература партии «Народная воля». С. 29, 30.
Архив «Земли и воли» и «Народной воли». С. 65; Революционное народ-
ничество. Т. 2. С. 212.
Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 23.
Литература партии «Народная воля». С. 5.
Фигнер В. Н. Запечатленный труд// Сочинения: В 7 т. М., 1932. Т. 1. С. 252.
Короленко В. Г. История моего современника. М., 1965. С. 38, 774, 827.
Карякин Ю. Ф. Антикоммунизм, Достоевский и «достоевщина» // Пробл. мира
и социализма. 1963. № 5.
Программа рабочих — членов партии «Народной воли» // Революционное
народничество. Т. 2. С. 185.
Селезнев К). И. Достоевский. С. 504.
Там же. С. 508.
Литература партии «Народная воля». С. 29.
Программа рабочих — членов партии «Народной воли». С. 185.
Литература партии «Народная воля». С. 47.
Селезнев Ю. И. Указ. соч. С. 504.
Кантор В. К. Указ. соч. С. 96. Близко к этому мнение, что «герой-идеолог»
мечтал «как о крайнем выходе из исторического тупика» «осчастливить
человеческий род путем изъятия у массы людей свободной воли» (Семенов Е. И.
К вопросу о месте главы «Бунт» в романе «Братья Карамазовы» //Достоев-
ский. Т. 2. С. 135).
Нельзя не согласиться, что осознание Иваном «неправоты „Легенды о Ве-
ликом Инквизиторе"» выразилось в самой плстике его образа, в его походке
(Волынский А. Достоевский. СПб., 1906. С. 240)
В упомянутом уже письме А. М. Черницкой к Ф. М. Достоевскому от 19 янв.
1881 г. она интересовалась, возможен ли для Ивана Федоровича исход из его
метаний и поисков, прося писателя хотя бы кратко подтвердить эту возмож-
ность. Так и не нашедшим этого исхода играл Ивана Карамазова на сцене МХАТ
В. И. Качалов, показывая «редкий аспект трагического — трагедию мысли».
См.: Якушкина В. Искусство Художественного театра и Достоевский //
Достоевский и театр. Л., 1983. С. 265, 261; Волькенштейн В. Качалов — Иван Ка-
рамазов // Москва театральная. М., 1960. С. 335 и след.
Пруцков И. И. Историко-сравнительный анализ произведений художественной
литературы. М.; Л., 1974. С. 158; Белкин А. А. «Братья Карамазовы». С. 281;
Долинин А. С. Последние романы Достоевского. М.; Л., 1963. С. 300.
НВр. 1902. 16 янв., № 9292.
Опубликованные за рубежом воспоминания Дм. Любимова цитируются по кн.:
Пруцков Н. И. Указ. соч. С. 153.
П реоб раже некий И. В. К. П. Победоносцев, его личность и деятельность в пред-
ставлении современников его кончины. СПб., 1910. С. 56, 57.
Письмо К. П. Победоносцева Ф. М. Достоевскому от 16 авг. 1879 г. // ЛН. 1934.
Т. 15. С. 139. На сходство позиции Великого Инквизитора и Победоносцева
в стремлении к «тайне» и «авторитету» обратила внимание Л. М. Розенблюм.
См.: Розенблюм Л. М. Указ. соч. С. 116.
Письмо К. П. Победоносцева Ф. М. Достоевскому от 16 авг. 1879 г.
С. Л. [Левитский С. Д.]. Идеалы будущего, набросанные в романе «Братья
Карамазовы» // Православ. образование. 1880. № 10. С. 218.
324
м НВр. 1902. 16 янв., № 9292.
65	Кирпотин В. Я. «Братья Карамазовы» как философский роман // ВЛ. 1983.
№ 12. С. 121.
66	В набросках к «Братьям Карамазовым» сохранились выписки из книги
М. И. Горчакова «Научная постановка церковно-судного нрава» (Сборник
государственных знаний. СПб., 1875. Т. 2). Профессор Петербургского универ-
ситета, сетуя на политическое и гражданское бесправие духовенства, отстаивал
определенное положение церкви в государстве, хотя и ограниченное ее спе-
цификой как «общественного союза в государстве». Достоевский тут же
возражает на это, высказывая мысли, передоверенные в романе Ивану (15, 209,
418).
67	Градовский Г. К. Итоги. Киев, 1908. С. 18; Либрович С. Ф. На книжном
посту. Пг., 1919. С. 12.
68	О теократических и клерикальных стремлениях Достоевского говорится не
только в литературе 1930—1950-х годов (работах Л. П. Гроссмана, Б. С. Рю-
рикова, В. В. Ермилова), но и исследователей 1960- 1970-х годов. Так, А. А. Бел-
кин полагает, что идеал писателя основывался на «системе церкви, стоящей над
государством» (Белкин А. А. «Братья Карамазовы». С. 289). М. С. Гус, хотя
и излагает взгляд писателя на необходимость поглощения государства церковью,
говорит о его сходстве с «теократическими построениями В. Соловьева»
(Гус М. С. Указ. соч. С. 530). Усматривается у Достоевского и идея объеди-
нительной миссии государства па основе евангельского учения. См.:
Сучков Б. Л. Великий русский писатель // Достоевский — художник и мысли-
тель. М., 1972. С. 22, 23.
69	Бердяев Н. Указ. соч. С. 220.
70	Литература партии «Народная воля». С. 131.
71	Долинин А. С. Указ. соч. С. 247.
72	Шкловский В. Б. За и против // Сочинения: В 3 т. М., 1974. Т. 3. С. 365, 366.
73	Назиров Р. О противоречиях в отношении Ф. М. Достоевского к социализму //
Народ и революция в литературе и устном творечестве. Уфа, 1967. Заметим, что,
устанавливая эти противоречия как нечто равновеликое, автор не попытался
выделить ведущую тенденцию п их взаимодействии и живом единстве, придя
к весьма неопределенному заключению, что «Достоевский ровно настолько же
социалист, сколько антисоциалист» (Там же. С. 149).
74	Ланщиков А. Великие современники: Достоевский и Чернышевский // Наш
современник. 1981. № И. С. 179; И. Волгин считает, что «убежденный противник
революции (и всех форм революционного насилия), он вместе с тем остается
искренним приверженцем ее высших целей» (Волгин И. Л. Последний год
Достоевского. М., 1986. С. 27).
75	Плеханов Г. В. Искусство и литература. М., 1948. С. 679.
76	Соловьев В. С. Собр. соч.: В 10 т. СПб., 1912. Т. 3. С. 197.
77	Революционное народничество. Т. 1. С. 65, 66.
78	Цебрикова М. К. Указ. соч. С. 20.
79	Алексеев Л. [Паночини Л. А.]. О «Братьях Карамазовых» // Рус. богатство.
1881. № И. С. 21, 23.
80	Горшков А. [Л/. А. Протопопов]. Русская журналистика// Рус. правда. 1879.
22 июня, № 51.
81	Алексеев Л. [Паночини Л. А.]. О «Братьях Карамазовых». С. 23.
82	Михайловский Н. К. Жестокий талант 11Михайловский. Т. 5. С. 70.
83	Алексеев Л. [Паночини Л. А.]. О «Братьях Карамазовых». С. 2.
8	,1 Литературная летопись // Голос. 1879. 8 марта, № 67; 30 мая, № 148.
85	Лебедев В. К. Отрывок из романа «Братья Карамазовы» перед судом цен-
зуры // Рус. лит. 1970. № 2. С. 124.
86	Леонтьев К. Н. О всемирной любви // Варшав. дневник. 1880. 29 июля, 7, 12 авг.
№ 162, № 169, № 173.— То же 11 Леонтьев К. Н. Собр. соч.: В 9 т. М., 1918.
С. 193-194.
87	Розанов В. В. Из переписки К. Н. Леонтьева // РВ. 1903. № 5. С. 175.
88	МВ. 1880. 20 июня, № 170.
89	Свое одобрение Достоевскому, вторгавшемуся в область, считавшуюся «спе-
циальным достоянием религиозно-нравственной литературы», высказал
А. М. Иванцов-Платонов, протоиерей, законоучитель Александровского воен-
325
90
91
92
93
94
95
96
97
99
99
100
101
102
пого училища, профессор Московского университета. В знак солидарности
он послал писателю свое сочинение, которое, однако, обнаруживает его еди-
номыслие скорее с К. Н. Леонтьевым. «Крайности современного социализма»
автор видит именно в стремлении к счастью на земле, невозможному по хри-
стианскому учению. См.: Иванцов-Платонов А. М. Христианское учение о любви
к человечеству сравнительно с крайностями современного социализма.
М., 1880. С. 80, 81.
Архиепископ Волынский считал, что К. Н. Леонтьев несправедлив к Достоев-
скому. См.: Антоний, архиепископ Волынский. Искренняя душа // Памяти
К. Н. Леонтьева. СПб., 1911. С. 31G.
Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов // ЛН.
1934. Т. 15. Для Л. Гроссмана это заявление К. П. Победоносцева в письме
И. С. Аксакову — один из аргументов в пользу единомыслия с Достоевским
идеолога самодержавия.
Лебедев В. К. Отрывок из романа... С. 124.
Неплюев Н. Н. Что есть истина // Поли. собр. соч.: В 3 т. СПб., 1901. Т. 1.
С. 148-150, 251.
Светлов П. Я. Идея царства Вожия вес значении для христианского миросозер-
цания: Богословско-апологетическое исследование. Киев, 1906. С. 136. См.
также: Ктиторов Я. Н. Вопросы религии и морали в русской художественной
литературе. Горки Могилевской губернии, 1909. С. 86, 87.
Преосвященный Антоний, митрополит Киевский и Галицкий. Словарь к твор-
честву Достоевского. Paris, 1980 (1-е изд. София, 1921). С. Гессен, определяя
утопию Достоевского как «свободную теократию», видит в ней «непосред-
ственное продолжение конкретных общественных и государственных форм, как
они исторически сложились в России», т. е. вкладывает в нее противоположный
Достоевскому смысл. См.: Гессен С. У. Борьба утопии и автономии добра
в миросозерцании Ф. М. Достоевского и Вл. Соловьева // Соврем, зап. Париж,
1931. Т. 15. С. 281.
Луначарский А. В. Достоевский как художник и мыслитель // Луначар-
ский А. В. Русская литература. М., 1947. С. 229.
Светлов Я. П. Указ. соч. С. 233.
Применяющий к утопии Достоевского определение «христианский социализм»
Н. И. Пруцков признает, что опа не укладывается в рамки «эгоистически
классовой, эксплуататорской и охранительной идеологии». При этом автор
оговаривается, что «русский социализм принципиально отличается от всех
течений западного христианского социализма». «Нет оснований судить
о христианском социализме Достоевского по аналогии с тем, что об этом
социализме говорили основоположники научного коммунизма»,— делает иссле-
дователь еще одну оговорку. Спрашивается, что же остается от принятого им
определения, если он так убедительно обосновывает его неточность по отноше-
нию к утопии писателя? См.: Пруцков Н. И. Достоевский и христианский
социализм // Достоевский. Т. 1. С. 70, 71.
Пруцков Н. И. Трактовка буржуазного прогресса и патриархального мира
в русской литературе и общественной мысли второй половины XIX в. //
Рус. лит. 1978. № 4. С. 23; Ср.: Он же. Художественное освоение «перевала
русской истории»: (Основные тенденции) //Там же. 1977. № 1.
Пруцков Н. И. Социально-этическая утопия Достоевского // Идеи социализма
в русской классической литературе. М.; Л., 1969. С. 373.
Пруцков Н. И. Русская литература XIX в. и революционная Россия. М., 1979.
С. 85-86.
Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 371; Т. 17. С. 211; Т. 20. С. 23.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Творчество Достоевского по-своему подтверждает традиционную
для русской литературы связь с общественной жизнью. И если без
произведений Достоевского нельзя понять Россию второй поло-
вины XIX в., то без них невозможно основательно разобраться
и в идейной борьбе ее пореформенного общества. Позиция писателя
в этой борьбе не менее чем его творчество сложна и противоречива.
Таким же — сложным и противоречивым — было и восприятие
современниками этого художника и мыслителя. Достоевский пово-
рачивался к ним разными своими ликами: народолюбец и обличи-
тель нигилизма, бунтарь, протестант и религиозный проповедник,
враг буржуазности и сторонник той «особливости» развития
России, в которую как некие органические устои включались
самодержавие и православие. Такой Достоевский вызывал свои
притяжения и отталкивания в разных общественных течениях,
как вызывает и сейчас при, казалось бы, всеобщем и достаточно
устоявшемся признании его гения.
Завершая эту книгу, я испытываю огромное облегчение от того,
что мне не надо искать «классовые корни» творчества Достоев-
ского, привязывать его к определенным социальным группиров-
кам. Совсем недавно, еще в период обсуждения отдельных глав
работы, приходилось отбиваться от требований подобного рода.
Отказ от «классовой характеристики», разумеется, не умаляет
признания глубокого социального содержания творчества писа-
теля, остроты поставленных им общественно-политических проб-
лем. Они касались и городской жизни капитализирующейся России,
положения городских низов. Но Достоевскому была близка и те-
ма пореформенной деревни, о неустройстве которой он писал с тре-
вогой и болью. Он запечатлел черты духовной жизни разночинца-
интеллигента с его страстным желанием «осуществить жизнен-
ный идеал, искоренить зло на земле» и «мучительным сознанием
бесплодности порывов» в столкновении с действительностью, по-
рождающим «жестокую душевную смуту» *. Но мир его героев,
мятущихся под гнетом неспокойной совести, одержимых стремле-
нием «мысль разрешить» о сущности бытия, о возможности на
земле гармонии и счастья, заполнен не только русской «злобой
дня», но и этими вековечными общечеловеческими вопросами.
Недаром он до сих пор волнует и тревожит самых разных по убеж-
дениям и положению не только наших, отечественных, но и за-
рубежных читателей Достоевского.
Здесь не только одно из объяснений «всемирное.™» русского
писателя, но и ключ к пониманию трудностей в определении его
327
мировоззрения. Разнообразные попытки в этом направлении:
«реакционный демократизм» (В. Р. Лейкина-Свирская), «му-
жицкий консервативный демократизм» (В. Кантор), «револю-
ционный консерватизм» (И. Л. Волгин) таки не прижились.
Заслуживает внимания и поддержки восприятие идеологии
Достоевского как «качественно особого, специфического типа демо-
кратизма», «отражающего одну из граней процесса пробуждения
национально-общественного самосознания мыслящей интеллиген-
ции и народных масс пореформенной России в эпоху, предше-
ствующую русской революции» 2. Однако сама природа демокра-
тизма Достоевского остается еще недостаточно выясненной. Долгое
время в нашей литературе демократическая идеология сводилась
к тому боевому, критическому демократизму, который представлен
взглядами Герцена и Чернышевского, Салтыкова-Щедрина и
Некрасова. Само наличие консервативных тенденций в мировоз-
зрении того или иного деятеля уже заведомо исключало его из
рядов демократии. А ведь консерватизм в огромной степени при-
сущ и народному миросозерцанию.
Позиция Достоевского в общественной жизни России, на мой
взгляд, определялась прежде всего его устремленностью к истине.
Пусть не покажется это определение аполитичным и несколько
абстрактным, отношение к писателю представителей разных
политических течений в значительной мере зависело от того, что
искренность его мысли — утверждающей и отвергающей — не
подвергалась сомнению. Искренность в отличие от убеждений не-
возможно имитировать. Для Достоевского правда оставалась
«выше Пушкина, выше народа, выше России, выше всего», и надо
знать, чем были для Достоевского народ, Пушкин, Россия, чтобы
оценить смысл этого сокровенного признания, оставшегося в днев-
никовых записях (26, 198). Он и стремился всегда «желать одной
правды и искать ее, несмотря на все те выгоды, которые мы можем
потерять из-за нее, и даже несмотря на все те преследования
и гонения, которые мы можем получить из-за нее» (26, 199).
Говоря свою правду, Достоевский не боялся оказаться в глазах
властей неблагонадежным, как не страшился показаться ретрогра-
дом в восприятии передовой интеллигенции. Отстаивая правду,
он приходил в столкновение с консерваторами, к которым тяготел,
в решении ряда важных проблем, со славянофилами, которые были
ему особенно близки. Эта же честность в политике заставляла
решительного противника социализма и нигилизма смыкаться в по-
нимании ряда некоторых русских вопросов русской жизни
с народнической мыслью.
В споре писателя с революционной демократией каждая из
сторон обнаружила и свою правоту и уязвимость своей позиции.
Правота революционеров — в понимании необходимости для
дальнейшего развития России коренных социально-экономических
и политических преобразований, прежде всего ликвидации само-
державия и решении аграрного вопроса. Справедлив был и Достоев-
ский в утверждении значимости духовного развития общества,
328
без которого невозможны подлинные, а не внешние общественные
перемены. А неверие революционной демократии в путь нравствен-
ного совершенствования под главенством самодержавия, в мирное
решение социальных вопросов в самодержавной стране столь же
оправданно, как и неприятие Достоевским заговоров и переворотов,
организованных во имя парода, но без него и призванных разом
утвердить всеобщее благоденствие. Человечество обновляется,
преобразуя не только условия своего существования, но и внутрен-
не самоизменяясь. В полемике Достоевского и революционной
России каждая из сторон, казалось, сосредоточилась лишь на одном
из условий этого процесса, отвлекаясь от другого, неотрывного от
нее.
Достоевский вовсе не был противником реформ, которые в пылу
полемики нарочито третировал как задачи второстепенные сравни-
тельно с духовным преображением общества. Думается, упорно
выдвигая на первый план нравственное самосовершенствование
как первоочередную и главную цель, писатель делал это не без
влияния той явной недооценки духовной жизни, которая в полной
мере была присуща всем направлениям общественной мысли,
в том числе и революционно-демократическому, социалисти-
ческому.
Пристально следя за революционным движением, писатель
многое верно угадал в самой логике его развития, в ходе идей
и действий русских революционеров. Изменить этот ход он, ра-
зумеется, не мог — он был не волшебником, только лишь пророком.
Но и пророком признан был не ранее, чем его пророчества испол-
нились. Подавляющее большинство людей склонно принимать за
пророчества не грозные предостережения об опасности, а то, что
соответствует их мечтам, надеждам, чаяниям. По верному наблю-
дению И. Ф. Анненского, передовая молодежь представляла себе
пророков «чуть что не социалистами», а Достоевский, «осужден-
ный жечь сердца людей и при этом твердо знающий, что уголь
в сердце прежде всего мучительная вещь..., немало-таки нас
смущал» 3.
Горячей проповеди Достоевского, его страстной публицистике,
его ярким художественным образам не дано было предотвратить
«ход идей и ход вещей», об опасности которых он предупреждал.
И все же эти предупреждения — я пыталась это показать — не
остались в революционной среде без отклика, укрепляя силу
противодействия нравственному релятивизму, который в тот, раз-
ночинский, период движения так и не утвердился в нем. Воздей-
ствие же исполнившихся пророчеств, прогнозов, подтвержденных
опытом, по-своему велико. В этом смысле наследие Достоев-
ского не только помогает осмыслению русского революционного
процесса. «В чтении Достоевского действительно нуждаются все,
кто стремится понять то бедственное положение, в котором ока-
залось современное человечество» 4.
Главный вклад этого писателя в развитие общественной мысли
не в области политики, а в сфере человековедения. Исследуя
329
внутренний мир человека, беспощадно анатомируя его, изучая его
«подполье», Достоевский стремился привлечь к этим проблемам
внимание общественно-политической мысли, явно их недооцени-
вавшей. Он справедливо утверждал, что современная наука не
настолько знает природу человека, чтобы «безошибочно установить
новые законы общественного организма» (22, 85). А человеческую
природу писатель считал едва ли не самым сложным и трудно-
постижимым во всей общественной жизни.
Он и стремился показать человека во всей сложности его внут-
реннего мира, исполненного тайны, непредсказуемого, противо-
речивого, способного на высочайший подвиг и па низменное пре-
ступление. То внутреннее борение личности, которое в нашей
и зарубежной литературе часто приравнивается к болезненному ее
раздвоению, для Достоевского было явлением нормальным, естест-
венным. Прекращение этого противоборства с самим собой он
считал признаком омертвения души. Стихийный диалектик, он,
по сути, признавал в этом единстве и борьбе противоположных
начал форму усовершенствования личности, развития ее и осу-
ществления ее духовных способностей.
«Образить человека», т. е. помочь ему обрести подлинно чело-
веческое лицо, освободиться от опутывающих его предрассудков,
от дурных страстей, ощутить равенство и братство с другой лич-
ностью,— в этом писатель видел задачу самосовершенствования
как существеннейшей части общественного развития.
Человечество обновляется, преобразуя не только условия своего
существования, но и внутренне самоизменяясь. В отличие от
некоторых других положений марксизма эта марксистская
истина не только не опровергнута, но как раз непрерывно под-
тверждается историческим опытом. И потому наследие великого
художника и мыслителя — достояние не только русской, но миро-
вой культуры — остается современным, актуальным.
1	Морозов П. О. Минувший век: Лит. очерки. (’,116., 1902. С. 214.
2	Фридлендер Г. М. О некоторых очередных задачах и проблемах изучения
Достоевского // Достоевский. Вып. 4. С. 8.
3	Анненский И. Ф. Избранные произведения. Л., 1988. С. 635.
4	Мэтлок Дж. Ф. Литература и политика: Федор Достоевский.//ВЛ. 1989.
№ 7. С. 60. Джек Ф. Мэтлок — философ и публицист, посол США в СССР.
Статья первоначально опубликована в американском журнале «Политикал
Сайепс».
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абаза Н. С. 234
Аверкиев Д. В. 49, 56, 57, 61, 64, 65
Авсеенко В. Г. 60, 100, 105, 127, 132, 136,
164, 169, 183, 208, 212, 244, 299
Адлер В. 33
Аксаков И. С. 25, 155, 214, 274, 283,
286, 326
Александр II 78, 249, 265, 283, 322
Александр III 269, 272, 276, 284
Александр Александрович, вел. кн. 205
Александров М. А. 153, 157, 168
Алексеев В. А. 198
Алексеев Л. см. Паночини Л. А.
Алисов П. Ф. 62
Алчевская X. Д. 179, 211
Амвросий (Ключарев А. О.), архиепи-
скоп 282
Андреевский С. А. 244
Анненский И. Ф. 93, 328, 330
Антоний, митрополит 326
Антонович М. А. 34, 39, 55, 59 — 62, 298
Ахшарумов Д. Д. 12
Ашешов Н. П. 321
Бакунин М. А. 20, 83, 101, 109, 110, 112,
ИЗ, 119, 120, 132-135, 137, 147, 167,
197
Баранников А. И. 322
Беккария Ч. 66
Белинский В. Г. 5, 7—9, 11, 32, 97, 106,
134, 160, 179, 187, 322
Белкин А. А. 212, 307, 323-325
Бельчиков Н. Ф. 60
Беиии А. 31, 64, 65
Берви-Флеровский В. В. 171, 194, 211,
241, 243, 246
Берг Н. Ф. 57, 64
Бердяев Н. А. 197, 280, 284 , 295, 313,
323, 325
Берковский Н. Я. 322
Биллингтон Дж. 215
Бисмарк О. -3. -Л. 152
Благосветлов Г. Е. 93
Блан Луи 60
Бонч-Бруевич В. Д. 14, 33, 134
Босх И. 3
Бружес 321
Буданова Н. Ф. 132
Бунаков Н. Ф. 16, 31, 64, 65, 92
Буонарротти Микеланджело 13
Буренин В. II. 211
Бурсов Б. И. 34, 151, 186, 211-213
Буташевич-Петрашевский М. В. 5, 7, 15,
99
Бялик Б. А. 33, 133
Вагнер Н. П. 282
Валуев П. А. 77, 78
Викторович В. А. 166, 168
Виленская Э. С. 61, 92
Виттенберг С. Я. 300
Воейков Д. И. 245
Волгин И. Л. 4, 207, 210-212, 214, 215,
245, 247, 258-260, 263, 267, 269, 282-
284, 313, 322, 325
Володин А. И. 60, 93, 95, 133, 134, 136
Волынский А. Л. 324, 326
Волькенштейн В. М. 324
Воронов М. А. 31
Воронов Н. И. 57, 64
Воронцов В. П. 243
Гай дебуров П. А. 185, 271
Гаксел Э. 18, 33, 34
Галаган Г. П. 211, 213
Гамбетта Л. М. 227
Гартмаи Л. Н. 322
Гарфильд Дж. А. 125
Гельфман Г. М. 287, 321
Герасимова А. Ф. 212
Герке О. И. 33
Гернет М. Н. 33
Герце-Виноградский С. Т. 169
331
Герцен А. И. 7, 11, 13, 20, 21, 31-34, 38,
41, 46, 59, 64, 80, 81, 87, 97, 101, 106,
109, 112, 114, 120, 121, 134, 164, 192,
206, 228, 328
Герцен Е. А. (Лиза) 191
Герцен Н. А. 114
Гершельман К. 323
Гессен С. У. 326
['иероглифов А. С. 15
Гоголь Н. В. 5, 7, 32
Гойя Ф. 3
Головачев А. А. 65, 92, 143, 168
Головин К. Ф. 244
Голохвастов И. Д. 283
Голубев-В. 62
Горчаков М. И. 325
Горшков А. см. Протопопов М. А.
Градовский А. Д, 227, 232, 243, 244, 251,
254, 324
Градовский Г. К. 137, 138, 140, 141, 166,
213, 325
Гранин Д. А. 282, 322
Грановский Т. Н. 97, 106, 108
Гребцов Н. см. Паяочини Л. А,
Григорович Д. В. 41
Григорьев А. А. 16, 30, 56, 59, 61
Гроссман Л. П. 9, 22, 32, 33, 92, 93, 99,
115, 119, 131-134, 159, 168, 169, 178,
212, 214, 218, 243, 244, 263, 265, 277,
282 - 284, 296, 307, 313, 325, 326
Гус М. С. 22, 34, 61, 74, 77, 94, 95, 132,
166, 211, 213, 283, 291, 296, 313, 321,
322, 325
Гюго В. 33
Давыдов Ю. В. 110, 113
Даль В. И. 312
Данилевский Г. П. 16, 169
Данилевский Н, Я. 96, 97, 154, 168, 202,
243
Данилов В. А. 135
Данилов Ф. 242, 243
Данте А. 13
Дарвин Ч. 315
Дементьева А. Д. 109, 133
Державин Г. Р. 266
Диккенс Ч. 133
Дмитриев С. С. 33
Дмитриев Ф. 214
Добролюбов Н. А. 24, 34, 39, 40, 41, 43,
56, 59
Долгушин А. В. 145, 161
Долинин А. С. 4, 22, 34, 157, 161, 169,
211, 213, 243, 284, 296, 313, 322, 325
Дороватовская-Любимова В. С. 60
Достоевская А. Г. 89, 98, 131, 132, 135,
157, 161, 168, 247
Достоевская М. Д. (Исаева) 8, 46, 59
Достоевский М. М. 5, 8, 15, 16, 33, 35, 46,
60-62, 92
Дубровин В. Д. 287, 321
Дьяков А. А. (Незлобии) 291, 322
Европеус А. И. 65
Елисеев Г. 3. 82, 171, 172, 211, 245
Ермилов В. В. 296, 307, 313, 325
Жаклар А. В. (Корвин-Круковская) 60,
132, 290
Жаклар В. 290, 291
Жданов А. 321
Желябов А. И. 277
Жуковский Ю. Г. 94, 95
Заичневский П. Г. 61, 75, 118
Зайончковский П. А. 283, 284
Зайцев В. А. 13, 33, 50, 59, 61, 80
Замятин Е. И. 310
Зарин Е. Ф. 10
Зарубин П. А. 322
Засулич В. И. 121, 122, 248
Зверев Н. 244
Зоннер фон 321
Иванов Г. см. Успенский Г. И.
Иванов Д. Л. 243
Иванов И. И. 98, 99, 108, 121, 132
Иванова С. А. 102, 157
Иванцов-Платонов А. М. 325, 326
Игнатьев Н. П. 284
Исаев П. А. 76
Исаева М. Д. см. Достоевская М. Д.
Итенберг Б. С. 133, 134
Ишутин Н. А. 65, 81, 94, 134
Кавелин К. Д. 171, 176, 227, 254, 255,
278, 282, 284, 300
Казанцев Н. 167
Кант Э. 315
332
Кантор В. К. 243, 282, 307, 323, 324, 328
Каменецкая М. В. 322
Каракозов Д. В. 64, 76—78, 94, 95, 119,
134, 286
Карякин Ю. Ф. 60, 72, 73, 92, 93, 132—
134, 136, 214, 282, 313, 324
Касторский С. см. Лесков Н. С.
Катансон М. А. 121
Катков М. Н. 15, 19, 28-31, 34, 36, 41,
43, 44, 46, 48, 52, 57, 60, 62, 64, 67, 76-
78, 89, 94, 98, 100, 104, 106, 137, 150,
151, 153, 155, 160, 161, 164, 166, 169,
176, 179, 181, 183, 184, 186, 206, 208,
211, 219, 223, 231, 232, 249, 256-261,
275, 277, 278, 290, 298, 299, 309, 312,
318, 323
Качалов В. И. 324
Кашин А. П. 65, 92
Кашкин Н. С. 322
Квятковский А. А. 282, 312
Кеплер 81, 315
Кийко Е. И. 48
Ким Ю. 3
Китаев Ф. Н. 169
Кирпотин В. Я. 22, 60, 61, 63, 74, 76, 92,
94, 325
Кишенскнй Д. Д. 143, 243
Клеточников Н. В. 126
Клибанов А. И. 214
Ковалевский М. М. 243
Ковальский М. М. 220
Ковнер А. Г. 198
Коган Г. Ф. 64
Козьмин Б. П. 60, 75, 79, 92-94, 124,
132-135, 243
Кольцов И. см. Тихомиров Л. А.
Коперник Н. 117
Корба А. П. см. Прибылева-Корба А. П.
Корвин-Круковская А. В. см. Жак-
лар А. В.
Корнилова-Мороз А. И. 122, 135
Короленко В. Г. 71, 88, 93, 95, 213, 239,
301, 324
Корш В. Ф. 244
Кочнев В. см. Любимов Н. А.
Кошелев А. И. 214
Коялович А. 323
Кравчинский С. М. см. Степняк-Крав-
чинский С. М.
Кранихфельд Викт. П. 323
Кранихфельд Вл. П. 298, 323
Кропоткин П. А. 14, 33, 55, 61, 79, 94,
117, 122, 135, 192, 213, 293, 315, 323
Ктиторов Я. Н. 326
Кудрявцев Ю. Г. 134
Кулешов В. И. 32, 34, 74, 282
Купкль А. А. 213
Курганович В. 62
Курочкин В. С. 171
Курочкин Н. С. 31, 57
Кусков П. 65
Кутузов А. П. 287
Кушелев-Безбородко А. Г. 24
Лавров П. Л. (Миртов П.) 49, 83, 101,
120, 123, 134, 149, 197, 214, 291
Ланщиков А. II. 33, 34, 46, 47, 61, 325
Лассаль Ф. 97
Лебедев А. А. 135, 136
Лебедев В. К. 246, 325, 326
.Невин III. М. 133
Левитов А. И. 31, 57
Левнтский С. Д. 324
Лейкнна-Свирская В. Р. 33, 133, 328
Ленин В. И. 7, 14, 134, 212, 221, 225, 232,
243, 244, 255, 282, 296, 321, 323, 326
Леонтьев К. Н. 204, 214, 300, 317, 318,
325, 326
Леонтьев П. М. 29, 94
Лернер О. М. 171
Лесков Н. С. 57, 128, 132, 149, 171, 283
Либрович С. Ф. 325
Лобойко Э. В. 287
Ломоносов М. В. 266
Лопатин Г. А. 121, 133
Лорис-Меликов М. Т. 259, 275, 276, 282,
284
Лукашевич А. О. 135
Луначарский А. В. 22, 27, 34, 242, 246,
296, 319
Львов Ф. Н. 12
Любимов Н. А. 94, 275, 276, 284, 309,
322, 324, 326
Люстиг В. О. 290
Люстиг ф. О. 290
Майков А. Н. 16, 31, 57, 97, 138, 140, 166
Макашин С. А. 33, 37, 39, 60, 61, 95
Маккиавелли Н. 85
333
Маков Л. С. 234, 239
Максимов Н. 246
Маликов А. К. 189, 213
Мария Александровна, вел. кн. 167
Маркевич Б. М. 132, 166, 169, 249, 281,
299
Марков Е. Л. 93, 136, 167, 244, 324
Маркова Е. 272
Маркс К. 34, 68, 116, 134, 283, 321
Мельников-Печерский П. И. 171
Мещерский В. П. 48, 52, 137—141, 143,
144, 148, 150-159, 166-168, 214, 260,
290
Миллер О. Ф. 32, 93, 282
Милюков П. А. 15, 33, 61
Михайлов А. Д. 193, 213, 322
Михайлов М. Л. 93
Михайловский Н. К. 14, 33, 54, 61, 83,
97, 107, 108, 128, 133, 136, 141, 142,
145, 146, 149, 150, 161, 163, 164, 166,
167, 169, 171, 172, 177, 180, 181, 187,
204, 206, 210-214, 228, 243, 245, 253,
254, 281, 286, 296, 299, 304, 305, 316,
323, 325
Михневич В. 214
Модестов В. И. 283
Молешотт Я. 26
Молинари Г. де 132
Мор Т. 85
Морозов Н. А. 133, 134
Морозов П. О. 170, 211, 330
Морозова Т. Г. 93, 246
Мочульский К. 32, 94, 95, 132, 133, 134,
158, 167, 168, 244, 322, 323
Мышкин И. Н. 269
Мзтлок Дж. Ф. 330
Мюллер Л. 34, 62, 215
Назиров Р. Г. 307, 313, 325
Наполеон Бонапарт 83
Наполеон 111 96
Неведомские 65
Негрескул М. Ф. 121
Недолин М. А. 149
Некрасов Н. А. 31, 41, 50, 97, 145, 160,
161, 169, 171, 179, 210, 231, 260, 264,
328
Некрасова Е. С. 169
Неплюев Н. Н. 326
Нечаев С. Г. 60, 93, 98, 99, 101, 103, 106,
108-115, 117, 119-123, 125, 132-
135, 277
Нечаева В. С. 16, 25, 33, 34, 46, 62, 64, 92
Никитенко А. В. 133
Никитин Н. 94
Никитин П. см. Ткачев П. Н.
Николаев Н. Н. 132
Николай 1 8, 13
Новикова О. А. (Киреева) 324
Ньтон И. 81
Оболенский Л. Е. 65, 92, 244, 258, 283,
284, 298, 323
Оболешев А. Д. (Сабуров) 135
Огарев Н. П. 34, 101, 102, 109, 112, 120,
134
Оксман Ю. Г. 166 — 168
Оловенникова М. Н. (Полонская) 322
Омулевский И. В. 95
Опитц Р. 91, 95
Орнатская Т. И. 245
Оруэлл Дж. 310
Островский А. Н. 31, 171, 179
Остроумов В. В. 93
Павлов И. П. 271, 283
Паночини Л. А. (Алексеев Л., Греб-
цов Н.) 169, 212, 214, 244, 245, 299,
316, 322, 323, 325
Пантин И. К. 134, 135
Перовская С. Л. 301
Петрашевский М. В. см. Буташевич-
Петрашевский М. В.
Петр 1 25
Пирумова Н. М. 134, 283
Писарев Д. И. 10, 26, 32, 34, 39, 58, 59,
62, 69, 75, 78, 82, 87, 93, 94, 95
Писарева 91
Писемский А. Ф. 52, 58, 171
Платонов А. Ф. 310
Плеханов Г. В. 62, 111, 133, 185, 314, 325
Плещеев А. Н. 31, 40, 41, 57, 65, 166, 171,
282, 290
Плимак Е. Г. 60, 93, 95, 133—136
Победоносцев К. II. 52, 106, 139, 144,
151, 153, 155-159, 166-168, 204, 208,
213, 214, 219, 243, 249, 250, 260, 275-
278, 281, 284, 287, 290, 291, 300, 309,
312, 318, 323, 324
334
Погодин М. П. 132, 157
Полонский В. П. 132—134
Полонский Я. П. 16, 41, 57, 282
Полянский М. И. 243—245
Помяловский Н. Г. 31
Поиельницкий А. 3. 283
Попов В. П. 66, 211
Попов И. И. 271, 283
Попов Р. 143, 167
Починковская О. см. Тимофеева В. В.
Преображенский И. В. 324
Пресняков А. К. 282, 312
Прибылев А. В. 123, 135
Прибылева-Корба А. П. 283, 322
Протопопов М. А. (Горшков А.) 282,
294, 299, 316, 323, 325
Пруцков И. И. 196, 214, 243, 245, 246,
281, 307, 313, 321, 324, 326
Прыжов И. Г. 110, 132
Пуле М. Ф. де 100
Пустильник Л. С. 166
Пуцыкович В. Ф. 132, 133, 156, 158, 159,
290, 291, 308, 310
Пуцыкович Ф. Ф. 95
Пушкин А. С. 247, 250, 251, 255, 256,
258, 260, 266, 317, 318, 328
Пыпин А. И. 171
Разин А. Е. 16, 33
Рак В. Б. 169
Ратынский Н. А. 176
Рафаэль 179, 315
Рейфман П. С. 60
Решетников Ф. М. 231
Розанов В. В..322, 325
Розенблат В. 134
Розенблюм Л. М. 4, 48, 61, 134, 171, 211,
213, 214, 253, 281, 284, 313, 322, 324
Розенблюм Н. Г. 34, 46, 61
Ротшильд 162
Рохель А. А. 288
Рудин А. А. 288
Рудницкая Е. Л. 133, 134
Румянцев И. И. 288
Русанов Н. С. 245
Рюриков Б. С. 281, 296, 307, 313, 323, 325
Сажин В. Н. 61
Салтыков-Щедрин М. Е. 13, 22, 29, 31,
33, 37, 38, 39, 60, 63, 92, 95, 97, 125,
145, 162, 166, 169, 171, 207, 210, 215,
216, 220-222, 239, 242, 245, 258,
328
Самарин Д. Ф. 245
Самарин Ю. Ф. 214
Сведенцев И. И. (Иванович) 214
Светлов П. Я. 319, 326
Селезнев Ю. И. 33, 34, 61, 166, 167, 169,
215, 283, 307, 324
Семевский В. И. 171
Семенов Е. И. 169, 213, 324
Сергеевич В. И. 242
Симонова-Хохрякова Л. X. 176
Сипович А. И. 135
Скабичевский А. М. 165, 169, 171, 184,
186, 206, 214
Скафтымоп А. П. 93
Слепцов В. А. 57
Слинько А. А. 169
Смирнов В. Б. 169
Сниткин И. Г. 98, 132
Сниткина А. I’. см. Достоевская А. Г.
Соколов Н. В. 32
Соколов Н. И. И, 93
Соловьев В. С. 12, 32, 168, 171, 213, 291,
314, 322, 325, 326
Соловьев Н. 55
Соловьев С. М. 171
Сол —ский С. (Солынский Св.) см. Ме-
щерский В. II.
Спешнее Н. А. 5, 110, 118, 132, 133
Спичаков Л. М. 291
Сталин И. В. 117, 311
Станюкович К. М. 64, 169
Станюкович Л. И. 169
Старикова Е. В. 95
Стасов В. В. 171
Стасюлевич М. М. 284
Стелловский Ф. Т. 76
Степанова Г. В. 246
Степанян К. А. 245
Степняк-Кравчинский С. М. 14, 33, 62
Страхов Н. Н. 16, 21, 29, 30, 34, 50, 53, 56,
59, 61, 62, 73, 93, 94, 97, 99, 100, 102,
138, 140, 157, 166, 168
Суворин А. С. 82, 167, 169, 184, 267
Сунгуров К. К. 64
Суслова А. II. 8, 21, 59
335
Суслова Н. П. 8
Суханов Н. Е. 272
Сучков Б. Л. 325
Твардовская В. А. 237, 282, 322
Твардовский А. Т. 7, 130, 136, 234, 310
Тимофеев М. А. 135
Тимофеева В. В. (Починковская О.)
105, 132, 153, 157, 158, 168
Тихомиров Л. А. (Кольцов И.) 240, 246
Ткачев П. Н. (Никитин П.) 24, 31, 33.
34, 57, 63-71, 76, 79, 80, 83, 85, 86,
92-95, 107, 109, 117, 119, 120, 128,
129, 133, 134, 136, 146, 162, 163, 167,
169, 184, 212, 214, 221, 222, 244, 245
Ткачева М. Н. 66
Толстая С. А. 322
Толстой А. К. 171, 281
Толстой Л. Н. 33, 55, 125, 142, 157, 161,
162, 166, 168, 193, 210, 232, 239, 242,
245, 259, 280, 298, 313, 314, 317, 319,
321
Толль Ф. Т. 42
Тотлебен Э. И. 8
Трепов Ф. Ф. 248
Трифонов Ю. В. 110, 125, 133, 135
Троицкий Н. А. 133, 213
Труайя А. 34, 62
Туниманов В. А. 48, 60, 61, 90, 95, 212,
214, 215
Тургенев И. С. 41, 55, 57, 171, 179, 191,
298
Тютчев Ф. И. 154, 266
Тютчева Е. Ф. 281
Успенский Г. И. (Иванов Г.) 145, 171,
175, 185, 210, 211, 222, 224, 231, 239,
243, 245, 251, 281, 293
Фадеев Р. А. 205, 206, 214
Федоров Н. В. 124
Федосеев В. 84
Феоктистов Е. М. 318
Фигнер В. Н. 62, 122, 192, 301, 324
Филиппов Т. И. 159
Философова А. П. 290, 291, 322
Фридлендер Г. М. 4, 21, 22, 33, 34, 61, 92,
94, 95, 243, 245, 284, 313, 323,
328
Фроленко М. Ф. 123, 135
Фурье Ш. 49, 106, 115
Халтурин С. Н. 126
Ханыков А. И. 41
Хорос В. Г. 134, 135
Христофоров А. X. 92
Худяков И. А. 65, 92, 94, 134
Цебрикова М. К. 56, 62, 184, 212, 214,
241, 243, 245, 246, 254, 271, 282, 283,
297, 299, 300, 323, 324, 325
Цитович П. П. 290, 291, 322
Цицерон 117
Чаадаев П. Я. 106, 164, 206
Чарушин Н. А. 95, 122, 135
Червинский П. П. 187
Черкезов В. А. 121
Черницкая А. М. 324
Чернуха В. Г. 168, 211
Чернышевский Н. Г. 13, 17, 20, 25, 27,
28, 31, 33, 34, 39-64, 68, 79, 80, 81, 91,
93, 94, 111, 112, 121, 124, 133, 134, 286,
300, 325, 328
Черннвская-Бохановская Г. Ф. 88, 95
Чиж В. 244
Чижов В. Ф. 211, 213
Чирков Н. М. 61, 243
Чистов К. В. 214
Шахматов Б. М. 92, 93
Шекспир В. 117, 133, 179, 315
Шелгунов Н. В. 19, 86, 93, 95, 150, 167
Шелгунова Л. П. 93
Шилов А. А. 134
Шкловский В. Б. 4, 245, 282, 313, 322,
325
Штакеншнейдер Е. А. 281, 322
Шувалов П. А. 140, 153, 176, 205
Щапов А. П. 31, 57, 64
Щебальский И. К. 100, 132, 281
Эльсберг Я. Е. 212
Энгельгардт А. Н. 171, 234, 242, 245, 246
Энгельс Ф. 19, 20, 34, 116, 134, 275, 283,
321
Эртель А. Н. 171
Этов В. И. 61
336
Юзов И. (Каблиц) 185, 212
Юрьев С. А. 258, 282
Якубович П. Ф. 11, 32
Якушкина В. Г. 324
Янсон Э. Ю. 244, 245
Ярмолинский А. 34, 62
Braun М. 135
Cabat С. G, 34, 211, 215
Droueilly J. 94, 132, 135, 215
Gerstein L. 34, 62, 169
Golder I. 95
Gwererd A. I. 135
Miiller L. 132, 169
Nebolsin A. 95
Ocouturie G. de 211
Pascale P. 134
Pelose P. 323
Thaden E. 34, 62
Yarmolinsky A. 284
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
БВ — «Биржевые ведомости» (газета)
БдЧт — «Библиотека для чтения» (журнал)
BE — «Вестник Европы» (журнал)
Гр — «Гражданин» (журнал-газета)
ВЛ — «Вопросы литературы» (журнал)
ЛН — Литературное наследство. Т. 1 — 97. М., 1931 — 1988.
МВ — «Московские ведомости» (газета)
НВр — «Новое время» (газета)
ОЗ — «Отечественные записки» (журнал)
РВ — «Русский вестник» (журнал)
РМ — «Русский мир» (журнал)
Герцен.— Герцен А. И. Собр. соч. М., 1954—1966. Т. 1 — 30.
Михайловский,— Михайловский Н. К. Собр. соч. СПб., 1896 — 1906.
Т. 1-6.
Писарев.— Писарев Д. И. Соч. М., 1953—1956. Т. 1—4.
Писарев. ПСС.— Писарев Д. И. Поли. собр. соч. СПб., 1894 — 1907.
Т. 1-6.
Ткачев.— Ткачев П. Н. Избранные сочинения на социально-полити-
ческие темы. М., 1932 — 1937. Т. 1 — 6.
Чернышевский,— Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1939—
1953. Т. 1-16.
Революционное народничество.— Революционное народничество 70-х
годов XIX века. М., 1964 — 1965. Т. 1, 2.
Достоевский.— Достоевский. Материалы, сообщения и исследования.
Л., 1974-1988. Т. 1-8.
Достоевский в воспоминаниях.— Ф. М. Достоевский в воспоминаниях
современников. М., Т. 1, 2.
*
Ссылки на «Полное собрание сочинений» Ф. М. Достоевского в 30 то-
мах даются в тексте в скобках с указанием тома и страниц.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ОТ АВТОРА . .	3
Часть первая
1860-е годы
Глава первая
«ВРЕМЯ» БРАТЬЕВ ДОСТОЕВСКИХ	1
Глава вторая
«ЭПОХА» В СПОРЕ С НИГИЛИЗМОМ	35
Глава третья
РОДИОН РАСКОЛЬНИКОВ И ПЕТР ТКАЧЕВ .	63
Часть вторая
1870-е годы
Глава первая
«БЕСЫ» - ПАМФЛЕТ ИЛИ ТРАГЕДИЯ?	96
Глава вторая
ОТ «ГРАЖДАНИНА» ДО «ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ЗАПИСОК» 137
Глава третья
«НАША ВЕЧНО СОЗИДАЮЩАЯСЯ РОССИЯ» В «ДНЕВ-
НИКЕ ПИСАТЕЛЯ» ......................... 170
Часть третья
На рубеже 1870—1880-х годов
Глава первая
«ПОТРЯСЕННОЕ ЭКОНОМИЧЕСКИ ВРЕМЯ»	216
Глава вторая
РОССИЯ, КОЛЕБЛЮЩАЯСЯ	НАД	БЕЗДНОЙ	247
Глава третья
ОБЩЕСТВЕННЫЙ	ИДЕАЛ	В	КОНТЕКСТЕ	«ЖИВОЙ
ЖИЗНИ»	....	.	285
ПОСЛЕСЛОВИЕ	327
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН. .	. 331
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ.
. 338
Твардовская В. А.
Т26 Достоевский в общественной жизни России (1861 —1881) —
М.: Наука, 1990,—340 с.
ISBN 5-02-009549-4
Это книга историка. В центре исследования — проблема взаимодействия
творчества великого писателя и русского освободительного движения.
Автор анализирует общественно-политические и религиозно-нравственные
идеи Ф. М. Достоевского, их соотношение с течениями русской мысли —
консервативным, либеральным, славянофильским и народническим. Книга
отвечает на вопросы: как отражались идеи общественной борьбы в худо-
жественных произведениях и публицистике писателя? Как они там оцени-
вались? Как творчество Достоевского влияло на духовную жизнь России?
Писатель показан в гуще общественной жизни, перед лицом всех борющихся
течений страстно отстаивающим общечеловеческие ценности.
Для интересующихся общественной жизнью пореформенной России.
т Т2х^78 «тс-90’11 —
ББК 63.3(2)51
Научное издание
Твардовская
Валентина
А лександровна
Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
в общественной жизни
России
(1861-1881)
Утверждено к печати
Институтом истории СССР
Академии наук СССР
Редактор издательства Е. Д. Евдокимова
Художник Б. М. Рябышев
Художественный редактор М. Л. Храмцов
Технический редактор 3. Б. Павлюк
Корректоры Е. п. Белоусова, Т. П. Вдов
ИБ № 46520
Сдано в набор 08.01.90.'
Подписано к печати 29. 05. 90.
Л-05937. Формат 60Х90'/16
Бумага офсетная № 1
Гарнитура обыкновенная
Печать офсетная
Усл. печ. л. 21,5. Усл. кр. отт. 21,5. Уч.-изд. л. 26,1
Тираж 2700 экз. Тип. эак. 4078
Цена 4 руб.
Ордена Трудового Красного Знамени
издательство «Наука»
117864 ГСП-7, Москва В-485
Профсоюзная ул., 90.
2-я типография издательства «Наука»
121099, Москва, Г-99, Шубинскнй пер., 6.
В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «НАУКА»
ВЫХОДЯТ ИЗ ПЕЧАТИ КНИГИ:
В. А. Артамонов
РОССИЯ И РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ
ПОСЛЕ ПОЛТАВСКОЙ БИТВЫ.
16 а. л.
В книге рассматриваются внешнеполитические связи России с
Саксонией и Речью Посполитой после Полтавской битвы на фоне
отношений с Османской империей и Швецией. Автор показывает, что
русская дипломатия рассматривала Речь Посполитую как союзника
в конфликте с Османской империей и Швецией. Однако нерешенность
вопроса о судьбе Правобережной Украины, спор по Лифляндскому
наследству и слабость вооруженных сил Польско-Литовского государ-
ства привели к тому, что Речь Посполитая не оказала помощи. Тем не
менее русско-польский союз 1704 г., по мнению автора, сыграл поло-
жительную роль как в дополтавский, так и послеполтавский период
Срверной войны.
Для историков, всех интересующихся отечественной историей.
А. В. Демкин
РУССКОЕ КУПЕЧЕСТВО XVII-XVIII ВВ.:
ГОРОДА ВЕРХНЕВОЛЖЬЯ.
12 а. л.
Убедительное решение проблемы преемственности купеческих
фамилий Верхневолжья XVII — XVIII вв., а также выявление форм
накопления их капиталов составляют стержень монографического ис-
следования. Обращение автора к широкому кругу архивных источни-
ков способствовало вовлечению в научный оборот разноплановых
сведений о функционировании купеческого капитала в России.
Для историков.
А. П. Новосельцев
ХАЗАРСКОЕ ГОСУДАРСТВО И ЕГО РОЛЬ
В ИСТОРИИ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ И КАВКАЗА.
20 а. л.
В монографии на основе изучения в оригиналах всех источников
о хазарах (на древнееврейском, древнеармянском, персидском, гре-
ческом, арабском и других языках) воссоздается история одного из
крупнейших ранпесредневековых политических объединений Восточ-
ной Европы.
Для историков.
М. А. Рахматуллин
КРЕСТЬЯНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ
В ВЕЛИКОРУССКИХ ГУБЕРНИЯХ
В 1826-1857 ГГ.
23 л.
В центре внимания автора монографии слабо разработанные и
остающиеся дискуссионными проблемы общественного сознания
феодального крестьянства, соотношения социально-психологических
и идеологических его компонентов, объективного и субъективного
моментов в борьбе крестьян. Исследование базируется на широком
и разнообразном круге источников, значительная часть которых
вводится в научный оборот впервые.
Для историков.
ЦЕРКОВЬ, ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО
В ФЕОДАЛЬНОЙ РОССИИ.
30 л.
Статьи, составляющие сборник, охватывают историю православ-
ной церкви на протяжении всего периода феодального развития
России — времени наибольшего влияния церкви на все сферы обще-
ственной и государственной жизни. Они отличаются широтой истори-
ческого подхода, новизной разрабатываемых тем и проблем, богат-
ством фактического материала. Сборник знаменует новый шаг в изуче-
нии социально-экономической, политической и идеологической роли
церкви в эпоху феодализма.
Для историков, всех интересующихся отечественной историей.
Книга высылается наложенным платежом
Для получения книг почтой заказы просим направлять по адресу:
117393 Москва, ул. Академика Пилюгина, 14, корп. 2, магазин «Кни-
га — почтой» Центральной конторы «Академкнига»; 252107 Киев,
Татарская ул., 6, магазин «Книга — почтой»; 197345 Ленинград,
Петрозаводская ул., 7, магазин «Книга — почтой» Северо-Западной
конторы «Академкнига» или в ближайший магазин «Академкнига»,
имеющий отдел «Книга — почтой».
пзд^
tn
fa
Л
<•081^
В. А. ТВАРДОВСКАЯ