/
Author: Ажар Э. (Гари Р.)
Tags: литература литературоведение художественная литература роман романы французская литература эссе
ISBN: 5-89091-113-9
Year: 2000
Text
ЗумрозшМ
Етйе
А)аг
Рзеийо
Ь уАп%оте йи
го1 8а1отоп
У1е е1 тоП й'ЕтИе А/аг
Котат
Е88а1
Эмиль Ажар
(Ромен Гари)
Псевдо
Страхи царя
Соломона
Жизнь и смерть
Эмиля Ажара
Романы
Эссе
Санкт-Петербург
«Симпозиум»
2000
УДК 82/89
ББК 84.4 Фр
А34
ЕтПе А]аг
Р8Е1ГО0
Мегсиге йе Ггапсе, 1976
Ь'АШ0188Е В15 К01 8АЬ0М(Ж
Мегсиге йе Ггапсе, 1979
У1Е ЕТ МОКТ Б'ЕМШЕ А^АК
СаШтагй, 1981
Перевод с французского
Художник
А. Т. Пожванов
Всякое коммерческое использование текста, оформления книги,
оформления серии — полностью или частично — возможно исклю-
чительно с письменного разрешения Издателя, Нарушения пресле-
дуются в соответствии с законодательством и международными
договорами РФ.
© Мегсиге с1е Ггапсе, 1976
© Мегсиге йе Ггапсе, 1979
© СаШтагй, 1981
© Издательство «Симпозиум», 2000
© Л. Лунгина, перевод, 1979
© Н. Мавлевич, перевод, 1979
© И. Кузнецова, перевод, 1994
© А. Беляк, перевод, 2000
18ВИ 5-89091-113-9 © А. Пожванов, оформление, 2000
Псевдо
Роман
Ожоги, укусы, рваные раны. Собаки ку-
сают. Своры собак. Непрекращающиеся
волны собак. Атаки яростных, нетерпе-
ливых псов, о которых я не могу сказать
никому, о которых в такой момент мне
нельзя говорить, как будто их нет, как
будто вокруг меня все спокойно... Тихо,
безопасно.
Анри Мишо
«Лицом к ускользающей реальности»
Начала нет. Я был зачат, каждому свой черед,
и с тех пор у меня общая участь.
Как я ни старался уклониться, ничего, как и у всех,
не вышло, и меня приплюсовали к общей массе.
А ведь я разработал сложнейшую систему защиты,
известную в шахматах под моей фамилией,— защиту
Ажара. Сначала больница в Кагоре, потом несколько
сроков в психиатрической лечебнице доктора Христи-
ансена, в Копенгагене.
Меня экспертизировали, анализировали, тестиро-
вали, вывели на чистую воду — и система защиты
рухнула. Я был * излечен» и выпущен в свободное
плавание.
Мне удалось украсть несколько страниц из своей
медкарты. Хотелось посмотреть, нельзя ли из этого
что-нибудь извлечь с литературной точки зрения,
нельзя мне как-нибудь прибрать себя к рукам.
«Подобная симуляция, к тому же практикуемая
годами с высокой степенью логики и постоянства,
своим навязчивым характером свидетельствует о под-
линных нарушениях личности».
Ладно, согласен, так ведь все вокруг симулируют
напропалую: один мой знакомый алжирец сорок лет
подряд изображает дворника, а контролер, который
компостирует по триста билетов в день? Если не при-
творяться, вас объявят человеком антиобщественным,
не приспособленным к жизни или больным. Могу
7
сказать вам больше: вокруг симуляция жизни в абсо-
лютном псевдомире, только вы решите, что у меня не-
достаточно зрелый ум.
«Сирота, с детства испытывает ненависть к одному
дальнему родственнику: ярко выраженный поиск
Отца».
Тонтон-Макут сволочь, но не обязательно мой отец.
Я от него этого и не требовал, я только надеялся, из-
редка, от отчаяния. Не я, а мои исследователи стали
намекать после выхода в свет моей книги «Вся жизнь
впереди», что мой настоящий автор — он.
«Расшнуровывая ботинки, делает мертвые узлы,
затем рвет их или режет в попытке освободиться. Пе-
ренос на шнурки психологических узлов, которые он
пытается развязать и только приумножает».
Насчет шнурков правда, а все остальное — фигня.
Верно также и то, что у меня проблемы с кожей,
она не моя: я получил ее в наследство. Я был в нее за-
вернут генетическим путем, аккуратно, предумыш-
ленно — и: подсудимый, встаньте, особенно ночью,
когда уровень сахара у меня в крови вроде бы дости-
гает нижней отметки и внутри все воет от ужаса.
Понятия не имею, когда впервые появились «кли-
нические признаки» принадлежности, или, как они
говорят, «симптомы». Не помню уже, о какой точно
бойне тогда шла речь, но вдруг я почувствовал, что на
меня со всех сторон показывают пальцем, что я в жут-
ком поле зрения. Вот он, хватайте. Я вдруг глобали-
зовался, и ответственность моя вышла из границ. По-
тому-то психиатры и решили, что я за свои действия
не отвечаю. Едва вы начинаете ощущать себя пресле-
дователем всех и каждого, как вам тут же ставят ди-
агноз «мания преследования».
Я все перепробовал, чтобы сбежать от себя. Я даже
стал учить суахили, потому что это все-таки не долж-
но было быть мне близко, а даже очень неблизко.
Я учился, мучился, а в итоге — ничего, потому что
даже на суахили я понимал себя и чувствовал принад-
лежность.
8
Тогда я попробовал угро-финскую группу. Я был
уверен, что в департаменте Кагор уж точно не на-
ткнусь на угро-финна и не окажусь опять лицом
к лицу с собой. Но в безопасности я себя не чувство-
вал. Я опасался, что двуногие, владеющие угро-фин-
ским, могут случиться и в департаменте Лот. А раз
уж, кроме нас, никто этот язык понимать не будет, то
мы рискуем расчувствоваться, раскрыть друг другу
объятья и заговорить откровенно. Наговорим друг
другу с три короба с поличными, придется грабить по-
чтовый дилижанс, потому что он тут совсем ни при
чем и такой шанс упускать нельзя. Не желаю ника-
ких связей с контекстом.
И все равно я ищу человека, который меня не пой-
мет, и я его не пойму, потому что мне до жути необ-
ходимо братство.
Впервые у меня были галлюцинации в возрасте
шестнадцати лет. Я вдруг увидел себя среди ревущих
волн реальности, и реальность наступала на меня со
всех сторон. Я был очень молод, ничего не знал о пси-
хиатрии, и когда видел на экране телевизора Вьетнам,
подыхающих с голоду африканских детей с надутыми
смертью животами, трупы солдат, которые выпрыги-
вали прямо на меня,— то искренне думал, что спятил
и что это галлюцинации. Вот я и стал потихоньку
и почти бессознательно разрабатывать свою систему
защиты, позволяющую мне время от времени скры-
ваться в разных гостеприимных учреждениях.
Но все это случилось не вдруг, а было результатом
долгой работы.
Я не сам себя сделал. Есть и наследственность от
папы—мамы, алкоголизм, склероз сосудов мозга, на
ступеньку выше — туберкулез и диабет. Но надо начи-
нать совсем издалека, потому что только в начале всех
начал можно найти по-настоящему неназываемые
вещи.
С появления моего первого бредового произведения
люди стали замечать, что я на самом деле не суще-
ствую по-настоящему и что я, видимо, фикция. Кто-
то даже предположил, что я плод коллективного твор-
чества.
Это точно. Я плод коллективного творчества,
с умыслом или без такового, пока сказать вам не
10
могу. На первыЁ взгляд, я не нахожу в себе достаточ-
но таланта, чтобы вообразить, что мог быть сифилити-
ческий или какой-либо подобный умысел, с един-
ственной целью выдавить из меня хоть какое-никакое
литературное произведеньице.
Возможно, потому, что и маленькая выгода — тоже
польза, но с уверенностью не скажу.
«Пишет под псевдонимом Ажар, Ажар по-англий-
ски означает "незакрытый",— доказательство мазохи-
стической уязвимости, явно культивируемой как бо-
гатый источник литературного вдохновения».
Вранье. Сволочи. Я пишу свои книги от одной
больницы до другой, по советам самих врачей. Это
такая терапия, говорят они. Сначала мне рекомендо-
вали живопись, но пользы было мало.
«Мечтает о неуязвимости, иногда доходя до приня-
тия формы различных предметов: перочинного ножа,
пресс-папье, цепочки, брелока, пытаясь тем самым
добиться потери чувствительности, а также симули-
ровать, в качестве неодушевленного предмета, пра-
вильное и конструктивное отношение к обществу, со
стороны которого он постоянно ощущает угрозу. От-
казался от Гонкуровской премии, чтобы избежать
преследований *.
Я отказался от Гонкуровской премии в 1975 году,
потому что запаниковал. Мою систему защиты рас-
крыли, взломали, я был в ужасе от внезапной славы,
которая вытаскивала меня из всех убежищ, а «иссле-
дователи» уже наводили справки в кагорской псих-
больнице. Я боялся за мать, умершую от склероза
и использованную в книге для создания персонажа
мадам Розы. Я боялся за ребенка, которого прятал,—
тогда ему было лет двенадцать — тридцать пять, как
мне, или лет сорок, или сто или двести тысяч, а мо-
жет быть, и больше, потому что надо дойти до самого
корня зла, чтобы иметь право доказывать свою неви-
новность. И я отказался от премии, но видимость моя
от этого стала только еще хуже. Они решили, что я
достоин славы.
11
Потом меня лечили — спасибо, теперь мне лучше.
Во время моего последнего пребывания в больнице я
даже написал третью книгу.
«Часто воображает себя удавом с целью избежать
человеческого вида и уклониться от связанных с ним
ответственности, обязанностей, чувства вины. Исполь-
зовал удавообразное состояние для сочинения романа
"Голубчик". Налицо попытка взять себя в руки, что
свидетельствует о длительной привычке к мастурба-
ции».
Все точно. За это меня даже 29 ноября 1975 года
приглашали на Всефранцузский конгресс Движения
борьбы с расизмом и антисемитизмом, потому что пре-
смыкающиеся всегда получают первыми, за внешний
вид. Я не смог поехать, потому что тогда же в Копен-
гагене меня посадили в кутузку. Выражаю благодар-
ность организаторам.
Оболью презрением и не буду цитировать тот от-
кровенно антисемитский раздел моего досье, в кото-
ром говорится, что я еврей. И все же хотелось бы по-
нять, связано ли чувство собственного недостоинства
и вины с тем фактом, что я еврей, а значит, не распи-
нал Христа, в чем меня неоднократно упрекали анти-
семиты. Может, я стал удавом в попытке уклониться
от своего еврейства?
Доктор Христиансен говорит, что лучше этого все-
го не касаться.
Он не против мастурбации. Диалектика, умствен-
ная активность и интеллектуальное удовлетворение
в небольших дозах вреда не принесут и даже полезны,
но две тысячи лет рукосуйства — это слишком. Он на-
помнил, что теперь есть негры, арабы, китайцы, ком-
мунисты, так что евреи не являются исключительным
поводом дергать себя за разные места.
Тогда я спросил у милейшего доктора, не потому
ли мне пришлось стать удавом, что евреев уже две ты-
сячи лет разводят в качестве мытарей и кровопийц,
и он ответил, что это вполне возможно, что ради лите-
ратуры я способен на все, и в том числе на самого себя.
12
Я вспомнил о Тонтон-Макуте. Он известный писа-
тель и всегда умел сделать на ужасе и страданиях хо-
рошенький литературный капитал.
Я снова стал писать книги.
Как видите, положение безвыходное. Я окружен со
всех сторон и ощущаю принадлежность.
Есть у меня в больнице один коллега, который рас-
шифровал иероглифы одного египетского диалекта
доколумбового периода, и когда он стал думать и го-
ворить на этом совершенно несуразном, неведомом
и бесхозном языке, то оставил некоторые иероглифы
нерасшифрованными, чтоб оставалась надежда. Их
смысл неясен, и, значит, они могут скрывать в себе
что-то подлинное, отгадку и ответ. Вот счастливый че-
ловек. Он думает, что нашел совершенно нетронутую
вещь.
В этом документе я не соблюдаю хронологию, по-
рядок и правила: достаточно я прочел детективов,
чтобы знать, что порядок ведет за собой полицию,
и не для того я прячусь тут, в копенгагенской клини-
ке доктора Христиансена, сами понимаете.
Я недостаточно плохо знаю датский язык. Когда
начальство выпускает меня погулять, датчане говорят
мне об Аргентине, Чили и Северной Ирландии, и вид
у них осуждающий. Прохожие бормочут мне по-дат-
ски жуткие вещи, которые они обо мне узнали.
Вы спросите, как я понимаю, что говорят на совер-
шенно неизвестном мне языке.
Не смешите меня.
Я прирожденный лингвист. Даже молчание я слы-
шу и понимаю. Это особенно страшный язык, и по-
нять его легче всего. Забытые и заброшенные живые
языки, на которых никто не говорит,— эти просто
вопиют, чтобы их поняли.
Существует еще огромная проблема дыхания.
В первый раз меня изолировали, когда окружаю-
щие заметили, что я тысячи раз, с утра до вечера, за-
держиваю дыхание. Сначала мне надавали по морде,
потому что это было обидно, и негуманно, и оскор-
бительно для Паскаля, Иисуса и Солженицына. Или
по росту: Солженицына, Иисуса и Паскаля. Плевок
в лицо человечеству, то есть величайшее оскорбление,
какое можно нанести литературе. Я тогда был комму-
14
нистом, но уже давно сдал билет, чтобы не бросать
тень на партию, потому что я подрывной элемент.
Я стоял на тротуаре, вокруг было полно людей, они
видели, что я пытаюсь не дышать с ними одним воз-
духом. Люди вызвали полицию на случай нарушения
в общественном месте. В фургоне, видя, что я по-пре-
жнему не дышу и даже затыкаю нос, эти суки набили
мне морду за оскорбление органов дыхания при ис-
полнении.
Когда комиссар полиции увидел, что я стою перед
ним, не дышу, затыкаю нос и делаю утреннюю гимна-
стику, он жутко разозлился и сказал, что тут у них
не Аргентина и не Ливан, а наоборот, Кагор, что тут
не пахнет дерьмом, кровью, гнильем и трупами. И что
я могу дышать, как того требует все человечество.
— Нечего тут мне вкручивать.
Но мы были не только в Кагоре. Мы были везде.
Этот мудак будто не подозревал, что Пиночет и Амин
Дада — это мы с вами.
Нечего тут мне вкручивать. Кажется, именно так
сказала первая яйцеклетка первому встречному спер-
матозоиду, но яйцеклетка была беззащитна, и послед-
нее слово осталось за гадом.
А потом у меня в Кагоре завелись новые враги.
Я хотел быть как сказители-арабы, я вставал в рыноч-
ный день посреди улицы Клемансо и рассказывал свою
жизнь. Мне опять набили морду. В участке комиссар
Отченаш серьезно поставил мне на вид.
— Да что я такого сделал, господин комиссар?
Я просто рассказывал свою жизнь.
— Ваша жизнь, Павлович, сплошная мерзость.
Люди возмущаются, когда вы при них говорите такие
гадости.
— Да обычная жизнь, как у всех, господин комис-
сар.
Комиссар Отченаш густо покраснел.
— Вот как дам сейчас в морду!
— Я же говорил, все как у всех.
— И хватит заниматься порнографией. Смотрите
15
у меня. Вы псих, вот и ведите себя как псих, и никто
вам слова не скажет.
Я стал как бы вроде что-то изображать, и меня тут
же оставили в покое.
Иногда я встречался с друзьями в вокзальном буфе-
те. Один был водопроводчик, другой бухгалтер, тре-
тий где-то служил. Конечно, на самом деле они не
были ни водопроводчиком, ни бухгалтером, ни служа-
щим. Они совершенно другие люди, но никто об этом
не подозревает, и они как бы вроде что-то изобража-
ют по восемь часов в день — и никто их не трогает.
Они живут, скрываясь внутри себя, и выходят наружу
только по ночам, в грезах или кошмарах.
И тогда пришло поразительное известие: американ-
ские ученые сумели получить искусственный ген, ба-
зовую единицу наследственности. Искусственный.
Я так воодушевился, что вылетел голый на улицу
с криками: «Алилуйя!» Меня тут же отвели в участок,
и когда я объяснил комиссару Отченашу, что у нас бу-
дут корни, что мы наконец-то будем друг друга ро-
жать и каждый станет плодом собственных усилий,
а не просто каким-то сукиным сыном, что наконец-то
появится человеческий род без первородного греха,
полиции и ядерной стратегии,— все в едином порыве
набили мне морду. Но я все равно верил и бегал по
улицам, раздавал листовки и вопил, что на папиных
генах можно поставить крест. Меня изолировали.
Можете сами проверить. Все описано в «Журналь
дю Кагор» за 25 мая 1972 г.
Важно уяснить себе, что я человек — безответ-
ственный.
Мальчишкой я стеснялся старшего брата. Он оста-
новился в развитии и вынужден был всегда оставать-
ся молодым. Я не хотел его видеть. У него был такой
недоумевающий взгляд, как будто он спрашивал, кто
ему это сделал и за что. Тогда я еще не знал, что не-
понимание превосходит и знания, и талант и что по-
следнее слово всегда остается за ним. Взгляд моего
брата ближе к истине, чем Эйнштейн.
16
Я объявляю во всеуслышание: я против ДНК»
я против фактора наследственности. Это не фактор,
а уголовник какой-то.
А потом начались ночные звонки. В первую ночь
мне позвонил Плющ. Тогда Плющ был таким матема-
тиком, гением человечества, и другие гении человече-
ства из Советского Союза поместили его в психиатри-
ческую лечебницу, с тем чтобы соответствующими хи-
мическими средствами довести до безумия. Сегодня,
когда эта книга вышла в печать, Плюща зовут Буков-
ский, но это он просто сменил фамилию.
Советские психиатры — самые ярые враги СССР,
они дискредитируют его перед всем миром. Как-ни-
будь их отдадут под суд, потому что они работают на
ЦРУ.
— Ну что, Женя?
Иногда я от скуки зову себя Женя.
— Да ничего. А кто говорит?
— Плющ.
«Не может быть,— подумал я.— Это опять мои че-
ловеческие свойства чего-то там наваляли*.
— Не знаю никакого Плюща.
Тогда он просто сказал мне так, что я никогда не
забуду:
— Конечно, вы меня не знаете, Женя. Вы же нор-
мальный человек. Сотни миллионов человек не знают
меня и совершенно по этому поводу не волнуются.
Спите спокойно.
И повесил трубку.
Вы не поверите, если я вам скажу, что через десять
минут позвонил Пиночет. Тогда много говорили о Пи-
ночете, потому что еще к нему не привыкли.
— Все в порядке, старина? Лицо, глаза, зубы,
руки целы?
— Отвалите. У меня с вами нет ничего общего.
И так всю ночь. Я просидел у телефона до рассве-
та. Звонили из Индии, из Бангладеш, из Камбоджи,
из Африки. Особенно много звонило покойников.
17
Когда начинаешь говорить по телефону с покойником,
беседе конца не видно.
Я установил автоответчик. Современное изобрете-
ние, признак цивилизации, он специально для того
и создан, чтобы говорить, что меня нет в природе, что
нет Павловича, что я — мистификация, розыгрыш,
и вообще по другому делу. Конечно, некоторые вне-
шние признаки существования налицо, но это только
литература.
Ничего не вышло.
Бывают люди, у которых совесть с автоответчиком.
И все прекрасно. А я никогда не умел правильно
устроиться.
Мне снова пришлось прибегнуть к своей системе
защиты, и я сумел избавиться от всего, особенно от
галлюцинаций. Я снова стал удавом, который не обя-
зан ничего знать и не обязан отвечать по телефону. Ни
Плющ, ни Пиночет не могут позвать удава среди ночи
к телефону.
Они пытались говорить со мной из-за двери. Суки-
полицейские. Я вопил:
— Отвяжитесь. Не знаю, что я опять натворил,
я газет не читаю, но это не я. Не мой почерк. Я —
мерзкое пресмыкающееся. Во мне нет ничего челове-
ческого. Я за себя не отвечаю.
Они взломали дверь, но я подготовился. Купил мы-
шей, даже крыс. Я стал глотать их на глазах у поли-
цейских, чтобы доказать, что я — удав и с Пиночетом
ничего общего не имею.
Опять меня засунули к нонконформистам.
Я успокоился. Телефонные звонки прекратились.
В качестве питона я имел право на необщительность.
Тогда-то моя система защиты и начала действовать
по-настоящему.
У меня есть дядя, которого я зову Тонтон-Макут,
потому что во время войны он был летчиком и с боль-
шой высоты уничтожал мирное население. Время от
времени он проходил курс дезинтоксикации в Копен-
гагене, в клинике доктора Христиансена. Он не пьет,
не принимет наркотиков, поэтому я думал, что он
19
таким образом выводит из себя убитое мирное населе-
ние. Дезинтоксикация себя самого от себя же.
Оказалось, не так. Тонтон-Макут ездил лечиться
к доктору Христиансену, потому что курит слишком
много сигар.
Я воздержусь от комментариев. Полностью воздер-
жусь.
Я мог бы говорить о нем часами, потому что тут
куча забавных историй. Он вообразил себя моим от-
цом и считает, что я испытываю к нему сыновнюю
ревность. Все это курам на смех. Я мог бы вам ска-
зать, что у нас с Тонтон-Макутом ничего общего, что
он только двоюродный брат моей матери, наследствен-
ности тут никакой. Кстати, с его стороны тоже ниче-
го хорошего: диабет, рак, чуть выше — туберкулез,
остальное в печи концлагеря, сами понимаете, зачем
мне туда лезть. Мне все-таки на всякий случай вколо-
ли раз инсулин в кагорской больнице. Но это мало что
доказывает, и адвокат сказал, что это не улика, если
я потребую от него признания отцовства.
Надо искать дальше, а не клеветать на Пиночета
и компанию. Объявить генетический розыск, добрать-
ся до настоящего виновника. Это и называется исто-
ки жизни. А жизнь я чту, потому что всегда боялся
полиции.
Значит, Тонтон-Макут на собственные средства от-
правил меня в клинику доктора Христиансена. Трис-
та крон в день, лишь бы от меня избавиться.
Когда я смотрю ему в глаза — у него шесть пар
глаз, но мне иногда удается парочку поймать,—
я ясно вижу, что происходит. Он вообразил, что бро-
сил меня в беде, что я ищу Отца, чтобы наказать его.
Значит, нужна Дания, любой ценой.
Здесь мне все-таки надо поделиться с вами некото-
рыми подозрениями. Объяснить, почему мы друг дру-
га ненавидим, несмотря на такую взаимную любовь.
Тонтон-Макут никогда не скрывал от меня, что,
несмотря на всякие узы крови, он очень любил мою
мать. Я почти точно знаю, что они спали друг с
20
другом, мне назло и чтобы я потом расхлебывал по-
следствия. Это могло бы все объяснить. И почему я
похож на Тонтон-Макута — не внешне, тут он принял
меры предосторожности, а морально. Потому что если
меня гложет такая потребность в Авторе, так это по-
тому, что я сын человека, всю жизнь продержавшего
меня в состоянии безотцовщины. Не надо забывать,
что Тонтон-Макут в юности погиб на войне, но потом
как-то устроился.
Поэтому я часто чувствовал себя яблоком от ябло-
ни, и фигурально это выводило меня из себя, в пря-
мом смысле слова это невозможно. Из своей биологи-
ческой шкуры живым не выскочишь.
Я как-то ему на это намекнул, он чуть не подавился.
— Ты совершенно спятил. Я любил твою мать как
сестру.
— Это еще больше похоже на кровосмешение, это
еще гаже.
— Ты не мой сын! Подлая клевета!
С его стороны это было не очень красиво — так
брезгливо ко мне относиться. Если для него униже-
ние, что я его сын, значит, я и вправду мало кому
делаю честь.
— Твоя мать была святая!
Да, но только знаю я его. Он греховодник, каких
мало. Трахнуть святую — наверняка было мечтой его
жизни. Только чтобы не снимала нимба и монаше-
ской одежды, и вперед. На нем просто пробы негде
ставить. Только ему может прийти в голову такая
мысль.
Не знаю, передаются ли по наследству приобретен-
ные свойства, но если да, то мне досталось целое со-
стояние.
Когда я прибыл в Копенгаген, мне сразу стало луч-
ше: вокруг туман, и ничего не видно.
Я, правда, чуть не попал в драку в аэропорту, ког-
да хотел поцеловать датского таможенника. Я был
в состоянии типичной эйфории. Несмотря на все ули-
ки, накопившиеся против и собранные в основном
* Международной амнистией», врачи признали, что
я не отвечаю за свои поступки и, значит, невиновен
в совершенных мною преступлениях. Сколько мне
пришлось хитрить и изворачиваться, сколько нужно
было внутреннего вранья, симуляции и как бы вроде
чего-то такого! Только журналисты, разоблачившие
меня в ноябре 1975 года, при объявлении литератур-
ных премий, и решившие, что я — вымышленное
лицо, мистификация, коллективное творчество и под-
мена,— только они могут оценить.
Датчане говорят на иностранном языке, мы друг
друга не понимали, и я чувствовал, что отношения
у нас сложатся хорошие. Мне они показались очень
не похожими на меня, значит, мы поймем друг друга.
Таможенник даже не открыл мой чемодан, набитый
взрывчаткой из новостей и средств массовой информа-
ции, тогда как раз в Северной Ирландии от взрывов
бомб гибли женщины и дети. Я весь набит взрывчат-
кой и чувствую, что вот-вот взорвусь. Я уже несколь-
ко раз предупреждал себя анонимными звонками,
чтобы успеть вовремя очистить помещение. Состояние
общей тревоги.
22
Когда я увидел, что датский таможенник мне верит
и не требует открываться, я растрогался до слез. И ре-
шил его поцеловать, потому что я жутко боюсь тамо-
женников, обысков, досмотров и почувствовал огром-
ное облегчение и благодарность.
Тонтон прервал свое лечение и приехал встретить
меня в аэропорту. Этот намек показался мне глубоко
оскорбительным. Значит, я по характеру так вреден,
что мое присутствие автоматически прерывает всякое
лечение, просто слов нет, чтобы назвать эту инсинуа-
цию. Терпеть не могу человеконенавистничество.
Считать меня экологической катастрофой, вроде раз-
рушения озонового слоя, который защищает вас от
избытка ультрафиолетовых лучей,— это чистейшая
мизантропия, или я в этом ничего не понимаю.
Все равно неправда, хотя назавтра газеты писали,
что я вызвал свалку в копенгагенском аэропорту. Да,
точно, я почувствовал себя оскорбленным этим пре-
рванным из-за моего вредного характера лечением. Но
свалка на выходе из самолета была вызвана обстоя-
тельствами, не зависящими от моей воли. Я вам уже
говорил или, может, не говорил, потому что это одно
и то же, что я учился филологии, хотел изобрести
язык, который был бы для меня абсолютно чужим,
абсолютно иностранным. Я бы тогда думал, не опаса-
ясь источников страха и слов с двойным дном, внут-
ренней и внешней агрессии, подкрепленной соответ-
ствующими доказательствами.
У меня не вышло из-за тотальной слежки. Мозг
прекрасно знает, что, если нам удастся изобрести со-
вершенно новый, ни с чем не связанный язык, с на-
шим безумным характером будет покончено. Чтобы
избежать этой опасности, источники страха снабдили
нас специальным мозгом, поддерживающим нас в ста-
дии ломки, незавершенности и карикатуры.
И я отказался от поисков первородного языка и
ограничился угро-финским, сдобренным кое-какими
дородовыми видами лепета, чтобы не терять надежды.
В аэропорту, увидев себя со всех сторон окруженным
23
датчанами, я прыгнул на стойку Эр Франса и обратил-
ся к собравшимся на угро-финском, с невинной целью
установить между нами отношения братской вражды
и непонимания.
Утверждение, что народы и отдельные люди бьют
друг друга по морде от непонимания,— ложь. Они
бьют, когда начинают понимать.
Вот тут и случился инцидент.
Меня поняли.
Не могу объяснить вам, что произошло. Уверяю
вас, я обратился к датчанам на угро-финском, от чис-
того сердца и в здравом рассудке. Широко известен
тот факт, что датчане по-угро-фински не говорят. Од-
нако меня тут же поняли, и, как я вам уже говорил,
как только возникает понимание, возникает и непо-
нимание, ярость, возмущение, оскорбление и скандал.
Приехала полиция, стали снимать меня со стойки Эр
Франса, я что-то вопил на угро-финском, вмешался
Тонтон-Макут, вызвали сантранспорт... Признаюсь,
что, потеряв надежду остаться непонятым и выразить
таким образом мои братские чувства к близким по
духу, к братьям, я впал в ярость и немного помахал
кулаками. Потому что больше всего на свете я ненави-
жу насилие, а когда я увидел санитаров, то сразу по-
нял, что будут усмирять. В таком случае единствен-
ный способ доказать свою нормальность — это дви-
нуть кому-то по морде.
В санитарной машине Тонтон-Макут сидел рядом
и с понимающей улыбкой следил за мной:
— Знаешь, Алекс, ничего у тебя не получится...
Меня зовут не Алекс, но я терпеть не могу, когда
меня называют моим настоящим именем. Так нетруд-
но и выследить человека.
— Чего у меня не получится?
— Не писать. Ты будешь писателем. Настоящим.
Станешь профессионалом. Как я.
— Пошел ты,— сказал я, вспомнив про книгу Рай-
мона Кено «Зази в метро». Я давно уже искал, куда
спрятаться.
— Я тоже пытался как бы что-то изображать,—
сказал Тонтон-Макут и вынул сигару изо рта, чтобы
сделать ей небольшую дезинтоксикацию.— Я чуть не
стал послом Французской Республики, но вовремя
остановился, потому что всему есть границы. То, что
ты слегка чокнутый,— неплохо. Кстати, легкая не-
нормальность, хочешь ты или не хочешь, всегда есть
самая подлинная сторона человека. Гены врать не мо-
гут. И если ты немного не в себе, то, значит, это твое
человеческое лицо. Не дури, Алекс. Делай как я. Как
все великие люди. Достоевский, Бальзак, Солжени-
цын. Жри дерьмо. Так рождаются шедевры.
— По мне, лучше пусть не будет ни Пиночета, ни
шедевров. Лучше без Солженицына, чем в грязи и
крови. Лучше без Раскольникова, чем с Достоевским.
Себестоимость «Войны и мира» слишком велика.
26
— Только не перебарщивай с ненавистью к Пино-
чету, к ЦРУ, к обществу и т. д., к человеческому стра-
данию,— сказал Тонтон.— Тут нужна тонкость. А то
получится мелодрама, и ты будешь не просто челове-
ком, а чем-то еще гаже.
— Пока ты будешь у меня маячить перед глазами,
я не напишу ни строчки,— сказал я.
Тонтон-Макут, казалось, немного успокоился. Не
очень-то он любит конкуренцию.
И все же вид у него был довольно грустный. Ду-
маю, он загрустил потому, что когда-то очень любил
мою мать, свою двоюродную сестру, а использовать
это в книге не получилось.
— Только не понимаю,— сказал он,— почему ты
меня так ненавидишь. В конце концов, я тебе ничего
не сделал. Ты не должен испытывать ко мне ни ма-
лейшей благодарности. Откуда же такая злоба?
Я на минуту заколебался.
— Что толку стараться, невозможно дышать и не
любить,— сказал я ему.— Тебя или кого другого —
какая разница.
Сирены у датской «скорой помощи» не такие душе-
раздирающие, как у нашей. Может, потому, что в Да-
нии не так больно, и потому не надо так сильно орать.
В больнице мне дали вполне приличную комнату,
и Тонтон-Макут заплатил за три месяца вперед, что-
бы не думать обо мне каждый месяц.
Я знаю: прочитав эти строки, он скажет, что я сво-
лочь. Эта мысль для меня невыносима, поэтому про-
шу вас покрепче ее запомнить. Так легче выносить
других.
Меня очень любезно принял доктор Христиансен,
русый великан с русой бородой геолога, у которого
нет ни времени, ни бритвы.
Я очень люблю датчан из-за викингов. Они им вро-
де бы и не предки, у них нет ничего общего, и, зна-
чит, датчане могут спокойно ими гордиться.
Мы поговорили про викингов, потому что для пси-
хиатров все темы хороши.
26
— Знаете,— сказал он мне,— викинги, мореплава-
тели и первооткрыватели Америки — это аллегория,
миф. Настоящие викинги бороздят моря страха и от-
крывают новые земли. Вы, Рудольф,— викинг.
Он называл меня Рудольфом, потому что уже со
мной познакомился.
— А что еще такого стоящего нужно открыть?
— Единственно возможные ответы — это вопросы,
Морис. Вопросы — вот настоящие викинги. А отве-
ты — это песни, которые викинги поют друг другу
в пути, чтобы не падать духом.
Он приказал выдать мне разных письменных при-
надлежностей. И никаких лекарств. Никаких проце-
дур. Только письменные принадлежности.
Вечером Тонтон навестил меня в моей палате.
Я был у него на совести. Не знаю, в чем там он себя
упрекает. Раз он говорит, что не зачинал меня,— зна-
чит, не обязан быть хорошим отцом.
— Надо было мне убедить тебя в двадцать лет за-
няться медициной. Но я думал, ты неспособен на семь
лет усидчивости. Жаль.
— Неважно. Я говорю, что хотел быть врачом не
в смысле «лечить больных». А чтобы все стало яснее.
Анализы. Биология, генетика и все такое прочее.
Знать, откуда что пошло.
— Что пошло?
— Мозг. Похоже, тут ошибка природы... Или под-
лый, злобный умысел. Худшее наказание, чем созда-
ние мозга, придумать трудно.
— Гёте...
— Да, знаю, музеи, лекарства. Идеальное преступ-
ление с железным алиби. У моего отца был сифилис?
— Нет.
— Он пил?
— Не знаю. Немного.
— Надо было взять у Адама анализ крови.
— Слушай, Фернан, кончай трястись из-за на-
следственности, с этой стороны тебе нечего бояться.
Зато другая сторона, еще более атавическая, или
27
социальная,— как раз по твоей части. Правда, твоя
больница стоит мне двадцать тысяч в день, так что
Пиночет, Плющ и прочие нынче недешевы. Поживи
здесь какое-то время, если тебе здесь хорошо, но про-
буй что-нибудь другое. Другой способ защиты. Ты
когда-то писал стихи — выходило очень красиво.
Знать не хочу про эти стихи. Я просил одного чело-
века вернуть мне их, но он десять лет назад дал их
кому-то другому. Я бы их сжег. Но они поклялись,
что стихи пропали и что я могу спать спокойно.
Фигня мои стихи, потому что, если нет Автора, нет
и книги. По-моему, это бесспорно. Азбука небытия.
В первую ночь в больнице я чувствовал себя на
удивление спокойно. Вокруг меня было что-то такое,
что я напоминал зародыша. Не было никаких причин
успокаиваться, и это отсутствие причины умиротворя-
ло. Может быть, во мне прорастала поэзия, тихая
и смутная мелодия, не попавшая в словесную запад-
ню. Но больше никогда я не буду писать стихи. Все
стихи, не только мои,— пропащее дело.
Видимо, доктор Христиансен подсунул мне какой-
то наркотик, вакцину правды, пентотал, не знаю что,
но иногда ночью, тщательно закрыв ставни, я шептал
«люблю*, а шепот — может быть, самая громкая вещь
в мире.
Вокруг меня стояла такая тишина, что я слышал,
как где-то далеко кто-то другой наконец говорит что-
то новое.
Я помню все так, как будто это и вправду было.
Мне случалось даже иногда ясно слышать в тишине
первое слово, никем не сказанное и неподкупное, по-
тому что оно было не из наших. Казалось, оно было
таким новорожденным и слабым, что можно было
начинать на что-то надеяться.
А может, это опять мои человеческие свойства под-
ложили мне свинью.
Я все-таки стал потихоньку писать, потому что вы-
бор был или писать, или химиотерапия. Уколы неве-
домой дряни с целью ввести меня в норму.
29
Я писал по несколько часов в день, возвращаясь
в палату, только чтобы себя не видеть. На литера-
турный труд всегда ходят как на работу, с завтра-
ком.
Я писал и боялся: у слов есть уши. Они подслуши-
вают нас и приводят людей. Слова обступают вас,
окружают со всех сторон, льстят и заискивают, а сто-
ит только им поверить, и кляц! Они хватают вас, и вот
уже вы, как Тонтон-Макут, у них на побегушках. Вы
ползаете перед ними на брюхе, лебезите и расшарки-
ваетесь, несете все одну и ту же чушь. Мне случалось
уже встречать красивейшие слова, которые подлизы-
вали такие грязные тарелки и водились, без зазрения
совести, с такими ярчайшими отбросами, что мне
пришлось лечиться по методу Сакеля уколами 50 мг
бромацетилколина и фолликулина, потому что у меня
не хватало духу говорить.
Отпечатки пальцев Тонтон-Макута можно найти на
всех несчастьях человечества. Из всего он делал бест-
селлеры.
Невозможно представить, в каком трудном поло-
жении я оказался. Я вроде мог бы не писать и не пуб-
ликовать, отвергнуть жанр в целом, но это опять сти-
хи, признание в тайной поэзии. Это романтизм, жес-
тикуляция, растрепанные чувства и стремления,
типично литературные отношения и позы. Не писать,
из принципа и из чувства собственного достоинства,
по возражениям совести, что носит более книжный
и более лирико-блеющий характер,— какой способ
выражения, какой акт веры?
Я испытал огромное облегчение при выходе в свет
второй книги,— читая начертанные авторитетнейши-
ми перьями утверждения, что Эмиля Ажара де нет.
Я вырезал эти статьи и наклеил их на окружающие
меня стены: когда меня со всех сторон охватывают со-
мнения, подозрения, внешние данные, затруднение
дыхания, холодный пот, тревога и прочие признаки
жизни, иногда создающие убедительную иллюзию
30
и способные обмануть даже меня, я сажусь в кресло
лицом к этим свидетельствам братской дружбы, зажи-
гаю короткую трубочку, набитую английской флег-
мой, и читаю и перечитываю доказательства несуще-
ствования, которым полагалось бы уже тысячелетия
висеть на наших стенах.
Когда в результате предательства и обмана, пока я
лежал в кагорской больнице, вышла в свет моя первая
рукопись, я стал протестовать. Я был уверен, что все
это подстроил Тонтон-Макут, в надежде, что книжка
будет хорошо продаваться и я смогу сам оплачивать
свое лечение, и еще потому, что он всегда хотел, что-
бы я стал таким же, как он, соглашателем, словесным
подпевалой, словесным прихлебалой, потому что сло-
ва — дело доходное.
Я все отрицал. Вопил, что пишу только для того,
чтобы у меня было меньше проблем, чтобы избежать
химиотерапии. Но в итоге я решил, что будет безо-
паснее разрешить публикацию, а то еще обвинят
в бредовом идеализме с элементами мечтательности
и мессианства. Я, кстати, из предосторожности поста-
вил под первым договором чужую фамилию, чтобы
меня не вычислили. Бывает такая невидимая и везде-
сущая полиция, готовая наброситься на вас при
первом признаке существования и нашпиговать судь-
бой по самые помидоры. Одновременно я мог ловко
использовать себя для попятного маневра в нужном
направлении: стать писателем, чего я не хотел ни за
что на свете, потому что это было мое сокровенное же-
лание. Мне пришлось работать не покладая рук, что-
бы перевести чувство вины в мастурбацию, которая
официально признана главным подручным источни-
ком чувства вины и потому представляет отличное
алиби.
Весь ужас моего положения проистекает из того,
что я все ясно понимаю. Любой кретин психиатр ска-
жет, что здравый ум — самый распространенный при-
знак людей, страдающих депрессией.
31
Но будьте уверены, я им задал нелегкую за-
дачку. Большинство обследовавших меня психиат-
ров уходили от меня с полной уверенностью, что
у них паранойя и мания величия, потому что они во-
ображают, что они люди, человеки с большой буквы,
с четырьмя лапами и мордой, которая вынюхивает
разницу между дерьмом и кровью. Я навожу на них
такую жажду почестей, что они уходят от меня убеж-
денные, моими усилиями, в собственной человеч-
ности.
Извините, что так ору, просто я в данный момент
окружен полицейскими, которые быстро выдвигают
пожарные лестницы и вот-вот дотянутся до меня во-
оруженными агентами, воем сирен и ружьями с опти-
ческим прицелом, меня вот-вот застанут на месте пре-
ступления направленные в Каньяк с этой целью жур-
налисты. Вроде бы я получил Гонкуровскую премию,
без дураков. Во-первых, я даже не знал, что есть та-
кая премия, Гонкуровская. Это раз. Потом я отвел
свою кандидатуру на присуждение Гонкуровской пре-
мии накануне голосования. Это два. И наконец, меня
предал Тонтон-Макут, и я это прямо сейчас докажу.
Вот вам и три.
Вокруг бродят телекамеры и готовятся сенса-
ции. Завтра скажут, что я взял самое дорогое, свою
мать, умершую в страшных мучениях и слишком
медленно от склероза сосудов мозга в кагорской боль-
нице, и сделал на ней книгу и литературную пре-
мию.
Я потерял голову. Я полностью распался на куски
из-за слишком хорошей видимости, но, к счастью,
правая рука осталась за мной, она держит ручку,
и, как видите, я продолжаю писать, потому что когда
я пишу, то нахожу временное укрытие от безответ-
ственных психических элементов. Голову я сохранять
за собой не хотел — все равно она не моя. Я ношу
лицо взрослого человека.
32
Добавлю, что Тонтон-Макут утверждает, что эта
исповедь, которую я пишу здесь, в департаменте Лот
или, словом, где-то, будет мной немедленно превраще-
на в книгу и все мои, так сказать, потроха пойдут
в печать, но я так никогда не сделаю.
Он даже предложил мне пожить у него, если так
мне удобней писать.
Задолго до Копенгагена я узнал про существование
в психиатрии школы антипсихиатрии, которая напра-
вила мне свои предложения. Психиатры этого направ-
ления утверждают, что если по-другому устроить об-
щество, семьи устроить по-другому, то — цитирую —
такие случаи, как ваш, а также миллионы им подоб-
ных будут исключены. Я прекрасно понимаю этих
антипсихиатров: надоели им такие случаи, как наш,
они хотят, чтоб случай был другой. Им нужно что-то
новенькое. Они хотят поменять общество, чтобы поме-
нять этот сучий случай. Здесь раздается мой безум-
ный хохот, ха-ха-ха, потому что чего слова точно не
выносят, так это каламбуров и словесной игры: так
недолго и проиграться. Отнимите у слов серьезный
вид, их пустоту и как бы вроде нечто, и тогда им гро-
зит здоровье и толстые красные щеки. Слова не выно-
сят здоровья, потому что от него худо.
Если нынешние психи перестали всех устраивать
и надо изменить общество, чтобы вывести новых пси-
хов,— нас, психов старого образца, это полностью
устраивает. Только надо собрать Всемирный съезд
психиатров, договориться, какого типа психов выво-
дить, а уж потом создавать общество в зависимости от
выбранного психоза, от количества психов, необходи-
мого для его функционирования, от полезного приме-
нения, которое им найдут, от должностей, которые
для них предусмотрят в специальных учреждениях,
34
при одновременной культурной, идеологической,
военной и экономической деятельности, способствую-
щей распространению нужного психоза и размноже-
нию искомого типа психов. Вот что называется уро-
вень жизни.
Благодарю присутствующее здесь общество за то,
что оно более, чем кому-нибудь другому, помогло мне
стать психом. Вот-вот заплачу от благодарности.
А теперь покончим с вопросом об утке. Да, я утка,
как догадались некоторые газеты и радиостанции.
Уточность легко распознается по непомерным кри-
кам, раздутости и внутренней пустоте, в которой зве-
нит никогда не наступающее будущее, по следам слез,
холодного пота и крови.
Но миллионы и миллионы самых настоящих уток
можно узнать по полному отсутствию каких-либо при-
знаков. Часто они не умеют ни читать, ни писать,
и уточность ловко скрыта от них самих.
В Бангладеш — девяносто миллионов газетных
уток. В Чили, в Аргентине, повсюду помаленьку уби-
вают и мучают тех, кто пытается утверждать, что до-
веден до состояния утки.
В Африке, видя детишек с раздутыми от голода
животами, никто не спрашивает, кто запустил эту
утку. Все равно помрут, и чаще всего, не успев по-
взрослеть.
По-настоящему все началось три года назад, когда
они поняли, я решил бороться до конца и перейти на
ту сторону. Они стали на меня давить.
— Публикуйте. В лечебных целях. Под псевдони-
мом. И не беспокойтесь. Никто не поверит, что вы на
это способны. Если книга пойдет,— скажут, что виден
талант и техника, значит, новичок так не напишет.
Тут дело рук настоящего профессионала. И вас оста-
вят в покое. Скажут, что вы подставились. Сдали имя
напрокат. Одним словом, литературная шлюха.
Я растаял. Когда при мне говорят слово «шлюха»,
я таю. У человека всегда есть потребность в вечных
ценностях.
— А если получится какое-нибудь дерьмо?
— Если получится дерьмо, то скажут, что это че-
ловеческий документ. Человеческие документы всегда
дерьмо, потому что в основе их лежит дерьмо. Если
бы они имели цену, ценность имело бы и их содержа-
ние, но дело ведь не в Южной Африке, правда. У нас
так повсюду, зачем обижать Южную Африку. Это че-
ловеческий документ. Сделайте-ка нам из Южной
Африки абсолютно ничего не стоящую книгу, и тогда
она будет действительно подлинным человеческим
документом.
И все же я сомневался.
— Одна моя тетка в тысяча девятьсот двадцать ше-
стом выиграла конкурс красоты на Мартинике.
36
— Послушайте, Павлович, не морочьте нам голо-
ву. Мы сами психиатры. Хватит препираться. Пиши-
те. Книгой больше, книгой меньше... Хоть выпустите
пар... и хватит мазать всех грязью. Все-таки у нас
были Бетховен и Моцарт.
— Да, но Бетховен и Моцарт еще могут стоить нам
двухсот миллионов трупов, если китайцам, например,
они не понравятся, а мы станем эту парочку защи-
щать.
— Хватит цепляться к деталям. Вы не можете всю
жизнь кочевать по больницам, тут не хватит ни стра-
ховки, ни денег вашего дяди. Пишите, какие к вам
могут быть претензии, вы же признаны психом с тех
пор, как принялись каждый Божий день вызывать на
помощь полицию.
— А что это доказывает? Миллионы людей каж-
дый день зовут на помощь.
— Да полно вам. Психи — да. А миллионы других
людей сидят и не рыпаются, потому что они в здравом
уме и знают, что звать на помощь бесполезно. И даже
опасно, потому что можно и получить.
Я молчал. Это правда, есть у меня одна небольшая
проблема. Каждый раз, едва покажется солнце, я зову
на помощь. Я хватаю телефон и звоню в Красный
Крест, в Католическую помощь, Великому француз-
скому раввину, малому французскому раввину,
в Объединенные Нации, Улле-Богоматери, но по-
скольку все уже в курсе и собственными глазами ви-
дят, что встает новый день, и по той же причине завт-
ракают, я натыкаюсь на повседневность, и снова все
по нулям.
И тогда я становлюсь удавом, белой мышкой, доб-
рой собачкой, чем угодно, чтобы доказать, что я тут
ни при чем. Отсюда изоляция и лечение для введения
в норму. Я не сдаюсь, заметаю следы, бегу от себя.
Пепельница, нож для бумаги, неодушевленный пред-
мет. Неважно что, лишь бы было что-то безответ-
ственное. Вы считаете это безумием? Я — нет. По-мо-
ему, это закономерная оборона.
37
И то правда, они пытались мне помочь. Рылись
в моей помойке, пытались докопаться до сути. Кто-то
из исследователей обнаружил, что в четыре года я, иг-
рая, убил котенка, и с тех пор у меня чувство вины,
угрызения совести, ненависть к себе. Я переношу ее
на Освенцим, Пиночета, ГУЛАГ — и все прочее годит-
ся на то, чтобы я сам выглядел чище. И главное, не
геноцид и не камеры пыток. Все дело в котенке.
Это мне совершенно не помогло — ко всему проче-
му еще добавился котенок.
— А если меня напечатают, вы меня выпустите?
— Мы вас отпустим домой когда угодно. Раз в не-
делю будете заходить отмечаться.
Я в знак согласия только кивнул, но с оттенком со-
мнения. Мои ответы часто записывались на магнито-
фон, для последующего изучения, а кивки — нет.
Я не мог ничего обещать, не посоветовавшись
с Алиет.
Алиетта закончила филфак и поступила продавщи-
цей в супермаркет, а потом по моему совету стала
испанской королевой — и, таким образом, получила
доступ к социальному страхованию и оплате больнич-
ных листов. Я три месяца натаскивал ее по истории
Испании, потому что психбольницы переполнены
и действует жесткий отбор. Я тогда был водопровод-
чиком, каменщиком, расклейщиком афиш, потому
что работа невероятно делает вас как бы вроде чем-то
и вас уже не поймать. Все вами довольны. Но все это
до поры до времени, потому что мозг, я уверен, тоже
дождется своей Великой французской революции.
С моим опытом и поддержкой Алиетта стала снача-
ла королевой Испании, а потом — простой принцес-
сой: оказалось, что испанская королева подчиняется
неумолимому великому Церемониалу, Этикету и Про-
токолу. Глупо по собственной воле влезать в такие
дебри.
Когда обществу надоедало о нас заботиться или
Тонтон-Макут выходил из себя при виде наших боль-
ничных счетов, Анни шла работать на монтаже филь-
мов, потому что это все равно как в кино. Я работал
в двадцати разных местах, одно незаметнее других,
и был на хорошем счету. У нас родилась девочка, но
мы ее не слишком афишировали: она была совершен-
но нормальной и могла ненароком бросить тень на мое
как бы вроде что-то и на мою принцессу. Я выговорил
39
у Тонтон-Макута право на три недели больницы в год,
и ни днем больше. Это было до Дании, до моего боль-
шого приступа искренности. Итак, у меня было толь-
ко три недели в год на то, чтобы тренироваться, при-
глядываться, учиться и готовиться.
Я купил удава и вел за ним наблюдения для напи-
сания своего первого документального труда, 4 Голуб-
чика», но этот гад залезал во все дыры и исчезал
с глаз, потому что не желал лежать в основе литера-
турного произведения.
Несмотря на оговоренные три недели в больнице,
я смог выклянчить дополнительно десять дней, кста-
ти, как раз благодаря удаву. В то время я сам был на
мели, Анни из-за кризиса воображения не могла най-
ти никакого фильма, и мне было лень влезать в шку-
ру водопроводчика или мусорщика. Тысячелетнее
обожествление труда сидело у меня уже в печенках,
и каждый раз, когда я в поте лица зарабатывал свой
хлеб, в таком качестве он казался мне так отвратите-
лен, что желудок мой хлеб этот не принимал и я от-
давал его назад.
И настал момент, когда мы с Анни оказались
у себя в Каньяке в такой жопе, что я уже не сомневал-
ся, что окружающая действительность издевается над
нами, просто живот надрывает, глядя на нас, показы-
вает на нас пальцем, потому как последнее слово все-
гда остается за ней.
Мы с Анни посмотрели друг другу в зрачки. Жрать
хотелось, это закон сохранения видов, а бабок не было
вовсе.
— Что будем делать?
— Ты поедешь жить к родителям.
— А ты?
Я хлопнул себя по лбу. Не знаю, как мне пришла
в голову эта мысль. Думаю, сыграла гениальность
моего дедушки по материнской линии,— он ведь даже
ни разу не сидел, такой был хитрый.
— Господи, да удав же! — заорал я.
40
Назавтра я спокойно гулял по улицам Кагора с уда-
вом на веревочке. Голубчик ползал и никого не тро-
гал, переходил дорогу в положенном месте, на зеле-
ный сигнал светофора, словом, вел себя примерно. Но
тут нам повстречался полицейский — и что же он сде-
лал? Нарочно наступил на удава. Сволочь. Поставил
на него свое копыто, как только увидел, что это удав,
просто из ненависти ко всему новому, оригинальному,
нон-конформистскому. Я возмутился:
— Черт побери! Да вы нарочно!
Он, казалось, удивился:
— Что — нарочно?
— Наступили на моего удава.
Тут уж я его и вправду озадачил. Невероятно, как
все они умеют притворяться.
— Какого удава?
— Как какого? Вот этого.— Я показал пальцем на
Голубчика.— Я тут спокойно гуляю с удавом на вере-
вочке, а вы по нему ногами ходите, и все оттого, что
он не местный.
Полицейский посмотрел себе под ноги. И побагро-
вел.
— Нет здесь удава,— сказал он с фальшивой само-
уверенностью, потому что ничто так не выдает сомне-
ние.
Голубчик напоказ вылизывал себе отдавленное по-
лицейским место.
— А это что, по-вашему? Не удав?
— Блин,— сказал полицейский, потому что у него
тоже был словарный запас.— В Кагоре удавов нет. Тут
вам не Африка.
— Ах так, значит. И всех африканцев — вон. Вы
увидели моего удава и тут же, как расист, наступили
ему на морду.
— Фу ты черт,— только и сказал полицейский, по-
тому что, несмотря ни на что, полицейские чтут закон.
И что же сделал этот гад? Достал из кармана свис-
ток! Но и свисток не увидел моего удава. Тогда он
громко и четко соврал:
41
— Здесь нет никакого удава.
Свистки не разговаривают. Это была такая грубая
полицейская провокация, что я обалдел. Я не буйный,
но когда свистки отрицают существование удавов
в Кагоре, это такой вопиющий факт, с гнусными
намеками на то, что вы псих, что есть с чего разо-
злиться.
И что же сделал это негодяй, получив от меня по
заслугам? Он достал из кармана другого фараона,
а тот — третьего, и глазом я не успел моргнуть, как
все вокруг кишело озверевшими фараонами, из кото-
рых, как из матрешек, вылезали все новые фараоны,
вокруг меня кишели удавы, не признающие удавов,
их становилось все больше и больше, они плодились
и распространялись, хватали меня, и окружали,
и росли, и множились, и я вдруг почувствовал себя
глобальным и так испугался, что стал орать и звать на
помощь Пиночета,— но нет в мире доброго боженьки.
Очнулся я в участке, и тут мне не повезло. Комиссар
Отченаш помнил меня по генетическому прошлому
и знал, что я связан со старейшей королевской дина-
стией Европы.
— Слушайте, Пехлеви, хватит с нас ваших акций
протеста. Не нужно нам тут левацких провокаций.
Кагор спокойный город. Езжайте, устраивайте такие
штуки у психов в Париже, Пехлеви.
— Павлович я, а не Пехлеви,— отвечал я ему с до-
стоинством.— Пехлеви Реза — это иранский шах.
А не я.
Он порозовел.
— Я отлично знаю, кто иранский шах, а кто нет,—
сказал инспектор Отченаш, нажимая на «р».— И не
принимайте на себя, потому что оскорбления ино-
странной главе, Пехлеви,— они влекут за собой!
— Павлович! - крикнул я, но тихо, потому что
и сам уже не был в этом уверен, я ведь то там, то тут, то
меня убивают, то меня пытают, то меня расстрелива-
ют.— Нечего тут намекать! Павлович вам не Пехлевич!
Пехлевич — иранский шах, а иранский шах — не я!
42
— Я и не говорю, что вы иранский шах, вашу
мать! — гаркнул он.— Это вы его вытащили на ковер!
— Я не шах иранский, и нечего намекать на пер-
сидские ковры! Я не шах иранский, кому знать, как
не мне, я он и есть! Я он самый я! А он Пехлевич!
Я не иранский шах, я тут вообще ни при чем! ИРАН-
СКИЙ Я НЕ ШАХ!
На десять дней меня поместили в больницу. Жи-
лье, белье, питание, уход, стул и секс за государствен-
ный счет, и все оттого, что я точно не иранский шах,
плюс говорящие свистки, полицейские матрешки
и удав в придачу.
Элен — надо менять имена, иначе вас могут высле-
дить — тоже пристроилась ко мне. Походила немного
по Кагору в платье принцессы с туманным взглядом
и с виолой под мышкой. Ее дядя дружил с муници-
пальным советником от левых сил, и когда тот увидел
средневековую принцессу, разгуливающую по Кагору
с виолой в руках, пытливо вглядываясь в грядущее,
то сразу понял, что она высокий политический гость
и вестник перемен. Он посодействовал, и Анни от гре-
ха подальше поместили в психушку.
Забыл сказать вам, что Алиетта красавица, но я не
хозяин своему воображению, и мне случается видеть
красоту там, где все остальные видят только физиче-
ские формы. Я скрываю это, потому что испытываю
понятную тревогу, сталкиваясь с человеческой по-
требностью в уродстве.
У нас есть любимая скамейка в парке у замка, и те,
кому положено по службе, оставляют нас в покое. Как
только вас объявляют психом, люди начинают отно-
ситься к вам благожелательно, потому что это не по-
литика.
Одно было досадно: удав пополз за мной в клини-
ку. Ночью он обвивался вокруг меня, и я начинал за-
дыхаться. Пришлось писать, чтоб от него избавиться.
«Голубчик» стал моим первым опытом самолечения.
Род самообслуживания, как говорится каждый раз,
когда можно обслужить себя самому. С первых стра-
ниц мой удав начал таять, и, когда я закончил книгу,
он полностью исчез.
Теперь мне нужен был другой сюжет для самоза-
щиты и самоэвакуации. Но, как известно каждому,
с сюжетами у нас сейчас плохо. Не то чтобы их не
хватало, нет, слава Богу, просто большинство уже ис-
пользованы. Есть еще сюжеты, которых мне не надо
ни за какие деньги, очень уж они воняют. Речь даже
не о Чили, хотя как не упомянуть его в романе? Вот
в Южной Америке отличные писатели, им есть о чем
44
писать. Или шесть миллионов уничтоженных евреев,
но это дело прошлое. Были еще советские лагеря,
архипелаг ГУЛАГ, но по избитому пути мы не пой-
дем. Была война в Бангладеш, изнасиловано двести
тысяч женщин,— казалось бы, хорошо, в книге долж-
на быть доля сексапильности, но это уже не актуаль-
но, все вышло так быстро. Была тема американских
негров, но черные писатели Америки жутко злятся,
когда покушаются на их сюжеты. Были случаи голо-
да, коррупции, массовые убийства, ужас и насилие
в Африке, но писать об этом нельзя, выходит расизм.
Повсюду истории с правами человека, но это — курам
на смех. Можно, конечно, писать про ядерное оружие,
но это единственное, что объединяет СССР, США,
Китай и Францию, я не против братских чувств, нуж-
на же людям надежда. Было истребление цыган,
о нем мало говорили, но документация пропала в га-
зовых камерах. Можно было писать про ООН, только
это чересчур грязное дело. Или о свободе,— хотя Рене
Клер уже снял на эту тему комедию. Повсюду море
разливанное страха, крови, ужаса, но над ним уже
работали тысячи писателей. Был вариант молчать, но
и за это по головке не погладят.
Мне нужен был оригинальный сюжет.
И тут впервые я подумал про «Жизнь впереди».
Моя мать умирала в той же самой кагорской больни-
це от вялотекущего склероза мозговых сосудов три
года подряд, то приходя в себя, то снова выпадая.
Вот золотой сюжет. Мой сюжет. Оригинальный
сюжет.
Я впал в депрессию, не хотел подчиняться. Но как
тут не подчиниться, если ты настоящий писатель.
Тонтон-Макут — настоящий писатель, а он выжал из
своей матери все, что смог.
Как от всего этого избавиться? Не думать? Забыть?
— Напиши книгу.
— Алиетта, Алиетта, молчи... Я знаю.
Она улыбнулась мне нежно, как в дамских рома-
нах, и без всякой книжной скромности сжала мне
РУку-
45
— Не могу. Вдобавок они поймут, что это у меня
наследственное.
— Это трудно, я знаю. Когда я закончила филоло-
гический, я тоже хотела писать. Но не хватило духу.
Я хотела сказать о чем-то настоящем. Но ты же зна-
ешь, настоящие вещи трогать нельзя. Это табу. Лю-
бовь, ребенок, мать, сердце, ну, в общем, орган
чувств,— все это как-то несолидно. Слезливо, мелоч-
но, чувствительно, сентиментально, посредственно —
словом, нелитературно. И не ново. Вечные темы,
а вечные — значит, реакционные, потому что не хотят
меняться. Все это неоригинально, не открывает новых
горизонтов.
— А жрать дерьмо, по-твоему, авангард?
— И еще я заметила, что настоящие вещи уже и не
представить. Чтобы найти их, чтобы до них добрать-
ся, надо преодолеть немыслимые культурные засло-
ны, вести настоящие археологические раскопки,
а потом тебя обзовут реакционером, потому что посто-
янные величины не меняются, постоянное — это от-
сталое. У меня не хватило воображения найти насто-
ящие вещи, Зайчик мой Жан но. Они погребены под
слоем лжи и как бы вроде их же собственными облом-
ками. Можешь сам попробовать. Чем искренней ты
будешь, с тем большей радостью все скажут, что ты —
пустое место. Чем больше говоришь правду, тем боль-
ше ее прячешь, Зайка Жанчик. Валяй. Пиши. Печа-
тайся. Не бойся, тебя не раскроют. Твоя мать и брат
могут спать спокойно.
— Я боюсь.
— Если тебя выследят, всегда сможешь вернуться
в больницу. Я буду ждать тебя. Они скажут: «Вы что,
не поняли, что он психопат?»
— Я боюсь.
— Страх — это просто еще одна настоящая вещь.
— Они будут безжалостны. Презрительны, на-
смешливы. Меня будут ненавидеть, отвергать. Это
тебе не массовые убийства, не лагеря пыток, Алиет.
Это им понятно, к такому они привыкли, это рутина.
46
Ты не все про меня знаешь. Когда мне было четыре
года, я убил котенка. Это тебе не Пиночет и не выре-
занные груди женщин в Бейруте, это-то им понятно,
а тут — котенок. Они не простят.
— Согласна. Но ты же не обязан все говорить.
— А если догадаются, что я нормальный?
Впервые с сотворения мира у нее в глазах вспых-
нул гнев.
— Не говори глупостей. Если бы ты был нормаль-
ным, меня бы здесь, с тобой, не было. Если бы ты был
нормальным, я бы плюнула тебе в лицо.
— А когда мы снова будем спать вместе?
— Вопрос нелегкий, Зайка Жанчик. Серьезные
психи вроде нас лишены сексуальности. А то можно
вызвать подозрения. Но я обещаю сделать так, что
мое состояние резко улучшится.... Встретимся вне
больницы.
Она серьезно на меня посмотрела:
— Конечно, пока меня тут не будет, кто-то должен
кормить единорогов. Теперь их у меня сто.
— Лучше уж не говори им о своих единорогах.
— Ничего, обойдется. Я объяснила доктору, что
в детстве у нас дома на ковре был выткан единорог.
И с тех пор он всегда со мной. Доктор был очень до-
волен. Он истолковал это как регрессивный тип пове-
дения и отказ расставаться с детством.
Я твердо сказал:
— Лучше не говорить им про единорогов, Алиетта.
— Да почему?
— На меня от них тоска зеленая нападает. Это жи-
вотное мифическое. Как человек. Не могу выносить
эту мысль. С ума сойду.
— Осторожно, идет Джереми-
Джереми славный парень, санитар, бывший рег-
бист из команды Монпелье, девяносто килограммов
одних мускулов, но он был тихий, и ему нужно, что-
бы рядом были слабые, для того чтобы чувствовать
себя чуть-чуть сильнее.
— Сделаем ему форельку?
47
Шутка с форелью — классическая шутка психов,
она срабатывает всегда, и санитары боятся ее как
огня.
— Привет, Джереми.
— Здравствуйте, друзья. Идите обедать.
Я взял Алиетту под руку, мы сделали несколько
шагов, потом она остановилась и подняла руку, пока-
зывая мне что-то на самой вершине дерева:
— Смотри-ка, форель.
— Где?
— Да вон, на дереве.
На лице у Джереми обозначилось страдание.
Я сказал:
— Алиетта, ну как может форель попасть на дерево?
Она пожала плечами:
— А если она ненормальная...
— Все, все,— сказал Джереми.— У меня плохие
новости. Говорят, вас скоро выписывают. Вернетесь
назад.
Я побледнел.
— На зад? На чей зад?
— Да ни на чей, а к вам. В физическом смысле.
— К нам? Что это значит, к нам? Где это, к нам?
— Ну, этого никто не знает, зато так говорят.
Алиетта поехала к сестре, а я — в Париж, к Тон-
тон-Макуту. Он обычно селит меня на седьмом этаже
без лифта в комнате для прислуги. Я вам уже гово-
рил, что Тонтон-Макута убило на войне и что с тех
пор он неплохо устроился. И то правда, в каждом го-
роде полно людей, которые погибли на войне, но все
как-то живут.
Может, вам покажется, что я человеконенавист-
ник, но я столько любил, да и до сих пор люблю такое
количество людей, что вынужден защищаться. Лю-
бовь-то безумная.
^
Раз или два на меня еще накатывал удавизм, с це-
лью избежать себе подобных и законов жанра, и я уже
рассказал вам с должным здравомыслием о том, как»
чтобы не нянчиться с удавом у себя дома, Тонтон-Ма-
кут отправил меня к доктору Христиансену, в Копен-
гаген.
Я чувствовал себя хорошо. Я покончил с матерью,
напечатал ее и отдал издателю. Доктор Христиансен
часто приходил со мной побеседовать в своей краси-
вой русой бороде, которой нелегко расти на таком че-
ловеке. Он бегло говорит по-французски, что свой-
ственно гуманистам, то есть я этим хочу сказать, что
он не путается в словах.
— Знаю, друг мой, знаю: где гены есть, там на-
слажденья нет. Но в вашем случае ведь не папа с ма-
мой спали. Дело, в общем, более семейное. Так что
ваши гены не гаже других. Не стоит огорчаться.
Может, мне бы это и удалось, если бы на следую-
щий день мой издатель не потребовал предъявить до-
казательства моего существования. И заодно извести-
ла (это была она) о своем прибытии.
Двумя месяцами раньше, в Женеве, я уже встре-
чался с литературным редактором Мишелем Курно,—
это было после моего возвращения из Бразилии, куда
я вроде бы и не ездил. Хотя где же я тогда пропадал?
Я приехал в Женеву на деньги Тонтон-Макута, не
49
по психическим показаниями, а чтобы сбросить вес
в Институте доктора Ленна, который разработал
новый метод. Я не мог таскать на себе такую тяжесть,
это становилось опасно для сердца. Миллионы и мил-
лионы килограммов, сколько точно — не знаю, я же
не геолог, не географ. Точный вес мира неизвестен, он
варьирует в зависимости от человека. С помощью док-
тора Ленна я сбросил несколько килограммов.
Редактор был со мной очень мил. Как-то раз он мне
просто сказал: «Это не помешало Гельдерлину оста-
вить великое поэтическое наследие». Все, что я знаю,
так это что Гельдерлин тридцать лет пробыл психом.
Дороговато за литературную премию. Никакое поэти-
ческое наследие столько не стоит.
Гельдерлин умер сумасшедшим, потому что не су-
мел сбросить вес.
Но копенгагенская встреча была гораздо опаснее
для меня, потому что госпожа Галлимар одновремен-
но объявила мне о прибытии журналистки из Монда,
Ивонн Баби. Она тоже ехала убеждаться в моем суще-
ствовании. Компетентные источники по-прежнему
утверждали, что я — это не я.
Я не мог отказаться. Лучший способ доказать, что
вы в действительности не существуете, это встретить
человека в открытую, с носом, с мордой и разным сло-
весным фоном. Лучшего доказательства небытия не
существует.
Итак, я принял своего редактора и госпожу Ивонн
Баби в Копенгагене. Встреча состоялась не «в доме
у Ажара», как у нее написано, потому что в клинике
было нельзя. Жена доктора Христиансена пустила
меня к ним пожить. Там был даже садик с собаками.
Сенбернарами. Сенбернары не кусаются, несмотря на
свою известную репутацию.
Алиетта специально приехала из Кагора, чтобы
поддержать меня во время этого испытания. Может,
она была не полностью видимой, но я знал, что она
рядом.
50
— Ваша книга производит слегка непричесанное
впечатление...
Ха-ха. Теперь-то я смеюсь, а тогда было не до сме-
ха. Я совершенно не растрепан. Я трепан. Год за го-
дом меня трепала жизнь.
— Простите, у меня икота.
— Вы знаете, это совсем не похоже на книгу начи-
нающего писателя...
Я чуть не описался от счастья. Я вечно писаюсь
к месту и не к месту. Мечтаю об облегчении.
Я не произведение начинающего писателя. Я про-
изведен веками и комбинациями заслуженных, тыся-
челетиями сцеплявшихся генов. Какие уж тут начи-
нающие писатели.
Алиет пришла мне на выручку и подала чай. Я на-
лил себе чашку, положил сахар. Крыс не добавлял.
Ничего такого. Чай с сахаром. Все как у людей.
— Вам совсем никто не помогал?
Тут у меня был соблазн. Я мог устроить серьезные
неприятности Тонтон-Макуту. Стоило мне сказать
слово, и он бы стал орать, все отрицать, протестовать,
опровергать, все для того, чтобы своим преувеличен-
ным протестом дать понять, что он очень даже мне по-
могал, хоть как-то все причесал-пригладил.
В минуту ненависти мне захотелось все это на него
навесить. Сказать госпоже Симон Галлимар, что это
он убедил меня сделать книгу из мучений моей ма-
тери.
И тут случилось необъяснимое. Впервые в жизни
мне захотелось быть собой. Не удавом, хотя удавы ни
в чем не виноваты, тем более в наших хороших по-
ступках.
— Никто мне не помогал. «Голубчик* целиком
автобиографическая книга.
Редактор улыбнулся:
— У вас и вправду прекрасное чувство юмора.
Нанося выкуси. Попробуйте шесть месяцев быть
удавом в Париже — потом говорите о чувстве юмора.
51
Как только гады видят кого-то, кто не похож на них,
они кричат: «Гад!»
— По-видимому, литература — смысл вашей жиз-
ни,— сказала госпожа Галлимар.
Я кивнул. Алиетта положила мне руку на плечо,
чтобы успокоить. В конце концов, это не большее вра-
нье, чем единороги или форель на дереве в Кагоре.
— Должна вам сказать, что снова встал вопрос
о литературных премиях...
— Вы же знаете, я отказался...
Это была правда. Утром в день присуждения лите-
ратурных премий, в 1974 году, Алиетта отнесла изда-
телю и членам литературных жюри письмо, в котором
я снимал свою кандидатуру.
В то время у меня было достаточно причин, чтобы
не засвечиваться. Я всегда хотел быть врачом, педиат-
ром, потому что все идет оттуда, и, если вовремя вме-
шаться, наверно, еще можно что-то изменить, помочь.
Но я был не способен семь лет упорно учиться. Поэто-
му стал делать аборты — так мне казалось, что я спа-
саю человеческие жизни. Настоящие врачи донесли,
что у меня подпольная медицинская практика.
Пришлось лечь на дно.
Я искал другие пути войти в норму и снова завя-
зать отношения с реальностью. Это было мое первое
близкое знакомство с галоперидолом и с нейролеп-
тиками. Элоиза уже получила диплом филолога,
и я трудоустроил ее в публичный дом на улице Гут
Дор, там было еще три девицы, обслуживавшие
в среднем по полета клиентов в день. Поскольку все
посетители были негры, в расизме нас было не обви-
нить. Элоиза помогла мне собрать факты о жизни
проституток и о Гут Дор и написать «Всю жизнь
впереди», которая тогда называлась «Каменная не-
жность». У меня были неприятности с полицией, ко-
торая преследовала проституток и требовала часть
авторского гонорара. К тому же в ходе следственного
эксперимента комиссар полиции подцепил гонорею
52
и жутко на меня обозлился. Действительно, если
сифилис иногда дает интересные результаты по части
гениальности, например у Ницше, Гейне, Бодлера и
у многих других, то гонорея никому ничего хорошего
не сделала и, в общем-то, является искусством ради
искусства.
Я не хотел быть признанным ни буйным, ни на-
следственным больным, ни, главное, симулянтом,
потому что я прекрасно знал, что я — не удав. Нейро-
лептики вызывали моментами особенно жуткую
ясность ума, и тогда мои человеческие характеристи-
ки просто бросались в глаза.
Словом, неподходящий был момент для того, что-
бы предстать перед публикой. Все, что я хотел,— это
ни слухом ни духом. Мир в душе.
Поэтому я отказался от премии, но через несколь-
ко месяцев написал письмо своему издателю, говоря,
что это неправда, что я не отказывался от премии, что
первое письмо было фальшивым. Я не хотел, чтоб
кто-то мог подумать, что я асоциален или что у меня
принципы.
Я не так-то прост. К сожалению, простых людей
вообще нет.
Мой редактор, казалось, чувствовал себя не совсем
ловко.
— Но я думал, что то письмо было фальшивым...
Что я по-настоящему ненавижу, так это ложь, уж
слишком это честное дело.
— Я — сложный человек.
Ну, тут я их все-таки сделал. Они обрадовались
и успокоились. Сложные чувства — модная штука.
Больше они ничего не говорили. Я был в русле новей-
ших течений. На злобе дня. И кроме того, я чистосер-
дечно признался. Это их растро-ого-ого-растрогало.
Открытый человек — душу нараспашку. Вот он я, во
всей наготе. Берите меня, люди. Человеческие доку-
менты раскупаются лучше, чем романы.
— Послушайте,— сказал я.— Это невозможно.
53
— Что невозможно?
Но это было невозможно. Такая любовь, как у
меня, всегда превращается в ненависть. Я никогда не
прощу.
— Ну что вы, господин Ажар, у каждого бывают
психологические трудности...
Я всхлипнул было, но боялся переборщить.
— Вспомните, что ваша первая книга сразу была
замечена и привлекла пятнадцать тысяч читателей...
Неправда. Они прочли мою книгу и, может быть,
получили удовольствие, потому что в ней говорится
про кого-то другого, и им стало легче. Но я их не при-
влек. Мысль о том, что книга может привлечь пятна-
дцать тысяч человек,— ужасна. Даже если это книга,
которая рассказывает о том, как похудеть, и то реко-
мендуется осторожность.
Я не хочу, чтобы кто-то следовал за мной. Клянусь
всем, что есть святого, не хочу никого никуда вести.
Это самозащита, только и всего.
А в остальном я говорю тихим голосом, как мыш-
ка,— Ажар, это по-угро-фински «мышка», я тихим
голосом кричу только об одном, о том, что мне страш-
но, что будет еще страшнее, что страх в 1976 году
такой же, как всегда, только больше, он — единствен-
ная абсолютно подлинная вещь, глубокая, универ-
сальная, по-братски разделенная на всех, и в тот мо-
мент, когда я пишу эти строки, волосы встают у меня
дыбом при мысли о том, что я сижу на стуле, и никто-
никто не поручится, что это — стул, а не что-то вроде
как бы агента или члена опасного заговора с целью
придания окружающему миру спокойного, обычного,
привычного вида.
Не верьте мусорной корзине, пепельнице, столу, за
их неподвижностью скрывается привычная уловка:
пройдет секунда, они подпрыгнут, и все взлетит на
воздух.
Не расслабляйтесь. Вас слушают враждебные
слова. Все блеф, ничего подлинного нет и не будет,
54
пока мы сами не станем собственными авторами —
и собственным произведением. И поверьте: так было,
еще когда бряцал лирой Гомер. Из дерьма вроде
нас ничего стоящего не выйдет. Может, дерьмо поме-
нять?
Доктор Христиансен в подходящий момент прика-
зал мне заткнуться, но подходящего момента все как-
то не случалось.
Новый договор я подписал как и предыдущий:
Эмиль Ажар. Я беспокоился: уже второй раз я исполь-
зовал одно и то же имя, а я ужасно боюсь смерти. Но
доктор Христиансен успокоил меня.
Ничего страшного. Судьба не нашла вас под име-
нем Ажар, не найдет и под другим. Судьбе плевать.
Судьба все сожрет. Да и вообще, что такое для судьбы
все наши имена... И псевдонимы. Ваш удав когда гло-
тает мышь, не спрашивает ее имени. Я знаю, конечно,
что викинги в минуту смертельной опасности торже-
ственно переименовывали соответствующего челове-
ка... Судьба охотится за Карлосом, а хватает Педро.
Викинги думали, что смерть ошибется и Карлос оста-
нется жить.
Я все-таки постарался себя обезопасить. Первый
литературный договор за меня подписал один таксист
из Рио-де-Жанейро. Так что, если судьбе надо будет
кого-то наказать, все отольется не мне, а бразильцу.
Хотя Рио-де-Жанейро все-таки довольно далеко от Ка-
гора. Можно и промахнуться, учитывая, во-первых,
расстояние, а во-вторых, всех тех подонков, которые
там тоже давно должны получить по заслугам.
Итак, первый договор подписал не я, второй, на
всякий случай, собирался подписать именем Эмиля
Ажара. Я ставил и ставил свою подпись — и не мог
остановиться. Меня просто завораживал этот процесс.
Я страдал симуляцией, мифоманией, паранойей,
56
а теперь еще и манией величия. Прикрытие лучше
некуда.
Доктор Христиансен призывал меня не расслаб-
ляться, но я думал, что все сделал очень ловко. Распи-
сался пару сотен раз, так что палас в моей конуре был
весь усеян белыми листами с как бы вроде моей под-
писью, скачущей по страницам, и вдруг меня охватил
ужас. Подпись становилась все уверенней, все более
похожей на подпись, типовой, идентичной, данной,
твердой. Он существовал... Некий человек, личность,
жизненная ловушка, наличие присутствия, изъян,
уродство, травма, которая гнездилась во мне и стано-
вилась мной. Эмиль Ажар.
Я воплотился.
Я застыл, схватился, замер, схвачен, зажат. Да что
там, я был. От страха у меня обычно все летит вверх
тормашками. Сразу кораблекрушение и паника на
борту, 808, и нет спасательных шлюпок.
Он плавал рядом и цеплялся за мой рукав. И я ви-
дел, что ему так же страшно быть Ажаром, как мне —
Павловичем. А поскольку мы оба боялись смерти,
конца этому бздению видно не было.
Он трепыхался, пытался от меня отлепиться. Он
так хотел выпутаться, что вокруг мелькало шесть его
лап, три совершенно некомплектных крыла с милень-
кими чешуйками, в которых не было ничего челове-
ческого, и крошечные розовые ужасно материнские
соски, потому что все-таки, несмотря ни на что, он
немножко мечтал о любви. Он пытался выкарабкать-
ся, стать совсем другим, например крапчатой кувшин-
кой зоологического царства, но получалось у него не
лучше, чем у меня, и как он ни твердил «да-да-да»,
получалось не смешней, чем у сюрреалистов. Хотя он
точно был одним из них, и до упора, если так бывает,
со всеми органами и элементами, чтоб больше мучить-
ся. Максимальный шизофреник, генетического поряд-
ка, именем отца, и матери, и сына: из тех, что одним
боком смердят, а другим пахнут мирром, и с расква-
шенных в кровь губ вдруг срывались стихи о любви,
57
хотя, по идее, там должна была быть одна зверская
агрессивность. Иногда ему удавалось, в сверхъесте-
ственном усилии, выкрикнуть правду, поменять рот
на анус, но из того места, где в норме должно было
быть одно дерьмо, колечками выходили, как у ловких
курильщиков, святые нимбы, красота и жертвен-
ность, которыми он тут же ловко прикрывал свои
подлые поступки. Из предсмертных хрипов он творил
шедевры, из зловонного дыхания — профессоров-лин-
гвистов, от которых несет чем-то бессмертным,— хо-
рошее слово, если бы им долгое время не вытирали
задницу смерти. Единственное, что ему не удавалось
у себя поменять, так это органы размножения, пото-
му что вроде как нужно, чтоб все продолжалось, раз
настоящего Автора нет.
Не получалось у Ажара прикинуться чайником,
овощем, имяреком, водянистым местоимением —
и перестать стыдиться себя и собственной лжи.
Кретин несчастный. Чем больше он старался не
быть человеком, тем человечней становился.
^
В эту ночь у меня были новые галлюцинации: я ви-
дел реальность, сильнейшее из галлюциногенных
средств. Вынести это не было сил. У меня есть в боль-
нице приятель, так ему, счастливчику, мерещатся то
змеи, то крысы, то червяки или другие симпатичные
штуки. А мне — только реальность. Я встал, зажег на-
дежду, чтобы стало посветлее и не так правдиво. То
есть спичку. Никогда не говорите правды. Я не стал
зажигать свет, потому что он включается надолго,
а спичка гаснет быстро, и сразу зажигаешь другую,
и зажигается надежда, и каждый раз становится лег-
че. В коробке спичек — пятьдесят миров, пятьдесят
цивилизаций, значит, в пятьдесят раз больше надеж-
ды, чем у электрической лампочки. С первой спички
галлюцинации исчезли, и я увидел Христа. Рядом
с ним стоял Момо, еврейский арапчонок, Мохамед
из золотой капли Гут Д'ор,— помните, «Вся жизнь
впереди», проповедь расизма и антисемитизма, как
писали те, кто неспособен отличить расизм и антисе-
митизм, потому что это их естественная воздушная
среда обитания, а чем дышишь, то не нюхаешь. Моха-
мед, которого для франкозвучия зовут Момо, стоял
рядом с евреем по имени Христос, уполномоченным
по любви и спасению человечества нарочно для пре-
следования евреев, потому что христианскую циви-
лизацию изобрел еврей, и христиане не могут простить
59
этого евреям, потому что это их ко многому обязывает.
Доказано же клиническими испытаниями, что хрис-
тиане ненавидят евреев за то, что те сделали их хри-
стианами — с вытекающими отсюда обязанностями,
соблюдать которые лень.
Момо стоял рядом с первым избранным евреем, оба
смотрели на угасающую надежду, которая, как пола-
гается, должна была обжечь им пальцы, но только на
этот раз горела почему-то дольше обычной спички,
ведь за нее болели двое, и для морального духа нашей
команды так было лучше.
— Как считаешь, обожжет он себе пальцы? —
спросил Момо, глядя на спичку.
— Нет,— сказал Христос с сильным русско-ев-
рейским акцентом, хотя в Россию он не заглядывал
с тех пор, как там появились психиатрические кли-
ники.— Думаю, нет. Эта спичка не обожжет ему
пальцы.
— Думаешь, погаснет раньше?
Еврей подергал себя за рыжую бороденку. Для пу-
щего антисемитизма у него еще был горбатый нос.
— Ничего. Возьмет другую.
— Да та, которую он сейчас держит,— она-то его
обожжет или нет? — спросил Момо.
— Она обожжет ему пальцы, только если погаснет
раньше,— сказал Христос — он знал толк в надежде
и в цивилизации и, кроме того, всегда держал про
запас философию Талмуда.— И потом, свечка горит,
а пламя не растет.
Тут он засмеялся, потому что вспомнил, что евре-
ев всегда обвиняли в ростовщичестве.
— А я думаю, что эта спичка сначала обожжет ему
пальцы, а потом погаснет,— сказал Момо с логикой
ребенка, который никогда не отстанет.— На что спо-
рим?
— Нет,— сказал Христос твердо, потому что он
был слабый человек и, как мог, сопротивлялся.—
Я никогда не спорю. Вера не позволяет.
60
— Проиграть боишься,— сказал Момо, который
был мусульманином, а в этом смысле христианином,
буддистом и евреем.
— Плевать мне, проиграю или нет,— сказал Хри-
стос, с бельвильским акцентом, поскольку посещал
Бельвиль из любви к бедности.— Я всегда проигры-
вал. Я рожден для проигрыша. Люблю проигрывать,
всегда проигрываю, и в этом моя сила. Я слабый чело-
век, вот почему я еще держусь. Чем больше я теряю,
тем больше они дергаются. Я точу их изнутри, подта-
чиваю своей слабостью. У них от этого непрохождение
совести. Не суй руки куда не надо, Момо, глупая это
привычка, а то потом не знаешь, в чем ты виноват.
Конечно, я проиграю — и что? После моей первой
крупной неудачи обо мне две тысячи лет все говорят
и никак не наговорятся.
Я не сводил глаз со спички. Я дрожал и обливался
холодным потом. Реальность — самая страшная из
галлюцинаций.
— А на что ты там спорил? — спросил Христос.
— На ножик,— быстро предложил Момо.— Спо-
рю, потухнет до того, как он обожжет себе пальцы. По
рукам?
— По глазам и по почкам,— сказал Христос. Он
тоже любил хорошую шутку.
Спичка вот-вот должна была обжечь мне пальцы,
и тогда снова всякие преступления, загрязнение окру-
жающей среды, Бейрут и прицельное бомбометание.
Но Христос посмотрел на спичку, и вдруг она стала
в два-три раза длиннее и могла продержаться еще
с добрую надежду минут.
— Эй, так не пойдет,— завопил Момо.— Я так не
играю, опять ты принялся творить чудеса!
— Хи-хи-хи,— засмеялся Христос, который мог
себе иногда позволить, учитывая все гадости, которые
серьезные люди делали ему две тысячи лет подряд.—
Знай, как спорить со мной.
Он серьезно посмотрел на меня.
61
— А вы будете знать, как твердо во что-то ве-
рить! — сказал он мне и исчез, как каждый раз,
когда была надежда.
Это меня немного успокоило, я перестал быть гал-
люциногенным и видеть реальность, я видел стол,
стул, рутину, все было так похоже на что-то такое-
этакое, ну, словом, все путем, чего там.
Однако ситуация была по-прежнему нелегкая, по-
тому что если госпожа Ивонн Баби жила в гостинице
и только на следующее утро собиралась начать убеж-
даться в моем существовании, то госпожа Симон Гал-
лимар жила вместе с нами в домике, и Анни очень
боялась, что она все равно о чем-нибудь догадается.
И правда, мне никогда не удавалось как бы вроде что-
то изображать по восемь часов в день, по сорок часов
в неделю, плюс два часа туда, два часа обратно от ра-
боты до дома,— мне просто хотелось выть.
Но пока все как-то обходилось, и тут случилась
совершенно неожиданная история с делегацией из Ка-
гора.
У меня не было проблем с муниципалитетом этого
города, в нем любят держать на улицах одного-двух
психов, чтобы видели: город не чужд культуре.
На следующий день в два часа залаял сенбернар,
зазвенел звонок, и Анни пошла открывать. Потом
вернулась, вся бледная, потому что было с чего.
— Там делегация кагорского муниципалитета —
спрашивают тебя,— сказала она.
— Не может быть,— сказал я.
— Послушай, Поль ...
Она назвала меня настоящим именем. Это был
условный знак. Опознание личности. Сигнал опасности.
— Здесь? В Копенгагене? Да что им от меня надо,
черт побери?
63
— Может, просто оштрафуют? — слабым голосом
спросила она.— Помнишь, ты написал прямо на ули-
це Республики?
— Не могли они приехать в Копенгаген только по-
тому, что я у них там писал. Конечно, для Кагора это
событие, но все же... Ладно, пусть входят.
Они поднялись в дом. Их было трое, и все замести-
тели мэра. У них был потрясенный вид. То ли их так
взволновала встреча со мной, то ли что другое. Пер-
вый вице-мэр сказал:
— Господин Ажар — позвольте вас так называть...
И подмигнул мне. Я тоже на всякий случай под-
мигнул ему. А зря. Они утвердились в своих догад-
ках.
— Мы хотели попросить вас, если возможно, сде-
лать что-нибудь для города Кагора и для всего Лот-
ского района. Нам нужен культурный комплекс с те-
атром и несколькими кинозалами, концертный зал...
И еще неплохо было бы, если б вы разместили у нас
пару заводов...
Я стоял с открытым ртом и настолько ни хрена не
понимал, что даже стал чувствовать себя безмятеж-
ным и нетревожным, потому что ничего страшнее по-
нимания нет.
— На эту тему стоит подумать,— сказал я. Глав-
ное — не возражать, это первое правило психиатрии.
— Лотская область, как вам, вероятно, известно,
небогата ресурсами, и размещение заводов с вытекаю-
щим созданием рабочих мест...
Я теребил себя за ус. Наша беседа начинала казать-
ся мне совершенно нормальной.
— А как же загрязнение окружающей среды,—
сказал я.— Я ведь только из этих соображений не раз-
мещал заводы в департаменте Лот. Хорошо бы что-ни-
будь такое электронное, оборонно-стратегическое...
Я шел по лезвию бритвы. Я был миллиардером,
а миллиардер так от меня далек, что дальше не бы-
вает.
Здорово. Я сбежал от себя.
64
Я угостил их сигарами, которые Тонтон-Макут по-
тихоньку курил у меня во время своей дезинтоксика-
ции. Жаль, сам он в тот момент был на Майорке. Он
все не верил, что из меня выйдет что-нибудь путное.
Вот позеленел бы, если бы узнал, что мне поручена
индустриализация департамента Лот.
Возникла пауза. Я размышлял. Ну, стану я благо-
детелем департамента Лот... Дальше — больше. Пре-
мьер-министром. Маловато будет. Президентом рес-
публики. Королем Франции стать нельзя, Консти-
туция не позволяет. Пиночета назначу главным по
уровню жизни, а Солженицына — по армии и атомной
бомбе, для защиты западной цивилизации. В еди-
ногласной поддержке меня как коммунистами, так
и всеми остальными я не сомневался. Немножко опа-
сался за арабов и Израиль, как у них там будет с их
общей программой. Пот лил с меня градом, и я, как
Президент республики и Великий Сын французского
народа, обязан был проявить безответственность.
— Я не могу решить все проблемы одновремен-
но,— сказал я строго.
— Можно начать с культурного центра,— сказал
зам по.— А потом заводы. В таком порядке с точки
зрения загрязнения среды будет не так бросаться
в глаза.
— Посмотрим... Но вам за это надо будет взяться
за ваш поганый госпиталь. Кормят там из- рук вон
плохо.
— Договорились.
Зам улыбнулся, как приличный человек.
— Разумеется, Ваше величество получит комисси-
онные, как и положено нефтяному королю, посколь-
ку вы согласились оказать нам содействие...
Нефтяной король? Ваше величество? Я вроде ни-
чего такого не мог припомнить, но черт его знает.
Я что-то промычал сквозь сигару с самым важным
видом.
— Кстати,— сказал зам по,— нам поручено пере-
дать вам извинения комиссара Отченаша. Когда он
3 Э. Ажар
65
все понял, то испытал сильнейший психологиче-
ский шок.
— Обычное дело,— сказал я.— Как все поймешь,
всегда испытываешь сильнейший психологический
шок. Это и есть здравый ум.
— Он не сразу понял ваше законное желание со-
хранить инкогнито.
— Я настаиваю на том, чтобы моя личность не
была обнародована,— сказал я,— иначе моя жизнь
станет невыносимой.
— Конечно, конечно. Но вы столкнулись с грубым,
неотесанным человеком, переведенным в Кагор из Па-
рижа за нервные срывы. Его послали к нам в Кагор
успокоиться. Однако он ценный работник. Вы произ-
вели на него сильное впечатление. После встречи
с вами он внимательнейшим образом изучил ваше
дело. Он не понимал, почему вы упорно скрываете
ваше истинное имя и именуете себя Павловичем.
Я задрожал. Не могу выносить своего настоящего
имени. Прямо сразу чувствую себя загнанным в угол.
Осторожность. Я молчал.
— Наша область гордится тем, что принимает та-
кого высокого гостя,— сказал зам по.— Мы благодар-
ны Вашему высочеству за все, что Вы соблаговолите
сделать для департамента Лот, и обещаем сохранить
Ваше инкогнито. Обязуемся заткнуть глотку комисса-
ру Отченашу. Он запросил центральную базу данных
и установил, что настоящее ваше имя — Пехлеви.
Дело, наверно, было в простой опечатке...
— Это не опечатка, а клевета! Черт возьми, меня
зовут не Пехлеви...
— Конечно, конечно...
— Просто они допрашивали меня с тестами и всем
таким прочим, и я сказал, что я наполовину еврей.
Наполовину Павлович, наполовину еврей. А наполо-
вину югослав, а мог быть чех, но мой отец не еврей,
и фамилия его не Леви. Не чех, не Леви, а Павлович
и полуеврей. А не чех. Я не отказываюсь от корней,
просто на всякий случай принимаю меры предосто-
66
рожности. Я им десять раз повторял, что я не чех
Леви, у меня и так проблем хватает. С чего они напи-
сали Пехлеви — не знаю. Но зовут меня Павлович,
хотя, конечно, на самом деле нет.
Тут они успокоились. Мы нашли общий язык.
— Можете рассчитывать на нашу скромность. Но
когда комиссар Отченаш понял, что оскорбил род-
ственника Его величества шаха Ирана, инкогнито
проживавшего в Каньяк-дю-Коссе, у него был ужас-
ный нервный шок...
Я слетел со стула. У меня тоже есть свои достойные
чувства! То есть, блин, я хочу сказать, у меня тоже
есть чувство достоинства! Черт, я хочу сказать, что
у меня достоинство, как у любого дерьма.
— А-а-а-а-а..
Такого вопля человеческой боли в Дании еще не
слыхали.
— Я не Пехлеви! У меня с шахом Ирана ничего нет
общего! Я не шах Ирана, я с ним рядом не стоял!
Может, я и псих, но хоть знаю,что шах Ирана — это
не я!
Я убедил их, и они вышли на цыпочках, чтоб не
нарушить мое инкогнито. Я еще немного поорал, по-
тому что надо было убедиться, что я не шах Ирана.
Не получилось. Потому что шах Ирана — это тоже я.
Ажар ползал взад и вперед, пытался пройти сквозь
стены. Чтоб он меньше мучился, мы с Анни выпили
по несколько капель валерианки. Настойка валериа-
ны — успокаивающее, и в восемнадцатом веке, когда
еще не было равновесия террора, его прописывали
чувствительным душам.
Это невероятные домыслы представителей департа-
мента Лот насчет меня плюс мои уклончивые, вертля-
вые ответы, отказ открыть свое настоящее имя, кото-
рое они явно подозревали, судя по их косым улыбкам,
вызвали у меня в следующую ночь пытку осознания.
В два часа ночи я вдруг все понял, а это хуже всего.
Я схватился за телефон и разбудил доктора Христиан-
сена:
— Доктор, это подло. Теперь я знаю, отчего у меня
все эти страхи, недержание мочи, угрызения совести
и отказ от наследственности. Я — еврей, доктор! Отсю-
да ненависть к себе и расизм по отношению к себе же.
Отсюда цепное напяливание разных личин и выдумы-
вание личностей, не давших миру Христа и, следова-
тельно, не навлекающих преследований и злобы хри-
стиан, которые не могут простить, что им навязали
Иисуса со всеми его заповедями, моралью, достоин-
ством, великодушием, братством и вытекающим под-
чинением. Дело не в том, что я онанист, а в том, что
я еврей!
— Не морочьте мне голову посреди ночи! — заво-
пил на иврите доктор Христиансен, потому что взды-
мавшая меня волна страха множила против меня фак-
ты из прошлого и неопровержимые доказательства,
Израиль бросал на штурм меня отборные войска, и не
было на земле ни единого еврея, которому бы не гро-
зила правда и общая участь.— Не морочьте голову,
68
Павлович — это чисто югославская фамилия, я предо-
ставляю вам потрясающую возможность жить в Ко-
пенгагене за счет вашего Тонтона, и в благодарность
вы будите меня в два часа ночи совершенно разумны-
ми соображениями! Я сейчас объявлю вас здоровым
и совершенно нормальным, и вы окажетесь в том же
дерьме, что и все остальные. Продолжайте дергать
себя за что хотите, пока никто не видит, обвинять
во всем мастурбацию и переносить на нее все свои
беды,— отлично, мастурбация и не такое видала, ее
диалектикой не прошибешь. А вот евреев не трогайте:
мы, датчане, во главе с королем Христианом при Гит-
лере всех своих евреев спасли. Не пытайтесь притя-
нуть евреев к своим источникам средств к существова-
нию. Вы справедливо стыдитесь своего происхожде-
ния, но все началось еще раньше, чем появился
Авраам, и я еще не встречал онаниста, который бы
точнее вас нащупал болевые точки времени. Евреи
давно пытаются с помощью антисемитов утвердить
свою нечеловечность, но ничего у них не выходит.
В итоге получился только Израиль, а что может быть
человечней'и откровенней Израиля, старина,— на-
ции, достойной так называться, нет более убедитель-
ного доказательства человечности нации, мой милый,
ни на что не похожий удавчик, дорогой мой шарико-
подшипник, пепельница, перо, спаржа и прочие деше-
вые попытки убежать от себя...
— Да здравствует Франция! — заорал я, потому
что одному стыднее.
— Я скажу вам больше. Вы самый чуждый расиз-
ма и самый разумный сукин сын из всех, кого я ког-
да-либо лечил от здравомыслия, и это ставит перед
вами два миллиарда мелких проблем. Можете оде-
ваться. Больше вам не удастся быть как бы вроде чем-
то: одежда — тоже доказательство.
И он бросил трубку.
Я сказал Анни слабым и безнадежным голосом:
— Он сказал, я нормальный.
69
— Ну и ладно, ведь быть нормальным — это ненор-
мально...
— Но он отказывается мне помогать.
Анни — девушка из департамента Лот, она прочно
стоит на земле, и иногда это в ней сказывается, и тог-
да она вдруг в угоду своим крестьянским корням
отказывается умирать и не сдаваться.
— Знаешь, Поль, а может, хватит? Две книги на-
печатаны, может, на эти деньги, плюс авансы от изда-
телей, в Каньяке можно прожить. В Косее можно
жить втроем на полторы тысячи франков в месяц. Не
стоит так дергаться только ради написания третьей
книжки... Вдобавок из отчаяния ты тоже уже все вы-
жал,— сказала она.
И то правда, подумал я. Может, попробовать пи-
сать о надежде? Нет, отказываюсь впадать в баналь-
ность. Простовато как-то, несолидно.
Но надежда продолжала мучить меня, на то она
и выдумана, и всю ночь я не мог сомкнуть глаз. А на-
завтра, как нарочно, случился знак.
Это было в * Геральд Трибыон». Вот, кому надо —
могу показать.
Из мюнхенского зоопарка сбежал волк, и нашла
его на четвертой странице одна старушка. Когда при-
была полиция, старушка гладила волка по голове,
а он лизал ей руку.
Трудно сказать наверняка, но, похоже, волки раз-
виваются в правильном направлении. И старушки
тоже. Или, может, старушка была сумасшедшая.
С ними вечно что-то случается.
Я не верю в перевороты. Слова связаны круговой
порукой, они становятся фразами, и выражение «при-
грел на груди змею» вряд ли подразумевает, что змея
потом выразит вам благодарность. Любовь — просто
слово, которое хорошо звучит.
В тот вечер мы с Алиеттой долго совещались.
Я еще не описывал вам Алиетту словами, ведь я хочу,
чтоб она осталась со мной, а не запуталась в словах.
Я сделаю одно-единственное заявление: у Алиетты та-
кие глаза, как будто бывает первый взгляд.
— Поль, наверно, лучше сдаться. Не стоит кри-
чать, никто не услышит. Его нет. Не существует. Он
не придет тебя завершать, не выделит тебя из наброс-
ка, Автора нет. Давай смиримся с собой, ведь мы тут
71
ни при чем. Ты даже мог бы подыскать работу, не
лишенную будущего, скажем, компостировать билеты
на станции отправления.
Медсестра фрекен Норден, отлично помню, сидела
в углу и записывала. Они всегда записывают, когда
я разговариваю с Алиеттой.
— А есть еще один выход. Найти хорошее начало,
только и всего.
— Какое начало? Все мы вышли из конца. Как
можно выйти из конца и найти начало, чтоб хорошо
кончить? Менять один конец на другой? Я слышал,
в Америке вывели искусственный ген, но, может, он
пошлет нас к черту и будет разводить абрикосы. Тут
трудно поручиться. С чего бы ему так нас благодетель-
ствовать. Будет где-нибудь кого-нибудь рожать, а мы-
то — здесь. И что тогда?
Еще был магнитофон. Они всегда включают магни-
тофон, когда я думаю. Они это называют «моим бре-
дом». А по-моему, это шпионаж. Интересно, не Тон-
тон ли Макут им доплачивает за кражу моих мыслей.
Чтоб потом разглагольствовать о том, что именно он
спас человечество.
— Значит, надо устроить естественный отбор,
Алекс. Как отбирают фрукты. Надо дать шанс чис-
тоте.
— Ты что, кого-нибудь знаешь?
— Можно для начала скрестить две духовно чис-
тые особи.
— Например, кого?
Алиетта бросила на меня торжествующий взгляд:
— Его святейшество Папу Римского и Его святей-
шество Солженицына.
Я думал. Ажар уползал под коврик, поскольку был
глубоко религиозен. Он так дрейфил оттого, что ве-
рил — все еще, несмотря на и вопреки,— что коврик
побелел от ужаса.
— Слушай, Алиетта, Папу с Солженицыным скре-
стить невозможно. Ни в уме, ни как иначе. Природа
не допустит. Можно имплантировать Папу в Солже-
72
ницына, или наоборот, чтоб было чисто и кто-то ро-
дился, технически это, может, и возможно, но выйдет
один умственный вид.
Медсестра стенографировала, чтобы хоть как-то
меня сократишь "**•' *;
— Бедный" Эмильчик, ты все думаешь, что дважды
два — четыре. Вранье. Дважды два - одни слова, вро-
де дважды как бы два, и по приказу свыше делают
вид, что их четверо. Им надо соблюдать приличия,
а нам-то зачем...
Она уговаривала меня. Настаивала на своем.
Я сказал «нет». Громко и отчетливо. Я не доверял
медсестре.
— У Солженицына нет матки, он не может забере-
менеть от Папы, и наоборот, это безумие.
Я покосился на медсестру: хотелось произвести на
нее впечатление.
— Плюс к тому у Солженицына с Папой разная
вера. Даже если случится чудо, они переругаются из-
за выведенной ими религии.
— Но что же делать, Поль? Так дальше не пойдет,
уж слишком было хорошо. Тонтону надоест платить
за клинику, Христиансен откажется помогать. Сколь-
ко можно подбирать тебе диагноз, условия существо-
вания психов из-за инфляции становятся все тяжелее.
— Положись на меня, Алиетта. Все у нас получит-
ся. Я свалю отсюда по-настоящему, увезу тебя далеко,
никому не удастся взять нас в руки, мы будем безна-
дежны...
Магнитофон записывал, тихо жужжали фараоны,
мигал электронный глазок медсестры. Госпожа Ивонн
Баби ждала в отеле, и посреди ночи я самолетнул
в Париж, где раньше трудоустроил Элоизу в один бор-
дель района Гут Дор,— чтобы не быть расистом, к аф-
риканцам. Я хотел узнать, что она там без меня поде-
лывает. Меня встретила Мадам Дора, дипломирован-
ный специалист, и сообщила, что Элоиза поживает
прекрасно, принимает, вместе с двумя другими меж-
дународницами, по сорок клиентов в день, да только
73
подцепила болезнь и полицию, потому что в париж-
ских газетах расплодилась лобковая вошь. И действи-
тельно, Элоиза была в полной форме, рассказывала
про разведывательные спутники, которые летают по-
всюду и записывают мысли для ЦРУ и КГБ,— и тут
вдруг она ойкнула, и что я вижу? Из ее органов вы-
ползает фараон! Он там выписывал штраф. Другая
девица, Нора, тоже все время чесалась и скреблась,
потому что ей во все волосинки вцепились фараоны,
стараясь быть на месте преступления. Другие фарао-
ны ползали по стенкам, а как провести дезинфекцию,
лечат-то всегда девиц, а не полицейских! Одной деви-
це, Лоле, даже сломали два ребра в кутузке, вот что
значит Год женщины. А еще один фараон, огромный,
гигантский, по долгу службы сел на диван, снял баш-
мак и стал запихивать в него штрафы, как вдруг раз-
дался писк, опора правопорядка взглянула в свой
башмак — и что же он там увидел? Другого полицей-
ского, помельче, тот спикировал с потолка и хотел
стянуть денежку, и тут его чуть не раздавили. Стар-
ший подобрал его, пожурил для формы, положил
в карман, и они ушли, обозвав меня параноиком, по-
тому что так не бывает.
Доктор Христиансен сказал, что у меня новый при-
ступ действительности и страхи при этом — обычное
дело. Он посоветовал отложить встречу с госпожой
Ивонн Баби.
Тонтон-Макут разрешил пожить еще в Копенгаге-
не сколько нужно, хотя это ему стоило денег. Я знал,
что он делает это не для меня, а в память о моей ма-
тери, значит, я ему не должен ничего.
Может, вы заметили, у меня проблемы с хроноло-
гией: я возвращаюсь в прошлое до самых катарских
младенцев, разбитых о стены Альби, до всяких невин-
но убиенных, которых куда только не засовывали,
хотя ничего оригинального про них уже не скажешь.
Электрошок как метод лечения от реальности в Да-
нии тогда уже не применялся, и мне просто назначи-
ли сильные дозы нейролептиков.
74
Я боялся доберманов в парке, они опасны даже
в виде собак.
Мир ждал, задерживал дыхание, и его слышал я
один, и, значит, сам я дышал легче, и от мадам Ивонн
Баби не было никаких вестей.
Раз в день мне разрешали на час покидать клини-
ку, и я слетал в Барселону записаться в интернацио-
нальные бригады, но там меня ждало ужасное потря-
сение: неконтролируемые элементы выкопали мумии
монахинь на монастырском кладбище и возили их
на карнавальных повозках для разоблачения атеизма.
Я был настолько не готов к подобному приему, что ра-
зорался и прибежал назад в клинику.
Меня по-прежнему мучили гуманитарные мысли,
надежда на рождение и ужас от конца. Каждое утро
я слал в США ученому, открывшему гарантированно
лишенный наследственности искусственный ген, про-
фессору Уоллу, неотправленную телеграмму и спра-
шивал, как поживает его подопечный.
Доктор Христиансен опять посадил меня на гало-
перидол, и тогда галлюцинации, хотя и не исчезли
полностью, приняли менее тягостную для всех форму.
Меня отпустили на концерт квартета Мерк. Снача-
ла все шло хорошо, но ближе к середине я заметил,
что виолончель растет на глазах, и вдруг она трес-
нула, и оттуда появился выводок мандолинок, а, Бог
знает почему, не виолончелек, как полагалось бы по
логике вещей, и все они кричали: «Папа, помоги, не
хочу рождаться, на помощь!» — и тут налетел рой фа-
раонов с дубинками, заметался по залу, сгрудился
вокруг меня, и я заорал, потому что совесть моя была
нечиста: я припарковал машину под знаком «стоянка
запрещена».
Вот такое было мое состояние, когда Тонтон-Макут
объявился в Копенгагене. Ему сообщили, что у меня
ухудшение, и он специально приехал меня повидать.
У него было более старое и отсутствующее лицо, чем
в прошлый раз. Он еще более походил на себя. Он сел
рядом со мной, с сигарой в зубах, даже не сняв шля-
пу и пальто, он иногда сидит так даже дома,— может
быть, чтобы успокоиться, убедить себя, что он дома
только проездом.
— Ну, как дела, не очень?
— Извини, что стою тебе много денег.
— Не имеет значения.
Казалось, он говорит искренне. Ведь его родите-
ли — актеры.
— Говорят, ты закончил новую книгу.
— Ну.
— Ты очень талантливый человек.
— Наверно, это наследственное.
Он сосал сигару.
— У тебя великолепная критика.
— Не у меня, а у книги. Можно быть полной сво-
лочью и писать отличные книги.
Он не вздрогнул. Невозмутимый, далекий человек,
ставший собой так давно, что это его уже не пугало:
Он устроился.
— ...иногда у меня идет кровь, но это оттого, что я,
когда пишу, часто царапаюсь.
76
— Честно говоря, когда я тебя читал, у меня час-
то сжималось сердце...
— Еще бы, все-таки книга про удава.
— Я говорю о новой.
— Думаешь, они меня... найдут?
— Ну и что? Не вижу, чего ты стыдишься. Сейчас
же не средневековье. Мы с тобой одной крови,
ты и я.
На секунду во мне возникла надежда. Но он не
признается. Хватит ему ответственности.
— То есть?
— Общие предки со стороны матери. И потом по-
смотри на меня.
— Чего на тебя смотреть. У тебя теперь голова как
в телевизоре.
Он засмеялся:
— Видишь, я же говорил тебе, что у тебя ясный
и твердый ум...
Не знаю, за что я его все время наказывал. Может
быть, потому, что под рукой всегда оказывается как
бы вроде кто-то. А настоящий виновник демонстриру-
ет свое отсутствие. И тогда мы хватаем того, что по-
ближе.
— А теперь, Тонтон, скажи: «После всего, что я
для тебя сделал...»
— Я ничего для тебя не сделал. Если что и делал,
то ради твоей матери...
Я сжал кулаки. Ходит вокруг да около, подлец.
Осторожничает, держит дистанцию, все время вне
любви.
В конце концов, сейчас время посредников. Ду-
маю, я гораздо меньше нуждался бы в нем, если бы
верил в Бога. Было бы на кого все сваливать.
Уверен, что они спали вместе.
— Ты мне ничем не обязан.
Он встал. Синее пальто, серая шляпа.
— Я ничего и никогда для тебя не делал,— повто-
рил он с иронией, как всегда, и неизменно двусмыс-
ленно.
77
Это было неправдой. Учеба в Гарварде, дом в Ло,
изредка деньги... Чтобы не помогать мне слишком,
чтобы я сделал себя сам.
Однажды в Париже он зашел ко мне. Мне уже
было двадцать семь, и я издавал вопли протеста. Во
всем виновато было общество. Я сам себя не изводил,
меня преследовало общество. Так получалось, что это
у меня уже не генетика, не атавизмы и не психология,
я переходил в социологию. Но поскольку я даже клас-
сового врага не обижу, то толку от меня было мало.
Я только вопил.
Тонтон-Макут тем временем съездил в Амстердам
и привез оттуда пособие «Как сделать бомбу из под-
ручных средств в домашних условиях» или что-то
вроде того. И он поднялся ко мне — к себе — на седь-
мой этаж. Как только мы с Анн и, в двадцать лет, по-
женились и переехали в Париж, он нам подарил две
комнаты для прислуги.
Он кинул книжку мне на кровать:
— Вот, возьми пособие. Делай бомбы. Бросай. Уби-
вай. Разрушай. Надо взорвать все, так ты докажешь,
что действительно веришь. Только делай что-нибудь.
Ради Бога, хватит жестов!
Я слышал, как сенбернары лают в парке больницы.
Вошел санитар и вколол мне пятичасовую крысу.
Тонтон-Макут взялся за дверную ручку. Он при-
ходил поделиться со мной человеческим теплом,—
что ж, дело сделано.
— Погоди. Можно тебя кое о чем попросить?
— О чем?
— О знаке любви.
Он еще никогда не слышал от меня таких слов. Он
казался обеспокоенным. Значит, я действительно был
болен.
— Поль, ты же знаешь, я тебя очень люблю. Но
знаки, знаешь ли...
— Знак любви — это всегда больше чем знак.
Однажды он сказал мне: «По линии твоей матери
мы происходим из семьи выдающихся русских исте-
78
риков». Но мне было все равно. Я знал, что он отно-
сится ко мне со скрытой нежностью. Иначе и быть не
могло.
— Я хотел бы, чтобы ты переписал своей рукой на-
чало моей «Жизни». Начало, генезис. Зарождение.
Сотворение книги.
Он ответил очень спокойно, как будто идея была
не так уж и безумна:
— Малыш, я не могу этого сделать.
— Ты по-прежнему все отрицаешь?
Он пожал плечами, не вынимая рук из карманов:
— Мне нечего отрицать. Но у меня есть сын, и это
не ты.
— Только первую главу. Начало того, что я есть,
того, что со мной стало.
— Не может быть и речи. Что за мрак.
В три часа ночи я был в реанимации. Я проглотил
упаковку тетромазина.
Он переписал все начало в черную тетрадь. Но он
сделал это по просьбе доктора Христиансена, «учиты-
вая его состояние» и «чтобы он не чувствовал себя от-
вергнутым». Это уже ничего не значило. Вышел не
знак любви, а часть психиатрического лечения.
В город меня больше не выпускали. Но по утрам
я гулял в парке, сенбернар лизал мне руку, доберма-
нов я больше не боялся: как их ни называй, все рав-
но они только собаки. После обеда я иногда записы-
вался в Иностранный легион, пытался закоренеть.
В Турции случилось землетрясение, и я плакал от ра-
дости, потому что это было природное бедствие и я тут
был ни при чем.
Был один страшный момент, когда аргентинская
полиция нагрянула, чтобы отрезать мне правую ла-
донь — установить мою личность раз и навсегда с по-
мощью отпечатков пальцев. Было столько убитых во
время уличных боев, что тела оставляли и отрезали
только ладони, а потом везли их сверять с централь-
ной картотекой.
Должно быть, они давно подозревали, что все нача-
лось с меня. Но доктор Христиансен не пустил их, по-
тому что психбольницы — это храмы и на них распро-
страняется неприкосновенность. Потом были издева-
тельства и оскорбления моей памяти. Чилийская
политическая полиция назвала себя ДИНА. Дина —
имя моей матери. Конечно, это совпадение, я не ут-
верждаю наверняка, что полиция Пиночета выбрала
это имя с единственной целью мучить меня. Я просто
привожу здесь реально существующий факт, тысячу
раз упоминавшийся в газетах, но дело в том, что имя
моей матери явно пытаются примешать к зверствам
80
и мерзостям, которые я выносить не могу. Я перено-
шу их только благодаря химическим средствам пер-
вой необходимости, но они помогают мне и совершен-
но не действуют на Чили.
Мне звонили высокопоставленные друзья, пыта-
лись собрать конференцию в верхах, чтобы меня оста-
вили в покое. Но не хватило верхов.
Иногда пряталась Алиетта, растворялась под влия-
нием ЦРУ и КГБ. ЦРУ и КГБ были повсюду, и я слы-
шал постоянное гудение полицейских.
Я не обманываю себя. Я знаю, что окружаю себя
отборными, лучшими кадрами, чтобы не пойти на
дно. Потому что самый жуткий страх имени не имеет,
огромная величина никогда не высвобождается в ощу-
тимый ужас. Сердце перепрыгивает этапы, бежит
навстречу худшему, чтобы со всем покончить разом.
Но неизвестное пятится и не дается в руки, и страх
при его преследовании растет. Опасность отказывает-
ся обнаружить себя и выйти из небытия, подчеркну-
того сообщнической неподвижностью каждого пред-
мета. И тогда мне надо любой ценой обосновать свой
безымянный страх: вот уже у него харя Пиночета,
голова убийцы и смердящее, растерзанное тело. Мне
нужно, чтобы пытали людей. Чтоб отрезали ладони,
чтоб КГБ и ЦРУ и черные развалины слетались мне
на помощь и чтобы отборные кадры подтверждали
мой ужас. И тогда он перестанет быть безымянным,
обретет имя собственное. Это хитрость гиены, которая
питается привычной мерзостью, чтобы меньше боять-
ся. Наконец-то мой страх закономерен, я — часть это-
го мира. Вот уже я лучше в нем ориентируюсь и спра-
шиваю себя: может, мы разрабатываем собственные
системы мерзостей, чтобы стать повелителями ужаса?
Освободиться от страха. Создать государства неслы-
ханного, полностью рукотворного полицейского тер-
рора. Так нам легче, мы будем знать закономерность,
повод, ритуал, регламент гадостей и травли, код дегу-
манизации и преследований, определенные места для
81
пыток в человеческом теле и разуме, так мы избежим
неустанно и скрытно надвигающегося мрака, а он все
ближе, но на поверхности не виден, и я хочу, чтоб он
наконец явился, чтоб все кончилось и наступил празд-
ник или все стало ясно. Я дергаюсь, ору, зову на по-
мощь кадавров — добрых самаритян и преступления
Скорой помощи. Они гонят неведомое прочь, у них
есть человеческое имя, и за их ощутимостью я забы-
ваю то, чего нет и что готово напасть на меня оттуда,
оттуда и оттуда.
Я хотел бы украсить стены портретами великих
мучителей, чтобы источники ужаса, которые можно
кому-нибудь приписать, всегда были перед глазами.
Над кроватью я повесил икону, для конкретности.
Он склоняется надо мной и трогает мой мокрый от
пота лоб.
— Почему бы это не записать? — шепчет он.—
Жаль доводить себя до такого состояния, Ажар, и не
написать хоть несколько страниц...
Но его нет. Это только фотография, которую я дер-
жу на тумбочке, чтобы злиться. За окном воркуют
и целуются сиреневые бандиты и кровопийцы.
Я часто видел Анни рядом с собой, но я знал, что
это повседневность на инвалидном кресле догоняет
меня и хочет прибрать к рукам. Обычный мир цеп-
лялся ко мне, подступал к глазам, к горлу, к органу
чувств, впихивал в меня по сто пятьдесят граммов
галоперидола в день, чтобы отрезать путь к бегству.
Его не останавливали жертвы, он бросал бомбы, сидя
на куче трупов, с сигаретой в зубах и автоматом под
мышкой. Фамилия его была Калашников, и он патро-
нов не жалел. Он не исключал возможности бактери-
ологической войны и разрушения защитного озоново-
го слоя, чтобы облегчить доступ к Отцу с целью вза-
имного уничтожения.
Однако, хотя я и был тайно заражен, как Плющ,
по диагностике советских психиатров — врагов СССР,
«реформаторскими и мессианскими тенденциями»,
82
меня не подвергли лечению инсулином, с транквили-
зующей комой.
Доктор Христиансен рекомендовал писать по де-
вять-десять часов в день, чтобы уменьшить дозы ре-
альности путем выдавливания ее наружу. Он говорил,
что литература для меня так же полезна, как дефе-
кация. Я послушал его, и мало-помалу он снял все
остальные лекарства.
Я помогал, поскольку у всех добровольных эмиг-
рантов всегда есть скрытая надежда вернуться, и это
прискорбно известный факт, что даже самые реши-
тельные шизофреники часто соглашаются вернуться.
Я писал. Я пишу. Я на 77-й странице рукописи.
Конечно, я хитрю. Я не говорю ни о~. ни о... и, уж
конечно, ни о... потому что это был бы четкий, понят-
ный язык, который множит и заделывает дыры и по-
жарные выходы, ставит на отсутствующие окна ре-
шетки и называет их твердыми фактами.
Взять, например, краполет. Это капитальный эле-
мент трансплантации, а также Сакко и Ванцетти,
и ничего он не значит. Значит, есть надежда. Есть от-
сутствие привычного рутинного смысла и, значит, на-
дежда на что-то.
Я закончу свою книгу, потому что пропуски меж-
ду словами дают мне шанс.
Я чувствовал себя немного лучше. Я узнал, что
спецкор от мира сего не приезжал в Копенгаген, что
все это мои страхи и разные фантазмы, и написал гос-
поже Ивонн Баби письмо, в котором просил прощения
за то, что побеспокоил ее по пустякам.
Иногда меня все еще беспокоили государственные
деятели. Тогда я навещал одного знаменитого соотече-
ственника, приезжавшего к доктору Христиансену
пару раз в год на лечение. Бывший министр, обломок
прошлого и, значит, человек с большим будущим. Его
мучили периодические приступы страха, которые
доктор Христиансен называл его месячными: и тогда
он гнил и рассыхался, как только вокруг него начина-
лось какое-нибудь движение. Ему казалось, что все
заминировано, все пустое, все сгнило изнутри и при
малейшем дуновении разлетится пылью и прекратит
существование. Состояние ухудшилось после Португа-
лии, потому что он ничего не понял в том, что про-
изошло. Он отказывался принимать ванны, потому
что пыль при контакте с водой превращается в грязь.
Вокруг него надо было ходить на цыпочках, затаив
дыхание, чтобы он не рухнул и не превратился в куч-
ку пыли. Если послушать его во время приступов, то
следовало выставить вокруг него армию и полицию,
чтобы избавить его от всяких посягательств. Медсест-
ра должна была заворачивать его в полосочки ткани,
как мумию, чтобы ему было спокойней, чтобы он
84
убедился, что не превратится в песок, помочь ему
почувствовать свою плотность. Но приступы никогда
долго не длились, потому что опросы общественного
мнения убеждали его в том, что он фигура реальная
и внушает веру. Тогда он верил, что действительно
и прочно существует. Его зовут господин Депюсси,
у него красивое лицо — избирательное и широковеща-
тельное, а на телеэкране, да при хорошем освещении,
и вовсе совсем как живое. Какое-то время он еще про-
держится, и это все, что от него нужно.
Каждый раз, когда я его вижу, мне хочется чих-
нуть, чтобы напугать его. Но если я чихну, тут же на
его место поставят такого же, зато я буду раскрыт
и под подозрением по поводу реформаторских и мес-
сианских тенденций, как Плющ.
Знаете ли вы, что в Осло Норвежская академия
ищет безрукого и безногого глухонемого, который не
привнес бы никакого вклада в историю нашего време-
ни, чтобы вручить ему Премию мира?
Господин Депюсси принимал нас — я часто говорю
о себе во множественном числе — в полной неподвиж-
ности, кстати, полной музеев и шедевров. Вокруг
меня была куча других предметов, но я был очень
спокоен и не чувствовал страха. Я не говорю, что все
предметы — скрытые тигры, которые вот-вот на меня
набросятся. Я так не говорю, потому что избрал
скромность и осторожность. Мне хочется вернуться
в Лот, подальше от мира. Там я лучше себя чувствую
больным, чем здесь.
— А, господин Ажар, кажется, вы собираетесь
дать нам новую книгу?
Дать нам, вы представляете себе? Я сочная груша
и живу только для их услаждения.
— Вы здесь не со вчерашнего дня, господин
Ажар...
— Да, я пишу. И еще наблюдаю. Я прохожу курс
лечения, если угодно, но поскольку я веду себя нор-
мально и хожу на свободе, то это бросается в глаза.
Я живу с психами, чтобы научиться соответствовать.
85
Так, по крайней мере в Париже, мне вернут водитель-
ские права.
Я поработал еще над мадам Розой, потому что мне
не хотелось с ней расставаться, после «Всей жизни
впереди» она стала для меня вроде матери со своим
склерозом. Я, значит, вскарабкался на шесть этажей
вверх без лифта, чтобы побыть с ней по месту ее про-
живания, и дышал еще тяжело.
Я громко дышал.
— Осторожно! — завопил господин Депюсси.— За-
держивайте дыхание, ей-Богу! Вы же на меня дуете!
Я разлечусь в пух!
— Я не обязан соблюдать вашу конституцию и
ваше устройство,— сказал я,— и отказываюсь задер-
живать дыхание, чтобы продлить существующий по-
рядок вещей. Мы, левые, нам стоит только дунуть,
и мы все разнесем, каждый знает.
Алиетта положила мне мягкую руку на плечо:
— Не говори так, Алекс, ты себя напугаешь.
Господин Депюсси выглядел потрясенным.
— Вы левый? — спросил он меня почтительно,
поскольку был правым и поэтому нуждался в моих
услугах.
— Я не политик,— сказал я,— поскольку я не цар-
ствую.
Но я и не человеконенавистник. Среди шизофрени-
ков мизантропов нет. И никогда не было. Они получа-
ются такими от любви.
Я неспособен на ненависть, потому что овощи вро-
де меня никого не ненавидят.
Я настолько дергался из-за своих гуманитарных
мыслей, что господин Депюсси начал пылить и ды-
миться. Я ясно это видел, что доказывает, что он был
еще безумней, чем я думал.
— Извините,— сказал я, потому что больным не
стоит возражать.
Я добавил, чтобы сменить тему разговора:
— Кажется, Объединенные Нации скоро объявят
год дерьма, конечно исключая евреев.
86
У него на лице появилось выражение: «Понял.
Ага».
— Вы нигилист? — спросил он.
Я не возражал. Это было совершенно неверно, есте-
ственно, полная туфта, и, значит, здорово меня при-
крывало.
— Извините, у вас на рукаве холокост,— сказал я,
подняв руку и сделав соответствующее лицо.
— Только не трите меня! — захныкал он, и при-
ступ у него, наверно, достиг своей высшей точки, по-
тому что от него снова пошло облако параноидальной
пыли.— Не прикасайтесь к ним, преступление вы эта-
кое!
— Ничего страшного, мы еще даже не начали иг-
рать,— бросил я ему с последней грубостью, потому
что было чудесно сознавать, что кому-то еще страш-
нее, чем мне, это очень успокаивало.
— На помощь! — прошептал он, потому что он
знал, что если кричать, то будет все то же самое.
— Смерть легавым,— предложил я, чтобы возло-
жить всю ответственность на собак и самому остаться
чистеньким.
— Я никогда не был в Уганде,— твердо заявил он,
и он говорил правду, потому что зачем ему было туда
ездить, повсюду одно и то же.
— Они подадут вам это на завтрак,— пообещал
я ему, потому что раз уж так обстоят у нас дела, то
разницы между концом света и настоем ромашки не
видно.
И тогда я заметил, что происходило в углу комна-
ты, немного в стороне от нас. Нини пыталась хапнуть
Ажара. Нини, как явствует из ее имени, терпеть не
может наличия литературных произведений, в кото-
рые бы она не пролезла. Если есть надежда, она про-
сто заболевает. Нини пытается с незапамятных вре-
мен, и чем дальше, тем больше, заграбастать каждого
автора, каждого творца, чтобы отметить его творче-
ство ничем, поражением, отчаянием. У воспитанных
людей ее зовут нигилетка, от чешского слова Нихиль,
87
нигилизм» но мы зовем ее Нини, с большой буквы,
потому что она терпеть не может, когда приумень-
шают ее роль. В этот момент на ковре она пыталась
оплодотворить себя Ажаром, чтобы впоследствии на-
рожать ему деток из ничего.
Ажар защищался как лев. Но с Нини всегда есть
соблазн не сопротивляться, дойти наконец до дна ни-
ничего, где находится мир без души и совести. Един-
ственный шанс выпутаться для Ажара был в том, что-
бы хорошенько доказать свое небытие, свое состояние
как бы вроде пустышки, полное отсутствие человече-
ского подобия, достойного подцепить такую заразу,
как Нини, поскольку ничто по техническим причи-
нам никогда не трахается с ничем. Или, наоборот,
открыть на поле битвы что-нибудь настоящее, откро-
венное, и при этом прикрыть свое сокровенное, я хочу
сказать, как рыцарь Байярд Далабри с поднятым за-
бралом, а против него Нини с открытым передком,—
поднять забрало и отречься от всякой пустоты и зво-
на, в которых гнездится Нини и откладывает яйца,
для того чтобы они лопались и заливали все своей
гнилью. Я держал руку Анни в своей, как в самых
старых любовных штампах, которых никаким пятно-
выводителем не выведешь. Я думал о людях, которые
любят друг друга, и Нини корчилась на полу в ужас-
ных судорогах и никак не могла найти пустоту в гул-
кой темной цистерне, звенящей смертью в вечно буду-
щей жизни.
Я снова выкарабкался, и не в последний раз. Меж-
ду жизнью и смертью идет борьба литературных при-
емов.
Я злился, потому что Тонтон-Макут перестал меня
навещать, звонить и донимал меня из Парижа пол-
ным равнодушием. Я советовался с Анни, но эта дочь
Лота была непоколебима, как соляной столп.
— Он занят.
— Я знаю, что занят, с ног до головы захвачен со-
бой. Он что, не помнит, что такое Сопротивление?
Пора вспомнить. От него ни слова, ни звука. Я ведь
могу и подохнуть.
— Он очень тебя любит.
— Любит, как же. Не понимаю, что я ему сде-
лал.
— Он тебя ни в чем не упрекает.
— Да, ему плевать.
— Как только ты его видишь, ты говоришь ему
черт знает что.
— Я пытаюсь говорить шиворот-навыворот, мо-
жет, так получится сказать что-то вроде правды.
— Он прекрасно понимает, он всегда говорил тебе,
что надо писать, заниматься творчеством...
Я повторял, око за око, книга за книгу:
— Я говорю шиворот-навыворот, это попытка ска-
зать подлинное слово...
— Да, но поскольку он шиворот-навыворот не го-
ворит и даже считает, что все одно, что в лоб, что
по лбу, вам надо попытаться найти общий язык. Ты
говоришь шиворот-навыворот, он — прямо, я, право,
89
не вижу» в чем разница, что вас разделяет и что вам
мешает понять друг друга...
— Я не прошу его понять меня, совершенно не
прошу. И никого не прошу. Еще чего не хватало. За-
чем ты мне говоришь такие гадости?
— Но что тогда тебе от него нужно?
— Ничего не нужно.
— Врешь, но слабо — не убеждает.— Она улыбну-
лась.— Смешные вы оба. Ну просто отец и сын.
Тут я взорвался:
— Твою мать, я запрещаю тебе нести такой бред!
— Ты не имеешь права запрещать мне нести бред.
Сейчас Международный год женщины. У нас такие
же права, как у вас.
— Был бы он и вправду моим отцом, он был бы
просто подонок, нет ему прощения, так с человеком
поступить нельзя.
— О чем ты? Что он тебе сделал?
— Ничего. Я знаю. Не зачинал, не усыновлял, ког-
да мне было двенадцать лет. Ему не в чем себя упрек-
нуть. Но он слишком часто дает мне это почувство-
вать. Он безупречен. А безупречных людей не бывает.
В глубине души он дерьмо. Безупречные люди — это
просто те, кто не знает себя до конца.
— Не думаю, что он себя не знает. Он всегда не-
много грустен или ироничен.
— Ироничен? В тысяча девятьсот семьдесят пятом
году? Каким же надо быть скотом...
— Сейчас семьдесят шестой.
— Все одно и то же. Мы топчемся на месте.
— Не заводись, Поль. Котик умер. Его не воскре-
сить. Ни тебе, ни ему, ни кому другому.
Я молчал. Она права. Котята умирают, потому что
вырастают.
А еще доктор Христиансен открыл мне одну нео-
жиданную вещь. Я узнал, почему Тонтон-Макут про-
ходил курс дезинтоксикации в копенгагенской кли-
нике.
90
Не из-за сигар.
Он хотел бросить писать.
Я был потрясен. Со мной случилось самое малень-
кое удивление в жизни. Я ошибался. Он не был вит-
ринным продажным литсексапильным донжуаном.
Он боролся, он хотел быть по-настоящему. Он стре-
мился, как я. Искал конца утопии. Но я не спешил
сдаваться. Я сказал Анни:
— Он не курит травку, не колется, не пьет... Он ни
за что не хочет чувствовать себя другим, посторонним
себе... Это самовлюбленность. Алкоголь и наркотики,
видишь ли, сделали бы его иным, кем-то другим,
а этого он ни за что не хочет... Он обожает себя и не
выносит разлуки с собой.
— Я никогда ничего не понимала в ваших отноше-
ниях. Прямо инцест какой-то.
У меня по-прежнему бывали довольно жуткие
страхи. Доктор Христиансен считал, что это не страх,
а состояние тревоги, но я думаю, что он мне просто
зубы заговаривал. В такие минуты Алиетта вставала
и начинала гладить стул, стол, стены, чтобы я успоко-
ился и увидел, что они добренькие и совсем ручные,
не набросятся на меня и не разорвут в клочья.
Больше всего я боюсь стульев, потому что их фор-
ма — намек на человеческое присутствие.
А назавтра вдруг сбылась во всем своем ужасе моя
самая дорогая навязчивая идея, за которую я по сла-
боумию ответственности не несу.
Позвонил парижский издатель:
— Ажар, у меня хорошая новость. Спецкор от
мира сего, госпожа Ивонн Баби, совершит спецприезд
в Копенгаген, чтобы взять у вас интервью.
До меня не сразу дошло.
— В Копенгаген? А что, я не в Бразилии? Я сам
читал в газетах.
— Послушайте, Ажар, Бразилия далеко, и ехать
туда дорого. Зачем отправлять туда Ивонн Баби, если
ни вас, ни ее в Бразилии нет?
Я завопил изо всех сил, потому что в беллетристи-
ке обязательно нужно поддерживать главного героя
и не допускать накладок:
— Ни за что! Вы с ума сошли? Она явится в псих-
больницу брать у меня интервью? Вы что, не понима-
ете?
— Послушайте, дорогой Эмиль, хватит ваньку ва-
лять. Ваши проблемы — не психика, как вы утверж-
даете, а политика.
— Политика? У меня?
— Да будет вам. Вы не психиатрический казус,
а политический, на вас есть дело в уголовной картоте-
ке. И в нем все рассказано. В четыре года вы убили
котенка.
92
Я чуть не упал в обморок. Они знали.
Значит, Освенцим, массовые убийства, нищета,
ужасы, Пиночет и Плющ ни при чем: во всем виноват
котенок!
Психоаналитики тоже иногда бывают порядочные
свиньи.
— Я не хочу ее видеть!
— Прекрасно, но я обязан сказать вам то, о чем го-
ворит весь Париж.
— О чем?
— О том, что книгу за вас написал или помог вам
написать кто-то другой.
Это был жуткий удар по органу чувств. Я был
убит, правда убит, разбит вдребезги, но собрал себя по
частям и от возмущения и ужаса жутко завопил.
— Не я написал? Не я? Не я? А кто же?
— Арагон. Кено. Некоторые полагают, что вас во-
обще не существует.
Я поперхнулся. Моему авторскому самолюбию был
нанесен такой удар, что я удавил бы сто котят и гла-
зом не моргнул — лишь бы оправдаться.
— Ладно, пусть журналистка приезжает. Готов,
если надо, встретить ее в аэропорту с цветами.
— Только не переборщите. Вы должны соответ-
ствовать своей репутации, Ажар.
— Какой репутации?
— Своей.
Не знаю, почему я вдруг подумал о Тонтон-Макуте
с настоящим отчаянием. На Гаити бывают такие все-
могущие колдуны. Известное дело. Они враз сделают
так, что ты загниваешь прямо на корню.
— У вас уже есть легенда, Ажар.
— Какая легенда?
— Некая тайна, что-то не вполне законное, то ли вы
террорист, то ли бабник, подонок, сутенер. Вы леген-
дарная личность, и к этому надо относиться бережно.
Это то, что называется редакционные слухи,— луч-
шая из реклам. За деньги такое не купишь, зато кни-
ги с ее помощью продаются действительно здорово.
93
Я услышал свой голос откуда-то издалека, и, мо-
жет, действительно говорил кто-то другой:
— На Гаити, в стране тонтон-макутов, есть могу-
щественные колдуны, и они могут сделать на рассто-
янии с человеком что угодно с помощью черных кол-
довских приемов — типа булавки, воткнутой в орган
чувств на снимке, ведь на снимке человек совершен-
но беззащитен.
И тогда издалека, с Гаити, мой голос спросил:
— А как расходится книга? Сколько экземпляров
продано?
— Тридцать тысяч,— сказала редактор, и я почув-
ствовал некоторое разочарование, потому что все-таки
как же так.
А ночью я был в Тунисе цветущим апельсиновым
деревом. Я всегда хотел быть апельсином и цвести, но
так, чтоб вовремя остановиться, не давать плодов,
у меня такие принципы.
Я защищался как мог. Мой любимый автор —
Ханс Христиан Андерсен.
Но я знал, что одному мне не отбиться, и нанял ад-
воката, потому что со дня на день ожидал чего-нибудь
такого, хотя, учитывая изобилие обвинений, которые
можно выдвинуть, невозможно точно знать, чего ожи-
дать. Я нанял адвоката Фернана Босса. Я доверял ему,
потому что я никогда с ним не встречался. Но с адво-
катом Босса нам пришлось расстаться: он утверждал,
что меня ни в чем не обвиняют. Это одна из самых
цельных личностей, которых я знал, и такой раздол-
бай, как я, не должен был бы трогать его даже пинце-
том.
Я взял другого адвоката, потом третьего, но все
отказывались. Никто не хотел меня защищать. Одни
думали, что меня не существует, и боялись остаться
без гонорара, другие знали, что я есть, но советовали
обращаться не к адвокатам, а к психиатрам. У них,
дескать, мои рассказы про котят уже в печенках сидят.
Один даже сказал, что плохо мое дело, потому что
я наследил на все общество.
94
Госпожа Ивонн Баби должна была приехать на сле-
дующее утро. Я лежал в темноте и не знал, какому
Фрейду молиться. Меня зажали, запротоколировали,
обналичили; всюду лязгали шпаги, на которые меня
полагалось нанизать. Реальность бродила неподалеку,
и смертность маячила вдали. В какой-то момент в по-
пытке избежать смерти я заказал себе двадцать фаль-
шивых паспортов.
Я не хотел становиться известным. Я хотел, чтобы
в неизвестном уголке неизвестной деревни у меня
была безвестная жизнь с безвестной женщиной, неве-
домая любовь, еще не известная мне семья и неизве-
стные человеческие существа вокруг, которые, воз-
можно, смогут построить совсем пока еще неизвест-
ный мир.
Пишу и боюсь. Я боюсь господина министра внут-
ренних дел. Все наши внутренние дела рано или по-
здно становятся достоянием министров.
В восемь утра из Парижа позвонил мой новый ад-
вокат:
— Ваш издатель сказал, что вы собираетесь дать
интервью миру.
— Да.
— Я полагал, вы хотите остаться неизвестным.
— Я тоже.
Он строго сказал:
— Ажар, вы двуличный человек.
— Я не двуличный. Я наследственный, то есть мои
авторы хватают меня и тащат во все стороны. Гены,
ничего не попишешь. Вы что, газет не читаете, я же
коллективное произведение.
— Вы хотите стать известным или нет?
— Нет,— завопил я.— Совершенно не хочу! Но
иначе все будут по-прежнему говорить, что мои кни-
ги написал кто-то другой! А я этого не выношу.
— Вам придется объясняться с полицией! Не забы-
вайте, Франция и Дания связаны договором о взаим-
ной выдаче преступников!
95
Я похолодел. Не помню, что я ему о себе рассказы-
вал, может даже правду.
Я просто побелел от страха. Как я ни врал, как ни
симулировал симуляцию, а виноват все же я. Всегда
я. В этом нет ни малейшего сомнения. Доказательства
существуют. Вот они, отпечатки пальцев. Они уже ты-
сячу лет как здесь.
— Послушайте, господин адвокат, мне было четы-
ре года, когда я убил этого котенка. Тридцать лет
назад. Не может быть, чтобы это все еще фигурирова-
ло в моем деле. Ведь есть же давность срока преступ-
ления? Ей-Богу, я даже почти не занимаюсь онаниз-
мом.
— Ищите другого адвоката, Ажар. Я от вас отка-
зываюсь. То вы мне говорите, что подложили бомбу
в аптеке, то вы тридцать два раза грабили стариков,
то ваше настоящее имя Гамиль Раджа, то вы прово-
дите аборты от неизвестного Отца, то вы сутенер, то
вы из параллельной полиции, то вы еще и Бен Барка,
то вы работаете на ЦРУ и КГБ,— словом, пошли вы
с вашим котиком. Атомную бомбу, часом, не вы бро-
сали?
— Я,— твердо сказал я, потому что в чем, в чем,
а в этом я не сомневался.
— Он опять что-то доказывал, с пеной у рта, и за-
плевал мне слюнями по телефону все лицо от Парижа
до Копенгагена.
Госпожа Ивонн Баби должна была прийти в пол-
день. В десять утра Тонтон-Макут был уже на про-
воде.
— Ты что, теперь принимаешь журналистов из
♦Монда»?
— Ну и что с того? Или только тебе можно?
— Прошу тебя в любом случае не говорить, что ты
мой... племянник.
Он всегда делает некоторую запинку перед тем, как
сказать племянник. Потому что сын двоюродной сест-
ры — это кто, правда? Или, может...
— А почему? Ты меня стыдишься?
— Тебе же хуже. Будут писать, что я тебе помо-
гал.
Мания величия. Ну и мания величия! Я даже не
смог засмеяться, только сказал «о!».
А потом мне стало совсем не смешно. Я часто де-
лаю провалы в памяти, для вентиляции мозгов, но
иногда не получается. Когда я написал вторую книгу,
то подобрал название, которое мне здорово нравилось:
«Каменная нежность». Как-то вечером Тонтон-Макут
поднялся ко мне, уж не помню зачем. Иногда он де-
монстрирует личное присутствие. Он увидел руко-
пись.
— Да, я закончил.
— Заглавие есть?
— «Каменная нежность».
4 Э. Ажар
97
Казалось, он был потрясен. Нет, правда, другого
слова не подберешь. Он что-то сглотнул. А потом
улыбнулся. Я должен был насторожиться.
— Это очень, очень красивое название,— сказал он
с нажимом.
И ушел.
А книга пошла в набор. Гранки были готовы, об-
ложка тоже. До сих пор на обложке можно увидеть
и нежность, и камни...
Я жил себе в Каньяке, никого не трогал. Вдруг
вижу в окно его «ровер». Выхожу, жму ему руку, мы
даже целуемся по-русски, чтоб не обижать родст-
венников. Его мать была русская, моя тоже. Хоть это
у нас общее.
У него было зверское лицо.
— Я еду в Испанию...
У него в Испании красивый дом, раз в десять лет
он нас туда с Анни приглашает.
— Решил вот заехать к тебе по дороге.
Мы как раз обедали.
— Книга уже вышла?
— Да.
— А что за обложка?
— Очень красивый рисунок Андре Франсуа.
Он внимательно рассматривал салат.
— Название то же?
— Ну да. «Каменная нежность».
— Слушай, Поль, не знаю, в курсе ты или нет...
Лично мне все равно... Но это название есть в одном из
моих романов.
Я посмотрел на него:
— У тебя не было книги с таким названием.
— Да, но в одном из моих романов героиня, моло-
дая американка, пишет роман под названием «Камен-
ная нежность»...
У меня есть все его книги. Я вскочил и, кажется,
что-то опрокинул — стул или какой-нибудь внут-
ренний орган — и побежал проверять. Точно. Стра-
ница 81. Нежность камней. И еще в ироническом
98
контексте. Девица, которая это сочиняла, была с при-
дурью.
Я выбежал из дома, прыгнул в машину и рванул
в Лабастид-Мюра звонить госпоже Галлимар.
— Измените название. Я с этим совершенно не со-
гласен.
— Но обложка уже...
— Я знаю, знаю.
Этот гад дождался, когда стало слишком поздно,
и «предупредил» меня. Он хотел, чтобы на обложке
моей книги был след его влияния. Ирония.
— Послушайте, госпожа Галлимар, если вы не из-
мените заглавие, я сдохну.
— Хорошо.
— Как это хорошо? Вам плевать, сдохну я или
нет? Автором больше, автором меньше, какая разни-
ца! Так, что ли?
— Я хотела сказать, хорошо, заглавие изменим.
Но почему?
— Это название — говно. Дрянь. Фалыпак. Де-
шевка.-
— А какое вы предлагаете?
Я думал. Не хотелось рисковать. Гаитянские кол-
дуны очень сильны, и Тонтон-Макут, может быть,
один из них. Подсунет мне какую-нибудь свою мысль.
Подсознание кишмя кишит тонтон-макутами. Они
там точно как у себя дома.
— Сами выберите название. Я не хочу его знать.
Когда я вернулся домой, Тонтон уже уехал. Если
бы не Анни, я бы даже не знал наверняка, приезжал
он или нет. Может, это подсознание в кои-то веки
взяло и спасло меня.
А потом я вспомнил одну вешь: он сам подсказал
мне название «Каменная нежность». Нарочно. Чтобы
отметить меня своей печатью. Чтобы иметь духовно-
го сына. Чтобы меня скомпрометировать.
Не могло чтение его книг так повлиять на меня,
что, сам того не зная, я украл бы у него заголовок. Он
сам мне его подсказал.
99
Анни говорит, что это неправда. Что он мне ниче-
го не подсказывал. Но эта дочь Лота не знает всех дья-
вольских уловок, на которые способны гаитянские
колдуны.
А что может быть мрачнее и гаитянистей, чем че-
ловеческая психика?
Кстати, он уже нашел в одной моей книжке следы
своего литературного влияния. У меня вышло две
книги, и в одной упоминается пачка «Голуаз». В его
книге тоже. Он пользовался словами «удав», «слон»,—
и я тоже. Словами «черт возьми» и «сласти»,—
и я тоже. В обеих моих книжках я использую слова
«ух» и «литература»,— и у него тоже. У нас одни и те
же буквы алфавита. Да что там, я попал под его вли-
яние.
Когда мы с ним говорили по телефону и он по-
просил меня не говорить госпоже Ивонн Баби, что
я его племянник, я сначала подумал, что он хочет
избавить меня от лжи, что ему действительно раз
в жизни стало стыдно. Во всем остальном доктор Хри-
стиансен непоколебим: сношения с двоюродной сест-
рой не являются кровосмешением. Никакого генети-
ческого урона тут быть не может. Ему не в чем себя
упрекнуть.
— Я не упомяну тебя, не беспокойся.
— Это в твоих же интересах. Учти, рано или по-
здно все выйдет наружу. Но пока лучше, чтоб они не
слишком копались в литературных влияниях.
Тут я рассмеялся. Мне правда стало весело.
— Нет влияний. И никогда не было. Ты всегда
умел держаться на расстоянии.
И мы, не попрощавшись, повесили трубки,
В десять часов я пошел к доктору Христиансену.
Он дал мне кучу транквилизаторов. Датское успокои-
тельное гораздо успокоительней всех других.
Забыл сказать вам, что доктор Христиансен погиб
от тифа в декабре 1975 года в девяноста километрах
к северу от Аддис-Абебы, оказывая медицинскую по-
мощь жителям деревни, охваченной эпидемией.
100
Этого не было, но просто я хочу, чтобы вы поняли,
что он действительно отличный мужик и что я им здо-
рово восхищаюсь.
Когда нацисты приказали датским евреям наце-
пить желтые звезды, а то кругом одни евреи, король
Дании Христиан объявил, что он тоже наденет жел-
тую звезду и проедет в таком виде по Копенгагену,
верхом на коне.
Вот поэтому я и лечусь в Дании.
^
Когда госпожа Ивонн Баби приехала, вокруг меня
собралась вся родня.
Во-первых, отец, черногорец, умерший в Ницце от
приступа хохота, вызвавшего внутреннее кровотече-
ние. Должно быть, при этом он думал, какая это удач-
ная шутка. Он всегда смеялся невообразимо громко
и сильно, ему нужна была вся мощь смеха, чтобы
минимизировать действительность. Он был лыс.
И к тому же выпивал в день по тридцать рюмок апе-
ритива, не говоря обо всем прочем. И еще он мог про-
глотить что угодно. Залив «рюмочкой для пищеваре-
ния». Когда после всего этого он начинал смеяться,
я прятался, потому что у него все было наоборот, все
наизнанку. Сначала гром, потом молния. Мать тоже
пришла на встречу со спецкором мира, но о ней пи-
сать нельзя, потому что я ее уже использовал. При-
шла Алиетта, прикинулась Анни, и для пущего прав-
доподобия сделала нам кофе. Был еще Ажар — божья
коровка ростом метр семьдесят четыре, и он пытался
найти аварийный выход. Мигала пожарная сигнали-
зация, выли сирены. Госпожа Симон Галлимар подли-
вала масла в огонь, потому что трудно отрицать в при-
сутствии своего издателя, что использовал собствен-
ную мать до последнего вздоха, до ее последнего
крика и сделал из нее книгу. Никто не усомнится, что
я — законченный автор.
102
Мой дед по материнской линии был этаким огром-
ным казаком, и я бережно храню его фотографию
в форме пожарного славного города Курска. Я отрас-
тил себе усы, как у него, а любовь к пожарной сигна-
лизации у меня с детства.
Дед Илья был неуемным игроком. Его жизнь про-
шла за картами, рулеткой и всеми прочими азартны-
ми играми, которые только можно вообразить и спи-
сок которых он составил незадолго до смерти. Мама
говорила, что, уже полупарализованный, дед все
читал и перечитывал этот список днями напролет,
чтобы еще раз с удовольствием вспомнить волшебные
слова «очко» — «глаз» — или скромное «21», и, есте-
ственно, его последними словами были «Игра закон-
чена». Он был в Вильно директором крупной нефтя-
ной компании и проиграл ее уставный фонд в рулет-
ку в Сопоте, на побережье Балтики. Но семья у него
была дружная, и родственники бросились на помощь,
потому что такой позор был просто немыслим. В семье
было два брата и четыре сестры, в том числе мать
Тонтон-Макута, и они вместе занялись спасением за-
блудшей овцы. Они собрались у него среди ночи, свя-
зали его по рукам и ногам, открыли сейф, чтобы было
похоже на ограбление, и вылезли через окно в сад.
Эти люди имели понятие о чести.
Претензий к деду Илье предъявлять не стали, но
нефтяная компания его все-таки выгнала, несмотря
на отсутствие доказательств. Тогда он переехал в Гер-
манию и, взяв быка за рога, открыл в Берлине под-
польный игорный дом, приносивший ему огромные
деньги, которые он тут же спускал в других подполь-
ных игорных домах. Он женился на очень набожной
еврейке, которую страшно мучил, потому что считал,
что она молится за него в синагоге и портит ему
удачу. Удача-то всегда заодно с грехом, и религия
относится к азартным играм довольно прохладно. Из
Германии деда Илью выдворили, когда он стал отда-
вать долги фальшивыми векселями,— он всегда отда-
вал долги, такой у него был принцип. Дед оказался
103
с небольшой суммой денег в Монте-Карло, и тут ему
в голову пришел замечательный трюк: в Ницце у него
был ювелирный магазин, и каждый раз, проиграв
в рулетку, он поджигал свой магазин и получал стра-
ховку. Трюк оказался очень выгодным, но когда дед
пошел на вторую ставку — это был ювелирный мага-
зин на улице Буффа, который назывался «Талисман»,
он так перестарался с пожаром, что сам чуть не уго-
рел. Тогда он решил взять компаньона. Но на третьем
пожаре у страховой компании случился кризис дове-
рия, к нему прибавился большой кризис 1929 года,
и дед оказался без средств к игре. И тогда его дочь,
моя мать, открыла ювелирный магазин «Рубин» на
улице Франции, тоже в Ницце. Но она его никогда не
поджигала для получения страховки, потому что под
влиянием деда выросла глубоко порядочной женщи-
ной. На игру она ему выдавала по десять франков
в день.
Когда играть не получалось, дед Илья сочинял
по-русски психологические драмы и заставлял потом
бабушку читать их ему вслух. От этого бабушка ста-
новилась все набожней и, едва дочитав, бежала мо-
литься в синагогу. Таким образом, дедушка написал
в Ницце пятьдесят три психологические драмы, кото-
рые должны были прославить его, когда после паде-
ния большевиков он собирался вернуться в Россию,—
это ожидалось просто со дня на день. Вся белоэми-
грация и парижские таксисты-белогвардейцы,— а их
было более двух тысяч,— думали точно так же, как
сейчас думает Солженицын, правда тогда они счита-
лись реакционерами. Дед ненавидел бабушку, но не за
то, что она была еврейка, потому что, несмотря на
свое казачество, он не был антисемитом, а потому, что
над ней измывался. Чем больше измывался, тем боль-
ше ненавидел. Суровая наука психология.
Я часто думаю о тех пятидесяти трех драмах, что
написал дед Илья Осипович, и, чтоб ему было прият-
но, воображаю их гениальными. Я его не застал,
104
поэтому очень люблю. Еще мне кажется, что он играл
на проигрыш, потому что жить не мог без драм.
Он был совершенно лысым, как мой отец, хотя
один был югослав из Черногории, а другой русский из
Курска. А у меня полно волос, и это доказывает, что
наследственности можно избежать.
Всем родственникам по материнской линии нужны
были драмы. Одна из сестер моего деда в семнадцать
лет вышла замуж за юношу, который в первую брач-
ную ночь заразил ее сифилисом. Она сошла с ума.
Другую его сестру, Ольгу, точно как в «Конармии»
Бабеля, изнасиловал казак. У русских в крови страсть
к драмам. Так что оставшаяся часть семьи сгорела
в газовой камере в 1943 году.
Извините, что я ору, просто голоса не хватает.
Великим несчастьем моей матери была порядоч-
ность. Возможно, это самое большое несчастье, пото-
му что не оставляет человеку никаких шансов.
Могу доказать. Моя мать честно прожила жизнь,
честно вырастила троих детей и умерла как последняя
сволочь от медленного склероза сосудов мозга с ужас-
ными периодами улучшения, когда к ней полностью
возвращался рассудок и она мучилась еще больше.
В двадцать лет она выстрелила себе в сердце. Про-
фессор Кожин, из Ниццы, спас ее, и так на свет по-
явился я. Со мной она тоже дала промашку.
Не знаю, в кого была влюблена моя мать и почему
она решила пустить себе пулю под сердце. Я могу
только строить гипотезы.
Тонтон-Макут переводил ей небольшое ежемесяч-
ное пособие. Думаю, об этом надо сказать.
У него есть фото моей матери в двадцать лет. Об
этом тоже, кажется, надо сказать. Она стоит у него
рядом с фотографией генерала Де Голля. Надо сказать
и об этом.
Мой отец был директором отелей «Скриб» и «Кон-
тиненталь». Мне еще случается встречать в Ницце лю-
дей, которые смотрят на меня с уважением, потому
что он был легендарным пьяницей. Никто и никогда
105
не видел его пьяным. В девятнадцать лет он начинал
день с полубутылки сливовицы.
Он оставил мою мать в нищете, но с легендой.
Когда газеты написали, что Эмиль Ажар не суще-
ствует, что все сфабриковано, они были правы. Я чер-
товски сфабрикован и даже доведен до блеска.
Мы все сами себе незаконнорожденные.
Госпожа Ивонн Баби спросила меня:
— Как к вам пришла мысль писать ажаром?
Не пришла она мне в голову. Мне ее подарили. За
так.
У меня в лицее в Ницце был приятель, у которого
мать была в приюте для умалишенных. А отец алко-
голик.
Приятели звали его Жежен.
Я-то переехал в Тулузу и закончил лицей там.
Жежен. Альманах Вермо знаете?
Вот так я и украл у приятеля идею писать ажаром.
Однажды вечером мама взяла картонку, сунула
туда не глядя кучу драгоценностей и часов, потому
что «Рубин» был еще и часовым магазином, и от-
правилась пешком из Ниццы в Париж — повидать
меня.
Когда ее нашли, она блуждала по полям, не разби-
рая дороги, и не могла говорить.
Так длилось полтора года, то туда, то обратно.
Она говорила:
— Ты будешь писателем, когда...
А может быть, она говорила: как дядя. Уже не по-
мню.
Моя мать — семидесятипятилетняя дама, датчан-
ка, которая мирно проживает в Бьерко, разводит со-
бак и цветы. У нее седые волосы, она часто смеется.
Я вижу ее по нескольку раз в день, особенно теперь,
когда живу в Копенгагене. Мой отец тоже датчанин,
он дальний родственник доктора Христиансена. Ду-
маю, мой настоящий отец — доктор Христиансен,
и сам я тоже датчанин. Датчане — не антисемиты.
106
Я использовал предсмертные мучения лично мне
не известной дамы, чтобы описать агонию мадам Розы
в романе «Вся жизнь впереди».
Не хочу об этом говорить и именно поэтому го-
ворю.
Вот передо мной Поль Павлович. Ему двадцать лет»
Он пишет стихи под напором внутреннего крика. Но
сквозь стихи по-прежнему пробивается крик, он рас-
тет и растет. Крик не может выйти наружу и разбуха-
ет. Он начинает гнить. Крик не может высвободиться»
и преступление остается внутри. Жизнь продолжает-
ся, одно преступление пыталось переплюнуть другое.
Тогда крик становится андским королевским кондо-
ром, взлетает, и тут у меня случились первые непри-
ятности, потому что я сел на крышу и не хотел с нее
слезать. Я стал овощем, артишоком, но я недолго
оставался артишоком, потому что с него снимают ли-
стья, его смакуют, он питателен, это все равно что
быть поэтом, их тоже все время смакуют.
Теперь в депрессиях есть доза лития. Потому что
есть счастливчики, которые впадают в депрессию
и знают об этом. У меня же все обыденно и привычно.
Я стал удавом и потом еще одной книгой, чтобы
меньше ощущать принадлежность. Но я взял себя
в руки, вывел себя на правильный путь и получил ав-
торские права. Во мне боролись двое: тот, кем я не
был, и тот, кем я быть не хотел. Но моя вина продол-
жала видеться мне совершенно отчетливо, и все во-
круг было обыденно и привычно. Я принялся еже-
дневно изобретать персонажей, которыми я не являл-
ся, чтобы достичь еще меньше себя.
Копенгагенское интервью продлилось два дня.
С помощью предметов первой необходимости я дер-
жался молодцом. Страх, что меня найдут, что узнают,
что котенок действительно умер, окончательно и бес-
поворотно, и что я подлежу, кричал во мне как Бэко-
новские папы в своем куске льда. Мысль о том, что
107
впервые в истории человечества меня приняли в счет,
задавали вопросы, повесили мое пальто в ничьей при-
хожей и оно своими пустыми рукавами свидетельство-
вало об опасном и невидимом человеческом присут-
ствии, вся наша предыстория и прецеденты, не гово-
ря о приобретенных чертах, абсолютное равнодушие
ко мне Пиночета и его неведение относительно того
огромного вреда, который я ему причиняю, смехо-
творная ничтожность моих воплей, заурядность Анни,
которая ходила туда-сюда с чашками кофе так, как
будто была возможность спокойствия и мира, несмот-
ря на угрозы, чудовищность которых не поддается
формулировке, в силу всех этих причин Ажар бежал
искать трещину в реальности, в которую можно было
бы забиться, удрать от внутренней инквизиции, пы-
ток водой, тисками с винтом и пустой, темной, глубо-
кой и звучной пустотой, звучащей в искусстве вечно
грядущего мира.
Когда я прочел интервью мадам Ивонн Баби на це-
лой странице «Монда», оно было так мало похоже на
меня, что я поверил, будто сказал ей правду. Отсут-
ствие меня — как это на меня похоже. Наконец-то
я существовал, как любой другой человек. Это так
меня напугало, что у меня тут же началось ухудше-
ние, и, когда госпожа Галлимар увидела меня в таком
состоянии, с пучком суицидных попыток в руке, она
сильно испугалась. Выражаю ей благодарность за доб-
роту.
Придется вернуться назад. Раз уж мы говорим на-
чистоту, делаю это против воли. Я не решился напи-
сать эти строки на положенном им месте, в преды-
дущей главе, потому что тогда я еще химически не
созрел. Поэтому придется сделать отдельную главу
и воздать по заслугам моему новому лекарству, назва-
ние которого доктор Христиансен запретил мне вам
называть из-за медицинской этики.
И я все скажу, потому что сейчас у меня нет угры-
зений совести, все смягчено. Вдруг найдется читатель,
уж я его не пощажу. Себя я тоже щадить не собира-
юсь, потому что в этом отношении я самоучка, я изу-
чил себя сам, без помощи Тонтон-Макута, и не могу
больше от себя скрывать то, что я про себя знаю.
То, что я указал вам из своего генеалогического де-
рева, я знаю от матери. Она мне не врала, но очень
меня любила, а врать из любви — одна из старейших
истин народного органа.
Не знаю, почему она выстрелила в себя из револь-
вера. Но пуля продолжает расти во мне.
Вынужден сказать здесь, что свидетельства о рож-
дении Тонтон-Макута и моей матери, как назло, обна-
ружить невозможно. Они их оставили в России, в ко-
лыбели всех неприятностей, и как я ни старался их
достать, не смог. Все смела великая чистка — больше-
вистская революция. Мне никогда не узнать, были ли
они братом и сестрой, был ли инцест. Наверно, это
109
просто внутренний слух: у психики и подсознания
всегда были злые языки. Клевещите, клевещите, что-
нибудь да останется, и этим чем-нибудь, наверно, буду
я. Я чувствую себя продуктом невыносимо братской
близости по крови, и моя кровь тащит этот продукт от
одного побоища к другому, он умирает под пытками,
его пытают, и он пытает, он террорист, и ему объяв-
лен террор, он раздавлен, и он давитель, я перепили-
ваю себя пополам, я шизофреник, одновременно унич-
тожающий и уничтожаемый, Плющ и Пиночет, и тог-
да меня охватывают мрачные гуманитарные, острые
мессианические и реформаторские позывы, с приме-
нением психиатров и химических смирительных ру-
башек, меня терзает параноидальная вера, что все
мужчины мне братья и все женщины мне сестры, от-
чего у меня нередко пропадает эрекция. Мне даже
пришлось потребовать от Алиет представить выданное
мэрией Кагора успокоительное свидетельство о рожде-
нии: отец тот-то, мать та-то, потому что Тонтон-Макут
вполне способен зачать и ее тоже, как при нашем
рождении, для того чтобы таким образом сделать при-
вычным, путем повторения от отца к сыну, свое соб-
ственное преступление по отношению к нам. А может,
он хотел генетически вывести путем умышленнейшей
селекции особь, настолько чувствующую вину, на-
столько уязвимую, настолько восприимчивую, что
в результате семья произведет на свет еще какую-ни-
будь литературную особь с хорошеньким кризисом
мистицизма. Итак, у меня нет ровно никаких доказа-
тельств, и уж точно не мне предъявлять Богу или
любой другой безответственной инстанции, похваляю-
щейся своим воображаемым несуществованием для
того, чтобы впутать нас в тщетные поиски отца,— еще
один счет за нанесение умышленного ущерба, един-
ственным результатом которого на сегодня являет-
ся растущееся число адвокатов, поочередно отказы-
вающихся вести мое дело, потому что якобы парано-
ики всегда обращаются к адвокатам, а не к врачам.
110
Если я параноик, то уж точно мир населен людьми,
у которых паранойи не хватает, так что преследова-
ний избегают только преследования.
Каждый день я опускал в почтовый ящик больни-
цы анонимное письмо, без адреса и адресата, хотя по-
следний и не существовал и поэтому привык к подоб-
ным обвинениям. Кстати, я узнал от медсестер, что не
я один в больнице мучился болезненной зависимо-
стью. На втором этаже жил всемирно известный писа-
тель, который пытался создать Бога из произведений
искусства. Его лечили уже три месяца, и я иногда
встречал его в коридоре вместе с раввином Шмулеви-
чем,— мама часто рассказывала мне о нем, потому что
он был нашей родней по истребленной части и в свое
время его мудрость была легендарной. Его зарубили
саблей во время бердичевского погрома 1883 года,
и в клинику доктора Христиансена он пришел только
из страха. Это легко объяснимо и хорошо известно
тем, кого пускали в расход без счета: от испытанного
в прошлом ужаса всегда остаются неподконтрольные
элементы и дремлют где-то внутри. Поэтому, как я
сказал, когда я встречал его в коридоре, я делал вид,
что не вижу его, из уважения к нейролептикам, но
однажды он вошел в мою комнату и, пользуясь тем,
что в детстве мать рассказывала мне на идиш одно
старинное стихотворение, сказал мне с улыбкой:
— Спи, малютка, спи малыш. Где-то далеко есть
совсем другие песни, и каждая из них еще, может
быть, породит новые счастливые миры.
Но я вышел из детского возраста, и у меня не было
извинений. И мне, конечно, известно, что существуют
великолепные крики, без устали исторгаемые в музе-
ях и в библиотеках, но эти шедевры ведь тоже пись-
ма неизвестному адресату. Я не буйный и не пойду
поджигать их или резать ножом во имя настоящей
жизни. И я ответил раввину так на так:
— Я не нуждаюсь в ваших утешениях и обнадежи-
вательских уловках. Факт в том, что человечество —
111
единственный упавший плод, никогда не знавший
дерева. Единственное возможное решение — принять
его таким, какое оно есть,— упавшим, выброшенным,
ущербным, стараясь, чтобы это не было очень замет-
но. Именно эта священная обязанность — бороться
с излишками ясновидения — и возложена на психиат-
ров. Вот почему я здесь. А здесь, господин раввин,—
это карикатура на там. Принять это нелегко. Но я
смогу.
Он теребил свою бородку, размышляя над аноним-
ностью.
— Можно вообразить себе стихотворения в форме
небесного тела, где живут счастливые семьи,— заявил
он мне.
— Действительно, есть разные сильно гадостные
надежды,— возразил я,— и я готов признать, что без
кусочка сахара не прожить. Однако, господин раввин,
если суммировать все молитвы, направленные куда
положено с тех пор, как раздался первый крик,
становится соблазнительно допустить вместе с Мао,
что у восьмисот миллионов китайцев больше шан-
сов добиться успеха. Правда в том, что чистого золо-
та в природе нет и подделка всегда остается под-
делкой.
Он взглянул на меня грустно и исчез, не с силах бо-
роться со ста пятьюдесятью каплями галоперидола.
Мне также позвонили из издательства: госпожа Си-
мон Галлимар интересовалась, как я собираюсь оза-
главить свою новую книгу. Я ей сказал, что заглавие
«Псевдо», она долго молчала, и я боялся, не затронул
ли я ее религиозные чувства.
Иногда все же бывали минуты, когда фальшь ста-
новилась невыносимой и я искал нам оправдания.
Я говорил себе, что, возможно, мы находимся в том
бесформенном состоянии — уродливом, незавершен-
ном, заброшенном,— в котором Фауст пробыл все то
бесконечное для него время, пока Гёте его писал. На
этот счет существуют различные свидетельства, в ча-
стности письмо молодого Гейне, посетившего Фауста,
112
когда у того было только полголовы, одно яйцо, а рук
не было вовсе. Обычно забывают, что Гёте трудился
более пятнадцати лет, пока не закончил свою книгу.
Таким образом, возможно, речь идет об авторе, на
самом деле существующем, но неторопливом или по-
нятия не имеющем о времени. Надо выделить долю
священного огня и вдохновения у творческого работ-
ника, даже если пока он только тысячелетиями на-
пролет кидает в корзину черновики. Иногда я для
смеха чертил у себя на животе подпись Тонтон-Маку-
та, о котором в то время еще не говорили, что он мой
автор. Еще никто не подозревал о наших наследствен-
ных связях.
Я чувствовал себя лучше, суицидные мысли исчез-
ли, я больше не хотел уничтожить себя, оставив за-
писку: «Это не розыгрыш». Я яснее видел долю уни-
версальности и в царящем вокруг меня равнодушии,
и в моем конфликте не-сына с не-отцом.
Были еще моменты, когда отсутствие становилось
невыносимым и я снова начинал борьбу. Я смотрел на
высокое дерево в саду и спрашивал: кто это? — как
в детстве. Я отлично знал, что на их жаргоне это на-
зывается регресивным поведением, или движением
вспять, но если пятиться, может быть, встретишь
кого-нибудь на пути.
Стены клиники были звукоизолированы из-за боев
под Бейрутом, но я слышал, как вокруг меня сновали
два миллиарда подделок присутствия, занятых нала-
живанием циркуляции фалыпака. И что еще хуже, по
ночам шайки слов сбивались в стаи и мерялись подде-
лывательными силами. И даже молчать надо было
крайне осторожно, потому что эта сила проникала
внутрь, и в попытке ее избежать поэты морили себя
молчанием. Бывает, сорвется какое-нибудь слово,
выбежит на дорогу с пустой канистрой машинного
смысла, но нейролептики тут же забивают дыру.
Кто-то шептал мне, что я трус и что единственный
способ обороны — вооруженный, но я не способен на
113
выбор жертв. Доктор Христиансен одолжил нам два
стетоскопа, Алиет ложилась рядом, и таким образом
мы порой говорили до рассвета.
Доктор Христиансен оказался подонком. Наступи-
ла его очередь быть гадом. Не стоит думать, в Дании
тоже есть свои гады. Каждый год датчане избирают
людей, которые по-братски берут на себя роль очеред-
ных гадов. Датчане очень совестливы и солидарны
с остальным человечеством и не хотят рвать эти
связи.
Таким образом, доктор Христиансен оказался
в свою очередь гадом, когда отказался оставить меня
в своей клинике в октябре 1975 года. Он знал, что тре-
тья книга почти написана, и сказал, что я уже полу-
чил все, что мог, от болезни и пребывания в Копен-
гагене. Он решил, что я взял себя в руки и умело
использую, и объявил, что я нормален и здоров.
Я сказал ему, чтобы его растрогать, что возвраща-
юсь в Кагор ухаживать за старшим братом и за отста-
лыми детьми. Но он отказался мне помочь.
— Я знаю вашу систему защиты, Ажар. Ваш
брат — это вы в детстве. Вы другой — совершенно
нормальный зрелый человек. Ребенок «с причудами»,
которому всегда двенадцать лет, сколько бы ему ни
было на самом деле,— тоже живет у вас. Вы прячете
его изо всех сил, вы даже отрастили себе огромные
усы, чтобы лучше скрыться. Согласен, положение
нелегкое, но плодотворное. Потребность в мифологи-
зации — всегда признак ребенка, не желающего рас-
ти. Продолжайте писать, и вы, может быть, получите
литературную премию.
И он выдворил меня, потому что выполнял обще-
ственную миссию.
Я боялся ехать в Париж из-за пешеходных перехо-
дов. Натура водителя такова, что на зебрах больше
всего шансов быть задавленным. Место узкое, четко
отмеченное, парень за рулем может точно прице-
литься.
114
Плюс зеленый свет, еще один шулер, усыпляет
бдительность: переходи! — а ты и попался. Я всегда
перехожу на красный.
Я все-таки сделал остановку в Париже, чтобы уви-
деться с Тонтон-Маку том. Сказать мне ему было не-
чего. Значит, могли нормально побеседовать. На нем
был синий халат со слонами — реклама одной из его
книг...
Он протянул мне руку:
— Как дела?
— Тип-топ.
— Закончил?
— Да. И у меня в голове другая книга.
— Вот как?
Я ждал. Ему было наплевать — но тактично.
— Хочешь, скажу сюжет?
— Лучше прочту.
— Мне нужно, чтоб ты дал разрешение на публи-
кацию.
— Что?
У него на лбу вздуваются вены, его распирает внут-
ренняя жизнь.
— Как отец, да? Когда это я пытался на тебя вли-
ять?
— Никогда, ни в кои веки. Ничего подобного ты
себе не позволял. Речь не о том. В этой книге я рас-
сказываю о тебе.
Он засмеялся:
— Отличный сюжет.
— Я рассказываю все.
— Всего в литературе не существует. Всегда есть
только отдельные фрагменты. Идея сказать все в од-
ной книге — идея дилетанта. Нехватка опыта.
— Я рассказываю, что ты спал с моей матерью
и отказался отвечать за это передо мной.
Доктор Христиансен положил мне дружескую руку
на плечо. Алиет стояла рядом. Анни, которую от
скуки выдумывает реальность,— не было. Тонтон-
Макут был далеко. Вокруг стояла привычность и
115
ежедневность. Я лежал, широко раскрыв глаза, но
кричать не хотелось, ведь я не боюсь призраков.
Они — наши лучшие друзья.
Я боролся. Ацетаты барнума мешались с заумью
для пущего отсутствия смысла. Карнабабашки возбу-
хали для вящей бессмысленности. Глуздры клопо-
тали, чтобы подкосить телок и откинуть слова. На ви-
адуках цвели виоки и наслаждались абатки для пу-
щей оригинальности. Конечно, в мире еще оставались
цветы, но они пахли сенжоннаперстянкой. Иногда
Рембо протягивал мне свои ручки и карандаши. Я из
последних сил давил в себе поэму. Под красными аба-
журами пустые скорлупки слов тонули в поисках глу-
бины, опрокидывались под тяжестью содержания
и всплывали на гладкую поверхность, но смысл все
равно проклевывался, несмотря на мои нечеловече-
ские усилия,— слова шатались и искали, кого бы об-
мануть.
Он стоял у изголовья, он был по-прежнему невоз-
мутим. Ничего, никакой реакции, неизменность.
А потом он взглянул на меня прямо из Парижа.
Голубыми, немного покрасневшими глазами,— но
это просто усталость. Ни капли сострадания. Голубой
цвет глаз — это еще одна обманчивая репутация.
— Знаешь, всем сюжетам цена одна. В счет идет
только манера подачи и талант. Угрызения совести,
ненависть к Отцу, потому что он еще не на небесах,
отвращение и кровосмешение, в котором нет ничего
исключительного, попытки скрыть поглубже любовь,
наследственное проклятие, человечность потомков...
Почему бы и нет,— если так получится еще одна
хорошая книга? Пиши обо мне, о себе самом, пиши
и ничего не бойся. Радек говорил Сталину: «Хоро-
шая хозяйка пускает в дело даже отбросы». Я в тебя
верю.
Он смотрел на меня не отрываясь, и в глазах у него
отражался я сам. Неумолимость пустоты грозила вы-
литься в искупительную чистоту творчества.
— Значит, нет ничего важнее литературы?
116
Неправда, еще он любил сигары.
— Знаешь, если книга талантлива, то потом, все-
гда, так или иначе литература сливается с жизнью,
оплодотворяет ее... я это уже объяснял...
Он улыбнулся:
— ...Кстати, в одной книге.
— Тогда какая разница, Тонтон, между закончен-
ным подонком и благодетелем человечества?
— Бывают подонки по жизни и благодетели чело-
вечества по творчеству... Я лично человек совершенно
не законченный. И ты тоже. Все такие. В человеке
много есть чего про запас — хорошего и плохого.
Э, да он еще и гуманист, подумал я. А может, даже
сказал вслух, потому что откуда ни возьмись понабе-
жало десять тысяч кюре и — ну отпускать мне грехи
именем моих высоконравственных страданий и его
восхитительных книг.
— Освенцим как-то не дал ощутимых художе-
ственных плодов. Видимо, придется повторить,— ска-
зал я.— Сифилис отступил под натиском медицины,
и нехватка гениев становится все ощутимей. Надо
снова оплодотворить мир кошмарами, чтобы в резуль-
тате получить Достоевского или Гойю. Ты не священ-
ное чудовище, ты чудовище — и точка. Я ненавижу
тебя, потому что, отражаясь в тебе, я выгляжу уро-
дом.
— Он скоро навестит вас, я ему звонил,— сказал
доктор Христиансен.— Напрасно вы так упорствуете,
Павлович, скрываетесь в клинике, пытаетесь оконча-
тельно свихнуться. От себя не убежишь.
Я думал о немецких городах, которые бомбил Тон-
тон-Макут. Тысячи мирных жителей — в клочья,
А ведь во взорванных им домах жили канарейки, со-
баки, кошки. Сотни котят. Он ни за что ни про что
убил тысячи ни в чем не повинных тварей.
Нини, подумал я. Это мысль Нини. Берегитесь ци-
низма: с ним легче жить.
Тонтон встал. Он занимал собой всю комнату. Я
сказал ему:
117
— Может быть, все это —мое необузданное и
мрачное воображение, но я убежден, что ты — мой
отец.
— Интересно почему?
— Потому что я ненавижу тебя просто до невоз-
можности.
На его лице промелькнуло страдание, а может, это
я так, размечтался. Бог всегда умел прикрываться от
ненависти бесчисленным множеством папаш.
Не знаю, то ли оказался прав доктор Христиансен,
то ли просто я увидел себя размазанным на всю стра-
ницу «Монда» и потому панически испугался. Это
была первая газета, которую мне разрешили почитать
в этом месяце. И я прочел ее от первой строчки до
последней.
Получилось агрессивное поведение.
Мне опять запретили радио и газеты, но внутри
меня все шло своим чередом, и меня страшно тянуло
к другим видам.
Обезьяны нечеловеческими гроздьями спаривались
вокруг,— при виде такой невинности и от избытка
чувств я рыдал. Немыслимые жопы летели по небу,
и, не найдя ни в чем состава преступления, я снова
рыдал от благодарности.
Иногда с неба падали головы, и некоторые из них
еще досматривали сны.
Бог, с веревкой на шее, очутился в Корале ОК, Бог
стал лошадью, чтобы сбросить часть вины. Лошади
в Бога не верят и не мешают его с конским дерьмом.
Бог пристыженно ржал. Кони вставали на дыбы и за-
щищались: они знали, что такое счастье.
Иногда до меня долетали обрывки речи, но аборт-
ные бригады слов быстро делали свое дело. И тогда
наступали алфавит, грамматика, словарный запас,
синтаксис, цивилизация, фигуры стиля, порядок,
репрессии.
119
У галоперидола нет вкуса. Если кормить им совет-
ского диссидента, то он ничего не заметит. Это про-
изошло месяц назад на третьей странице «Монда».
Галоперидол — это галлюциноген, он успокаивает
реальность и делает ее менее агрессивной.
Его смешивают с реальностью по 150 капель три
раза в день.
Если у вас бред, то галоперидол никакого Паркин-
сона вам не сделает, вы даже не одеревенеете. Зато
если вы соответствуете реальности, если вы в норме,
то эти капли сделают вам болезнь Паркинсона. Что
доказывает, что у шизофрении есть физиологические
причины и надежда на наследственность.
Я слушал-слушал эти мирные рассказы доктора
Христиансена и возопил.
— Ваш галоперидол — махровый реакционер. Он
правый. Он участвует в репрессиях. Он гасит возму-
щение, бунт и революционную ярость. Он — против
воображения.
Датчанин завилял хвостом. Он положил свою доб-
рую морду мне на колени.
— Все так,— пролаял он,— из коммунистов у нас
один анафранил. Возбуждает, стимулирует... Галопе-
ридол — фашист, анафранил — левак.
И снова залаял, завилял хвостом, потому что у со-
бак все поправимо.
Я попытался смыться через окно, добежать до
Ближнего Востока, сделать пару-тройку чудес, но не
поймал такси. Меня вернули в больницу. Доктор Хри-
стиансен интересовался, не скучно ли мне висеть на
кресте, и высказывался в том смысле, что пора мне
справляться с делами в одиночку. Попробовали бы
они шарахнуть инсулином Иисуса Христа — за по-
пытки агитации!
Взяв себя в руки, я заметил, что у меня в комнате
одним стулом больше. У меня обычно стоял один стул
и другой для доктора Христиансена, но он никогда
не садился. Теперь стульев было три. Сначала меня
это насторожило, потому что у меня и так достаточно
врагов. Потом я понял, что Тонтон-Макут, должно
120
быть, примчался в Копенгаген и провел несколько
тревожных ночей у моего изголовья, а потом вернулся
к себе. Иначе как объяснить тот факт, что его здесь нет?
Я заехал в Париж поблагодарить его. Он был в си-
нем халате со слонами — для рекламы одной своей
книги. Фирменное изображение.
— Этот прием навязчивого повтора уже использо-
ван в одном моем романе,— сказал он.
Я дал ему письма. Я в чистом виде просил снять
свою кандидатуру со всех литературных премий.
— Зачем мне их цацки? К тому же я не в состоя-
нии. Не хочу выставляться. Все скажут: вот псих.
— Хорошо. Я доставлю их по адресам накануне
«Ренодо» и «Гонкура».
— Не хочу, чтобы все узнали, кто я. Ни у кого нет
моей настоящей фотографии, никто не знает, где я
живу. Не за что схватиться. Все думают, что я бродя-
га, что живу за границей. Что я в розыске и не могу
вернуться домой. Штука не в том, чтоб стать частью
общества, а в том, чтобы для собственного же блага
стать частью самого себя. Мало того, что такое иног-
да случается, но в этом-то и заключается настоящая
победа жизни.
Он согласился:
— Из этого вышел бы интересный роман. Сюжет
современный.
Я тогда не понимал одного: почему каждый раз,
когда я встречаюсь с единственным человеком, кото-
рый мне дорог, я испытываю такую ненависть к само-
му себе. Может быть, в этом нет ничего семейного или
личного. Настоящая причина в том, что я не отвергал
применение страдания ради искусства. Я не мог сми-
риться с мыслью, что одни шедевры чувствуют себя
прекрасно.
— Зачем тогда ты пишешь книги, почему зовешь —
никто меня не спрашивает.
Все эти ничьи вопросы небезопасны и оккупируют
безответственные психические элементы. Их можно
на время заставить замолчать с помощью обволакива-
ющего химического воздействия, но можно и дать им
121
пронзить себя, как высокочастотному кабелю, кото-
рый разряжается в бумагу, чтобы не взорваться.
Я раскладываю перед всеми свои кишки, потому что
нужна общественная разрядка. А что в такой колос-
сальной озабоченности моей мелкой персоной есть
доля мании величия врачей, только это не я, а мое
никчемное состояние достигает таким образом разме-
ров безграничности. Еще я знаю, что мой писк раздав-
ленной мыши носит слишком клинический характер,
и наслаждения не получается, но кишки корчатся без
всякой оглядки на литературное творчество.
Я хочу утопию со счастливым концом, без всякой
потребности в искусстве.
А может, это у меня, как сказал доктор Христиан-
сен, нечеловеческий страх смерти. Ничто смертное не
может быть подлинным. Моя ненависть к шедеврам
была ревностью смертного.
Тонтон-Макут выглядел грустным.
— Они доберутся до тебя и в Каньяке, знаешь.
И честное слово, я не знаю, что ты пытаешься скрыть.
— Ничего,— ответил я ему.— Сознайся, что если
что и стоит получше спрятать, так это это. Не хочу
никого заражать. Я сохраню ничего для себя. Иначе
мне пришлось бы действительно как бы вроде притво-
ряться, привлекая религию и идеологию. Прятать
всеми способами это ничто» вид которого невыносим.
Я не социолог, алиби у меня нет. Я подвержен генети-
ке уже три миллиона лет и продолжаю ей подвергать-
ся. Я теряю надежды. Наступит день, и кончится цар-
ство наследственности.
— Я в общем согласен с ничем, но только никогда
не было и никогда не будет основанных на ничем ше-
девров...
— Что ж, мы понимали друг друга. Он отказывал-
ся видеть в искусстве только объект, потому что верил
в себя.
^
Я вернулся в Лот. Анни ждала меня.
Как-нибудь я расскажу вам о женщинах. Но снача-
ла дождусь, пока внутри не останется ничего, чтобы
действительно было много места. Как-нибудь мне
удастся сделать внутри себя такую огромную пустоту,
чтобы уделить им место по-настоящему. Но книги
имеют начало и конец, и невозможно говорить о жен-
щинах в том, что имеет начало и конец. Они заслужи-
ли большего.
Когда я очутился в Каньяк-дю-Кос, то приложил
ладонь к земле, чтобы было наверняка.
Еще есть хлеб, но, чтобы было наверняка, надо
печь его самому.
В камине под видом братского привета горел огонь.
На чердаке жил белый-белый эрцгерцог, его не
обижали, и по ночам он спускался проведать ребенка,
который жил в доме.
Ночи казались менее тревожными, видимо, доктор
Христиансен им что-то прописал.
Я шуршал упавшими на землю орехами, им пора
было зреть, и большой орешник у входа бездумно под-
чинялся законам природы.
По ночам я спал спокойно. Как-то зашли жандар-
мы и попросили предъявить документы, и я не испу-
гался, потому что полиции преступника все равно не
найти.
123
Когда вставало солнце, я не боялся выходить из
дому и без страха смотрел на окружающую действи-
тельность, потому что меня хорошо лечили. Иногда я
еще немного беспокоился, но потом думал, что осно-
ваний для прозорливости нет, и жил от всей души.
Анни заняла место Алиетты. Алиетта ушла, пото-
му что была неизлечима.
Я забыл Ажара. Я знал, что больше он мне не по-
надобится, что я никогда больше не стану писать
книг,— потому что теперь я не мучился собой.
Никто меня не навещал. Никто не звонил. У мира
ничего не болело. Я выздоровел, полностью выздоровел.
Я стоял перед домом с мотыгой на плече, когда
подъехал серый «рено» с какой-то особью за рулем.
Я знал эту особь. Это был Бузеран, приятель Анни по
прежней жизни в Кагоре. Я был настолько здоров, что
чуть не бросился ему на шею. Лицо у него было серое.
Или машина полиняла. Он работал в журнале «Пуэн*
и приехал из Парижа с фотографом, чтобы взять меня
на мушку.
— Ты Ажар.
Я был настолько здоров, что глазом не моргнул.
Я даже не задушил его. Ей-Богу, я могу доказать, что
не убивал ни его, ни фотографа, потому что они оба
живы, а если будут говорить, что я вру, я потребую
вскрытия: раз они прикинулись покойниками, зна-
чит, еще живее, чем думают.
Я впустил их в дом и пошел искать охотничье ру-
жье. Но я был в здравом уме и знал, что получится
просто еще один громкий случай, не хотелось ради
громкого случая ломаться, а то последние сто тысяч
лет у нас все время то гремит, то случается,— сколь-
ко ж можно.
Фотографа звали Ролан, он по молодости кое-что
понимал. Бузеран тоже кое-что понимал, но только
оттого, что был умный.
Они в общем-то вели себя неплохо. Я вытащил
нож, и за столом у нас сложилась удобоваримая ситу-
ация.
124
Фотографу позарез нужны были мои глаза: глаза
Момо, которому в моей автобиографической книге
двенадцать или сто тысяч лет. Бузеран не возражал,
потому что был еще живой. Они позвонили началь-
ству в «Пуэн», и начальство согласилось, потому что
громкий случай — убийство корреспондента и о нем
будут писать все газеты четыре дня подряд, а потом
они выпустят свой журнал.
Я был такой нормальный, что, когда позарез по-
просил поехать с ними в Париж, я согласился. Я ехал
всю дорогу свободно и без принуждения, наручников
они мне не надевали.
Я позвонил доктору Христиансену, который тут
был вроде и ни при чем, и сказал: я прекрасно справ-
люсь в одиночку, малыми дозами транксена, как про-
чие литераторы.
— Вам сейчас грозит только еще одна книга. Вы
взяли себя в руки, старина, и продолжаете держать.
Счастливо.
В Париже меня кормили в шикарных кабаках.
Я ничего не мог проглотить, потому что чувствовал
себя прекрасно, в полном порядке, без всяких стра-
хов, так что в желудок ничего не лезло.
Они сдержали слово. Они взяли у меня только гла-
за. На их фотографии больше ничего из лица не вид-
но. Они не назвали мое настоящее имя. Это меня до-
конало. Я терял шанс прославиться. Я уже ничего не
соображал и путался в убеждениях.
Я старался держаться. Во время ужина я потерял
голову, но никто не заметил. Я держусь за свою голо-
ву, я говорил вам, что она не моя. По утрам, когда
я вижу свою рожу, я так пугаюсь, что у меня находят-
ся силы выйти из дома и общаться со взрослыми
людьми.
Тем временем газета «Депеш дю Миди» запросила
кагорскую больницу и обнаружила, что я насто-
ящий. Что мать у меня была настоящей. Что брат был
настоящий. Вдруг настоящая жизнь стала окружать
меня со всех сторон. Пришел конец блефу, конец
125
мистификации. Ни Кено, ни Арагон меня больше не
писали. Никто не говорил, как раньше, что я коллек-
тивное произведение, но тут-то они снова ошибались.
Я — коллективное произведение, и вместе со мной
трудилось не одно поколение.
Может, они и думали, что за мной стоит другой
Автор, но молчали: бывают читатели верующие, и ни
к чему оскорблять их религиозные чувства. Вот Фран-
ко взял и почил в бозе,— никто же не считает это
богохульством.
Думаю, Пиночет отправится прямо в рай.
Я вышел из последнего ресторана и кинулся к по-
следнему адвокату. Раз уж я вляпался в самую что ни
на есть реальность, пойдем до конца. Я предъявил ему
собственноручно подписанное свидетельство о том,
что я наследственный урод, что подтверждают истори-
ки, не отрицают библиотекари и удостоверяют сотруд-
ники гуманитарных музеев, что я потомок известных
уродов, в свою очередь порожденных уродским ми-
ром, и что я предписываю данному документу обнаро-
довать моего адвоката и покончить наконец с загад-
кой Ажара. И подпись там стояла такая: Эмиль Ажар,
дебил, маньяк, басноплет, рукосуй, фальшивка, врун,
шпион, болтун, с тяжелым прошлым. Адвокат по-
смотрел на меня косо:
— Ажар, вы собственными руками куете себе ли-
тературную премию.
— Как это?
— В данный момент вы шьете себе легенду.
Вот сволочь. Я призадумался. И правда: у каждо-
го своя легенда. У Вийона повешенные. У Лорки рас-
стрел. У Мальро войны-революции. У Гельдерлина
психушка. У Солженицына ГУЛАГ.
И во всех легендах — смерть. Человечество стояло
не просто на легендах — на мифах.
— А может, мне кого-нибудь убить? — спросил я.
— Не надо заходить так далеко, чтобы получить
литературную премию.
127
— Премия тут ни при чем, я отказался. Но возь-
мем, к примеру, Раскольникова. Человек зарубил ста-
рушку с чисто литературной целью!
— Старина, Достоевский — гений. У вас же насто-
ящего литературного таланта нет, вы просто расска-
зываете себя. Выписка из истории болезни.
— Тогда как сделать себе легенду?
— Хватит, Павлович, перепевать легенду о Христе
в тысяча девятьсот семьдесят пятом году — всему есть
предел. Никто вас распинать не собирается. Вы и
в одиночку прекрасно справляетесь с этим делом.
— Это две совершенно разные вещи.
— Так вы решительно отказываетесь от премии?
— Отказываюсь.
— А ведь это большие деньги.
— Мне плевать на устои общества, а также на
окружающую среду.
Адвокат смотрел мне прямо с глазу на глаз. В дан-
ный момент у меня их два: один, чтобы щуриться»
другой, чтобы видеть. Как только зрение ухудшается,
у меня сразу пятьдесят пар глаз, и во всех одна обы-
денность и повседневность, так что просто ужас.
— Тогда все ясно. Я вас понял.
Ясно? Понял? Меня?
— Переигрываете, Павлович. Вы все очень грамот-
но сделали. На единственном снимке лица нет, одни
глаза,— так загадочней. Биографии нет. По слухам,
которые вы не опровергли, вы ливанский террорист,
в свободное время — подпольный акушер, по совмес-
тительству — сутенер, вас разыскивает французская
полиция, и вы назначаете встречи в Копенгагене. Все
отлично. Таинственность — лучшая легенда для писа-
теля.
Перед отъездом из Парижа я позвонил Тонтон-Ма-
куту. Рассказал ему про интервью в «Пуэн».
— Тебя спрашивали о том, помогал ли я тебе пи-
сать?
— Нет, а что?
— Ну как же, ты все-таки мой двоюродный пле-
мянник или вроде того.
128
— Да они знают.
— И не спросили, помогал ли я тебе хоть немножко?
— Нет.
Никогда я не слыхал такой выразительной тиши-
ны по телефону. А потом он признался — и сделал это
так красиво, что стоит записать для потомства как
один из его шедевров.
— Поразительно все же, как мало меня ценят во
Франции,— сказал он.— Подозревают Кено, Арагона»
кого угодно, только не меня, а ведь ты мне так близок.
— Анри Мишо тоже не подозревают, а ведь он мне
ближе тебя, да и талантливее всех.
— Согласен,— сказал он весело,— но все же...
— Хочешь, позвоню, попрошу добавить тебя к
остальным?
— Нет, спасибо. Мне наплевать. Если никто не
в состоянии понять, какие сейчас во Франции круп-
ные писатели, тем хуже для Франции. Я это просто
так, к слову...
Я ликовал. Еще одно немодное слово.
— Да не бери в голову. Ты же выше этого.
— Вот именно. Кстати, ты не забыл оставить за со-
бой права на экранизацию?
— Да, папочка, сделал как ты советовал.
— Я просил тебя не называть меня папочкой. Этот
поганый фрейдистский жаргон просто осточертел...
— Как-никак я вроде твой духовный сын? Следы
влияния...
— Пошел ты.
Я был доволен. Я хорошо на него действовал, он
молодел прямо по телефону, в нем снова, как раньше,
были жизненные силы.
— Одним словом, права остались за мной. Настоя-
щие деньги — это кино.
— Ты зацикливаешься на деньгах.
— Я?
— Ты. Когда мысленно человек все время борется
с деньгами, значит, на самом деле он только о них
и думает.
5 Э. Ажар
129
— Знаю, знаю, диалектика. Но я не продался.
— Как это?
— Все пойдет на пользу.
— Кому?
— Комитету помощи и поддержки шлюх. Прости-
туток, иначе говоря. Я спрошу у Уллы, нашей общей
матери, у Джеки, у Сони, у некоторых других. Я даже
решил создать Фонд защиты, поощрения и процвета-
ния шлюх Франции, там будут адвокаты и консуль-
танты, и каждому будут платить по десять процентов
моего гонорара. Чтоб все было солидно. Наши святые
матери и сестры шлюхи — сегодня наименее как бы
вроде офалыпивленная часть жизни. Шлюха — одна
из самых настоящих вещей в мире. Вот почему все
фальшивки — против шлюх. Прикройте эту грудь,
что видеть мне невмочь. Их преследуют, потому что
они говорят правду — чем могут, тем местом, где она
скрывается, там, где она еще осталась чистой и неза-
пятнанной. Шлюхи настолько выставляют себя, что
даже не имеют права выставляться на выборах. Пото-
му-то их и нет в парламенте, понимаешь?
— Мне казалось, что все, что тебе надо, Алекс,—
это чтоб тебя не замечали...
Никого не замечают.
— ...что ты не хотел выглядеть скрытым болтуном
и идеалистом, как ты говоришь, ветрогоном. Если ты
раздашь свои деньги по шлюхам, все поймут, что ты
еще один безнадежный идеалист, ветрогон.
— Кстати, забыл тебе сказать, что в статье в «Пуэн»,
которая выйдет в этот понедельник, по шлюхам, твое
имя добавили к именам Арагона и Кено.
— По чему, по чему?
— По слухам!
Я повесил трубку.
Я все время пытаюсь повеситься, только ничего не
выходит.
И я начал все по новой. В Кагоре мужик из «Депеш
дю Миди» здорово все сделал. Он обнаружил, что
у меня была подлинная семья, но не напечатал об
130
этом в газете. Он даже позвонил в Париж, чтобы не
печатали детали о моей подлинности. Из Парижа его
спросили:
— Вы что, не заметили, что имеете дело с психо-
патом?
Словом, легенда крепла, оформлялась. Меня вот-
вот должны были оставить в покое из уважения
к людям. Я хотел сходить в буфет на почту и погло-
тать на публике живых крыс, но удав-то был у меня
в первой книге, и все скажут, что я повторяюсь.
Мы сели в «фольксваген», который Тонтон-Макут
отдал мне за несколько лет до того, я взял с собой
свой самый бандитский вид, чтобы внушать уважение
на дорогах, и мы с Анни и Нини поехали на природу.
Нини меня никогда на самом деле не оставляет, пото-
му что у нее еще есть надежда. Она еще думает, что
может вдохновить меня на написание ничегошного
произведения, потому что самое смешное — это то,
что нигилизм питается надеждой. Мы пропутешество-
вали три дня. Вернулись во вторник, 18 ноября.
Первое, что я услышал по радио, была новость
о том, что мне дали Гонкуровскую премию за «Жизнь»
и что меня повсюду ищут.
Я совершенно успокоился. Я всегда очень спокоен,
когда теряю голову. Потому что именно голова меша-
ет мне быть спокойным.
Я просто позвонил по телефону Тонтон-Макуту.
Он, кажется, был в восторге.
— Поздравляю, Алекс. Вся эта таинственность
в результате принесла хороший доход. Отличная рабо-
та. Твоя мать была бы счастлива.
— Оставь ты, наконец, мою мать в покое. Ты уже
на своей Гонкур заработал...
— А вот и нет. То было за предыдущую книгу...
— Тебе придется кое-что мне объяснить. Я передал
тебе письма с официальным отказом, и ты дал слово
вручить их жюри накануне голосования. Ты этого
132
не сделал. Ты нарочно оставил их у себя в кармане.
Ты это сделал нарочно, для того чтобы я получил ли-
тературную премию, чтобы наставить меня на путь
истинный... а истинный — значит, твой...
— Какие письма? Что ты несешь? Кончишь ты
когда-нибудь себе врать? Или ты вправду свихнулся?
Ты мне никогда не давал никаких писем. Никогда!
У меня на висках были капли пота, и мурашки
бегали по спине. Я посмотрел на Анни, чтобы была
хоть какая-то реальность.
— Я давал тебе эти письма, гад ты этакий! Ты на-
рочно все сделал!
Он внезапно успокоился, как человек, который по-
нял. Он понятливый.
— Алекс, прошу тебя. Ты не давал мне никаких
писем. Я уверен, ты говоришь искренне, ты думаешь,
что дал их мне, но... ты, наверно, это вообразил в Ко-
пенгагене, в период твоей... дезинтоксикации.
Я молчал. Он держал меня за горло. Я был безза-
щитен. Неправда, я никогда не принимал героин. Он
меня прижал.
Я пытался выблевать застрявшее у меня в глотке
пушечное ядро, но это было свыше моих сил.
— Я утверждаю, что ты никогда не давал мне эти
письма, Алекс.
Я заорал, и у меня получилось.
— То есть ты утверждаешь, что я общепризнанный
и законченный псих, что у меня галлюцинации и я не
отличаю свой бред от реальности? Это ты хочешь ска-
зать?
— Может быть, ты дал их кому-нибудь другому.
Но не мне. Я бы их не взял. Я думаю, что ты заслу-
жил литературную премию, и я рад, что ты получил
Гонкура.
— Ты не передал эти письма жюри, потому что ты
хотел меня проучить. Ты хотел доказать мне, что мы
с тобой одним дерьмом мазаны.
Он стал орать:
133
— Запрещаю тебе говорить со мной таким тоном!
Надоело мне с тобой нянчиться, слышишь?
— Хочешь сказать, я тебе стоил достаточно много
денег и ты пустил меня на Гонкуровскую премию,
чтоб сократить расходы?
Он успокоился.
— Поль, ты негодяй.
— Не зови меня Полем, черт побери! Это же прав-
да, не смей к ней прикасаться!
— Ты подонок. Ты никогда не был сумасшедшим.
Ты выдумывал, чтобы написать еще одну книгу. Ты
всегда все делал как бы вроде, потому что это уловка,
чтобы не выполнять никаких обязанностей.
— Да. Копенгаген, больница, все вранье? Ты вы-
кинул деньги на ветер?
— Я хотел, чтоб ты мог спокойно написать свою
книгу. Христиансен был не против.
— Христиансен дал мне неопровержимое медицин-
ское заключение!
— Датчане всегда укрывали евреев и помогали им.
И вот что я тебе скажу. Я тебе верю. Вероятно, ты
убежден, что написал эти письма с отказом от премии
и что ты их мне дал. Но поскольку подсознательно ты
хотел получить Гонкура, поскольку ты только этого
и хотел...
Я заорал человеческим голосом. Я повесился, но,
как я уже говорил, это тоже фигура речи. Повесить-
ся трудно, к тому же я боюсь смерти.
Я позвонил в издательство и сказал, что отказы-
ваюсь от Гонкуровской премии. Издатель потребо-
вал письменного отказа. Прошло еще два дня. Рек-
лама лауреата шла вовсю. Мне позвонил один при-
ятель:
— Здорово придумал, старик, с этим отказом.
Отличная реклама. Одна реклама — Гонкур, другая —
отказ. Молодец. Ты гений, Алекс.
Я попробовал стать овощем, но я действительно
выздоровел. И потом, какая разница. Если Тонтон-
134
Макут прав и у меня в подсознании сидит литератур-
ная премия, значит, я уже как раз и превратился
в овощ.
Журналисты окружали дом плотным кольцом. Но-
чью я брал карабин и стрелял не целясь. Но я не спо-
собен никого убить, потому что чужой жизни мне не
надо.
Признаюсь, что я оклеветал на этих страницах Пи-
ночета, потому что я бы никогда не смог никого пы-
тать, так почти всегда бывает с мастерами мучить
себя.
Я был беззащитен, виден невооруженным взгля-
дом, у меня было сто глаз, и я не мог их закрыть и не
видеть себя насквозь. Зажмурю пару глаз, а осталь-
ные сорок девять открыты и безжалостно меня ви-
дят.
Чем меньше я старался быть, тем больше я был.
Чем больше я прятался, тем лучше выходило для рек-
ламы. Все мои тайные уродства становились видны
невооруженным взглядом.
То, что врачи называли моими «шизоидными
трещинами», закрылось, забилось химическими ве-
ществами, но хотя в таком виде они не давали при-
вычной рутине захватить меня, они замыкали меня
в самом себе, и бросающееся в глаза уравнение
Ажар=Павлович представляло для окружающего
мира одну, единую мишень с четко вычерченными
кругами, мишень эта то и дело увеличивалась прессой
и делалась все более четкой и, как нарочно, уязвимой.
Это было удостоверение личности во всем своем безоб-
разии.
Когда «Депеш дю Миди» на первой странице опуб-
ликовала мою фамилию, минутой позже я был во всех
самолетах, которые вылетали из Каньяк-дю-Косса
в Камбоджу, потому что красные кхмеры, которые
борются там за право быть никем, рассеяли все насе-
ление Пномпеня по сельской местности, а потом изме-
нили каждому имя и фамилию, чтобы сделать всех
135
неизвестными и необнаруживаемыми. Я хотел от-
правиться туда, чтобы меня так же рассеяли по сель-
ской местности и избавили от моего состояния. Не-
известный, сын неизвестного отца, необнаружение
гарантировано. Жители Пномпеня, лишенные лично-
сти и рассеянные по сельской местности, потеря-
ли свои корни, прошлое, свою жизнь по чести и по
совести, там были напрасны поиски сыном преступ-
ника отца, это было царство счастливых невозмож-
ностей и независимостей от воли. В Камбодже всех
Павловичей звали по-другому. Но лечили меня хо-
рошо. Химия перекрыла все выходы, и все само-
леты на Камбоджу вылетали из Каньяк-дю-Косса без
меня.
Моя видимость увеличивалась с помощью фотогра-
фий с разных документов, и я боялся сесть за руль,
потому что я знал, что Судьба в курсе и рискует вме-
шаться.
К счастью, одна светская дама, для которой я рань-
ше немного халтурил, удостоверила, что я полное
ничтожество, неспособное написать двух строк, и что
настоящим моим автором был Тонтон-Макут. Это
было очень приятно, как будто, несмотря ни на что,
была какая-то иллюзия отцовства, созданная женской
интуицией, что-то вроде черновика свидетельства
о рождении с целью алкогольной и психиатрической
наследственности. Оставался, конечно, диабет, тубер-
кулез и рак, но за всякое признание отцовства надо
платить. Слух распространялся вширь, и я снова впа-
дал в несуществование, у меня было все меньше
и меньше личности, которую Судьба могла подцепить
на свой крючок. Я был всего лишь подставным
лицом. Тонтон-Макут выходил из себя, извергал
опровержения, возмущался и клялся, что он тут ни
при чем. Он прямо из кожи вон лез, как будто ему
было стыдно за то, что я писал, за то, чем я был,
это было недостойно его, любой вид отцовства он от-
вергал.
136
Я принимал тимергил, но, несмотря на все анти-
депрессанты, я был неспособен устранить себя, в лю-
бом случае я был антифашистом и не признавал за
собой право на окончательное решение еврейского
вопроса. «Нувель Обсерватер» напечатал половину
моей фотографии с вопросительным знаком: «Ажар?».
Несмотря на сомнение, у меня все-таки было половин-
чатое существование, как у всех.
И тогда среди ночи, оглушенный антидепрессанта-
ми, я сказал сам себе: а что, если избегать себя до ка-
рикатуры. Предать себя самосожжению. Паяцство-
вать до пародийного опьянения, где не остается ни
злобы, ни отчаяния, ни тревоги, а только дальний
отголосок насмешки над тщетой всех этих чувств.
Я дождался утра и перезвонил Тонтон-Макуту:
— Скажи-ка.
— Да, да, да, что там еще?
— Не волнуйся, папочка.
— Поль, все, что можно, ты уже извлек из этого
«папочки». Переходи на что-нибудь новенькое. Обнов-
ляй свой талант.
— Звоню тебе, чтобы сказать, что я ошибся. Я не
давал тебе никаких писем с отказом от литературной
премии. Да и с чего бы...
— С самого начала я бьюсь как рыба об лед, пыта-
ясь тебе это доказать.
— Не с чего мне было это делать, потому что напи-
сал мою вторую книгу ты. Не первую, а вторую. Вот
почему она лучше раскупалась. Ты собственноручно
ее написал.
Вот тут я почувствовал, что я и вправду смог его
удивить.
— Да что это за новые бредни? Кстати, ты знаешь,
как тебя теперь называют в «Канар Аншене»? Мань-
як из Каньяк-дю-Косса.
138
— Ты автор «Жизни». Так говорят в некоторых
газетах, и у меня есть черновик, написанный твоей
рукой.
— Поль, ну, в общем, Алекс... Я хотел сказать —
Эмиль. Хватит. Я тебе не давал никакого черновика,
не знаю, о чем ты говоришь.
— В Копенгагене.
— Что в Копенгагене?
— Знак любви.
— Какой знак любви, дерьмо собачье?
Это его любимое выражение: дерьмо собачье — он
всегда громоздит одно на другое.
— Ты помнишь, когда у меня был приступ отвер-
женности? Когда я чувствовал себя отвергнутым це-
лым миром, и прежде всего тобой?
— Я не обязан помнить все твои приступы. Я не
веду летопись.
— Вспомни, в Копенгагене. Ты согласился пере-
писать начало книги своей рукой. В черную тетрадь.
В знак любви, в знак признания меня? Я знал, что
ты был на последнем дыхании, опустошен, загнан
в угол... Поэтому, кстати, ты и ездил к доктору Хри-
стиансену. Ты уже не мог писать. Я сделал это за
тебя. Достаточно меня мурыжили. Я сделаю заявле-
ние и скажу, что автор — ты.
Я даже не оставил ему времени на инфаркт, пове-
сил трубку сразу.
Им еще меня не поймать.
Я принялся разыскивать тетрадь, где были его за-
писи. Я ее не нашел. А ведь где-то она должна была
существовать.
И тут я чуть не заработал тот самый инфаркт, ко-
торый готовил Тонтону. Это он сам спрятал тетрад-
ку* рукопись! Он хотел украсть мою книгу, моего Гон-
кура! Он подло украл его, как какой-нибудь Шолохов,
который выкрал первый том 4Тихого Дона» с тела
мертвого писателя-белоказака, по мнению Солжени-
цына! У меня свидетель, Солженицын! Он с самого на-
чала все задумал, когда предложил мне переписать
139
своей рукой несколько первых глав! Ведь это он мне
предложил, я прекрасно это помню! Дьявольская
мысль, типичная выдумка таитянского колдуна и
Тонтон-Макута! Он потребует себе Гонкуровскую пре-
мию, почести, бабки... Все бабки!
Ко мне! На помощь! Убивают!
Я прыгнул в поезд и вечером был у него в Париже.
Его не было дома. Он прыгнул в поезд и был у меня
в Каньяке.
Мы пытались прозвониться друг другу, но у нас все
время было занято, каждый из нас пытался дозво-
ниться до другого.
В конце концов дозвонились.
И завопили одновременно одни и те же слова:
— Сволочь!
И еще:
— Это тебе так не пройдет! Я на тебя в суд подам!
И наконец:
— Ты ошельмовать меня хочешь!
И повесили трубки. Я побежал к своему новому
адвокату. Я сказал ему, что у меня отец украл руко-
пись, что он пытался присвоить себе мою книгу, что
он распространяет слухи, делая вид, что их опровер-
гает, и нагромождает опровержения и что я хочу по-
дать на него в суд,
Он даже собирался убить меня, чтобы спокойнее
было, как он уже убил этого белоказака.
Адвокат сказал, что он отказывается вести мое
дело. Он отказывался представлять в суде такого ми-
фомана. По его словам, выходило, что я веду себя
некрасиво. И даже подло. Тонтон-Макут не обкрады-
вал трупы.
Я завопил, что все великие романисты, от первого
Толстого до последнего, обкрадывали трупы. Пили
кровь и эксплуатировали человеческие страдания.
— Я Эмиль Ажар! — вопил я, стуча себя в грудь.—
Единственный, неповторимый! Я творение рук своих
и отец своих творений! Я сам себе сын и отец! Я нико-
140
му ничем не обязан! Я сам себе автор и тем горжусь!
Я настоящий! Я не газетная утка! Я не псевдо что-то:
я человек, я мучаюсь и пишу, чтоб больше мучиться,
чтобы больше дать литературе, миру, человечеству.
Когда речь идет о творчестве, чувства, семья не в счет!
Важна одна литература!
Меня укололи.
Я позвонил доктору Христиансену. Его не было на
месте. Это был заговор.
Я побежал к другому адвокату и рассказал ему, что
мой дядя хотел меня убить, чтобы украсть с моего
трупа первый том «Тихого Дона».
— Павлович, у вас паранойя!
— Не называйте меня Павловичем, я Эмиль Ажар,
единственный настоящий Эмиль Ажар!
Меня укололи.
До доктора Христиансена мне удалось дозвониться
на следующее утро. За три дня до этого он погиб, спа-
сая младенца на пожаре, такой он замечательный че-
ловек, но тут он был мне нужен.
— Он пытается...
— Знаю, знаю, он мне звонил.
— А, так он сознался?
— Он сказал мне, что вы помешались и что вам
надо срочно в больницу.
— Вот видите, видите! Он посадит меня в больни-
цу и развяжет себе руки! Доктор, в общем, вы же по-
нимаете, что в общем-то для меня эта Гонкуровская
премия!
— Я понимаю, для вас она имеет большое зна-
чение.
— Признание! Слава! Свобода!
На другом конце провода доктор Христиансен мол-
чал. Он наслаждался.
— Эмиль Ажар, у меня для вас хорошая новость.
Вы и раньше были здоровы, но теперь вы выздорове-
ли окончательно. Вы совершенно нормальный чело-
век. У вас нет никаких нарушений личности. Ника-
ких следов чувства вины. Отныне для вас виноват
141
другой. Виноваты другие. Вы ни при чем. Можете
быть свободны. Объявляю вас здоровым.
Меня парализовало от ужаса, но мне было плевать,
по телефону не видно.
— Доктор,— сказал я с достоинством.— В этой
истории я — не главное. Бабки, слава — мне плевать.
Я хочу одного: чтобы весь мир прочел мою книгу.
Здорово я это придумал. Главное — не я. А книга.
На авторов всем плевать. В счет только то, что автор
подарил свое творение миру.
Я чувствовал себя хорошо.
Я чувствовал себя чистеньким.
Я чувствовал себя правильным.
Я отдал себя Франции, человечеству. Человечество
дало мне свою боль, а в обмен я дал ему книгу. Мы
квиты.
Блин, литература важнее нас всех.
Никогда еще я так хорошо себя не чувствовал. Мне
было так хорошо, что даже немного страшно: никто
меня не преследовал, даже при Понтии Пилате. Не-
ужели я выдохся? Исчерпался, подумал я. Снова при-
дется читать газеты. Может, найду какой-нибудь
вдохновляющий источник страха.
— Вы в прекрасной форме, Ажар. Отлично! Про-
должайте в том же духе. Подарите нам что-нибудь
еще.
— А что делать с подлецом Тонтоном?
— Поверьте, он никогда и ничего не переписывал.
Взгляните на него. Вы созданы друг для друга.
— Да что вы такое говорите? Нет, вы понимаете,
что вы говорите?
— Вы созданы, чтобы жить в мире.
И он повесил трубку первым.
Тонтон-Макут выбил дверь и вошел в мою хибару
в пять часов утра, в глазах у него сверкали ножи.
— Верни мне рукопись.
— У меня ее нет.
— Верни рукопись, или я тебя убью.
— Тон, и так уже авторов нет.
142
— Я тебя уничтожу.
— Чтоб легче было выдавать себя за автора.
— Я дал опровержение.
— Перестарался.
— Верни мне рукопись, Людовик.
Людовик. Очень мило с его стороны. Он пытался
свернуть на мировую. Он выглядел настолько плохо,
что казался человеком без возраста. Это началось не
сейчас. Наверно, во времена первых авторов.
— Послушай, Валентин. Я командор Почетного
Легиона. Я не ворую рукописи с трупов...
А значит, он тоже об этом подумывал.
— Я не выдаю себя за автора чужих книг. У меня
за плечами свои книги, и я ими горжусь.
Признание. Полное признание. Этот мародер гор-
дился своей работой.
— Когда ты выдашь нам римейк «Герники»?
Тот еще сюжетец.
— Мне нужна рукопись, Валентин.
Я тоже попытался говорить с ним поласковей:
— У меня нет рукописи, Анатоль, клянусь всеми
святыми...
Этого мне, между нами, авторами, говорить не сто-
ило.
— Ну, в общем, поверь мне. Может, мне помере-
щилось, Фернан.
— Хватит, Моисей. Когда я в Копенгагене пытал-
ся отучить себя от литературы, мне назначили курс
лечебного сна и курс дезинтоксикации, ведь я пишу
уже сорок лет. Я перестал быть собой. Мне давали за-
мещающий наркотик, чтобы не было слишком резко-
го перехода и ломки. Моим наркотиком была литера-
тура, она отравила мне всю жизнь, поэтому внезапно
окунуться в реальность было слишком опасно.
— Повседневная жизнь,— пробормотал я и по-
крылся холодным потом.
— Да. Христиансен давал мне замещающий нарко-
тик, постепенно снижая дозы. Хропромат. Я был со-
вершенно оглушен. Я совершенно не помню тот жест
143
любви, о котором ты говоришь, но ничего невероятно-
го в нем нет. У меня отняли наркотик,— может быть,
я и вправду тайком от Христиансена принял что попа-
ло, какую-нибудь дрянь, и в состоянии ломки перепи-
сал твой текст... Не помню.
— Ты переписал его в черную тетрадку. Своей ру-
кой.
— Верни мне тетрадь. Я ее уничтожу.
— У меня ее нет. Была бы — поверь мне, я бы дав-
но ее сам уничтожил. Я выздоровел, Тонтон. Я сам
себя написал и этим горжусь. У меня тетради нет.
— Да у кого же она тогда?
Мы посмотрели друг другу в глаза и завопили
в один голос:
— Нет! Нет! Не может быть!
На следующий день с утра мы вместе сели в само-
лет. Доктор Христиансен очень любезно принял
нас:
— Ну как, родственники?
Мы молчали. Потом Тонтон, более гуманный, чем
я, сказал:
— Сколько?
Добрый доктор улыбнулся в свою добрую великан-
скую бороду. Я говорю «великанскую бороду», потому
что этого выражения еще никто не использовал. Это
оригинально. Доктор молчал.
Я робко заметил:
— Дания — самая честная и самая мужественная
страна в мире. Единственная страна, достойная слова
«цивилизация». Я люблю Данию. Я напишу много хо-
рошего о Дании в своей следующей книге.
— Чихала на это Дания,— убежденно сказал док-
тор Христиансен.
Тонтон попытался играть на чувствах:
— Знаете, он же отказался от премии. Книга будет
хуже продаваться. И потом, второй раз такого ком-
мерческого успеха не будет. К тому же налоги и...
— И права на экранизацию,— сказал доктор Хрис-
тиансен.
144
Я завопил:
— А порнографии и проституции в Дании, может,
совсем нет?
Казалось, он обрадовался еще больше.
— У нас проституция и порнография доходят толь-
ко до задницы. А до головы — почти никогда.
— Так сколько? — спросил Тонтон-Макут.
— У нас есть фонд поддержки шлюх,— сказал док-
тор Христиансен.— Мне кажется, небольшой взнос
был бы очень кстати.
— Я уже обязался сделать взнос в пользу анало-
гичного фонда в Париже.
— Прекрасно, но не вижу, что вам мешает помочь
датским шлюхам тоже,— сказал добрый доктор.
Тонтон взял свою чековую книжку:
— Много дать не могу, из-за контроля за валютны-
ми операциями.
— Переведите через Бэнк оф Нью-Йорк. В любом
случае счет должны провести через ООН.
Тонтон-Макут сделал как ему сказали.
— Я тебе верну,— сказал я.
Он посмотрел на меня исподлобья:
— Пиши расписку.
Я написал. Царило взаимное доверие.
— А теперь вернемся к той самой рукописи,— ска-
зал доктор Христиансен.
Он достал из ящика черную тетрадь и раскрыл ее.
Тонтон побледнел от радости.
— Не мой почерк. Верните чек.
— Конечно, не ваш почерк,— сказал добрый дат-
чанин,— я переписал всю рукопись своей рукой.
В конце концов, настоящий автор Эмиля Ажара — я.
Если бы не моя работа психиатра... А?
— Неужели вы собираетесь присвоить мою кни-
гу? — завопил я.
— Вряд ли,— сказал он.— Но гарантировать не
могу. И вот почему, Ваше величество...
— Не называйте меня Ваше величество. Меня зо-
вут Эмиль Ажар, и я этим горжусь.
145
— Прекрасно, прекрасно,— сказал доктор Христи-
ансен.— Вы почти совсем избавились от страха,
Ажар. Только без него вы не напишете ни строчки.
У вас есть котенок Пиночет, но все, что можно, вы
уже из него выжали. Вы спокойны, уверены в себе —
как человек, не знающий страха. Вы рискуете утра-
тить потребность творить. Но если рукопись останет-
ся у меня, если над вашей головой будет висеть эта
угроза, это письменное доказательство того, что насто-
ящий автор «Всей жизни впереди» — всемирно изве-
стный психиатр, доктор Христиансен,— вы все время
будете испытывать некоторый страх, Эмильчик,
и, может быть, еще что-нибудь напишете...
Я заплакал.
— Я оплакиваю не себя, доктор, а Данию. Подло
вы со мной поступаете. Психиатры должны излечи-
вать страх, а не поощрять его.
— Ив этом мое отличие от остальных психиат-
ров,— сказал доктор Христиансен.— Без страха не
было бы творчества. И я скажу больше — не было бы
человека. Невозможно было бы раскрыть преступле-
ние.
— По мне, так лучше не тревожиться и не быть
автором,— сказал я.
— Увы, я социалист,— сказал доктор Христиан-
сен.— Я хочу, чтобы человеческое сообщество обо-
гащалось новыми произведениями. А что касается
лично вас... Не то чтобы мне на вас наплевать, но хо-
чется, чтобы вы были творческой личностью. Социа-
лизм призван беспокоить, будить и оплодотворять
осознанием действительности, а осознание — всегда
отвратительный ужас, и ему-то человеческое общество
обязано своими самыми прекрасными творениями...
Страх, Эмильчик,— это творчество, прогресс и изо-
билие.
Он встал и пожал руку Тонтон-Макуту, глядя ему
прямо в три пары глаз.
— Если когда-нибудь захотите вернуть свою руко-
пись, маэстро...
146
— А что, есть еще одна рукопись? — спросил Тон-
тон-Макут так тревожно, что в воздухе прямо-таки за-
пахло творческой атмосферой.
— Я пытаюсь помочь вам, маэстро. Что бы про вас
ни говорили, а нервы у вас не стальные. Но вы слиш-
ком их контролируете, вот и не хватает горючего.
Спускайте на тормозах. Исповедь в трех тетрадках,
которую вы здесь собственноручно написали, в кото-
рой вы наконец говорите о себе все, которая лежит
у меня в сейфе
— Котенок! — завопил Тонтон-Макут и, как насто-
ящий сумасшедший, кинулся на сейф в углу кабине-
та и застучал по нему кулаками.
— Сдох котенок! — сказал доктор Христиансен,
безжалостно глядя ему в глаза.
— Это не я, это все он,— завопил Тонтон-Макут
и, не заботясь о манерах, показал на меня пальцем.
— Врешь, это Пиночет! — заорал я.— Мне нужна
была передышка, пока я не найду кого-нибудь дру-
гого.
— Теперь моя очередь,— сказал добрый датский
док и, как и положено догам, немедленно покрылся
черными и белыми пятнами. С тех самых пор и уже три
года он — мой самый преданный друг в Каньяке.
Вернувшись в Гранд, я поднялся к себе в номер
и попросил соединить себя с Богом, потому что это
был превосходный отель со всеми удобствами.
— Это вы или не вы? Мне необходимо это знать.
— Отстаньте вы, Павлович, с вашими поисками
Отца. Этот сюжет вы уже отработали. На меня уже
пять тысяч лет наезжают, и никто еще не сумел на
этом построить такую цивилизацию, которая была бы
достойна исходного материала.
— Это вы или не вы?
— Конечно я. Я переспал со своей матерью,
и единственной целью всего этого инцеста, крово-
смешения, извращения, безумства было искусство.
Греческая трагедия, что, не стоила усилий? Неужели
147
не ясно, что сотворение мира — художественный акт?
Без ужасов, без невероятного разнообразия и богат-
ства страданий, без смерти и, следовательно, без по-
стоянного обновления сюжетов не стало бы литерату-
ры, не стало бы источников вдохновения — и где бы
были мы все? Сотворение мира было предпринято
единственно с художественной целью. Это успех,
о котором свидетельствует невероятное размножение
шедевров.
Ну прямо точь-в-точь Тонтон-Макут.
— А все остальное?
— Единственно значимая вещь, Павлович,— ше-
девры. Я до сих пор с огромным удовлетворением пе-
речитываю Данте, Шекспира, Толстого, Достоевского.
— А меня вы читали?
— Конечно. Стараюсь быть в курсе новинок. Я со-
здал все это, потому что ужасно люблю литературу,
музыку, живопись. Бели бы не они, я бы устроил мир
по-другому. И не мучайтесь вы, не заглядывайте в бу-
дущее. У меня все под контролем. Будут еще прекрас-
ные песни. У вас способности, Ажар, но вы слишком
зациклены на себе. Больше думайте о страданиях дру-
гих: тут еще можно найти прекрасные книги. Нехоро-
шо, что люди страдают зазря, мальчик мой. Счастли-
вы зрелые колосья и сжатые хлеба. Дистанцируйтесь
от себя, довольствуйтесь чужими страданиями: эпо-
пея, Павлович, нужна эпопея. «Я» — штука интим-
ная, ограниченная, исчерпывается слишком быстро,
а человечество — кладезь сюжетов, настоящая золо-
тая жила для писателя. Оглянитесь вокруг: еще не-
сколько таких Чили, несколько должным образом
прочувствованных ГУЛАГов, побоищ, кампаний пре-
следования, и вы станете большим писателем,
Ажар,— и, значит, люди погибли не зря.
— Я поеду жить в Китай.
— Да, в литературе у них сейчас затишье.
Он немного говорил по-английски. У датчан ужас-
но выразительные лица. Он налил мне заказанный
виски, оставил бутылку, я подписал чек, и он ушел.
148
Я хотел позвонить в бюро обслуживания и точно
узнать, вправду ли это был ОН, но потом плюнул: все
время попадаю на кого-то другого.
Я почти закончил. Датчанин бегает от дерева к де-
реву и лает, потому что наверху белка. Господи, Гос-
поди, вокруг ни слова правды, кроме слова «Бог», ко-
торое ведь тоже — часть словарного запаса. Не ломай
голову, Ажар, алфавит сам охраняет все ходы и выхо-
ды, он сам отличный сторож и часовой. Конечно, есть
музыка, но и она на обслуге: помогает строить и жить.
Есть детский смех, но он своим неведением просто
разрывает сердце. Повсюду знаки, и они не обманыва-
ют, потому что все так и есть.
Бессмертные всадники галопом скачут по небесам,
но они всего лишь облака, мифа нет. Под ногами по-
трескивают осколки религий, упавшие со старого
орешника, который даже не знает, что дает одни пус-
тые скорлупки. А он все растит их, потому что создан
для и с этой целью. Умышленно и наказуемо. Дым
над крышами, как дань священному огню, чтобы он
грел. Птицы, пчелы и цветы для усыпления бдитель-
ности. На горизонте ни кошки, потому что разум снял
все вопросы. Четко прочерчены новые дороги, чтобы
идти все дальше в никуда. Катаклизмы сдерживают-
ся, чтобы продлить удовольствие.
Принять себя, насколько хватает глаз. Принять
себя вплоть до исчезновения всякой видимости мира,
любого чужого страдания. Или уж принять себя до са-
мосожжения — и освободить палату в психиатриче-
ской лечебнице.
— Поль, у тебя снова глаза поехали!
— Ничего страшного, милая, это просто самосо-
жжение. Не знаю, был ли я побежден, или все это от
трусости, подчинения, смирения, «выздоровления»,
словом,— но я готов принять себя как карикатуру и
чтобы стать наконец себе подобным, стать себе братом.
Набросок в ожидании резинки и совсем другого авто-
ра. Мы сможем, выражаясь вульгарно, любить друг
ДРУга, и никто не удивится этому избытку плоских
149
чувств: любовь у карикатур еще допустима, ведь им
разрешено преувеличивать.
Она ласково, без литературного стыда погладила
меня по волосам:
— Правда. Мы даже сможем жить счастливо, по-
тому что карикатуры нереальны.
— И сможем говорить о народном органе, не боясь
обвинений в литературной посредственности, ведь ка-
рикатурам все прощается.
— И солнце наконец сможет светить, не заботясь
об оригинальности...
Я быстро пошарил в карманах. Я чуть было не за-
был по привычке, однако в карманах проклевывалась
огромная надежда. Я вырезал ее накануне утром,
24 января 1976 года,— отмечаю здесь этот историче-
ский день, в который, может быть, начнется какое-то
зарождение понимания,— из американской газеты,
которую читаю, потому что это все-таки иностранный
язык. Надежда была на первой странице.
— Послушай, Анни. И если ты думаешь, что я не
выздоровел или что у меня новый приступ, читай
сама: «До сегодняшнего дня ученые думали, что зна-
ют, почему солнце светит. Но недавние открытия за-
ставили все пересмотреть. Причина явления остается
неизвестной, но, по докладам английских и советских
ученых, СОЛНЦЕ БЬЕТСЯ И ТРЕПЕЩЕТ, КАК
ОГРОМНОЕ СЕРДЦЕ...»
Она посмотрела на меня тревожно, и я знал: она
подумала, что у меня новый приступ. Но она не осме-
лилась ничего сказать, чтобы не ранить надежду, по-
тому что слова стреляют без жалости, когда видят
свою любимую дичь.
Доктор Христиансен явился мне в последний раз,
когда на кагорском вокзале я готовился сесть в поезд
на Париж. Скорый поезд уже стоял у перрона, и тут
я увидел, как он выходит ко мне из датского тумана,
и если он был не так отчетлив, как всегда, то это
150
потому, что ускорение сердечного ритма в минуты
внезапной паники всегда немного туманит зрение —
даже у тех, кто симулирует с максимальной степенью
убедительности, чтобы не попасться еще раз. Я посто-
ронился, пропуская отряд СС, но, видимо, просто по
старой памяти. Я понимал, что мой инквизитор полу-
чил у карательных органов новые инструкции и при-
шел убедиться, что меня снова можно пускать в обра-
щение, как фальшивую монету, как видимость чело-
века, как бы вроде нечто, безопасное для себя и для
других, ведь ему лучше всех известно, что их так на-
зываемое у психиатров выздоровление на самом деле
только тщательное, послушное и показное сокрытие
симптомов. Без видимых причин, потому что поезд
еще не тронулся и, следовательно, не мог никого раз-
давить, в его грозной неподвижности встала вся
тревожная неизбежность Анны Карениной, готовой
кинуться под колеса, но, возможно, это была лишь
литературная реминисценция. Христиансен, которого
я решил дерзко называть так, без слова «доктор»,
потому что доктор мне больше не нужен, встал пере-
до мной в той нарочно приятной и спокойной позе,
которая должна успокаивать. Он схватил меня за гор-
ло. Однако дьявольского в нем не было ничего, он
улыбался, держа руки в карманах серого пальто
с вельветовым воротником, у него была русая борода,
которая никому ничего плохого не сделала, очки без
оправы и глаза с чуть припухшими веками, он был
немного похож на Вольтера и немного на Верлена,
но я знал, что он до отказа набит литературными
аллюзиями и впервые с момента нашего знакомства
скрывал под каракулевой шапкой тот факт, что был
лысым.
Я пошел ему навстречу с протянутой рукой, для
придания его внезапному появлению на кагорском
вокзале более естественного вида.
— Я принес вам поразительную новость, писатель
Ажар, — заявил он мне. — Пиночет вот-вот будет
151
отправлен в отставку, а Плюща уже освободили. Вы
победили, писатель Ажар. Плющ прибыл в Париж,
его встречали цветами и математиками. Браво.
— Не знал, что у меня такие длинные руки,— ска-
зал я скромно — так полагалось.
— Вы победили, воитель Ажар, и можете гордить-
ся делом своих рук.
— Тем более что книга еще не опубликована,—
сказал я, чувствуя подвох.
— Пиночет узнал ее содержание через свою тайную
полицию и запаниковал. Он хочет бежать. А КГБ, оно
повсюду, и, узнав, что ваша мощная книга должна
вот-вот выйти, и не сумев подчинить вас себе, несмот-
ря на курс химической обработки, который они вам
проделали в Копенгагене, они спешно освободили
Плюща... триумфатор Ажар!
— Сею при любом ветре,— сказал я иронически,
потому что ирония остается хорошей гарантией ум-
ственного здоровья.
Из-за доктора Христиансена показался раввин
Шмулевич с белыми глазами. Его не было, и то, что
я его не видел, окончательно доказывало, что все сим-
птомы у меня исчезли.
— Сколько я вам должен, доктор? — спросил я,
потому что ему полагались авторские права.
— Не обороняйтесь, верующий Ажар. Доказатель-
ство налицо: Плющ на свободе, Пиночет едва держит-
ся, в Аргентине перестали убивать, в Ливане — брат-
ская дружба, ваша книга смогла облегчить огромное
человеческое горе. Давайте пишите, вас ждут милли-
оны угнетенных. Спасите их, освободите, сделайте из
них еще порцию литературы, лауреат Ажар. Мало вы-
лечиться самому, надо вылечить все человечество...
Пишите!
— Это будет означать, что у меня прослеживаются
тенденции к мессианству, реформаторству и шизоид-
но сти, доктор. Ничего не поделаешь.
Мой исследователь с уважением посмотрел на меня:
он знал, что я твердо намерен захватить поезд 8.45,—
152
другого не было, а этот ждал на вокзале, потому что
Христос запаздывал и надо научиться ждать.
Но гениальный искатель все же сделал еще одну
попытку, ведь он знал все уловки и понимал, что
большинство так называемых нормальных людей на
самом деле — просто хорошие симулянты.
— Браво, Ажар, человек с обнаженной совестью!
Вы доказали всесилие нашего народного органа. Он
сдвигает горы, распахивает тюрьмы, исполняет жела-
ния, осушает слезы, бинтует раны, исцеляет прока-
женных, жрет дерьмо, лижет задницы, целует сапоги,
командует «пли!», стреляет не целясь, взрывает горо-
да, благословляет толпы, насилует вдов, убивает си-
рот, плодит ужасы, гладит собак, восстанавливает
руины, спасает мир, льет кровь, превращает пустыни
в сады, просвещает мир, снимает Иисуса с креста,
спускает Жанну с костра, скрипит зубами, рвет на
себе волосы, делает харакири, убивает невинных, рас-
стреливает заложников, режет свои жертвы, добивает
раненых,— даст кто-нибудь, наконец, ему воды,— го-
ворит мой отец! Полный вперед, писателишка Ажар!
Пишите себе помаленьку! Думайте о миллионах
страждущих, прикиньте тиражи! Хватайте свою свя-
тую авторучку, спасайте, освобождайте, кормите, раз-
гнетайте, пишите! Еще немного литературы! И еще!
И еще! И еще! Да здравствует еще, да здравствуют чер-
нила! Давайте! Летите! Да здравствует музочка!
Не делайте вид, что отрицаете великую литературу —
счастье, справедливость и спасение, созданную Тол-
стым и всеми прочими спасителями рода человеческо-
го, спасатель Ажар! Самурай Ажар! Байярд Ажар!
Дерьмоносец Ажар! Не думайте, что вы мелковаты,—
нет понятия малых величин, когда речь идет о чело-
веческом величии... исполин Ажар!
— Моя жопа не царь Навохудоносор,— ответил я
ему спокойно, чтобы видно было, что я не попался,
что у меня есть чувство пропорции, и вообще, что
у меня прочная основа, а также внести нотку на-
дежды.
153
— Не прячьтесь за маской цинизма, идеалист
Ажар...
Но великий инквизитор начинал расплываться, по-
тому что понимал: я для него стал недосягаем.
— Я думаю, друг мой, что у вас больше никогда не
будет меня,— сказал доктор Христиансен уже дале-
ким голосом, и мне взгрустнулось, потому что мне он,
пожалуй, нравился и я был ему здорово обязан.
— Прощайте, выздоровевший Ажар. Хорошей вам
симуляции. Таков уж закон жанра.
— Прощайте, друг Христиансен. Но я все-таки
рискну и укажу вам границы моего выздоровления.
«Здесь» будет для меня всегда уродливой карикатурой
того, что «там». Из-за вашего отличного и такого убе-
дительного лечения, а также из-за женщины, кото-
рую я люблю больше всего на свете, я принимаю ваши
условия и нашу жизнь. Да, я, нижеподписавшийся
Павлович, выражаю настоящим документом согласие
быть карикатурой Эмиля Ажара, карикатурой челове-
ка в карикатурной жизни в карикатурном мире: я —
за братство, пусть даже такой ценой. Да, я знаю,
знаю,— кому вы это говорите,— меня обвинят в тру-
сости, в капитуляции те, кто борется за то, чтобы
вырваться из фальшивки и из карикатуры, но я ниче-
го не могу поделать, я вам уже объяснял, я не спосо-
бен на выбор жертв. Поэтому я соглашаюсь на само-
окарикатуривание и самосожжение и больше не пой-
ду в музеи сжигать шедевры во имя жизни, для того,
чтобы воплотилась она...
На следующее утро, когда я обрывал телефон, пы-
таясь узнать, как продаются права на экранизацию,
Тонтон взлетел на седьмой этаж без лифта и забараба-
нил в дверь.
— Не понимаю,— сказал он.— Это опять твоих
рук дело?
Он протянул мне карточку с выгравированными
буквами. Кики и ее сестры приглашали нас в прези-
154
диум Международного форума проституции, открыва-
ющийся в Париже вечером того же дня.
Я тоже получил приглашение, но мне пришлось
для этого здорово поработать и, чтобы получить эту
карточку, в качестве козыря выставить свой отказ от
Гонкура.
— Что это означает?
— Ну, Тонтон, ты же официальный памятник, на-
грады, почет,— шлюхам нужна твоя моральная под-
держка. Пойдем?
— Ни за что. Дьявол, я отказался вступить даже
во Французскую академию. Хватит мне почестей.
— Ну давай, старик. Пойдем туда вместе, поми-
римся.— И добавил, как будто просто так: — Хоро-
шая реклама.
Он подозрительно посмотрел на меня:
— Для кого?
— Для шлюх, естественно.
— Не пойду.
— Скажут, что ты зажрался и обуржуазился.
— Иду,— сказал он тут же.
И мы пошли. Нас не хотели пускать. При входе
был кордон из настоящих шлюх.
— Тут у нас шлюхи на передок,— сказали они
нам.— А шлюхи на голову теперь повсюду, только не
здесь.
Я знал, что так будет. Я им сказал, что я тот са-
мый, который отказался от Гонкуровской премии.
Когда они поняли, что я не вру, они нас впустили.
С трудом удалось нам добраться до трибуны: тут
были представлены все объединенные нации, так что
был народ. Уллы не было. Председательствовала
Кики. Мы подошли к ней поближе. Пожали руку,
и она без ложной скромности ответила тем же. Я по-
просил разрешения помыть ей ноги, но она сказала,
что я себя не за того принял и что я не Папа Рим-
ский.
Давно я не видел Тонтона таким счастливым. Как
будто он наконец выломался из своей ледяной статуи,
155
как те, у Бэкона, разинувшие глотки в безмолвном
крике.
Потом мы позировали перед фотографами. Перед
уходом я попросил одну шлюху проводить нас до
двери:
— Что мы можем сделать для вас?
— Продолжайте писать,— ответила она.
Эта книга — моя последняя.
Страхи
царя
Соломона
Роман
I
Он сел в мое такси на бульваре Осман: очень ста-
рый господин с красивыми седыми усами и седой бо-
родой, которую, впрочем, он потом, когда мы ближе
познакомились, сбрил. Его парикмахер сказал, что
борода его старит, а так как ему уже стукнуло восемь-
десят четыре года несколько месяцев назад, то выгля-
деть старше своих лет не имело смысла. Но во время
нашей первой встречи у него еще были большие усы
и коротенькая бородка, которую называют эспаньол-
кой, потому что именно в Испании начали носить та-
кие бороды.
Я сразу заметил, что вид у него весьма почтенный,
а красивые черты его волевого лица время не искази-
ло. И все же лучшее в нем были глаза, темные, вернее,
черные, причем их чернота поражала интенсивно-
стью, казалось, она выплескивалась из глазниц, бро-
сала тень вокруг. Даже когда сидел, он держался на
редкость прямо, и меня удивила суровость, с которой
он смотрел в окно, пока мы ехали, он был исполнен
решимости и неумолим, словно не боялся ничего
и никого и уже не раз успел разбить врага в пух
и прах, хотя мы доехали всего лишь до бульвара Пуа-
соньер.
Я еще никогда не возил столь изысканно одетого
пассажира его возраста. Я часто замечал, что боль-
шинство стариков, доживающих свой век, даже те,
о ком явно хорошо заботятся, обычно носят вещи,
159
которые служат уже не первый год. Когда жить оста-
ется недолго, новый гардероб себе не заказывают, это
неэкономно. Но вот месье Соломон — впрочем, тогда
я, конечно, еще не знал, что его так зовут,— был одет
во все новое с головы до ног, и в этом чувствовался
вызов и вместе с тем — выражение доверия к будуще-
му. Костюм в черно-белую клеточку был украшен
синей бабочкой в горошек, в петлице красовалась ро-
зовая гвоздика, а серая шляпа на голове выдавала
свое высокое качество тщательно выработанными по-
лями. На коленях у него лежали кожаные перчатки
кремового цвета и трость с серебряным набалдашни-
ком в форме лошадиной головы. Все в нем дышало
элегантностью, причем самой современной, и сразу
становилось ясно, что этот человек не дастся смерти
просто так, за здорово живешь.
Меня также удивил его голос, который гремел
даже тогда, когда он давал мне адрес — улица Сан-
тье,— хотя причин греметь как будто не было. Может
быть, он был чем-то разгневан и ехал туда, куда ехал,
скрепя сердце. Потом я поискал в словаре объяснение
слова, которое наиболее точно передавало звук его
голоса во время нашей первой, исторической встречи,
и то впечатление, которое он произвел на меня, ког-
да, влезая в мое такси головой вперед, прогремел:
«Улица Сантье», и я запомнил определение: гре-
меть — производить глухой и угрожающий звук под
влиянием возмущения или гнева. Но тогда я еще не
знал, что относительно душевного состояния месье
Соломона было еще более точное определение. Потом
я смотрел слово «греметь» по другим словарям и на-
шел: гнев, бурное негодование по отношению к обид-
чику. Старость сковала его движения, болели почки,
колени, и вообще все суставы мешали нагнуться, ког-
да он садился в такси, его страшный враг возраст, как
всегда, преследовал его по пятам, и месье Соломон
был полон негодования по отношению к этому обид-
чику.
160
Когда месье Соломон сел ко мне в такси и мы тро-
нулись с места, получилось совпадение. У меня оказа-
лось включенным радио, и странным образом первое,
что мы услышали, было сообщение в последних изве-
стиях о том, что море вдоль берега Бретани залито ма-
зутом, в результате чего погибли двадцать пять тысяч
водоплавающих птиц. Я, как всегда, стал громко вы-
ражать свое возмущение, и месье Соломон поддержал
меня своим красивым громыхающим голосом.
— Это просто позор,— сказал он, и я увидел в зер-
кальце заднего обзора, что он вздохнул.— Жить
в этом мире становится все труднее с каждым днем.
И он рассказал мне, что всю свою жизнь занимал-
ся изготовлением и продажей готовой одежды, глав-
ным образом брюк. Так между нами завязался разго-
вор. Вот уже несколько лет, как он отошел от дел
и заполнял свой досуг благотворительностью — чем
больше стареешь, тем больше, оказывается, нужда-
ешься в других людях. Он отдал часть своей кварти-
ры ассоциации, которая называется «808 альтруисты-
любители»,— это одна из разновидностей того, что
называют Телефоном доверия. Туда можно позвонить
в любой час дня и ночи, если тебе уже не под силу
нести бремя жизни, если оно тебя вот-вот раздавит
и ты весь во власти страхов. Набираешь нужный но-
мер, и тебя стараются ободрить, оказывают что-то
вроде моральной поддержки, если выражаться лите-
ратурным языком.
— У них были финансовые затруднения, им не
на что было снять помещение. Я взял их под свое
крыло.
Он рассмеялся, когда сказал «под свое крыло»,
и смех его тоже прогремел, словно вырвался из самых
глубин его существа. Мы говорили о животных, кото-
рые вот-вот могли совсем исчезнуть, и это как-то само
собой получилось, поскольку ему, учитывая его воз-
раст, такое грозило в первую очередь. Я ехал очень
медленно, чтобы продлить наш путь. Я уже знал тако-
го рода ассоциацию, которая называлась «808 Дружба»,
6 Э. Ажар
161
но даже не представлял себе, что существуют еще
и другие, что помощь тем, кто в ней нуждается, как-
то оказывается. Меня это интересовало, я понимал,
что любой может впасть в подобное состояние, но мне
и в голову не пришло бы позвонить в этом случае
4808 Дружбе» или любой другой ассоциации такого
рода — ведь нельзя же всю жизнь висеть на телефоне.
Я спросил его, что за люди отвечают на такие звонки,
и он мне ответил, что это молодые люди, исполненные
доброй воли, и что звонят тоже главным образом мо-
лодые, потому что старые уже ко всему привыкли. Он
объяснил мне, что тут есть своя сложность: надо най-
ти таких, кто действительно хочет помочь другим,
а не берется за это, чтобы самому почувствовать себя
лучше за счет тех, кто звонит. Мы были уже совсем
близко от Сантье, но я его не понял, я не мог себе
представить, каким образом звонок с просьбой о помо-
щи может помочь тому, кто должен ее оказать. Он
с большой охотой объяснил мне, что это частый слу-
чай в психологии. Есть, например, немало психиат-
ров, которых в юности не любили, которые всегда
считали себя уродами, которым казалось, что все их
избегают, и вот они благодаря своей профессии доби-
лись всего, чего им не хватало,— они лечат молодых
наркоманов, трудных, сбившихся с пути подростков,
обретают вес в обществе, их наперебой приглашают
в разные дома, они царят в своем кругу, вызывают
восхищение, возле них крутятся красивые девчонки,
которых они иначе никогда не узнали бы, одним сло-
вом, эти люди начинают ощущать свою значитель-
ность и таким образом освобождаются от комплексов,
им становится в жизни более комфортно.
— В нашем «808 альтруисты-любители» попада-
лись такие неуравновешенные натуры, то, что называ-
ют «эмоционально недополучившие», и от каждого
звонка с криком отчаяния они сами чувствовали себя
менее одинокими. Да что и говорить, у гуманитарной
помощи свои проблемы.
162
Я поехал еще медленнее, меня все это крайне заин-
тересовало, и вот тут как раз я и спросил месье Соло-
мона, как случилось, что от готового платья он пере-
шел на гуманитарную помощь.
— Готовое платье, мой юный друг, вещь тонкая,
не совсем ясно, где что начинается и где кончается...
Мы доехали до нужного номера на улице Сантье.
Месье Соломон вылез из такси, рассчитался со мной,
дал большие чаевые, и вот тогда это и случилось,
только затрудняюсь сказать, что же именно. Когда он
платил мне, он дружески глядел на меня. А потом
еще раз посмотрел на меня, но как-то странно, слов-
но в моем лице было что-то особенное. Он даже вдруг
непроизвольно резко отпрянул — движение, которое
обычно выражает крайнее удивление. Несколько
мгновений он помолчал, продолжая меня разгляды-
вать. Потом закрыл глаза и провел рукой по векам.
Вслед за тем снова открыл их и опять пристально
посмотрел на меня, ни слова не говоря. Наконец он
отвел от меня взгляд, и я увидел, что он думает. Затем
еще раз взглянул на меня, но бегло. Мне было ясно,
что ему пришла в голову какая-то мысль, но он колеб-
лется. Лицо его осветила странная улыбка, в ней была
ирония, но еще больше печали, и совершенно неожи-
данно он пригласил меня выпить с ним что-нибудь
в бистро.
За все время, что я вожу такси, со мной такого еще
никогда не случалось.
Мы сели за столик, и он снова принялся меня раз-
глядывать с удивлением, словно не веря глазам своим.
Затем задал мне несколько вопросов.
Я сказал ему, что профессионально занимаюсь по-
чинкой всякой бытовой техники, я, так сказать, мас-
тер на все руки, умею чинить все, что сломалось,—
и сантехнику, и электроприборы, и любые другие по-
ломки. Теории я, правда, не знаю, научился всему на
практике. А еще мы втроем, два моих приятеля и я,
держим такси, каждый отрабатывает свою смену;
Иоко изучает хирургический массаж, чтобы вернуться
163
затем на родину, Берег Слоновой Кости, где мало
таких специалистов, а Тонг из Камбоджи, ему удалось
спастись — он бежал через таиландскую границу.
В свободное время я занимаюсь самообразованием,
хожу в муниципальные библиотеки, одним словом,
я то, что в словаре называют автодидакт. Я закончил
лишь начальные классы, дальше в школу не пошел
и самостоятельно пополнял свои знания, главным об-
разом по словарям, в них про все наиболее полные
сведения — ведь того, чего там нет, вообще нигде
не найдешь. Такси нам еще не принадлежит — при-
шлось занять деньги, чтобы его получить, не хватало
полутора лимонов, но уже есть лицензия, и мы твер-
до надеемся, что в конце концов сумеем собрать эту
сумму.
И вот тут-то пришел мой черед удивиться, да так,
как мне еще никогда прежде не приходилось, потому
что на этот раз это было приятное удивление. Месье
Соломон сидел перед своей чашечкой кофе и тихонь-
ко постукивал кончиками пальцев по столу, как обыч-
но, когда размышлял, потом я много раз это видел.
— Что ж, я, быть может, мог бы вам помочь,—
сказал он. Чтобы оценить эту фразу, надо знать, что
слово помочь — любимое слово царя Соломона, пото-
му что именно в этом слове люди испытывают наи-
больший недостаток. Я сказал «царь Соломон», не объ-
ясняя, почему я так выразился, но об этом потом, не-
возможно находиться одновременно в разных местах.
— Да, быть может, я могу вам помочь. Я как раз
собирался договориться с таксистом, чтобы он был
в моем распоряжении, когда мне понадобится. У меня
есть большая машина, так сказать, для семьи, но се-
мьи у меня нет, и сам я уже не вожу. Мне хотелось бы
иметь возможность предоставлять транспорт тем, кто
в нем нуждается, кому трудно передвигаться по состо-
янию здоровья, у кого больное сердце, или ноги, или
глаза, или еще что-то...
Я просто остолбенел. В древние времена существо-
вали какие-то легендарные короли, которые осчаст-
164
ливливали людей, попадавшихся им на пути, были
когда-то и добрые джинны, скрывавшиеся в бутылках
или еще где-то, которые одним движением руки пре-
дотвращали несчастья, но не в наши же дни, не на
улице Сантье могли твориться такие чудеса! Конечно,
месье Соломону было не по карману предотвращать
несчастья одним движением руки, поскольку его со-
стояние заметно пострадало от инфляции и обесцени-
вания французских и иностранных акций, но он ста-
рался как мог. Разбогатев на брюках, он только и де-
лал, что помогал людям, причем с исключительной
широтой, и прежде всего тем, кто уже ни во что не
верил, чтобы доказать им, что они вовсе не забыты,
что на бульваре Осман живет человек, который о них
заботится. Чак, которого мы еще не встречали на этих
страницах — каждому свой черед,— утверждает, что
месье Соломон делает это вовсе не по доброте сердеч-
ной, а чтобы преподать урок Богу, пристыдить его
и направить на истинный путь. Но Чак всегда надо
всем смеется, такой у него склад ума.
— Вы могли бы также быть полезны нашей ассо-
циации «808 альтруисты-любители», потому что им
иногда приходится посещать людей, бывают и сроч-
ные случаи... Не всегда удается помочь по телефону...
Говоря все это, он продолжал меня разглядывать
с пристальным вниманием. Постукивая пальцами, он
улыбался, но как-то невесело, а в темных его глазах
то и дело вспыхивали иронические всполохи.
— Ну так как? Вы согласны?
У меня мурашки пробежали по коже. Когда с вами
случается что-то такое хорошее, чего вообще никогда
не случалось, разве только в легендарные времена,
надо быть начеку, потому что неизвестно, что за этим
скрывается. Я неверующий, но даже когда не веришь,
всему есть предел. Нельзя беспредельно не верить, по-
тому что, повторяю, всему есть свой предел. Я видел,
что месье Соломон не сверхъестественное существо,
хотя взгляд его обжигает, а в его возрасте взгляд
обычно бывает уже потухшим. Ему никак не меньше
165
восьмидесяти, а то и больше. Это человек из плоти
и крови, он явно приближается к концу своей жизни,
чем и объясняется, очевидно, строгий и даже разгне-
ванный вид, потому что так с нами поступать нельзя.
Но я решительно не понимал, что со мной случилось.
Глубокий старик, о существовании которого я до сих
пор и не подозревал, предлагает мне деньги, чтобы
полностью выкупить такси,— предлагает среди бело-
го дня, на террасе бистро на улице Сантье. Чак мне
сказал, что такого не бывало со времен Гаруна ар-Ра-
шида, который переодевался, чтобы не выделяться
в толпе, а потом осыпал благодеяниями тех, кого счи-
тал достойными. Я чувствовал, что встретил какого-то
особого человека, а не просто торговца готовым плать-
ем, который преуспел в делах сверх всяких ожида-
ний. Я рассказал об этом Чаку и Тонгу, с которыми
делю нашу конуру. Сперва они слушали меня с таким
видом, словно я спятил и между бульваром Пуасонь-
ер и улицей Сантье у меня начались галлюцинации
на библейские сюжеты. Но в облике месье Соломона
и вправду есть что-то библейское, и не только в силу
его возраста,— он походит на Моисея из фильма «Де-
сять заповедей» Сесила Б. де Милля, который показы-
вали в фильмотеке,— такого сходства я больше никог-
да не встречал. Даже потом, когда я уже хорошо знал
месье Соломона и полюбил его так, как невозможно
любить простого человека, и все твердил ребятам, что
никто не делает больше добра, чем мой хозяин, Чак
тут же начинал мне возражать, причем совсем не глу-
по. По его мнению, месье Соломон хочет, чтобы все
без исключения его любили, чтили и постоянно выра-
жали ему свою благодарность, поскольку все, что он
делает, он делает вместо Другого, который обязан был
этим заниматься и которого он вынужден с ходу заме-
нить. Он обращался к Иегове с жестоким упреком,
чтобы пристыдить Его и обратить Его внимание на то,
что требует Его вмешательства,— но Он не откликает-
ся. К этому Чак добавил, что филантропия всегда
была способом властвовать над другими, хитрая
166
уловка тех, у кого много денег, чтобы пудрить людям
мозги, и что в 1978 году это выглядит просто комич-
но. Но Чак все может объяснить, поэтому его надо
опасаться, как чумы. Когда что-то не понимаешь, воз-
никает по крайней мере ощущение какой-то тайны, за
внешней стороной, возможно, скрывается что-то дру-
гое, имеющее более глубокий смысл, оно может вдруг
стать явным и все изменить. Но когда есть объясне-
ние, деться некуда, остаются лишь факты, а против
них, как известно, не попрешь. По мне, объяснение —
худший враг неведения.
Итак, я сижу с месье Соломоном за столиком в би-
стро, и вид у меня, должно быть, дурацкий, потому
что он начинает смеяться, он видит, что я ему не
верю, и тогда он вынимает чековую книжку и, глазом
не моргнув, выписывает мне чек на полтора лимона,
словно это сущий пустяк. Человек, о существовании
которого я полчаса назад и не подозревал. И тут
у меня начинают дрожать колени, потому что, если
незнакомые люди выписывают вам чеки на полтора
лимона, с вами может случиться все, что угодно,
и меня охватывает страх. Я держу чек в руке, но при
этом так бледнею, что месье Соломон заказывает мне
рюмку коньяка. Я ее выпиваю, но лучше мне не ста-
новится. То, что со мной случилось, было непонятно,
а ничто не производит на меня такого ошеломляю-
щего впечатления, как непонятное, потому что оно
порождает разные надежды. Моя встреча с месье
Соломоном, то, что он сел в мое такси, было самым
непонятным из всего, что мне довелось пережить за
мою жизнь. Позже, уже после того как мы расста-
лись, я подумал, что легенды возникают, возможно,
не на пустом месте.
— Надеюсь, нам удастся вернуть вам долг через
полтора года,— говорю я.
Мои слова его явно позабавили. У него на губах
всегда блуждает своего рода улыбка, вернее, след
улыбки, которая когда-то, давным-давно, освещала
его лицо, а потом стерлась, но не совсем.
167
— Мой дорогой мальчик, я вовсе не рассчитываю,
что вы мне вернете этот долг, но, конечно, через пол-
тора года, а еще лучше, через десять или двадцать лет
мне было бы приятно это снова обсудить и, может
быть, отсрочить возврат денег еще на несколько
лет,— говорит он, и на этот раз, уже не таясь, смеет-
ся при мысли, что через полтора года, а может, и че-
рез десять лет еще будет на этом свете, это при его-то
возрасте!
Чувство юмора ему не изменяло. Каждое утро он,
наверное, просыпался с сердцебиением, спрашивая
себя, не ушел ли он уже в мир иной.
Я взял чек и стал разглядывать подпись: Соломон
Рубинштейн, это было начертано твердой рукой.
После фамилии была запятая и стояло слово «эск.»
с точкой, таким образом, получалось: «Соломон Ру-
бинштейн, эск.». Я не знал, что это означает, но потом
учитель английского языка, которого я вез в своем
такси, мне объяснил, что эск. означает эсквайр и что
в Великобритании, когда пишут адрес, то после фами-
лии ставят «эск.», чтобы отметить высокое положе-
ние данного человека. Месье Соломон, значит, добав-
лял к своему имени «эск.», чтобы обозначить, что он
все еще занимает высокое положение. Он жил два
года в Англии и открыл там несколько магазинов,
дела которых шли очень успешно.
Когда я прекратил пялиться на чек, поверив нако-
нец, что все это не сон, я заметил, что мой неожидан-
ный благодетель снова принялся меня разглядывать
с большим вниманием.
— Я вынужден задать вам вопрос,— сказал он,—
и надеюсь, что вы на меня не обидитесь. Скажите, вы
сидели в тюрьме?
Ну вот. Со мной это всегда случается — рожа у
меня такая. Преступник. Сутенер. Этот тип настоя-
щий подонок — так все думают, когда меня видят. Не
понимаю, откуда у меня взялась такая внешность,
почему я произвожу это впечатление — ведь мой отец
сорок лет оттрубил контролером в метро, а потом
168
вышел на пенсию. А мать моя была очень хорошень-
кой и охотно этим пользовалась, заставляя отца стра-
дать. Видимо, физиономию свою я унаследовал от
моих древних предков галлов.
— Нет, я еще никогда не сидел в тюрьме, даже не
пытался туда попасть. У меня для этого нет нужных
данных. Поверьте, я совсем не похож на себя. Знаю,
я не внушаю доверия. Когда я ходил по вызову к оди-
ноким людям чинить домашнюю технику, я часто за-
мечал, что, увидев меня, они начинали нервничать,
особенно дамы. Признаюсь честно, я был бы рад быть
бандитом, чтобы мне все было нипочем, чтобы на-
слаждаться комфортом.
— Комфортом?
— Я имею в виду моральным комфортом. Короче,
чтобы было на все наплевать.
Я заметил, что мои слова его несколько разочаро-
вали. Черт возьми, подумал я, неужели он заинтере-
совался мной только из-за моей подозрительной рожи,
уж не глава ли он шайки или торгует наркотиками,
а может, сбывает краденое? Конечно, я не знал, что
у него было на уме, и даже теперь, когда он уже дав-
но живет в Ницце, да примет Бог его душу, я ни в чем
не уверен. Но тем не менее мне трудно предположить,
что он все просчитал с самого начала, что в нем
еще больше иронии и злопамятства, чем я полагаю.
И хотя он и царь Соломон, у него все же нет такой
полноты власти, чтобы одновременно дергать все вере-
вочки. Может, мысль такая у него и мелькнула, что
вполне естественно, когда все время думаешь об одном
и том же, невозможно ни отключиться, ни забыть, ни
простить. Всем известно, что любовь бывает упряма
как осел. Если сравнивать месье Соломона с вулка-
ном, то он был еще не вполне погасшим. Внутри него
не прекращались вулканические процессы, кипели
страсти, а в этом случае всего можно ожидать. Это
была наша первая встреча, я его не знал, и меня уди-
вило, почему он как будто недоволен тем, что я не
сидел в тюрьме. Но я был чересчур взволнован, чтобы
169
задавать себе какие-либо вопросы. У меня в руках был
чек на полтора миллиона, выражаясь языком наших
предков, и можно сказать, что то, что я сейчас пере-
жил, носит, пожалуй, религиозный характер.
Он вынул из внутреннего кармана бумажник из на-
стоящей кожи и протянул мне визитную карточку,
на которой, к моему изумлению, было напечатано:
Соломон Рубинштейн, эск., брючный король.
— Это старая карточка, ведь теперь я на пенсии,—
сказал он.— Но адрес остался тот же, навестите
меня.
II
Я пришел к нему. Он жил на бульваре Осман»
в квартире, выходящей окнами на улицу. Дом не но-
вый» но производит хорошее впечатление своей солид-
ностью и ухоженностью. Дверь оказалась незапертой,
я вошел не постучав и очутился перед телефонным
коммутатором с пятью местами — здесь добровольцы
ассоциации отвечают на звонки. Там всегда круглые
сутки дежурят один-два человека — это необходимо;
ты звонишь в состоянии глубокой депрессии, а тебе
никто не отвечает или номер все время занят — что
может быть ужаснее? В распоряжении дежурных на-
ходится еще одна комната — там можно выпить кофе
и съесть сандвич. В остальной части квартиры с боль-
шим комфортом расположился месье Соломон. Он
себя не щадил и часто сам садился за коммутатор,
особенно среди ночи, в это время тоска достигает сво-
его апогея.
Когда я пришел туда в первый раз, они все говори-
ли по телефону, все, кроме одного, который как раз
в этот момент повесил трубку. Фамилия этого долго-
вязого рыжего очкарика, как я узнал, когда мы по-
знакомились, была Лепелетье.
— Что вам угодно?
— Я к месье Соломону Рубинштейну, эск.
— Вы что, новенький?
Я хотел было ему сказать, что я таксист и что
месье Соломон нанял меня, чтобы я выполнял его
171
поручения» но рыжий не дал мне рта открыть, он тут
же сам заговорил:
— Это довольно трудно, сами увидите. В конечном
счете все сводится к избытку информации о нас са-
мих. В прежнее время можно было себя не знать,
можно было питать иллюзии. А сегодня, благодаря
прессе, транзисторам и особенно благодаря телевиде-
нию, мир стал очень обозримый. Самая большая рево-
люция нового времени — это столь внезапная и ослеп-
ляющая обозримость мира. За последние тридцать лет
мы о себе узнали куда больше, чем за предыдущие
тысячелетия, и это наносит нам тяжелую травму.
Сколько ни тверди, что это же не я, а нацисты, кам-
боджийцы, ну уж не знаю кто, но в конце концов все
же понимаешь, что это и есть ты. Именно мы, всегда,
везде. Отсюда чувство вины. Я только что говорил
с молодой женщиной, которая призналась мне, что
намерена сжечь себя в знак протеста. Она не сказала
мне, против чего она протестует. Впрочем, это и так
понятно. Отвращение. Бессилие. Отказ. Тревога. Воз-
мущение. Мы стали не-у-мо-ли-мо зримы для самих
себя. Нас грубо вытолкнули на яркий свет, и это ока-
залось не очень-то приятным зрелищем. Боюсь, что
это приведет к утрате чувствительности. Попытка
преодолеть чувствительность путем ожесточения,
убить ее, не признавая никаких границ, как, скажем,
Красные бригады. Фашизм всегда приводит к уничто-
жению чувствительности.
— Извините,— сказал я,— но я пришел сюда по
другому поводу. Мне нужно пройти к месье Соломону,
я таксист.
— Вон та дверь.
Я прошел мимо телефонного коммутатора на цы-
почках, как ходят в больницах или там, где лежат по-
койники, к которым всегда надо проявлять уважение,
и направился прямо в апартаменты месье Соломона.
Каждый день он давал мне список поручений, кото-
рые я должен был выполнять. Главным образом я раз-
возил по городу подарки, потому что он буквально
172
осыпал благодеяниями людей, когда узнавал, что они
в нужде,— в отличие от Того, Другого, которого я не
знаю и не могу стоять за Него горой, но я вовсе не
хочу оскорблять верующих, к тому же известен слу-
чай, когда на шофера компании Ж7, в шестнадцатом
квартале, на углу улицы Л'Иветт, там, где она пере-
секает улицу Доктора Бланш, вдруг снизошло религи-
озное откровение.
III
Месье Соломон посылал меня чаще всего к пожи-
лым людям. Я никогда не приезжал к ним с пустыми
руками, обычно я привозил большую корзинку фрук-
тов с запиской от месье Соломона, эск., приколотой
к целлофановой обертке. За этой корзинкой я отправ-
лялся в специальный, очень шикарный магазин, где
можно было купить любые фрукты вне зависимости
от сезона, их привозили сюда со всех концов света,
чтобы доставить удовольствие одиноким старикам,
доживающим свой век всеми забытыми где-то в Пари-
же,— они и представить себе не могли, что кто-то
о них еще помнит и посылает им зимой роскошный
виноград, апельсины, бананы и экзотические финики,
как это делалось в стародавние времена главным обра-
зом на Востоке.
Для моего первого визита месье Соломон выбрал
месье Жофруа де Сент-Ардалузье. Он жил на улице
Дарн и был писателем, но еще ничего не опубликовал,
потому что работал над произведением своей жизни
и надо было еще подождать, прежде чем он завершит
свой труд. Ему, правда, было уже больше семидесяти
пяти лет, но он хотел, чтобы книга охватила всю его
жизнь, и, поскольку он был еще жив, ему, возможно,
предстояло еще что-то увидеть и испытать. Таким
образом, возникала проблема, решить которую было
не просто: если он умрет неожиданно, произведение
будет незавершенным, а если поставить точку заранее,
174
оно окажется неполным, потому что последний отрезок
его жизни там не будет описан. Месье Соломон горя-
чо советовал ему закончить, не дожидаясь своего кон-
ца, пусть там будет не хватать последней страницы.
Но мне кажется, что месье де Сент-Ардалузье просто
боялся завершить свое произведение. Я навещал его
каждую неделю, чтобы узнать, как он поживает,
у него не было ни родных, ни знакомых, и сознание,
что кто-то им интересуется, помогало ему не падать
духом, потому что он был атеистом, поражал своим
сходством с Вольтером — я его видел по телеку,— все-
гда носил круглую черную тюбетейку, он купил ее на
аукционе, когда распродавались вещи Анатоля Фран-
са, который тоже был атеистом. Яростный противник
религии, он говорил только об этом, будто других тем
вообще не существовало.
Еще я навещал мадам Казн, которой было почти
сто лет, и месье Соломон опекал ее, исполненный на-
дежды, потому что если его что-то действительно ин-
тересовало, то это долголетие. Было еще и много дру-
гих «б/у» — так месье Соломон называл старых лю-
дей, которые с годами утратили свой прежний статус,
с которыми уже не считались, как раньше. Месье Со-
ломон сказал мне, что остановил свой выбор на мне
потому, что в моем облике есть что-то, что вызывает,
как они это называют в своей службе 808, «позитив-
ные вибрации», передающиеся тем, кто пал духом. Но,
судя по тому, как он, глубоко задумавшись и постуки-
вая пальцем по столу, иногда смотрел на меня и при
этом в его черных глазах то и дело вспыхивали ирони-
ческие искры, мне начинало казаться, что, быть мо-
жет, он вынашивал в голове какой-то другой замысел.
Представьте себе, я прихожу к даме, которая при-
кована к своему инвалидному креслу, говорю ей, что
меня послал месье Соломон, король готовой мужской
одежды, который хотел бы узнать, как она поживает
и не нуждается ли в чем. Поскольку до этой минуты
она и не подозревала о существовании какого-то месье
Соломона, мой визит оказывается для нее не только
175
сюрпризом, но он исполнен еще и таинственности,
а таинственность, как известно, всегда открывает
дверь надежде, что необходимо прежде всего, если нет
ничего другого. Но и тут нужно соблюдать меру.
Я объясняю, что месье Соломон всего-навсего король
готового платья, чтобы она не подумала, что тут за-
действованы какие-то высшие силы. Месье Соломон
очень привержен выражению готовое платье, потому
что для него оно как бы охватывает то, в чем нужда-
ются от рождения до смерти. А иногда это выражение
звучит в его устах как насмешка над всем, что можно
найти и предложить в качестве утешения. Позже,
когда мы ближе познакомились, я задал ему вопрос
на эту тему, которая явно выходила за пределы одеж-
ды. Он не сразу ответил, а походил некоторое время
взад-вперед по зеленому, цвета пастбища, ковровому
покрытию, которым был устлан пол его кабинета,
а потом остановился передо мной с выражением чуть
печальной доброты. Впрочем, выражение доброты все-
гда содержит в себе и печаль, потому что известно,
с чем ей приходится сталкиваться.
— Что делает ребенок, когда появляется на свет?
Начинает кричать. Он кричит, кричит. Так вот, он
кричит потому, что вступает в круг «готового пла-
тья»... Огорчения, радости, страх, тревога, не говоря
уже об отчаянии... Жизнь и... Короче, и все осталь-
ное... И утешения, и надежды, все, что можно узнать
из книг и что называется «воззрения», во множе-
ственном числе... это тоже из области «готового пла-
тья». Иногда это что-то очень древнее, все одно и то
же, а иногда придумывают и что-то новое, в духе вре-
мени...
А потом он положил мне руку на плечо — утеши^
тельный жест, он его часто делает, потому что иногда
худшее, что может случиться с вопросом, это полу-
чить на него ответ.
Когда я рассказывал, какими знаками внимания
царь Соломон окружал людей, если узнавал, что их
забыли, что у них не бывает никакой радости, что они
176
не получают никаких маленьких удовольствий, Чак
упорно объяснял мне, что это был его способ обра-
щаться с горькими упреками к Тому, чьи дела зияли
своим отсутствием. Чак так на этом настаивал, так
был привержен своему объяснению, что у меня заро-
дилось подозрение: не возникала ли у него проблема
с этим вопросом? Проблема по поводу отсутствия царя
Соломона, я имею в виду того, настоящего. Он уверял
также, что у хозяина службы «808 альтруисты-люби-
тели» это было также проявлением его страхов, что он
хотел таким образом обратить на себя внимание Бога,
как это часто бывает у хороших евреев, и получить
взамен несколько лишних лет жизни. Чак уверяет,
что те евреи, которые сохранили веру, имеют с Богом
личные отношения, как человек с человеком, что они
часто спорят с Богом и даже вслух ссорятся с Ним,
пытаются вступить с Ним в сделку: мол, я тебе сделаю
это, а ты мне взамен дашь то, я буду одаривать всех
вокруг, не считая денег, а ты мне взамен даруешь
доброе здоровье, долголетие, а потом, может, и еще
что-нибудь получше. Кто знает?
Обычно, когда я приходил к какой-нибудь старой
даме, чтобы узнать, как она себя чувствует, и вручить
ей от месье Соломона фрукты, цветы и роскошный ра-
диоприемник, который принимает все станции мира,
эта дама начинала очень волноваться, а иногда даже
пугалась, будто происходило нечто сверхъестествен-
ное. Тут надо было проявлять большую осторожность
и не доставлять чересчур большой радости, потому
что таким образом мы потеряли месье Ипполита Ла-
биля, которому месье Соломон передал аттестат на по-
жизненную ренту и который так разволновался от
этого, что тут же умер.
IV
Я по-прежнему не знал, почему месье Соломон
остановил свой выбор на мне и почему он время от
времени продолжает наблюдать за мной с улыбкой,
словно у него в голове зреет на мой счет какой-то
план. Мне казалось, он относится ко мне по-дружески
и доволен, когда я захожу к нему просто так, безо вся-
кого дела, а сколько мне давали эти наши разговоры,
я и выразить не могу. Главное, надо сказать, он успо-
каивал меня своим примером — раз можно дожить до
такого возраста, мне еще нечего волноваться. Я садил-
ся напротив него и как-то приходил в себя, а он тем
временем рассматривал свои марки.
Очень скоро я обнаружил, что месье Соломон, хоть
он и очень богат, совершенно одинок. Когда я прихо-
дил, он обычно сидел за своим большим письменным
столом филателиста и, зажав в глазу лупу, с явным
удовольствием разглядывал марки, будто это настоя-
щие друзья, а также почтовые открытки, эти свидете-
ли прошлого, отправленные со всех концов земли. Это
вовсе не были открытки, адресованные лично ему, по-
тому что многие из них были написаны еще в про-
шлом веке, когда месье Соломон едва успел родиться,
но в конце концов они все же попали к нему. Я не-
сколько раз возил его на Блошиный рынок и в лавоч-
ки старьевщиков, где он их покупал, и хозяева откла-
дывали для него те, что носили наиболее личный ха-
рактер, где выражались чувства. Я прочел несколько
178
штук, что было с моей стороны весьма бесцеремонно,
потому что месье Соломон их обычно прятал из-за их
интимного характера. На одной из них была изобра-
жена девушка, одетая, как было модно в начале века,
с ней рядом стояли четыре маленьких мальчика
в матросках и соломенных шляпах канотье, а на об-
ратной стороне было написано: Дорогой, дорогой, мы
думаем о тебе и днем и ночью, поскорее возвращайся,
а главное, одевайся потеплее и не забывай про флане-
левый пояс. Твоя Мария. И самым странным здесь
было то, что, как только месье Соломон прочел эту
открытку, он пошел покупать себе фланелевый пояс.
Я ни о чем его не спросил, сделал вид, что ничего не
заметил, но у меня мороз пробежал по коже от ощу-
щения его одиночества. У него не было никого и ни-
чего. Открытка датирована 1914 годом. Не знаю, стал
ли месье Соломон носить фланелевый пояс в память
об этой Марии или о том мужике, которого она люби-
ла, или он вообразил, что это она лично о нем так
нежно думала, или он так вел себя просто во имя не-
жности. Я тогда еще не знал, что месье Соломон не
выносил, когда кого-то забывали, не мог мириться
с тем, что есть забытые люди, которые жили, любили,
а потом бесследно исчезли, которые в свое время кем-
то были и превратились в ничто, в пыль, в б/у — те-
перь-то я знаю, что он их так называет. И вот против
этого забвения он и протестует с самой большой не-
жностью и с самым страшным гневом, просто с ярос-
тью — кажется, это слово употребляют, когда речь
идет о библейских персонажах. Иногда у меня созда-
валось впечатление, что месье Соломон пытается это-
му забвению воспрепятствовать, взять все, так ска-
зать, в свои руки и больше этого не допускать. Его со-
стояние легко понять, имея в виду, что ему самому
грозило вот-вот так же бесследно исчезнуть. Поэтому
тогда я не стал его ни о чем расспрашивать, но от тех
чувств, которые я тогда испытал, я так и не оправил-
ся. И было не только это, но тут вы мне ни за что
не поверите, но, может, вас убедит довод, что я не
179
в состоянии придумывать лучше, чем это получается
у жизни, которой нечего церемониться и заботиться
о том, чтобы ей поверили. Месье Соломон нашел
в лавке братьев Дюпен, что в тупике Сент-Бартелеми,
старую открытку с фотографией одалиски, которые
тогда еще встречались в Алжире, в те годы принадле-
жавшем французам, а на оборотной стороне открытки
были написаны слова любви: Я не могу жить без
тебя, мне тебя не хватает больше всего на свете,
в пятницу, в семь, буду стоять под часами на площа-
ди Бланш, жду тебя всем сердцем, твоя Фанни. Месье
Соломон тут же положил эту открытку себе в карман,
потом проверил день и час по своим очень дорогим
швейцарским часам, нахмурил брови и вернулся до-
мой. А в следующую пятницу, в шесть часов тридцать
минут велел отвезти его на площадь Бланш. И стал
там искать часы, но их не оказалось. Он был явно не-
доволен и принялся расспрашивать жителей кварта-
ла. Наконец нашли консьержку, которая помнила эти
часы и сказала, где они находились. Он сразу ушел от
нее, чтобы не опоздать, и ровно в семь стоял в указан-
ном месте. А я так и не знаю, делал ли он это, чтобы
почтить память исчезнувших любовников, или в знак
протеста против библейского ветра, который все уно-
сит, как прах, как пыль. Однако одна вещь несомнен-
на, уверяет Чак, и тут, я думаю, он прав: месье Соло-
мон — человек протестующий, человек, открыто вы-
ступающий против. В конце концов я осмелел, и, когда
он пошел постоять и положить букет красных роз
у фасада здания, указанного в адресе открытки с изоб-
ражением пожарника, написанной в 1920 году, где
посылались поцелуи и говорилось о радости вновь
увидеться в следующее воскресенье, я спросил его,
когда он снова сел в такси:
— Месье Соломон, извините за вопрос, но зачем
вы это делаете? От этой девчонки уже давно ничего не
осталось, так к чему все это?
Он наклонил голову, словно говоря: «Ну конечно,
конечно».
180
— Жан, мой малыш, разве не посещают места, где
жили Виктор Гюго, Бальзак, Людовик XIV?
— Но то были очень значительные люди, месье Со-
ломон. Виктор Гюго — это личность. Естественно, что
их помнят и что, думая о них, мы испытываем волне-
ние. Они принадлежат истории.
— Да, все помнят знаменитых людей, и никому
нет дела до тех, кто никем не был, но любил, надеял-
ся и страдал. Те, кто при рождении получил наше об-
щее готовое платье и смиренно протаскал его до свое-
го конца. Даже само это выражение *те, кто никем не
был» омерзительно и недопустимо. Я отказываюсь его
принять и выражаю это теми скромными средствами,
которыми располагаю.
Говоря это, он как-то таинственно улыбнулся, под-
нял голову, и лицо вдруг стало серьезным. Он крепко
сжал в руке свою трость с лошадиной головой.
— Я это делаю не только ради * девчонки», как вы
выразились, а еще из уважения к этому.
Я ничего не понял. Понятия не имел, что он подра-
зумевает, говоря «к этому», и почему «это» вызывало
уважение. Сколько бы месье Соломон ни берег почто-
вые следы давно угасших жизней и истлевших любов-
ных историй, он все равно не мог вновь воскресить
тех людей. Быть может, его лично никто никогда не
любил и он воспринимал слова «мой дорогой, моя
любовь», написанные чернилами, которые тоже почти
испарились, как адресованные ему лично, а он нуж-
дался в нежности. Как знать! Позже Чак, когда я рас-
сказывал ему об этих открытках, на которые месье
Соломон реагировал, словно это были звонки в служ-
бу 808, полученные, правда, от уже давно забытых
людей, но для него не утратившие своего смысла, так
вот, Чак, слушая меня, придумал по этому поводу
целую теорию. Он считает, что у моего работодателя
проблема с мимолетностью всего сущего, со временем,
которое проходит и уносит нас. Поскольку он пони-
мает неизбежность своей судьбы, он выражает свой
181
протест против диктата времени всеми средствами,
которыми располагает.
— Он как бы жестикулирует, вот и все. Можно
считать, что он грозит кулаком и делает еще какие-то
движения в знак протеста, пытаясь объяснить Иегове,
что несправедливо все уничтожать, все сметать с лица
земли, и в первую очередь его самого. Представь себе
его, стоящего на горе, в белых льняных одеждах, пять
тысяч лет тому назад, он смотрит на небо и кричит,
что Закон несправедлив. Ты никогда не поймешь ста-
рика, если не будешь учитывать, что с Иеговой у него
чисто личные отношения. Они спорят, орут друг на
друга. Он как бы персонаж из Библии. Христиане
в своих отношениях с Богом никогда не доходят до
ругани. А вот евреи — сколько угодно. Они Ему устра-
ивают семейные сцены.
Я познакомил Чака с царем Соломоном. Тот напра-
вил его к психологам, которые, проделав с ним ряд те-
стов, горячо рекомендовали взять его в «808 альтру-
исты-любители». Это одна из тайн Чака — кажется,
он живет одной головой, к тому же набитой самыми
разными идеями, но стоит кому-то обратиться к нему
со своим несчастьем, как выясняется, что у него, ока-
зывается, есть и сердце. У него легкий американский
акцент, и это здорово успокаивает тех, кто с ним го-
ворит по телефону,— Америка все же великая держа-
ва. Через несколько недель он уже оказывал мораль-
ную поддержку лучше всех остальных альтруистов-
любителей и даже сумел удержать одну девушку от
самоубийства, доказав ей, что после этого все станет
еще хуже.
Что касается почтовых открыток, то их у месье Со-
ломона было десятки тысяч. Он их тщательно распре-
делял по альбомам, которые занимали целую стену
его кабинета. Один из них всегда лежал раскрытый
у него на письменном столе. Каждый день другой, ибо
всему свой черед. Однажды утром я застал его скло-
ненным над фотографией фронтовика войны 1914—
1918 годов, который с гордым видом позировал фото-
182
графу, а на обратной стороне открытки были написа-
ны слова, должно быть, трогательные в те годы: Моя
дорогая жена, надеюсь, у вас все хорошо, а у нас здесь
война. Поцелуй детей, мне их так не хватает, что
не знаю даже, как сказать. Твой Анри. А в уголке
открытки стояло: Пал смертью храбрых четырнадца-
того августа 1917. В тот день я пришел с Тонгом,
который должен был вместо меня отвезти месье Соло-
мона к дантисту. Месье Соломон относился к нему
очень хорошо, он говорил о восточной мудрости, кото-
рая помогала камбоджийцам выносить все испыта-
ния, если их не сразу убивали. Он показал Тонгу свой
альбом, где были открытки из самых дальних мест,
например из Манилы или Индии, что позволяло ему
сближаться с людьми еще более далекими.
— Зачем вы собираете открытки, адресованные не
вам, написанные людьми, не имевшими к вам никако-
го отношения? Ну, как вот этот убитый солдат, кото-
рого вы не знали?
Месье Соломон взглянул на Тонга, вынул из глаза
лупу филателиста.
— Боюсь, вы не сможете этого понять, месье Тонг.
Впервые я услышал от месье Соломона расистское
высказывание.
— Вы не сможете понять. Вы потеряли всю свою
семью в Камбодже. Вам есть кого вспоминать. А вот
я никого не потерял. Никого. В числе тех шести мил-
лионов евреев, которых уничтожили немцы, нет ни
одного моего даже дальнего кузена. Даже мои родите-
ли не были убиты, они умерли рано, задолго до Гит-
лера, самым нормальным образом, не испытывая ни-
какой дискриминации. Мне восемьдесят четыре года,
и мне некого оплакивать. Терять любимое существо —
это страшное одиночество, но еще большее одиноче-
ство никого не потерять за всю свою жизнь. И вот
когда я листаю этот альбом...
Он перевернул страницу своей красивой, чуть по-
рыжевшей рукой — ведь в старости кожа покрывается
рыжими пятнами. Он вынул семейную фотографию —
183
отец, мать и шестеро детей. В ее углу было напечата-
но: 1905 год. Бретонская семья.
Я так и обомлел. То, что месье Соломон почувство-
вал родственную связь с бретонской семьей и время от
времени с теплым чувством склонялся над ней, было
из всего, что я знал смешного, самым печальным. Он
снова взял своими красивыми руками, на которые
приятно смотреть, фотографию этой бретонской семьи
и положил ее на место в альбом.
С руками месье Соломона связана трагедия.
Когда ему было четыре года, его родители мечтали
сделать из него виртуоза. До сих пор на комоде
в спальне стоит детская фотография месье Соломона,
но, глядя на нее, никто не узнал бы будущего короля
брюк. На этой фотокарточке было написано простым
пером — самопишущих ручек тогда еще не было:
Четырехлетний Соломон Рубинштейн перед своим
пианино. Над мальчиком со счастливой материнской
улыбкой склонилась пышногрудая дама. Когда месье
Соломон переводил мне эту надпись, написанную еще
по-русски, он добавил:
— Мои родители рассчитывали, что я стану вун-
деркиндом, что значит особо одаренным ребенком.
С пианино в гетто были связаны большие надежды.
Была и фотография месье Соломона семи лет —
одной ногой он стоит на самокате. Она снята уже
в другом гетто, где-то в Польше. До двенадцати—пят-
надцати лет было много фотографий, а потом их боль-
ше не было, быть может, потому, что родители месье
Соломона пережили большое разочарование. В конце
концов они поняли, что его нельзя считать особо ода-
ренным ребенком. Однако чуть ли не до двадцати лет
они заставляли его ходить в коротких штанишках, не
в силах расстаться с надеждой, что он все же станет
вундеркиндом. Месье Соломон смеялся над этой исто-
рией.
— Я чувствовал себя страшно виноватым,— гово-
рил он мне.— В пятнадцать лет я написал письмо
японскому филателисту, потому что я уже тогда
184
утешал себя почтовыми марками, и попросил его
узнать у японских садовников, как можно остановить
рост растений — они владеют этим искусством. Я хо-
тел любой ценой перестать расти, остаться малень-
ким, чтобы не разочаровывать родителей и еще долго
сходить за вундеркинда. Одиннадцать часов в сутки
я проводил за роялем. Ночью я успокаивал себя мыс-
лью, что у меня замедленное развитие, но что мне еще
удастся наверстать упущенное. В старое время только
попытка сделать из ребенка виртуоза могла дать роди-
телям надежду вырваться из гетто. Великий Артур
Рубинштейн сумел из него вырваться, его, как вирту-
оза, принимали в кругу высшей аристократии, хотя
внешне он был воплощением антисемитского пред-
ставления о еврее. Он даже написал книгу о пройден-
ном им пути. Гению все прощается.
Постепенно я научился видеть в темных глазах мо-
его друга вспыхивающие иронические искорки. Слов-
но что-то мучительно смешное, что жило в нем, вдруг
начинало излучать свет.
— Мне уже исполнилось шестнадцать лет, а потом
и восемнадцать, я все рос и рос, а мой учитель музы-
ки становился все более грустным. Отец, как все муж-
чины в нашей семье в течение многих поколений, был
портным, сперва в Бердичеве, в России, потом в Све-
чанах, в Польше, и проявлял ко мне такую любовь,
что мне хотелось утопиться. Я был единственным ре-
бенком, другого виртуоза в семье быть не могло. И вот
настал день, когда отец вошел в гостиную, где я в ко-
ротких штанишках играл на пианино. Он держал
в руках брюки. Я сразу понял: покончено с великими
надеждами. Мой отец признал очевидность. Я встал,
снял штанишки и надел брюки. Я никогда не стану
вундеркиндом. Мать плакала. Отец делал вид, что
у него хорошее настроение, он даже поцеловал меня
и сказал по-русски: «Ну ничего». Я стал учеником
в лавке тканей в Белостоке. Когда мои родители умер-
ли, я отправился в Париж, чтобы приблизиться к про-
свещению Запада. Тем временем я был уже хорошим
185
закройщиком и торговал готовым платьем. И все же
я еще немного сожалел, что не стал виртуозом. На
витрине моего первого магазина, на улице Тюн, было
начертано: Соломон Рубинштейн, виртуоз брюк, по-
том я сменил эту надпись на Другой Рубинштейну но,
так или иначе, родители мои уже умерли и возвра-
щаться к этой теме смысла не имело. Так постепенно,
шаг за шагом я стал брючным королем сперва в рай-
оне Сантье, а потом повсюду. Мне принадлежала це-
лая сеть магазинов, их все знали, а со временем я
открыл магазины в Англии и в Бельгии. А вот Герма-
нию обошел — в память о прошлом. Думаю, я не слу-
чайно занялся готовым платьем, оно и было моим
предназначением, потому что мечта моих родителей
сделать из меня виртуоза нашла в этом, по сути, свое
воплощение. Готовая мечта, которую в гетто передают
из поколения в поколение, чтобы она грела.
Месье Соломон, во всяком случае, стал очень бога-
тым и теперь тратил состояние на благотворитель-
ность; если бы его могли избрать на достойное его
место, то он распространил бы свои благодеяния на
все человечество и, быть может, добился бы для него
лучшей доли.
V
Я продолжал работать таксистом, время от време-
ни ходил по вызовам чинить домашнюю технику,
а иногда месье Соломон вызывал меня, чтобы я его
куда-то отвез или чтобы посетить тех, кого службе
808 не удалось по телефону спасти от отчаяния. Слу-
чалось, что он брал напрокат микроавтобус и органи-
зовывал коллективную экскурсию, чтобы вывезти на
природу всех тех, кто стал жертвой старости, и тогда
я вез их подышать свежим воздухом в Зеленую Нор-
мандию или в лес Фонтенбло. Приходилось также
оказывать помощь на дому тем, кого дети или род-
ственники вынуждены оставлять одних, уезжая в от-
пуск. Когда у меня было немного свободного времени,
я ходил в районные библиотеки тех кварталов, где
оказывался, и брал книги знаменитых авторов —
Дюма, Бальзака, а также Библию, все, что мне каза-
лось наиболее интересным, и часами читал, чтобы ни
о чем не думать. Книжные магазины я посещаю не-
охотно, я не знаю, что надо спросить. Чтобы купить
книгу, надо ее знать, четко понимать, что именно ты
берешь, а уйти, ничего не купив, мне бывает неловко.
А когда продавцы вас спрашивают: «Не могу ли я вам
помочь?», я теряюсь, мне нечего им ответить. Но
в большую книжную лавку на улице Мениль я ходил
часто, потому что там всегда полно народу и про-
давцы к вам не пристают. Там есть отдел словарей,
и я люблю в них заглядывать. Продавщица, высокая
187
блондинка, никогда ко мне не обращается, когда
я там болтаюсь, и вообще ведет себя так, будто меня
и нет, чтобы меня не смущать. Я бывал там раз двад-
цать, не меньше, но никогда ничего она себе не позво-
лила, даже взгляда на меня не бросила. Она наверня-
ка очень хорошая. Посетители зовут ее Алиной, и я
тоже, когда о ней думаю, иногда так называю ее про
себя. Однажды вечером я на улице дождался закры-
тия магазина, а когда она вышла, помахал ей рукой.
Она мне мило ответила не останавливаясь. Это повто-
рялось пять вечеров подряд, а в последний раз она
остановилась.
— Вы живете здесь поблизости?
— По правде говоря, нет.
Она дружески смотрела на меня и улыбалась, я ее
явно забавлял.
— У вас настоящая страсть к словарям.
— Я ищу одну вещь...
Она не спросила меня, что именно. Если бы я знал,
что я ищу, это значило бы, что я уже нашел.
— Мы получили новое издание Ибрис в двадцати
четырех томах, может, в нем вы найдете, что вам
нужно.
Она махнула мне рукой — чао, и я ей ответил.
И снова она мне улыбнулась.
— Нет, не думаю, чтобы я смог найти то, что ищу.
После этого случая я стал ходить все чаще и чаще
в этот книжный магазин, и всякий раз, когда я ухо-
дил, мы махали друг другу рукой.
Я заметил, что и месье Соломон смотрит на меня,
словно он хочет меня о чем-то спросить, но стесняет-
ся. И вот однажды он вызвал меня, я застал его за
письменным столом с разложенными на нем марками.
Он был в своем роскошном халате и постукивал рукой
по столу. Когда он думал, он часто постукивал вот так
своей красивой рукой.
— Вот что, мой друг. Прежде всего я хочу вас по-
здравить, приветливость и добрая воля теперь редко
встречаются, я в вас не ошибся. У вас настоящее
188
призвание добровольно приходить на помощь людям,
по мере своих сил вы помогаете им жить. У меня ока-
зался верный нюх, потому что по первому впечатле-
нию, судя по вашему лицу и всему вашему облику,
можно подумать, надо в этом признаться, что вы опас-
ный парень. Ваша истинная сущность открывается
при знакомстве...
Он умолк и снова стал постукивать рукой.
— Наши друзья, что отвечают на звонки, уже не-
сколько раз говорили с одной дамой, которая хотела
бы со мной встретиться, я будто бы знал ее когда-то.
И в самом деле, ее имя мне кажется смутно знако-
мым. Кара... нет, Коре... Кора Ламенэр, кажется, так.
Сейчас я вспоминаю. Она была певицей... Задолго до
войны... в какие же это годы?.. Ну да, в тридцатые.
Ее совсем забыли, и, похоже, у нее нет друзей, с года-
ми это вырастает во все более серьезную проблему. Не
знаю, почему она обращается именно лично ко мне.
Так вот, посетите ее и узнайте, как ей живется. На
такого рода звонки нельзя не отвечать, это риско-
ванно.
Месье Соломон нахмурил брови, глубоко заду-
мался.
— Кора Ламенэр, да, именно так. Я теперь точно
вспомнил. Довольно известная в свое время певица,
карьера которой только начиналась... И один из моих
друзей... в общем, это длинная история. Она была
жанровой певицей, так их тогда называли.
И тут меня ожидал сюрприз. Лицо месье Соломона
вдруг озарилось юмором, и он пропел:
Мой избранник!
Ты любовь и мечта, ты на свете один,
Мой избранник!
Счастье жизни моей и души властелин,
Мой избранник! *
Он знал наизусть всю песню.
* Здесь и далее тексты песен и стихи, за исключением обозна-
ченных специально, даются в переводе Н. Мавлевич.
189
— Это двадцатые годы. Мистенгет*. Я не забыл.
Слова Альбера Вилемеца и Жака Шарля. Музыка Мо-
риса Ивэна.
Он был явно очень доволен, что у него оказалась
такая хорошая память, ведь с возрастом, как извест-
но, она сдает раньше всего остального. Он дал мне
адрес.
— Принесите ей большую корзинку глазирован-
ных фруктов из Ниццы,— сказал он, и почему-то
у него вдруг заметно улучшилось настроение и даже
вырвался смешок, вызвавший у меня недоумение.
Обычно месье Соломон посылал своим подопечным
свежие фрукты, и я удивился, что он велел отнести
этой даме глазированные фрукты из Ниццы, которые
все же как-то сродни консервам и не приносят в дом
приятную свежесть.
* Знаменитая актриса мюзик-холла. (Здесь и далее — прим.
перев.)
VI
Она жила на улице д'Ассас, и, когда я позвонил
в левую дверь на втором этаже, как было указано вни-
зу, у входа в подъезд, я очутился перед дамой с весе-
лыми глазами, которая прекрасно выглядела для сво-
их лет, несмотря на морщинки у глаз и, что еще за-
метнее, увядшую кожу шеи. Про нее никак нельзя
было сказать, что это старушка. Такое слово просто не
приходит на ум, когда глядишь на нее. Она была
в розовой пижаме, в туфлях на высоком каблуке, а на
лоб спадала прямо подстриженная прядь волос цвета
красного дерева, которую она, рассматривая меня,
теребила пальцем, словно играя. В комнате крутилась
пластинка Шарля Тренэ «Мамзель Клео», я узнал эту
песенку, ее теперь еще иногда исполняют.
— Вам кого?
— Мадемуазель Кору Ламенэр.
Она засмеялась, покручивая прядь.
— Это я. Конечно, вам мое имя ничего не говорит,
вы слишком молоды.
Меня ее слова удивили. Я, естественно, видел, что
мы разного возраста, но не понимал, при чем здесь
это.
— Вы тогда еще не успели родиться,— добавила
она, а я по-прежнему ничего не понимал.
Я протянул ей корзину глазированных фруктов из
Ниццы.
— Меня попросили вам это передать.
191
— От кого?
— Вы несколько раз звонили по телефону «808
альтруисты-любители». Вы о нас думали, это мило
с вашей стороны, и в ответ мы решили о вас подумать.
Она посмотрела на меня с недоумением, словно
я над ней смеюсь.
— Я никогда не звонила в 808! Никогда! Что это
вам взбрело в голову? С какой стати мне туда зво-
нить?
Она была явно недовольна.
— Разве по моему виду можно подумать, что мне
нужна помощь? Что все это значит?
А потом она спохватилась:
— Ах, я понимаю, в чем дело. Я не звонила служ-
бе 808, я звонила месье Соломону Рубинштейну и...
— Это тот же номер,— сказал я.— И иногда он
даже сам берет трубку, если ему охота.
— У меня был личный звонок. Я просто хотела
узнать, жив ли он, вот и все. Я как-то вечером дума-
ла о нем и не знала, здесь ли он еще или нет. И позво-
нила, чтобы это узнать.
Я решительно ничего не понимал. Месье Соломон
сказал мне, что не знает ее. Сперва он даже не мог на-
звать ее фамилию — провал памяти — и постукивал
себя по лбу, силясь вспомнить.
— Это он посылает мне эту корзину?
Месье Соломон попросил меня не называть его име-
ни. Он не знал удержу в своих благодеяниях вовсе не
в поисках благодарности. Просто он любил доставлять
другим удовольствие, хоть ненадолго озарить сол-
нышком жизнь тех, для кого она была безрадостной.
Он мог, например, полностью оплатить отдых челове-
ку, который никогда не видел моря, подарить кому-то
хороший транзистор, а как-то я отвез даже телек
одному старому господину, у которого отнялись ноги,
и месье Соломону рассказали, что он в ужасном состо-
янии. Чака очень заинтересовала такая щедрость. Он
считает, что царь Соломон занимается подменой, за-
мещением.
192
Замещение — временное исполнение обязанностей
какого-то штатного сотрудника. Так сказано в ма-
леньком Ларусее. Чак убежден, что царь Соломон за-
нимается подменой, замещением штатного, которого
нет, когда надо, он мстит Ему тем, что Его подменя-
ет, привлекая таким образом внимание к Егс отсут-
ствию. Я попытался не продолжать этот разговор,
с Чаком никогда не знаешь, что он скажет, его неожи-
данные выходки могут иногда просто с ума свести.
Короче говоря, он пытался меня уверить, что царь
Соломон занимался заменой, чтобы преподать Богу
урок и пристыдить Его. Месье Соломон считает, что
Бог пренебрегает своими прямыми обязанностями,
а так как у месье Соломона есть средства, он старает-
ся кое-где Его заменить. Быть может, Бог, увидев, что
другой старый господин осыпает людей благодеяния-
ми вместо него, будет этим задет за живое, перестанет
проявлять равнодушие к людским бедам и покажет
наконец, что он способен на большее, чем брючный
король Соломон Рубинштейн. Вот как Чак объяснял
щедрость месье Соломона и его великодушие. Велико-
душие — свойство характера, выражающееся в беско-
рыстной уступчивости, в способности жертвовать
своими интересами. Я здорово посмеялся при мысли,
что месье Соломон подает некие знаки Богу и пытает-
ся Его пристыдить. А еще Чак назвал царя Соломона
никудышным Гаруном ар-Рашидом. Можно произно-
сить и Гарун аль-Рашид, это герой сказок «Тысячи
и одной ночи», и его любили за великодушие.
— Этот старый дурак хочет, чтобы его любили.
Вот как отозвался Чак о царе Соломоне и его по-
дарках. А я видел его совсем по-другому — очень ста-
рый человек, который думает о других, потому что
понимает, что его жизнь и он сам уже подходят
к концу.
Итак, я стоял перед этой дамочкой, которая во что
бы то ни стало хотела узнать, лично ли Рубинштейн
цосылает ей эту корзину глазированных фруктов
из Ниццы или нет, и я не знал, как мне выбраться
7 Э. Ажар
193
из трудного положения, поскольку он хотел остаться
инкогнито, выступая в качестве заместителя.
— Я вас спросила, это месье Соломон мне посы-
лает...
— Нет, не совсем, мы охотно оказываем такие зна-
ки внимания от имени нашей ассоциации.
Тут она как будто поняла.
— Ясно,— сказала она,— это для рекламы.
Однако она должна была знать, что наша ассоциа-
ция работала на добровольных началах и реклама
была нам ни к чему. И хотя мы не пользовались такой
широкой известностью, как «808 Дружба», нас знали,
были сотни звонков, и деятельность месье Соломона
была официально признана общественно полезной. Он
получил диплом с выражением благодарности от па-
рижской мэрии, который висел у него в рамке на сте-
не. Из провинции тоже приходили самые лучшие от-
зывы о деятельности нашей ассоциации.
Я попытался вкратце ей это рассказать и при этом
заметил, что она очень внимательно на меня смотрит,
но как будто не слушает, что я говорю. Мне это пока-
залось странным. Она как-то очень подробно меня раз-
глядывала, глаза подолгу задерживались на моих пле-
чах, потом на носу, подбородке, одним словом, она
пристально рассмотрела мою физиономию, а потом
вдруг закрыла глаза, схватилась рукой за сердце и так
простояла несколько секунд. Потом глубоко вздохну-
ла и приняла прежний вид. Я недоумевал, почему она
так странно на меня реагировала.
— Входите, входите.
— Нет, спасибо, я не могу задерживаться. Я не на-
дел черного чехла.
— Какой черный чехол, Бог ты мой?
— Я таксист.
А она снова стала разглядывать мое лицо. Каза-
лось, она не знает, на чем остановить взгляд — на
моем носу, глазах или губах, она снова погрустнела,
словно ей чего-то не хватало.
194
— Сколько у вас профессий! Таксист и ассоциация
808. А еще что?
— Главным образом я занимаюсь всякими подел-
ками, случайными работами, чиню домашнюю техни-
ку. А потом все это как-то разрослось. Месье Соломон
обратился ко мне, потому что ему надо, чтобы кто-ни-
будь развозил его подарки.
Она поставила корзинку с глазированными фрукта-
ми на стол, рядом со статуэткой танцующей испан-
ской цыганки, так задравшей ногу, что видны были
кружева ее нижней юбки.
— Значит, эта корзина не от месье Соломона? Вы
уверены?
— Там наверняка есть карточка, так всегда дела-
ют, чтобы люди знали, от кого это.
Карточка была приколота к целлофану с задней
стороны корзины, она ее легко нашла. На ней было
напечатано только: 808. Месье Соломон сам ее прико-
лол. 808.
Мадемуазель Кора бросила карточку на стол. С от-
вращением.
— Старый осел! Это потому, что во время оккупа-
ции я спасла ему, еврею, жизнь. Он не любит об этом
вспоминать.
Я не понимал, почему месье Соломон может сер-
диться на мадемуазель Кору, раз она спасла ему,
еврею, жизнь, сердиться настолько, что, посылая ей
глазированные фрукты, запрещает называть при этом
его имя. Видно, между ними в свое время пробежала
кошка, иначе месье Соломон не послал бы меня к ней
инкогнито, не делал бы вид, что едва знает эту даму.
Я хотел было тут же уйти, но она настояла, чтобы
я остался хоть на несколько минут и выпил бы ста-
канчик сидра, который я, к слову сказать, не люблю,
она принесла его из кухни на подносе, где стояли еще
два стакана. Мы сели и немного поговорили. Я не
знал, попросила ли она меня сесть из вежливости или
ей хотелось, чтобы я составил ей компанию, потому
что ей было одиноко. Впрочем, не думаю, чтобы она
195
испытывала недостаток в обществе, квартира ее была
хорошо обставлена, судя по всему, у нее были сред-
ства, а когда они есть, то всегда находятся и собесед-
ники. Она села на белый пуф, это как бы своеобразная
табуретка, обитая материей, низкая и широкая,
и, держа в руке стакан с сидром, снова стала меня так
же внимательно разглядывать, как прежде, играя
свисающей на лоб прядью и нисколько не стесняясь,
потому что ее возраст ей это разрешал. И тут вдруг
меня осенило, что я, видимо, напоминал ей кого-то.
И я вспомнил, что во время моей первой встречи
с месье Соломоном, когда он пригласил меня в бар, он
тоже глядел на меня с удивлением, словно моя физи-
ономия его почему-то поразила. Я пил сидр, а мадему-
азель Кора продолжала меня разглядывать и задумчи-
во улыбаться, думая о чем-то своем. Я сидр совсем не
люблю, но надо вести себя вежливо. Так прошли ми-
нуты три, а может, и больше, и я уже говорил себе
«Какого черта!..», но тут она меня спросила, давно ли
я знаком с месье Соломоном и говорил ли он мне что-
нибудь о ней, а когда я сказал, что нет, тень недоволь-
ства пробежала по ее лицу, словно ее обидело, что она
не имеет никакого значения для него. Она сказала,
что до войны была жанровой певицей, как это назы-
вали тогда, когда пели иначе, чем теперь. Жанровая
песня всегда повествует о разных несчастьях, потому
что она воспроизводит сцены простонародной жизни.
Она была модна в начале века, когда еще не было со-
циального страхования и люди умирали от бедности
и туберкулеза и любовь имела куда большее значе-
ние, чем теперь, потому что тогда еще не было ни
машин, ни телека, ни оплаченных отпусков и моло-
дым из простых семей только любовь могла принести
радость.
— В двадцатые и тридцатые годы пели Фреель
и Дамиа, и прежде всего, конечно, Пиаф, которая
была настоящее дитя улицы времен белошвеек и суте-
неров, тот мир жил в ее сердце. И я продолжала эту
традицию, вот послушай...
196
Она перешла со мной на ты. Потом встала и поста-
вила пластинку «Вздохи Барбес», это был ее голос.
Я видел, что ей приятно себя слушать. Мне пришлось
задержаться еще на добрых полчаса. Во «Вздохах Бар-
бес» ее убивал пером сутенер, потому что она встрети-
ла юношу из буржуазной семьи, который хотел спас-
ти ее от панели. А в песне «Львица», наоборот, она
убивала его, чтобы спасти свою дочь от той же пане-
ли. В ее песнях речь шла только о девицах, поневоле
ставших проститутками, или о матерях, родивших
внебрачных детей, и они, отвергнутые обществом,
вместе со своими младенцами бросаются в Сену, что-
бы спасти себя от бесчестия. Я даже не знал, что было
время, когда люди так жили. Больше всего меня тро-
нула песня «Эрцгерцог», где девчонка уходит в бор-
дель из-за несчастной любви, и песня «Еще раз» —
там любовники танцуют в последний раз вместе яву,
перед тем как их убивает атаман. Мне все время хоте-
лось встать и снять пластинку — ведь даже в голову
не может прийти, что все время происходят такие
ужасные несчастья, причем самые разнообразные.
В этих песнях действие часто разворачивается в боль-
нице, а еще на каторге, у гильотины или в африкан-
ских батальонах. Пока мы слушали пластинку, маде-
муазель Кора смотрела на меня со счастливым видом,
я понимал, что это одна из лучших минут ее тепереш-
ней жизни, так она была рада, что у нее есть публика.
Я ее спросил, продолжает ли она петь, а она ответила,
что мода на эти песни прошла, потому что в них идет
речь о несчастьях прошлой жизни, надо было бы най-
ти новые, но молодых это не вдохновляет, а везде те-
перь командуют молодые, особенно в музыке. И вооб-
ще, она уже слишком стара, чтобы петь.
— Это зависит от того, мадемуазель Кора, как по-
нимать слово «старый» или «старая». Вот месье Соло-
мону скоро будет восемьдесят пять, но, поверьте, он
еще крепко стоит на ногах.
Я сказал это вовсе не из вежливости, она в самом
деле прекрасно выглядела. Надо видеть, как она
197
двигается, ей никак нельзя дать больше шестидесяти
пяти, чувствуется, что она еще женщина и не утрати-
ла в себе женской уверенности. Если за женщиной
много ухаживали в дни ее молодости, у нее от этого
что-то остается, она как бы знает себе цену. Когда она
ходила по комнате, упершись рукой в бедро, чувство-
валось, что она еще не отвыкла кокетничать. Она
ощущала свое тело, как прежде, была, как говорится,
оптимисткой, хорошо помнила себя молодой, эта ма-
демуазель Кора. Пока она убирала пластинку, я огля-
делся по сторонам, но везде было понаставлено слиш-
ком много разных мелких предметов, всевозможных
безделушек, не имеющих никакого смысла, от них
лишь рябило в глазах, и я ничего не смог разглядеть,
кроме фотографий на стенах, там были одни только
знаменитости. Я узнал Жозефину Бейкер, Мистенгет,
Мориса Шевалье, Ремю и Жюля Берри. Она заметила,
что меня это интересует, и назвала остальных: Дра-
нем, Жорж Мильтон, Алибер, Макс Дирли, Морисэ
и еще кого-то. Я ей объяснил, что часто хожу в филь-
мотеку, там хорошо сохраняют и воссоздают прошлое,
это поддерживает славу бывших знаменитостей. Квар-
тира была выкрашена в белый цвет, а кое-где и в ро-
зовый и казалась веселой, несмотря на все эти фото-
графии умерших людей на стенах. Я сидел у нее уже
больше часа, и говорить нам было не о чем. Мадемуа-
зель Кора отнесла поднос на кухню, а я тем временем
бросил взгляд в соседнюю комнату, где стояла кро-
вать, покрытая покрывалом из розового шелка, и на
ней сбоку, чтобы оставалось рядом место, лежал боль-
шой полишинель, одетый в черно-белые одежды. Мне
показалось странным, что у нее нет маленькой собач-
ки. Часто видишь на улице старых женщин с совсем
маленькими собачками, потому что чем старше стано-
вишься, тем больше нуждаешься в чьем-то присут-
ствии. По спальне было разбросано еще несколько ку-
кол, а в кресле сидел большой медведь коала — такие
водятся в Австралии и едят листья эвкалиптов, там
они очень распространены.
198
— Это Гастон.
Мадемуазель Кора вернулась из кухни. Мне было
неловко, что я заглянул в ее спальню, но ее это ничуть
не смутило, напротив, она была довольна.
— Это Гастон, моя старая кукла. Мне его подари-
ли в 1941-м после праздничного концерта в Тулоне.
С тех пор прошло много лет, и его пришлось уже не-
сколько раз перетягивать.
Она снова стала как-то странно на меня смотреть,
как вначале, когда теребила прядь волос на лбу.
— Ты мне напоминаешь одного человека,— сказа-
ла она, как-то смущенно засмеялась и опять села на
пуф.— Садись.
— Мне надо идти.
Она меня не слушала.
— Ты не похож на современных молодых людей.
Тебя как, собственно, зовут?
— Жан.
— Ты не похож на современных молодых людей,
Жанно. У тебя физиономия старого времени. Даже
обидно, что ты носишь джинсы и майку. Французы
перестали быть на себя похожи. Они утратили народ-
ный тип. А ты по виду уличный мальчишка, настоя-
щий, из предместья. Смотришь на тебя и говоришь
себе: «Все же нашелся хоть один, который этого избе-
жал».
— Избежал чего, мадемуазель Кора?
Она пожала плечами:
— Не знаю, как сказать. Теперь больше нет насто-
ящих парней. Даже бандиты выглядят как бизнес-
мены.
Она вздохнула. Я стоял, ждал, когда можно будет
уйти, но она меня не видела. Она глубоко задумалась,
теребя свою прядь. Она мысленно вернулась в мир
своих песен, где были апаши и панели. Но я понимал,
что она имела в виду, говоря о моей физиономии. Как
кинолюбитель, я знал старые фильмы. Я видел «Золо-
тую маску», «Дети райка» и «Папашу Моко». Смеш-
но, до чего я на себя не похож.
199
— Мадемуазель Кора...
Она не хотела, чтобы я уходил. На комоде лежала
коробка шоколадных конфет, и она встала, чтобы
меня угостить. Я взял конфету, а она настаивала, что-
бы я взял еще и еще.
— Я не ем шоколада. С моей профессией надо со-
хранять форму. Сейчас мода на ретро, может, мне
удастся съездить на гастроли в провинцию. Со мной
об этом вели переговоры. Молодежь интересуется ис-
торией песни. Пожалуйста, возьми еще конфету.
Она со смехом тоже взяла одну.
— Зря вы так себя ограничиваете, мадемуазель
Кора. Надо пользоваться жизнью.
— Нет, я должна сохранять форму. Не только ради
публики, но и ради себя самой. Достаточно того, что
я и так оскорбленная женщина.
— Как «оскорбленная»?
— Оскорбленная годами,— объяснила она, мы оба
посмеялись, и она проводила меня до двери.
— Приходи еще.
И я пришел. Я почувствовал, что у нее никого нет.
Так часто бывает, если ты кем-то был, а потом стал
никем. И всякий раз надо было пить с ней сидр, и она
мне рассказывала о своих былых успехах. Если бы не
война, уверяла она, и не оккупация, у нее была бы
всенародная слава, как у Пиаф. Она мне ставила свои
пластинки, и это хороший способ общения, когда
не о чем говорить, так сразу образуется что-то общее.
Я запомнил песню месье Робера Малерона, музыка
Жюэля и Маргерит Монно — надо помнить имена тех,
кто вам дарит свой талант. Пока пластинка крути-
лась, мадемуазель Кора ей подпевала удовольствия
ради.
Милый ангел нежданный,
Белокурый и странный,
Улыбается мне.
И светлы его очи,
Точно белые ночи
В чужедальней стране...
200
Подпевая, она мне улыбалась, будто я был тем пар-
нем, о котором шла речь, так всегда себя ведут с пуб-
ликой.
Он пришел издалече,
Что за чудная встреча...
Она мне улыбалась, но я прекрасно понимал, что
в этом не было ничего личного, хотя все же был не-
сколько смущен.
Однажды она меня спросила:
— А царь Соломон? Ты уверен, что это не он тебя
ко мне посылает? Он как будто любит одаривать лю-
дей.
— Нет, мадемуазель Кора, я прихожу сам по себе.
Она отпила немного сидра.
— Ему скоро должно исполниться восемьдесят
пять лет.
— Да. Это немало.
— Ему стоило бы поторопиться.
Я не понимал, почему месье Соломону, в его-то воз-
расте, следует торопиться. Напротив, в его интересах
было не торопиться. Я его очень любил и хотел бы,
чтобы он прожил как можно дольше.
VII
Я не видел мадемуазель Кору довольно долго, две
или три недели. Я иногда думал о ней, понимал, как
трудно должно быть женщине, у которой жизнь все
отняла, особенно если она прежде имела успех у пуб-
лики. Как-то вечером она позвонила в 808, чтобы
вызвать меня как таксиста, но это был не мой черед,
поехал Тонг, и он мне рассказал, что она была недо-
вольна и почти не разговаривала с ним, только спро-
сила, что я делаю в жизни, правда ли, что я хожу
чинить домашнюю технику, и как я могу работать на
808, ведь для этого надо обладать психологическими
знаниями и интеллектуальным развитием, которых
у меня явно не было. Меня это рассмешило, и я вспом-
нил, что месье Соломон спросил меня в свое время, не
сидел ли я в тюрьме. Короче, обо мне судили по моей
физиономии. Тонг объяснил ей, что я из тех ребят,
которые никак не могут найти свое место в жизни,
и что меня волнуют проблемы окружающей среды.
Это было правдой, а еще меня интересовали разные
виды животных, особенно те, которые вымирали,
и что именно по этой причине я так привязался к ме-
сье Соломону. Тонг попытался было поговорить с ма-
демуазель Корой о восточной религии, где жизнь
считается священной, и не только жизнь коров, как
в Индии, но даже мельчайших букашек, но это не
вызвало у мадемуазель Коры никакого интереса, она
думала о чем-то совсем другом, и он перестал гово-
202
рить, чтобы ей не надоедать. Мы обсуждали все это
в нашей конуре» и Чак, который занимался за столом
у окна, спросил, о чем мы говорим. Я ему вкратце
объяснил:
— Это женщина, которой, должно быть, лет шесть-
десят пять, а может, и больше и которая прежде име-
ла известность. Она забавная, потому что сохранила
свои старые привычки.
— Какие?
— Быть молодой и красивой. В общем, нравиться.
Все проходит, но не это.
— Нет ничего более печального, чем женщина, ко-
торая цепляется за прошлое.
— Ты попал пальцем в небо. Мадемуазель Кора не
цепляется, она не жеманничает, она ведет себя с до-
стоинством. Лицо у нее, конечно, заметно увяло, вре-
мя прошлось по нему, как положено, и, наверное,
поэтому месье Соломон послал ей корзинку глазиро-
ванных фруктов из Ниццы. Она будто бы спасла ему
жизнь во время оккупации — ведь он еврей.
— Ну он дает! — воскликнул Чак, которого месье
Соломон очень любил как своеобразное явление.—
Мне сказали, что он тратит каждый месяц не меньше
лимона на свои благодеяния, и все это старикам, б/у,
как он их называет. Он думает только о себе.
— Если ты хочешь этим сказать: он, мол, по соб-
ственному опыту знает, что значит быть старым
и одиноким...
— У него это стремление к власти. Все благоде-
тели жаждут царить над людьми. Он был брюч-
ным королем так долго, что теперь вообразил себя
просто королем. Царь Соломон, как тот, другой, из
Библии.
Когда Чак ушел, я посмотрел в толковом словаре.
Я прочел, что тот царь Соломон был наследником Да-
вида, строил крепости, вооружил свою армию колес-
ницами, нашел союзников, но все равно умер и стал
ничем, никем. В маленьком Ларуссе говорится, что
его мудрость слывет легендарной на всем Востоке
203
и в Ветхом Завете. Он прославился также своими
праздниками, и в этом он был похож на месье Соло-
мона, который тоже обрушивал на людей свою щед-
рость. Я думал об этом не раз, когда отвозил его
подарки тем, кто уже ничего не ждал. Многие на-
столько привыкли быть всеми забытыми, что, когда
я оставлял у их дверей эти анонимные дары, они ду-
мали, что все это упало с небес, что Тот, кто там, на-
верху, вдруг вспомнил о них. Я не считаю, что месье
Соломоном движет желание власти, безумное пред-
ставление о своем величии, но, может быть, Чак прав,
когда утверждает, что это вежливая форма критико-
вать Небо, желание вызвать у Небожителя раскаяние.
Как-то я ездил по магазинам с мадемуазель Корой,
которая заказала такси накануне, и я помог ей отне-
сти наверх ее пакеты. Она меня снова напоила сид-
ром, а когда я хотел уйти, она сказала:
— Садись. Мне надо с тобой поговорить.
Я сел на стул, а она на белый пуф, и я стал ждать,
а она в это время медленно потягивала сидр, погру-
зившись в какие-то размышления, вид у нее был оза-
боченный и серьезный, словно она собиралась предло-
жить мне какое-то дело.
— Послушай, Жанно. Я наблюдала за тобой. По-
этому я и звала тебя приходить ко мне, мне было
необходимо удостовериться... Внешность у тебя такая,
как надо. Я это сразу заметила. У тебя есть то, что
называется животным магнетизмом. Поверь мне,
я в этом разбираюсь. Это из области моей профес-
сии, я понимаю, что к чему. Такой внешности, как
у тебя, теперь у актеров нет. Сцену захватил шоу-биз-
нес, и прежний тип потерян. После молодого Габена
никого нет. Бельмондо мог бы стать таким, но он
потерял вес. Лино * — да, но он уже стар. Я займусь
тобой, сделаю из тебя звезду, ты покоришь экран. Ни
у кого теперь нет животного магнетизма. Все они
юнцы, пижоны. Все легчайшего веса. Доверься мне.
* Имеется в виду французский киноактер Лино Вентура.
204
Я давно уже хочу заняться кем-нибудь, дать шанс на
успех. Но все молодые люди, которых я вижу, какие-
то липовые. Нету настоящих парней. А вот у тебя есть
от природы то, что надо. Я это сразу почувствовала,
как только тебя увидела. Я могу тебе помочь.
Я оказался в затруднительном положении. Испы-
тываешь неловкость, когда видишь, что пожилой че-
ловек в такой безысходной беде, что предлагает тебе
помочь. Для себя она уже ни о чем не могла мечтать,
вот она и принялась мечтать для меня. Слава, очере-
ди в кассы, повсюду фотографии. Все то, что она хо-
тела бы иметь для себя, но ее поезд уже ушел.
— У тебя богатая натура, Жанно. Обаятельная вне-
шность человека из народной гущи. Теперь это редко
встречается, не знаю почему, но это куда-то делось.
Посуди сам, ни один француз не хочет заниматься фи-
зическим трудом, это делают только алжирцы или не-
гры, словом, кто угодно, но не французы. На сцене
выступают теперь какие-то слабаки. Они не дышат
полнокровно, не выкладываются до седьмого пота,
у них нет нутра, за ними не чувствуешь жизни их
квартала, их улицы. Дай мне год-два сроку, и все ант-
репренеры будут у твоих ног.
Я сидел со своей самой дурацкой улыбкой на губах
и даже сжимал коленки, словно красна девица. Я по-
нимал, что это она просто размечталась у меня за спи-
ной и что нельзя ее разочаровывать. Если хочешь по-
мочь другому, то главное — не разрушать его мечты.
— Знаешь, Пиаф ведь сделала Азнавура и Монта-
на и еще этого... как его, не помню имени, она
стольким помогла стать артистами. Нет более пре-
красного занятия, чем помочь молодому человеку
найти свой путь.
— Послушайте, мадемуазель Кора, я готов, но...
— Но что?
Она рассмеялась.
— Но шутки в сторону, ты же не думаешь, что
у меня в голове всякие глупости, это в моем-то воз-
расте? Чего-чего, а мужиков у меня было с избытком,
205
в них я недостатка не испытывала, поверь. Но со всем
этим делом я давно завязала. Ты будешь мне платить
двадцать процентов своих гонораров, и все. Не десять,
как остальные, а двадцать, потому что у меня будут
лишние расходы.
Я был согласен на все, чтобы ей помочь. Я всегда
был готов делать что угодно, лишь бы другой не стра-
дал. Во мне это есть — дурацкое желание защитить
природу и те виды животных, которым грозит выми-
рание, тут ничего не поделаешь. Чак говорит, что,
будь у меня возможность, я стал бы первым христиа-
нином. Но мне кажется, что это я делаю из эгоизма,
я думаю о других, чтобы не думать о себе, потому что
такие мысли меня пугают больше всего на свете. Как
только я начинаю думать о себе, меня охватывает
тоска...
— Что ж, я согласен, мадемуазель Кора. Я очень
люблю кино.
— Тогда доверься мне. Я еще многих знаю в арти-
стическом мире. Но ты сам понимаешь, что спешить
не надо, карьера не делается за два дня. Приходи ко
мне почаще, и надо, чтобы я всегда могла тебя найти,
если подвернется подходящий случай. Ты заработа-
ешь миллионы, и твои фотографии будут повсюду.
Поверь, у меня есть нюх на такие вещи.— Она была
довольна.— Я сразу увидела. У тебя физиономия люб-
ви, так это называют.
— Есть такой фильм с Жаном Габеном — «Физио-
номия любви».
— Я знала Габена до войны, когда он снимался
в «Папаше Моко». Мирей Бален была моей товаркой,
как раньше говорили. Ее тоже забыли, она умерла
в полной безвестности. Тебе здорово повезло, что
встретил меня. Считай, ты родился в рубашке.
Я сказал осторожно, чтобы это выглядело правдо-
подобно:
— Посмотрим.— И даже добавил, чтобы она поду-
мала, что я поверил: — Двадцать процентов — это все
же слишком.
206
— У меня будут расходы. Прежде всего надо будет
заказать хорошие фотографии. И у известного фото-
графа, с именем.
Она пошла за своей сумочкой. В туфлях на высо-
ком каблуке она выглядела еще очень женственно.
И ноги не были одеревенелыми» как это обычно быва-
ет у женщин ее возраста. При ходьбе она естественно
опиралась рукой о бедро. Годы читались только на
лице. Она вынула из сумки несколько купюр и протя-
нула их мне просто так, даже не пересчитав. У меня
заныл живот, и мне едва удалось сохранить на лице
свою знаменитую улыбку. Мадемуазель Кора была
в состоянии паники, Бог весть, что с ней творилось,
если она в это верила.
— Возьми. Я знаю хорошего фотографа, Симкена.
По-моему, он еще жив. Он был самым лучшим. И всех
снимал: Ремю, Габена, Гарри Бора.
Голос ее дрожал. Она протягивала мне купюры
с таким видом, словно просила милостыню. Я не мог
их не взять.
— Я не заставлю тебя заниматься дикцией, это ни
к чему. Ты говоришь как надо. По-парижски, как
уличные парни, это необходимо сохранить. Правиль-
ная дикция будет неестественной, насилием. А теперь
беги. И будь спокоен.
И тут она сказала нечто невероятное:
— Я тебя не брошу.
Я ушел. Зашел в первое попавшееся бистро и вы-
пил две рюмки коньяка, чтобы взбодриться. Если бы
мое состояние могло материализоваться, у меня капа-
ла бы кровь на стойку. Я чувствовал себя как пойман-
ная собака, которая смотрит сквозь решетку на волю.
У собак бывает особый взгляд. В нем мольба. Негодяи
называют это сентиментальностью.
VIII
Я не видел мадемуазель Кору десять дней. Она три
раза звонила мне в 808, но я не хотел часто прихо-
дить, чтобы она к этому не привыкла. Она размечта-
лась на мой счет, но я понимал, что сильно поощрять
ее не следовало, только чуть-чуть, потому что иначе
можно погибнуть. Я часто о ней думал, я хотел ей
помочь найти какое-нибудь место для выступлений,
снова выйти на подмостки — так это у них называет-
ся. В один из этих дней мне в очередной раз довелось
везти крупнейшего кинопродюсера месье Сальвера.
Заказ был сделан накануне, он хорошо ко мне отно-
сился, и во время езды мы всегда разговаривали
о кино. Я как раз незадолго до этого еще раз посмот-
рел в «Мак-Магоне» «Суп из утки». Там есть эпизод,
поражающий своим великим презрением к опасности,
когда Граучо *, после того как в комнату через окно
влетает бейсбольный мяч, вскакивает на стул, не от-
ложив сигары, и задергивает занавеску, чтобы не вор-
вался следующий. При этом он становится живым
воплощением неодолимого презрения, лучше сыграть
это невозможно. Нужно обладать воистину неслыхан-
ной, святой наглостью, чтобы так обращаться с пу-
шечными передачами убойной силы, но Граучо этой
святой наглости было не занимать. Смерть больше
* Граучо Маркс — один из знаменитых братьев-киноактеров
гротескного плана.
208
всего не выносит, когда к ней относятся с презрением,
когда ею полностью пренебрегают, и это роскошно
умел Граучо Маркс. К слову сказать, он уже умер...
Так вот, когда я вез в своем такси месье Сальвера
в Руасси, у нас было время поговорить, и я им вос-
пользовался, чтобы спросить, знает ли он Кору Ламе-
нэр, звезду довоенных лет. Он сам был из того време-
ни и всю свою жизнь имел дело с актерами.
— Кора Ламенэр? Что-то знакомое.
— Она была жанровой певицей.
— Она умерла?
— Нет, но она больше не выступает. Думаю, пото-
му, что пела только про несчастья. Это вышло из
моды.
— Кора Ламенэр, Кора... Ну конечно. Тридцатые
годы, время Рины Кетти. Я тебя всю жизнь бу-ду
ждать. Она еще жива?
— Она вовсе не такая уж старая, месье Сальвер.
Думаю, ей никак не больше шестидесяти пяти.
Он засмеялся.
— Во всяком случае, моложе меня... Почему вы
спрашиваете? Вы что, с ней знакомы?
— Мне бы хотелось дать ей возможность снова вы-
ступать, месье Сальвер. Перед публикой. Вы, может
быть, могли бы ей найти какой-нибудь ангажемент?
— В песне теперь господствуют молодые, мой
мальчик. Как, впрочем, и во всем остальном.
— Я думал, ретро снова стало модным.
— Это уже прошло.
— Снять зал — это дорого?
— Зал надо наполнить публикой, а кто пойдет слу-
шать старую да к тому же никому не известную даму?
— Маленький зал, где-нибудь в провинции, один-
единственный раз, это не должно стоить миллионы.
У меня отложено немного денег. И у меня есть бога-
тый друг, царь Соломон, вы знаете.
— Царь Соломон?
— Ну да, он прежде был брючным королем.
209
Магазины готового платья. Он очень щедрый. Он, как
говорится, осыпает людей дождем благодеяний.
— Да? Так говорится? Я не слыхал такого выраже-
ния.
— Уверяю вас, это человек удивительной щедрос-
ти. Неужели совсем невозможно снять какой-то зал
и собрать немного публики? Это просто отвратитель-
но, месье Сальвер, забывать людей, которые были зна-
менитыми, как, скажем, Рита Хейворт, Гедди Ламар
или Дита Парло.
Месье Сальвер был явно поражен.
— Ну вы даете! Таких кинолюбителей» как вы,
днем с огнем не сыщешь!
— Может, все же удастся дать ей возможность
хоть раз выступить, я готов потратить на это все свои
сбережения.
Я видел в зеркале лицо месье Сальвера. Глаза его
округлились.
— Друг мой, такого удивительного шофера такси,
как вы, я еще не встречал!
Я засмеялся.
— Я это нарочно, месье Сальвер. Вербую клиентов.
— Я не шучу. Это удивительно! Одно то, что вы
знаете имя Гедди Ламар и... кого вы еще назвали?..
— Дита Парло.
— Да. Но оставьте в покое вашу подопечную. Она
провалилась бы с треском, и это ее убило бы. Пусть
живет воспоминаниями, так куда лучше. К тому же
это была певица второго сорта.
Я не стал возражать только из вежливости, но мне
его слова не понравились. Он едва вспомнил имя ма-
демуазель Коры, так откуда ему знать, какого сорта
она певица — первого, второго или третьего. Если
кого-то совсем забыли, то нечего пасть разевать. А ма-
демуазель Кора сохранила свой голос, странный голос
с каким-то забавным дребезжанием. Я считал, что он
не имеет никакого права ее оценивать.
Я был по-настоящему расстроен тем, что мне не
удавалось помочь мадемуазель Коре, не мог смириться
210
с мыслью, что ей так и не придется больше никогда
выступить. Месье Сальвер, видимо, известный продю-
сер, но он не настоящий кинолюбитель, раз он даже
не помнит имени Диты Парло. Я был в бешенстве
и перестал с ним разговаривать. Я довез его до аэро-
порта, оставил машину в гараже для Тонга, сел на
свой велик и отправился в муниципальную библиоте-
ку Иври, взял толстый толковый словарь и четыре
часа кряду, а то и больше, читал слова, полные смыс-
ла. Я настоящий фанат словарей. Это единственное
место в мире, где все объясняется, где торжествует
трезвый взгляд на вещи. Те, кто составляет словари,
во всем абсолютно уверены. Вы ищете слово «Бог»,
и вы его находите, да еще приводятся примеры, что-
бы отмести любые сомнения: Вечное существо, созда-
тель и властитель, владыка Вселенной (в этом
смысле пишется с заглавной буквы), стоящий над
человеком, благожелательно защищающий все живое.
Так прямо и написано, надо только посмотреть на
букву «б», между «Бобыль» и «Богаделенка» —умень-
шительное от «Богадельня». Есть еще и другое слово,
которое я очень люблю и часто им наслаждаюсь, от-
крывая на нем мой карманный словарь Бюдэ,— я
вожу его с собой в такси, чтобы всегда был под рукой:
Бессмертный — тот, что не подвержен смерти. Это
слово мне всегда доставляет радость, и приятно знать,
что оно вот тут рядом, в словаре. Это как раз то, что
мне хотелось бы добыть для мадемуазель Коры и ме-
сье Соломона, и я собираюсь подарить ему в день его
восьмидесятипятилетия толковый словарь.
IX
Каждый вечер в семь часов я отправлялся на ули-
цу Мениль и ждал» когда из магазина выйдет Алина.
Проходя мимо, она мне всегда улыбалась, ну просто
так, дружески. А в один прекрасный день она вдруг
перестала мне улыбаться и проходила мимо, глядя
прямо перед собой, словно не видя меня. Это было
хорошим знаком и означало, что теперь она стала
в самом деле обращать на меня внимание. Я не соби-
рался ее кадрить, хотел потянуть немного. Всегда хо-
рошо, если что-то можно себе вообразить. Правда,
случается, что так заходишь слишком далеко и потом
можно погибнуть. Я уже не раз замечал, что поддер-
живать соотношение между реальным и воображае-
мым не так-то просто. И вот в какой-то вечер она
вышла из магазина и прямо направилась ко мне, слов-
но заранее знала, что я буду стоять у двери, словно об
этом думала.
— Добрый день. Мы получили новый словарь, ко-
торый может вас заинтересовать. Вышли уже все
тома.— Она улыбнулась.— Но, конечно, если вы сами
точно не знаете, что именно вы ищете...
— По-моему, так и должно быть, разве нет? Когда
знаешь, что именно ищешь, то начинает казаться, что
ты уже это как бы нашел...
— Вы студент?
— Я? Нет. Хотя можно сказать, что да, как все.
Я самоучка.— Я засмеялся, чтобы разрядить обста-
212
новку.— У меня есть товарищ, Чак, так он говорит,
что я самоучка страхов.
Она окинула меня внимательным взглядом. С голо-
вы до ног. Словно раздела донага. Разве что не попро-
сила мочу для анализа.
— Интересно.
И ушла. А я остался стоять. И терзаться. ♦Интерес-
но». Черт-те что.
Я плохо спал, а наутро заехал за месье Соломоном,
чтобы отвезти его к зубному врачу, как договорились.
Он решил переделать все зубы, чтобы были совсем но-
венькие. Он мне сказал, что теперь делают коронки,
которые не выходят из строя двадцать пять лет, а то
и больше, настолько усовершенствовалось производ-
ство зубных протезов. Так что месье Соломону придет-
ся их поменять, только когда ему будет сто десять лет.
Никогда не встречал человека, который так твердо ре-
шил бы не умирать, как он. Новые коронки будут
стоить ему два с половиной миллиона, и я недоуме-
вал, зачем они ему нужны там, где его уже ждут.
И зачем ему все шить по мерке, причем из материалов
лучшего качества, которые долго носятся? Когда он
заканчивает свой туалет перед зеркалом, то кажется,
что он хочет еще нравиться женщинам, и он всегда
вкалывает в галстук булавку с большой жемчужиной,
чтобы выглядеть еще элегантней.
Пока он готовился к выходу, я рассказывал ему
о мадемуазель Коре.
— Ах да, я и забыл... Как у вас все получилось?
— Она мне сказала, что внешностью я похож на
героев ее песен и кого-то ей напоминаю. Она постави-
ла пластинку, где речь шла о всяких несчастьях лю-
дей из народа. Все это пели еще раньше, чем она ста-
ла выступать, но она любила петь именно эти песни.
Апаши, всякие подозрительные улицы, последняя ява
и в конце — пуля в сердце. Мне кажется, что это на
самом-то деле было совсем неплохое время, потому
что только тогда, когда нет настоящих забот, можно
придумывать всю эту белиберду.
213
Похоже» мой рассказ позабавил месье Соломона.
У него даже вырвался радостный смешок, словно я до-
ставил ему большое удовольствие. А потом он меня
просто удивил, потому что принялся хохотать так,
как я еще ни разу не видел, от всего сердца, и заявил:
— Бедняга Кора. Она не изменилась. Так я и ду-
мал. Я не ошибся.
Вот тогда я понял, что он знает мадемуазель Кору
куда лучше, чем делает вид. Я вспомнил, что во вре-
мена немцев она спасла ему, еврею, жизнь, и я бы до-
рого дал, чтобы понять, почему он на нее за это сер-
дился, словно ей не следовало так поступать.
— Я думаю, вы должны ее по-прежнему навещать,
Жанно.
Я спросил его, правда ли, что она была когда-то
знаменитой?
— Насколько я знаю, она была известной певицей.
Нет ничего печальнее забытой славы и ушедшего обо-
жания толпы. Приносите ей время от времени цветы,
ей это доставит удовольствие... Возьмите.
Он вынул из бумажника несколько стофранковых
купюр и, держа двумя пальцами, протянул их мне.
— Ей, наверно, нелегко приходится... Годы бегут,
и когда нет никого... Она в свое время сделала завид-
ную карьеру, у нее был такой странный, хриплова-
тый, чуть дребезжащий голос...
Он умолк, словно прислушиваясь в памяти к хрип-
ловатому, чуть дребезжащему голосу мадемуазель
Коры.
— Несколько дней назад я нашел на Блошином
рынке одну из ее старых пластинок. Совершенно слу-
чайно. У нее был свой особый жанр. Его трудно было
забыть, поверьте. Да, приносите ей цветы, чтобы по-
мочь ей вспомнить то время. Она могла бы продол-
жить свою карьеру, но у нее было глупое сердце.
— Не понимаю, каким еще может быть сердце.
Если оно не глупое, значит, его просто нет.
Он был удивлен моими словами и очень вниматель-
но посмотрел на меня, и я тогда подумал, что до этой
минуты он меня как бы вообще не видел.
214
— Это весьма точно, весьма верно, Жанно. Но одно
дело иметь глупое сердце, а другое — иметь абсолют-
но идиотское. Идиотское сердце может принести боль-
шие несчастья, и не только себе, но и другим. Оно
может сломать жизнь и даже две жизни... Впрочем,
я ее очень мало знал.
— Говорят, она спасла вам жизнь, месье Соломон.
— Что?
— Да, говорят, что она спасла вам жизнь как ев-
рею, когда здесь были немцы.
Я не должен был этого говорить, ни за что не дол-
жен был. Когда я это вспоминаю, у меня и теперь еще
холодеют руки и ноги. Я подумал, что месье Соломо-
на сейчас хватит инсульт. Он весь напрягся, как бы
одеревенел, а голова его стала судорожно трястись,
хотя этот человек никогда, ни при каких обстоятель-
ствах не дрожал, напротив. Лицо стало сперва серым,
а потом каменным, таким твердокаменным, что я как
бы засек момент, когда наступает полная неподвиж-
ность, словно я превратил его в статую. Брови сдвину-
ты, челюсти сжаты, он был в такой нечеловеческой
ярости, что, казалось, в своем божественном гневе
вот-вот начнет метать молнии с небес.
— Месье Соломон! — завопил я не своим голо-
сом.— Что с вами? Вы меня пугаете!
Он чуть отошел, потом еще немного, а потом мол-
ча улыбнулся, но мне эта улыбка тоже не понрави-
лась, потому что она была очень горькой.
— Она болтает всякие глупости,— сказал он нако-
нец,— но все же приносите ей цветы.
Он встал с кресла, слегка опершись руками о под-
локотники, но без особого усилия, и сделал несколь-
ко шагов, чтобы размять ноги. Остановился посреди
своего просторного кабинета. На нем был серый кос-
тюм в мелкую клеточку. Он взял свою безупречную
шляпу, перчатки и трость с серебряной головой лоша-
ди — месье Соломон был завсегдатаем ипподрома. Он
постоял еще несколько мгновений в задумчивости,
разглядывая свои ботинки.
215
— В общем, такие вещи случаются,— сказал он.
Он не уточнил, какие именно, потому что, если пе-
речислять, что случается, конца этому не будет.
Он вздохнул и повернулся к окну, выходящему на
бульвар Осман. На той стороне бульвара над парикма-
херской на втором этаже была школа танцев. В окне
мелькали пары, они танцевали здесь уже пятьдесят
лет, с тех пор как месье Соломон выбрал себе эту
квартиру в начале своих больших успехов в области
брюк. Он говорил, что не перестает удивляться, думая
о всем том, что произошло в мире за время этих
танцев. Впрочем, по воскресеньям школа была закры-
та, их надо вычесть из этого срока. Музыки слышно
не было, были только видны танцующие пары. Эта
школа была создана итальянцем из Генуи, которого
месье Соломон хорошо знал. Он покончил с собой
в 1942 году из антифашистских соображений, хотя
все соседи считали его простым альфонсом. У месье
Соломона в кабинете висела его фотография в серебря-
ной рамке, он мог бы стать его другом, если бы не ис-
торические события, которые заставили месье Соло-
мона, как еврея, просидеть четыре года в подвале на
Елисейских полях, а итальянца повеситься. Нельзя
было представить себе человека, меньше похожего на
антифашиста, чем этот Сильвио Больдини. Его всегда
густо напомаженные волосы были разделены пополам
пробором, и будь он менее уродлив, он походил бы на
Рудольфо Валентино. Это он поместил месье Соломо-
на в тот подвал на Елисейских полях, прежде чем
повеситься, поэтому месье Соломон испытывал к нему
самые дружеские чувства и вечную благодарность.
Месье Соломон рассказывал, что итальянец одевался
очень броско, носил только розовые рубашки и был
чересчур маленького роста для человека, живущего
за счет женщин,— относительно этого сомнений ни
у кого не было. Лишь гораздо позже выяснилось, что
на самом-то деле он был активным антифашистом —
это узнали из подпольной прессы, издававшейся во
времена Виши. А школу танца после его смерти пере-
216
нял кто-то другой. Может вызвать удивление у чита-
теля, с какой стати я вспомнил здесь о нем» когда
в мире хватает других несчастий, которые ждут своей
очереди» чтобы о них рассказали, но ведь всегда надо
помнить, что жизнь человека может начаться и кон-
читься где попало, поэтому на соблюдение какой-либо
очередности рассчитывать не приходится.
— Надо ее навещать, надо ее навещать,— рассеян-
но повторял месье Соломон, держа в одной руке свою
элегантную шляпу, а в другой — перчатки и трость
с лошадиной головой; он уже был готов выйти на ули-
цу, но все еще следил глазами за парами, вот уже
пятьдесят лет кружившимися в школе танцев.
Резким движением он надел шляпу, чуть сдвинув
ее набок для большей элегантности, и мы вышли из
дома, чтобы отправиться к зубному врачу, где ему
сделают новые коронки, которым не будет сноса всю
его жизнь. В такси, сидя на заднем сиденье, месье
Соломон оперся руками, в которых держал перчатки,
на красивую лошадиную голову своей трости и заме-
тил:
— Знаете ли вы, Жанно, что выясняется, когда
ожидаешь появления вдали, на горизонте, старости —
а это вскоре будет мой случай?
— Месье Соломон, вам еще рано думать о старости.
— Нет, о ней надо думать, чтобы привыкнуть к
этой перспективе. Если ничего неожиданного не слу-
чится, то в июле мне исполнится восемьдесят пять
лет, и пора уже примириться с мыслью, что где-то там
меня поджидает старость. Ей сопутствуют, как я слы-
шал, провалы в памяти и сонливость, теряется инте-
рес к женщинам, но зато возникает безмятежность,
обретаешь душевный покой, выходит, в этом есть
и своя хорошая сторона.
Мы оба посмеялись. Лучшее, что осталось у евреев
в результате их массового истребления,— это чувство
юмора. Как кинолюбитель я уверен, что мировое кино
много потеряло бы, не будь евреи вынуждены сме-
яться.
217
— Знаешь, что тебе открывается, когда ты старе-
ешь, Жанно? — Впервые месье Соломон обратился ко
мне на ты, и меня это сильно взволновало, я еще ни
разу не слышал, чтобы он кому-нибудь говорил «ты».
Я увидел в этом проявление дружеских чувств, и мне
это было приятно.— Вдруг обнаруживаешь свою моло-
дость. Если я признался бы, что я, находящийся здесь
Соломон Рубинштейн, хотел бы посидеть в саду, а мо-
жет быть, даже в городском сквере, где цветет сирень
и мимозы, впрочем, это даже не обязательно, и нежно
держать в своей руке руку девушки, люди померли бы
со смеху.
Мы оба умолкли, впрочем, я и прежде молчал.
— Вот почему я тебя прошу время от времени на-
вещать эту бедную Кору Ламенэр,— сказал месье
Соломон после минуты молчания.— Нет ничего пе-
чальнее б/у, Жанно. «Бывшие» во времена Француз-
ской революции — ты, может, о ней слышал,— это те
люди, которые перестали быть теми, какими были
прежде. Они потеряли молодость, красоту, любовь,
мечты, а часто и зубы. Вот, например, молодая жен-
щина, ее любили, обожали, ее окружали поклонники,
все ею восхищались, и вдруг она оказывается б/у, все
теряет, становится как бы другой, хотя она все та же.
Раньше стоило ей появиться, как все поворачивались
к ней, а теперь, когда она проходит, никто не смотрит
ей вслед. Она вынуждена показывать старые фотогра-
фии, чтобы доказать, что она кем-то была. У нее за
спиной произносят ужасные слова: «Говорят, она
была красива, говорят, она была знаменита, говорят,
она была кем-то». Так приносите ей цветы, чтобы она
вспомнила. Надо относиться...
— С жалостью?
— Вовсе нет. С почтением. То, что прежде называ-
ли «уважение к личности». Жалость всегда унижает,
в ней есть доля снисхождения. Мне мало что извест-
но про эту мадемуазель Кору, помимо того, что она ис-
пытывала слабость к темным личностям и причинила
много горя одному моему другу своими ветреными
218
любовными похождениями, но все мы всегда повинны
в том, что не приходим на помощь тем, кто в опасно-
сти, а чаще всего мы даже не знаем этого, так что,
если мы случайно узнаем, что кто-то в тяжелом поло-
жении, как, скажем, эта дама, о которой мы говорим,
надо сделать все, что в наших силах, чтобы ей помочь
жить.
X
На следующее утро я купил большой букет цветов
и отправился к ней. Я позвонил, и мадемуазель Кора
крикнула: кто там? А когда я сказал, что это я, она
с удивлением открыла дверь. Она была еще не одета
и приличия ради запахнула свой пеньюар.
— Морис!
— Это Жанно,— сказал я со смехом, она меня
с кем-то спутала.
Она поцеловала меня в обе щеки, а я отдал ей цве-
ты. Я купил полевые цветы, они выглядят более есте-
ственно. Радио передавало рекламу. Она впустила
меня и пошла выключить приемник.
Она была оживлена и, как всегда, мило двигалась
по комнате, опираясь одной рукой о бедро, хотя в ее
возрасте этот жест напоминал немного проститутку.
Она, видно, прежде была очень уверена в своем жен-
ском обаянии, и это ощущение у нее сохранилось. По-
лучалось странно: стоило ей обернуться, и она сразу
превращалась в старую женщину. Она улыбалась от
удовольствия, глядя на мои цветы, вдыхала их запах,
закрыв глаза, и, когда она вот так прятала лицо в бу-
кет, никто не подумал бы, что она из довоенной эпо-
хи. Времени подлости не занимать, оно сдирает с вас
кожу, хотя вы еще живы, как убийцы младенцев тю-
леней. Я подумал об уничтоженных китах, и знаю
почему: потому что это самое крупномасштабное ис-
требление. Она посмотрела на меня очень веселыми
220
глазами, и я был благодарен месье Соломону за то, что
он о ней подумал.
— Жанно, как мило с твоей стороны! Только не
надо было, это же безумие!
— Это для вас, мадемуазель Кора, значит, никакое
не безумие.
Она снова поцеловала меня в обе щеки, и они ста-
ли мокрыми, но я не шевельнулся — не хотел, чтобы
она заметила, что я их вытираю.
— Что ты стоишь, входи.
Она пошла поставить цветы в вазу, потом усадила
меня на белый пуф, который вы уже знаете, рядом
с красной рыбкой в аквариуме.
— Зачем держать красную рыбку, мадемуазель
Кора, ее даже погладить нельзя.
Она засмеялась.
— Всегда нужно иметь что-то меньшее, чем ты
сам.
На стене висела старая афиша «Имперские неза-
будки» с Ракель Меллер.
— Ты ее знаешь? Она была моей приятельницей,
Ракель тоже помогала молодым. Хочешь сидра?
— Нет, спасибо, не хочется.
Она очень сосредоточенно расставляла цветы в
вазе. Не знаю почему, но в эту минуту она мне напом-
нила мать, которая причесывает своих детей. Ей надо
было бы иметь детей, маленьких детей вместо красной
рыбки.
— Знаешь, я занималась твоими делами, звонила
друзьям. Они тобой заинтересовались.
Она думала, что я из-за этого пришел и принес цве-
ты. Прекрасная фотография молодой мадемуазель
Коры стояла на этажерке.
— У вас теперь волосы цвета красного дерева.
— Каштановые, говорят «каштановые», а не цвета
красного дерева. Эта фотография была сделана сорок
пять лет назад.
— Вы еще очень похожи на себя.
221
— Об этом лучше не думать. Дело не в том, что
я боюсь стареть, от этого ведь никуда не денешься. Но
я очень сожалею, что не могу больше петь. Петь для
публики. И это очень глупо, потому что тут важен
ведь голос, а не все остальное, а голос мой ничуть не
изменился. Но что поделаешь...
— Могло быть хуже. Поглядите на Арлетти. Ей во-
семьдесят лет.
— Да, но у нее куда больше воспоминаний, чем
у меня, ее карьера была куда более долгой. Фильмы
с ней еще показывают по телеку. Ей есть чем жить,
думая о прошлом. А моя карьера так быстро оборва-
лась.
— Почему?
— О, война, оккупация, все это, вместе взятое.
Мне не хватило двадцати лет. Пиаф в пятьдесят лет
пользовалась всенародным признанием, была гордо-
стью нации, а когда умерла, ее провожала вся страна.
Я была на этих похоронах. С ума сойти, сколько там
было народу. А у меня все кончилось в двадцать де-
вять лет. Как говорится, не повезло. Может, мне
удастся записать пластинку, во всяком случае, об этом
сейчас идет речь. Нас должно быть несколько чело-
век, чтобы попытаться возродить ту эпоху, те годы, от
тридцать пятого до тридцать восьмого, прямо перед
войной. Этакое ретро. В моем возрасте трудно снова
начинать, теперь без рекламы, без телека, без фото-
графий ничего не сделаешь, а на фотографиях все
видно. Больше всего шансов у меня могло бы быть на
радио.
Я издал какой-то неопределенный звук, как бы ча-
стично опровергая ее слова, но на самом-то деле спо-
рить тут было не о чем, на ее лице было видно, что по
нему проехались «грузовики жизни». Я позаимство-
вал это выражение «грузовики жизни» из известной
пластинки Люка Бодина — большей правды о шофе-
рах дальних маршрутов я нигде не слышал. Я сам
одно время работал таким шофером в одной транспорт-
222
ной конторе, и этот диск часто передавали для тех,
кто ехал ночью.
Мадемуазель Кора села на софу, поджав ноги, и на-
чала говорить о моем будущем.
— Главное — не проявлять нетерпения, Жанно.
Чтобы чего-то добиться, понадобится, возможно, не-
мало времени. Конечно, надо немного удачи, но уда-
ча как женщина, ее надо уметь желать. Все складыва-
ется как нельзя лучше. Мне как раз необходимо чем-
то заняться.
Я чуть было не ляпнул глупость. Чуть было не
спросил, не было ли у нее детей. Это первое, что при-
ходит на ум, когда видишь пожилую даму, которая
живет одна с красной рыбкой. Но я вовремя опомнил-
ся, ничего не сказал и внимательно слушал ее рассказ
о том, как я стану звездой экрана и сцены. Я не знаю,
верила ли она сама в это или говорила только затем,
чтобы я снова пришел. Она боялась, что иначе она не
представляет для меня никакого интереса. Она чув-
ствовала себя виноватой в том, что ей нечего предло-
жить,— от этой мысли у меня прямо живот схватило.
Виноватой в том, что она стала старой калошей и ни
для кого не представляет больше интереса, и ей хоте-
лось, чтобы ее простили! Подумать только. Я готов
был убить от бешенства кого-нибудь, как эти типы из
Красных бригад, но только действительно виноватого,
а не случайную жертву. Я сидел, хлопал глазами
и улыбался своей известной улыбкой человека, кото-
рому на все наплевать. Чак называл это моей защит-
ной мимикрией, как солдаты носят в джунглях пят-
нистые костюмы, чтобы их сразу не убили. В конце
концов, сделав из меня Габена и Бельмондо, она умол-
кла, затеребила прядь на лбу, нервно засмеялась
и сказала:
— С ума можно сойти, до чего ты похож на одно-
го человека!
— На кого, мадемуазель Кора?
— На Мориса. Это было давным-давно, и ради этого
223
парня я совершила немало безумств, настоящих
безумств.
— И что с ним стало?
— Его расстреляли во время Освобождения.
Больше я вопросов не задавал, так было лучше.
Она продолжала теребить прядь.
— Вот только волосы. У него они были совсем тем-
ные, а ты скорее блондин. Я всегда любила брюнетов,
так что тебе бояться нечего.
Тут мы снова оба посмеялись над ее шуткой. На-
стало время сматываться. Но потом оказалось, что оно
еще не настало, потому что, как только я встал, она
стала еще меньше, забившись в угол софы. Я решил
подсластить пилюлю и, прежде чем расстаться с ней,
спросил:
— Не согласились бы вы, мадемуазель Кора, пой-
ти со мной куда-нибудь в один из ближайших вече-
ров? Скажем, в «Слюш»?
Тут она на меня посмотрела, но как-то совсем по-
особому. Я потом забавы ради поискал в словаре под-
ходящее слово, чтобы определить этот взгляд, и на-
шел «озадаченный». Озадаченный — смущенный и,
чтобы еще сильнее выразить удивление, сбитый
с толку. Она неподвижно стояла у двери, не выпуская
из рук пряди.
— Мы могли бы пойти в «Слюш» потанцевать,—
повторил я, и мне показалось, что месье Соломон,
склонившись к нам со своих августейших высот, мне
одобрительно кивает.
— Я вся заржавела, Жанно. Это место для моло-
дых... Признаюсь тебе честно, мне больше шестидеся-
ти пяти.
— Извините меня, мадемуазель Кора, но мне уже
обрыдли ваши разговоры о возрасте. Вы рассуждаете,
словно туда запрещено ходить несовершеннолетним.
Вот месье Соломону, вы его знаете, насколько я пони-
маю, скоро исполнится восемьдесят пять лет, а он
только что заказал себе новые коронки, словно впере-
ди долгие годы...
224
Ее это как будто заинтересовало.
— В самом деле?
— Да. Это человек высокого духа, его не согнешь.
Теперь другие коронки понадобятся ему не раньше,
чем когда ему стукнет сто пятнадцать лет. А может,
и сто двадцать. Он одевается необычайно элегантно,
каждое утро втыкает цветок в петлицу пиджака, и он
заказал новые коронки, чтобы иметь безупречные
зубы.
— У него есть кто-то в жизни?
— Нет, только марки и открытки.
— Жаль.
— Зато он обрел безмятежность.
Мадемуазель Кора этого не одобрила.
— Безмятежность, безмятежность,— повторила
она,— она не стоит жизни вдвоем, особенно когда мо-
лодость уже ушла. Впрочем, если он хочет портить
свою жизнь, это его дело.
— Я заеду за вами в среду вечером, после ужина,
если вы разрешите, мадемуазель Кора.
— Ты можешь у меня поужинать.
— Нет, спасибо, я поздно заканчиваю в среду.
И я вам очень благодарен за все, что вы для меня де-
лаете. Не знаю, есть ли у меня необходимый талант,
чтобы попасть на экран, но всегда хорошо надеяться
на будущее.
— Доверься мне, Жан но. У меня нюх на актеров.
Она засмеялась.
— И на парней тоже. Я еще ни для кого не делала
этого, но вот ты... как только я тебя увидела, я себе
сказала: вот у этого есть все, что надо.
Она дала мне адреса людей, к которым я должен
обратиться.
Я этим заниматься не стал, вернее, вернулся к это-
му гораздо позже, когда у мадемуазель Коры уже дав-
но все было в порядке. Я звонил скорее памяти ради,
но никого уже не было, помимо некоего месье Нови-
жа, который ее хорошо помнил, в дни ее молодости он
действительно был импресарио, но потом стал хозяином
8 Э. Ажар
225
гаража. Не думаю, что мадемуазель Кора выдумыва-
ла, уверяя, что у нее большие связи в мире шоу, про-
сто время пронеслось куда быстрее, чем ей казалось,
и в этом случае тот номер, который вы набираете, уже
не отвечает.
Мы расстались настоящими друзьями, но только
я не знал, почему я ее пригласил именно в «Слюш».
Я всегда склонен к преувеличениям, характер дурной,
тебе дают палец, а ты хочешь всю руку. Видимо, мне
хотелось заставить мадемуазель Кору поверить в то,
что она сохранила свое женское обаяние, и доказать
ей, что я ничуть не стыжусь появиться с ней на людях
как со своей подругой.
XI
Я вернулся в нашу конуру и залез на свою койку
над койкой Тонга, который лежал и читал. Мы во-
друзили койки одну над другой, чтобы в комнате
было побольше места. Чак спал на верхнем этаже,
я — посередине, Тонг — внизу, а Йоко жил в другом
месте.
Я люблю Чака, про него никак не скажешь, что он
негодяй.
Когда он забирается к себе наверх, под самый пото-
лок, и сидит на койке, подтянув к подбородку свои
длиннющие ножищи, то из-за своей худобы, очков
и торчащих во все стороны волос, взъерошенных стра-
хом, он похож на очень большую летучую мышь. Он
говорит, что Лепелетье прав относительно нашего 808
и что все мы страдаем от избытка информации про
нас самих, взять хотя бы историю о старых камбод-
жийцах, которых убивают ударом палки по голове,
поскольку уже нет смысла их кормить. А еще я
вспомнил про мать, о которой я прочел в газете. Она
заперла своих двоих детей, чтобы они умерли с голо-
ду. На процессе она рассказала, что как-то вошла
в комнату посмотреть, наступил ли уже конец, но ока-
залось, что у одного еще хватило силы сказать
«мама». Это сентиментальность. Чак уверяет, что не-
обходимо выдумать некое особое карате против чув-
ствительности, чтобы выработать у себя защитную
жестокость, либо надо спасать себя трансцендентной
227
медитацией или философским отстранением, которое
у некоторых азиатских народов называется йогой. Он
говорит, что для месье Соломона этим особым карате
для самозащиты является еврейский юмор; юмор —
шутка, прикрывающая себя внешней серьезностью,
с жестокостью и горечью подчеркивающая абсурд-
ность мира, а слово еврейский все это лишь усили-
вает.
Меня мучила тоска, как всегда, когда я бессилен
что-либо изменить. И пытаться не следует, от этого
лишь разовьется комплекс фрустрации. Фрустра-
ция — состояние человека, чьи главные стремления
и потребности не удовлетворяются. Чак говорит
также, что надо бы создать Комитет общественного
спасения во глазе с царем Соломоном, который взял
бы жизнь в свои руки либо создал бы на ее месте со-
всем другую, где во главе угла была бы надежда. На-
дежда — это самое важное, когда ты молод, и когда
стар тоже, необходимо о ней помнить. Можно все по-
терять — руки, ноги, зрение, речь, но если сохрани-
лась надежда, ничего не потеряно, можно продол-
жать.
Я позабавился этим рассуждением, и мне захоте-
лось еще раз посмотреть фильм, где играют братья
Маркс, чтобы перезарядить мои батареи, но он уже
давно сошел с экрана. Я внушал себе, что мне следу-
ет заниматься только всякими поделками по дому,
чинить людям отопление, краны, обеспечивать мини-
мальные удобства, браться лишь за то, что в самом
деле можно починить, наладить, вместо того чтобы
заражаться страхами царя Соломона, не пытаться,
как он, благожелательностью изменить непоправи-
мое. Непоправимое — то, из чего нет выхода, что
нельзя изменить.
Чак пришел как раз в тот момент, когда я думал
о том, не могу ли я выбрать одного человека, жела-
тельно женщину, чтобы всецело ею заняться и дать ей
все, что в моих силах, вместо того чтобы носиться то
228
туда, то сюда и помогать людям, о существовании
которых я до этого и не подозревал. Он бросил на стол
учебники и залез на свою койку, которая была над
моей, потому что он любил над всем возвышаться.
Голова моя находилась между его кроссовками.
— У тебя ноги воняют.
— Это жизнь.
— Дерьмо.
— Что еще стряслось? У тебя такой вид...
— Мадемуазель Кору знаешь? Ну, бывшую певи-
цу? Та, к которой меня так настойчиво посылал месье
Соломон.
— Да, ну и что?
— Мне пришлось пригласить ее пойти со мной
куда-нибудь вечером.
— Ну знаешь, ты не был обязан это делать.
— Кто-то же должен быть обязан это делать, не
то — Северный полюс.
— Северный полюс?
— Без этого — одни айсберги, пустота и сто граду-
сов ниже нуля.
— Это, парень, твоя проблема.
— Так всегда говорят, чтобы оправдать отсутствие
интереса. Когда я ей принес цветы, она покраснела,
как девчонка. А ей уже давно стукнуло шестьдесят
пять, представляешь! Она подумала, что это от меня.
— А было от него?
— От него. Еще одно проявление его легендарной
щедрости.
— Этот тип в своем стремлении к всемогуществу
не знает меры. Он мнит себя Богом Отцом, это ясно.
Хорошо, ты ее пригласил, ну и что?
— Ничего. Только есть одна штука, которая не
дошла до меня.
— Интересно! А можно ли узнать, что это за шту-
ка, помимо всего остального, что не дошло до тебя?
— Нечего изгаляться в остротах. Их и так черес-
чур много. А не дошло до меня вот что: и в старости
можно рассуждать, как в двадцать лет.
229
— Мой бедный друг, это не твое открытие, по это-
му поводу есть даже выражение, что-то вроде словес-
ного клише: молодость сердца. Не понимаю, что же
ты читаешь, когда торчишь в своих библиотеках!
— Ты мне осточертел. Ты не из тех, кто мне помог
многое понять, надо тебя выслушать и поступить как
раз наоборот — тогда можно быть уверенным, что все
правильно. Ты со своим карате в виде панацеи вроде
верблюда в пустыне без груза, без людей. Я пригласил
не мадемуазель Кору, а ее двадцать лет. В каком-то
смысле ей все еще двадцать лет. Никто не имеет пра-
ва вести себя иначе.
Чак пукнул, Тонг вскочил с койки, кинулся к
окну, распахнул его и начал орать. Этот тип не пере-
стает меня удивлять: после всего того, что он пережил
в Камбодже, он все еще способен возмущаться пуком.
— Зря ты ее пригласил, старик. Это ее обнадежит.
А что ты ей скажешь, если она захочет с тобой пере-
спать?
Я сжал кулаки.
— Зачем ты это говоришь? Нет, скажи, зачем ты
это говоришь? Почему ты вечно все доводишь до аб-
сурда? Мадемуазель Кора в свое время имела большой
успех, и ей еще хочется, чтобы к ней относились как
к женщине, вот и все. А что до постели, то она об этом
уже давно забыла.
— Откуда ты знаешь?
— Может, хватит? Просто я подумал, что ей будет
приятно вспомнить себя, ведь когда люди теряют себя
из виду, что им остается?
Тут Тонг вмешался в наш разговор:
— Не знаю, что остается у вас, на Западе, но мы,
когда у нас ничего не остается, ищем спасения в вос-
точной мудрости.
Согласитесь, услышать такое от парня, у которого
убили всю семью, в том числе и деда — его прикончи-
ли ударами палки по башке, потому что работать он
уже был не в силах,— повторяю, услышав такое,
можно только смеяться до слез.
230
Я слез со своей койки и нашел слово «мудрость»
в толковом словаре Чака: Мудрость — вдохновенное
знание божественных и человеческих понятий.
Я прочел это вслух, и мы все посмеялись, даже Тонг.
Было и такое определение: совершенное знание того,
что доступно человеку. Тоже неплохо. А еще было:
мудрое поведение, высшая степень спокойствия, опи-
рающаяся на знание. Давно я так не смеялся, как чи-
тая все это. Я даже переписал эти определения для
месье Соломона, который нуждался, как никто, в наи-
высшем спокойствии.
XII
Потом я отправился в гимнастический зал на ули-
це Комер и бил там по груше, пока не онемела рука.
В такое состояние я прихожу, по мнению Чака, от
бессилия или непонимания. Если ему доставляет ра-
дость изучать меня, то пожалуйста, я не против. Он
говорит, что мои отношения с царем Соломоном — это
отношения сына с отсутствующим Отцом и что он
никогда не видел парня, который бы так нуждался
в готовом платье, как я. Готовое платье — это уже
сшитая одежда, которую на себя напяливаешь: семья,
папа, мама, Отец небесный — короче, то, что на бир-
же ценностей называют надежными ценностями, и он
считает, что, поскольку я ничем из этого не обладаю,
я за неимением лучшего привязался к брючному ко-
ролю. Все это рассуждение ни к черту не годится хотя
бы потому, что месье Соломон шил одежду и на заказ,
по размеру, и тогда каждый получал то, что ему
в точности подходило. Я видел один из его первых
рекламных проспектов, забавы ради он вставил его
в рамку и повесил на стену кабинета, когда начал ис-
кать пути сделать хоть что-то для человечества. Ему
тогда пришла в голову вот какая идея: на этом про-
спекте было напечатано, что каждый, кто купит
шесть пар брюк, получает бесплатно седьмую пару,
сшитую по меркам клиента из материи, которую он
сам выберет. Я отмечаю это из-за слов Чака о бес-
силии, чтобы доказать, что всегда можно найти
232
какой-то выход, что-то сделать, что мы вовсе не при-
говорены сидеть с голыми задницами. Короче, я как
бешеный колотил по груше, и это меня разрядило,
я перестал терзать себя вопросом, почему все обстоит
именно так, а не иначе и почему, когда вы набираете
номер, там никто не отвечает. Потом я пошел к трене-
ру, месье Гальмишу, лицо которого напоминает глазу-
нью. Его молотили по морде больше, чем кого бы то
ни было, и, когда он мне улыбается, потому что отно-
сится ко мне по-дружески, это особенно видно, но все
равно в это трудно поверить.
— Ну что, Жанно, сегодня никак не выбьешь
злость?
— Ба... Сколько вам лет, месье Луи?
— Семьдесят два. Я дебютировал в 1932-м против
Марселя Тиля.
— Да, давно это было. Много раз, похоже, вы по-
лучали по морде.
— Удары по морде — без этого человек не обходит-
ся. Знаешь, что говорил Жорж Карпантье?
— Это кто?
Он был чуть ли не оскорблен.
— Да тот парень, который первым перелетел через
Атлантический океан, черт подери!
— Понятно. Так что говорил этот тип?
— Что сперва были удары, а лишь потом по-
явилась морда, потому что орган рождается от функ-
ций.
— Что это значит?
Он одобрительно кивнул.
— Ладно, малыш. Ты хорошо защищаешься.
— У меня есть друг, который куда старше вас, ме-
сье Луи, и он тоже защищается, чтобы не пасть
духом, защищается тем, что называют «еврейским
юмором». Я поискал в словаре, чтобы найти еще что-
то, что могло бы его ободрить. Должно же там быть
что-то в помощь тем, кто уходит. Я уже смотрел сло-
ва «безмятежность» и «философская отстраненность»,
а потом посмотрел «мудрость». И знаете, что я нашел?
233
— А ты скажи. Может, там есть что-то, на что я не
обратил внимания.
— Мудрость — вдохновенное знание божествен-
ных и человеческих понятий. Совершенное знание
того, что доступно человеку. Высшая степень спо-
койствия, опирающегося на знание. А?
Месье Гальмиш никогда не сердится, этот рубеж он
давно прошел. Он слегка сжал челюсти и посопел но-
сом, точнее, тем, что от него осталось.
— Ты из-за этого так колошматил по груше?
— Пожалуй.
— Ну и молодец. Куда лучше бить по мешку, чем
кидать бомбы, как делают многие ребята твоего воз-
раста.
XIII
Я принял душ, оделся и пошел к месье Соломону,
чтобы убедиться, что он жив. Я попытался было неза-
метно проскользнуть мимо квартиры консьержа, ме-
сье Тапю, который меня терпеть не может и, увидев
меня, никогда не упускает случая выбежать на лест-
ницу и обдать меня скопившейся в нем ненавистью.
Есть что-то в моей внешности, что далеко не всем
нравится. Как только я появляюсь, он тут как тут,
и ничего с этим не поделаешь. Я стараюсь его избе-
гать, мне лучше его не видеть, хоть от этого себя
оградить, но едва я открываю входную дверь, как
у меня за спиной раздается: «А вот и мы!» — и мне во-
лей-неволей приходится с ним сталкиваться. Когда
я вижу мудака, настоящего мудака, я всякий раз ис-
пытываю волнение и даже уважение, потому что на-
конец-то есть хоть какое-то объяснение, становится
понятно, почему все обстоит так, как обстоит. Чак
говорит, что мудизм меня так волнует потому, что
я испытываю подобострастное чувство ко всему свято-
му и непреходящему. И он мне даже процитировал
строку из стихотворения Виктора Гюго: Душа стре-
мится в храм пред Вечностью склониться. Чак гово-
рит, что в Сорбонне нет ни одной диссертации о му-
дизме, и это свидетельствует об упадке мысли на
Западе.
— Ну что, навещаем короля евреев?
235
Сперва я пытался говорить с ним по-хорошему, но
от этого он только еще сильнее зверел. Чем больше
я рассыпался перед ним: «Да, месье Тапю», «Нет, месье
Тапю», «Я этого больше не сделаю, месье Тапю», «Я
не нарочно, месье Тапю», тем больше он ко мне цеп-
лялся. Тогда я начал ему подыгрывать. Всю жизнь не-
навидеть самого себя невозможно, необходимо иметь
объект ненависти. Чак, например, говорит, что если
бы евреев здесь больше не было, если бы хулиганы не
приставали к пожилым людям, если бы все коммуни-
сты сгинули, а эмигрантов-рабочих отправили бы на-
зад на их родину, то месье Тапю лишился бы всех
эмоций, очутился бы в пустыне чувств. Я испытывал
к нему жалость и нарочно придумывал всякие штуки,
чтобы дать ему повод нападать на меня, отрывал, ска-
жем, металлическую палочку, крепившую ковровую
дорожку на лестнице, или разбивал стекло, или не
закрывал дверь лифта, чтобы он получал удовлетворе-
ние. Этот тип нуждался в такого рода помощи. Когда
озлобление душит так, что не знаешь, куда податься,
к чему прицепиться, когда это чувство охватывает
всю вселенную, то если ты находишь зримую тому
причину, пусть даже самую скромную, в виде брошен-
ного на ковер окурка или открытой двери лифта, ста-
новится все же легче на душе. Я был нужен месье
Тапю, ему было необходимо адресовать свою нена-
висть кому-то лично, иначе получалось, что он нена-
видит весь мир, а мир чересчур велик. Ему надо было
найти для этой цели кого-то или что-то осязаемое,
конкретное, желательно какого-нибудь пустозвона,
которого он не боялся бы, почтенный господин для
этой роли был непригоден. На первых порах, когда
я предлагал ему помочь — передвинуть бак с помой-
кой или подмести тротуар, я уподоблялся для него
алжирским рабочим, которые отличаются мягким ха-
рактером, ведут себя мило, не прибегают к насилию
и поэтому всегда оказываются виноватыми в том,
что не поддерживают своих гонителей, не поставляя
им необходимый для обвинения материал. Когда я
236
наконец понял, что я ему нужен совсем в другом ка-
честве, я стал ему активно помогать. Начал с того, что
помочился на лестнице, у стены. Он этого не видел, но
сразу понял, что это моя работа. Когда я спустился
вниз, он меня уже поджидал.
— Это вы сделали?
Я мог бы сказать: «Да, это я, чтобы сослужить вам
службу», но этого было недостаточно, ему еще надо
было уличить меня во лжи. Я подтянул брюки, как
бы говоря: «Вы мне осточертели», и ответил:
— Вы это видели? Конечно нет, вас не было на ме-
сте. Вы всегда отсутствуете, когда нужны.
Я отдал ему честь и ушел. С тех пор он радуется,
когда меня видит, потому что знает, что я убью месье
Соломона, чтобы украсть у него деньги и филатели-
стические сокровища. Во мне его не удовлетворяет
только одно — то, что я не алжирский рабочий,— вот
это было бы пределом мечтаний. Когда де Голль от-
дал Алжир, я сразу понял, что произойдет, и оказал-
ся прав; пока мы были там, алжирцев было восемь
миллионов, а после того как мы ушли, их стало двад-
цать миллионов. Вы меня поняли, ни слова об этом,
рот на замок, не то меня обвинят в геноциде, но по-
думайте, двадцать миллионов, видите, что сделал де
Голль и что еще будет. Я всегда был за маршала
Петена, хотя мой кузен пал в антибольшевистском
легионе, я редко ошибаюсь. Чак попытался было взять
у месье Тапю интервью для своей диссертации о муда-
честве, но они мало что успели записать, потому что
Чака стали мучить ночные кошмары, он во сне звал
на помощь, и карате, которым он занимался, чтобы
закалить свой характер, видно, оказалось не очень-то
пригодным средством самозащиты.
Итак, месье Тапю стоял у дверей своей квартиры
консьержа, как всегда, в берете, с зажатым в зубах
окурком и с выражением хитрости и всезнайства на
лице: ведь когда мудизм освещает мир, то думаешь —
ты все знаешь и все понял. Я даже вдруг испытал
к нему дружеское тепло, потому что таким мудакам,
237
как Тапю, мы многим обязаны: когда их видишь
и слышишь, страхи утихают, начинаешь понимать,
почему все обстоит так, как обстоит, благодаря им
есть, так сказать, хоть частичное объяснение. Я стоял
на восьмой ступеньке лестницы, и лицо мое так
и сияло от избытка понимания, симпатии, чуть ли не
поклонения, я испытывал чувство глубокого почте-
ния, словно пришел в храм «пред Вечностью скло-
ниться». Месье Тапю был даже обеспокоен моей луче-
зарностью.
— Что это с вами? — недоверчиво спросил он.
— Я прочел в журнале «ВСД» *, что в Африке на-
шли череп, по виду совсем свежий, который лежал
в земле восемь миллионов лет, а это все же некий
срок. Правда, Чак говорит, что в те давние времена
мудизма не существовало, потому что еще не было
алфавита.
Я веселился, а месье Тапю так и корежило от нена-
висти.
— Я не позволю! — орал он, потому что смеха они
боятся больше всего.
— Извините меня, месье Тапю, вы наш отец род-
ной и наша мать, да, для нас всех.— Так я ему ска-
зал.— Хочу только одного — приходить к вам время
от времени и любоваться вами — это такое прекрас-
ное, вдохновляющее занятие!
Я спустился — напоминаю, я стоял на восьмой сту-
пеньке, может, потом, в историческом далеко, по это-
му поводу возникнут сомнения и споры — и протянул
месье Тапю руку дружбы. Этот момент заслуживает
быть зафиксированным — может, в дальнейшем фото-
графы так и поступят, если представится случай. Но
ему было бы легче сдохнуть, чем протянуть мне в от-
вет руку. Поэтому я постоял, как дурак, с протянутой
рукой, потом помахал ему, как обычно, в знак при-
ветствия и поднялся в квартиру месье Соломона
* Французский еженедельник «УепйгесИ, 8атесИ, сИтапсЬе» —
♦ Пятница, суббота, воскресенье».
238
с приятным чувством, что мне удалось перезарядить
батарейки месье Тапю. Я был этому искренне рад —
ведь не каждый день удается помочь человеку жить.
Я был уже на втором этаже, а он все продолжал
орать, задрав вверх голову и угрожая мне кулаком:
— Негодяй! Козел! Наркоман! Сраный левак!
Я был доволен. Этот тип нуждался в посторонней
помощи.
XIV
Я застал месье Соломона одетым для праздничного
выхода. Он в самом деле поражал своей исключитель-
ной элегантностью, на нем был классный костюм,
и он мог бы прослужить еще пятьдесят лет, а то и
больше, если не вешать его во влажном помещении.
Месье Соломон был доволен, увидев, что я восхища-
юсь материей.
— Мне его сшили в Лондоне, на заказ.
Я пощупал.
— Вот это да! Пятьдесят лет будете носить, не
меньше.
Это сильнее меня. Я не в силах заставить себя об-
ходить эту тему. Стоит мне удержаться от намека
в одной фразе, как в следующей обязательно что-то
ляпну. Я попытался как-то выйти из положения.
— Они нашли в Эквадоре долину, где люди живут
сто двадцать лет,— сказал я.
Помимо парикмахера и маникюрши, которые все-
гда приходили на дом, я застал у него какого-то типа
небольшого росточка с кожаным портфелем в руке.
А на письменном столе лежали какие-то документы
с подписью месье Соломона. Говорят, есть люди, кото-
рые постоянно переделывают свое завещание из стра-
ха, что забыли что-то включить. Я всегда задавал себе
вопрос, как месье Соломон собирается распорядиться
такси после смерти. Возможно, есть особый закон для
такси, которые остались одни на свете, потеряли
240
хозяина. Я слышал по радио, что где-то за городом
в хижине нашли труп какого-то бродяги, уже весь
вздувшийся. Но для средства передвижения на четы-
рех колесах, скорее всего, что-то придумали. У древ-
них народов были идолы, и им приносили в жертву
кур и овощи, чтобы задобрить, но это уже связано
с верованиями. Я никак не могу примириться с неиз-
бежностью конца, и не только для старых людей
и для месье Соломона, которого так нежно люблю, но
вообще для всех. Чак мне все внушает, что зря я об
этом все время думаю. Он говорит, что смерть — вещь
безысходная и поэтому здесь не о чем думать. Это не-
правда, я вовсе не думаю все время о смерти, наобо-
рот, это она обо мне все время думает.
— Я только что купил коллекцию марок Фри-
уль,— сообщил мне месье Соломон, указывая на доку-
менты и альбомы на письменном столе.— Она не пред-
ставляет большой ценности, кроме пятисантимовой
розовой марки Мадагаскара, это редчайшая марка, но
они не хотели продавать ее отдельно.
И вот тогда месье Соломон сказал нечто совсем не-
вероятное, просто царственное. Вы, может, подумаете,
что я преувеличиваю, но нет, вы только послушайте:
— Для меня почтовые марки, да, только почтовые
марки, стали теперь единственным ценным пристани-
щем.
Он произнес это слово. Он стоял посреди кабинета,
тщательно подстриженный и причесанный, со свежим
маникюром, он держался на редкость прямо в свои во-
семьдесят четыре года, на нем был костюм из особой
английской шерсти, которому пятьдесят лет не будет
сноса, и он с добродушием наблюдал за мной, не сво-
дя с меня взгляда своих черных глаз, в которых был
царственный вызов, так подымавший его надо всем,
что смерть не могла себе позволить... Чак говорит,
что в армии такого рода вещи называют психопати-
ческим воздействием, и к нему прибегают, чтобы за-
ставить врага отступить. Потом месье Соломон подо-
шел к письменному столу, взял лежавший там конверт
241
и поднес к свету, чтобы показать мне. И правда, это,
бесспорно, была розовая пятисантимовая марка Мада-
гаскара.
— Месье Соломон, я вас поздравляю.
— Верно, Жанно, нужно только подумать, и стано-
вится ясно, что марка является сегодня единственным
ценным пристанищем...
Он все еще держал конверт на свету и не сводил
с меня глаз, а в его черных зрачках то и дело вспыхи-
вали искры. Чак уверяет, что еврейский юмор может
заменить обезболивающее, когда рвут зубы, именно
поэтому в Америке лучшие дантисты евреи. Он считает,
что английский юмор тоже неплох для самозащиты,
он подобен холодному оружию. Английский юмор по-
могает вам оставаться джентльменом до самого конца,
даже если вам отрубают руки и ноги. То, что от вас
останется, все равно будет джентльменом. Чак может
рассуждать о юморе часами, потому что его тоже тер-
зают всевозможные страхи. Он утверждает, что еврей-
ский юмор — предмет первой необходимости для всех,
кто живет во власти страхов, и что месье Тапю, воз-
можно, прав, считая, что я ожидовел, я и в самом
деле заразился от месье Соломона его страхами и по-
этому все время смеюсь.
Этим я и занимался, пока месье Соломон держал
на свету свою ценность-пристанище и разглядывал ее
улыбаясь. Его улыбка была особенной — казалось, его
губы давным-давно растянулись в улыбку, растяну-
лись раз и навсегда. Поэтому нельзя понять, сейчас ли
он улыбается или улыбнулся тысячу лет назад и улыб-
ка так и застыла на его лице. Глаза у него очень теп-
лые и живые, катаракта их пощадила. При свете
в них вспыхивают искорки веселья, они выражают
всю его неукротимость. Черты его лица лишены этни-
ческих признаков. Он не полысел, у него по-прежне-
му густые волосы, но они стали совсем седыми — он
их зачесывает назад гребешком. Иногда он носит
очень короткую бородку, которую парикмахер каж-
дый день подправляет, он отращивает ее некоторое
242
время, потом сбривает и от этого молодеет. Тонг, ко-
торый лучше нас знает стариков, потому что на Вос-
токе они имеют больший вес в обществе, и который
кончил лицей в Пномпене, считает, что у месье Соло-
мона лицо испанского гранда из «Похорон графа
Оргасского» * или Жозе Марии Эредиа в «Завоевате-
лях». Я бросил школу очень рано и не проходил все-
го этого, но уверен, что месье Соломон ни на кого не
похож. Вот если бы Христос дожил до почтенного воз-
раста и состарился бы на военной службе, если бы нос
у него был покороче, а подбородок более жестко очер-
ченный, возможно, были бы основания говорить о
сходстве, да и то... Его серый шелковый галстук был
украшен булавкой с жемчужиной того же тона. В по-
мещении он никогда не надевал очки. Белый цветок
с желтым клювом вылезал из петлицы пиджака слов-
но птичка, а еще он приколол ленточку ордена «За
заслуги», которым его наградили по справедливости.
— Жанно, такси у подъезда?
Я не перевариваю, когда меня называют «Жанно»,
потому что это заячья кличка, и девушки часто не
стеснялись этим позабавиться. Если девушка гладила
меня по волосам и нежно говорила «Жанно, мой Зай-
чик», мне всегда хотелось бежать, уж очень это было
по-матерински. Материнское чувство — вещь хоро-
шая, но только когда оно к месту.
— Нет, месье Соломон. Моя смена кончилась ут-
ром. Сегодня на нем работает Тонг.
— Что ж, тогда поедем на нашем семейном «ситро-
ене». Мне нужно на улицу Камбиж. Я не люблю те-
перь сам водить машину по Парижу, слишком мед-
ленно приходится ехать. Прежде у меня была «бюгат-
ти». Теперь ее можно выставлять в музее.
Он взял перчатки, шляпу и свою трость с серебря-
ным набалдашником в виде лошадиной головы. Его
движения из-за артрита получались более резкими,
чем ему хотелось.
4 Название картины Эль Греко.
243
— Я был бы рад как-нибудь снова сесть за руль
моей «бюгатти» и погонять ее по загородным дорогам.
Мне этого не хватает.
Я мысленно представил месье Соломона за рулем
«бюгатти», которая мчится со скоростью сто километ-
ров в час, мне было приятно убедиться, что у него еще
есть потребность водить машину. Мы спустились в га-
раж, и я помог ему сесть в семейный 4ситроен». Се-
мьи у месье Соломона не было, но он распорядился,
чтобы * ситроен» был всегда на ходу, если вдруг пред-
ставится случай. Сесть в « ситроен» я помог месье Со-
ломону исключительно из вежливости, потому что,
уж поверьте мне, он прекрасно мог сам сесть в маши-
ну. Она была просторной, там легко могли бы разме-
ститься еще жена и трое детей. Пока мы ехали, я вре-
мя от времени поворачивался к нему, чтобы составить
компанию. Положив на набалдашник трости перчат-
ки и сложенные руки, он слегка покачивался. Было
много вопросов, которые мне надо было бы ему за-
дать, но в тот момент они не приходили мне в голову,
и я молчал. Когда то, что хочешь сказать, идет не от
головы, а от сердца, то уложить это в вопрос, даже
в тысячу вопросов, невозможно, в таком случае даже
слова не удается выговорить. Чак, когда он отправил-
ся на пятнадцать дней в Непал, прислал мне оттуда
открытку, в которой написал: * Здесь все то же са-
мое». Ладно, согласен, но все же, черт побери, есть же
там хотя бы местный колорит.
— Как поживает мадемуазель Кора?
— Хорошо. Я пригласил ее пойти со мной потанце-
вать сегодня вечером.
Месье Соломон поглядел на меня с сомнением.
— Жанно, будь осторожен.
— Я буду осторожен, но знаете, она не такая уж
старая. Она сказала мне, что ей шестьдесят пять,
и так оно, наверное, и есть, ей нет никакого смысла
приуменьшать свой возраст. Я с ней немного потан-
цую, но буду все время начеку. Просто необходимо
составить ей компанию. Она мне сказала, что обожа-
244
ла, когда была молодой, подрыгаться, это значит,
месье Соломон, танцевать.
— Знаю. Вы ее часто видите?
— Нет. Она вполне способна быть одна. Но для
тех, кто привык иметь успех у публики, одиночество
куда тяжелее, чем для тех, кто ни к чему не привык.
— Да,— согласился месье Соломон.— Ваше заме-
чание верное. В прежнее время она пользовалась боль-
шим успехом. В тридцатые годы.
— В тридцатые годы? Я думал, позже.
— Она была тогда еще совсем молоденькой.
— Я видел фотографии.
— Очень мило с вашей стороны так себя вести по
отношению к ней,— сказал месье Соломон, постуки-
вая по набалдашнику своей трости.
— О, поверьте, я так себя веду не по отношению
к ней, я вообще так себя веду.
И тут месье Соломон вдруг озарился каким-то
внутренним светом. Мне нравится, когда царь Соло-
мон вот так озаряется, это так же внезапно, как сол-
нце, вдруг осветившее древние серые камни, или как
пробуждение жизни. Это выражение из песни Шарля
Тренэ, у него, правда, «пробуждение любви». Любовь,
жизнь — это, по сути, одно и то же, а песня прекрас-
ная.
Месье Соломон разглядывал меня.
— У вас острое чувство человечности, мой маль-
чик, и оно приносит боль. Весьма редкая форма инту-
итивного понимания, которую также называют «да-
ром симпатии». В старое время из вас получился бы
прекрасный миссионер... в то далекое время, когда их
еще ели.
— Я неверующий, месье Соломон, должен в этом
признаться, хоть и боюсь вас этим обидеть.
— Ничуть вы меня не обидели, ничуть. Да, к сло-
ву сказать, если у вас появились лишние расходы
из-за мадемуазель Коры, я охотно возьму их на себя.
Это прелестная женщина, ее очень любили. Так что
разрешите мне возместить вам ваши траты.
245
— Нет, месье Соломон, все в порядке. У меня на
это денег хватит. А ей будет приятно немного потан-
цевать, хотя теперь танцуют совсем другое, чем в дни
ее молодости, то было время чарльстона и шимми,
я видел в немых фильмах.
— Я вижу, Жанно, что у вас солидные знания по
истории. Но должен заметить, что чарльстон и шим-
ми — это скорее моя молодость, а не молодость маде-
муазель Коры.
Я не мог себе представить месье Соломона, отплясы-
вающего чарльстон или шимми. С ума можно сойти!
— Молодость мадемуазель Ламенэр не так далека
от нас, как вы думаете. Тогда танцевали танго и фок-
строт.
Он снова задумался.
— Но будьте осторожны, Жан.
— Она не умрет от того, что потанцует немножко.
— Я не об этом. Вы роскошный парень и... Ну
предположим, что я, например, встретил бы прелест-
ную молодую женщину, которая проявила бы ко мне
интерес. Так вот, если я вдруг понял бы, что интерес
ее носит чисто гуманитарный характер, я был бы глу-
боко огорчен. Каждый из нас одновремено и старше
и моложе, чем полагает. Мадемуазель Кора наверня-
ка не утратила привычки быть женщиной. Поэтому
вы можете ее очень жестоко ранить. Предположим
еще раз, что я, например, знакомлюсь с прелестной
молодой женщиной лет двадцати восьми—тридцати,
ростом метр шестьдесят два сантиметра, белокурой,
с голубыми глазами, нежной и жизнерадостной, лю-
бящей, умеющей готовить, и она явно проявляет ко
мне интерес. Я мог бы потерять голову и...
Он умолк. Я не смел смотреть на него даже в зер-
кало заднего вида. Мысль, что царь Соломон может
влюбиться в молодое существо, притом что у него уже
не было почти ничего общего с большинством смерт-
ных... Я не знаю, о чем надо думать, когда тебе во-
семьдесят четыре года, но уж наверняка не о прелест-
ной молодой блондинке. Я все же бросил быстрый
246
взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что это не издевка,
но тут же опустил глаза. Месье Соломон и не думал
смеяться надо мной, над своей старостью, над самим
собой от отчаяния. Ничуть не бывало. Вид у месье
Соломона был мечтательный. Не могу выразить, ка-
кое впечатление производит человек, доживший до
глубокой старости, величественный в этом возрасте
патриарха и как бы озаренный покоем близкого кон-
ца пути, когда он вот так сидит, опершись обеими
руками на лошадиный набалдашник своей трости
и устремив свой взгляд куда-то вдаль, весь во власти
мечты о третьей возможности встречи.
— Итак, предположим на минуту, потому что надо
разобрать все возможные случаи, поскольку жизнь бо-
гата чудесами разнообразными, что эта молодая жен-
щина пригласит меня пойти с ней танцевать джерк
и вообще проявляет ко мне такой интерес, что легко
ошибиться насчет его характера. Я, конечно, не смог
бы помешать себе питать в этой связи какие-то надеж-
ды, строить планы на будущее, короче, отдаться во
власть сентиментальным чувствам. Так вот, если
в дальнейшем выяснится, что интерес этот чисто
гуманитарный или, еще хуже, организован, я буду,
разумеется, глубоко разочарован, больно ранен... По-
этому прошу вас, будьте осторожны с мадемуазель
Корой Ламенэр, не допустите, чтобы она потеряла
голову. Ну вот, мы и приехали. Вот это современное
здание.
Я помог ему выйти из машины так, чтобы это вы-
глядело жестом вежливости, а не помощью тому, кто
в ней нуждается.
XV
Я проводил его на пятый этаж, он остановился
у двери справа, и вот тут-то я прямо ахнул от изумле-
ния. На металлической дощечке там было выгравиро-
вано: Мадам Жоли, ясновидящая, гадалка. Прием
только по предварительной договоренности. И он по-
звонил. Сперва я еще надеялся, что он пришел усло-
виться для кого-то другого, но оказалось, что ничего
подобного.
— Говорят, она никогда не ошибается,— сказал
он.— Посмотрим. Умираю от любопытства! Да, мне
в самом деле не терпится узнать, что меня ожидает.
У него даже щеки порозовели от нетерпения.
Я стоял, разинув от удивления рот. Черт-те что!
Этот тип, которому скоро стукнет восемьдесят пять,
идет к гадалке, чтобы узнать, что его ждет впереди!
И тут я вспомнил, что он мне сказал в машине по по-
воду нежной молодой блондинки, умеющей готовить,
и у меня кожа покрылась мурашками при мысли, что
он, возможно, хотел бы узнать у гадалки, суждено ли
ему еще любить и быть любимым в этой жизни. Я по-
глядел ему в глаза, надеясь увидеть в них обычные
иронические всплески, убедиться, что он издевается
над всеми, над самим собой, над столь ненавистной
ему старостью. Поди пойми! Он стоял, опираясь на
свою трость с серебряным набалдашником, на нем
был безупречный костюм, который и за пятьдесят лет
не сносить, стоял, высоко подняв голову и сдвинув
248
шляпу на один глаз, перед дверью знаменитой яснови-
дящей, живущей на пятом этаже большого дома на
улице Камбиж* и лицо его выражало вызов, брошен-
ный всему миру.
— Месье Соломон, я горжусь тем, что знаком
с вами. Я всегда буду думать о вас с волнением.
Он положил мне руку на плечо, и мы, растроган-
ные, постояли так несколько мгновений, глядя друг
другу в глаза,— это было похоже на минуту молча-
ния. Чак не раз говорил мне, что у евреев юмор уми-
рает последним.
Месье Соломон позвонил еще раз.
Лестница была очень светлой из-за окон на каждом
этаже, и лицо месье Соломона было освещено солн-
цем. Я вспомнил картину, репродукцию которой он
повесил на стене в прихожей. Это один из бессмерт-
ных шедевров мировой живописи, он повсеместно
известен. Говорят, что художнику, когда он написал
этот автопортрет, было уже больше девяноста лет,
поэтому, видимо, месье Соломон и повесил его на сте-
не прихожей. Он же написал и «Джоконду» для Лув-
ра, однажды Чак затащил меня туда, чтобы я убедил-
ся, что там немало и других картин. Лицо месье Соло-
мона было цвета серого камня, и, когда он слегка
повернулся к двери, которая по-прежнему не откры-
валась, я не мог понять, почему оно стало таким —
оттого ли, что на лестнице потемнело, или от печали.
Я решил, что в следующий раз займусь не стариками,
а детьми — в них нет еще ничего окончательного.
— Месье Соломон, вы античный герой!
Он по-прежнему держал руку у меня на плече. Он
любил этот жест, потому что в нем было что-то поучи-
тельное. Я было подумал, что сейчас он мне скажет
что-то такое, чего еще никогда мне не говорил, или
даже, может быть, что-то такое, чего вообще никто
еще никому не говорил, ну как бог из рекламного
ролика, когда попрекает рыбака за то, что он стирал
не с тем отбеливателем, с каким надо, и называет
нужную марку. Но месье Соломон сказал всего лишь:
249
— Вот еще один звонок, который не работает.
И он три раза ударил тростью в дверь. Это и надо
было сделать с самого начала, потому что дверь тут же
открылась. Африканка с огромными грудями ввела
нас в приемную.
— Вы договаривались о свидании?
— Да,— сказал месье Соломон.— О свидании я до-
говаривался, а ваш звонок не работает.
— Подождите немного, у нее посетитель.
Мы сели. Африканка вышла. Я размышлял над
тем, как ясновидящая выйдет из того трудного поло-
жения, в котором окажется, что она ему предскажет,
когда и так все совершенно ясно. Но месье Соломон не
проявлял никакого беспокойства, он держался очень
прямо, шляпа и перчатки покоились у него на коле-
нях, а сложенными руками он опирался о лошадиную
голову трости. Он пришел узнать, что его ждет впере-
ди, потому что жизнь полна приятных сюрпризов.
Я решил, что в конечном счете он прав, желая
узнать будущее, ведь счет можно вести не только го-
дами, но и месяцами и даже неделями.
И вот тут мадам Жоли вошла в приемную. У нее
были очень черные крашеные волосы, собранные на
затылке, и проницательные глаза, что естественно для
ясновидящей. Бросив взгляд на месье Соломона, она
как-то растерялась, и у меня даже мелькнула мысль,
что она откажется его принимать.
Мы встали.
— Мадам,— проговорил месье Соломон изыскан-
ным тоном.
— Месье...
— Мне назначено свидание.
— Догадываюсь.
Еще один персонаж, который позволяет себе лиш-
нее.
— Извините, что я вас так внимательно разгляды-
ваю, но в моей профессии первое впечатление очень
важно.
— Я вас прекрасно понимаю.
250
— Входите, входите.
Она с любезным видом повернулась ко мне:
— Месье, вы ждете своей очереди?
Черт подери!
— Естественно, мадам, я жду своей очереди, мы
все ждем своей очереди, но для этого мне консульта-
ция не нужна, так что я с тем же успехом могу ждать
на улице.
Я ждал сорок минут. Сорок минут, чтобы предска-
зать будущее типу, которому восемьдесят четыре года.
Когда месье Соломон спустился, вид у него был до-
вольный.
— У нас была хорошая беседа.
— Что же она вам предсказала?
— Особых подробностей она мне не сообщила, по-
тому что видимость была неважная, как она объясни-
ла. Но волноваться мне не надо. Я на пороге долгого
периода спокойной жизни. А перед этим мне предсто-
ит встреча. А также большое путешествие...
У меня похолодела спина, и я бросил торопливый
взгляд в зеркальце заднего вида, но нет, никакой иро-
нии, он глядел на мир со своей обычной доброй улыб-
кой.
— Я подумаю о том, что она говорила.
— Не надо об этом думать, месье Соломон.
— Я не очень-то люблю коллективные путеше-
ствия.
— Вы можете поехать один.
— Мне хотелось бы увидеть оазисы на юге Ту-
ниса...
У меня заныло сердце.
— Вы их посетите, месье Соломон. Это не пробле-
ма. Оазисы на месте, они ждут вас. Вы еще успеете
увидеть все, что захотите, и даже то, чего не хотите.
Не знаю, что она вам сказала, эта ясновидящая, но
я вам говорю, что вы их увидите, эти оазисы, руча-
юсь, и все тут. В нужный день вы всегда, слава Богу,
сумеете купить билет, в них нет недостатка. Вы даже
можете взять билет с открытой датой, если захотите,
251
и тогда вы не будете вынуждены уехать в какой-то за-
ранее определенный день. Поедете когда захочется.
— Вы в самом деле думаете, что Средиземномор-
ский клуб...
— Не знаю, занимается ли этим Средиземномор-
ский клуб, но у него нет монополии. Вы вовсе не обя-
заны быть в какой-то группе, вы можете уехать один.
Я проводил его домой, поставил машину в гараж
и вернулся к себе. Я застал Чака, который хотел зани-
маться, и Йоко, который хотел играть на гармонике,
это был настоящий конфликт взаимоисключащих ин-
тересов, никто не желал уступать, и они тут же наора-
ли друг на друга. Я им рассказал, что месье Соломо-
на настолько терзают страхи, что он пошел к яснови-
дящей, но им на это было явно наплевать. Что ж, они
и я — мы решаем не одну и ту же задачку.
Я поднял с пола журнал, там был набранный круп-
ным шрифтом заголовок: «Я видел, как плакали спа-
сатели от своего бессилия», и я снова представил себе,
просто увидел, как у меня на глазах умирают два-
дцать пять тысяч птиц в Бретани, погрязших в мазу-
те. И тут я почему-то вспомнил мадемуазель Кору
и прикинул, что уже почти пора идти к ней. Я принял
душ, надел чистую рубашку и куртку. Как бы то ни
было, ехать в Бретань бессмысленно, птицы все равно
обречены. В статье даже перечисляют породы: тупи-
ки, бакланы, пингвины и олуши из Бассана; были там
названы еще и другие породы, но я не хотел их запо-
минать. Когда не знаешь названий, получается не так
лично и кажется их меньше. Если бы я не повстречал
в жизни месье Соломона, мадемуазель Кору и всех
остальных, я, наверное, меньше думал бы об этих
птицах. Когда вы видите на улице очень старую жен-
щину, у которой ноги почти отказали, но она все же
вышла за покупками и передвигается крошечными
шажками, не сгибая коленок, ток-ток-ток, вы обра-
щаете на нее внимание, но в самом общем виде, не
задерживаетесь на этой мысли и не кидаетесь к ней со
своим, так сказать, готовым платьем, чтобы помочь.
252
Вот я, например, знаю, что киты скоро совсем исчез-
нут, и королевские бенгальские тигры тоже, и что
с большими обезьянами дело дрянь, но вас это задева-
ет куда больше, если эти беды происходят с кем-то,
кого вы знаете лично. Нет никаких сомнений в том,
что если я буду продолжать возиться со всеми, кто
звонит по телефону, то дело кончится тем, что я тоже
стану королем готового платья. Одной симпатии на са-
мом-то деле тут недостаточно, надо бы найти что-то
другое, делать куда больше, вместо того чтобы уми-
рать как дураки.
А что до готового платья, то на днях я увидел на
улице Барон нечто весьма забавное. Там прежде было
похоронное бюро, а в его витрине красовались фото-
графии гробов высшего качества. Потом там сделали
ремонт, и знаете, что теперь на месте похоронного
бюро? Магазин готового платья. Этим все сказано.
XVI
Я забежал в закусочную, чтобы что-то съесть.
Было уже девять вечера. Тонг закончил свою смену,
и такси стояло в гараже.
Я поработал на нем безо всякого толка с полчаса,
потом выключил счетчик и поехал за мадемуазель
Корой. Я принес ей букет цветов в духе тех, которые
ей когда-то дарили. Надо иметь в виду, что цветы иг-
рают важную роль в жизни женщин, когда их им пре-
подносят, но еще более важную, когда их уже не пре-
подносят. Сперва все реже и реже, а потом и совсем
прекращают.
Когда я вручил мадемуазель Коре букет, который
хозяйка цветочного магазина на улице Менар сама со-
ставила, она тут же погрузила свое улыбающееся
лицо в незабудки, и в эту минуту из-за тонкой талии,
сохранившейся женственности фигуры и еще из-за
того, что лицо ее было скрыто цветами, аромат кото-
рых она вдыхала, она выглядела молоденькой девуш-
кой. На ней было темно-зеленое платье с поясом ян-
тарного цвета, украшенное маленькой брошкой в виде
ее знака Зодиака. Мадемуазель Кора была Рыбой. Она
долго простояла вот так, вдыхая аромат цветов,
и клянусь вам, я ей доставил удовольствие. Конечно,
когда она в конце концов подняла лицо, сразу стало
видно, что жизнь проехалась по нему. Но я тут же
взял ее за руку, чтобы дать почувствовать, что это не
имеет никакого значения. Плевать мне было на то,
254
сколько ей уже стукнуло — шестьдесят три или шесть-
десят пять, мне ни к чему было в это вникать, это как
с большими обезьянами, китами или бенгальскими
королевскими тиграми, вам не важно знать, сколько
им лет, чтобы возмущаться, протестовать, пытаться
их защитить от полного истребления. Я за защиту
всех видов живого безо всякого исключения, именно
этого нам не хватает.
Единственное, что мне было в тягость, это избыток
косметики на лице мадемуазель Коры. Думаю, это от
привычки гримироваться перед выступлением на сце-
не, а не из желания скрыть свой возраст, но, так или
иначе, меня это смущало. Она так густо намазала губы
ярко-красной жирной помадой да еще увлажняла их
все время языком, наложила столько слоев краски на
веки — черным, синим и белым карандашами, особен-
но синим и белым, да так обильно покрыла каждую
ресничку в отдельности черной тушью, что легко
было ошибиться по поводу моей профессии. Я был
просто в бешенстве. Но потом я сказал себе, что жен-
щина, которая уже не похожа на себя, оказывается,
наверное, в очень трудном положении, коварным
образом, так сказать исподтишка, она стала другой,
и произошло это настолько постепенно, что она об
этом просто забыла, не в силах этого учесть. У маде-
муазель Коры сохранилась привычка быть молодой,
она злоупотребляла косметикой подобно тому, как не-
которые люди одеваются не по сезону, носят зимой
легкие весенние платья и ужасно простужаются.
И мне стало стыдно. Не из-за мадемуазель Коры,
а просто — стыдно. Это ее право — попытаться защи-
тить себя, а я просто жалкая тварь, и у меня не хва-
тает мужества отстаивать свои убеждения.
Мадемуазель Кора заметила, что удивила меня,
и тихонько провела рукой по своим волосам, шее и за-
улыбалась от радости. Я взял обе ее руки в свои и сви-
стнул по-американски.
— Как вы хорошо выглядите, мадемуазель Кора!
255
— В этом платье я год назад выступала по телеви-
зору,— сказала она.— Был фестиваль жанровой пес-
ни, и тогда они вспомнили обо мне.
Теперь, обдумав все как следует, я нахожу, что ра-
дио правильно советовало тем, кто хочет бороться
с пролитой в океан нефтью, приезжать не поодиночке,
а группами человек в тридцать.
Она еще раз подошла к зеркалу, чтобы убедиться,
что все в порядке.
Я мысленно пытался прикинуть, на что она, соб-
ственно говоря, живет. Воспоминания дохода не при-
носят. Она не могла откладывать деньги на черный
день, потому что это стало теперь невозможным. Одна-
ко было видно, что она ни в чем не нуждается.
Ей пришла вдруг в голову новая идея, она подбе-
жала к стенному шкафу, открыла ящик, вынула
шарф янтарного цвета и обвязала им шею.
— Поедем на моей машине?
— Я приехал на своем такси, мадемуазель Кора.
Нет смысла брать вашу.
В машине она снова вся отдалась воспоминаниям.
Она начала ходить на танцы в шестнадцать лет. Это
было время аккордеона. У отца было небольшое бист-
ро неподалеку от Бастилии, которое он продал, когда
мать его бросила.
— Она была костюмершей в Казино де Пари. Ког-
да мне было лет десять, я постоянно торчала за кули-
сами. Это и правда была великая эпоха, такого боль-
ше никогда не повторится: Жозефина Бейкер, Морис
Шевалье, Мистенгет...
Она засмеялась, а потом запела: Мой избранник...
Я знал, что она пела, только чтобы просветить
меня по истории тех лет, но все же она при этом вре-
мя от времени бросала на меня многозначительные
взгляды, а когда кончила петь, глаз не отвела, слов-
но я ей кого-то напоминал своей простонародной фи-
зиономией. Потом она вздохнула, а я совсем не знаю,
что полагается говорить в таком случае. Я нажал на
акселератор и стал описывать бедственное положение
256
Бретани из-за загрязнения ее прибрежных вод не-
фтью, чтобы переключить внимание мадемуазель
Коры на другую тему.
— Большего экологического свинства у нас и вооб-
разить нельзя, мадемуазель Кора,— говорил я.—
Страшный удар по всему живому в море... Устрицы
дохнут как мухи... У морских птиц там были свои убе-
жища... места, где они могли надежно укрыться от
всего... Так вот, представляете, из-за этой плавающей
нефти погибло больше двадцати пяти тысяч особей.
Я надеялся, что мои разговоры помогут ей не ду-
мать о себе.
— Случаются экологические катастрофы, избе-
жать которых невозможно, но тем более необходимо
не допускать тех, которые можно предотвратить. Бы-
вает, что все складывается так, а не иначе, это закон,
и никуда тут не денешься, но в данном случае этого
вполне могло бы и не произойти.
— Да, это очень печально, все эти птицы,— сказа-
ла она.
— И рыбы.
— Да, и рыбы тоже.
— У меня есть африканский друг Йоко, он уверя-
ет, что мы слишком мало думаем о чужих несчастьях,
поэтому мы всегда недовольны.
Она удивилась.
— Странное рассуждение... Я что-то не понимаю.
Чтобы быть довольным, надо думать о чужих несчас-
тьях? Послушайте, ваш друг мне совсем не нравится.
Низкая душа.
— Да нет, вовсе не так. Но просто когда думаешь
о всех этих тварях, обреченных на вымирание, то твоя
личная судьба уже не кажется такой несчастной.
Ее это не убедило.
— Такое объяснение нас может далеко завести.
— Конечно далеко, но нельзя же беспокоиться
только о себе, не то и вправду спятишь. Когда дума-
ешь о Камбодже и тому подобных вещах, меньше
сосредоточиваешься на себе. А когда мало думаешь
9 Э. Ажар
257
о других, то уделяешь слишком много внимания
тому, что происходит лично с тобой, мадемуазель
Кора.
Я замолчал и спросил себя, что я, собственно гово-
ря, здесь делаю с этой тетенькой, которая пока еще
всецело занята собой и не имеет никакого представле-
ния о размахе постигшего нас бедствия. В результате
я замкнулся и стал смотреть в одну точку, и это тоже
никуда не годилось, потому что получалось, будто нам
нечего сказать друг другу. Потом я украдкой взглянул
на нее, чтобы выяснить, не огорчена ли мадемуазель
Кора, но я сразу увидел, что нет, она мне весело улы-
балась, вид у нее был совсем праздничный, и я тут же
себя тоже хорошо почувствовал, я не зря терял время,
хотя и не входил в группу из тридцати спасателей.
Мы оба расхохотались, потому что нам было приятно
быть вместе.
— Ну так что, мадемуазель Кора?
— Ну так что, мой маленький Жанно?
И мы снова рассмеялись.
— Мадемуазель Кора, знаете ли вы, почему цапля,
когда стоит, всегда поднимает вверх одну ногу?
— Нет, а почему?
— Если бы она задирала обе, то сломала бы себе
шею.
Она чуть не умерла со смеху. Она наклонилась, по-
ложила руку на сердце, так безудержно она хохотала.
— А знаете ли вы, почему, когда целишься, всегда
закрываешь один глаз?
Она покачала головой, говорить она не могла, на-
столько ее наперед смешил мой вопрос.
— Потому что если закрыть оба глаза, то вообще
ничего не увидишь.
Это было выше ее сил. Она просто плакала от сме-
ха. А я еще минуту назад думал, что нам нечего ска-
зать друг другу.
XVII
В *Слюш» я заглядываю каждую неделю, а то
и чаще, и, естественно, всех там знаю. Такого рода ба-
ров в городе хоть отбавляй, и, конечно, было бы луч-
ше выбрать такой, где меня не знают. Но мне было на-
плевать, что мое появление там с женщиной, которая
годилась мне в матери и даже чуть ли не в бабушки,
могло вызвать глумливую улыбку. И если мне это
и было неприятно, то исключительно из-за мадемуа-
зель Коры. Она взяла меня под руку и слегка прижа-
лась ко мне, а за стойкой как раз сидела знакомая мне
девчонка Кати, и ее губы скривились в ту самую улы-
бочку, о которой я вам говорил. Эта стерва, взгромоз-
дившись на табурет, изображала из себя блядь, хотя
на самом-то деле работает в булочной своего отца на
улице Понтьё. Когда мы проходили мимо нее, она
смерила мадемуазель Кору таким взглядом, что, будь
я ее отцом, я ей влепил бы хорошую оплеуху. Она
пялила глаза на мадемуазель Кору, разглядывала
с головы до ног, будто тем, кто старше шестидесяти
лет, вход сюда заказан, и я почувствовал себя так,
словно сделал что-то непристойное. Я с Кати переспал
раза три или, может, четыре, но это еще не основание,
чтобы так себя вести. Мы не успели дойти до столика,
как она обернулась к Карлосу, который стоял за стой-
кой бара, и стала ему что-то нашептывать, не спуская
с нас глаз. Есть такие отвратительные определе-
ния типа * бабуся с приветом», которые невозможно
259
проглотить молча, а мне показалось, что я слышу
именно это.
— Извините, мадемуазель Кора.
Я ее чуть отодвинул от себя и подошел к Кати.
— Что-нибудь не так?
— Да ты что?
— Я-то ничего.
— Ну ты даешь!
— Ух, как бы я тебе сейчас по роже врезал!
Карлос громко хохотал, а у стойки стояли еще два
или три типа, готовых разделить его веселье. Я мог бы
разбить им всем морды, так я был взбешен.
Они разом перестали смеяться, они прекрасно ви-
дели, что мне надо было разрядиться, а вокруг, кроме
них, никого не было, так что они тут же сообразили,
что они могут мне сгодиться.
— Не будь сукой, Кати!
Я не дал ей возможности ответить — когда начина-
ется обмен любезностями, этому нет конца. Я вернул-
ся к мадемуазель Коре, которая разглядывала афишу
«Шесть пистолей», висевшую на двери туалета.
— Извините меня, мадемуазель Кора.
— Это подруга?
— Да нет, мы просто переспали несколько раз.
— Я перестала понимать молодых. Вы совсем не
такие, какими были мы. Для вас как бы больше не су-
ществует землетрясений.
— Это из-за пилюли.
— Очень жаль.
— Не будем сожалеть о землетрясениях, мадемуа-
зель Кора.
Я посадил ее в глубине зала, в уголке, но за сосед-
ним столиком тут же начали перешептываться, глядя
на нее.
— Наверное, они меня узнали,— сказала она.
— Вы когда перестали петь, мадемуазель Кора?
— О, меня еще видели по телевизору полтора года
назад, когда был фестиваль жанровой песни. А два
260
года назад я участвовала в гала-концерте в Безье.
Я уверена, что жанровая песня снова войдет в моду.
Я взял ее за руку. В этом жесте не было ничего
личного, но ведь нельзя же взять за руку весь мир.
Три девицы, сидевшие за соседним столиком, на-
верняка подумали, что я таскаюсь с мадемуазель Ко-
рой, чтобы заработать себе на жизнь. Это первое, что
приходит на ум, когда его нет. Здесь меня привыкли
видеть с красивыми девчонками, и меня это радовало
из-за мадемуазель Коры, потому что таким образом
она занимала хорошее место. Я расселся на скамейке,
как барин, и положил ей руку на плечи. Она деликат-
но отстранилась.
— Не надо, Жанно. На нас смотрят.
— Мадемуазель Кора... была такая кинозвезда
Кора... Кора Лаперсери.
— Господи, откуда ты это знаешь? Это было очень
давно, задолго до твоего рождения.
— Это не повод ее забыть. Если бы я мог, я помнил
бы всех, всех, кто когда-то жил. Без этого какое-то
свинство получается.
— Без чего?
— Без того, что про тебя не забывают.
— Мое настоящее имя Королина Беда, но я его по-
меняла на Ламенэр.
— Почему? Беда звучит совсем неплохо.
— Получается беда, и мой отец все повторял это,
когда я была маленькой, потому что в жизни у него
были одни неприятности.
— Что, болел много?
— Нет, но моя мать ему все время изменяла и
в конце концов ушла совсем. Он уверял, что все дело
в фамилии, он был обречен на проклятье. Мне тогда
было десять лет. Он напивался, сидел за столом с бу-
тылкой, стучал по столу и все повторял: беда, беда.
На меня это произвело впечатление. Я стала думать,
что, может быть, над нами и вправду тяготеет какой-
то рок из-за этой фамилии. Вот я и стала Корой Ламе-
нэр.
261
— Вам надо было взять фамилию Дюран или Дю-
пон.
— Почему?
— Потому что это не имеет никакого значения, что
Дюран, что Дюпон. В фильмотеке я видел потрясаю-
щий фильм Фрица Ланга «Проклятый».
— Это про любовь?
— Нет, совсем не про любовь. Сердце не разрыва-
ется. Но эффект тот же. Чем меньше говоришь о серд-
це, тем больше удается сказать по существу вопроса,
когда вы видите, что происходит вокруг. Есть вещи,
отсутствие которых так ярко видно, что солнце может
смело спрятаться. Не знаю, видели ли вы фотографию
канадского охотника, который замахивается дубин-
кой на новорожденного тюленя, а тот смотрит на него
и ждет удара? Скажите, это сентиментальность?
И тут она проделала нечто, что заставило бы меня
покраснеть до корней волос, не будь здесь такого
шума, который все притуплял. Она взяла мою руку
и поднесла ее к своим губам, поцеловала и прижалась
к ней щекой. К счастью, поставили пластинку «Ьоуе
те 80 злуее!» Стига Уэлдера, она эмоциональней лю-
бой другой, а барабан там бьет так громко, что ни
думать, ни что-либо чувствовать просто невозможно.
Мадемуазель Кора все еще прижимала мою руку
к своей щеке, но я ничего не слышал, кроме барабан-
ной дроби. Ту, что отбивал Стиг Уэлдер, а не мое
сердце.
— Мадемуазель Кора, если я когда-нибудь про-
славлюсь, то стану Марсель Беда. На афише будет эф-
фектно выглядеть.
— А почему не Жан?
— Жан очень быстро превращается в Жанно.
Освещение в баре все время меняло цвета, оно было
то синим, то лиловым, то зеленым, то красным, и у всех
здесь сидящих лица стали разноцветными, как у ма-
демуазель Коры из-за избытка косметики. Она ею
явно злоупотребила. Подошел официант, она заказа-
ла, не колеблясь, шампанское, и официант посмотрел
262
на меня, словно желая узнать, что я об этом думаю,
а я подмигнул ему с улыбкой, как бы говорящей: не
я, мол, плачу, приятель. И у нас на столике тут же по-
явилась бутылка * Кордон руж» * в ведерке со льдом,
а мне только это и было нужно. Половина девчонок
и пацанов знали меня, и мне казалось, что я слышу,
как они говорят: «Что ж, Жанно, похоже, ты нашел
золотую жилу». Клянусь, так и слышу.
Я снял куртку, настолько было жарко. Вообще-то
я не курю, но тут мне захотелось, и я потянулся
к пачке мадемуазель Коры, но она сама вынула сига-
рету, прикурила и сунула мне в губы. Конечно, мне до
лампочки, но в шестьдесят пять годочков этого уже не
делают. Работало шампанское.
— Не думай, что я про тебя забыла, Жанно. Я то-
бой занимаюсь. Я звонила продюсерам, агентам,
я еще знаю многих людей...
Она пыталась убедить меня в том, что я с ней не те-
ряю время даром. Она не переставала говорить о моей
внешности, я якобы обладаю тем животным магнетиз-
мом, которого так не хватает французскому кино. Она
говорила без умолку, а так как столики в этом баре
были тесно сдвинуты, недостатка в слушателях не
было. Мне наплевать, что меня сочтут смешным, но
это вовсе не значит, что я готов стать посмешищем.
— Мадемуазель Кора, я вас ни о чем не прошу.
— Я знаю, но нет ничего прекраснее, чем помочь
другому завоевать успех. Я так понимаю Пиаф, кото-
рая столько сделала для Монтана и Азнавура.
У мадемуазель Коры был красивый голос, хотя
и не без некоторой хрипоты. Наверное, она была очень
чувственной. Я внимательно смотрел на нее, пытаясь
вообразить, какой она была в молодости. Мне пред-
ставлялось небольшое личико а-ля Гаврош, усеянное
веснушками, с тонкими забавными чертами и детской
прядью волос, свисающей на лоб. Голос, видимо, мало
изменился, он и сейчас веселый, энергичный, словно
* Марка дорогого шампанского.
263
все вокруг изумляет ее и жизнь полна сюрпризов. Она
была из тех, кого называют «маленькой женщинкой».
— Тебе не очень скучно со мной? У тебя такой за-
думчивый вид.
— Что вы, мадемуазель Кора! Это из-за грохота.
Музыка диско, значит, гремят большие барабаны. От
этих бесконечных бум-бум-бум в конце концов уши
болят. Не пойти ли нам в более спокойное местечко?
— Я не испытываю недостатка в покое, Жанно.
Вот уже тридцать лет, как я живу в полном покое.
— Почему вы так рано прекратили выступать, ма-
демуазель Кора? Тридцать лет назад вы были еще мо-
лоды.
Она не сразу ответила.
— О, да это уже не секрет,— сказала она в конце
концов.— Уже давно об этом не говорят, все забыто,
и слава Богу, но поскольку одновременно и меня за-
были...— Она отпила немного шампанского.— Я пела
во время оккупации, вот в чем дело.
— Ну и что? Все пели. Был даже фильм не так дав-
но, со знаменитыми артистами...
— Да, но я-то не была знаменитой, поэтому вокруг
меня легче было поднять шум. Это длилось не так уж
долго, всего два или три года, но потом я заболела
туберкулезом... еще три года вынужденного покоя.
И с тех пор вот уже почти тридцать лет, как меня
окончательно оставили в покое...
Она засмеялась своей шутке, и я тоже, как бы
в знак того, что не принимаю всерьез ее слова.
— К счастью, у меня есть на что жить.
Она подчеркнула свою материальную обеспечен-
ность.
— Надо стараться во всем находить хорошую сто-
рону, мадемуазель Кора, хотя, правда, не всегда по-
нятно, какая именно хорошая. В этом нет большой
ясности.
— Пожалуйста, не называй меня все время маде-
муазель Кора, говори просто Кора.
Она выпила еще шампанского.
264
— Мне никогда особо не везло в любви...
Этой темы мне совсем не хотелось касаться.
— В 1941 году я безумно влюбилась в одного него-
дяя, совсем голову потеряла. Я пела тогда в ночном
клубе на улице Лапп, а он был его управляющим. Три
девчонки-проститутки работали на него, и я это зна-
ла, но что поделаешь...
— Беда!
У нее вырвался короткий смешок, похожий на
птичий крик.
— Да, беда. Пути поэзии неисповедимы, а я была
целиком в мире жанровой песни... Месье Франсис
Карко сочинил лично для меня несколько таких пе-
сен. И этот тип с его физиономией апаша и наглыми
повадками... Месье Карко иногда к нам заглядывал
и говорил мне, чтобы я поостереглась, что не надо
смешивать песни с жизнью... Но я все смешала, и так
как он работал на Бонн и Лафона и их всех расстреля-
ли во время Освобождения, то ничего хорошего для
меня из этого не получилось. Налей мне еще шампан-
ского.
Она выпила и забыла обо мне. Я видел, что она все-
цело ушла в свое прошлое, несмотря на грохот бараба-
на, потом повернулась ко мне и вдруг сказала:
— А знаешь, меня многие очень любили...
Она кинула мне эти слова с упреком, словно я был
виноват перед ней в чем-то.
Она поставила свой бокал на стол.
— Пошли танцевать.
Играл медленный танец, она сразу же прижалась
ко мне, но я видел, что она закрыла глаза и не я за-
нимал ее мысли. Я крепко держал ее за талию, чтобы
помочь ей вспоминать... Играли «СеЪ И &гееп» Рона
Фиска, прожектора, чтобы создать атмосферу, тоже
переключили цвет, и мы все были зелеными. Парня,
который в «Слюше» был диск-жокеем, лучшим из
всех, кого я знал, звали Цадиц, и все звали его Цад.
На нем было облегающее трико с нарисованным
фосфоресцирующими красками скелетом, лицо он
265
прикрыл маской, изображающей череп, а на башку
нахлобучил шапокляк. Он скрывал, что у него жена
и трое детей, потому что это портило его репутацию.
Панк по-английски значит «шпана», тип, для которо-
го нет никаких ценностей, он перешагнул последнюю
грань, ничто не имеет для него значения, он ничего не
чувствует. Это как неприкасаемые в Индии, их ничто
уже не в силах задеть за живое. Чак это называет от-
ключкой или стоицизмом, когда уже решительно на
все наплевать, поэтому в «Слюше» всегда можно
встретить ребят, которые носят свастики и другие
нацистские значки. Цад всем говорит, что на него
работают шлюхи и что он уже отсидел в тюряге, но
я встретил его как-то в саду Тюильри, младшего
сына он нес на спине, а двух других держал за руки,
и он сделал вид, будто не узнает меня. Я тоже иногда
мечтаю быть последним подонком, таким, который
уже ничего не чувствует. Есть ведь такие, которые
убили бы отца и мать, чтобы отделаться от самих
себя, чтобы потерять всякую чувствительность. Мар-
сель Беда — вот псевдоним, который я возьму при
первом удобном случае. Мне очень хотелось бы быть
актером, потому что тогда вас все время принимают за
кого-то другого, ваш внутренний мир скрыт от чужих
глаз. Когда вы становитесь Бельмондо, Делоном или
Монтаном, если говорить лишь о живых актерах, вы
получаете полное право на анонимность, особенно
если у вас настоящий талант и вы становитесь Бель-
мондо, Делоном или Монтаном по праву. Но в ответ
на такое рассуждение Чак лишь пожимает плечами,
он считает, что все эти попытки убежать от себя ни
к чему не ведут, потому что жизнь вас все равно все-
гда догонит.
Мадемуазель Кора опустила голову мне на плечо,
я ее нежно обнимал — ведь даже если этот ее тип был
последним подонком и его расстреляли за дело, то
с тех пор прошло уже тридцать лет, и если я мог ей
помочь вспоминать, то не было никаких причин ли-
шать ее этой радости. Но именно в эту минуту Цад
266
поставил «8ее КесЬ, свет в баре из зеленого стал крас-
ным, и вот тут-то мадемуазель Кора дала себе полную
волю. Более быстрого ритма не бывает; закрыв глаза,
она стала подпрыгивать на месте, вертеться, щелкать
пальцами, сияя от счастья, но вместо того чтобы вспо-
минать себя молодой и своего хахаля, она просто за-
былась. Было ли здесь дело в шампанском или в му-
зыке, или она просто решила наверстать тридцать
потерянных лет, или все, вместе взятое, но она слов-
но с цепи сорвалась. Ребятам вокруг нее было не боль-
ше двадцати лет, но я оказался не в силах ее удер-
жать. Впрочем, дальше насмешливых улыбок и удив-
ленных взглядов дело не пошло бы, если бы этот
негодяй Цад, чтобы подтвердить свою репутацию, не
направил бы на нее прожектор. Он потом мне клялся,
что сделал это не из подлости, а потому, что узнал ее.
Он собирал старые пластинки и видел ее по телевизо-
ру, на фестивале жанровой песни, и поэтому хотел
привлечь к ней внимание всех, кто был в баре, но
я-то уверен, что он это сделал только ради подтверж-
дения своей репутации отпетого подонка, такого, на
котором и пробы негде ставить. Итак, он направил
прожектор на мадемуазель Кору, и слепящий свет
ударил ей в лицо. Я сперва понадеялся, что он на этом
остановится, однако из-за выпитого шампанского, на-
хлынувших воспоминаний о восхищении, которое она
вызывала, и тридцати потерянных годах, как только
она почувствовала на себе луч прожектора и увидела,
что на нее обращены все взоры, ей и в самом деле
показалось, что она на сцене и владеет залом, а это
чувство, когда оно возвращается, должно быть, силь-
нее всего остального. Одну руку она уперла в живот,
а другую подняла над головой и щелкала пальцами,
будто кастаньетами — оле, оле! — я не знаю, что
именно она танцевала, было ли это фламенко, пасо-
добль, танго или румба, да и она сама, скорее всего,
этого не знала, но она принялась покачивать бедрами
и вертеть задом, а учитывая ее возраст, ничего худ-
шего с ней не могло случиться, а то, что она этого
267
не понимала, делало ситуацию еще ужасней. Срав-
нить это можно только с жестокостью по отношению
к животным. Вокруг раздались смешки, но не злоб-
ные, скорее от неловкости или растерянности. Но
и это было еще не все. Внезапно она повернулась
к Цаду и сделала ему какой-то знак, а этот негодяй
тут же сообразил и остановил пластинку — он был
счастлив, как последняя сволочь, ведь ему удается
сделать настоящую пакость. В этот момент парень,
сидевший неподалеку от нас, крикнул мне:
— Сказал бы своей бабуле, что это уж слишком.
Я повернулся было к нему, чтобы разбить ему
рожу, но тут я услышал голос мадемуазель Коры по
микрофону:
— Эту песню я посвящаю Марселю Беда.
Эти слова меня просто парализовали. Я еще не был
Марселем Беда, и это имя вообще знали только она да
я, но у меня одеревенели все мышцы, я превратился
в соляную статую, так это, кажется, называется.
Мадемуазель Кора сжимала в руке микрофон,
а Цад подскочил к пианино. Мои губы скривились
в насмешливой улыбке, я всегда прикрываюсь этой
улыбкой, когда нет выхода из положения.
Ай да персики в корзинке
У красотки аргентинки!
Подходите, не зевайте,
Что хотите выбирайте.
Не знаю, сколько минут она пела эту песню. Навер-
ное, меньше, чем мне показалось, потому что в таких
случаях время всегда играет с нами злые шутки. Мне
показалось, лет тридцать.
Шальная подружка
Шепнет вам на ушко:
♦Попробуй, как сладко,
Как кожица гладка,
И кончик тугой
Под нежной рукой».
268
Когда она пела ♦кончик тугой», то делала жест ру-
кой, словно касаясь его.
Подонок в желтой рубашке, что сидел поблизости
от нас, снова заорал, глядя на меня:
— Хватит! Мы хотим танцевать!
— Не надо мешать артистам,— так я ему сказал.—
С тобой ничего не случится, если ты немного подож-
дешь. А потом ты у меня еще запляшешь, обещаю!
Он шагнул в мою сторону. Сидевшая с ним девчон-
ка, у которой сиськи были в два раза больше обычно-
го, удержала его.
— Я не собираюсь тебе мешать зарабатывать себе
на жизнь, альфонсик,— сказал он мне.— Но мотай от-
сюда.
Мне так захотелось дать ему в глаз, что я даже ис-
пытал некоторое удовлетворение от того, что сумел
сдержаться. Всегда получаешь большое удовольствие,
когда удается сдержаться.
Тем временем мадемуазель Кора допела песню, и ей
от всего сердца зааплодировали: можно будет снова
танцевать. Даже Цад, видно, испугался, что она еще
будет петь, потому что поторопился поставить плас-
тинку и сам пригласил мадемуазель Кору на танец.
А ребят тоже можно понять: они заплатили по сорок
франков каждый, чтобы тут посидеть и потанцевать,
а не для того, чтобы помочь ей отдаться своим воспо-
минаниям.
Цад мигом переключил свет на зеленый, и его
совсем не стало видно, только в полутьме маячили
его фосфоресцирующий скелет и шапокляк, пока он
танцевал с мадемуазель Корой, крепко сжимая ее
в объятиях, чтобы она только не начала снова изобра-
жать звезду.
Мадемуазель Кора ликовала. Она откинула голову,
прикрыла глаза и напевала про себя, а этот подонок
Цад наклонял над ней свой фосфоресцирующий ске-
лет и свой череп с нахлобученным шапокляком. Рон
Фиск орал 4&еЬ И &гееп» своим голосом аншлюса.
Я, правда, точно не знаю, что значит слово «аншлюс»,
269
но тщательно храню его в памяти, чтобы вставить,
когда надо обозначить что-то, не имеющее названия.
Я пошел к стойке и хлопнул две рюмки водки, кра-
ешком глаза я видел, что Цад отвел мадемуазель Кору
на ее место и даже поцеловал ей руку, чтобы пока-
зать, что он обучен хорошим манерам, о которых те-
перь забыли. Я тут же побежал назад, наступал мой
черед. Мадемуазель Кора стоя допивала шампанское.
— Все, хватит, мадемуазель Кора, мы пошли.
Она тихонько покачивалась, и мне пришлось ее
поддержать.
— Не могли бы мы пойти куда-нибудь, где танцу-
ют яву?
— Я не знаю, где ее танцуют, да, по правде говоря,
и знать не хочу.
Я жестом подозвал официанта, и, когда он подо-
шел, она попыталась заплатить. Я этого не хотел,
однако справиться с ней не смог. Она очень настаива-
ла, и я снова понял, что она меня принимает за того,
за своего дружка в годы оккупации. Она, видно, при-
выкла тогда платить за этого подонка, которого люби-
ла, и теперь настаивала как бы в память о нем. В кон-
це концов я сдался, я не хотел лишать ее удоволь-
ствия.
— У меня кружится голова...
Я взял ее под руку, и мы двинулись к выходу. Про-
ходя мимо микрофона, она замедлила шаг, улыбну-
лась, как провинившийся ребенок, но я удержал ее —
уф! — слава Богу, мы вышли на улицу. Я усадил ее
в свое такси.
— Извините, мадемуазель Кора, я забыл кое-что
на столике.
Я снова вошел в бар и, пуская в ход локти, протис-
нулся среди танцующих к типу, вякнувшему: «Сказал
бы своей бабуле, что это уж слишком» и «Я не соби-
раюсь мешать тебе зарабатывать себе на жизнь, но
мотай отсюда». Парень был из того же теста, что и я,
причем отменный экземпляр, крепко скроенный, сразу
видно, такому палец в рот не клади, спуску никому не
270
даст, да еще и волосы у него были такие же светлые,
как у меня, и это сходство еще больше меня раззадо-
рило, выходит, дважды стоило свести с ним счеты.
Он попытался было врезать мне первый, но я так лов-
ко дал ему в глаз, что с тех пор, когда приходится
кого-либо бить, такого удовольствия я уже никогда
больше не испытываю — как известно, живешь толь-
ко раз. Правда, я тоже получил несколько оплеух,
потому что он был с приятелем из Магриба, и из-за
этого я не мог дать тому сдачи, я ведь не расист, если
не хочешь быть сволочью, драться можно только
с французами.
Когда я уже собрался выходить, я увидел, что ма-
демуазель Кора не осталась сидеть в такси, она пошла
за мной и пыталась вновь взять микрофон, но Цад
не давал ей его, и хозяин заведения тоже вмешался
и схватил ее сзади. Конечно, она одна выпила всю
бутылку шампанского, но дело было не только в этом,
словно вся ее пропащая жизнь вновь захватила ее
и бороться с этим было свыше ее сил. На меня это
произвело такое сильное впечатление, что я совсем пе-
рестал ее стыдиться. К тому же, если тебе удалось
кого-то как следует избить, чувствуешь себя всегда
лучше. Цад держал микрофон на вытянутой руке,
а хозяин, Бенно, волок мадемуазель Кору к двери,
и все, кто танцевал на площадке, смеялись — таковы
уж были здешние завсегдатаи и такова была эта танц-
площадка. Короче, жалкое заведение. Я был в отлич-
ной форме. Когда я поравнялся с Цадом, он крикнул
мне, ничуть не стесняясь присутствия мадемуазель
Коры:
— Чтобы духа твоей Фреель* здесь больше не
было, хватит!
Я по-свойски положил ему руку на плечо:
— Дай ей еще раз спеть.
— О нет, здесь тебе не благотворительная програм-
ма для ветеранов, черт возьми!
* Французская певица 20-х годов.
271
Тогда я повернулся к Бенно и поднес ему к носу ку-
лак, и он сразу высказался в пользу исторического
компромисса:
— Хорошо, пусть споет еще раз, а потом вы мота-
ете отсюда, и чтобы ты сюда больше ни ногой.
И он сам объявил:
— По всеобщей просьбе в последний раз поет зна-
менитая звезда эстрады.
Он обернулся ко мне. Я подсказал ему ее имя.
Цад наклонился над микрофоном:
— Кора Ламенэр.
Раздалось шиканье, но его заглушили аплодисмен-
ты, хлопали главным образом девушки, им было не-
ловко за нее.
Мадемуазель Кора взяла микрофон.
Ее осветили прожектором, и Цад встал позади нее.
Он снял с головы свой шапокляк, прижал его к серд-
цу и стоял так, склонившись за спиной мадемуазель
Коры, словно отдавая дань ее былой славе.
— Я спою для человека, который здесь присут-
ствует...
Снова раздались шиканье, и свист, и аплодисмен-
ты, но скорее просто из желания приколоться. Они
и слыхом не слыхали про Кору Ламенэр, но, вероят-
но, подумали, что это имя известное. Правда, один па-
рень заорал:
— Мы хотим де Фюнеса! Мы хотим де Фюнеса!
А другой крикнул:
— Верните деньги, верните деньги!
Но на них зашикали, и мадемуазель Кора запела,
и надо сказать, что голос был лучшее, чем она обла-
дала.
Не навек, не жди,
Крошка-милашка,
Не навек, не жди,
ла-ла, ла-ла,
Сладкие деньки,
Жаркие ночки,
Коротки денечки,
272
Крошка-милашка,
Ночки-денечки
Так коротки...
На этот раз ее слушали в полном молчании. Лицо
ее было освещено белым лучом прожектора, всю ее
можно было разглядеть во всех подробностях, и было
что-то значительное в ее облике, ничего не скажешь.
Если долгие годы чем-то занимаешься, то это умение
не теряешь. Я стоял рядом с толстяком Бенно, он
обливался потом и все время вытирал лоб платком,
а Цад, стоя сзади, склонился своим скелетом над ма-
демуазель Корой. Мадемуазель Кора повернулась ко
мне, протянула руку в мою сторону, и, когда я услы-
шал слова ее песни, единственное, что мне оставалось,
чтобы отвлечь от себя внимание, это улыбнуться.
Милый ангел нежданный,
Белокурый и странный,
Улыбается мне.
И светлы его очи,
Точно белые ночи
В чужедальней стране...
Вдруг она умолкла. Я не понял, допела ли она пе-
сенку до конца или прервала пение, потому что забы-
ла слова или по каким-то другим причинам, которых
я не знал, да и не должен был знать, а знала только
она. На этот раз она удостоилась настоящих аплодис-
ментов, а не таких, как в первый раз, для проформы.
Я тоже хлопал вместе со всеми, и все на меня смотре-
ли. А Бенно ей даже руку поцеловал, но при этом не
забывал деликатно подталкивать ее к выходу, все по-
вторяя, чтобы доставить ей удовольствие:
— Браво, браво! Примите мои поздравления. У вас
был триумфальный успех. Это все на моей памяти. Ве-
ликая эпоха! Табу, Греко, Красная Роза! Я думал, вы
были еще куда раньше!
И от облегчения, которое он испытал от того, что
они были уже у самого выхода, ему захотелось пере-
плюнуть самого себя:
273
— Ах, если бы можно было соединить на одной
афише Пиаф, Фреель, Дамиа и вас, мадемуазель...
Он снова оказался в трудном положении.
— Кора Ламенэр,— подсказал я ему.
— Да, да, Кора Ламенэр... Есть имена, которые
нельзя забыть!
И он даже пожал мне руку, настолько он был за ис-
торический компромисс.
Наконец мы оказались на улице.
XVIII
Я поддержал мадемуазель Кору, которую шатало
скорее от волнения, чем от выпитого шампанского.
— Уф! — вырвалось у нее, и она схватилась рукой
за сердце, чтобы показать, что задыхается.
Она поцеловала меня, потом откинулась назад, не
снимая своих рук с моих плеч, чтобы получше меня
разглядеть, поправила мне волосы — все это она сде-
лала ради меня и теперь хотела убедиться, что я ею
горжусь. В эту минуту она была похожа на расшалив-
шуюся девчонку, которая знает, что вела себя не так,
как надо, и мне очень захотелось дать ей оплеуху,
я едва сдержался. Чак говорит, что чувствитель-
ность — одна из десяти казней египетских.
— Вы были потрясающи, мадемуазель Кора. Жаль
не выступать, имея такой голос.
— Молодежь утратила этот навык. Теперь поют
по-другому. Они орут, и все.
— Им необходимо орать, более чем необходимо,
мадемуазель Кора.
— Я думаю, что настоящая песня еще вернется.
Надо запастись терпением и научиться ждать. Она
вернется. Для меня все остановилось на Превере. Мари-
анн Освальд первой стала его петь, это было в 1936-м.
И она запела:
Хмельна
Волна
Вина...
275
Я прикрыл ей рот рукой, но ласково. Она весело
засмеялась, потом глубоко вздохнула и вдруг стала
грустной.
— Превер умер, и Раймон Кено тоже, а вот Мари-
анн Освальд все еще жива, я видела ее на днях в рес-
торане «Лютеция»...
Никогда еще не встречал человека, который бы
знал столько имен, мне совершенно неизвестных.
А потом она добавила с упрямым видом:
— Жанровая песня все равно вернется. В нашей
профессии надо уметь ждать.
Я усадил ее в такси и поехал на большой скорости.
Она молча глядела вперед. Я поглядывал время от
времени на нее, ожидая, что это случится: она плака-
ла. Я взял ее за руку, не зная, что сказать.
— Я была посмешищем!
— Вовсе нет, что это вам взбрело в голову!
— Мне очень трудно привыкнуть к моему тепереш-
нему положению, Жанно.
— Все еще вернется, мадемуазель Кора, просто вы
сейчас попали в плохой период, но надо уметь ждать.
Все в какой-то момент попадали в плохие периоды,
с вашей профессией это неизбежно.
Она меня не слушала. Она еще раз повторила:
— Мне очень трудно привыкнуть к моему тепереш-
нему положению, Жанно.
Я едва не сказал, что согласен с ней, что возраст не
знает жалости, но было лучше дать ей выговориться.
— Слишком рано начинается молодость, к ней
привыкаешь, Жанно, а потом, когда тебе стукнет
пятьдесят и надо менять привычки...
Она была вся мокрая от слез. Я открыл ее сумочку,
вынул платок и дал ей его. Аргументов у меня боль-
ше не было. Я готов был сделать для нее что угодно,
буквально что угодно, потому что это было не личное
чувство, а куда большее, куда более общее, что-то ка-
сающееся порядка вещей в мире.
— Неправда, что мы стареем, Жанно, но люди тре-
буют этого от нас. Нас заставляют играть эту роль, не
276
спрашивая нашего мнения на этот счет. Я была посме-
шищем.
— Нам на это наплевать, мадемуазель Кора. Если
ты не имеешь права быть в какой-то момент посмеши-
щем, то и жизни нет.
— Третий возраст, так они это называют, Жанно.
Она помолчала. Я сделал бы для нее все, что угодно.
— Это очень несправедливо. Если ты музыкант,
играешь на пианино или скрипке, то можешь этим за-
ниматься до восьмидесяти лет, но если ты женщина,
то прежде всего и все время имеешь дело с цифрами.
Тебя вычисляют. Да, и первое, что делают с женщи-
ной, это ее обсчитывают.
— Это изменится, мадемуазель Кора. Надо уметь
ждать.
Но у меня не хватало нужных доводов. И чтобы
врать, надо быть оптимистом.
— Правда, что годы берут нас в залог, мадемуазель
Кора. Но вы не должны позволять себе привыкать
к этому. Послушайте, Жанна Либерман написала
книгу в самозащиту: «Старости не существует*
в серии «Прожитое». Заглавие говорит само за себя,
эта женщина в свои семьдесят девять лет кидала нож.
В 1972 году имела черный пояс айкидо и занималась
кун-фу, а в восемьдесят два года она увлекалась
восточными единоборствами. Можете сами навести
справки. Об этом писали в газете «Франс-суар».
Она продолжала плакать, но вместе с тем и улыба-
лась.
— Ты чудной парень, Жанно. И на редкость ми-
лый. Никогда не встречала такого. Мне с тобой очень
хорошо. Надеюсь, ты это делаешь не только по долгу
службы в вашем 808.
Не знаю, что она имела против Телефона доверия,
но она снова начала рыдать. Может быть, оттого, что
шампанское перестало действовать и она снова оказа-
лась одна. Я сжал ей руку.
— Мадемуазель Кора, мадемуазель Кора,— твер-
дил я.
277
Она прислонила голову к моему плечу.
— Женщине так трудно остаться молодой...
— Мадемуазель Кора, вы вовсе не старая. Сегодня
шестьдесят пять лет, со всеми новыми средствами, ко-
торыми располагает медицина, это не то, что прежде.
Даже социальное страхование вам платит в случае бо-
лезни. Теперь ведь на Луну летают, черт подери...
— Все кончено, все кончено...
— Вовсе нет. Что кончено? Почему кончено? Есть
знаменитое высказывание, которое гласит: пока
жизнь не угасла, есть надежда. Надо, чтобы вам напи-
сали новые песни, и вас окружат поклонники.
— Я не об этом говорю.
— Де Голль был королем Франции в восемьдесят
два года, а мадам Симона Синьоре, которой примерно
столько же лет, сколько вам, сыграла главную роль
в каком фильме? «Вся жизнь впереди». Да, «Вся жизнь
впереди», мадам Синьоре около шестидесяти, и она
получила «Оскара», настолько это было правдиво.
У нас у всех жизнь впереди, даже у меня, хотя у меня
на этот счет нет никаких претензий, клянусь вам.
Я нежно прижал ее к себе, обняв за плечи,— надо
уметь себя ограничивать. Впрочем, руки всегда оказы-
ваются короче, чем надо. Мне это было даже приятно,
я интересовался одним существом, а не всеми истреб-
ляемыми животными особями!
— Вы ничего не подписали, мадемуазель Кора. Вы
не поставили своей подписи, вы не давали вашего со-
гласия на тот возраст, который вам дает жизнь.
— Надо быть вдвоем,— сказала она.
— Вдвоем или в группе из тридцати человек, как
угодно.
— Группа из тридцати человек! Какой ужас!
— Это не я, а радио и телек советуют заниматься
этим группами по тридцать человек, мадемуазель
Кора.
— Что ты несешь, Жанно? Этого не может быть!
— Если этим заниматься индивидуально, каждый
278
сам по себе, то получился бы настоящий бордель. Ведь
надо очистить половину Бретани.
— А, ты говоришь о пролитой нефти...
— Да. Я тоже хотел бы туда поехать, но не могу
же я везде быть одновременно. А там у них тысячи
добровольцев да еще пять тысяч солдат в помощь.
Одной рукой я обнимал ее за плечи, а другой вел
машину, но улицы были пустынны и опасности ника-
кой не было. Она больше не плакала, но шея моя была
совсем мокрая от ее слез. Она сидела совсем непод-
вижно, словно нашла наконец место, где ей было хо-
рошо, и боялась его потерять. Лучше было с ней не
разговаривать, чтобы не потревожить. Это было то
мгновение, когда кошка начинает мурлыкать. Самое
несправедливое для меня здесь то, что есть люди, ко-
торые, говоря о ней, сказали бы «старая кошка». Все
огни ночью кажутся оранжевыми, но я ехал очень
медленно, словно она меня об этом попросила. Никог-
да еще не слышал, чтобы женщина так громко молча-
ла. Когда я был мальчишкой, я тоже выкопал в саду
небольшую яму и бегал туда прятаться, а голову на-
крывал одеялом, чтобы оказаться в темноте,— я играл
в игру «мне хорошо». Именно этим занималась маде-
муазель Кора, когда утыкала свое лицо мне в шею
и обнимала меня,— играла в то, что ей хорошо. Это
чисто животное чувство. Таким образом согреваешь-
ся, и одно это не так уж плохо. Впервые я прижимал
к себе даму в возрасте. В этом есть какая-то ужасная
несправедливость — ведь для остального все преду-
смотрено, известно, что делать, если мучает жажда,
голод, желание уснуть, а тут словно природа забыла
про самое важное. Это то, что называют «черными
дырами», которые, по сути, являются своего рода
дырами памяти, забвением, в то время как свет гонит
сон, вода утоляет жажду, фрукты приглушают голод.
К этому надо еще добавить, что в нас сильна привыч-
ка слушаться, быть подчиненными, старая женщина
и есть старая женщина, она должна это принимать
как данность, и за ней нет никакой законной силы.
279
Даже я, ощущая дыхание мадемуазель Коры на своей
шее и прикосновение ее щеки и ее руки, обхватившие
меня, весь одеревенел, чтобы она не подумала, что
я отвечаю на ее жесты, я был смущен потому, что ей
было шестьдесят пять лет, что и говорить, черт
возьми, это было проявлением жестокости по отноше-
нию к животным с моей стороны. Когда у вас есть
старая собака, которая подходит к вам, чтобы вы ее
приласкали, то это считается в порядке вещей, все это
ничуть не смущает, но когда мадемуазель Кора при-
жимается ко мне, у меня возникает отвращение, слов-
но ее цифровое выражение превращает ее из женщи-
ны в мужчину, а я испытываю неприязнь к гомосек-
суализму. Я почувствовал себя настоящей сволочью,
когда она меня поцеловала в шею, маленький тороп-
ливый поцелуй, словно с расчетом на то, что я его не
замечу, и у меня кожа покрылась мурашками от ужа-
са, это мое рабское послушание, тогда как наш пер-
вый долг — отказываться принимать определенные
вещи и идти против природы, если природа подсовы-
вает нам цифровые условности, количество лет, кото-
рые она отмечает на грифельной доске, старость или
смерть, а это запрещенный прием. Я хотел повернуть-
ся к ней и поцеловать ее в губы как женщину, но
я был заблокирован, а ведь в России, говорят, даже
мужчины целуются в губы, не испытывая отвраще-
ния. Но этот обычай уходит, видно, в глубь веков, это
генотип. Словом, наследственные гены. И нечего тут
кричать: «К оружию, граждане!», природе на это
наплевать, ее не испугаешь дурацкими надписями на
стенах. Мною с такой силой овладела потребность
протеста, решительного отказа подчиниться, что я
весь напрягся. Я остановил такси, заключил мадему-
азель Кору в свои объятия, словно это был не я, а кто-
то другой, и поцеловал ее в губы. Я сделал это не ради
нее, а из принципа. Она прижалась ко мне всем телом
и то ли вскрикнула, то ли зарыдала, никогда не зна-
ешь, может, это на грани отчаяния.
— Нет, нет, не надо... Мы должны быть разумны...
280
Она слегка откинулась назад и гладила меня по
волосам, а тут еще ее косметика, выпитое шампанское
и весь тот урон, который нанесла жизнь, пройдясь по
ней, а от волнения, которое охватило ее в эту минуту,
она постарела еще на десять лет, и я торопливо при-
лип губами к ее губам, только бы не видеть. Это опять
приступ сентиментальности, в духе того, что я испы-
тал из-за той фотографии норвежского или канадско-
го убийцы, замахнувшегося дубинкой над головой
детеныша тюленя, который глядит на него,— у нее
был тот же взгляд.
— Нет, Жанно, нет, я слишком старая... Это уже
невозможно...
— Кто это решил, мадемуазель Кора? Кто издал
такой закон? Время — изрядная дрянь, его власть во
где сидит!
— Нет, нет... нельзя...
Я поехал дальше. Она рванулась ко мне, снова
уткнула свое лицо мне в плечо, и каждый вздох да-
вался ей с невероятным трудом, словно она боролась
за него с воздухом. Маленькая девочка, которую за-
гримировали и переодели в старуху и которая не по-
нимает, как это сделали, когда и почему. Ужасно ста-
реть только внешне.
Теперь она плакала уже тихо, от меня она отодви-
нулась и плакала одна в темноте, как это обычно
и бывает.
Газета права, когда требует отмены одиночек.
Я поставил такси на тротуар. В лифте она пробор-
мотала:
— Я, наверно, жутко выгляжу.
А потом она совершила некий поступок. Я знал,
что ей необходимо себя как-то защитить. Она откры-
ла сумочку, вынула оттуда три купюры по сто фран-
ков и протянула их мне.
— Возьми, Жанно. У тебя были расходы.
Я едва не рассмеялся, но она придерживалась пра-
вил своих жанровых песен. Сутенер, перо, африкан-
ские батальоны, Сиди-бель-Аббес, легионер, запах
281
раскаленного песка. Не знаю, что пели Фреель и
Дамиа, но я постараюсь выяснить. Я взял бабки... Ма-
демуазель Кору необходимо было успокоить. Если
я беру деньги, то все в порядке. Она чувствовала по-
чву под ногами.
Она даже не успела зажечь свет, я обнял ее, и она
тут же забормотала «нет, нет» и еще «сумасшедший»
и всем телом прижалась ко мне. Я ее не раздел, так
было лучше, я приподнял ее и понес в спальню, уда-
ряясь о стены» бросил на кровать и дважды подряд,
без перерыва, овладел ею, но на самом деле не только
ею, но всем миром — потому что вот оно, бессилие
перед порядком вещей. И я почувствовал себя совер-
шенно опустошенным от несправедливости и гнева.
Некоторое время она еще стонала, а потом совсем
утихла. Во время нашей близости она выкрикивала
мое имя, очень громко, и еще «мой дорогой, мой до-
рогой, мой дорогой», она думала, что это относится
лично к ней, но на самом деле это было что-то гораз-
до большее. Когда она умолкла и уже не двигалась
и признаком жизни оставалось лишь ее слабое дыха-
ние, я продолжал ее нежно сжимать в объятиях
и искать ее губы и сам не знаю почему, но вспомнил
слова Чака о том, что повсюду есть могилы Христа,
которые надо освободить. Мы лежали в темноте, по-
этому мадемуазель Кора была красивой и молодой,
в моих объятиях, в моей душе, в моем сознании ей
было восемнадцать лет. Я думал также о царе Соломо-
не, который в восемьдесят четыре года с высоко под-
нятой головой шел к ясновидящей, чтобы показать,
что нет границ нашей жизни. Я чувствовал, как тело
мадемуазель Коры бьет крылами, как птица в бухте,
залитой нефтью, которую я видел по телеку,— она
тщетно пыталась взлететь. Повсюду убивают, а я не
могу быть везде в одно и то же время. Ваш номер не
отвечает. Плевать я хотел на камбоджиек, их всех все
равно нельзя перетрахать. Марсель Беда, бывший
Жанно Зайчишка. На парижских улицах собирают
деньги в помощь голодающим в «третьем мире». Чак
282
говорит, что они никогда не убьют Альдо Моро,
это было бы слишком литературно. Ргипа с1е11а
Кеуо1и1;юпе *. Надо стать настолько киноманом, чтобы
уничтоженные виды животных были бы для тебя все-
го лишь зрелищем. Они придумали акулу в фильме
«Челюсти», чтобы зло творил кто-то другой, а не мы,
виновата была на этот раз акула, а не мы. Царь Соло-
мон ошибся этажом. Нужно было телефон вовремя
установить в доме на сто миллионов этажей, а комму-
татор должен был бы быть в сто миллионов раз мощ-
ней. Но ваш номер не отвечает. Я ласкал мадемуазель
Кору, снова и снова, так нежно, что и вообразить
нельзя. Наконец что-то было в моей власти. Чак гово-
рит, что не надо впадать в отчаяние, потому что
в каждом человеке спрятано человеческое существо
и рано или поздно оно проявится. Потом я помог ей
раздеться, снять платье и остаться голой, даже когда
она зажгла свет, потому что я смелый. Я чувствовал
себя гораздо спокойнее, чем до этого, когда она бормо-
тала «о да, дорогой», «да, да, сейчас», «да, да, я люб-
лю тебя», и вовсе не из-за этих слов, которые ничьи
и все же подтверждают твое присутствие, а из-за ее го-
лоса, который свидетельствовал о том, что она совсем
потеряла голову. Я никогда еще никого не делал та-
ким счастливым. Мой отец мне рассказывал, что во
время оккупации во всем испытывали недостаток, но
на черном рынке можно было достать любую вещь.
Говорили «на черном», чтобы подчеркнуть, что это
было нелегально, никто не имел на это права. Маде-
муазель Кора не имела права быть счастливой из-за
грифельной доски на спине, где значился ее возраст,
но она все-таки была счастлива «по-черному».
— Что такое? Почему ты смеешься?
— Ничего, мадемуазель Кора, просто получается,
что мы с вами промышляем на черном рынке...
Но она была слишком взволнована, чтобы сме-
яться.
* Перед революцией (ит.).
283
— О, не обращайте внимания, мадемуазель Кора,
мне хорошо, и в голову лезет всякая чушь...
— Правда? Тебе правда хорошо со мной?
— Конечно.
Она снова погладила меня по волосам.
— Я сделала тебя счастливым?
Тут, честно говоря, у меня глаза на лоб полезли,
потому что это уж все же чересчур.
— Конечно, мадемуазель Кора.
Она несколько оживилась, и рука ее стала меня ис-
кать, словно она хотела мне доказать, что она мне
нравится, а потом она вся целиком этим занялась,
нервно, словно впала в панику, и ей было необходимо
насчет чего-то успокоиться. Я ее успокоил. Когда дев-
чонка, не имеющая никакого опыта, хочет себе до-
казать, что она вам нравится, это всегда волнует,
а у мадемуазель Коры уже не было никакого опыта.
Она все делала крайне неуклюже и судорожно, слов-
но надвигалась катастрофа. Нет ничего более неспра-
ведливого, чем женщина, боящаяся, что она утратила
свою сексапильность. Все эти мысли им вдалбливают
в голову из-за законов рынка, от которых они зави-
сят. Она снова протянула руку в темноту, и тогда
я тут же снова начал заниматься с ней любовью, чтобы
мучительная пауза не затянулась, не мог же я встать
и уйти, бросить ее одну: мол, извините, я лишь загля-
нул к вам. Я не мог стереть надпись с ее грифельной
доски, но ей нечего было извиняться и чувствовать
себя виноватой в этом. Счетоводство в бухгалтерских
книгах природы выглядит фальшиво. А фальшивки
и их употребление должны быть в компетенции судов
и прочих высших инстанций. Чак тысячу раз прав,
когда говорит, что все это из области эстетики и что
женщина может себе позволить иметь увядшую кожу,
обвисшую задницу и пустые груди только в искусстве,
а в жизни все это ей приносит всегда вред в силу Де-
кларации прав человека. Мадемуазель Кора прилипла
губами к моим губам и снова принялась бормотать
«мое обожаемое сокровище», «чудо мое, любовь моя»,
284
и это было скорее трогательно и согревало сердце, ны-
нешние девчонки никогда тебе не скажут «обожаемое
сокровище» или «чудо мое, любовь моя». Поэзия
теперь стала другой. Потом она еще долго лежала со-
вершенно неподвижно, словно мертвая, но при этом
держала мою руку в своей, чтобы, видимо, быть уве-
ренной, что я не улечу, А ей надо было бы знать, что
удирать — это не в моем стиле. Это как царь Соломон,
который весь обращен в будущее и смотрит ему пря-
мо в глаза и даже сшил себе костюм, которому пять-
десят лет не будет сносу, он спокоен, не знает страха,
и когда он говорит: «Мы не знаем, что нам предстоит
в будущем», то улыбается от радости, так как знает,
что предстоит одно хорошее. Тишина стояла такая,
что даже шум машин с улицы не нарушал ее. Бывают
же такие хорошие минуты, когда никто ни о ком
не думает и на всем свете царит мир. Я был исчерпан,
и это всегда уменьшает тревогу. Недаром говорят
о пользе физической нагрузки, о благостном воздей-
ствии тяжелой работы. Мой отец мне говорил: «Если
ты каждый день вкалываешь восемь часов в шахте...»
Профессия шахтера — это не просто так...
Она встала, чтобы пойти в ванную комнату — иног-
да это бывает необходимо. Я протянул руку, чтобы за-
жечь свет, чего ради оставаться в потемках.
— Нет, нет, не зажигай...
Я зажег. Не ее это вина, черт возьми, ей незачем
чувствовать себя виноватой. Это была маленькая лам-
почка с оранжево-красно-розовым абажуром, но я
смотрел бы на нее с не меньшей нежностью, если бы
зажег прожектор. Никогда не видел восемнадцатилет-
нюю девчонку, по которой проехалось время, время —
самый беспощадный враг травести.
— Не смотри на меня так, Жанно.
— Почему? Это в правах человека.
Единственное место, где она допустила промашку,
это низ живота. Он был совсем серый. Понадобилось
несколько секунд, чтобы я понял, в чем дело: она не
покрасила там свои волосики, оставила их седыми,
285
потому что потеряла надежду. Она говорила себе, что,
так или иначе, никто их никогда больше не увидит.
Я тут же вскочил, сжал ее в своих объятиях и не-
много побаюкал. Потом пошел пописал и оставил ван-
ную комнату в ее распоряжении. Я взял из ее сумки
сигарету и снова лег. Я чувствовал себя хорошо.
Спальня мадемуазель Коры была очень женственной.
Большой черно-белый полишинель, обычно лежав-
ший на кровати, упал на пол. Я поднял его. Сложить
его можно было как угодно. Стены были разрисованы
цветами, и повсюду глаз натыкался на разные мелкие
предметы вроде тех, что можно увидеть в витрине ма-
газина подарков. В кресле сидел плюшевый мишка
коала с широко расставленными лапами. В комнате
висели настоящие картины, на которых были изобра-
жены кошки и деревья, а также фотография ведуще-
го какого-то ревю с девицами, задирающими ноги; на
ней было написано: «Моей большой девочке». А еще
я увидел фотографии Ремю, Анри Гара и Жана Габе-
на в фильме «Лик любви». Настоящий музей. На сте-
не напротив кровати висела большая фотография ма-
демуазель Коры в рамке из черного бархата. До чего
же она была тогда молодой и красивой! Однако узнать
ее было легко, было семейное сходство между фото-
графией и ею теперешней, наверное, не один мужик
вздыхал по ней, но досталась она в конце концов мне.
Лампочка у кровати освещала все мягким светом,
и мне это было приятно. Я часто говорил Тонгу, что
мы могли бы совершить небольшое усилие и как-то
обставить налгу конуру, вместо того чтобы делать вид,
что это не имеет никакого значения. В магазинах вы-
ставлено много красивых ламп, и нет причины обхо-
диться без них.
Мадемуазель Кора вошла в спальню. На ней был
розовый пеньюар с оборками. Она села на край крова-
ти, и мы взяли друг друга за руки, чтобы убедиться,
что мы здесь.
Косметику она сняла. Между ее лицом и лицом
других женщин теперь не было большой разницы. Без
286
косметики было, пожалуй, лучше, как-то более дове-
рительно. Все было видно. Стояла подпись. Жизнь
любит больше всего оставлять на всем свой авто-
граф.
— Хочешь чего-нибудь выпить?
Черт подери, неужели она опять начнет предлагать
сидр?
— Если у вас есть кока...
— Нету, но обещаю, что в следующий раз будет...
Я помолчал. Конечно, я еще приду к ней. Собствен-
но, нет оснований... Я надеялся, что мы останемся
друзьями.
— Выпьешь немного сидра?
Видно, это у нее что-то религиозное.
— С удовольствием, спасибо.
Мадемуазель Кора пошла на кухню, а я вдруг впал
в отчаяние. Захотелось все бросить и бежать отсюда со
всех ног, все это бессмысленно.
Я отправился в ванную комнату и выпил воды из-
под крана.
Когда я вернулся в комнату, там уже была мадему-
азель Кора с бутылкой сидра и двумя стаканами на
подносе. Она разлила сидр.
— Вот увидишь, Жанно, все у нас получится.
— Я не большой поклонник проектов на будущее.
— У меня еще сохранились связи. Я знаю немало
людей. Необходимо, чтобы ты брал уроки. Пение
и немного танца. Что касается дикции, то мы ее ме-
нять не будем. Ты говоришь как раз так, как надо:
грубовато, как хулиган, но ярко, находчиво... Одним
словом, говор улицы. Если сравнить тебя с теми, кого
мы теперь видим в кино или по телевизору, то сразу
понимаешь, что ты настоящая находка. Есть еще
Лино Вентура, но он уже совсем немолод. А что до
певцов, то нет ни одного, который походил бы на на-
стоящего мужчину. Это место вакантно, ты можешь
его занять — у тебя все есть для этого.
Она не переставала говорить, словно боясь, что мо-
жет меня потерять. Первое, что необходимо сделать,
287
это поместить мою фотографию в справочнике акте-
ров. Она этим займется.
— Мне всегда хотелось кем-нибудь заняться, по-
мочь стать настоящей звездой. Вот увидишь.
— Послушайте, мадемуазель Кора, вы не должны
давать мне гарантии. Мне на это плевать. Вы и пред-
ставить себе не можете, до какой степени мне плевать.
Не так уж мне хочется быть актером, просто мне со-
всем не хочется быть самим собой, слишком велика
нагрузка, и прежде всего...
Я чуть было не сказал, что это я займусь вами, но
это прозвучало бы слишком покровительственно.
Я встал, и она сразу испугалась, что, может быть, ви-
дит меня в последний раз. Она ничего не понимала.
Решительно ничего. И именно это и называют инстин-
ктом самосохранения.
— Мадемуазель Кора, я вас ни о чем не прошу. Хо-
тите, чтобы я сказал, что думаю? Вы плохо к себе от-
носитесь.
Я наклонился к ней и поцеловал ее. Это был глу-
пый, едва ощутимый поцелуй. Такой мимолетный,
что его как бы и не было. Но я не сразу разогнулся,
а продолжал еще несколько секунд нежно на нее гля-
деть. Мадемуазель Кора ничего не поняла, она дума-
ла, что все это относится лично к ней. Она не поняла,
что это жест любви как таковой.
— До свидания, мадемуазель Кора.
— До свидания, Жанно.
Она обняла меня за шею.
— Я еще не могу в это поверить,— сказала она.—
Для женщины самое тяжелое — это жить без нежно-
сти...
— Не только для женщины, мадемуазель Кора,
а для всех. Если ее нет, нам надо как-то выходить из
положения. Матери бывают так нежны со своими
детьми именно поэтому — чтобы у них потом сохрани-
лись хорошие воспоминания.
Я приподнял ее и прижал к себе. Я испугался, что
мне снова захочется заниматься с ней любовью,
288
у меня это автоматический рефлекс, а если бы это слу-
чилось, она подумала бы, что я таким образом обхожу
чувства.
— Ты сделал меня такой счастливой... А я тебе даю
хоть капельку счастья, Жанно?
— Да, конечно, я счастлив, мне достаточно на вас
посмотреть...
Я положил ее на кровать и ушел.
Я думал о том, что нет необходимости любить кого-
то, чтобы его еще больше любить.
XIX
Когда я вышел из ее подъезда, было шесть утра
и бистро напротив дома как раз открывалось. Его
лысый хозяин был из тех типов, которым вы до фени.
Я с ним поздоровался, а он мне даже не ответил.
Я выпил подряд три чашки кофе, а он все на меня по-
сматривал. Любопытно, однако, что есть такие, и их
много, которые с первого взгляда не могут меня тер-
петь. Несомненно, это заслуга моей физиономии.
К тому же я всегда начеку, скрываюсь за улыбочкой
типа * вооружен и очень опасен». Чак еще добавляет,
что в моем облике сильно мужское начало и это не
нравится тем, у кого его не хватает. А может быть,
это просто естественный антагонизм. Я дважды спро-
сил хозяина, сколько я ему должен, а он в ответ мол-
чал. Я тоже едва мог его выносить, особенно после
этой ночи, от которой я едва очухался. Остатки волос
у него были тщательно зализаны над ушами, он был
в белой рубашке и синем фартуке и расположился на
другом конце стойки, словно чувствуя, что я нуждал-
ся в дружбе. Не знаю, откуда у меня в характере
склонность к благотворительности, не от своих же
стариков я это унаследовал. Мой отец всю свою жизнь
только и делал, что раздавал пассажирам пробитые
им билеты, а мать просто давала всем подряд, Чак
считает, что у меня то, что называется * комплексом
Спасителя», а этого не прощают. Есть опасность, что
я убью человека.
290
Возле кассы стоял транзистор. Я наклонился
и включил его. Хозяин стрельнул в меня глазами.
— Извините меня, если я разрешаю себе лиш-
нее,— говорю я ему,— это из-за утечки мазута в оке-
ане. По национальности я бретонец, мой отец дома,
в Бретани, он там баклан. Еще один кофе, пожалуй-
ста.
Он обслужил меня с такой поспешностью, как если
бы я был Мезрин *. Радио сообщило мне, что все пти-
цы, гнездившиеся на островах, погибли, и, странным
образом, я почувствовал облегчение — уже делать
было нечего. В моей помощи никто не нуждался. Уф!
Одной заботой меньше. Йоко приколол у нас на стене
репродукцию, изображающую святого Георгия, сра-
жающегося с драконом, но он интересовался только
Южной Африкой. Будь я меньшим эгоистом, мне
было бы наплевать на огорчение, которое они все мне
причиняют.
Хозяин был обо мне такого плохого мнения, что
мне захотелось в подтверждение унести транзистор.
Людям необходимо убеждаться в своей правоте. Но я
успокоился на мысли о такой возможности и даже
рассмеялся. Я заплатил за последний кофе и ушел, не
доставив ему удовлетворения. Было уже половина
седьмого, я отвез такси в гараж на улицу Метари, где
в семь за ним придет Тонг. Это был его день. Я взял
свой велосипед и поехал в Бют-Шомон **, на улицу
Кале, дом 45. Там на пятом этаже в квартире с окна-
ми, выходящими во двор, поселилась моя семья, пере-
ехавшая из Амьена в Париж. Там прошли восемна-
дцать лет моей жизни, там я слышал постоянно
♦Где это ты шлялся весь день?». Мой отец на меня
совсем не похож, не понимаю, как у меня оказался
такой отец. Сорок лет своей жизни он пробивал дыр-
ки на билетах в метро. Есть люди, которые ездят на
* Знаменитый французский гангстер, прославившийся коли
чеством ограбленных банков и побегов из тюрем.
** Район в Париже.
291
метро, а тут метро его заездило. У него красивое лицо,
характерное для наших мест, седые волосы и седые
усы. Есть люди, которые становятся красивыми к ше-
стидесяти годам.
Отец открыл мне дверь. Он был в подтяжках. Мы
пожали друг другу руки. Он отлично понимает, что
я упал далеко от родной яблони. Для него главное —
это уважение к труду, политические программы, дис-
куссии на уровне ячейки. Отец считает, что ста-
рость — это проблема социальная, а смерть — явление
естественное.
— Ну, Жан, как ты поживаешь?
— Неплохо. Свожу концы с концами.
— По-прежнему такси?
— И еще, при случае, всякие мелкие починки.
Он подогрел мне кофе, и мы сели.
— А помимо этого? По-прежнему живешь с това-
рищами?
— Да, все с теми же.
— В твоей жизни не хватает женщины.
— Единственной женщине в моей жизни лет ше-
стьдесят пять. Бывшая певица. Она хочет мне помочь
стать актером.
Я не хотел его огорчать. Я рассказывал, чтобы са-
мому сориентироваться. Быть может, Кора и я — это
и в самом деле что-то очень уродливое. Парни моего
возраста слишком просто все понимают. Я доверял
отцу. Он знал нормы поведения. Он всегда был проф-
союзным активистом.
— Я не стану актером, не огорчайся,— сказал я
ему.
Мы сидели за кухонным столом, напротив нас
было окно, выходившее во двор, и там все было се-
рым, но лицо отца стало еще более серым.
— Короче, тебя содержит старуха.
— Нет. Мне надо было бы сказать тебе «да», что-
бы подтвердить твое мнение, но это не так. Иногда
она сует мне какую-нибудь купюру и я ее беру, но
только чтобы ей было легче. Это очень романтическое
292
существо. Ее песни вошли ей в плоть и кровь, она
пела про каторгу, гильотину, африканские батальоны,
легионеров, бандитов. Ее репертуар куда старше ее.
Тебе это, наверное, покажется странным, но когда она
мне сует бабки и я их беру, она чувствует себя уверен-
ней. То, что она поет, называют жанровые песни. Про
хулиганов, про девиц с незаконнорожденными мла-
денцами, ну и тому подобное. Ее зовут Кора Ламенэр,
может, видел афиши в метро, когда был молодым. Вы
примерно одного возраста.
Он взял лежавший на столе круглый деревенский
хлеб и начал его медленно резать на очень ровные
ломти, чтобы укрыться чем-то привычным, домаш-
ним. У нас дома он всегда резал хлеб. Это мое первое
воспоминание после ухода матери. Он мне сказал:
«Твоя мать ушла от нас», а потом начал медленно
резать деревенский хлеб красивыми ровными лом-
тями.
— Ты специально пришел, чтобы мне это сказать?
Что тебя содержит старуха?
Он положил хлеб, ломти и нож на клеенку в бело-
синюю клетку.
— Мы давно не виделись, вот я тебе и рассказы-
ваю.
— Если у тебя возникла потребность поговорить со
мной об этом в семь утра, значит, тебя это мучает.
— Не без этого.
— Ничего более ужасного не случилось?
— Нет, ничего.
— Полиция тебя не разыскивает?
— Пока нет. К этому пока еще не относятся как
к агрессии против старых людей.
— Нечего дурака валять.
— Я рассказал тебе об этой тетеньке, потому что
я и правда не очень ясно понимаю, что я делаю. А вот
у тебя четкие нормы поведения. Во всяком случае,
бабки здесь ни при чем.
— Ты ищешь себе оправдание.
Продолжать разговор смысла не имело.
293
— Что поделаешь, мне нравится старая кожа,
должно быть, я извращенец.
Он молчал, упершись руками в колени, и глядел на
честный, надежный хлеб, лежащий на столе. Просто
не верилось, что совсем седой человек шестидесяти
лет не понимал, что можно любить стариков.
— Начинают, как ты, а потом совершают воору-
женные налеты на почтовое отделение. Я не уверен,
что этого еще не случилось, раз ты пришел ко мне
в такой ранний час.
Я снова ощутил, что меня захлестывает какое-то
особое чувство. Оно постепенно подымалось все выше,
мне становилось жарко, и я расплылся в улыбке.
— Дай мне десять минут, чтобы уйти, прежде чем
позовешь легавых.
Я испытывал нежность к нему и к его деревенско-
му хлебу, надежному, честному, весомому, но разгова-
ривать смысла не имело: когда любишь, как дышишь,
такие, как он, принимают это за болезнь дыхатель-
ных путей.
XX
Я вернулся в нашу конуру. Дома никого не было,
не считая святого Георгия, который единоборствовал
на стене с драконом. Я залез на свой второй этаж
и долго там лежал — ноги мои свисали, а голову я об-
хватил руками и все старался себя понять, опреде-
лить, на каком я свете, и что я творю, и куда двигать-
ся дальше, и почему я должен оставаться здесь, а не
отправиться куда-то еще, и что мне сделать, чтобы
как-то упорядочить свою жизнь и побороть мой ду-
рацкий характер, который вынуждает меня повсюду
и одновременно быть добровольцем... А может, мне
следует вступить в какой-нибудь монашеский орден?
Возможно, мой отец прав и существует только со-
циальная правда. Тогда можно было бы еще как-то
выйти из положения, предпринимая всяческие меры,
а в конце сказать, мол, простите, но больше ничего
нельзя сделать, мы попали в зону невозможного. Но
тогда — к царю Соломону ни ногой. Стариков не наве-
щать — это плохой пример для молодежи. Я взял сло-
варь Чака и посмотрел слово старость. Там было:
последний период человеческой жизни, следующий за
зрелостью и характеризующийся явлением старче-
ского маразма. Я посмотрел «старческий маразм»,
и это оказалось еще хуже. Мне следовало бы любить
их издалека, теоретически, не посещая их. Так нет
же, мне надо было прожить любовную историю, начав
ее с конца!
295
Я поставил словарь на его постоянное место. Чака
очень интересуют мои отношения со словарями. Он
наслаждается, когда видит, что я открываю словарь
и начинаю искать какое-то слово.
— Ты делаешь это, чтобы отдалиться. Ради отчуж-
дения.
— Что это значит?
— Отойти в сторону, отстраниться от того, что тебя
задевает и пугает. Отстраниться от волнения. Это фор-
ма самозащиты. Когда ты испытываешь из-за какой-
то вещи тревогу, ты ее отодвигаешь от себя, сводя
к сухому понятию из словаря. Ты ее, так сказать, ох-
лаждаешь. Возьми для примера слезы. Ты хочешь их
избежать, и ты ищешь это слово в словаре.
Он пошел к полке и взял толстый Бюдэн.
— Слеза — капля влаги, прозрачная и соленая,
возникающая из-за активизации деятельности слез-
ных желез. Вот что такое слезы по словарю. Это их
здорово удаляет от нас, верно? Ты прокладываешь
себе дорогу к стоицизму, вот что с тобой происходит.
Ты очень хотел бы быть стоиком. Бесчувственным.
Скрестить руки, обдать холодным взглядом свысока
и сказать «до свидания, извините, но я вас всех вижу
издалека, едва различая». Ты ищешь слова, чтобы все
сгладить.
Меня не трогало, что Чак на мне разрабатывает
свои научные теории, он тоже должен жить.
Я все еще валялся, разглядывая свои кроссовки,
а ноги мои по-прежнему свисали, когда вдруг появил-
ся Чак. Он всю ночь отвечал по телефону службы 808.
Ночью бывает больше всего звонков, и теперь он за-
шел домой, чтобы переодеться. Мои свисающие ноги
были, видно, подобны сигналу бедствия, потому что
он тут же кинул на меня животно-равнодушный
взгляд. Только он умеет, благодаря своим очкам, дер-
жать вас на расстоянии.
— Что случилось, старик?
— А то, что я этой ночью засадил мадемуазель
Коре.
296
— А!
У него особая манера произносить это «а», давая
понять, что ничего его не удивляет и что он никак не
судит — ни что хорошо, ни что плохо, ни что красиво,
ни что уродливо, ни что велико, ни что ничтожно.
Этот тип всегда изображает из себя такого бывалого,
все перевидавшего мужика, будто ему не двадцать
пять лет, а двенадцать.
— Да, я ее поимел.
— Ну и что? Я не вижу тут никакой проблемы.
Если ты ее захотел, и она...
— Я ничуть ее не хотел, черт возьми!
— Выходит, ты это сделал по велению любви.
— Да, но она решила, что это лично к ней отно-
сится.
Чак высоко поднял брови и проверил, хорошо ли
надеты очки,— это максимум, на что он был способен,
чтобы показать, что наш разговор ему не безразличен.
— А!
— Да-а! Она не поняла.
— Ты мог ей объяснить.
— Нельзя объяснить женщине, что ты трахал ее из
любви к человечеству.
— Всегда есть возможность все сказать по-хоро-
шему.
— По-хорошему... Да пошел ты!.. Это совершенно
омерзительно — выбрать себе тетку и потрахаться
с ней не любя, только потому, что кругом красивые
молодые телки. И так хватает несправедливостей,
незачем еще добавлять. Я трахнул мадемуазель Кору,
но не лично ее, а лично несправедливость в ее лице.
Я в очередной раз стал альтруистом-любителем.
— Ну переспал ты с ней, ничего страшного, она от
этого не умрет.
— Я не должен был этого делать. Я мог бы приду-
мать что-нибудь другое.
— Что именно?
— Не знаю, но есть и другие способы проявить
симпатию.
297
У Чака на голове трехэтажная копна волос. И рост
у него, должно быть, метр девяносто, уж очень он вы-
сокий, зато грудь впалая, а ноги худые, как у розово-
го фламинго. Будь он спортивен, из него получился
бы профессиональный баскетболист.
— Я влип в отвратительную историю, Чак. Может,
мне лучше уехать на некоторое время из Франции,
чтобы было чем оправдаться? Я не намерен продол-
жать, хотя она на это рассчитывает, но и прекратить
я тоже не могу, потому что тогда она почувствует себя
очень старой. Я сделал это, поддавшись какому-то
порыву, вот и все.
— Вы можете остаться друзьями.
— А как мне ей объяснить? Что я ей скажу? Все
равно она будет считать, что все дело в ее возрасте.
Чак говорит с американским акцентом, и от этого
любые слова в его устах звучат как-то особенно и ка-
жутся новыми.
— Ты ей объяснишь, что в твоей жизни была дру-
гая женщина, что ты потерял голову от мадемуазель
Коры, но прежняя все узнала, и так жить невозмож-
но. Конечно, она посчитает тебя донжуаном.
— Ты что, смеешься надо мной? Кстати, я вспом-
нил, что надо вынести помойное ведро. Сегодня твоя
очередь.
— Я знаю. Но шутки в сторону, тебе необходимо
перевести эту историю из сексуального аспекта в сен-
тиментальный. Ты ее навещаешь время от времени,
берешь за руку, глядишь ей в глаза и говоришь: ♦Ма-
демуазель Кора, я вас люблю».
Я ему улыбнулся.
— Бывают минуты, когда мне хочется разбить тебе
морду, Чак.
— Да, я знаю это чувство бессилия.
— Что мне делать?
— Быть может, она сама тебя бросит. А в следую-
щий раз, если на тебя найдет такое, прошвырнись по
улице и покидай крошки воробьям.
— Будет тебе...
298
— Неужели такое может взбрести в голову — заса-
дить женщине из жалости!
Мне надо было сдержаться. В самом деле, мне надо
было сдержаться.
— Я засадил не из жалости. Я это делал из любви.
Ты прекрасно это понимаешь, Чак. Из любви, но лич-
но к ней это не имеет никакого отношения. Ты зна-
ешь, что у меня это вообще любовь.
— Да, любовь к ближнему,— сказал он.
Я вскочил с кровати и вышел из комнаты. Он меня
просто доставал. На лестнице я потоптался и вернул-
ся назад. Чак чистил зубы над умывальником.
— Одну вещь мне хотелось бы все же уточнить,
старик,— сказал я ему.— Ты из тех типов, которые
все перепробовали и не пришли ни к чему. Ты сделал
свой вывод. Он заключается в том, что все и ничего —
одно и то же. Но в этом случае объясни мне, какого
черта ты торчишь два года в Сорбонне? Никто не мо-
жет тебя ничему научить. Тогда зачем тебе это надо?
Я схватил пачку ксероксов лекций, которые им чи-
тают, и его заметки и выкинул все это в окно. Чак
заорал так, будто его трахают в задницу,— впервые
мне удалось вывести его из себя. Меня это смягчило.
Он кинулся вниз по лестнице и орал: «Гискт^ Ьаз-
1аг(1, зоп о{ а ЪИсЬ» *, и я побежал и помог ему собрать
листочки.
* Проклятый ублюдок, сукин сын (англ.).
XXI
Было уже почти десять часов, и я направился
в книжную лавку. Алина уже была там. Как только
она меня увидела, она тут же пошла и принесла мне
словарь. От каждого ее движения меня обдавала вол-
на приятного запаха. Я взял словарь, но это был не
тот, что мне нужен.
— Нет ли у вас медицинского?
Она мне его принесла. Я посмотрел слово ♦лю-
бовь», но не нашел.
— Тут нет того, что мне надо.
— А что вы ищете?
— Я ищу слово «любовь».
Мне хотелось ее рассмешить, потому что, когда над
чем-то смеешься, все становится менее серьезным. Но
эту девчонку так просто не проведешь, сразу видно.
Было видно и то, что я от этого болен. Мне хотелось
ей сказать: «Послушайте, я люблю женщину, кото-
рую я совсем не люблю, и от этого я ее еще больше
люблю, вы можете мне это объяснить?» Я этого не
сказал — когда люди еще мало знакомы, трудно вы-
ставить себя в смешном виде.
— Вы не найдете «любовь» в медицинском слова-
ре. Обычно это считается естественным стремлением
человеческой души.
Я тоже не засмеялся.
Я снова взял словарь Робера.
Я прочел вслух, чтобы и ей была польза:
300
— Любовь — предрасположенность желать благо-
получия не себе, а другому и быть ему всецело предан-
ным... Вот видите, это же ненормально.
Она молчала и смотрела на меня почти без иронии.
Я надеялся, что она это не воспринимает как религи-
озное проявление с моей стороны. Высокая блондин-
ка, которая не употребляет никакой косметики.
— У вас нет больше словаря?
— Да, здесь краткие формулировки,— сказала
она.— Это словарь для постоянного пользования. Что-
бы был под рукой. В случае необходимости.
Я воскликнул, как Чак:
— А!
— Для скорости. Еще у меня есть большой Робер
в шести томах и универсальная энциклопедия в две-
надцати. И еще несколько других словарей.
— У вас дома, чтобы знать в случае необходимо-
сти, или только здесь?
— Не смешите меня... Как вас зовут?
— Марсель. Марсель Беда. А у Зайчиков меня зо-
вут Жанно.
— Пошли.
Она привела меня в комнату в глубине магазина,
где все стены были уставлены одними словарями.
Она сняла с полок все на букву «л» и положила на
стол передо мной. Скорее, бросила. Пожалуй, черес-
чур резко. Она не была разгневана, но несколько раз-
дражена.
— Ищите!
Я сел и стал искать.
Алина оставила меня одного, но время от времени
возвращалась.
— Вы довольны? Получили то, что вам надо? Или
хотите еще другие?
Волосы у нее были очень коротко подстрижены,
что было неоправданной расточительностью. На вид
они казались поразительно мягкими. Глаза были свет-
ло-каштановые, с янтарным оттенком, когда станови-
лись веселыми.
301
— Вот! — Я заложил пальцем.— Вот здесь не мень-
ше чем четыре страницы любви.
— Да, они сократили до предела,— сказала она.
Мы оба засмеялись, чтобы ее слова показались
смешными.
— И они даже приводят примеры, желая показать,
что все это существует,— сказал я.— Послушайте.
В живописи любовь — некий пушок, который делает
полотно крайне восприимчивым к клею.
На этот раз она смеялась по-настоящему, без грус-
ти. Я был доволен, я делаю счастливой еще одну жен-
щину. Говорят, что в СССР есть школы клоунов, где
вас учат жить.
Я продолжал в том же духе:
— Любовь — в каменностроительных работах —
особая маслянистость, которую гипс оставляет на
пальцах...
Она так смеялась, что я счел себя общественно по-
лезным.
— Не может быть... Вы меня разыгрываете.
Я показал ей словарь Литтрэ.
— Читайте сами.
— Любовь — ...особая маслянистость, которую
гипс оставляет на пальцах...
Она смеялась до слез.
А я из кожи вон лез.
— Любовь в клетке: ботанический термин. Тер-
мин соколиной охоты: «летать из любви» говорится
о птицах, которые летают в свободном полете, что-
бы поддержать собак...
— Не может быть!
Я показал пальцем.
— Вот, сами посмотрите... Чтобы поддержать со-
бак. И вот еще: любовь в женском роде имеет един-
ственное число только в поэзии *.
Несколькими строками ниже стояло: Нету краси-
вой печали и уродливой любви, но эту фразу я сохра-
* Во французском языке слово «любовь» (Гатоиг) может быть
мужского и женского рода.
302
нил для себя, я не прочел ее вслух: это было бы неде-
ликатно по отношению к мадемуазель Коре.
— Что вам больше нравится? Особая масляни-
стость, которую гипс оставляет на пальцах, или не-
кий пушок, который делает полотно крайне воспри-
имчивым к клею?
— Это правда очень смешно,— сказала она, но,
судя по ее виду, она в этом все больше сомневалась.
— Да, в моей профессии необходимы хохмы.
— Чем вы занимаетесь?
— Учусь в школе клоунов.
— Интересно. Я и не знала, что такая существует.
— Конечно существует. Я учусь там уже двадцать
первый год. А вы?
В ее взгляде появилось много симпатии.
— Двадцать шестой,— сказала она.
— У меня есть подруга, она учится этому шестьде-
сят пять лет, а мой друг, месье Соломон, брючный ко-
роль, восемьдесят четыре.
Я сказал не сразу, чтобы не показаться чересчур
уверенным:
— Может, нам вдвоем удалось бы сделать клоун-
ский номер... Скажем, завтра вечером.
— Приходите ко мне в следующую среду. Будут
друзья. И спагетти.
— А раньше нельзя?
— Нет, нельзя.
Я не стал настаивать. Спагетти я не очень люблю.
Она написала мне адрес на листочке бумаги,
и я ушел. Вы заметили, что * уходить» мое любимое
слово?
XXII
Когда я вышел на улицу, меня снова охватила тос-
ка, и на этот раз с полным основанием. Я нашел себя
в словаре. Я не сказал этого Алине, я вовсе не был за-
интересован в том, чтобы она меня поняла, я боялся,
что разочарую ее. Но я сразу нашел себя в словаре
и выучил это определение наизусть, чтобы не ломать
голову в следующий раз. Любовь — предрасположен-
ность желать благополучия не себе, а другому и быть
ему всецело преданным. Я словно дерьма нажрался,
словно стал своим собственным врагом и врагом обще-
ства номер один. У меня было еще и дополнение. На
том, что имеешь предрасположенность желать благо-
получия не себе, а другому и быть ему всецело предан-
ным, в моем случае дело не кончается, хотя и этого
хватает, но совсем невыносимо, когда думаешь о ка-
ком-то ките, которого и в глаза-то не видел, о бенгаль-
ских тиграх, о чайках в Бретани или о мадемуазель
Коре, не говоря уже о месье Соломоне,— все они нахо-
дятся во взвешенном состоянии, в ожидании... К тому
же там стояло еще определение, которое на меня на-
бросилось, как ястреб на птичку: Любовь — глубокая
и бескорыстная привязанность к какой-то ценно-
сти. Эти сволочи даже не говорят, к какой именно.
Выходит, с тем же успехом я могу вернуться к своему
отцу, сесть справа от него и созерцать с любовью его
прекрасный, надежный и честный деревенский хлеб.
304
Глубокая и бескорыстная привязанность к какой-то
ценности. Я тут же снова примчался в книжную лав-
ку, потому что ценность не может ждать годы. Мне
было необходимо найти ее немедленно. Я был уверен,
что если буду искать как следует, то между «а» и «я»
на двух тысячах страниц что-нибудь да найду.
— Я забыл маленький Робер.
— Вы его берете?
— Да. Я должен продолжить свои поиски. Мне
надо бы взять самый большой, в двенадцати томах,
там уж наверняка все найдешь, надо только не ле-
ниться. Но я тороплюсь, меня подгоняют разные стра-
хи, так что я возьму пока маленький в ожидании луч-
шего.
— Да,— сказала она.— Я понимаю. Есть столько
вещей, которые постепенно теряешь из виду, и тогда
словарь может быть очень полезен, он напоминает,
что эти вещи существуют.
Она проводила меня до кассы. Ее походка радова-
ла глаз. Жаль, что у нее так коротко подстрижены во-
лосы. Чем больше женщины, тем лучше, нечего воло-
сы так коротко стричь, но зато чем их меньше, тем
больше шеи, которая мне у нее тоже нравилась,—
увы, всего одновременно не получишь.
— В среду, полдевятого, не забудьте.
— В половине девятого, на спагетти, но если вы за-
хотели бы отменить друзей, то из-за меня не стесняй-
тесь.
И мы снова рассмеялись, чтобы подчеркнуть, что
это не всерьез.
Я вскочил на свой * со леке» и помчался прямо
к царю Соломону, чтобы убедиться, что он все еще
жив. Когда он утром просыпается, он каждый день
должен быть приятно поражен. Не знаю, в каком воз-
расте начинаешь взаправду считать. Под мышкой
у меня был Робер, и я выписывал на своем стареньком
велосипеде арабески в форме спагетти, думая о среде
вечером.
305
Мне не повезло, месье Тапю пылесосил лестницу,
и я сразу заметил, что он был в своей лучшей форме.
В последний раз я видел его таким, когда левые вы-
игрывали выборы — «этим и должно было кончиться,
я всегда это говорил, мы все пропали, так нам и
надо». Сперва он мне ничего не сказал, он торжество-
вал молча, чтобы я мог вообразить худшее. Утром
в такси я слышал, что в очередном конфликте между
палестинцами и евреями погибло несколько сот чело-
век, и, судя по роже месье Тапю, он был в восторге от
случившегося. Но это были лишь мои предположе-
ния. Истинктивно я подготовился к защите и втянул
голову в плечи, потому что никогда не знаешь, какой
удар вам нанесет этакий мудак.
— Поглядите-ка на мою находку...
Он вытащил из кармана тщательно сложенную
страницу газеты и протянул ее мне.
— Он это обронил в лифте.
— Кто?
— Король евреев, черт побери, только он может
себе такое позволить!
Я развернул страницу. Там были объявления. На
обеих сторонах. Молодая блондинка с золотистыми
волосами ищет партнера для длительной дружбы...
Ищу мужчину правдивого, великодушного, образован-
ного, который мечтает обо мне, не будучи со мной
знаком. Сорок, сорок пять лет... Некоторые из этих
объявлений были очерчены красным карандашом.
Красивая молодая женщина мечтает о твердой руке,
которая сжимала бы ее руку... Молодая женщина,
любящая чтение, музыку, путешествия... Мне три-
дцать пять лет, и меня считают красивой, люблю
умиротворяющие пейзажи и пастельные цвета и
хотела бы познакомиться с человеком с ясной душой,
чтобы плавать в тихих водах.
Я не поддался.
— Ну и что?
Тапю так разинул пасть, что стала видна ее глубин-
ная чернота.
306
— Вы соображаете? Вашему царю Соломону во-
семьдесят четыре года! И он еще ищет родную душу.
Он хотел бы... ха-ха-ха! Нет, это уж слишком! Человек
с ясной душой, чтобы плавать в тихих водах... Ну нет!
Больше не могу...
— Ну и он не может.
— Нет, вы не понимаете! Он ищет родную душу!
— Что вы об этом знаете? Это можно читать
и из...
Я чуть было не сказал «из любви», но он не понял
бы, впрочем, я тоже не понимал. Может, месье Соло-
мон читал это если не для того, чтобы бросить вызов,
то чтобы наплевать на невозможное и чтобы успоко-
иться,— сознание, что не только ты один одинок,
успокаивает. Эти объявления давали и те — их было
немало,— кто на пятьдесят лет его моложе, они так
страдают от одиночества, что видят в этих объявлени-
ях якорь спасения — в маленьких объявлениях, кото-
рые гудят, как рог в тумане. Какая молодая ласковая
женщина, умеющая считать лишь до двух, готова
разделить жизнь одинокого человека, никогда не
имевшего склонности к одиночеству?.. Может ли
жизнь мне еще улыбнуться глазами молодой женщи-
ны, настроенной на будущее?.. Брюнетка с вьющими-
ся волосами, изящная, хрупкая, челнок, уставший от
волн, ищет надежное пристанище.
— Это можно читать из чувства симпатии, твою
мать!
— Симпатии? А я вам говорю, он еще ищет. Вот
подчеркнутые им объявления!
Это было правдой. Аккуратно, красным каранда-
шом, сбоку.
— Вы себе представляете? Нет, вы только себе это
представьте! Что он воображает? В это просто невоз-
можно поверить, в его-то годы! И у него есть предпоч-
тения. Он их нумерует!
Этот негодяй Тапю не только одерживал верх надо
мной, он просто уложил меня на обе лопатки. Потому
307
что сомнений не было. Месье Соломон их действительно
пронумеровал в порядке предпочтения. Номер 1.
Помечено его рукой. Разведенная женщина без де-
тей, тридцати пяти лет, хотела бы начать новую
жизнь с мужчиной пятидесяти—пятидесяти пяти
лет, который тоже мечтает построить жизнь за-
ново...
Тапю наклонился над моим плечом, тыча в текст
пальцем:
— И он хочет выдать себя за мужчину пятидеся-
ти—пятидесяти пяти лет, он пытается жульничать,
как всегда делал в бизнесе. Он хочет ее обмануть, это
сильнее его! Сила привычки. Но, в конце концов, не-
ужели он не понимает, что подошел к самому концу,
или он просто издевается над людьми?
Номеру два было тоже тридцать пять лет, она обла-
дала веселыми глазами и чарующим смехом. Всем
подчеркнутым претенденткам было между тридцатью
и тридцатью девятью. Царь Соломон не остановил
свой выбор ни на одной старше сорока. Видимо, он не
хотел, чтобы разница между ними была меньше соро-
ка четырех лет. Одно исключение, правда, он сделал,
но сомневался в нем. Он это объявление не пронуме-
ровал и не подчеркнул. Признаюсь, мне пятьдесят
лет, хотя мне и не верят. Где он, зрелый мужчина,
который взял бы в свою твердую руку руль моей жиз-
ни? В конце объявления стоял вопросительный знак.
Месье Соломон тоже поставил его сбоку.
— Посмотрите-ка на это!
Месье Тапю вырвал страницу у меня из рук. Он
искал, сопя, как собака ищет место, чтобы помочить-
ся, и сунул мне в лицо объявление посередине страни-
цы, тщательно обведенное красным карандашом: не-
зависимая молодая женщина, тридцати семи лет,
деятельная, любящая все, что связано с интеллек-
том, и Овернь в осеннее время, ищет нежного челове-
ка, располагающего досугом, чтобы совместно проти-
востоять жизни до конца своих дней. Фаллократам
308
воздержаться. Фаллократам воздержаться было под-
черкнуто три раза красным карандашом...
— Фаллократам воздержаться, вы представляете?
Нет, скажите, вы себе представляете? Он подчеркнул,
это шанс, который нельзя упустить! Фаллократам воз-
держаться! Конечно, в его возрасте вряд ли еще мож-
но трахаться! И тут он сразу сообразил, что это случай
для него! А, каково? Я вам говорю, это уж точно, ваш
царь Соломон еще мечтает!
Что и говорить, я был в незавидном положении, но
позиций не сдавал.
— Это смеха ради,— сказал я ему.— Он этим зани-
мается, чтобы позабавиться.
— Да, конечно, еврейский юмор, известное дело! —
визжал месье Тапю.
— Неужели старый человек не имеет права читать
сентиментальные объявления в вечер своей жизни,
чтобы вспомнить былое, — орал я. — Он садится
в кресло, закуривает сигару и читает трогательные
объявления о родных душах, которые разыскивают
друг друга, а потом улыбается и бормочет «Ах, эти
молодые» или что-нибудь в этом роде. Всегда чувству-
ешь себя спокойнее, когда видишь, что есть еще
люди, которые чего-то ищут! Ему это помогает обрес-
ти душевный покой, черт возьми!
Но Тапю меня полностью раздавил, мне казалось,
что он топчет меня ногами.
— А я вам говорю, что он верит в Деда Мороза,
ваш еврейский король. И какая порочная натура!
Заметьте, он подчеркнул объявления не про старых
грымз, а про юных дам! Как ему только не стыдно,
в его-то возрасте!
Он даже плюнул на свою лестницу. Я вырвал из его
лап газетную страницу и скрылся в лифте. Пока лифт
подымался, меня трясло от бешенства, потому что
я не смог защитить месье Соломона, который лишь
проявлял интерес ко всем жизненным ситуациям
и подчеркивал красным карандашом те предложения,
309
которые, как ему казалось, были наиболее заманчивы
и вполне могли бы быть осуществлены. И если он их
нумеровал, то вовсе не потому, что они интересовали
лично его и он собирался в восемьдесят четыре года
начать новую жизнь и еще повстречать на своем пути
любовь, а просто потому, что в этих маленьких объяв-
лениях проглядывали особо волнующие судьбы, впол-
не заслуживающие самого гуманного подхода. Я ду-
маю, что Чак ошибается в своем циничном суждении,
уверяя, что избыток страданий заставляет месье Соло-
мона издеваться над самим собой, что он король иро-
нии еще в большей мере, чем король брюк, и что, не
будь он королем иронии, он не объявил бы себя на
своих витринах королем брюк, потому что так назвать
себя можно было бы, только не боясь прослыть чело-
веком несерьезным, стать предметом насмешек, взба-
ламутить библейскую пыль. Чак утверждает, что ме-
сье Соломон использует насмешку, чтобы смягчить
мысль о неумолимом конце. Я никогда не поверю, что
месье Соломону, обладающему умом, который трудно
встретить у людей, занимающихся готовым платьем,
умом под стать не брючному мастеру, а таким боль-
шим людям, как покойный Шарль де Голль или Карл
Великий, когда им было столько же лет, подходит
определение «иронист», как уверяет свихнувшийся
Чак. Прежде всего это мало что дает как способ само-
защиты, потому что восточное единоборство тоже
имеет границы возможного. Достаточно вспомнить
Брюса Ли, который был сильнее всех, но это не спас-
ло его от смерти. Чак всё всегда знает лучше других
и говорит, что великой мечтой человечества всегда
был стоицизм.
Я все же остановил лифт между этажами и открыл
словарь на ♦ стоицизм», потому что месье Соломон
прожил так долго, что, возможно, и нашел что-то, по-
зволяющее ему обрести на том пороге, на котором он
сейчас находится, какую-то точку опоры. Там было
написано: Стоицизм — мужество, чтобы переносить
310
боль, несчастья, лишения с внешне безразличным
видом. Доктрина, которая проповедует безразличие
по отношению ко всему, что воздействует на чув-
ствительность человека. Тут я разом забыл про ме-
сье Соломона, потому что чувствительность для меня
на самом деле была врагом рода человеческого, если
можно было бы от нее избавиться, удалось бы наконец
обрести покой.
XXIII
Я вошел в квартиру, тщательно вытерев ноги,— не
сделать этого было единственным способом вывести
месье Соломона из себя. Несколько минут я постоял
у коммутатора, чтобы узнать новости. Пять альтруи-
стов-любителей отвечали на звонки. Они делали что
могли. На этот раз среди них сидела и толстая Жи-
нетт, которую я не выносил, потому что она приходи-
ла сюда ради себя. Ее расчет был всем известен: ког-
да она слушала про несчастья, о которых ей расска-
зывали по телефону, она чувствовала себя лучше
и меньше думала о себе — всегда испытываешь облег-
чение, как говорит религия, когда думаешь о тех, кто
несчастнее тебя. Возникает ощущение, что в это вре-
мя тебя как бы становится меньше. Чак уверял, что
это она выбрала себе такой режим для похудения —
отвечать на звонки. Это называется терапией. Конеч-
но, реально она веса не теряла, но ее вес становился
для нее менее тяжелым. Я спорил на эту тему с Ча-
ком, пытаясь убедить его, что она дрянь, если прихо-
дит сюда только для того, чтобы за чужой счет облег-
чить свою душу, но он возражал мне, что она сама не
отдавала себе отчета в том, что с ней происходит, что
это срабатывало подсознание. Она была белобрысой,
со стеклянными глазами, конечно, не в самом деле
стеклянными, но такого блекло-голубого цвета, что
они казались стеклянными. Я думаю, что месье Соло-
мон ее держал потому, что она очень легко плакала,
312
а это было утешением для тех несчастных, кто зво-
нил. Для человека, который нуждается в симпатии,
который чувствует себя одиноким, очень важно су-
меть задеть другого за живое, вызвать эмоциональный
отклик. Если твое несчастье выглядит в чужих глазах
незначительным, то это последнее дело, просто хуже
не бывает. Помимо Жинетт и Лепелетье у коммутато-
ра дежурили двое новичков, которых я не знал.
Я слышал, что накануне месье Соломон их проверял,
чтобы быть уверенным, что они не ищут личной вы-
годы. Неделю назад он отказал двум любителям,
которые постепенно превратились в бездушных про-
фессионалов, это как в карате, когда тебя много бьют,
мышцы становятся твердыми. Лепелетье говорил
с каким-то парнем, который не мог больше жить, по-
тому что чувствовал себя одним на свете:
— Это отвратительно, Николя... Тебя зовут Нико-
ля, ведь верно? Так вот, отвратительно думать, что ты
один на свете, когда четыре миллиарда человек нахо-
дятся в таком же положении и с каждым днем их ста-
новится все больше по демографическим причинам.
Когда так себя чувствуешь, то выходит, ты не испы-
тываешь ни к кому сострадания... Что? Подожди, дай
мне подумать.
Он прикрывает рукой микрофон и поворачивается
к мне:
— Черт подери! Этот тип мне говорит, что он чув-
ствует себя одним на свете именно потому, что на Зем-
ле живет четыре миллиарда людей и это превращает
его в ничто. Что я могу ему сказать в ответ?
— Скажи ему, чтобы он перезвонил тебе через де-
сять минут, а ты пойди посоветуйся с царем Соломо-
ном. У него всегда на все есть ответ. А я не силен
в арифметике...
— Так вот же он, нужный ответ... Алло, Николя?
Послушай меня, Николя, это не вопрос арифметики.
Сколько тебе лет? Семнадцать? Ты уже должен пони-
мать, что, когда говорят, что на Земле четыре милли-
арда человек, это значит, что это ты и есть четыре
313
миллиарда. Словно на Земле четыре миллиарда тебя.
Это делает тебя значительным, ведь верно? Ты пони-
маешь? Ты не один на свете, ты — четыре миллиарда.
Представляешь себе? Это же великолепно! Это все
меняет. Ты — француз, ты — африканец, ты — япо-
нец... Ты везде, старик, ты по всей Земле! Подумай
об этом и перезвони мне. Я буду у телефона в пятни-
цу от пяти часов до полуночи. Меня зовут Же ром.
Надо научиться по-новому считать, Николя. Тебе
семнадцать лет, и ты должен знать новую математи-
ку. Один на свете — это старая математика. Тебе ка-
жется, что ты не имеешь значения, потому что ты не
умеешь считать. Не забудь мне перезвонить, Николя.
Я буду ждать твоего звонка. Слышишь, я буду ждать,
не забудь, Николя. Я на тебя рассчитываю, помни об
этом.
Это было очень важно — убедить их, что мы ждем
их звонков. Важно, когда у тебя депрессия, чувство-
вать, что кто-то на другом конце телефонного прово-
да тобой интересуется и с тревогой ждет от тебя вес-
тей. Это придает тебе значение. Есть такие, которые
не открывают газ, потому что знают — их звонка
ждут. Так можно продержать звонящего от одного
телефонного разговора до другого, пока у него не
пройдет пик кризиса и останется привычный кризис.
У месье Соломона работали три психолога и помогали
ему своими советами.
Любителя, который сидел рядом с Лепелетье, зва-
ли Вейнс. Месье Соломон взял его, потому что в ка-
ком-то смысле он был рекордсменом: немцы, когда
они были нацистами, уничтожили всю его огромную
семью — тридцать одного человека. Месье Соломон
говорил, что такое количество жертв в одной семье
никому, кроме Вейнса, не выпало на долю, и это не-
сомненно придает ему известный авторитет. Он был
старше всех нас, ему уже исполнилось сорок пять,
рыжеватый бледный парень с вьющимися волоса-
ми, но уже с пролысинами, с веснушками того же
цвета, что и волосы, и в очках. Очки были в роговой
314
оправе, а роговую оправу делают из панцирей боль-
ших морских черепах и для этого их истребляют.
Поди разберись во всем этом! Ему следовало бы носить
очки в металлической оправе, учитывая его судьбу.
Он был самым терпеливым из всех нас, у него был
спокойный, мягкий голос, его месье Соломон каше л
первым для своей ассоциации альтруистов-любителей,
но он должен был вскоре нас покинуть, он уже десять
лет отвечал на звонки, стал сердечным больным, и те-
перь врач запретил ему слушать рассказы о чужих не-
счастьях.
Найти людей, пригодных для 4 808 альтруисты-лю-
бители», было трудно, потому что трудно все время
выражать симпатию, не превращаясь постепенно либо
в бесчувственный автомат, либо в жертву хрониче-
ской депрессии. К примеру, у нас был на редкость
человечный парень, и он отвечал на звонки исправно
в течение многих месяцев. Этот месье Жюстен — так
его звали — расстраивался всерьез от каждого звонка,
все принимал очень близко к сердцу, а тут обмануть
невозможно, собеседник на том конце провода всегда
чувствует меру искренности. Так вот, повторяю, от
каждого звонка он всерьез волновался. Работал он
у нас, скрывая это от своей жены, чтобы она не дума-
ла, что он ей изменяет, разговаривая с другими. Мо-
жет быть и такая точка зрения на это, потому что,
говоря с другими, иногда и вправду находишь уте-
шение. Но это не имело ни малейшего отношения
к месье Жюстену, который был чрезвычайно Ьопа
Ше *. Это выражение месье Соломон сохранил в памя-
ти со времен своих занятий латынью, и означало оно
высокую пробу. Так вот, месье Жюстен из кожи вон
лез, чтобы помочь тем, с кем говорил, он так и стоит
у меня перед глазами, вижу, как он вытирает платком
пот со лба. И вот однажды он рухнул. Ему позвонил
какой-то тип и сказал, что он больше не может жить,
так жестоко его преследует судьба. Он потерял работу,
* Добросовестный (лат.).
315
здоровье его совсем расстроилось, дочка принимает
наркотики, а жена его бесстыдно обманывает. Месье
Жюстен выслушал его не напрягаясь, как обычно,
и сказал в ответ:
— Что ж, друг мой, все могло быть куда хуже.
— Что может быть еще хуже, что? — вопил его
клиент.— Вы считаете, что всего этого мало?
— Нет, хватает, но могло быть куда хуже, если все
эти неприятности были бы у меня.
И он захохотал. Когда начинается приступ депрес-
сии, такое коленце люди, оказывается, часто выкиды-
вают. Это поступок того же сорта, как, скажем, взять
и опрокинуть тарелку шпината на голову ни в чем не
повинного человека. Эту историю потом всем переска-
зывали, я ее не выдумал. Такое и не выдумаешь. Но,
насколько я знаю, это здорово помогло тому, кто зво-
нил,— он явился к нам, чтобы дать месье Жюстену по
морде, в нем вновь пробудилась энергия, а это как раз
то, что было нужно.
Вей не, конечно, заметил, что со мной не все в по-
рядке, но не стал задавать мне вопросы, потому что
мы были друзьями. Он передал мне список поруче-
ний, такой список бывает каждый день, особенно пос-
ле ночных дежурств, потому что не все, кто звонит,
удовлетворяются телефонным разговором, многие тре-
буют, чтобы к ним пришли, они так и говорят: не
придете немедленно, брошусь в окно. На пятьдесят
звонков, может, только один выполнит свою угрозу,
но и этого достаточно. У нас есть специальные дежур-
ства на эти экстренные случаи. Я сунул список в кар-
ман и чуть было не сказал Вейнсу, что провел ночь
с человеком, которому нужно было мое присутствие,
и что с меня хватит. Но я этого все-таки не сделал,
это было бы нечестно по отношению к мадемуазель
Коре.
XXIV
Я вышел из коммутаторской и прошел через ма-
ленькую приемную, в которой никогда никого не
было, там только стояло шесть всегда пустых кресел.
Из-за этих шести всегда пустых кресел мы и называли
ее приемной. На одной стене висели картина и букет
желтых цветов, а напротив — репродукция автопорт-
рета месье Леонардо да Винчи, который он написал,
когда был еще очень старым. Я говорю «еще» потому,
что вскоре после этого он умер. Месье Соломон много
раз обращал мое внимание на этот портрет, он готов
был на него смотреть без устали, потому что месье
Леонардо жил шесть веков назад и дожил до девяно-
ста с лишним лет, а ведь с тех пор продолжительность
жизни сильно увеличилась благодаря научным дости-
жениям. Месье Соломон смотрел на этот портрет, ко-
торый был карандашным рисунком, и говорил мне:
«Это ведь вселяет надежду, не правда ли?», и, как все-
гда, я не знал, всерьез ли он так считает или просто
смеется надо мной.
Я постучал в дверь кабинета, которая выходила
в маленькую приемную. Не знаю, впрочем, почему он
называл эту комнату маленькой приемной, быть
может, где-то в глубине квартиры была еще и боль-
шая приемная, где можно было ждать куда дольше,
а это усиливает надежду. Он крикнул мне: «Входите».
Я набрался смелости и крепко сжал в руке газету
с объявлениями.
317
Месье Соломон был в сером спортивном костюме,
а на груди белыми буквами было начертано: (гашше.
Он сидел на корточках, согнув колени и вытянув впе-
ред руки, а перед ним лежала открытая книга с раз-
ными гимнастическими позами. Он просидел так до-
вольно долго, а потом стал медленно подниматься,
раскидывая руки в стороны, широко раскрывая рот
и наполняя грудь воздухом. После этого он занялся
бегом на месте и прыжками с поднятыми руками.
Я испытал от этого некоторый ужас, особенно когда
он сел на пол и попытался коснуться руками пальцев
ног, делая при этом ужасную гримасу.
— Бог ты мой, будьте осторожны! — заорал я,
но он продолжал корчиться. Я подумал, что он во
власти сарказма и что он корчится под его воздейст-
вием; сарказм по-латыни «загсазтиз*, по-гречески
«загказтоз» — кусать свою плоть, поднять на смех,
издеваться, насмехаться. Он стискивал зубы так,
что у него глаза вылезали из орбит, со лба капал пот,
и, быть может, он был во власти бешенства, отчаяния,
враждебной старости.
Кто знает!
На несколько мгновений он замер, склонив голову
и закрыв глаза, потом бросил на меня взгляд.
— Да, мой друг, я тренируюсь, тренируюсь. Я это
делаю по методу, принятому в канадской авиации, по-
моему, он лучший.
Я был сыт по горлу.
— Зачем вы тренируетесь, месье Соломон? На что
это вам там понадобится?
— Что за странный вопрос! Всегда готов противо-
стоять, это мой девиз.
— Готов к чему? Противостоять чему? Там вам хо-
дить пешком не придется, за вами приедут на маши-
не. Вы меня извините, месье Соломон, не думайте
только, что я считаю вас мудаком или кем-то подоб-
ным, то огромное уважение, которое я к вам испыты-
ваю, мне это никогда не позволило бы, но сердце мое
просто разрывается на части! Вы настолько увлеклись
318
иронией» что рискуете сами стать предметом насме-
шек! Вы — герой, вы четыре года просидели в темном
подвале на Елисейских полях во время немецкой
оккупации, но теперь, в ваши годы, ради кого или
чего вы тренируетесь, разрешите вас все же спросить,
месье Соломон, при всем моем почтении к вам.
Я сел, настолько у меня от гнева тряслись колени.
Месье Соломон встал, повернулся к окну и начал
глубоко вдыхать и выдыхать воздух. Он надувал свою
грудь с начертанным на ней словом (гашше, он вста-
вал на цыпочки, разводил руки и впускал воздух
в глубины легких. Потом выдыхал его полностью, не
оставляя ничего, как в лопнувшей шине. И снова
начинал наполнять себя воздухом до самого нутра»
а затем — пс-с-с — опять выдыхал до полной пустоты.
Наконец он остановился.
— Помни, мой юный друг. Вдыхай и выдыхай.
Когда ты это проделаешь в течение восьмидесяти че-
тырех лет, как я, что ж, ты станешь мастером в ис-
кусстве вдыхать и выдыхать.
Он скрестил руки и стал делать приседания.
— Вам не следует этого делать, месье Соломон, по-
тому что вы можете упасть, а у людей вашего поколе-
ния кости хрупкие, это очень опасно. Падая, можно
сломать шейку бедра.
Месье Соломон глядел на словарь, который я дер-
жал под мышкой.
— Почему вы всегда ищете определение в слова-
рях, Жан?
— Потому что они внушают доверие.
Месье Соломон одобрительно наклонил голову,
словно слово «доверие» получило его полное одобре-
ние.
— Это хорошо,— сказал он.— Свою веру надо хра-
нить как зеницу ока. Без этого нельзя жить. И Робер
оказывает нам в этом смысле большую помощь.
Он стоял возле окна, и лицо его было ярко освеще-
но. Мне вспомнилось, как Чак мне сказал однажды,
что у месье Соломона уже его окончательное лицо.
319
Окончательное — зафиксированное таким образом»
что изменить что-либо уже невозможно. Закреплен-
ный, незыблемый, бесповоротный. Окончательное —
решение, которое исчерпывает какой-то вопрос.
Я подумал о мадемуазель Коре. Я прекрасно пони-
мал, что против «окончательного» не попрешь, беспо-
лезно. Но для нее кое-что сделать можно. Ей можно
помочь. Я снова пойду к мадемуазель Коре и постара-
юсь сделать все как можно лучше. Для нее это будет
легче сделать, чем для месье Соломона, потому что
она еще не была в курсе того, что с ней происходит.
Тем временем месье Соломон закончил свои упраж-
нения. Он сел против меня в большое кресло и застыл
в неподвижности. Над ним на стене висела большая
фотография — он стоял перед своим магазином гото-
вого платья, окруженный своими служащими. Он за-
метил, что я поднял глаза, разглядывая фотографию,
слегка повернулся в ее сторону и тоже стал на нее
смотреть не без удовольствия.
— Это моя фотография, когда я был в расцвете
сил, мужчина хоть куда,— сказал он.— Это были
и годы апогея моих деловых успехов...
Сарказм — от греческого слова «загказтоз», что
значит кусать свою плоть, поднять на смех, насме-
хаться, издеваться. Великий актер Граучо Маркс
впал к концу своей жизни в сенильный маразм,
а месье Соломон страдал всего лишь от потери гибко-
сти в ногах, от боли в суставах, от хрупкости костей
и от общего состояния возмущения и неподчинения,
что питало его сарказм.
Он все еще с улыбкой смотрел вверх, на фотогра-
фию, где можно было прочесть слова: Соломон Рубин-
штейн, брючный король. Этим все сказано, как гово-
рится, ни добавить, ни убавить.
— Да, это был апогей моего величия, зенит успеха...
Мы сидели друг против друга и молчали.
— Правда, вы не стали пианистом-виртуозом, месье
Соломон, но ведь брюки тоже очень нужны.
320
Он барабанил пальцами по ручке кресла. У него
были длинные, очень белые пальцы. Я сделал некото-
рое усилие, напряг башку и увидел его фотографию
в рамке на стене — он сидит перед концертным роя-
лем во фраке, а в зале не меньше десяти тысяч чело-
век.
— Да, конечно,— сказал он, и я опустил глаза
с тем уважением, которое испытываешь к глубокой
мысли.
Я старался не смотреть на него чересчур присталь-
но, как я это обычно делал помимо своей воли, заме-
чая мельчайшие подробности, чтобы потом лучше
вспоминать. Я его очень любил и сделал бы все, что
угодно, чтобы сбавить ему пятьдесят лет и даже боль-
ше.
Я встал.
— Вы уронили это в лифте.
Я догадывался, что он не покраснеет, потому что
в его возрасте кровообращение такое, что уже не крас-
неют. Но все же я ожидал, что застану его врасплох.
Ничуть не бывало! Вместо того чтобы проявить сму-
щение и искать какие-то оправдания, месье Соломон
взял у меня из рук листок с объявлениями с явным
удовлетворением, он так при этом оживился, что со-
мнений быть не могло. Вы, может быть, читали, что
в каком-то подземелье нашли головы королей Фран-
ции, которых Революция казнила в Нотр-Дам. Так
вот, у месье Соломона такая голова, она выбита из
камня и достоинства. Я могу вам это еще раз подтвер-
дить, потому что, сколько бы это ни повторяли, всегда
будет недостаточно,— у него вид величественный.
Я знаю, что на этот счет словарь выражает сомнение,
поскольку в нем стоит: Величественный — тот, кто
внушает большое уважение, преклонение и кто это-
го достоин. И он добавляет ряд синонимов: великий,
благородный, уважаемый, священный, святой, по-
чтенный, почитаемый. В виде примера в словаре
приведены строки месье Виктора Гюго: Засеет ниву
11 Э. Ажар
321
до небес /Руки величественный взмах. А потом было
приведено и другое значение: тип клоуна.
Месье Соломон был явно очень рад вновь получить
эту страницу с брачными объявлениями, а я вам кля-
нусь, я очень внимательно наблюдал за ним, потому
что с ним никогда не знаешь, кто перед тобой в дан-
ный момент: сеятель, который величественным жес-
том расширяет пространство, или своего рода клоун.
— А, вот она, эта страничка! — воскликнул месье
Соломон.— А я как раз думал, где же я ее потерял.
И, опираясь обеими руками о кресло, встал, пере-
сек комнату и сел за свой большой письменный стол
филателиста.
— Ее нашел месье Тапю.
— Хороший человек, хороший человек,— дважды
повторил месье Соломон, видимо, из любви к противо-
речиям.
— Да, злобный мудак,— подтвердил я.
Месье Соломон не стал настаивать на своем мне-
нии, он предпочел промолчать. Он схватил со стола
лупу филателиста и стал снова изучать брачные
объявления.
— Идите сюда, Жанно, будете мне советовать.
Иногда он говорит мне «ты», а иногда «вы», это за-
висит от того, насколько он меня приближает к себе.
— Что советовать, месье Соломон? Вы в самом
деле хотите подцепить женщину или просто меня
мучаете, да так, что у меня живот болит?
— Пожалуйста, не говорите «подцепить женщи-
ну», Жанно, женщина не грипп. Мне хотелось бы,
чтобы вы относились к языку Вольтера и Ришелье-
Друо с большим уважением, мой друг. Поглядим-ка...
Всю свою жизнь, а это немалый срок, я буду по-
мнить, как месье Соломон склонился над страничкой
с брачными объявлениями. Невозможно себе предста-
вить, что такой величественный человек искал забве-
ния в таком смехотворном и пустом занятии по при-
чинам метафизического отчаяния, которые возникли,
как утверждает Чак, именно в силу отсутствия мета-
322
физики. Я это рассуждение даже записал на своем
магнитофоне. В силу отсутствия метафизики — так
сказал Чак. Если вам так повезло, что вы чего-то не
понимаете, то этот шанс упускать не надо, надо хоть
зафиксировать.
— Я уже подчеркнул несколько объявлений, кото-
рые могли бы меня заинтересовать. Ищу крепкое по-
лувековое плечо, которое не против, чтобы на него
склонилась нежная, веселая, чувственная головка.
Что вы об этом думаете, Жанно?
— Головка ищет плечо полувекового возраста, ме-
сье Соломон.
— Полувекового, полувекового,— пробурчал мой
хозяин.— Это ведь можно обсудить, разве нет? Мно-
гие забывают, что сейчас кризис, и предъявляют не-
померные требования!
У меня снова возникло сомнение, и я окинул его
быстрым взглядом, чтобы посмотреть, не смеется ли
он над всеми нами, причем в гомерическом масштабе,
но нет, ничуть не бывало, царь Соломон был и в самом
деле возмущен.
— Это все же невероятно,— гудел он своим краси-
вым голосом, который исходит из его основ, подобных
основам солидных зданий, которые строят на тысячу
лет о — Просто невероятно!.. Ей нужно плечо пятиде-
сяти лет... Какое отношение возраст имеет к плечу?
— Она хочет быть спокойной, вот и все!
— А почему мое плечо не может ей обеспечить по-
кой? Чем мое плечо в восемьдесят четыре года стало
хуже, чем было в пятьдесят? Ведь это же не вопрос
качества мяса, надеюсь?
Раз он так ставил вопрос, я захотел разобраться
в этом до конца.
Я прочел то, что он мне указал:
— Франсуаза, 23 года, парикмахерша, очарова-
тельная, 1 метр 65, 50 кило, глаза голубые... Два-
дцать три года... Ну, что вы скажете?
Месье Соломон наблюдал за мной. Потом положил
на стол свою лупу и отвел глаза. Я решил не настаивать.
323
Но между нами все же возник холодок. Я искал, что
можно было бы сказать ему приятного, и совершил
катастрофический ляп.
— Это придется отложить до следующего раза,—
прошептал я.
Я хотел только его успокоить. Но когда в голове
сидит навязчивая идея и о ней все время думаешь, то
получается что-то ужасное. Надо взвешивать каждое
слово. Месье Соломон медленно повернулся ко мне,
слегка сжал челюсти, и я сразу понял, что возникло
недоразумение, и очень серьезное. Прежде всего,
евреи не верят в перевоплощение, в это верят камбод-
жийцы или еще какие-то более далекие народы,
у которых, согласно их религии, после смерти каж-
дый умерший снова возвращается на землю и живет
новой жизнью. Но только не евреи. Их нельзя уте-
шить, заверяя, что это случится в следующий раз.
— Я вовсе не это хотел сказать,— пробормотал я.
— А что же именно вы хотели сказать, разрешите
мне вас спросить? — произнес месье Соломон с ледя-
ной вежливостью.
— Я никак не хотел оскорбить ваши еврейские ре-
лигиозные чувства, месье Соломон.
— Какие, к черту, религиозные чувства! — заорал
вконец взбешенный месье Соломон.
— Я знаю, что евреи не верят в перевоплощение,
месье Соломон. Они в этом отношении как католики,
для них не существует следующего раза, надо съесть
сейчас или никогда. Я не хотел ни на что намекать.
Не надо об этом все время думать, месье Соломон.
Когда об этом все время думаешь, то только все бли-
же приближаешься, вместо того чтобы удаляться,
давая задний ход, и дело кончается тем, что начина-
ешь корчиться и себя кусать. Когда я вам ее обещал
в следующий раз, то это вовсе не был с моей стороны
сарказм, греческое слово, произведенное от еврейско-
го загсагет — кусать свою плоть, рвать на себе во-
лосы, оскорбительное высмеивание, злая насмешка,
издевательство. Я просто хотел вам выразить опти-
324
мистические чувства. Я хотел вас заверить, что вы
найдете, возможно, ботинки вашего размера в следу-
ющий раз, в следующем номере «Нувель обсерватёр»,
ведь он выходит каждую неделю, а неделя, месье
Соломон, это не так уж долго, вы в полном здравии,
и нет никаких причин думать, что за это время с вами
что-нибудь случится...
Голос у меня дрожал, с каждой фразой я все боль-
ше терял почву под ногами. Когда ты во власти стра-
хов, так всегда бывает — теряешь контроль и гово-
ришь как раз то, чего не хочешь.
— Месье Соломон, волноваться нечего. «Нувель
обсерватёр» выйдет через неделю. У них это железно,
иначе не бывает. Будет следующий раз, через неделю,
это пустяки в наше-то время...
Я умолк, но слишком поздно. Я загубил дружбу,
которой дорожил больше, чем всем, что можно найти
в словаре. У меня были слезы на глазах.
К великому моему удивлению, месье Соломон
вдруг сменил гнев на милость, добрая улыбка озари-
ла его лицо, и от этого вокруг глаз образовалось в два
раза больше морщин, как всегда бывает, когда старые
люди смеются. Он дружески-поучительно положил
мне руку на плечо.
— Послушайте, мой юный друг, не надо все время
думать о смерти. Придет день, и мудрость поможет
вам перестать ее бояться. Терпение! К восьмидесяти
или к девяноста годам у вас выработается та внут-
ренняя стойкость, помогающая выстоять при любом
испытании и которая есть не что иное, как сила
духа,— надеюсь, что оставлю вам о ней память. Серд-
це не должно унывать. Вспомните бессмертные стихи
великого поэта Поля Валери, уже умершего правда,
который воскликнул: «Поднялся ветер!.. Жизнь зо-
вет упорно! I Уже листает книгу вихрь задорный! * /
Не презирай любовь! Живи, лови мгновенья / И розы
* Строки из «Морского кладбища» Поля Валери. (Перев.
Б.Лившица.)
325
бытия спеши срывать весной» *. Нет, это сказал вов-
се месье Ронсар, тоже умерший. Все они уже умерли,
но сила их духа осталась. О, розы жизни! Срывайте,
срывайте их! Вся мудрость в этом, Жанно! Срывайте!
Есть смерть, и она нас срывает, это так, но есть и мы,
и мы срываем розы жизни. Вам следовало бы чаще
ездить за город, срывать розы! Дышать кислородом!
Вдох, выдох!
Лицо его было освещено светом, льющимся с неба,
но хоть я и смотрел во все глаза, я не мог сказать,
я не знал, чем он был воодушевлен — бешенством, от-
чаянием, ненавистной старостью, не издевался ли он
с крайней свирепостью над самим собой и своей не-
уемной любовью к жизни, остервенелым желанием
пожить еще и еще, без ограничения срока, преступить
запрет. У меня не было никаких шансов защитить
свою точку зрения, он был мировым чемпионом,
в восемьдесят четыре года всегда становишься миро-
вым чемпионом.
— Какие, к чертовой матери, розы жизни! — орал
я, потому что только что подумал о мадемуазель Коре
и у меня защемило сердце,— никакого отношения
к розам жизни это не имело.— Я вам все же скажу,
месье Соломон, даже если это вас рассердит, что ваше
рассуждение о розах жизни должно прежде всего ка-
саться вас самих. Мне хотелось бы видеть, как вы
срываете розы жизни. Я никогда еще ни к кому не ис-
пытывал такого уважения, какое я к вам испытываю,
из-за того мужества, с которым вы отдаетесь панике,
поскольку речь идет о непосредственной близости... об
окончательном, а что касается роз жизни, то я не го-
ворю, что вы с вашим носом не способны вдыхать их
аромат, но что касается всего остального, то разреши-
те мне это обойти молчанием.
И я скрестил руки на груди, как это делал мой
хозяин в торжественные минуты, весь во власти
* Строки стихотворения Пьера Ронсара из сборника « Сонеты
к Елене». (Перев. В.Левина.)
326
старомодных привычек, и подражал я ему вовсе не
из желания посмеяться над ним, я отдал бы поло-
вину своей жизни, чтобы он только мог прожить еще
одну.
В одном глазу у месье Соломона была лупа, а в дру-
гом — дружеское тепло. Несколько мгновений его
руки еще продолжали покоиться на моем плече,
а потом он снова склонился над страницей с брач-
ными объявлениями, и мне казалось, что он склоня-
ется к ним с такой высоты, что я и выразить этого не
могу.
— На чем я остановился... Франсуаза... 23... парик-
махерша... Очаровательная... 1 метр 65, 50 кило, гла-
за голубые...
Он сидел склонившись, но мне кажется, не читал
дальше, а вспоминал. Что ж, воспоминания, на них
всегда имеешь право. Потом встал сам, мне не при-
шлось ему помогать, и засеменил к книжным полкам.
Палец его скользил по корешкам книг, он искал, гля-
дя в лупу. Все были в переплетах из настоящей кожи,
с золотыми обрезами.
— А, вот...— Он взял томик в красном перепле-
те.— Разрешите вам это прочесть, Жанно... Это напи-
сано нашим дорогим Виктором Гюго. Слушайте!
И он поднял вверх указательный палец, чтобы при-
влечь внимание.
А жены думали: «Пусть юноши красивы,—
Величье дивное у старца на челе» *.
— Не может быть,— завопил я.— Он это в самом
деле написал?
— Посмотрите сами. И еще вот это, читайте...
Он поднял палец еще выше.
Тот возвращается к первичному истоку,
Кто в вечность устремлен от преходящих дней.
* Здесь и ниже цитируются строки из стихотворения В. Гюго
«Спящий Вооз» в переводе Н. Рыковой.
327
Горит огонь в очах у молодых людей,
Но льется ровный свет из старческого ока.
Мы посмотрели друг на друга, потом месье Соло-
мон положил мне обе руки на плечи, и мы стали сме-
яться, согнувшись от смеха пополам, ну правда, так
смеялись, что больше нельзя, а потом оба проделали
несколько танцевальных па, задирая ноги, и мне даже
пришлось его слегка поддержать, чтобы он не грох-
нулся и не разбил бы себе физиономию. Никогда еще
наши отношения не были так похожи на отношения
отца и сына, месье Соломон и я — мы могли бы даже
выступить в эту минуту с семейным номером, как
один американский акробат семидесяти трех лет,
месье Валенда, который был канатоходцем и упал
с высоты тридцати пяти метров прямо на мостовую
американской улицы, и его сын тут же встал на его
место. В таких профессиях так оно обычно и бывает,
от отца к сыну.
Потом месье Соломон проводил меня до двери, все
еще обхватив меня рукой за плечи.
Когда я уже выходил, он спросил меня:
— Как поживает мадемуазель Кора?
— Я ею занимаюсь.
XXV
Я знал, что бросить разом мадемуазель Кору я не
могу. В таких случаях нужно быть обходительным.
В первый день после нашего выхода в «Слюш»,
когда я не зашел к ней, она дважды звонила к альт-
руистам-любителям, чтобы меня найти, но получи-
лось очень неудачно, она попала на Жинетт, которая
не знала, что это личный звонок, и предложила ей
прислать кого-то другого. Мадемуазель Кора приняла
это болезненно. Я выждал еще три дня, не появляясь,
потому что в таких случаях также очень важно увели-
чивать интервал между встречами. Но я не спал по
ночам, меня это мучило. Я всегда хотел быть негодя-
ем, которому на все наплевать с высокой горы, но
если вы не негодяй, то тут-то вы и начинаете себя
чувствовать негодяем, потому что настоящие негодяи
вообще ничего не чувствуют. Из чего выходит, что
единственный способ не чувствовать себя негодяем —
это стать им.
Чем меньше мне хотелось увидеть мадемуазель
Кору, тем больше мне хотелось ее увидеть. Самым
правильным было бы пойти к ней и объяснить, что
мы поддались опьянению того вечера, но что теперь
надо, чтобы нормальная жизнь взяла верх. Надо уметь
делать различие между голосом плоти и настоящей
любовью. Все это я приготовил заранее и обдумал. Но
как это скажешь?
329
В конце концов я подумал, что лучше ничего зара-
нее не готовить и прийти к ней как ни в чем не быва-
ло, будто между нами никогда ничего и не было. Это
никак нельзя было больше откладывать, потому что
после первых трех дней она звонить перестала и, ви-
димо, решила, что я ее бросил.
Было около трех дня, и, когда она открыла дверь
и увидела меня, мне стало тепло на сердце, настолько
она была счастлива, что я пришел. Нам всегда нужен
человек, которому мы нужны. Она обхватила меня ру-
ками за шею и прижалась ко мне и ничего не сказа-
ла, но улыбнулась так, словно она была уверена, все-
гда знала, что я в ней нуждаюсь. Она, видимо, много
думала, и я почувствовал, что она нашла «объясне-
ние» моему поведению не без помощи психологии. На
ней были брюки канареечно-желтого цвета и голубой
купальный халат. Она ходила по квартире босиком.
Я сел, а она отправилась на кухню, мы ничего друг
другу не сказали, но вид у нее был довольный, слов-
но она все поняла. Я немного беспокоился, боясь, что
она, возможно, и в самом деле поняла и пошлет меня
к черту, потому что, несмотря на свои шестьдесят
пять лет, у нее своя женская гордость. Как только она
вернулась из кухни с сидром и пирогом, я хотел было
объясниться, сказать ей, что она ошибается, что то,
что было между нами, не имеет никакого отношения
к нашей службе 808, где любители помогают одино-
ким людям, поддерживая их душевно, у меня это
был не профессиональный поступок, а что-то гораздо
более общее, протест против несправедливости. Но
когда мы сели к столу, чтобы пить сидр и есть пирог,
и она, глядя мне в глаза, протянула руку и прикрыла
ею мою руку, меня словно по башке стукнуло — я по-
нял, какое объяснение она нашла с помощью психо-
логии.
— Расскажи мне о своей маме, Жанно.
— Да мне особенно-то сказать о ней нечего, маде-
муазель Кора, она оставила о себе добрую память,
когда ушла из дому.
330
— Сколько тебе было лет?
— Одиннадцать, но раньше она не могла уйти. В ее
жизни еще не было другого постоянного мужчины.
— Для тебя это был, наверное, ужасный удар.
— Почему, мадемуазель Кора?
— В одиннадцать лет, если уходит мать...
— Послушайте, мадемуазель Кора, не мог же я ее
раньше выставить. Я был слишком мал, и мама — это
мама. Отец должен был этим заняться, а не я. Мне она
ничего плохого не делала, и мне нечего было в это
влезать. Иногда, когда отец уходил компостировать
билеты в метро, она приводила домой мужика, но
у меня всегда было все, что надо, а это касалось толь-
ко моего отца. Конечно, я считал, что мой отец тряп-
ка, но я предпочел быть с тряпкой, чем с другими.
Как-то раз она отвела меня в сторону и стала гово-
рить: я так больше не могу, я не в силах так жить,
я ухожу, потом ты меня поймешь. Я и теперь, когда
говорю с вами, еще не понял, что значит так жить.
Всегда так живут. Я видел ее время от времени, у нас
сохранились хорошие отношения. Единственная
вещь, которую я могу подтвердить, мадемуазель Кора,
что по отношению к тряпке это в самом деле неспра-
ведливо.
Я был, пожалуй, доволен тем, как она все это вы-
строила в своей голове: я с ней переспал, потому что
мне нужна мама.
— Но тебе ее не хватает?
— Мадемуазель Кора, если начать считать все,
чего не хватает... Нужно себя ограничить, потому что
нельзя, чтобы одновременно всего хватало.
— У тебя весьма своеобразный способ выражаться,
Жанно.
Мне становится смешно. Если вы возьмете малень-
кого Робера, то убедитесь, что там чуть меньше двух
тысяч страниц, и этого оказалось достаточным, чтобы
вместить все с самого начала исторического времени,
и всю жизнь вообще, и даже то, что будет потом. Чак
говорит, что я как Таможенник Руссо, но только по
331
отношению к словам, и это правда, я роюсь в словах,
как таможенник в вещах, ищу, нет ли в них чего-то
спрятанного.
— У вас есть словарь, мадемуазель Кора?
— У меня маленький Ларусс. Хочешь что-то по-
смотреть?
— Нет, я спросил, чтобы знать, с чем вы живете.
Я подумал: хорошо, ведь есть такие, которые обхо-
дятся всего лишь прожиточным минимумом.
— Ты мог бы регулярно приходить ко мне обедать,
вместо того чтобы есть что попало.
Я тут же положил вилку. Но потом сдержался. Не
стану же я объяснять человеку, который живет с ма-
леньким Ларуссом, что мне не хватает куда большего,
чем мамы. А ведь она, наверное, слушает время от
времени последние известия. Те, что называют город-
скими. В углу гостиной у нее стоял телевизор, долж-
но быть ради эстрадных программ. Эстрадные про-
граммы — это, конечно, хорошо... А вот накануне
показали труп Альдо Моро и убитых из экспедицион-
ного корпуса в Ливане, да и в других местах, да еще
первым планом забитого мальчишку в Кольвези. Но
это верно, я мог бы приходить регулярно к ней обе-
дать, вместо того чтобы есть что попало.
Она встала и подошла к буфету, где лежали те гла-
зированные фрукты из Ниццы, которые ей послал ме-
сье Соломон. Они все еще не были съедены. Глазиро-
ванные фрукты могут лежать сколько угодно.
— Я хотела бы задать тебе один вопрос...
— Задавайте!
— Я ведь уже совсем не молодая и...
Она стояла ко мне спиной. Когда спиной, то легче.
Мне ничего не оставалось, как встать, подойти к ней,
развернуть ее лицом к себе, обнять и поцеловать. Мне
не очень-то хотелось целовать ее в губы, но так как
это было бы несправедливо, я поцеловал ее в губы.
В постели она говорила что-то вроде «как бы я хоте-
ла сделать тебя счастливым» и «любовь моя», «моя
нежная любовь» и изо всех сил пыталась сделать
332
невозможное, лишь бы мне было хорошо. Ее движе-
ния тазом были такими необузданными и резкими,
что я боялся, как бы она себе что-нибудь не повре-
дила.
— Почему я, Жанно? Ты можешь иметь любую
молодую красивую девушку.
Я лежал на спине и курил. Я не мог ей объяснить.
Нельзя объяснить женщине, которую нежно любишь,
что это чувство адресовано не лично ей, что я нежно
люблю вообще, так люблю, что готов умереть. В таких
случаях лучше выбирать среди готового платья, чем
пытаться давать объяснения по мерке.
XXVI
Это длилось в течение трех недель. Всякий раз
я обещал себе, что это в последний раз, но остановить-
ся оказывалось невозможным. Я все больше погру-
жался в эту невозможность. Она мне больше не зада-
вала никаких вопросов, мы почти не разговаривали,
и она прекрасно видела, что мама мне не нужна.
Почти каждый вечер я оставался ночевать у Али-
ны. Волосы она по моей просьбе отпускала. Мы мало
разговаривали, нам не надо было друг друга ни в чем
уверять. Я был с ней все время, даже когда мы расста-
вались. Я все спрашивал себя, как это я мог прежде
жить так долго, не зная ее, жить в неведении. Как
только мы расставались, она начинала заметно расти.
Я шагал по улице и всем улыбался, потому что я ее
как бы все время видел. Я знал, что все умирают
из-за любви, в ней все испытывают самый большой
недостаток, но лично я перестал умирать, я начинал
жить.
Я даже перенес к Алине кое-какие вещи. Посте-
пенно, чтобы ее не пугать. Прежде всего зубную щет-
ку, потому что это самый маленький предмет. Потом
трусы, рубашку, и она тоже не возражала. Тогда я на-
брался храбрости и принес целую сумку. Я умирал от
страха, когда входил с сумкой в руке, получалось,
я совсем обнаглел, и я остановился на площадке с ви-
дом мудака. Когда она открыла мне дверь, у меня,
должно быть, был такой встревоженный вид, что она
334
рассмеялась. Груди у нее были очень маленькие, слов-
но они только что родились. Ночью, когда я ее пять
или шесть часов не выпускал из объятий, она гово-
рила:
— Твоя внешность выбрала себе не того клиента.
Я согнул руку и дал ей пощупать мускулы.
— Чувствуешь?
— Ты прав, Жанно, мой Зайчик. Чтобы жить сча-
стливо, нам нужно укрыться от людей.
Она была единственной девчонкой из всех, кого
я знал, которая, едва переступив порог дома, не стави-
ла пластинку или не включала радио. А у многих
были и стереосистемы, и звуки нападали на вас со
всех сторон. А еще у нее везде лежали книги и даже
стояла всеобщая энциклопедия в двенадцати томах.
Мне хотелось ее посмотреть, но я сдержался, чтобы
она не подумала, что я интересуюсь чем-то помимо
нее.
Посещения мадемуазель Коры я свел к одному-
двум разам в неделю, чтобы она постепенно от меня
отвыкала. Мне следовало бы раньше рассказать об
этом Алине, но ведь здесь не могло быть и речи о рев-
ности между женщинами. Она мне всегда оставляла
ключ под половиком у входной двери. Однажды но-
чью, возвращаясь от мадемуазель Коры, я разбудил
Алину. Я сел на кровать, не глядя на нее.
— Алина, я впутался в любовную историю с жен-
щиной, которой шестьдесят пять лет, если не больше,
и я не знаю, как из нее выбраться.
Я сразу назвал возраст, чтобы она не ревновала.
— Но если это любовная история...
— Это любовная история в общем смысле, не лич-
но с ней.
— Из жалости?
— О нет, я же не негодяй. Я с ней по любви, про-
сто есть вещи, которые я не могу допустить. Я не могу
смириться с тем, что становишься старым и одино-
ким... Я с ней стал спать в порыве возмущения, а те-
перь не знаю, как из этого выпутаться. Когда я не
335
появляюсь день или два, она сходит с ума... Она ре-
шит, что я ее бросил потому, что она старая, а ведь на
самом деле как раз наоборот, я начал с ней поэтому,
и бросаю вовсе не потому, что она старая...
Алина встала, трижды обошла комнату, а потом
снова легла.
— Как долго это тянется?
— Не знаю. Надо посмотреть в твоей энциклопе-
дии...
— Не валяй дурака!
— Послушай, Алина, клянусь тебе, если бы на-
шелся тип, который смог бы меня сейчас рассмешить,
я в благодарность пошел бы к тем, кто распределяет
за это стипендии, и замолвил бы за него словечко. Это
называется «Стипендия за Призвание».
— Что ты будешь делать?
— Что ж, если ты скажешь: либо ты, либо она...
— Не рассчитывай на меня. 'Это слишком легко.
Кто она?
— Бывшая певица. Кора Ламенэр.
— Не слыхала.
— Естественно, она пела до войны.
— Когда ты видел ее в последний раз?
Я не ответил.
— Когда?
— Я от нее.
— Интересно! Похоже, там у тебя дело спорится...
— Алина, не будь гадюкой. Если бы ты меня вы-
гнала и сказала бы «прощай», я тебя понял бы, но га-
дюкой быть не надо.
— Извини.
— Ты ведешь себя, будто я тебе изменяю с другой
женщиной. Но это ведь совсем не то.
— Потому что она уже не в счет, она перестала
быть женщиной?
Я сперва помолчал, а потом все же спросил:
— Ты слышала про виды животных, которым гро-
зит полное исчезновение с лица земли?
— Ах вот что, ты действуешь по экологическим
соображениям?
336
— Не будь гадюкой, Алина, не будь гадюкой.
Я ведь даже чуть было не уехал в Бретань из-за про-
литой в океане нефти, но оказалось, что туда можно
ехать только группой в тридцать человек, а вот
здесь...
Она не спускала с меня глаз. Никогда еще ни одна
женщина не смотрела на меня так пристально.
— Какая она?
— Не очень видно, сколько ей. Зависит, конечно,
от того, как смотреть. Если у тебя злой глаз... Если
у тебя глаз ищущий, то всегда можно что-то найти.
Конечно, морщины, кожа увядшая, вялая, обвис-
шая... В этом виновата реклама.
— Реклама?
— Да, реклама. Все бабы ей верят... Все хотят
иметь самые красивые волосы, самую гладкую кожу,
свежий румянец... Не знаю, право... Мадемуазель
Кора, если не придираться, если забыть про ее гри-
фельную доску...
— Господи, что ты несешь? Какая грифельная доска?
Я встал и взял с полки словарь. Я тут же, как чем-
пион, нашел нужное слово и прочел:
— Грифельная доска — счет продуктов и выпив-
ки, взятых в кредит. Примеры. Он весь в долгах,
у него везде грифельные доски. Цвет синеватый, пе-
пельный. Понимаешь? Мадемуазель Кора вся в дол-
гах. Шестьдесят четыре года, даже больше, я думаю,
она тут не вполне честна. Так вот, учитывая синева-
тый, пепельный цвет этого камня... Получается тяже-
ло. Жизнь открыла ей счет, и он все возрастает.
— И ты пытаешься его уменьшить?
— Я сам не знаю, Алина, что я пытаюсь. Может,
так и лучше. Иногда мне кажется, что это жизнь про-
тив нас в долгу и не желает нам ничего возмещать...
— Надо говорить «в долгу у нас», а не «против
нас».
— У нас в Квебеке говорят «против нас».
— Ты что, из Квебека?
— Я из Бют-Шомона, но все равно, в Квебеке гово-
рят иначе. Пойди посмотри фильм «Горячая вода,
337
холодная вода», он идет сейчас в кинотеатре * Пагод»,
на улице Бабилон, и ты увидишь, что есть разные воз-
можности выразить одно и то же. Еще не все унифи-
цировано. Все это лишь затем, чтобы тебе объяснить,
что жизнь берет у тебя многое в долг, а ты все ждешь,
что она тебе его отдаст, и...
— ...И это называется мечтать.
— ...а потом наступает момент, как с мадемуазель
Корой, когда ты начинаешь чувствовать, что теперь
поздно, что жизнь никогда тебе не возместит того, что
должна, и тогда тебя начинают терзать страхи... Это
то, что мы, альтруисты-любители, называем «страхи
царя Соломона».
Я стоял возле книжной полки и был голый, хотя
я чувствую себя голым и когда одет, поскольку при-
крыть себя все равно нечем. Алина снова встала и сно-
ва трижды обошла комнату, скрестив на груди руки,
а потом остановилась передо мной.
— И тогда ты решил отдать долг мадемуазель...
как ее?
— Кора. Кора Ламенэр. А меня зовут Марсель
Беда.
Я напрасно пытался заставить ее засмеяться.
— Короче, ты пытаешься вернуть мадемуазель
Коре то, что ей задолжала жизнь, поскольку в шесть-
десят пять лет уже нельзя ждать, пока жизнь с ней
сама рассчитается?
— Надо попробовать, что поделаешь. Вот уже
шесть месяцев, как я работаю на 808, это вопрос про-
фессиональной совести.
Она с минуту помолчала, разглядывая мое лицо во
всех подробностях.
— И теперь ты чувствуешь, что зашел слишком да-
леко, и не знаешь, как из этого выпутаться?
— Заметь, я сам понимаю, что это сугубо времен-
ная ситуация. Она знает, что я негодяй и что в конце
концов ее брошу. Это такой репертуар.
— Да что ты несешь? Нет, скажи, что ты несешь?
Какой репертуар?
338
— Так все происходит в жанровой песне. Это ее ре-
пертуар. Она только их и пела, мадемуазель Кора. Она
сама мне сказала, что в этих песнях всегда все плохо
кончается. Этого требует жанр. Женщина там либо
бросается в Сену со своим новорожденным ребеноч-
ком, либо ее парень начинает играть ножом, либо он
приканчивает ее, либо дело кончается гильотиной,
либо туберкулезом и каторгой, либо все это происхо-
дит одновременно. Тут ничего не поделаешь, можно
только слезы лить.
— Да ну тебя к черту, ты нагоняешь на меня тоску.
— Зря песни изменились, теперь поют совсем дру-
гие.
Она еще пристальней поглядела на меня.
— Послушай, ты тоже неплохо играешь ножом...
— Это же смеха ради.
Мне кажется, что начиная с этого «смеха ради» мы
стали по-настоящему понимать друг друга. В ту ночь
мы к этому больше не возвращались. Мы вообще боль-
ше не говорили. Ни о чем. Царила тишина. Но дру-
гая. Не та, которую я хорошо знал, тишина, которая
вопила. Новая тишина. Обычно, когда я ночью просы-
паюсь, тишина тут же начинает вопить, и я стараюсь
как можно скорее снова уснуть. Но в эту ночь, с Али-
ной, я специально просыпался, чтобы не потерять ни
минуты. Всякий раз, когда я снова засыпал, это было
так, точно у меня что-то крали. Я говорил себе, что,
быть может, это такая особая, исключительная ночь
и что на это в дальнейшем рассчитывать не приходит-
ся. А еще я себе говорил, что это была такая одна ве-
зучая ночь и не надо думать, что это вообще достигну-
то. Это было то, что называют фантазмами. Я даже
встал и зажег свет, чтобы быть уверенным. Фан-
тазм — усилие воображения, благодаря которому «я»
пытается вырваться за пределы реальности.
— Что ты ищешь, Жан?
— Фантазм.
— Ну и что?
— Я счастлив.
339
Она подождала, пока я снова лягу к ней.
— Конечно. Я знаю, я понимаю. Но не надо бояться.
— Я не привык. И еще у меня есть друг, месье Со-
ломон, брючный король, который достал меня своими
страхами, суетой сует, прахом и погоней за ветром Ек-
клесиаста. У него все это понять еще можно, когда
тебе восемьдесят четыре года, то плевок в колодец
приносит облегчение, это философический поступок.
Чак это называет «находить убежище на философ-
ских вершинах и бросать оттуда величественный
взгляд на все, что творится в низком мире». Но это
неверно. Месье Соломон так любит жизнь, что он
даже просидел четыре года в темном подвале на Ели-
сейских полях, чтобы ее спасти. И когда ты счастлив,
ну в самом деле по-настоящему счастлив, ты еще
больше боишься, потому что ты к этому не привык.
Я думаю, кто похитрее, должен постараться быть всю
свою жизнь самым несчастным, тогда он не будет бо-
яться умереть. А я даже спать не могу. Мандраж. Мы
с тобой счастливы, хорошо, но это же не причина,
чтобы расстаться?
— Дать тебе успокоительную таблетку?
— Я не хочу принимать таблетки оттого, что я сча-
стлив, черт возьми. Иди сюда.
— Жизнь не накажет тебя за то, что ты счастлив.
— Не знаю. У нее меткий глаз, поверь. Счастли-
вый парень — это заметно.
На следующий день, когда я пошел навестить ма-
демуазель Кору, Алина сама мне выбрала цветы. Она
сама составила букет, дала его мне и поцеловала с сер-
дечным весельем в обе щеки на улице Бюси, перед
лавкой, и в ее глазах было столько нежности, что
я почувствовал себя хорошим мальчиком.
XXVII
Когда я пришел к мадемуазель Коре с букетом,
я застал ее в слезах.
— Что случилось, мадемуазель Кора?
Мне все еще не удавалось называть ее просто Кора.
Лицо ее было в разводах косметики, а глаза, казалось,
звали на помощь.
— Арлетти...
Она помотала головой, она не могла говорить.
Я сел рядом с ней и нежно прижал к себе. Так ей ста-
ло немного лучше, она взяла журнал, лежавший у нее
на коленях.
— Послушай...
И она мне прочла, что мадемуазель Арлетти сказа-
ла в журнале «Пуан»: Жаль, что мы позволяем про-
шлому уйти, не пытаясь даже хоть что-то от него
удержать...
Потом ее голос оборвался, и она заплакала, как
в песне месье Жана Риктуса — у нее была эта плас-
тинка — * Ничего тут не поделаешь, можно только
плакать». В эту ночь я пытался ее удержать, как еще
никогда прежде. Борьба в эту ночь шла между ♦Ниче-
го тут не поделаешь» и мной. Я не мог ни вернуть ма-
демуазель Коре ее двадцать лет, ни поставить ее в пер-
вый ряд в народной памяти, рядом с Арлетти, Пиаф,
Дамиа и Фреель, но я все же удержал ее немножко
как женщину, а потом я пошел к Алине, и она заклю-
чила меня в свои объятия и нежно, губами, закрыла
мне глаза.
341
XXVIII
Это длилось, насколько у меня хватило сил.
Я удерживал мадемуазель Кору с таким усердием,
с которым я еще никогда ничего не пытался делать
в своей жизни. Но невозможно любить что-то больше
всего на свете, когда это что-то — женщина, которую
ты не любишь. Никогда не следует любить кого-то,
если ты не любишь лично его, любить вообще, в пику
несправедливости. Объяснить в этом случае ничего
нельзя, удрать также, из малодушия боишься причи-
нить боль. Я продолжал изо всех сил удерживать ма-
демуазель Кору на плаву, но это была уже только
физическая близость. Потом я чувствовал потребность
немедленно побежать к Алине, чтобы сменить атмо-
сферу. Это все становилось гадким, гадким, гадким.
Я занимался любовью с Алиной, чтобы отмыться. И я
стал замечать в лице Алины жесткость, которая меня
пугала.
— Надеюсь, ты все же не ревнуешь?
— Не говори глупостей. Речь идет не о мадемуа-
зель Коре. И также не обо мне.
— Тогда о чем? Ты дуешься.
— Защитники и благодетели женщин, старых
и молодых,— осточертело...
Она пальцем коснулась моих яичек.
— Ты со своим прожиточным минимумом слегка
рехнулся. Все это дерьмо. Тебя толкает жалость...
— Нет, это то, что называют слабость сильных.
342
XXIX
Однажды ночью, когда мадемуазель Кора спала
в моих объятиях, мне стало страшно, по-настоящему
страшно, потому что я почувствовал, что мне легче
задушить ее, когда она счастлива, чем бросить. Мне
надо было только чуть крепче ее сжать, и мне больше
не пришлось бы причинять ей горе. Я поспешно одел-
ся. Перед тем как выйти, чтобы быть уверенным,
что все в порядке, я оглянулся, нет, нет, я ничего
не сделал, она спокойно спала. Я не мог пойти разбу-
дить царя Соломона, довериться его легендарной муд-
рости, спросить у него совета. Перед глазами у меня
все время стоял образ чайки, увязшей в нефти у бере-
гов Бретани, и я уже не знал, олицетворял ли этот
бред меня или мадемуазель Кору. Я кружил ночью на
своем велике по городу, а потом решил, как и многие
другие, которые так кружат, позвонить в службу 808.
Я остановился у закусочной «Пицца Миа» на Мон-
мартре, которая открыта всю ночь, спустился в под-
вал и позвонил. Я не сразу дозвонился, потому что
было около двух часов ночи, а в это время звонят
больше всего, но в конце концов мне ответили:
— «808 альтруисты-любители».
Черт возьми! Это был месье Соломон. Я мог бы это
предположить, я знал, что он часто встает ночью
и сам садится к телефону, освобождая своих сотрудни-
ков, потому что ночью страхи его всегда усиливаются,
и, когда он чувствует себя наиболее одиноким, ему
особенно нужен кто-нибудь, кому нужен он.
343
— Алло, 808 вас слушает.
— Месье Соломон, это я.
— Жанно! С вами что-то случилось?
— Месье Соломон, я предпочитаю вам это сказать
издалека, на расстоянии, но я трахнул мадемуазель
Кору, чтобы ее удержать...
Он совсем не был удивлен. Мне даже показалось,
честное слово, я слышал, как он довольно засмеялся.
Но я, похоже, совсем растерялся. Потом он меня спро-
сил как бы с научным интересом:
— Ее удержать? Что значит ее удержать, Жанно?
— Это потому, что мадемуазель Арлетти пишет
в журнале: Жаль, что мы позволяем прошлому уйти,
не пытаясь даже хоть что-то от него удержать.
Месье Соломон долго молчал. Я даже подумал, что
он от волнения покинул нас.
— Месье Соломон! Вы здесь? Месье Соломон!
— Я здесь,— раздался голос месье Соломона, и от
ночного времени он был более глубоким, чем всегда.—
Я хорошо себя чувствую, я здесь, я еще не умер, что
бы ни говорили. Вы весь во власти страхов, мой юный
ДРУГ.
Я хотел было ему сказать, что это он мне передал
свои страхи, но не станем же мы вступать в спор, что-
бы выяснить, кто был первым, возможно, эти страхи
уже были задолго до всех нас.
— Малыш,— сказал он, и я никогда еще не слы-
шал столько волнения в его голосе, я представил себе
его там, на конце провода, представил себе, как он
склонился к нам со своих величественных высот.
— Да, месье Соломон. Что мне делать? Я люблю,
люблю одну девушку. Я не люблю мадемуазель Кору,
и поэтому я ее, конечно, еще больше люблю. Короче,
я ее люблю, но не лично ее, а в общем виде. Вы пони-
маете? Месье Соломон, вы все еще здесь? Месье Соло-
мон!
— Твою мать! — заорал месье Соломон, и у меня
мороз пробежал по коже.— Я еще здесь и не собира-
344
юсь не быть здесь, я буду здесь столько, сколько захо-
чу, даже если никто больше в это не верит.
Он снова замолчал, и на этот раз я не стал преры-
вать его молчание.
— Как звучит эта фраза мадемуазель Арлетти?
— Жаль, что мы позволяем прошлому уйти, не
пытаясь даже хоть что-то от него удержать...
Царь Соломон молчал на том конце провода, а по-
том я услышал глубокий вздох.
— Очень верно, очень точно...
И вдруг он снова рассердился и заорал:
— Я не виноват, если эта мудачка...
Он прервал себя и кашлянул:
— Извините. В общем, я сделал что мог. Но у нее
птичьи мозги и...
Я думаю, он говорил о мадемуазель Коре. Но он
снова прервал себя:
— Одним словом, вы ее... Как это вы выразились?
— Я ее трахнул.
— Вот именно. Я так и думал. Судя по вашему
типу...
— Если вы думаете, что я сутенер, месье Соломон,
то смею вас уверить, это не моя профессия.
— Вовсе нет, вовсе нет. Я просто хотел сказать,
что ваш тип внешности не мог ей не понравиться, что
она потеряла от него голову. Ничего плохого здесь
нет.
— Да, но как мне из этого выпутаться?
Месье Соломон подумал, а потом сказал что-то со-
всем нелепое:
— Что ж, может, она влюбится еще в кого-нибудь.
Это меня возмутило. Он просто издевался надо
мной среди ночи.
— Вы глумитесь надо мной, месье Соломон. Это не
очень-то любезно, я вас с великим почтением всегда,
не можете не быть в курсе.
— Жанно, следите за тем, как вы говорите, язык
надо уважать. Не пытайтесь и его трахнуть. Ребенка
вы ему не сделаете, смею вас уверить. Самые большие
345
писатели пробовали, как вы знаете, но ничего хоро-
шего у них не родилось. Обойти тут что-либо невоз-
можно. Грамматика безжалостна, и пунктуация тоже.
Мадемуазель Кора, быть может, все же найдет себе
другого, менее молодого. Спокойной ночи.
И он повесил трубку, что никогда не делают в 808,
вешать должен всякий раз тот, кто звонит, чтобы он
не подумал, что его отшивают.
Я несколько секунд еще послушал гудки — это
было приятнее, чем тишина,— а потом вернулся
к Алине. Она не спала. Разговаривать с ней было не
нужно, она и так все понимала. Она сварила кофе. Мы
посидели несколько минут не разговаривая, но каза-
лось, что разговариваем. В конце концов она улыбну-
лась.
— Она этого ждет, поверь. Она должна чувство-
вать, что длиться это не может, что это не...
Она не сказала последнего слова, а отхлебнула
кофе. Я сказал его вместо нее:
— ...что это неестественно? Ты это хотела сказать?
— Да, неестественно.
— Именно это самое отвратительное в природе.
— Не спорю, но ты не можешь изменить природу.
— Почему? Почему не изменить ее, эту бля? Она
уже столько веков обращается с нами как с пустым
местом. Может, она фашистка, эта природа? А мы
должны все молча терпеть?
— Что ж, обратись к своему другу месье Соломону,
брючному королю, и попроси его скроить нам приро-
ду по тем меркам, какие мы ему дадим, а не по шаб-
лонам готового платья. Либо обратись к другому царю
Соломону, к тому, что стоит выше, которого давно
уже нет и которому возносят мольбы уже несколько
тысячелетий. О'кей?
— Я прекрасно понимаю, что тут ничего не поде-
лаешь: у месье Жана Риктуса есть такая песня.
— Поговори об этом с мадемуазель Корой. Она
в этом разбирается. Ты сам мне сказал, что это ее ре-
пертуар.
346
— Репертуар, надрывающий сердце,— осточерте-
ло! А если она поступит как героини ее жанровых
песен и бросится в Сену?
Алина рассердилась.
— Замолчи. Конечно, я ее не знаю, но... Послу-
шай, ты должен понять, что дело тут не во мне, Жан-
но. Мне безразлично, что ты с ней спишь. Это не име-
ет значения. Но то, что имеет значение, этого ты ей
дать не можешь. Это несправедливо ни по отношению
к ней, ни вообще.
— Для женщин вообще?
— Не будем залезать в такие дебри, Жанно. Быва-
ют ситуации, в которых доброта превращается в мило-
стыню. И еще мне кажется, что ты судишь обо всем
этом исходя из своей чувствительности, а для нее все
это может оказаться совсем другим.— И она добавила,
улыбнувшись: — Тебе не приходила, например, в го-
лову мысль, что она взяла тебя за неимением луч
шего?
Я посмотрел на нее, но не возразил. Я вдруг испу-
гался, что Алина меня тоже взяла за неимением луч-
шего. И что все мы за неимением лучшего. Твою мать!
Я допил кофе и закрыл свою пасть, так будет лучше.
— Что она взяла тебя за неимением лучшего и что
ей больше всего нужен покой, чье-то общество, глав-
ное, не быть в одиночестве?..
Быть может, это верно. Быть может, я для мадему-
азель Коры тот, про кого говорят «сойдет на худой
конец».
XXX*
Мадемуазель Кора купила на следующий вечер би-
леты на ♦Королевские фиалки», а потом мы с ней дол-
жны были пойти ужинать в одно бистро, где у нее
были все свои. Эти самые «Фиалки» были, как рань-
ше говорили, «опереткой». Мадемуазель Кора видела
ее еще до войны с Ракель Меллер, которую она обожа-
ла. Она вообще знала всех звезд эстрады того времени,
когда сама была еще девчонкой и поджидала их всех
у артистического входа: Ракель Меллер, Мод Лоти
и Мистенгет — теперь их афиши можно найти на лот-
ках у букинистов.
— Мисс еще и в семьдесят лет танцевала. Ну,
правда, ее поддерживали три партнера.
В антракте она потащила меня за кулисы. Там
у нее был один знакомый человечек, этакий упитан-
ный живчик, звали его Фернандо, не помню, как
дальше. Мадемуазель Кору он встретил довольно кис-
ло. А на меня посмотрел с тем же чувством, что и я на
него: дескать, не было печали... это очень сближает —
такая взаимность.
Мадемуазель Кора чмокнула его в щечку.
— Фернандо, котик, привет! Сто лет не виделись...
Фернандо явно обошелся бы без этого свидания
еще лет пятьдесят и ответил сдержанно:
— Здравствуй, Кора, здравствуй...
* Главы XXX—XXXV — перевод Н. Мавлевич.
348
— Последний раз, помнится... Постой, когда же
это было...
— Да-да, я отлично помню.
Он сопел, скрипел зубами — сдерживался изо всех
сил, чтобы оставаться в рамках вежливости.
— Извини, Кора, я страшно занят...
— Я только хотела...
Я взял ее за талию:
— Пойдем, Кора...
— Я только хотела представить тебе молодого
актера, которого я опекаю...
Я протянул руку:
— Марсель Беда. Очень приятно.
Этот самый Фернандо посмотрел на меня как на
представителя древнейшей профессии.
— Я защищаю его интересы,— сказала мадемуа-
зель Кора.
Фернандо пожал мою руку, глядя в пол.
— Кора, извини, но сейчас у меня ничего нет. Ста-
тистов и так предостаточно... Ну, если вдруг будет не-
хватка...
Я понял, что разыгрывается классическая сцена.
Сакраментальная. Почувствовал амплуа и с ходу во-
шел в роль:
— Я могу принести вырезки из прессы.
— Да-да.
— Я певец, танцор, эксцентрик, говноглотатель.
Могу, если хотите, прямо сейчас показать смертель-
ное сальто...
Я принялся снимать куртку.
— Только не здесь! — взмолился Фернандо.— Да
что с вами!
Я запричитал:
— А франка у вас не найдется?
Фернандо благоразумно промолчал — видно, по-
чувствовал, что следующим номером будет оплеуха.
Мадемуазель Кора между тем так и светилась, это
надо было видеть: она была так счастлива снова очу-
титься в артистической среде, где ее еще помнили
и ценили.
349
— Пойдемте, мадемуазель Кора.
— А как же второе действие?
— На сегодня хватит. Досмотрим в другой раз.
— Тебе известно, что Жан Габен начинал танцов-
щиком в Фоли-Бержер? Ты слишком застенчив, Жан-
но. Но ты произвел на него впечатление. Я сразу заме-
тила.
Бистро находилось на улице Доль, около площади
Бастилии, которую мадемуазель Кора называла «Бас-
тош». Едва войдя, она кинулась обниматься с красно-
лицым, пропитого вида хозяином в серых в мелкую
клеточку брюках и табачном кашемировом пуловере.
Повсюду висели портреты велосипедистов и боксеров.
На почетном месте, над баром — Марсель Сердан, ко-
торый в расцвете славы разбился на самолете, а вдоль
по стенам — победители Тур де Франс: Копии, Анто-
нен Мань, Шарль Пелисье, Андре Ледюк. Были также
прыгуны, герои снежных трасс: чемпионы по прыж-
кам с трамплина, по бегу на короткие и длинные дис-
танции. Покорители дорог. Призеры автогонок по
Монако с именами внизу: Нюловари, Широн, Дрей-
фус, Вимиль. Славный малый этот хозяин, подумал я.
Память о людях так быстро стирается, особенно ког-
да их не знаешь. Фотографии — их спасение, но мы
редко думаем об их жизни за кадром.
Мадемуазель Кора отлучилась в туалет, хозяин тем
временем предложил мне выпить.
— Мадемуазель Кора в свое время была знаменито-
стью,— сказал он мне для поднятия духа.— Талант!
Тяжело, когда после такой славы тебя забывают.
Он и сам был велогонщиком, трижды участвовал
в Тур де Франс.
— Вы до сих пор тренируетесь?
— Только иногда по воскресеньям. Ноги уже не те.
Скорее так, по старой памяти. А вы, похоже, тоже
спортсмен?
— Да, боксер. Марсель Беда.
— О, конечно, простите! Еще рюмочку?
— Нет, спасибо, надо держать форму.
350
— Она, то есть мадемуазель Кора, приходит сюда
каждую среду, когда у нас подают зайца в вине. Так,
значит, бокс? — сказал он и непроизвольно приба-
вил: — Как Пиаф и Сердан... Для меня эта пара — об-
разец самой возвышенной любви.
— Он бьет, она поет.
— Что-что?
— Есть такой фильм.
— Если бы Сердан не разбился, они бы всегда
были вместе.
— Что делать, такова жизнь.
— А мадемуазель Кора лет десять назад, я уж ду-
мал, совсем пропадет. Она нанялась прислугой в туа-
лет при пивной. И это Кора Ламенэр — шутка сказать!
Угораздило ее связаться при немцах с этим подонком!
Но, на счастье, она встретила одного из своих бывших
поклонников, и тот о ней позаботился. Определил
ей приличную ренту. Так что она ни в чем не нужда-
ется.
Тут он доверительно на меня взглянул, словно на-
мекая, что и я не буду ни в чем нуждаться.
— Он вроде бы король готовой одежды. Какой-то
еврей.
Я усмехнулся.
— Точно.
— Вы его знаете?
— Не иначе!
У меня поднялось настроение.
— Пожалуй, выпью еще аперитива.
Хозяин встал.
— Только это между нами, ладно? Мадемуазель
Кора ужасно стыдится этой своей работы в туалете.
Никак не забудет унижения.
Он принес графинчик аперитива и пошел зани-
маться другими посетителями. А я чертил ногтем вен-
зеля на скатерти и радовался, думая о премудром царе
Соломоне. Он достоин верховной власти. Посадить бы
его туда, на самый высший престол, который так зия-
ет без него, где так не хватает державного подателя
351
готового платья. Стоило бы только обратить взор
наверх — и тут же тебе — бац! — пара штанов. Так
и вижу нашего месье Соломона на троне, милостиво
расточающего штаны всем нуждающимся. Ведь самая
насущная нужда всегда в низах. А уж что повыше —
это роскошь. По телевизору передавали, что в мире
миллиард человек обоего пола, с позволения сказать,
живут меньше чем на тридцать франков в месяц. Так
что мои возвышенные запросы явно с жиру. Пора-
ботать бы тебе, голубчик, в шахте по восемь часов
в день... А то, ишь, подавай ему патернализм и круп-
ные накопления. Но царя Соломона в высших сферах
нет, то-то и тоска. Я все чертил ногтем по скатерти
и размышлял, откуда у меня эта тоска по роскоши.
Пока не спохватился, куда это задевалась мадемуа-
зель Кора, она ведь просто пошла в туалет: может,
затосковала по прежним временам, когда она там слу-
жила — кому не случается взгрустнуть о былом? —
теперь, когда месье Соломон осыпал ее щедротами,
можно и поблагодушествовать. Ей небось часто случа-
ется зайти где-нибудь в кафе в туалет и порадоваться,
что ее там нет, а на ее месте кто-то другой. Бывшим
знаменитостям вредно опускаться до писсуара! Надо
будет пойти спросить царя Соломона: может, он меня
нарочно послал к мадемуазель Коре, потому что ре-
шил, что я — это то, в чем она нуждается, и пожелал
не ограничиваться только финансовыми щедротами?
Счел, наверно, что я смахиваю на того мерзавца и по-
тому должен ей понравиться — так у него выражает-
ся ирония, или сарказм, или что-нибудь похуже: зло-
радство или месть за то, что она его бросила ради
фашиста. Да он еще и король иронии, наш старик Со-
ломон.
Наконец мадемуазель Кора вернулась.
— Извини, Жанно... Я звонила одной приятельни-
це. Ты уже выбрал? Сегодня у них заяц в вине.
Тут она сострила:
— Заяц и вино для Зайчика Жанно!
Шутка вышла такой убогой, что я рассмеялся из
жалости к ней. Посмеяться убогой шутке — значит
352
оказать Коре моральную поддержку. Я как-то видел
передачу по первой программе: там были сплошные
убогие шутки, так что герои все время смеялись из
жалости, а зрители жалели героев.
Мадемуазель Кора очень любила красное винцо,
хотя пьянчугой не была. Я думал о том, что сделал
для нее месье Соломон, и диву давался — похоже
на сказку! Женщина на старости лет осталась без
средств, и вдруг появляется самый настоящий король,
вызволяет ее из писсуара и дает ренту. А потом реша-
ет, что этого мало, и дарит ей кое-что еще — вашего
покорного слугу Марселя Беду. У нас на улице Ша-
пюи есть одна бездомная нищенка, седая, с обмотан-
ной тряпьем вздутой ногой,— и, что хуже всего для
клана Беда, она все время толкает перед собой тан-
дем — это, кто не слыхал, такой двухместный велоси-
пед. Не знаю уж, кто там у нее: муж или, может, сын,
которого она потеряла,— всего знать нельзя, что, мо-
жет, и к лучшему.
— Где ты витаешь, Жанно? О чем задумался?
— Я здесь, рядом с вами, мадемуазель Кора. И ду-
мал об одной знакомой, с которой, по счастью, не
скрестились ваши пути.
Мадемуазель Кора скорчила гримаску:
— А что, она ревнивая?
— Не понял, к чему это вы?
— Ну, если бы она нас с тобой увидела, она бы мне
выцарапала глаза?
Хозяин поставил пластинку с аккордеоном, и я
воспользовался случаем, чтобы переменить тему:
— Мадемуазель Кора, а почему в жанровых песнях
всегда одни несчастья и разбитые сердца?
— Иначе нельзя.
— А-а...
— Понимаешь, специфика жанра.
— Но все имеет пределы. У вас там одинокая мать
идет на панель, чтобы вырастить дочку, та становит-
ся красивой и богатой, а старая обнищавшая мамаша
замерзает на улице. Кошмар!
12 Э. Ажар
353
— Да, у меня была такая песенка: музыка Людо-
вика Самбла, слова Луи Дюбюка.
— Но это уж через край!
— Зато хватает за душу. Людей не так легко про-
нять.
— Конечно, кому-то, может, и приятно такое слу-
шать и сознавать, что им, по крайней мере, не надо
бросаться в Сену или замерзать на улице, но, на мой
вкус, в жанровых песнях должно быть побольше оп-
тимизма. Будь у меня талант, я бы прибавил им сча-
стья, а не заставлял стонать и страдать. Не такой уж
это, по-моему, реализм, когда женщина бросается
в Сену из-за того, что ее бросил дружок.
Мадемуазель Кора пригубила вина и посмотрела на
меня дружелюбно:
— Ты уже подумываешь меня бросить?
Я весь сжался. Это я говорю буквально — на самом
деле сжался. Первый раз она угрожала мне броситься
в Сену.
И я хохотнул ей в лицо с видом этакого подонка,
который ей так нравится, потому что женщинам не-
обходимо страдание. Действительно, я совсем забыл:
в жанровых песнях любовь всегда трагична, иначе не
схватишь за душу.
Но я и сам мучился. Сказать ей: «Мадемуазель
Кора, я вас никогда не брошу» — я не мог. Это не
в моих силах.
И я снова увильнул:
— Что у вас было с месье Соломоном?
Она как будто ничуть не удивилась.
— Это было так давно.— И прибавила для моего
успокоения: — Теперь мы просто друзья.
Я не поднимал глаз от своей тарелки, так мне хо-
телось засмеяться, хоть было совсем не до смеха. Она
имела право воображать, что я ее ревную. Ничего
смешного. Хотя и ничего трагического. Она же не ни-
щенка, которая толкает перед собой пустой тандем.
Она хорошо одета в лиловое и оранжевое, с белым
тюрбаном на голове, и каждый месяц получает с неба
354
приличную ренту. У нее обеспеченное будущее.
И каждую среду она приходит сюда отведать зайца
в вине.
— У нас был роман еще до войны. Он был безумно
в меня влюблен. И страшно меня баловал: меха, укра-
шения, автомобиль с шофером... В сороковом он до-
стал визу в Португалию, но я не захотела ехать с ним,
и он остался. Укрылся в этом подвале на Блисейских
полях и просидел взаперти, не видя дневного света,
четыре года. И ужасно на меня обиделся, когда я влю-
билась в Мориса. Морис работал на гестапо, и после
Освобождения его расстреляли. А месье Соломон
не мог мне простить. Он вообще, если хочешь знать,
неблагодарный. Жестокий человек, хоть по нему и не
скажешь. Так он меня и не простил. А ведь он мне
обязан жизнью.
— Как это?
— Я же его не выдала. Знала, что он скрывается
в подвале на Елисейских полях, как еврей,— и не
выдала. А мне стоило только слово сказать... Морис
как раз занимался розыском евреев, так что одно сло-
во... Но я молчала. Потом, когда у нас был разговор
с месье Соломоном, я ему так и сказала: вы, месье
Соломон, неблагодарный человек — я ведь вас не вы-
дала. И на него подействовало. Он побелел как полот-
но. Я даже испугалась, не стало ли ему плохо с серд-
цем. Но ничего подобного, он, наоборот, вдруг так
и зашелся смехом.
— Смех — это его главное устойчивое средство.
— Смеялся-смеялся, а потом указал мне на дверь:
прощай, Кора, я больше не хочу тебя видеть. Вот он
какой. А много ли, скажи-ка, ты знаешь людей, кото-
рые во время оккупации спасали евреев?
— Не знаю, мадемуазель Кора, меня, слава Богу,
тогда еще не было на свете.
— Ну вот, а я спасла. И это при том, что я любила
Мориса как сумасшедшая и сделала бы что угодно,
чтобы доставить ему удовольствие. А я молчала целых
четыре года, знала, где он скрывается, и не сказала.
355
— Вы его навещали?
— Нет. Я знала, что у него все есть. Консьержка
этого дома приносила ему еду и все прочее. Верно, он
ей отвалил приличный куш.
— Почему вы думаете? Может быть, она это дела-
ла просто из добрых чувств.
— В таком случае каким образом она вдруг сразу
после войны открыла шляпный магазин на улице Ла
Боэти? На какие деньги?
— Может, месье Соломон просто отблагодарил ее,
уже потом.
— Ну, меня он, во всяком случае, никак не отбла-
годарил. Единственное, это когда у меня после Осво-
бождения были неприятности из-за Мориса, он явил-
ся в комиссию по чистке, куда меня вызвали, и ска-
зал им: «Не трогайте ее. Мадемуазель Кора Ламенэр
знала, где я скрывался четыре года, и не выдала меня.
Она спасла еврея». Потом опять захохотал как ненор-
мальный и ушел.
Тут я тоже развеселился. Я всегда любил царя Со-
ломона. А теперь полюбил еще больше.
Мадемуазель Кора говорила, не поднимая глаз:
— Между нами была большая разница в возрасте.
Двадцать лет — тогда это было гораздо больше, чем
сейчас. Сейчас ему восемьдесят четыре, а мне... Это
уже не такая большая разница.
— Вы и сейчас намного моложе его, мадемуазель
Кора.
— Нет, сейчас не то, что раньше.
Она улыбнулась хлебным крошкам на скатерти.
— Он живет один. Так и не полюбил никакую дру-
гую женщину. А простить меня не может. За то, что
я его бросила. Но я если влюбляюсь, то без памяти.
Я из тех женщин, которые отдаются целиком, Жан-
но.
Обрадовала! Я, однако, и глазом не моргнул. А она
посмотрела на меня, чтобы подчеркнуть намек.
— Сначала я не знала, что Морис работает на гес-
тапо. Когда любишь человека, Жанно, ничего о нем
356
не знаешь. Он держал бар, и туда, как в любой
другой, заходили немцы. Я смотрела только на него,
а когда так смотришь, ничего не видишь. В него два
раза стреляли, но я думала, что это связано с какими-
то делами на черном рынке. В сорок третьем я узнала,
что он занимается евреями, но тогда это было легаль-
ное занятие, как все, так и он. Но даже когда узнала,
про месье Соломона ничего не сказала, хотя, говорю
же, ради Мориса сделала бы что угодно.
Хозяин принес десерт.
— Соломону этого не понять. Это каменный чело-
век. Когда любит, жалости не ведает. Знал, что я бед-
ствую, и в отместку назначил ренту.
Десерт тоже оказался недурен.
— Вы ему написали, что сидите без гроша?
— Я? Нет. У меня есть гордость. Он узнал случай-
но. Я устроилась прислугой в туалет при пивной на
улице Пюэш. Зазорной работы не бывает. И все наде-
ялась, что на меня наткнется какой-нибудь журна-
листе напишет, например, в «Франс диманш»: так
и так, Кора Ламенэр служит в писсуаре... ну, ты пони-
маешь... и мое имя опять всплывет, и это даст мне
новый толчок — бывает же!
Я глянул на нее — нет, она и не думала шутить.
— Три года я там проработала, и никто на меня не
обратил внимания. И вдруг однажды сижу при своем
блюдечке и вдруг вижу: по лестнице спускается месье
Соломон — зашел по нужде. Прошел мимо меня не
глядя — они все вечно спешат. Я думала — умру.
Двадцать пять лет я его не видела, но он совсем не
изменился. Поседел, конечно, и бородку завел, но все
тот же. Бывают такие люди: чем больше стареют, тем
больше становятся похожи на себя. И те же черные
искрящиеся глаза. Прошел и не заметил, этакий
франт: шляпа, перчатки, тросточка, строгий костюм.
Я знала, что он отошел от брючных дел и занялся
службой 808,— так, видно, одиноко ему жилось. Уж
как мне хотелось его окликнуть, но мешала гордость —
я не могла ему простить ту давнюю неблагодарность,
357
когда я его спасла от гестапо. Ты представить себе не
можешь, каково мне было на него смотреть. Он как
был, так и остался царем Соломоном, а я, Кора Ламе-
нэр, состою при писсуаре. Оно конечно, профессия
ничем не хуже других — грязной работы не бывает,
но для меня, с моим именем — быть любимицей пуб-
лики и... понимаешь?
— Я понимаю, мадемуазель Кора.
— Трудно передать, что я чувствовала, пока месье
Соломон мочился рядом со мной, в кабинке. Чуть не
сбежала. Но мне было нечего стыдиться. Я наспех
привела себя в порядок. Скажу тебе честно, во мне
вдруг вспыхнула надежда. Мне было тогда всего пять-
десят четыре года, и я еще была хоть куда, а ему как-
никак семьдесят четыре. Недурной шанс. Мы могли
бы снова жить вместе. Ты ведь меня уже знаешь —
я страшно романтична и сразу загорелась. Все начать
сначала, все исправить, свить гнездышко где-нибудь
в Ницце. Ну, я, значит, почистила перышки. Встала,
жду его. И вот он вышел из кабинки и увидел меня.
И замер — я думала, упадет. Стоит, судорожно сжима-
ет свою тросточку и перчатки — он всегда отличался
элегантностью. Смотрит и слова не может выговорить.
И тут я его добила. Улыбнулась, села и подвинула ему
блюдечко с однофранковыми монетками. Вот когда он
и вправду пошатнулся. Клянусь тебе — я видела сво-
ими глазами, его шатнуло, как будто земля под ним
дрогнула. Он стал весь серый и как загремит — ну, ты
знаешь, как он может... «Что?! Вы?! Здесь?! Не может
быть! Боже правый!» А потом перешел на шепот:
«Кора? Это вы? Прислуга в писсуаре! Нет, я брежу!»
У него таки подкосились ноги, и он с размаху сел на
ступеньку. А я сижу себе, руки на коленках и улыба-
юсь. Вот это победа! Он вынул платок и трясущейся
рукой утер лоб. «Нет,— говорю я ему,— нет, месье
Соломон, вы ничуть не бредите, совсем даже наобо-
рот». Спокойно так говорю и даже перебираю монет-
ки на блюдечке. А он все бормочет: «В писсуаре! Вы!
358
Кора Ламенэр!» И вдруг, ты не поверишь, у него по
щеке скатилась слеза. Одна-единственная, но ты же
знаешь, они такие...
— Да уж, это племя плакать не заставишь...
— Потом он встал, схватил меня за руку и пота-
щил по лестнице наверх. Мы сели за столик в уголок
и стали разговаривать. То есть как раз разговора-то
никакого не было: он все не мог опомниться, а я уже
все сказала. Ну, он выпил воды и пришел наконец
в себя. Быстренько купил мне квартиру, назначил
приличную ренту. А что касается остального...
Она снова уставилась на крошки.
Я крикнул хозяину: «Пару кофе!» — как будто сам
был официантом в роскошном ресторане.
— Что касается остального, мадемуазель Кора...
Остальное премудрый Соломон препоручил мне.
Была ли в его улыбке божественная ирония, неж-
ность, дружба или что-то большее — я так и не понял.
Во всяком случае, этой улыбкой я был предусмотрен
весь, с потрохами.
— Я заходила к нему пару раз. Он меня пригла-
шал.
— В коммутаторскую?
— Да, туда, где они принимают звонки. Иногда он
садится и отвечает сам. Им туда все время звонят, кто
испытывает дефицит общения, кому нужен кто-ни-
будь. А я тебе говорю, ему самому нужны эти звонки,
чтобы было не так одиноко. И меня он так и не забыл,
иначе не оставался бы таким непростительным, когда
прошло уже тридцать пять лет. Какое злопамятство!
Каждый год нарочно присылает мне в день рождения
букет цветов.
— Надо же, какой подлец!
— Нет, он не злой. Но слишком жесток к себе.
— Может, он только делает вид, мадемуазель
Кора. Вы же сами заметили — он и одевается с иго-
лочки. Это все стоицизм. Стоицизм — это когда чело-
век не хочет больше страдать. Не хочет верить, не
хочет любить, не хочет привязываться. Стоики — это
359
люди, которые пытаются жить так, как им не позво-
ляют средства.
Мадемуазель Кора грустно прихлебывала кофе.
— Понимаете, они пытаются выжить.
— Ему, месье Соломону, это совсем ни к чему!
Чего ради цепляться за жизнь, когда и под конец не
можешь пожить в свое удовольствие? Мы могли бы
путешествовать с ним вдвоем. Не понимаю, что он
хочет доказать? Ты видел, что у него висит на стенке,
над столом?
— Не обратил внимания.
— Портрет де Голля с журнальной обложки и его
высказывание о евреях: «Избранный народ, полный
достоинства и силы». Он это вырезал вместе с де Гол-
лем и вставил в рамку.
— Вполне естественно для патриота держать пор-
трет де Голля над столом.
Тут я не выдержал и засмеялся. Во мне взыграл
кинолюб — в этом месте так и просился взрыв смеха.
Мадемуазель Кора, несколько сбитая с толку, за-
молчала, но потом ободряюще погладила мою руку:
ничего-ничего, хоть ты и дурачок, но мамочка тебя
любит.
— Хватит, Жанно, не будем же мы целый вечер
говорить о Соломоне. Это просто несчастный старый
чудак. Он сам мне рассказывал, что часто встает но-
чью, чтобы подойти к телефону. По три-четыре часа
каждую ночь выслушивает чужие несчастья. Всегда
особенно плохо бывает по ночам. А в это время я,
единственная, кто могла бы ему помочь,— на другом
конце Парижа. Зачем, спрашивается, это надо?
— Я думаю, он не хочет возвращать вас, потому
что боится вас потерять. Однажды он точно по такой
же причине решил не покупать собаку. Это все сто-
ицизм. Загляните в словарь. Стоицизм — это когда
человек так боится все потерять, что теряет нарочно,
чтобы уже не бояться. Это называется навязчивые
страхи, или попросту мандраж.
Мадемуазель Кора смотрела мне в лицо.
360
— У тебя странная манера выражаться, Жанно.
Как будто ты хочешь сказать совсем не то, что гово-
ришь.
— Не знаю. Я кинолюб, мадемуазель Кора. В кино
ведь как: кругом потемки, а ты себе смеешься, гля-
дишь — и уже легче. Вот и месье Соломону, по-моему,
очень трудно под конец привязаться к женщине, ко-
торая настолько моложе его. Это как в «Голубом ан-
геле» Джозефа Штернберга с Марлен Дитрих: там
пожилой профессор безумно влюбился в молоденькую
певицу. Вы видели «Голубого ангела», мадемуазель
Кора?
— Конечно, видела! — умилилась она.
— Ну вот. И месье Соломон, разумеется, тоже ви-
дел и поэтому боится.
— Я не так молода, как Марлен в том фильме,
Жанно. Со мной он был бы счастлив.
— Но он именно этого больше всего и боится! Я же
вам только что объяснил! Когда человек счастлив,
жизнь становится для него ценной, и тогда еще
страшнее умирать.
Мадемуазель Кора слюнявила палец, собирала им
крошки и слизывала — вместо хлеба, от которого
толстеют.
— Если я тебя правильно поняла, Жанно, ты свя-
зался со мной, потому что я не прибавлю ценности
твоей жизни и ты можешь не бояться, верно?
Приехали. С женщинами всегда так: им дашь па-
лец, и они норовят всю ногу откусить.
— Слишком долго объяснять, мадемуазель Кора.
— Сделай милость, объясни.
Но как объяснить ей, что я люблю ее безотноси-
тельно к ней? Я предпочел бы отмолчаться, но она
смотрела на меня с такой острой нуждой во взгляде
и в улыбке!
Сказать ей: мадемуазель Кора, я люблю вас как
исчезающий вид,— вряд ли она это оценит. Если она
почует, что тут пахнет чайками и морскими тюле-
нями,— наверняка обидится. Лучшее, что я мог
361
придумать, это взбодрить ее воспоминаниями. И я
прорычал:
— Ну, что пристала-то!
Она мигом присмирела. Это она понимала: покор-
ная дева — это укладывалось в поэтические рамки.
— Если ты мне иногда подкидываешь деньжат,
так можно, по-твоему, мне мозги полоскать!
Она просветлела и накрыла мою руку своей:
— Прости меня, Жанно.
— Да ладно уж.
— Ты меня первый раз назвал на ты,— усмехну-
лась она.
Уф!..
Подошел хозяин угостить нас кальвадосом. Маде-
муазель Кора все еще держала мою руку — скорее
ради хозяина. А для пущего эффекта безмолвно и про-
никновенно смотрела мне в глаза, так что, несмотря
ни на что, просвечивала двадцатилетняя Кора с лука-
вой улыбкой и челкой до половины лба. Она привык-
ла быть молодой, красивой, любимой и известной,
такая оказалась стойкая привычка. Наконец, оторвав-
шись от меня, она заглянула в сумку, где у нее лежа-
ло зеркальце, достала помаду и подкрасила губы.
— Хотите, я поговорю с месье Соломоном?
— Нет-нет, не надо! Не хватало еще! Ему же
хуже.
Все на ней было такое красивое: платье с длинны-
ми, до самых браслетов, рукавами, новая крокодило-
вая сумочка, оранжевый пояс в мелкий горошек.
— Позвольте, мадемуазель Кора, я все же с ним
поговорю. Не надо на него сердиться за то, что он че-
тыре года просидел в подвале и не навещал вас,— ведь
это было опасно. Если хотите знать, он сам как-то со
мной о вас говорил.
— Правда?
— Ну да, говорил, что не может без вас жить.
У него тоже есть гордость. Но он всегда о вас спраши-
вает. И когда произносит ваше имя, весь так и светит-
ся. Не бойтесь, я ничего ему не буду обещать. В таких
362
случаях нет ничего хуже жалости. Я постараюсь, что-
бы он не почувствовал, что вы его жалеете.
— Ни в коем случае! — воскликнула она.— Он та-
кой гордый!
— Пощадим его мужское достоинство. С вашего
разрешения, я внушу ему, что все наоборот. Что это
вы нуждаетесь в нем.
— Э, нет, Жанно, так я не согласна...
— Послушайте, мадемуазель Кора, он вам дорог
или вам на него наплевать?
Она прищурилась.
— Не понимаю, к чему ты клонишь, Жанно... Хо-
чешь меня сплавить?
— Раз вы так, не будем больше об этом.
— Не обижайся...
— Я и не обижаюсь.
— Если я тебе надоела...
Эта дуреха опять собиралась распустить нюни,
а я-то изо всех сил пытался ее спасти. Вовсе я не со-
бирался от нее избавляться, у меня сроду не получа-
лось ни от кого избавиться. Я снова прошептал:
— Ах, мадемуазель Кора, мадемуазель Кора...—
И взял ее за руку — это самое насущное средство пер-
вой помощи.
Я спросил счет, но хозяин сказал, что все уже упла-
чено. Мадемуазель Кора пошла на кухню с кем-то по-
прощаться, и мы с ним снова поупражнялись в учти-
вости.
— Да-а. Кора Ламенэр — это было имя... А вы
давно...
— Нет, не так давно. Раньше я работал в «Ренжи».
— Вы слишком молоды, чтобы помнить... Кора Ла-
менэр — это была такая знаменитость... Но слушала
только свое сердце. Для этой женщины главным все-
гда были чувства...
Я предпочел укрыться в туалете. А когда вернулся,
мадемуазель Кора уже ждала меня. Она оперлась на
мою руку, и мы вышли.
— Правда, славный парень этот хозяин?
363
— Классный.
— Я иногда к нему захожу. Ему это приятно. Ког-
да-то он был безумно в меня влюблен, ты представить
себе не можешь!
— Вот как?
— Да-да, ты не представляешь. Всюду за мной
ездил. У меня тогда было много турне по стране,
и в каждом городе — он.
— Насколько я понял, он был велогонщик.
— Ты шутник. Нет, правда, он всюду за мной ез-
дил. Хотел на мне жениться. А теперь я к нему захо-
жу. Он делает мне двадцать процентов скидки.
— От старой любви всегда что-нибудь да остается.
— А ведь прошло уже почти сорок лет.
— Я же говорю, всегда что-нибудь остается. И ме-
сье Соломон тоже никак не может забыть вас.
Она нахмурилась.
— Старый строптивый осел! В жизни не встречала
такого упрямца!
— Чтобы прожить четыре года в подвале, надо
быть упрямым. Евреи вообще упрямый народ, иначе
их бы уже давно не было на свете.
— Евреи или не евреи, все мужчины одинаковые,
Жанно. Любить умеют только женщины. Мужчина —
это сплошное самолюбие. Иногда подумаю о нем,
и так его жалко. Забился в логово, как волк-одиноч-
ка, куда это годится?
— Действительно!
— В его возрасте нужна женщина, чтобы за ним
ухаживать. Готовить ему вкусные вещи, наводить
уют, избавлять его от хлопот. И не какая-нибудь
посторонняя, которая его совсем не знает, пора уж
ему понять, что в восемьдесят чеыре года нет смысла
начинать жить с женщиной, которую не знаешь. Уже
нет времени узнать друг друга, притереться. Так
и умрет бобылем в своем углу. Разве это жизнь?
— Конечно, нет, мадемуазель Кора.
— Ты не поверишь, но я иногда ночами не сплю,
все думаю, как там месье Соломон, такой одинокий на
364
старости лет. Прямо сердце болит — оно у меня ужас-
но чувствительное.
— Ужасно.
— И учти, мне-то живется неплохо. Не на что жа-
ловаться. У меня своя квартира, полный комфорт. Но
я не эгоистка. Если бы он попросил, я бы согласилась
расстаться с собственным покоем и заботиться о нем.
Нельзя же жить только для себя. Если мне случается
просидеть несколько дней одной и никого не видеть,
я начинаю чувствовать себя бесполезной. Ведь это эго-
изм! Бывает, сижу за столом и плачу — так стыдно,
что я здесь одна и занимаюсь только собой и больше
никем.
— Вы могли бы пойти работать в 808 добровольно-
доверенной.
— Что ты, он меня не возьмет. Это же у него дома,
он подумает, что я закидываю удочки, хочу его зама-
нить. Честно говоря, я сама много раз звонила в 808,
надеялась напасть на него, но все время отвечали вы,
молодые... Один-единственный раз напала на него.
И так разволновалась, что повесила трубку...
Она засмеялась, и я вместе с ней.
— У него очень красивый голос по телефону.
— Голос — это очень важно по телефону.
— Он, кажется, собирает открытки, марки и раз-
ные фотографии, даже незнакомых людей. Интересно,
мою он сохранил? Когда-то у него их было полным-
полно. Он даже вырезал их из газет и журналов
и наклеивал в альбом. Однажды обо мне сделали це-
лую страницу в «Для вас». Так он купил сто номеров.
Теперь, наверно, все выбросил. Никогда не видела та-
кого злопамятного человека. Хотя, конечно, он меня
обожал и поэтому уничтожил все, что могло напом-
нить. Знаешь, когда мы с ним виделись последний
раз, когда он собирался запереться и дал мне адрес
этого подвала, он все держал мою руку и мог выгово-
рить только: «Кора, Кора, Кора». Я сделала глупость,
надо было пойти к нему, но так уж вышло — я встре-
тила Мориса и потеряла голову, такая была безумная
365
страсть. Я не из тех, кто все делает по расчету и дума-
ет о будущем. Будь я похитрей, я бы навестила его
пару раз, на случай, если немцы проиграют войну. Но
это не в моем духе. Я была на вершине славы: много
пела, меня везде приглашали. Но дело не в этом —
для меня существовал только Морис. Как-то раз один
официант из кафе сказал мне: «Будьте осторожны,
мадемуазель Кора. Морис — опасный человек. У вас
еще будут потом из-за него неприятности». И все,
а потом у него самого были неприятности — его забра-
ли в гестапо. Я кое-кого порасспросила и тут-то и
узнала, что Морис работает на гестапо. Но было слиш-
ком поздно — я уже его любила. Никто не понимает,
как можно любить человека, который тебя недостоин.
Я и сама теперь не понимаю, как могла любить его.
Но в любви нечего понимать, любишь — и все, и ни-
чего нельзя поделать. Любовь не строится на расчете.
Конечно, это самая большая глупость, которую я сде-
лала в своей жизни, но я никогда не была расчетли-
вой. Жила, как пела. И вообще в молодости никогда
не думаешь, что когда-нибудь постареешь. Это еще
так нескоро, не хватает воображения. Однажды я про-
ходила по Блисейским полям мимо того дома, где
скрывался месье Соломон, и мне стало стыдно. Как
сейчас помню, я даже перешла на другую сторону.
Если бы тогда мне сказали, что когда-нибудь мне бу-
дет шестьдесят пять лет, а месье Соломону восемьде-
сят четыре, я бы здорово посмеялась. Что и говорить,
я должна была приходить к нему по ночам, приносить
шампанское и гусиный паштет, спрашивать, как
у него дела, и подбадривать. Я знаю. Но, понимаешь,
я думаю, что только теперь люблю его по-настоящему.
До войны он заваливал меня подарками, он был хо-
рош собой, мне это льстило, было приятно показы-
ваться с ним на людях, но настоящего чувства не
было. Вот почему, когда появился Морис и я влюби-
лась всерьез, безумно, до страсти, то о месье Соломо-
не забыла, как будто его и не было. У меня ведь были
и другие любовники, кроме него. Молодая я была
366
страшно взбалмошная. Помню, больше всего мне ме-
шало, когда при немцах он сидел в подвале и я к нему
не ходила, то, что он еврей. Разумеется, не потому что
он еврей, ты же понимаешь! Это мне было совершен-
но безразлично. Так же, как с Морисом — что он был
фашист. Мужчина — это мужчина, ты его любишь,
или ты его не любишь. Но я была слишком молода
и не смогла оценить месье Соломона по достоинству.
До этого надо было дозреть. Ну а теперь поздно. Зре-
лость вообще такая штука — она всегда приходит,
когда уже слишком поздно. И знаешь, что я тебе ска-
жу? Месье Соломон еще до сих пор не созрел. Иначе
он бы уже давно позвал меня к себе. А он, хоть и ста-
рый дальше некуда, а все туда же — бури, страсти,
взрывы. Он так и не помягчал. Ведь ясно же — он
меня все еще любит, а злится только от страстности.
Бели бы не любил с такой же страстью, как раньше,
давно бы уже позвал и все бы устроилось. Вот это
было бы зрелое, благоразумное решение. Но нет — он
кипит страстью, злобой, обидой. Ты же знаешь, какие
у него глаза — огонь!
Горит огонь в очах у молодых людей,
Но льется ровный свет из старческого ока,—
продекламировал я.
— Что это с тобой? — удивилась мадемуазель
Кора.
— Это месье Соломон вычитал у Виктора Гюго.
— Одним словом, это страстная натура. И он ни-
когда не изменится. Я долго думала, что он рано или
поздно не выдержит, смягчится и в один прекрасный
день раздастся звонок, я открою дверь, а там месье Со-
ломон с большим букетом лилий в руках, и он мне
скажет: «Кора, все забыто, приходите ко мне жить.
Я вас люблю, а остальное забыто»...
Я покосился на мадемуазель Кору: она была дале-
ко-далеко и улыбалась своей мечте. Личико у нее
было совсем детское, с этой прямой челкой на лбу
и наивной, полной веры в будущее улыбкой.
367
Потом она вздохнула:
— Но нет. Он все такой же непростительный. Если
бы он любил меня не так сильно, все бы уже давно
уладилось. Если бы не эта страсть, он был бы не та-
ким строптивым. Он не постарел сердцем, вот почему
он такой непростительный. Как будто ему все еще
двадцать лет, страсти кипят и скорее умрешь, чем
простишь. Он не состарился. Он только затвердел сна-
ружи, как старый зуб, а внутри, сердцем, все такой
же юнец, все кипит, бурлит, мечет громы и молнии.
И он по-прежнему хранит мои фотографии, только
теперь в сейфе под ключом, а по ночам достает их
и любуется. Будь я чуточку побесстыднее, я бы разыг-
рала перед ним комедию, пришла бы и сказала: месье
Соломон, я знаю, что вы никогда обо мне не думаете,
но я все время думаю о вас, я без вас не могу, и раз-
рыдалась бы, будь я побесстыднее — бросилась бы ему
в ноги, временами мне кажется, что он, негодяй,
именно этого и дожидается, и, может, когда-нибудь
я так и сделаю, ведь гордостью можно и пожертвовать
ради спасения человека. Как ты думаешь, а?
Мне надо было вдохнуть поглубже, прежде чем
я смог ответить.
— Вы действительно слишком жестоки к нему,
мадемуазель Кора. Надо уметь прощать.
— Но он мучает меня своим молчанием целых
тридцать пять лет! Каково?
— Вы сами отчасти виноваты. Он же не знает, что
теперь вы полюбили его по-настоящему. Ведь вы ему
не сказали. Я уверен, что если бы сегодня опять при-
шли немцы и он опять очутился бы в подвале...
— Я была бы с ним.
— Так надо ему сказать!
— Он только посмеется. Ты его знаешь. У него
такой смех, сметает все, как смерч, перед которым
чувствуешь себя жалкой соломинкой. Можно поду-
мать, смех — это все, что у него осталось. Ужасно,
когда человек так несчастен, а ты не можешь ему
помочь.
368
— Когда вы первый раз почувствовали, что люби-
те его по-настоящему?
— Точно сказать не могу. Это чувство пришло по-
степенно, нарастало с каждым годом. Он ведь все-таки
был так щедр ко мне: избавил меня от работы в пис-
суаре, окружил комфортом, дал жилье и ренту. Я уже
не могла держать на него зла. И постепенно это при-
шло. Не бешеная страсть, как с Морисом, я сама из-
менилась, поумнела. Стала чаще думать о нем. Даль-
ше — больше, ну и вот...
Мы расстались перед дверью мадемуазель Коры.
Она не попросила меня войти. Но мы долго стояли на
площадке. Мне пришлось трижды зажигать свет. На
второй раз я увидел, что она плачет. Никогда в жиз-
ни я не видел столько женской нежности в глазах
женщины, которая годилась мне в бабушки. Она
погладила меня по щеке, а сама тихо, беззвучно пла-
кала. Хорошо, что свет опять погас. Я повторил в по-
следний раз:
— Мадемуазель Кора, мадемуазель Кора...— И сбе-
жал вниз по лестнице. Мне самому хотелось разре-
веться. И не от жалости. Это была не жалость, а лю-
бовь. И не только к мадемуазель Коре. Это было
что-то такое большое... Да тьфу, не знаю я, не знаю,
что это такое было.
XXXI
Бежать прямо к Алине я не хотел — это было уже
совсем неприлично. Возвращаться на улицу Нев —
тоже, я сказал ребятам, что переехал к Алине, и они
поднимут меня на смех, если я явлюсь среди ночи, ре-
шат, что она меня выставила... не объяснять же им
всю эту канитель! Достаточно уже я проработал альт-
руистом — любителем ближних, и если теперь, когда
у меня есть свой собственный близкий, не прекращу
эту спасательную деятельность, то так и останусь на-
всегда с чужими и кончу где-нибудь в джунглях сре-
ди исчезающих обезьян или в океане среди китов, а не
то еще подальше, где уже и спасать-то некого. Алина
сказала мне все это в шутку, но иногда, шутя, по-
падаешь в самую точку. Мадемуазель Кора, месье
Соломон и куча старичков, которые ко мне так и лип-
нут,— все это экологического порядка, защита исчеза-
ющих. Правильно Чак говорит: у меня гиперчувстви-
тельность с уклоном в манию величия. Вроде как
в давнишнем фильме про Робин Гуда» где его играет
Эррол Флин: он грабил молодых и отдавал старикам,
то есть грабил богатых и отдавал бедным — это одно
и то же. Мне мерещится, что не одна старая нищенка,
а весь мир толкает перед собой пустой тандем. Я шел,
сжав кулаки в карманах, и чувствовал себя Мезри-
ном, убегающим из камеры усиленной охраны. Меня
терзали страхи, которые, как утверждает Чак, лежат
в основе всей морали и религии. Что меня больше
370
всего бесит в Чаке, так это его манера, будто ему все
про вас известно заранее: пожмет плечами, небрежно
махнет рукой, дескать, «это классика». Так и хочет-
ся послать его куда подальше с его обширными зна-
ниями. Что называется «ходячая энциклопедия».
Ходячая энциклопедия — человек, обладающий об-
ширными знаниями по самым разным вопросам.
Я специально смотрел в словаре, потому что сам себя
часто чувствую обладающим обширными знаниями по
самым разным вопросам. Это нетрудно, получается
само собой. Чтобы стать ходячей энциклопедией, надо
просто быть специалистом-самоучкой по человече-
ским страхам и бедам, ведь это и есть свод всех зна-
ний. Вот и сейчас меня подмывало пойти разбудить
его и задать хорошую трепку, чтоб хоть разок поста-
вить его в тупик. Представляю, как я открываю
дверь, включаю свет, а он себе блаженно храпит;
я подхожу, вытаскиваю его из постели и вмазываю
пару раз, он ничего не понимает, вопит: ты что, с ума
сошел? что я тебе сделал? А я ему ехидно: пошевели
мозгами — может, поймешь... и, насвистывая, руки
в карманах, уйду восвояси. Чак получил по морде не-
известно за что, сидит ошалевший, ломает себе голо-
ву, пытается понять, в чем дело,— вот тебе и «ходя-
чая энциклопедия», вот тебе и «всеобъемлющий свод
знаний». От одной этой мысли мне полегчало.
Наконец я добрел до ресторанчика «Мапу» на Мон-
мартре, открытом всю ночь, заказал пиво и располо-
жился за столиком, где уже сидели три шлюхи, одна
из них — негритянка с Мартиники. Я пристроился
рядышком, как маленький мальчик, которому спо-
койнее под боком у мамочки. Я не хочу сказать ниче-
го обидного о моей маме: она была совсем не шлюха,
а наоборот — очень разборчивая, просто в шлюхах,
по-моему, есть что-то материнское, они всегда готовы
принять вас и утешить. Мы поболтали, но что я мог
им рассказать? Чак прав, когда говорит, что в фашиз-
ме есть хорошие стороны: у тебя есть на что ополчать-
ся. Потому что, когда нет стоящих врагов, в конце
371
концов занимаешь круговую оборону в собственном
доме и стреляешь в кого попало. Я читал много книг
о Сопротивлении и каждый раз думал: что же им,
бойцам, оставалось делать после войны, чему противо-
стоять? Хуже не придумаешь — когда уже нет смыс-
ла быть антифашистом. Кто как может находит заме-
ну, но это все не то. Вон в Италии искали-искали
и убили Альдо Моро. Однажды Чак выдал мне, что
все мои бредни — лирические штучки, что от моих
бездарных причитаний нормальных людей тошнит,
что сокрушаться о том, что все стареют и умирают,—
это прошлый век, так же допотопно, как Гюго и Ла-
мартин, что я по невежеству отстал от жизни и пора
кончать всю эту элегическую муть. Я дождался, пока
он уйдет, чтобы не ронять марку, и заглянул в сло-
варь: вдруг это и есть объяснение страхов царя Соло-
мона, которыми я заразился через общение. И нашел
сначала «элегию»: лирическое стихотворение, описа-
ние печального, скорбного настроения, а потом «эле-
гический»— грустный, мечтательный; свойствен-
ный элегии. И вот теперь, отхлебывая пиво, я вспом-
нил об этом и сразу приободрился — люблю точные
определения. А тут еще негритянка рассказала, как
она ездила отдыхать домой, на Мартинику,— я наво-
стрил уши: экая даль! Она сама сказала: дальше неку-
да. На эту тему есть подходящие выражения: «у чер-
та на рогах», «на кудыкины горы», «скатертью доро-
га». Я спросил у девицы — ее звали Морисетта:
— И как там, можно пожить спокойно?
— Кое-где, надо только знать места.
— В Париже спокойных мест уже не осталось,—
сказала ее подруга.— Одно слово — мегаполис.
— А там прямо рай земной,— вздохнула Морисет-
та.— Не жалко на дорогу потратиться.
Я сразу понял: вот оно, решение. Сейчас же бужу
Алину, и мы едем. Можно занять денег у месье Соло-
мона и открыть там книжную лавку. Принять реше-
ние — великое дело, я окончательно воспрял духом
и подозвал официанта:
372
— Плачу за всех.
Девицы поблагодарили — приятно было побеседо-
вать.
Я вышел на улицу. Времени было часа четыре
утра, но книжная лавка под антильским солнцем сто-
ила того, чтобы разбудить кого угодно,— это не то что
какие-нибудь ночные страхи. Как говорит Морисетта:
места еще есть, надо только знать. На берегу Кариб-
ского залива, где стопроцентно чистая вода. Есть,
правда, акулы, но им не грозит исчезновение. А весь
мир так далеко, что дальше некуда. Может быть
даже, у нас с Алиной народятся негритята... Я сел на
тротуар и заржал. А что негры не такие нервозные,
как белые, потому что не так затронуты цивилизцией,
это все знают. А вот я сильно тронутый. И я опять
заржал. Так я развлекался и швырял сам в себя кре-
мовыми тортами добрых полчаса, чтобы сбросить груз
всеобъемлющих знаний, и когда позвонил в дверь
Алины, то от знаний не осталось и намека: получил-
ся такой молодчик — впору в тюрьму без суда и след-
ствия.
XXXII
Едва Алина, сонная, открыла дверь, я проскольз-
нул мимо нее и нырнул в кровать, как у себя дома.
Она тихонько вошла за мной, скрестила руки на гру-
ди и посмотрела на меня так, что я сразу понял: с ней
притворяться бесполезно, и моя молодецкая ухмылка
завяла. Алина видела меня насквозь. Она присела
рядом со мной на край кровати — странно для моло-
денькой девушки, у которой еще нет детей. Это я не
потому, что потерял мать в раннем детстве, просто это
тоже такое готовое платье по модели, которой уже
несколько миллионов лет, или, может, во всех нас
говорит тоска по утраченному обезьяньему предку.
Алина молодая и красивая, и мне было так приятно
быть рядом с кем-то, кто во мне не нуждается. Без
всякого 808-альтруизма — именно в этом я сам нуж-
дался. Не знаю, как там в укромных уголках на Мар-
тинике, и не поеду проверять — лучше буду верить,
что такое бывает на свете. Что делают люди, когда им
становится невмочь человеческий облик? Они от него
отделываются. Идут, например, в террористы и стано-
вятся бесчувственными. Это, как говорит Чак, от-
ключка. Вроде как у Чарли Чаплина, когда он в филь-
ме «Малыш» нашел ребенка и открывает водосточный
люк и раздумывает, не избавиться ли от него оконча-
тельно.
— Алина...
374
— Постарайся заснуть.
— Ты просто бессердечная дрянь.
— Надо же жить.
— Я подумал, что, если нам уехать вдвоем на Ан-
тилы? Там периферия. Что в точности это значит —
♦периферия»?
— Места, удаленные от центра.
— Точно. Там и есть периферия.
— Везде есть телевизор.
— Но необязательно его смотреть. Можно занять
денег и смотаться туда жить. И разом со всем развя-
заться.
— По-моему, это довольно трудно осуществить.
— Нет ничего трудного, когда есть стимул. Бежал
же Мезрин из камеры усиленной охраны.
— У него были сообщники.
— Мы с тобой — вот уже два сообщника. Тебе бы
надо отпустить подлиннее волосы, чтобы тебя было
больше.
— Думаешь, это измеряется в сантиметрах?
— Нет, но чем больше, тем лучше. Ты знаешь, что
значит «элегический»?
— Знаю.
— Значит «грустный и мечтательный». Один мой
друг говорит, что студенты из Красных бригад убили
Моро, чтобы десенсибилизироваться. Понимаешь?
— Не очень.
— Ну, чтобы потерять чувствительность. Добить-
ся, чтобы ничего не чувствовать. Как в стоицизме.
— Ну и что?
— Лично я на такое не способен.
Алина засмеялась.
— Это потому, что ты недостаточно подкован. Не
силен в теории. Или, если выражаться твоим языком,
для такого уровня тебе не хватает теоретичности. Тут
требуются умственные выкладки. Нужна система. Где
ты застрял?
— В ресторане на площади Пигаль.
— Да нет, на чем остановился, где застрял в учебе?
375
— Я самоучка. Это верное средство стать ходячей
энциклопедией. А вообще я только что от мадемуа-
зель Коры. Она такая одинокая, такая несчастная
и подавленная, что мне хотелось ее удавить совсем.
Понимаешь?
— Более или менее.
— А потом я понял, что это не она такая, а я. Она
не сознает, что она старая, несчастная и подавленная.
Сила привычки. К жизни привыкаешь, как к нарко-
тику. Она говорит, у нее дом и все удобства. Вот я
и думаю: что это за штука такая — жизнь? Как она
ухитряется заставлять нас все глотать да еще просить
добавки? Вдох-выдох, вдох-выдох — только и всего?
— Спи, Пьеро.
— Меня, черт возьми, зовут Жан. Хватит делать
из меня шута горохового.
— Раздевайся и спи. Пьеро-лунатик. Давай баинь-
ки. Баю-бай, мой малыш, на ручках у мамочки.
— Ты бессердечная тварь, Алина. Потому ты мне
сразу и понравилась. Это же просто чудо — встретить
человека, который ни в ком не испытывает нужды.
Алина выключила свет. Темнота темноте рознь.
Одна успокоительная и тихая, как одноименный оке-
ан, а другая тревожная. Тишина тоже имеет свои
разновидности. Бывает, мурлычет, а бывает, набрасы-
вается, как собака на кость, и гложет, гложет. Одна
тишина вопит в сотню глоток, другую совсем не
слышно. Бывает тишина-808! И тишина-невесть-что-
невесть-отчего, когда нужно вмешательство специали-
стов. Конечно, всегда можно заткнуть уши, но больше
ведь ничего не заткнешь. Я прижал Алину к себе, я не
сказал ей: Алина, я всегда с другими, и для женщи-
ны оскорбительно, когда ее любят от недостаточности.
Я бережно держал ее в тепле, и это был самый подхо-
дящий момент, чтобы поговорить обо всем, что не
касается нас двоих. Чтобы оно звучало лучше, я мол-
чал. Грош цена была бы нашему взаимопониманию,
если бы нам для этого были нужны слова, как по-
сторонним, которым не к чему больше прибегнуть.
376
Только один раз за все время, пока я слушал то, чего
не слышал, я вслух сказал Алине про словари: что
я ни разу не нашел в них слово, которое бы объясни-
ло смысл. Бели бы ты работал в шахте по восемь
часов в день... В конце концов я заснул с Алиной на
Антилах, в спокойном уголке, который надо знать,
иначе не найдешь.
XXXIII
Проснулся я от поцелуя в нос и увидел солнышко,
аппетитный кофе и маслянистые круассаны. Действи-
тельно счастливыми бывают только краткие моменты.
— Я читал в газете про одного кота, который поте-
рялся и нашел дорогу домой за тысячу километров.
Поразительный инстинкт ориентации. А в прошлом
году писали про собаку, которая сама села на поезд
и приехала к хозяйке. У животных это в крови.
Я съел второй круассан. Алина ела бутерброды.
Правильно говорят, что Франция расколота надвое:
одни предпочитают круассаны, другие — бутерброды.
— Ты скажешь, когда мне надо...
— Мне на работу к половине десятого. Но ты мо-
жешь остаться.
Это было сказано так легко!
— Можешь переселяться ко мне насовсем.
Я онемел.
— Ты меня еще не знаешь,— выговорил я нако-
нец.— Я никогда не бываю у себя, всегда у других.
Что называется, закоренелый бродяга.
— Что ж, вот и будешь теперь у меня.
Она говорила спокойно, уверенно, откусывая бу-
терброд. Я подумал было: должно быть, она ужасно
одинока, но это, наверное, опять были мои штучки.
— А чем ты еще занимаешься, на что живешь?
— У меня есть треть такси, и еще я могу чинить
что угодно. Ну, не все, но электричество, трубы, кое-
378
какие механические приборы. Так, мелкий ремонт.
Но спрос большой. Сейчас я от этого дела отошел,
меня заменяет приятель. Я слишком занят у месье
Соломона. В сущности, тут тоже мелкий ремонт
и починка...
Алина слушала. Где-то через час я заметил, что го-
ворю уже целый час не закрывая рта. Про голоса
в любое время суток, про людей, которых мы пытаем-
ся наладить, и т. д. И про месье Соломона, который
иногда, если никого нет, сам отвечает на ночные звон-
ки. А в экстренных случаях высылает меня прямо на
дом — как с мадемуазель Корой.
— Опять-таки настройка и наладка.
Про то, как наш царь Соломон тридцать пять лет
живет бобылем в отместку мадемуазель Коре за то,
что она не приходила к нему, когда он во время вой-
ны сидел в подвале.
— Говорят же, что у евреев очень суровый Бог.
Про стариков, которых надо проведывать каждый
день и проверять, живы ли они еще. Еще чуть-чуть —
и дошел бы до старой нищенки с пустым тандемом.
— У меня есть один приятель, Чак, так вот он
говорит, и, сдается мне, он прав,— что я потому все
время вожусь с другими, что мне не хватает самодо-
статочности. Я плохо знаю, кто я такой, чего хочу
и что могу сделать для себя, вот и не занимаюсь со-
бой. Понимаешь?
— Я понимаю, что уж у этого твоего приятеля са-
модостаточности больше, чем надо. Ему себя вполне
хватает. Чего не могу сказать о себе. Свинство, конеч-
но, но знаешь, что я почувствовала, когда увидела
тебя в первый раз?
— Что?
— Что у тебя можно много взять.
Говоря это, она встала и отвернулась — чтобы
одеться, но больше от стыда за себя.
— Теперь это все твое, Алина. Все, что у меня есть.
Бери!
379
— Да ладно... Только ты переезжай ко мне. Прав-
да, ты и так уже здесь отчасти поселился, без спроса.
А теперь я сама тебя прошу. Иногда люди обманыва-
ются друг в друге, и лучшее средство поскорее разой-
тись — это пожить какое-то время вместе. Я уже
сколько раз вот так ошибалась. Может, я и хищница,
но готова удовольствоваться крохами.
Она повернулась ко мне лицом, так и не успев на-
деть свою обычную форму — зелено-оливковые брюки
с блузкой. В другом я ее никогда не видел.
— Если и на этот раз все кончится тем, что мне
плюнут в рожу, то уж лучше поскорее. Полюбила ли
я тебя — не знаю и вообще не уверена, что могу кого-
нибудь полюбить. Но будем надеяться. Так что пере-
езжай.
— Алина...
— Что?
— Чего мы все боимся?
— Что все скоро кончится.
Я смотрел на нее, пока все не кончилось.
— Алина...
— Что?
— Теперь у меня одна ты. С другими покончено.
И тут же подумал о Жофруа де Сент-Ардалузье из
мансарды.
— Кстати, у меня есть один знакомый, ему семьде-
сят два года, и он только что выпустил книжку из
своего кармана.
— На средства автора?
— Угу. Он на нее положил всю жизнь. Нельзя ли
его пригласить к тебе в лавку и устроить, знаешь, та-
кую встречу по этому случаю, как делается, когда пи-
сатель знаменитый?
Алина посмотрела на меня с таким выражением...
не то весело, не то ласково... поди разбери, когда у нее
и так в глазах всегда улыбка.
— Ты хочешь ему помочь?
— Что в этом смешного?
— Я думала, ты решил больше не заниматься дру-
гими.
380
— Ну вот как раз напоследок.
— Чтобы подвести черту?
— Вот-вот. А то у меня неприятный осадок от этой
его мансарды и своекарманной книжки. Родных
у него никого нет, одни социальные работники, и он
похож на Вольтера. Я как-то видел Вольтера — по
телевизору показывали, так вот он на него похож.
Вольтер — это же имя, а?
Алина закурила и все разглядывала меня.
— Не пойму, Жанно, то ли ты нарочно, с горя, па-
ясничаешь, то ли таким уродился, что называется, ко-
мик милостью Божьей...
Я задумался.
— Может, и так. А может, заразился от царя Соло-
мона. Или это у меня от киномании. Больше всего на
свете люблю, когда кругом потемки, а ты себе смеешь-
ся, глядишь — и уже легче. Но,— я взял ее за руку,—
это не мешает мне все чувствовать.
Она вдруг как будто чего-то испугалась. Даже
вздрогнула.
— Что с тобой?
— Какой-то ветер. Повеяло как из могилы — холо-
дом и прахом.
И тут я ее удивил. Уж так удивил! Я хорошо за-
помнил бессмертные стихи, которые месье Соломон
читал мне примерно в таком же контексте, и, услы-
шав про ветер, продекламировал:
Поднялся ветер!.. Жизнь зовет упорно!
Уже листает книгу вихрь задорный!
Алина застыла, не донеся чашку кофе до рта и
уставившись на меня. А я продолжал на едином дыха-
нии:
Не презирай любовь! Живи, лови мгновенья
И розы бытия спеши срывать весной.
— Твою мать! — выпалила она, и я страшно обра-
довался, что в кои-то веки это сказал не я.
381
Я поднял палец и назидательно произнес:
— Ага!
— Где это ты набрался?
— У царя Соломона. Он иногда, от нечего делать,
занимается моим образованием. На всякий случай.
Говорят, есть такая школа клоунов, только я не знаю
где. Может, везде. Лучше кривляться, чем кусаться.
Я ему однажды сказал, что я самоучка, он сначала
засмеялся, а потом смиренно заметил: все мы, все мы,
в сущности, самоучки. Так самоучками и помрем, все,
дорогой мой Жанно, все, хоть трижды дипломиро-
ванные и приобщенные. Знаешь, Алина, «приобщен-
ные» — это такое забавное словечко. А противополож-
ное — «разобщенный». Я смотрел в словаре. Тот ста-
рый господин с мансарды, автор труда всей жизни,
о котором я тебе говорил, некий Жофруа де Сент-Ар-
далузье,— вот он совсем разобщенный, живет один,
у него артрит и сердце, жизнь перед ним в долгу как
в шелку, а ждать компенсации неоткуда, разве что от
социального обеспечения. Так что он действительно
совсем разобщен. «Приобщить» значит «присоеди-
нить, причастить, сделать участником», а «разоб-
щить» — «лишить связи, разъединить, прекратить
общение». Выходит, мадемуазель Кора живет разоб-
щенно, а месье Соломон завел телефонную службу,
чтобы иметь возможность приобщиться, и даже чита-
ет брачные объявления: «обаятельная парикмахерша,
23 года». Никогда не видел, чтобы старый болван вро-
де него так хорохорился и так упорно желал «оста-
ваться участником». Он, видите ли, шьет себе роскош-
ный костюм из добротной ткани, которой сносу не
будет, и нагло ходит к гадалке, чтоб она ему предска-
зывала будущее, как будто оно у него есть! Одно сло-
во — воитель! Только обычные воители ведут наступ-
ление, а этот воюет отступая. Уверен, если бы ему
дали сорок лет, он бы их взял. Всем бы не вредно
овладеть военным искусством, как он, чтобы уметь
держать оборону. Так-то, Алина!
— Так-то,— отозвалась Алина.
382
Она натягивала колготки.
— Раньше такие вещи назывались «укрепляющи-
ми средствами»»— заметил я.— Их прописывали для
поднятия духа. У меня он тоже здорово поднимается,
когда я вижу, как ты надеваешь чулки.
Я поцеловал ее в ляжку.
— Толстой ушел из дома чуть ли не в девяносто
лет,— сказала она,— но дойти никуда не успел —
умер по дороге на полустанке...
— Астапово,— подсказал я.
Зря я это сделал. Сразил Алину наповал. А зря.
— Где это ты, сукин сын, нахватался? — еле выго-
ворила она.
— Не только же в школе учатся. Есть еще обяза-
тельная программа общего кругозора. Так сказать,
дело жизни самоучек.
Алина надела туфли и встала, ни разу на меня не
взглянув.
Чтобы сменить тему, я спросил:
— Так как насчет месье Жофруа де Сент-Арда-
лузье?
— Можно устроить ему встречу с читателями
и раздачу автографов.
— Только поскорее — ему недолго осталось.
Алина взяла сумку и ключ, чуть поколебалась —
из соображений женской независимости — и сказала:
— Я оставлю тебе ключ под половиком.
— Спокойное местечко на Антилах — если кто
знает места.
Алина обернулась и посмотрела на меня. Без всяко-
го выражения. Просто хорошенькое личико. Или кра-
сивое — в зависимости от настроения смотрящего.
— Послушай, Жанно, сколько можно морочить го-
лову. Всему есть предел.
— Не стоит снова обсуждать все сначала. Мы же
не на торгах. Да и поздно уже. Двадцать минут деся-
того. Спорить лучше всего на рассвете. Потом начина-
ется рабочий день.
— Жанно,— повторила она.
383
— Жанно, мой Зайчик — так меня зовут в опреде-
ленных кругах. А ты знаешь, что в Америке был один
заяц, который прославился тем, что всех кусал,— его
звали Харви. Не читала?
— Читала.
— Вот видишь, значит, и зайцы бывают террори-
стами.
— Ключ будет под дверью.
— А что ты мне посоветуешь делать с мадемуазель
Корой?
— Я не собираюсь тебе ничего советовать. Не имею
права.
— Лучше продолжать и потихоньку спустить все
на тормозах или порвать разом?
— Это ничего не изменит. Ну пока, надеюсь, до ве-
чера. Но если ты больше никогда не придешь, я пой-
му. Нас ведь на Земле что-то около четырех миллиар-
дов — у меня много конкурентов. Но мне бы хотелось,
чтобы ты пришел. До свиданья.
— Чао.
♦Чао» — милое словечко. Интересно, террористы
из Красных бригад сказали «чао» Альдо Моро? Ведь
их чувство к нему тоже носило не личный, а обобщен-
ный характер. А слово «любовь», похоже, выходит
за словарные рамки и скоро пополнит медицинскую
лексику.
XXXIV
Я попросил Тонга подменить меня на такси, а сам
отправился в муниципальную библиотеку почитать
«Саламбо» — страшно люблю, когда старик Флобер
принимается играть словами и уходит в эту игру с го-
ловой. Потом я пошел к Жофруа де Сент-Ардалузье
сообщить приятную новость. Он сидел в кресле с ук-
рытыми одеялом коленями. Пришлось у него убрать-
ся — больше было некому. Домашняя прислуга скоро
совсем переведется. Я сказал ему, что ему устроят
встречу с раздачей автографов в настоящей книжной
лавке. И он так обрадовался — я даже испугался, не
умрет ли он от избытка эмоций. На голове у него была
ермолка, как у Анатоля Франса, длинные усы были
чистые и ухоженные. Он еще мог вставать и следить
за собой. А потом переберется в дом престарелых,
и там ему тоже будет не так плохо.
— А это хорошая лавка? — спросил он своим бле-
ющим голоском.
— Самая лучшая. Там работает молодая женщина,
которой ужасно понравилась ваша книга.
— Вам бы тоже стоило прочесть ее, Жан.
— О, я, знаете ли, не любитель чтения. Еще в шко-
ле опротивело.
— Вы абсолютно правы. Того и гляди, все станут
ходячими энциклопедиями.
Я сходил купить ему продуктов. Он любит сладо-
сти, поэтому я купил фиников — это так экзотично,
13 Э. Ажар
385
наводит на мысль об оазисах и вообще расширяет го-
ризонт. Он был доволен.
— Обожаю финики.
Что ж, отлично — на том я и ушел. Об остальном
пусть позаботится социальная работница — она наве-
щает его дважды в неделю. У стариков самое слабое
место — кости. Чуть что — сразу ломаются, и больше
уже беднягам не встать. Их бы надо посещать дважды
в день.
Потом я зашел в нашу хату, там Чак и Йоко сцепи-
лись из-за выеденного яйца. Убить готовы были друг
друга. Я смотрю, чем дальше, тем больше у них появ-
лялось поводов для смертоубийства. Чак хвалил ку-
бинцев, Йоко их костерил. Я разглядывал Йоко
в плане того, что женщины часто бывают неравнодуш-
ны к чернокожим, но если я подставлю мадемуазель
Коре вместо себя Йоко, Алина мне этого не простит.
Я поставил пластинку, где мадемуазель Кора бросает-
ся с моста в Сену со своим внебрачным ребенком, а на
другой стороне она сходила с ума и бродила по париж-
ским улицам в поисках возлюбленного. Я попробовал
изложить свои проблемы Чаку и Йоко, но они слуша-
ли совершенно безучастно, их интересовало только
выеденное яйцо.
— Да что случится, если ты ее бросишь? — сказал
Йоко.— Ну попереживает — ей же лучше.
— Нет,— возразил Чак,— женщина, которая на-
читалась дурацких книжек,— это действительно опас-
но. С нее станется тебя застрелить.
Я задумался.
— А где, по-твоему, она возьмет револьвер? Я бы
ей дал, но у меня у самого нет.
— Видали — у него еще и суицидные замашки,
у этого сукина сына,— ругнулся Йоко.— Тебе бы...
— Знаю, мне бы повкалывать каждый день по во-
семь часов в шахте. Тогда бы я поумнел. Да если б
я был шахтером, я бы сейчас просто-напросто дал вам
обоим в морду.
— Зачем тебе с самого начала понадобилось ее тра-
хать? — возмутился Чак.
386
— В знак протеста. Чтобы показать им всем.
— Все эти твои знаменитые версии о любви...—
Йоко плюнул, вернее, просто сделал губами «тьфу»,
он был помешан на гигиене.
— Я тебе уже объяснил, что это был порыв. Над
ней посмеялись на дискотеке, и я решил им показать.
А потом пришлось продолжать в том же духе, чтобы
она не подумала. Она когда-то была молодой и краси-
вой женщиной, так за что же... И вообще не в ней
дело.
Тут Чака разобрало любопытство:
— А в чем же, может, скажешь?
Но я только пожал плечами и ушел, довольный,
что напустил туману.
Добрался до спортзала и там полчаса колошматил
мешок с песком, пока не полегчало. Побить обо что-
нибудь кулаками — отлично помогает при бессилии.
Для меня единственным избавлением было бы, если
бы месье Соломон соизволил забыть обиду и забрал
мадемуазель Кору себе. Для них обоих лучшим реше-
нием было бы помириться. Я, конечно, понимаю, для
месье Соломона те четыре года, когда он сидел в под-
вале, а мадемуазель Кора никак не давала о себе
знать, навсегда остались кровоточащей раной, но,
с другой стороны, он должен ей быть благодарен за то,
что она его не выдала как еврея в то время, когда это
только поощрялось. Бывают времена, когда к людям
не следует быть слишком требовательным и надо це-
нить, если они просто не делают вам зла. При мысли
о том, что они целых тридцать пять лет портили
жизнь себе и друг другу, обижались, угрызались
и терзались, вместо того чтобы сидеть вдвоем где-ни-
будь на скамеечке и нюхать близрастущие лилии,
меня захлестнул благородный гнев. Я вскочил на свой
велик и рванул прямо к месье Соломону — он один
мог меня спасти.
XXXV
Я уже был одной ногой в лифте, когда из приврат-
ницкой высунулся месье Тапю:
— А, это опять вы!
— Я, месье Тапю, я самый. И еще долго буду появ-
ляться, если, конечно, кирпич на голову не свалится.
— Вы бы попросили этого еврейского царька, чтоб
он вам показал свою коллекцию марок. Я тут вчера
был у него — кран чинил — и успел взглянуть одним
глазком. Так вот, у него собраны все марки Израиля
в удесятеренном виде — каждой по десять экземпля-
ров!
Я ждал. Предчувствие говорило мне, что это еще
не все. Месье Тапю — человек неисчерпаемый, дна не
видно.
— Вы же понимаете, у евреев деньги прежде всего.
Сейчас они все вкладывают капитал в израильские
марки. У них ведь какой расчет: скоро арабы уничто-
жат Израиль ядерными бомбами и от него останутся
одни марки! Вот тогда-то... А? — Он поднял указатель-
ный палец.— Когда государство Израиль исчезнет, его
марки приобретут огромную ценность. Вот они и заку-
пают!
Стоял август месяц, но меня прямо-таки мороз про-
драл по коже от его глубокомыслия. Чак говорит, что
таким был создан мир и что на дури держится свет,—
он, конечно, волен думать как хочет, но, по-моему,
все было не так: по-моему, это просто кто-то пошутил
388
без всякого злого умысла, а вышло вон что, шуточка
прижилась и разрослась. Отступать мне было некуда,
за спиной — стенка, и, почтительно глядя на месье
Тапю — несокрушимого и бесподобного,— я стал бо-
ком подбираться к ступенькам и снял перед ним кеп-
ку — она и так уже приподнялась на вставших дыбом
волосах.
— Простите, государь, но я вынужден вас поки-
нуть... Я называю вас государем, ибо так принято об-
ращаться к королям мудаков — наследникам древней-
шей династии!
Тут месье Тапю разорался, а я пошел наверх до-
вольный собой — всегда приятно лишний раз сделать
доброе дело.
Месье Соломон лежал на кровати, но глаза у него
были открыты, и он дышал. Он был обряжен в свой
роскошный халат, руки сложил на груди и не двигал-
ся, я даже подумал, что он тренируется. Смерть —
штука непостижимая, понять ее можно только изнут-
ри. Вот он, наверно, и пытается принять соответству-
ющую позу, войти в роль и прикинуть, что же он по-
чувствует. Даже взгляд его был уже упокоенный, так
что я чуть не разрыдался — испугался, что он оставит
меня одного с мадемуазель Корой на руках.
— Месье Соломон! — умоляюще-недоверчиво вос-
кликнул я, и он тут же повернул ко мне голову,
а я чуть не прибавил: месье Соломон, не надо думать
об этом все время, и главное, не надо заранее прини-
мать горизонтальное положение тренировки ради
в этом вашем тренировочном костюме с английской
надписью «Ъгаиипг» на груди, что надет на вас под
роскошным халатом. Месье Соломон, хотел я ему ска-
зать, вы должны меня вытянуть, потому что вы же
меня втянули, это ваш моральный долг — взять себе
мадемуазель Кору, и быть с ней счастливым до невоз-
можности, и мирно закончить путь рука об руку —
тихий закат под звуки музыки,— вместо того чтобы
посылать к ней меня в иронических целях. Но ниче-
го этого я не сказал. Царь Соломон смотрел на меня
389
с тысячелетней разницей во взоре, от которой глаза
его искрились и видели насквозь,— рассчитывать не
на что, он был неумолим, не просить же его на коле-
нях, чтобы он забрал мадемуазель Кору.
— Что-нибудь случилось, Жан? У тебя озабочен-
ный вид,— сказал он, и еще больше искр заплясало
в его глазах.
— Ничего особенного, месье Соломон, все то же:
я ведь вам говорил про чайку, которая увязла в не-
фти, но все еще бьет крыльями и пытается взлететь.
Это у меня экологическое обострение...
— Надо уметь абстрагироваться, отключаться. Го-
ворят, теперь есть такие группы медитации, где учат
забываться. Все садятся в позу «лотос» и воспаряют.
Неплохо бы и тебе попробовать.
— У меня нет таких ресурсов, как у вас.
— Каких ресурсов?
— Иронических.
Он уже не смотрел на меня, но даже в профиль
была видна улыбка, залегшая в углах губ и глаз еще
лет тридцать пять назад, когда он с ней пришел в ко-
миссию по чистке и заявил, что мадемуазель Кора
спасла его жизнь,— как залегла, так и осталась.
Я сел.
— Она все время говорит о вас, месье Соломон! По-
моему, это ужасно — загубить себе жизнь из гордости.
По-моему, нет ничего хуже самолюбия. Особенно для
такой грандиозной личности, как вы. Конечно, она
должна была заходить к вам в подвал хоть изредка,
узнавать, не надо ли вам чего, ну и поздравить с Но-
вым годом или ландышей принести в мае, но вы же ее
знаете, она слушается только сердца, а тут угоразди-
ло ее связаться с этим типом, так всегда бывает, серд-
це, оно ведь безглазое. Вы слишком большой стоик,
месье Соломон, можете заглянуть в словарь и убедить-
ся. По-моему, ваш принцип «подохнуть, но не быть
счастливым» никуда не годится. Вы, может, думаете,
что вы слишком старый и для счастья слишком
поздно, но уверяю вас, вы можете прожить до ста
390
тридцати пяти лет, если поедете в одно местечко в
Эквадоре, или в другое, в Грузии, или еще в третье,
оно называется Гунза,— я специально выписал для
вас названия, на случай, если у вас появятся долго-
срочные планы, не зря же вы тренируетесь, и вообще
вас голыми руками не возьмешь. Я очень рад, что за-
бавляю вас, месье Соломон, но, право же, лучше бы
вы взяли и зажили счастливым, чем вот так улыбать-
ся, да и все. Я вас очень уважаю, месье Соломон, но
этот ваш стоицизм, как будто все должны, вот так
осклабившись, разом отбросить копыта,— нет, я про-
тив, это уж слишком, это сверхчеловечно. На что сда-
лось такое отсутствие страданий, если в результате
страдаешь еще больше?
Но уговоры были бесполезны. Царь Соломон оста-
вался «непростительным». Он так свыкся со своим
готовым платьем, что и слышать ничего не хотел.
Я даже не знаю, действительно ли я все это говорил,
а он выслушивал мои мольбы, умолял ли я его гром-
ко, шепотом или молча, мы ведь были почти как отец
и сын, а при таком взаимопонимании и говорить-то
нечего.
Я посидел еще немного, подождал, не подбросит ли
он мне что-нибудь такое, что можно будет принести
мадемуазель Коре, но, видимо, он это приберег для
другого раза. И даже глаза закрыл в знак окончания
беседы. С закрытыми глазами, неподвижный и от-
ключенный, он был еще серее, чем на полном ходу.
XXXVI
На коммутаторе меня ждало сообщение от мадемуа-
зель Коры. Она просила ей срочно позвонить. Я на-
брал ее номер, и она тут же отозвалась:
— Жанно! Как мило, что ты мне звонишь.
— А я и так собирался это сделать.
— Такая чудесная погода, и вот я подумала о тебе.
Ты будешь смеяться, но...— Она засмеялась.— Я поду-
мала, что было бы приятно покататься на лодке в Бу-
лонском лесу.
— Что?
— Покататься на лодке. Денек выдался как на за-
каз для катанья на лодке в Булонском лесу.
— Господи.
Я не мог сдержаться, я чуть не завыл.
Она была довольна.
— Конечно, тебе это и в голову не пришло бы, верно?
Я поглядел на ребят, сидящих у коммутатора: Жи-
нетт, Тонг и братья Массела, в обычной жизни они
были студентами.
— Мадемуазель Кора, а вы уверены, что есть такая
возможность? Я никогда об этом не слышал.
— Катанье на лодке. Я часто каталась в Булонском
лесу.
Я прикрыл рукой микрофон и сказал ребятам глу-
хим голосом, настолько я был взволнован:
— Она хочет кататься на лодке. В Булонском лесу,
черт подери.
392
— Подумаешь, пойди погреби, что особенного,—
сказала Жинетт.
— Нет, но шутки в сторону, она что, совсем спяти-
ла или как? Не стану же я средь бела дня грести!
У нее крыша окончательно поехала.
Я предложил ей тактично:
— Мадемуазель Кора, я вас могу отвести в зоо-
парк, если вам угодно. Вам будет приятно. А потом
пойдем есть мороженое.
— Почему ты хочешь идти в зоопарк, Жанно? Что
это тебе взбрело в голову?
— Вы могли бы изящно одеться, взять белый зон-
тик, и мы полюбовались бы красивыми зверями! Кра-
сивые львы, и красивые слоны, и красивые жирафы,
и красивые гиппопотамы. Что скажете? Там полно
красивых животных.
— Послушай, Жанно! Почему ты со мной разгова-
риваешь как с маленькой девочкой! Что это на тебя
нашло? Если я тебе надоела, то скажи...
Голос ее осекся.
— Извините меня, мадемуазель Кора, но я волнуюсь.
— Господи, с тобой что-то случилось?
— Нет, но я всегда волнуюсь. Хорошо, это решено,
мы не пойдем в зоопарк, мадемуазель Кора. Спасибо,
что вы меня вспомнили. До скорого, мадемуазель
Кора.
— Жан!
— Уверяю вас, мадемуазель Кора, я очень тронут,
что вы обо мне вспомнили.
— Я-не-хочу-идти-в-зоо-парк! Я хочу кататься на
лодке в Булонском лесу! У меня был друг, который
меня туда всегда водил. Ты себя плохо ведешь со
мной!
Что ж, видно, придется иначе.
— Послушай, Кора, заткнись! Не то я сейчас при-
ду и всыплю тебе как следует!
И я повесил трубку. Она наверняка была счастли-
ва. Есть один тип, которому она не безразлична.
Я глядел на ребят, а они на меня.
393
— Скажите, есть ли среди вас чокнутый, который
катался когда-нибудь на лодке? В старое время этим
будто бы занимались.
Старший из братьев Массела смог что-то смутно
вспомнить на этот счет.
— Есть такая картина у импрессионистов,— ска-
зал он.
— Где она?
— Должно быть, в музее «Оранжери» *. Она, на-
верное, хочет пойти посмотреть импрессионистов.
— Да нет, она хочет кататься на лодке в Булон-
ском лесу,— заорал я.— Нечего пудрить мозги, вот
чего она хочет, а вовсе не импрессионистов.
— Верно,— сказал младший из братьев Массела.—
Импрессионисты — это на Марне. Мопассан и все про-
чее. Они завтракали на траве, а потом катались на
лодке.
Я сел где стоял и закрыл лицо руками. Я не дол-
жен был ездить к людям на дом. Одно дело отвечать
на телефонные звонки, а совсем другое — ездить по
квартирам, туда, где все происходит. Я взял трубку
у Жинетт, чтобы сменить ход мыслей. Первый звонок
был от Додю. Бертран Додю. На 808 его знали как об-
лупленного. Он звонит уже не первый год, несколько
раз в день и в ночь тоже. Он ни о чем вас не спраши-
вает и ничего не говорит. Ему просто необходимо удо-
стовериться, что мы на дежурстве. Что кто-то ответит.
Этого ему достаточно.
— Здравствуй, Бернар.
— Ой, вы меня узнали?
Счастье.
— Конечно, Бернар, конечно, мы тебя узнали. Как
дела? Все в порядке?
Он никогда не отвечал ни да, ни нет. Я пред-
ставляю его себе хорошо одетым, с легкой сединой на
висках...
* Музей в саду Тюильри, где выставлены картины француз-
ских импрессионистов.
394
— Вы меня слышите? Это вы, друг 808?
— Конечно, Бернар, мы здесь, да еще как! Мы
здесь всерьез и надолго, не сомневайся!
— Спасибо. До свидания. Я позвоню попозже.
Я всегда недоумевал, что он делает в остальное вре-
мя, когда не звонит. И представить себе не мог.
Потом со мной случились еще два-три несчастья на
другом конце провода, и я несколько успокоился.
Меня это отвлекло от моей проблемы, я был меньше
в нее погружен. Я позвонил Алине в книжный мага-
зин, чтобы с ней поговорить. Сказать мне ей было
нечего, я просто хотел услышать ее голос, и все. Она
получила согласие от дирекции магазина на то, чтобы
в понедельник устроить презентацию книги и прода-
жу с автографами. Я тут же позвонил месье Жофруа
де Сент-Ардалузье.
— Вот, договорились на следующий понедельник.
Они были в восторге, уверяю вас.
— Но неделя — это слишком короткий срок. Нуж-
на какая-то предварительная реклама!..
— Месье Жофруа, тянуть не стоит. Вы и так доста-
точно долго ждали. Вам надо торопиться. Мало ли что
может произойти.
— А что, собственно, может произойти?
Я почувствовал себя идиотом. Я об этом всегда ду-
мал, а они — никогда.
— Не знаю, месье Жофруа, что именно может про-
изойти. Да все, что угодно. Вас может убить терро-
рист, книжный магазин вдруг сгорит, сейчас есть такие
ядерные системы, которые срабатывают за несколько
минут. Одним словом, вам лучше поторопиться.
— Мне семьдесят шесть лет, я ждал всю свою
жизнь, я могу еще немного подождать.
— От всего сердца желаю вам еще немного подож-
дать, месье Жофруа. Выигрываешь всегда в конце.
У вас правильный взгляд на вещи. Но презентация бу-
дет в следующий понедельник, ровно через неделю.
Рекламу они обеспечат. Для вашей следующей книги
постараемся это получше подготовить, но сейчас уже
395
ничего изменить нельзя. Вот как обстоит дело. Теперь
ваш черед, вы должны подготовиться.
— Это самый важный момент моей жизни, мой до-
рогой друг.
— Знаю, хорошо знаю. Соберите все ваше муже-
ство и подготовьтесь. Там будут представители.
— Представители печати?
— Не знаю, какие представители, я в этом ничего
не понимаю, но кто-то там еще будет, как обычно!
— А как я туда попаду?
Это меня развеселило. Подумать только, ему
и транспорт подавай!
— Вам ни о чем не надо будет беспокоиться, месье
Жофруа, за вами заедут.
Вешая трубку, я все еще продолжал веселиться.
Мне следовало бы заниматься рождениями, рожде-
ственскими праздниками, добрыми предсказаниями
на будущее, чем-то розовым и веселым, всем тем, что
начинается, а не кончается. Какая жалость, что месье
Соломон не лежит в яслях.
— Твою мать! — сказал я ребятам.— В следующий
раз я буду заниматься только новорожденными.
Я снова позвонил мадемуазель Коре.
— Мадемуазель Кора, договорились, поедем ка-
таться на лодке.
— Жанно, мой Зайчик, ты душка!
— Я прошу вас не называть меня Жанно Зайчик,
меня от этого выворачивает. Меня надо звать Мар-
сель, Марсель Беда. Запиши это себе, пожалуйста.
— Не сердись.
— Я не сержусь, но имею же я право, в конце кон-
цов, иметь нормальное имя, как у других людей.
— В котором часу ты за мной заедешь?
— Не сегодня, у меня много срочных вызовов.
В другой день, как только будет хорошая погода.
— Ты обещаешь?
— Да-а-а-а...
Я повесил трубку. От жары можно было сдохнуть,
но открывать окно было нельзя из-за шумов с улицы,
396
которые мешали бы разговорам по телефону. Я послу-
шал несколько минут, как говорил младший Массела,
который усердствовал, не щадя себя.
— Я знаю, я понимаю. Я видел эту программу. Да,
конечно, это ужасно. Я не сказал, что ничего нельзя
поделать, Маривонн. Есть мощные организации, кото-
рые этим занимаются. Есть Эмнести интернэшнл
и Лига по защите прав человека. Подожди минутку...
Он взял сигарету и прикурил.
— Она вчера по телеку видела ужасы в Камбод-
же,— объяснил он.
— Не глядела бы,— сказала Жинетт.
— Я думаю, что бесполезно протестовать против
программ второго канала, Маривонн, поскольку пер-
вый канал передает то же самое. Если не в Камбодже,
то в Ливане. Я знаю, что тебе хочется что-то сделать.
Сколько тебе лет? Так вот, в четырнадцать лет не надо
оставаться одной. Ты должна проводить время с ребя-
тами твоего возраста и обсуждать с ними то, что тебя
мучает, и после этого тебе станет куда легче на душе.
Вот у меня есть список дружеских встреч, которые
организованы специально с этой целью. Возьми ка-
рандаш, я тебе сейчас его продиктую. Я знаю, знаю,
что от обсуждения ничего не изменится, убивать бу-
дут так же, но идеи становятся более ясными. Неволь-
но узнаешь географию. А когда идеи проясняются,
всегда чувствуешь себя лучше. Ты не хочешь себя
лучше чувствовать? Что ж, я и это могу монять, впол-
не могу понять. Так всегда бывает у тех, кто чувстви-
телен, кто живет сердцем. Но обязательно надо объ-
единиться с другими ребятами; это очень важно. Вы,
конечно, ничего не сможете изменить в первое время,
ты права. Но во второе и третье время, с ясными иде-
ями, с терпением и настойчивостью, постепенно чего-
то удается достичь, и тогда чувствуешь себя куда луч-
ше. Главное здесь — не быть одной, а объединиться
с другими, понять, что и у других есть сердце и что
многие люди полны доброй воли. Понимаю, все это
звучит как утешение, а ты вовсе не ищешь утешения.
397
Могу я с тобой говорить откровенно? Ты мне позвони-
ла, потому что чувствуешь себя одинокой и несчаст-
ной. Ну да, и еще потому, что хочешь что-то сделать,
для Камбоджи или против нее, в общем, против Кам-
боджи,— сама видишь, идеи твои недостаточно яс-
ные — и не знаешь, как за это взяться. Итак, у тебя
две проблемы: первая — ты одинока и несчастна. Вто-
рая — Камбоджа. Обе проблемы между собой связаны.
Но начать надо с первой. Ты можешь не чувствовать
себя одинокой и несчастной, это во-первых, это важ-
нее всего потому, что прибавит тебе мужества. А во-
вторых, ты перейдешь к другим проблемам, которые
тебя волнуют. Совершенно очевидно, что ты нам зво-
нишь оттого, что не знаешь, к кому обратиться. Так
что возьми карандаш и запиши список организаций,
которые могут тебе помочь. Названия? Сейчас... По-
мочь тебе — помочь другим...
У нас был список таких организаций, и он уточ-
нялся каждую неделю. Я начал ощущать, что завер-
шил круг. Помочь другим, чтобы немного забыть про
себя, чтобы ты сам не мелькал у себя перед глазами.
Каждый день было много звонков от тех, кто хотел
работать альтруистом-любителем на 808.
Жинетт диктовала кому-то адрес организации
«Союз женщин, которых бьют».
Я позвонил Алине.
— Мадемуазель Кора хочет кататься на лодке. Она
это видела у импрессионистов.
— Что ж, это симпатично. У нее незатейливые
вкусы.
— Ты тоже надо мной издеваешься.
— Я оставила тебе ключ под половичком, Марсель
Беда.
XXXVII
Никогда еще я так глубоко не увязал в нефтяном
пятне, мне казалось, что я покрыт нефтью с головы до
ног, и я не знал, как мне из этого выбраться. Мне хо-
телось исчезнуть, в самом деле, совсем не быть здесь
больше. Я пошел в библиотеку и взял ♦Человека-не-
видимку» Уэллса. Но это оказалось совсем не то, что
я предполагал, и, даже если бы мне и удалось стать
невидимым, я все равно продолжал бы их всех видеть,
в том числе и мадемуазель Кору, которая сидела бы
в первом ряду. А потом во мне вдруг вскипело негодо-
вание — хватит, в конце концов, у меня своя жизнь,
не желаю больше быть Жанно Зайчиком. Чак прав,
когда говорит, что мой невроз вызван тем, что «они»
для меня всегда важнее, чем «я», я всегда с «ними»,
никогда не бываю с самим «собой». Раз мадемуазель
Кора хочет кататься на лодке в Булонском лесу,
я готов ей это устроить. Я вышел на улицу, укреплен-
ный своим решением, вскочил на велик и вернулся на
бульвар Осман. Я поднялся в квартиру царя Соломо-
на, прошел через маленькую гостиную и постучал
в дверь кабинета. Месье Соломон был одет с изыскан-
ной элегантностью и давал интервью журналисту.
— Вы недостаточно настойчиво пишете о необхо-
димости телефона в каждой квартире, месье. Вы ведь
понимаете, что одинокий человек не пойдет в соседнее
бистро, чтобы нам позвонить, особенно ночью. Вот
если Франция имела бы более обширную телефонную
399
сеть, в соответствии с ее духовным предназначением
и гуманистическими традициями, то вы сделали бы
значительный шаг вперед в борьбе с разобщенностью
людей и одиночеством.
— Я хотел бы задать вам деликатный вопрос. Нет
ли в вашей позиции известного патернализма?
И тут он меня снова удивил. В самом деле, порази-
тельно услышать это от человека его возраста и к тому
же так элегантно одетого. В его темных глазах сверк-
нули всполохи, но они от этого не посветлели, наобо-
рот, стали еще темнее, и мне показалось, вот-вот за-
гремит гром.
— Назовите это как угодно, месье, но лучше сто-
ять на такой позиции, чем забиться в свой угол
и жрать всякое дерьмо.
Журналист был нокаутирован. Он был слабак.
Я зову слабаками тех, кто никак не желает признать
своей слабости. Он поблагодарил и ушел. Месье Соло-
мон со свойственной ему изысканной учтивостью про-
водил его до двери.
Я сел в кресло, чтобы почувствовать себя более уве-
ренно.
— Ну что, Жанно, опять проблемы?
— Это у вас будут проблемы, месье Соломон. Вам
придется кататься на лодке с мадемуазель Корой.
— Что?
— Ей хочется кататься, как это делали импресси-
онисты.
— Что вы несете?
— Она вас любит, и вы ее тоже. Хатит валять ду-
рака.
Никогда я с ним так не говорил. С тех самых пор,
как существует мир.
— Жан, мой мальчик...
— Марсель.
— С каких это пор?
— С тех пор как Жанно Зайчик погиб. Его разда-
вили.
— Жан, мой мальчик, я тебе не разрешаю гово-
рить со мной таким тоном...
400
— Месье Соломон, у меня и так не хватает муже-
ства решиться, поэтому не доставайте меня и не при-
кидывайтесь дурачком. Мадемуазель Кора вас любит.
— Она вам это сказала?
— Не только сказала, но и не раз подтвердила.
Вам следовало бы пожениться и прожить вместе дол-
гую счастливую жизнь.
— Это она тебя послала?
— Нет. У нее своя гордость.
Месье Соломон сел. Вернее сказать, что он осел,
когда еще стоял. А когда он достиг дна кресла, он
провел своей рукой с маникюром по глазам. Маникюр
ему делает Арлетт из парикмахерской напротив его
дома.
— Это невозможно. Я не могу ее простить.
— Она спасла вам жизнь.
В его глазах снова вспыхнула черная искра.
— Тем, что меня не выдала?
— Вот именно, она вас не выдала, это чего-то сто-
ит. Она знала целых четыре года, что вы как еврей
прячетесь в этом подвале, и она вас не выдала из люб-
ви. Она могла бы это сделать из любви к тому типу из
гестапо, с которым жила, но она предпочла вас не вы-
давать из любви к вам, месье Соломон.
Тут я его прижал к стенке.
— Да, у этой женщины большое сердце,— пробор-
мотал он, но иронии в его голосе не было.
— А теперь она хочет кататься с вами на лодке.
Он взбунтовался.
— Я не поеду.
— Месье Соломон, не надо лишать себя чего-либо
из принципа. Это нехорошо. Это нехорошо для нее,
для вас, для жизни и даже для принципа.
— Что это за идея кататься в ее возрасте, ну ска-
жите! В следующую пятницу ей исполнится шестьде-
сят шесть лет.
— По-моему, шестьдесят четыре.
— Она врет. Старается приуменьшить. В следую-
щую пятницу будет ее шестьдесят шестой день рож-
дения.
401
— Вот и прекрасно, покатайте ее по этому поводу
на лодке.
Он похлопывал себя пальцами по лбу. Я спросил:
— Вы ее еще любите, месье Соломон? Я спраши-
ваю, чтобы знать.
Он сделал жест рукой, потом рука вернулась ко
лбу.
И он улыбнулся.
— Теперь это уже не вопрос любви,— сказал он.—
Это куда большее.
Я так никогда и не узнал, что он этим хотел ска-
зать. У человека, который вот уже тридцать пять лет
живет с марками, который собирает открытки, адре-
сованные вовсе не ему, и который встает ночью, что-
бы отвечать на звонки в 808 чужих людей, возможно,
такие огромные и отчаянные потребности, что мне
надо ждать, пока мне исполнится восемьдесят четыре
года, чтобы его понять.
Он сделал еще один усталый жест рукой.
— Я поеду с ней кататься на лодке,— сказал он.
И тогда я уже не смог себя сдержать. Я подскочил
к нему и поцеловал его. С моих плеч упал чертов груз.
XXXVIII
Я хотел было тут же побежать к мадемуазель Коре,
чтобы сообщить ей такую хорошую новость, но он дал
мне поручения. Мне надо было поехать к некоему ме-
сье Алекяну. Это был наш постоянный клиент, если
можно так выразиться, но он не звонил уже четыре
дня и не отвечал на звонки. Надо было поехать уз-
нать, здесь ли он еще. Случается, что такие, как он,
падают, ломают себе ногу или еще что-нибудь и не
могут подняться. Но Алекян, как оказалось,
был еще вполне здесь. Да, он не позвонил. Но это
потому, что вот уже несколько дней никаких страхов
он больше не испытывал. Он даже сам открыл мне
дверь. А ведь ходить для него было рискованно. Месье
Алекян никогда не признавался, сколько ему лет,
получал тысячу двести франков в месяц, и два раза
в неделю к нему приходила женщина из службы соци-
альной помощи. Он поглаживал себе усы.
— Благодарю вас, но я никогда не чувствовал себя
так хорошо, как сейчас.
Плохо дело. Нет ничего хуже, чем когда у них
вдруг наступает явное улучшение, это самый дурной
знак. Теперь придется навещать его каждое утро
и каждый вечер.
— До скорого, до скорого.
Он испытал вдруг потребность сообщить мне, что
в советской Армении у него есть родственники.
— Кузены.
403
— Было бы мило с вашей стороны, месье Алекян,
если бы вы мне дали их адрес. Чтобы им сообщить...
Я, может быть, поеду туда этим летом.
Он взглянул на меня и улыбнулся. Чтоб меня! Надо
все время быть начеку, чтобы не сказать лишнего и не
пробудить у них подозрения. А может, он улыбнулся
совсем по другому поводу? Боже праведный, спаси нас
и помилуй, как говорили в старину.
— Ну конечно.
Он просеменил до комода и выдвинул ящик. Вы-
нул конверт, на его обратной стороне был адрес.
— Я всегда мечтал посетить Армению, месье Але-
кян. Говорят, там еще жив фольклор. И теперь я смо-
гу передать привет вашим кузенам, когда...
— Что ж, желаю вам приятного путешествия.
Мы пожали друг другу руки. Теперь хоть у нас
было имя человека, которому можно будет сообщить,
когда... Я сбежал вниз по лестнице. Я позвонил из
первого попавшегося мне бистро.
— Это по поводу месье Алекяна, улица Виктуар.
Никогда он себя лучше не чувствовал, всем доволь-
ный, во всем чистом, готовый к... Теперь только надо
будет навещать его дважды в день, чтобы...
У нас был целый список ассоциаций, которые бра-
ли на себя последние заботы... Потом я отнес фунт
черной икры княгине Тшетшидзе от месье Соломона,
тоже одна из б/у, она жила теперь в доме для преста-
релых дам из высшего общества, в ЭКуи-ан-Жозас.
Месье Соломон говорил, что нет ничего ужаснее, чем
приходить в упадок. Потом я помчался в муниципаль-
ную библиотеку со списком книг, которые, по мнению
Чака, нельзя не прочитать. Он написал столбиком:
Кант, Лейбниц, Спиноза, Жан-Жак Руссо. Я их взял,
принес домой и положил на стол. Я провел не меньше
часа, глядя на них, но не открывая. Мне было хорошо
оттого, что я их не трогал — все же одной заботой
меньше.
Потом я пошел навестить ребят, все оказались дома,
Чак, Йоко и Тонг, и у них были какие-то чудные
404
морды. На полу, на оберточной бумаге, лежали крас-
но-белая полосатая майка, шляпа канотье, широкий
кожаный пояс и еще что-то. Что именно это было,
я сперва не понял, а потом выяснилось, что это фаль-
шивые усы. Все они разглядывали эти вещи.
— Это для тебя.
— Как для меня?
— Твоя подруга тебе это принесла. Блондинка.
— Алина?
— Мы не пытались выяснить ее имя.
— А зачем все это барахло?
— Чтобы кататься на лодке.
Я кинулся к телефону. Говорить мне было трудно,
меня душило бешенство.
— Что это на тебя нашло?
— Я принесла тебе майку, канотье и остальное.
— И остальное?
— Они так одевались, на картинах у импрессиони-
стов. Ей ведь этого хочется, разве не так? Ей это на-
помнит юность.
— Не будь такой жабой, Алина.
— Надень майку, канотье, и ты будешь выглядеть
как они. Все, привет.
— Нет, не вешай трубку. А пояс зачем?
— Его тоже надень.
Плук. В телефоне слышится «плук», когда вешают
трубку. Я не раз замечал.
Они все глядели на меня с интересом.
— Это невозможно! — завопил я.— Она не может
ревновать к тетеньке, которой вот-вот будет шестьде-
сят шесть лет!
— Это ничего не значит,— сказал Йоко.— Глав-
ное — чувство.
— Ой, как смешно, Йоко. Ой, какой ты умный!
— Я — хороший негр,— сказал Йоко.
— Черт возьми, она знала, что я это делаю как
альтруист-любитель, это гуманный поступок, понят-
но? Она это знала и против не имела.
Чак поправил меня:
405
— Ты хочешь сказать — ничего не имела против?
— А я что сказал?
— Против не имела.
Это меня доконало. Я сел.
— Я не хочу ее потерять!
— Мадемуазель Кору? — уточнил Чак.
— Ты настаиваешь на том, чтобы я тебе морду раз-
бил?
Нас из осторожности растащили. Йоко держал
меня с одной стороны, а Тонг с другой.
Я не мог представить себе Алину, ревнующую к ма-
демуазель Коре. Или уж пусть тогда ревнует ко всем
видам животных, которым грозит исчезновение.
Я взял фотографию мадемуазель Коры, которая лежа-
ла у меня под подушкой. Я спрыгнул с кровати, ска-
тился вниз по лестнице, схватил свой «солеке* и пом-
чался на нем с такой быстротой, что едва не въехал
прямо в книжный магазин. Там было немало народа,
и все увидели, что что-то происходит между ней
и мною. Я не мог говорить, а ведь я думал, что мы'по-
няли друг друга на всю жизнь. Она повернулась ко
мне спиной, и мы пошли в заднюю комнату и остано-
вились под полками Всемирной истории.
— Я принес тебе фотографию мадемуазель Коры.
Она бросила взгляд. Это была чайка, увязшая в не-
фтяном пятне,— птица не понимала, что с ней про-
исходит, и еще старалась улететь, размахивая крыль-
ями.
— Кое-кто уже пытался спасти мир, Жан. Даже
церковь такая когда-то была, и ее называли католи-
ческой.
— Дай мне чуть-чуть времени, Алина. Нужно вре-
мя. У меня никогда не было никого, поэтому были
все. Я так далеко отлетел от самого себя, что теперь
кружусь как колесо без оси. Я пока не для себя...
Я еще не начал жить для себя. Дай мне срок, и нико-
го не будет, кроме тебя и меня.
Я заставил ее засмеяться. Уф! Я люблю быть источ-
ником смешного.
406
— Ты так ловко зубы заговариваешь, что это про-
сто неприлично, Жанно.
— Мы будем жить для нас, ты и я. Мы вдвоем от-
кроем маленькую бакалейную лавку. Будем жить
тихо-мирно. Большие поверхности для меня кончи-
лись. Говорят, что один Заир в два раза больше всей
Европы.
— Послушай. Когда я принесла тебе твой импрес-
сионистический костюм, я поговорила с одним из тво-
их товарищей...
— Чак — подонок. У него все в голове, а кроме
головы, вообще ничего нет.
— Согласна, Жан. Нам остаются только чувства.
Я знаю, что голова обанкротилась. Я знаю, что все
системы тоже обанкротились, особенно те, которые
преуспели. Я знаю, что и слова обанкротились и ты
больше не хочешь их употреблять, пытаешься их пре-
одолеть и даже создать свой собственный язык. Из
чувства лирического отчаяния.
— Этот Чак — самый большой подонок, какой мне
повстречался со времени последней войны. Не знаю,
что он тебе рассказал, но это он.
— Автодидакт страхов.
— Это он. Это он. Он проводит время, изучая меня.
То он говорит, что я метафизик, то — что я личность
историческая, то — что я истерик, то — что я невро-
тик, то он утверждает, что я подхожу ко всему социо-
логично, то — что я просто клинический больной, то
я комичен, то патологичен, то недостаточно циничен,
то мне не хватает стоицизма, то уверяет, что я като-
лик, то — что я мистик, то — что я лирик, то упрека-
ет в биологизме, а то ничего не говорит, потому что
боится, что я ему рожу разобью.
Я сел на кипу книг, которая здесь и лежала для
этого. Алина опиралась о Всемирную историю в две-
надцати томах и наблюдала за мной, словно я тоже
всего лишь том.
— Но на самом деле все обстоит куда проще, Али-
на. Это бессилие. Ты знаешь, настоящее бессилие,
407
когда ничего не можешь, ничего — хоть весь мир
обойди, от края и до края, и отовсюду доносятся эти
ужасающие голоса. И тогда тебя одолевают страхи,
страхи царя Соломона. Того, который отсутствует,
позволяет всем сдохнуть и никому никогда не прихо-
дит на помощь. И тогда, если удастся найти что-то
или кого-то, кто может тебе хоть чуточку помочь
страдать, тут какого-нибудь старикашку, там друго-
го или, скажем, мадемуазель Кору,— я не могу этим
не воспользоваться. И чувствую себя немного менее
бессильным. Конечно, я не должен был трахать маде-
муазель Кору, но особого зла ей это не принесло, она
уже вполне оправилась. И еще есть у меня друг, изве-
стный брючный король, который уже оделся, чтобы
выйти из дома, и который не забыл мадемуазель
Кору, так вот, я пытаюсь уладить их отношения, что-
бы они вместе прошли конец пути. Я не могу отвечать
за общественное спасение, это нечто чересчур боль-
шое, я могу лишь выступать как кустарь-одиночка.
И когда Чак тебя уверяет, что у меня невроз переоцен-
ки «они» и недооценки «я», что у меня комплекс
Спасителя, он порет чушь. Я просто мастер на все
руки. И больше ничего. Мастер на все руки и кустарь-
одиночка.
— Я дам тебе одну книжку, Жан. Это немецкий
автор, он писал пятьдесят лет назад, во времена Вей-
марской республики. Эрих Кестнер. Он тоже был
юмористом. Книга называется «Фабиан». В конце
Фабиан идет по мосту и видит девочку, которая тонет.
Он кидается в воду, чтобы ее спасти. И автор заклю-
чает: «Девочка выплыла на берег. Фабиан утонул. Он
не умел плавать».
— Я это читал.
Она была сбита с толку.
— Каким образом? Ты читал? Где? Эта книга дав-
но уже не продается.
Я пожал плечами.
— Я читаю что попало. Я ведь автодидакт.
408
Она никак не могла прийти в себя. Словно она
вдруг обнаружила, что знает меня хуже, чем думала.
Или наоборот, лучше.
— Жан, ты притворщик. Где ты это читал?
— В муниципальной библиотеке в Иври. А что
тебя волнует? Я что, не имею права читать? Это не
вяжется с моей рожей?
Я глядел на двенадцать томов Всемирной истории,
которые стояли на полке за Алиной. Я поступил бы не
так, как Фабиан. Я привязал бы себе вокруг шеи все
двенадцать томов, чтобы быть уверенным, что немед-
ленно пойду ко дну.
— Тебе не следовало говорить с Чаком, Алика. Он
чрезмерно систематичен. Он не мастер на все руки.
Отдельные детали, которые валяются где попало
и гниют в уголке, его не интересуют. Его привлекает
лишь теория больших объектов, систем. Он не мастер
на все руки, нет. А если я что-то понял как автоди-
дакт, так это то, что в жизни необходимо быть масте-
ром на все руки, этому надо учиться. Мы с тобой мо-
жем себе смастерить счастливую жизнь. У нас будут
хорошие минуты. Мы с тобой устроимся так, чтобы
жить для себя. Кажется, есть еще такие уголки на
Антилах, надо только знать.
В ее голосе вдруг прозвучала теплота по отноше-
нию ко мне.
— Я полагала, что Фронт сопротивления в Палес-
тине,— сказала она.— Я не собираюсь прожить свою
жизнь, обороняясь от жизни, Жанно. Негодование,
протест, бунт по всей линии всегда превращает тех,
кто избрал этот путь, в жертвы. Доля бунта, но и доля
принятия тоже, только так. Я готова до известной сте-
пени остепениться. Я тебе сейчас скажу, до какой
именно степени я готова остепениться: у меня будут
дети. Семья. Настоящая семья, с детьми, и у каждо-
го две руки и две ноги.
Я весь покрылся мурашками. Семья. Они побежа-
ли вдоль спины до ягодиц.
409
Она засмеялась, подошла ко мне и в качестве под-
держки положила мне руку на плечо.
— Извини. Я тебя испугала.
— Нет, все будет в порядке, немного больше, не-
много меньше...
Она вернула мне фотографию мадемуазель Коры
в образе чайки.
— Теперь отправляйся кататься на лодке.
— Нет, об этом и речи быть не может.
— Иди. Надень свой красивый наряд импрессио-
нистов и иди. Я была в бешенстве, но это прошло.
— Насчет пояса это была неправда?
— Да. Ключ я оставлю под половичком.
— Хорошо, я пойду, раз ты настаиваешь. Это бу-
дет наше прощание.
Я вспомнил про усы.
— А усы зачем?
— У них у всех тогда были усы. Время было такое.
Я был счастлив. В том смешном, что она находила
во мне, теперь было больше веселья, чем печали,
и даже еще что-то дополнительное, в награду за мое
старание. Не Бог весть что, но мне было хорошо от со-
знания, что это есть и что я смогу к этому вернуться.
XXXIX
Мадемуазель Кора рассмеялась, увидев меня в
шляпе-канотье и в такой майке, какие носили в ту
эпоху. Мне было приятно одеться так, как одевались
восемьдесят лет назад, и мне хотелось бы жить в то
время, точнее, в эпоху, когда на спутниках еще не до-
ставляли мертвецов на дом и когда о многом можно
было не иметь никакого понятия, это, бесспорно, здо-
рово способствовало беспечной радости жизни. Я по-
звонил Тонгу и попросил его заехать за нами, а по
пути к мадемуазель Коре заскочил в музей «Оранже-
ри», чтобы посмотреть, похож ли я на молодого чело-
века того времени.
И в самом деле, на одной картине был парень, на
меня похожий, с усами, он сидел за столом с красивой
девчонкой, и казалось, картина вот-вот запоет от
счастья. У меня поднялось настроение от той радости,
которой упивались мои глаза, и я погнался на своем
велике по парижским улицам, выписывая спагетти
между тачками.
Мадемуазель Кора надела красивое платье, не
слишком броское, в розовых и бледно-голубых тонах,
а на голове у нее был ее знаменитый белый тюрбан,
из-под которого выбивалась и мило падала на лоб
прядь волос. Туфли на высоких каблуках и сумка из
настоящей крокодиловой кожи завершали ее туалет.
Она взяла меня под руку, и мы спустились вниз.
У меня сердце разрывалось оттого, что она была такой
411
веселой и вся в ожидании счастья, тогда как я соби-
рался сказать ей, что больше не могу делать ее счаст-
ливой. Она сохранила молодую фигуру, и когда на нас
глядели, то выражения вроде «маленькая старушен-
ция» или «она ему в бабушки годится» ей настолько
не подходили, что не могли никому прийти на ум,
поэтому мы были спокойны. Она в самом деле была
в отличной форме. Я не знал, каковы были планы
месье Соломона, но они могли бы вместе отправиться
в Ниццу, у них был бы там красивый закат и жизнь
такая же спокойная, как море, омывающее берег. Мне
повезло, что я напал на мадемуазель Кору, а не на
другую женщину, у которой, кроме меня, вообще ни-
кого на свете не было бы. Я думаю, что Йоко прав,
когда уверяет, что у пожилых людей есть многое, чего
мы лишены,— мудрость, умиротворенность, сердеч-
ный покой, они с улыбкой взирают на суету этого
мира, но месье Соломон составляет здесь исключение,
он еще не погасший вулкан, в нем кипит негодование,
он бывает злой как черт и сходит с ума от тревоги,
словно он лично отвечает за всю жизнь. Это, видимо,
объясняется тем, что у него не получилась любовная
жизнь; угасать, сознавая, что сгорел зазря, должно
быть, очень печально.
Мы подождали внизу, Йоко приехал на нашем так-
си, и я увидел, что там сидели еще Тонг, Чак и тол-
стая Жинетт, эти негодяи не хотели пропустить мое
катанье на лодке под предлогом, что выдался пого-
жий денек. Мы все, потеснившись, набились в такси,
Йоко сидел за рулем, рядом с ним — Жинетт, которая
взяла себе на колени Тонга, который был меньше
всех, а Чак, мадемуазель Кора и я устроились сзади.
Надо признать, что Чак вел себя вполне корректно,
прочел нам лекцию об импрессионистах, а потом на-
чался кубизм, главным художником которого был
Брак. Я взял лодку напрокат, и мы спустились в ней
на воду, а Чак, Йоко, Тонг и толстая Жинетт стояли
на берегу, чтобы нами любоваться. Чак фотографиро-
вал, он был великим документалистом. Мадемуазель
412
Кора тихо сидела напротив меня, она открыла белый
зонтик и держала его над головой.
Чем только я не занимался все эти годы, но вот
греб впервые. Мы катались уже целых полчаса, а мо-
жет, и больше, в полном молчании, я решил оборвать
все одним махом, но хотел до этого дать ей возмож-
ность насладиться прогулкой.
— Мадемуазель Кора, я вас покину.
Она несколько забеспокоилась.
— Тебе надо уйти?
— Я вас покину, мадемуазель Кора. Я люблю дру-
гую женщину.
Она не шелохнулась, она даже стала еще более не-
подвижной, чем была, не считая, правда, рук, кото-
рые трепетали, как крылья, сжимая сумочку на коле-
нях.
— Я люблю другую женщину.
Я специально это повторил, так как был уверен, ей
будет не так больно, если она поверит, что я бросаю ее
из-за любви к другой.
Она долго молчала, сидя под своим зонтиком.
Я продолжал грести, и это было тяжело.
— Она молодая и красивая, ведь верно?
Это было несправедливо, даже учитывая улыбку.
— Мадемуазель Кора, вы здесь ни при чем, я вас
бросаю не из-за вас. И на вас приятно смотреть. Вы
красиво выглядите под вашим белым зонтиком. Я вас
бросаю не из-за вас. Я вас бросаю потому, что нельзя
любить двух женщин одновременно, когда любишь
только одну.
— Кто это?
— Я с ней случайно познакомился...
— Конечно, догадаться нетрудно... И... ты ей ска-
зал?
— Да. Она вас знает по песням, мадемуазель Кора.
Ей это было приятно.
— Я не нарочно, мадемуазель Кора. Я с ней слу-
чайно познакомился. Это произошло само собой, я не
искал. И у меня есть для вас хорошая новость.
413
— Еще одна?
— Нет, правда, хорошая. Месье Соломону хотелось
бы, чтобы вы его простили.
Это ее оживило. Она даже больше отреагировала,
чем когда узнала про меня. Поди пойми!
— Он тебе сказал?
— Это так же верно, как то, что я вас сейчас вижу.
Он позвонил мне сегодня, чтобы я пришел к нему.
Срочно. Да, вот так мне и сказали по телефону: ♦Ме-
сье Соломон хочет срочно вас видеть». Он лежал в сво-
ем роскошном халате. Занавески на окнах были за-
дернуты. Настоящая депрессия. Он был очень бледен
и уже два дня как не дотронулся ни до одной марки.
Я никогда еще не видел его в таком подавленном со-
стоянии, мадемуазель Кора, он потерял свою главную
ценность...
— Что за ценность? Он проигрался на бирже?
— Он потерял еврейский юмор, мадемуазель Кора.
Это более надежное укрытие, чем Израиль. Вы не мо-
жете не знать, что у него всегда вспыхивают искры
в его черных глазах, когда он со своих высот снисхо-
дит до пустяков нашей жизни. Так вот, на этот раз
никаких всполохов. Мрачные глаза, мадемуазель
Кора, которые смотрят так, словно смотреть уже не на
что. Я сел и молча стал ждать, но так как он молчал
еще упорнее, я спросил: «Месье Соломон, что случи-
лось? Вы прекрасно знаете, что для вас я сделаю что
угодно, а вы сами мне не раз говорили, что я мастер
на все руки». Тогда он вздохнул так, что сердце у
меня чуть не надорвалось. Это такое образное выраже-
ние, мадемуазель Кора, я его где-то слышал. И тогда
наш царь Соломон сказал мне: «Я больше не могу жить
без нее. Вот уже тридцать пять лет, как я пробую
обойтись без нее из-за этой истории с подвалом, ты
знаешь, когда мадемуазель Кора спасла мне жизнь...»
И он посмотрел на меня так, как вообще смотреть
невозможно, и прошептал: «Отдай ее мне, Жанно!»
Мадемуазель Кора широко открыла глаза, в пол-
ном соответствии с этим выражением.
414
— Господи, он в курсе?
— Он в курсе всего, царь Соломон. Ничто не
ускользает от его глаз в сфере готового платья с тех
самых пор, как он со своих величественных высот
склоняется к нашим мелким делам. Он положил мне
руку на плечо унаследованным от предков жестом
и прошептал: «Отдай ее мне, Жанно!»
Мадемуазель Кора открыла свою сумочку из насто-
ящей крокодиловой кожи и вынула маленький пла-
ток. Она его развернула и поднесла к глазам. Она еще
не плакала, и мне пришлось повторить:
— «Отдай ее мне».
Тут она утерла одну слезу и глубоко задышала.
— Есть такая песня,— сказала она.— В 1935-м ее
пели. Розали. Там играл Фернандель.
И она напела:
— «Где ты, Розали, если встретишь ее, мне ее
верни...»
— Есть песни на все случаи жизни, мадемуазель
Кора.
— А потом? Что он потом сказал?
— Рука его все еще лежала на моем плече, и он по-
вторил: «Я не могу без нее жить. Я пробовал, Богу из-
вестно, что я пробовал, но это выше моих сил, Жан-
но. Я не из тех, кто любит два раза. Я люблю один
раз. Я раз полюбил, и мне этого хватает. Навсегда.
И больше ничего быть не может. Один раз, только
одну женщину. Это самое большое мое богатство.
Пойди к ней, Жанно. Поговори с ней деликатно, как
ты умеешь. Пусть она мне простит, что я просидел че-
тыре года в этом подвале, не навещая ее!»
Мадемуазель Кора была в шоке.
— Он этого не сказал!
— Клянусь всем, что для меня свято, мадемуазель
Кора, все в вашей воле! Он даже пролил слезу, что
в его возрасте случается в особых случаях, из-за состо-
яния желез. Слеза была такая огромная, что я никог-
да не поверил бы, что это возможно, если бы не видел
своими глазами.
415
— А потом? А потом?
Что же ей еще надо!
Я молча греб несколько минут.
— А потом он шептал, обращаясь к вам, такие лас-
ковые, нежные слова, что мне стало неловко.
Мадемуазель Кора была счастлива.
— Старый безумец! — сказала она с явным удо-
вольствием.
— Вот именно, его мучает страх, что вы считаете
его чересчур старым.
— Да он вовсе не так уж стар,— энергично возра-
зила мне мадемуазель Кора.— Времена изменились.
Это теперь уже другой возраст.
— Верно. Мы не живем во времена импрессио-
нистов.
— Все эти разговоры о возрасте, к чему они ведут
к конце концов?
— В конце концов ровно ни к чему, мадемуазель
Кора.
— Месье Соломон, он вполне может дожить до глу-
бокой старости.
Я чуть было не сказал, что сидение в подвале про-
длевает жизнь, но надо ведь что-то оставить и для
другого раза. Я только вынул из кармана искусствен-
ные усы и налепил их себе, чтобы поднять настрое-
ние.
Мадемуазель Кора рассмеялась.
— Ой, какой ты! Настоящий Фрателлини!
Я не знал, кто это, но был готов пока не выяс-
нять.
Я стал усердно грести. Теперь, когда сделано что-
то хорошее, я греб даже с удовольствием.
Мадемуазель Кора задумалась.
— Он может еще долго прожить, но для этого не-
обходимо, чтобы кто-то о нем заботился.
— Вот именно. Или чтобы он о ком-то заботился.
По сути это одно и то же.
Оказалось, что я неплохо справляюсь с веслами.
Мадемуазель Кора забыла обо мне. Я стал грести более
416
спокойно, чтобы не потревожить ее, чтобы она обо
мне не вспомнила. Это был неподходящий момент,
чтобы напомнить о своем присутствии. Она хмурила
брови, принимала озабоченный вид, она давала по-
нять месье Соломону, что она еще не приняла реше-
ния.
— Мне хотелось бы теперь вернуться домой.
Я подплыл к берегу, и мы ступили на твердую зем-
лю. И снова все набились в такси. Йоко по-прежнему
сидел за рулем, толстая Жинетт с Тонгом на коле-
нях — рядом с ним, а мадемуазель Кора сзади, между
мной и Чаком. Она так и сияла, будто бы не потеря-
ла меня. Все молчали, и я чувствовал, что они испы-
тывали ко мне максимум уважения, какое я только
могу внушать. Они наверняка ломали себе голову, как
этот негодяй сумел так ловко выкрутиться. А я прези-
рал их с высоты своего величия, как царь Соломон,
и мне почти казалось, что я сам стал королем готово-
го платья. Мадемуазель Кора была настолько в ударе,
что захотела нас угостить чем-нибудь на террасе кафе.
Я предложил поехать на Блисейские поля, но она
сообщила нам, что на Елисейские поля она теперь ни
ногой из-за того, что там так долго страдал месье Со-
ломон. У мадемуазель Коры блестели глаза, впервые
в своей жизни я сделал женщину такой счастливой.
Когда мы подъехали к ее дому после того, как она
выпила в кафе три рюмки коньяка и полбутылки
шампанского, она стала нам рассказывать об Иветт
Гильбер, когда-то знаменитой певице, настоящей
звезде, которую она лично не знала, потому что была
тогда слишком молода, и даже начала напевать, стоя
на тротуаре, ее песни, и от волнения это запечатле-
лось в моей памяти — ничто так не облегчает душу,
как волнение. Мы все вышли из такси, Йоко, Тонг,
Чак, толстая Жинетт, и мадемуазель Кора пела для
нас:
Монашек-притвора, беги из затвора,
Чем в келье томиться, не лучше ль жениться!
14 Э.Ажар
417
Я помог ей подняться до ее этажа, но она даже не
предложила мне зайти к ней, попрощалась со мной на
лестнице. Протянула мне руку:
— Спасибо за прогулку, Жанно.
— Всегда рад.
— Скажешь месье Соломону, что мне надо поду-
мать. Это слишком внезапно, ты понимаешь...
— Он больше не может без вас, мадемуазель Кора.
— Я не говорю «нет», разумеется, ведь нас связы-
вает прошлое, но я не могу вот так, с ходу, броситься
в эту авантюру. Я должна подумать. Я жила своей
спокойной, хорошо организованной маленькой жиз-
нью, и я не могу вот так, сразу... Я успела наделать
достаточно безумных поступков в своей жизни. Я не
хочу снова терять голову.
— Он это прекрасно поймет, мадемуазель Кора.
Насчет способности все понять вы можете всецело по-
ложиться на царя Соломона. Можно сказать, что по-
нимать — это его специальность.
Я спустился и вышел на улицу. Все меня ждали.
— Как ты справился?
Я показал им палец, как это делают итальяшки,
сел на свой велик и поехал домой. Дома я тут же ки-
нулся на кровать, содрал фальшивые усы и спросил
у Алины:
— Фрателлини — это кто?
— Семья клоунов.
Я попытался ей все рассказать, но она не захотела
говорить о мадемуазель Коре. У нее был настоящий
талант к молчанию, с ней можно было молчать, ни-
когда не испытывая страха, что нам нечего сказать
друг другу. Когда меня еще не было в ее жизни, она
иногда включала радио, которое всегда лучше телека
в пожарных случаях, но помимо этого она мало всту-
пала в контакт с внешним миром. Итак, мы почти
не говорили, и я больше часа лежал и смотрел на нее,
а она ходила взад-вперед по своей двухкомнатной
квартире площадью в восемьдесят квадратных мет-
ров, но этого вполне хватало, и занималась своими
418
делами. Правда, один вопрос она мне задала, в самом
деле очень странный вопрос, который меня очень уди-
вил,— она меня спросила, не убил ли я кого-нибудь.
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты всегда чувствуешь себя винова-
тым.
— Это не личное, это в общем смысле.
— Но в конце виноват оказываешься ты из-за тво-
ей человечности, так, что ли?
— О какой человечности ты говоришь, ты что, из-
деваешься надо мной или что?
Она отрезала себе здоровенный кусок пирога с ма-
линой и вернулась ко мне, чтобы съесть его, лежа
рядом со мной в кровати, что было как-то обидно,
учитывая мои намерения.
— Знаешь, Жанно, мой Зайчик, в доброе старое
время как раз во Франции обреталась золотая сере-
дина.
— Где это во Франции? Я в географии не очень-то
силен.
— Золотая середина, где-то между насрать и сдох-
нуть. Между запереться на все засовы и распахнуть
двери для всего человечества. Не очерстветь вконец
и не дать себя уничтожить. Это очень трудно.
Я продолжал лежать, глядеть на нее и привыкать
быть вдвоем. Когда в вашей жизни никого нет, то не-
вольно получается, что там толчется много народу.
А когда кто-то есть, то народу становится сразу куда
меньше. Теперь я довольствовался тем, что имел,
и больше не стремился удрать к другим и поспеть по-
всюду. Она мне сказала, что никогда прежде не виде-
ла менее самодостаточного парня и что для собак
я был бы просто находкой от избытка неразборчивой
собачьей нежности. Впрочем, она вообще ничего не
говорила, но именно это она и хотела сказать. Время
от времени она бросала те дела, что заставляли ее
хлопотать по дому, и подходила ко мне, чтобы меня
поцеловать в ответ на взгляды, которые я на нее
бросал. Хлопотать. Я хлопочу, ты хлопочешь, он
419
хлопочет. Пример: она хлопочет по дому. Я хлопочу,
ты хлопочешь, он хлопочет...
Я никогда не читал словарь с самого начала до кон-
ца, как следовало бы сделать, вместо того чтобы хлопо-
тать. Впервые в жизни я был с ней, целиком мне при-
надлежащей до конца, и ночью я испытал все-таки
некоторую тревогу — никто не знал, где я, и в случае
необходимости меня нельзя было найти по телефону.
Но все же вокруг меня в тишине воплей было меньше,
чем раньше, и я уже не слышал голосов, которые
словно затихали, удаляясь от меня,— доказательство
того, что я был счастлив. Я не упрекал себя ни в чем,
я старался не думать, но я был по-настоящему влюб-
лен. С точки зрения морали несчастные более счаст-
ливы, чем счастливые, у них могут отнять лишь их
несчастье. Я подумал о царе Соломоне и нашел, что он
был чересчур суров с мадемуазель Корой. Если есть
что-то непростительное на свете, так это неумение
прощать. Они могли бы поехать в Ниццу, где еще
живет много пенсионеров.
хь
На следующий день месье Соломону исполнилось
восемьдесят пять лет. Я отключил счетчик на такси
и навестил его. Он был в прекрасном настроении.
— О, Жанно, как мило, что вы вспомнили...
— Месье Соломон, разрешите поздравить вас с ва-
шими замечательными достижениями.
— Спасибо, малыш, спасибо, делаешь что можешь,
но и нами занимаются, нами занимаются... Вот погля-
дите-ка на это, есть надежда...
Он проковылял до письменного стола и взял газе-
ту «Монд».
— Можно подумать, что они это сделали специаль-
но по случаю моего восьмидесятипятилетия. Читайте,
читайте!
Это была газетная страница под заголовком «Ста-
реть». Все здоровые долгожители живут активной
жизнью в горном районе, весьма благоприятном для
тренировок. «Искусство и способы как можно лучше
стареть» — так назвал доктор Лонгевиль свою не-
большую книгу, иллюстрированную несколькими ри-
сунками Фезана. Она легко читается, посвящена про-
блемам гигиены и образа жизни пожилых людей и
ставит своей целью склонить этих людей занять
новую, активную позицию на новом этапе их суще-
ствования.
Месье Соломон нагнулся над моим плечом, воору-
жившись лупой филателиста. Он прочел своим очень
красивым голосом:
421
— ...склонить этих людей занять новую, актив-
ную позицию на новом этапе их существования.
Он подчеркнул красным карандашом это место.
— ...многочисленные растения и некоторые поро-
ды рыб имеют неограниченную продолжительность
жизни...
Он направил на меня свою лупу.
— Знал ли ты, Жанно, что многочисленные расте-
ния и некоторые породы рыб имеют неограниченную
продолжительность жизни?
— Нет, месье Соломон, но это приятно узнать.
— Не правда ли? Не понимаю, почему от нас скры-
вают такие важные вещи.
— Правда, месье Соломон. В следующий раз, мо-
жет быть, такое и о нас напишут.
— Многочисленные растения и некоторые породы
рыб,— повторил месье Соломон уже с ненавистью.
Тут я сделал нечто, чего прежде никогда еще не де-
лал. Я обнял его за плечи. Но он продолжал гне-
ваться:
— ...склонить пожилых людей занять новую, ак-
тивную позицию на новом этапе их существования,—
сердито повторял он.
Было приятно слышать, что он сердится, видеть
его в гневе. Он был явно не из тех, кто готов поехать
в Ниццу. У него был темперамент настоящего борца
в своей категории.
— Небольшая полезная книга, она легко чита-
ется...
Он стукнул кулаком по столу:
— Ух, я бы тебе... им такой поджопник влепил,
дружбилы!
— Не орите, месье Соломон, какой от этого толк?
— Небольшая книга, иллюстрированная несколь-
кими рисунками Фезана, она легко читается, посвя-
щена проблемам гигиены и образа жизни пожилых
людей и ставит своей целью склонить этих людей за-
нять новую, активную позицию на новом этапе их
существования! Черт-те что, нет, правда, черт-те что!
422
Он стукнул еще несколько раз кулаком по столу,
и на его лице появилось выражение непоколебимой
решимости.
— Везите меня к шлюхам,— скомандовал он.
Сперва я подумал, что ослышался. Это было невоз-
можно. Человек такого высочайшего класса не мог
этого хотеть.
— Месье Соломон, извините, но я услышал нечто,
что я, наверное, не расслышал и что я не хочу слы-
шать!
— Везите меня к шлюхам! — взревел месье Соло-
мон.
Если бы месье Соломон, будучи евреем, попросил
бы меня о соборовании, я испугался бы не больше.
— Месье Соломон, я вас умоляю, не говорите та-
ких вещей!
— Я хочу пойти к шлюхам! — орал месье Соломон
и снова стал стучать кулаком по столу.
— Месье Соломон, пожалуйста, не делайте таких
усилий!
— Каких усилий? — пророкотал царь Соломон.—
Ах, вы тоже, мой юный друг, способны на клеветни-
ческие измышления?
— Не кричите так, месье Соломон. Что-то может
внезапно лопнуть!
Царь Соломон бросил на меня со своей высоты ис-
пепеляющий взгляд. Да, я был бы испепелен, если бы
взгляд его в самом деле мог бы метать молнии.
— Кто здесь хозяин? Я в отличном состоянии,
и ничего внезапно не лопнет! Я желаю, чтобы меня от-
везли к шлюхам. Кажется, ясно?
Я совсем пал духом. Я знал, что его подталкивали
страхи, но не мог и предположить, что они могут его
спровоцировать на такой поступок отчаяния. Такой
величественный человек, старик, который возвраща-
ется к первоначальному источнику... Я схватил его за
руку.
— Мужайтесь, месье Соломон. Вспомните месье
Виктора Гюго!
423
Я прокричал:
Тот возвращается к первичному истоку,
Кто в вечность устремлен от преходящих дней.
Горит огонь в очах у молодых людей,
Но льется ровный свет из старческого ока.
Месье Соломон схватил свою трость, и я ясно ви-
дел, что он меня сейчас побьет.
— Месье Соломон, в глазах старика виден свет!
Молодой человек красив, но старик величествен! Вы
не можете идти к шлюхам, вы слишком высоко сто-
ите!
— Это что, попытка меня запугать? — заорал ме-
сье Соломон.— Как хозяин 808 я приказываю! Я же-
лаю, чтобы меня отвезли к шлюхам!
Я кинулся в коммутаторскую. Там были толстая
Жинетт, Тонг, Йоко, Чак и братья Массела, старшего,
впрочем, не было. Они сразу увидели, что случилось
что-то ужасное. Я завопил:
— Месье Соломон требует, чтобы его отвезли к
шлюхам!
Они все разинули пасть от удивления, кроме стар-
шего брата Массела, которого тут не было.
— Это старческий маразм,— спокойно изрек Чак.
— Что ж, пойди скажи ему.
— Говорят, что у стариков часто бывает желание
трахнуть беременную женщину,— сказала Жинетт.
Все мы на нее посмотрели.
— Я хочу сказать...
— Ты хочешь сказать, но лучше бы ты заткну-
лась! — крикнул я.— И так страшно подумать, что не-
счастный месье Соломон хочет идти к шлюхам, не
хватало еще, чтобы он потребовал себе беременную!
Что мы будем делать?
— У него поехала крыша,— сказал Чак.— Это от
шока, что ему исполнилось сегодня восемьдесят пять
лет. Никогда не видел никого, кто бы так боялся уме-
реть!..
424
— Восточная мудрость ему чужда, это уж точно! —
сказал Тонг.
— А может быть, ему просто хочется пойти к
шлюхам, и все,— предположил Йоко.
— За всю свою жизнь он ни разу не был у шлюх! —
орал я.— Только не он! Не человек такой высокой ду-
ховности!
— Можно позвать доктора Будьена,— предложил
младший из братьев Массела, поскольку старшего тут
не было.
— Ничего не остается, как отвезти его к шлю-
хам,— сказал Тонг,— может, что-то и произойдет.
Именно в этот момент в коммутаторскую вошел
царь Соломон. Он уже надел на голову свою легендар-
ную шляпу, а в руках держал трость с набалдашни-
ком в форме лошадиной головы и перчатки.
— Что, небольшой заговор? — сказал он.
Достаточно было на него посмотреть, чтобы стало
ясно, что ему нехорошо. В глазах был панический
блеск, а губы он так сильно сжал, что их вообще не
было видно, и голова его дрожала.
— Едем, едем! — заорал я и побежал в ванную
комнату посмотреть, что за лекарства там хранились
на такой случай. Ничего. Царь Соломон противостоял
врагу с пустыми руками. Я видел фильм такого рода,
там один рыцарь предлагает смерти, которая пришла
за ним, вступить с ним в единоборство. Когда я вер-
нулся в коммутаторскую, я застал царя Соломона
с высоко поднятой головой, трость он держал на весу
и вполне совладал со своим гневом.
— Я должен вас предупредить, что так у нас дело
не пойдет. Мне исполнилось сегодня восемьдесят пять
лет, это точно. Но считать, что я стану поэтому недее-
способен,— нет, такой дерзости я никому не позво-
лю. И еще одну вещь я хочу вам сказать. Я хочу вам
сказать, мои юные друзья, что я не давался в руки
нацистам в течение четырех лет, избежал гестапо,
лагерей, облавы на Зимнем велодроме, газовых камер
не для того, чтобы сдаться какой-то убогой смерти,
425
которую называют естественной, смерти третьесорт-
ной, наступающей якобы от жалких физиологических
причин. Самые мощные силы не смогли надо мной
восторжествовать, так неужели вы думаете, что я под-
дамся рутине? Я не зря избежал холокоста, мои юные
друзья, я намерен дожить до глубокой старости, это
я торжественно объявляю, запомните!
И он еще выше задрал подбородок, с еще большим
вызовом, и это был настоящий кризис страхов, вели-
ких страхов царя Соломона. И он снова заорал, не-
смотря на свой величественный вид:
— А теперь я желаю ехать к шлюхам!
Делать было нечего. Мы оставили на коммутаторе
брата Массела, который не хотел быть свидетелем
этой авантюры, а потом все набились в такси, даже
Жинетт,— без женщины дело обойтись не могло.
Я вел машину, толстая Жинетт с Тонго на коленях си-
дела рядом, а Соломон сидел сзади, между Чаком
и Йоко. Я видел выражение его лица в зеркале задне-
го вида и нашел только одно слово в словаре, которое
могло бы его передать,— непреклонный. Непреклон-
ный — когда нельзя смягчить чье-то бешенство, зло-
памятство, насилие. См.: жестокий, безжалостный,
несгибаемый, а также: ярый, яростный. Мы все
сгруппировались вокруг него, как охранники. Никог-
да еще человека в таком состоянии не везли к прости-
туткам. Для меня это было еще ужаснее, чем для
остальных, потому что я любил месье Соломона боль-
ше, чем все, кто сидел в такси. Я понимал, что он пе-
режил, проснувшись сегодня утром, в день своего
восьмидесятипятилетия, поскольку именно это испы-
тываю я сам, просыпаясь каждое утро. Первое, что он
должен был бы сделать, просыпаясь, это пойти попи-
сать, потому что в его возрасте есть немало людей,
которые уже не могут писать из-за простаты, но он
писал еще как царь, и это его всякий раз успокаивало.
Мы все молчали, нам нечего было ему предложить.
Что мы могли ему сказать? Что он еще очень хорошо
мочится? Что многие не дожили до его возраста? В его
426
пользу аргументов не было. Нельзя было даже обви-
нить нацистов или методы пыток полиции в Аргенти-
не, это совсем другая история. Под уважительными
демократическими предлогами царю Соломону нано-
сили непростительный удар, с ним обращались как
с первым попавшимся смертным. Аргументы, кото-
рые он недавно представил, были настолько убеди-
тельны, что ответа на них не было. В течение четырех
лет он прятался в подвале, он блестяще избежал на-
цистского истребления и французской полиции, к ко-
торой можно применить то же определение, неужели
он все это проделал только для того, чтобы умереть,
как мудак, от какой-то естественной смерти!
— ...Склонить пожилых людей занять новую, ак-
тивную позицию на новом этапе их существования! —
вдруг заорал месье Соломон, и только когда он доба-
вил, потрясая кулаком: — О бешенство, о отчаяние,
о ненавистная старость! — я начал остерегаться и по-
думал, не шутит ли он, не кончится ли все это гоме-
рическим хохотом.
— Месье Соломон, нашли гроб Чарли Чаплина, ко-
торый украли, и он в нем сохранился нетронутым, это
хорошая новость, справедливость торжествует.
— Месье Соломон,— сказал Чак,— вы ведь любите
музыку, вы должны полететь в Нью-Йорк, Горовиц
дает там свой последний концерт.
— Кто вам сказал, что это последний? — рявкнул
в ответ месье Соломон.— Это он так решил? Кто вам
сказал, что через двадцать лет Горовица не будет?
Почему он должен умереть раньше? Потому что он ев-
рей? Хватают всегда одних и тех же, так, что ли?
Впервые я видел Чака в полной растерянности, он
был просто ошеломлен. Я ехал очень медленно, я на-
деялся, что месье Соломону вдруг откажет память, как
часто бывает у глубоких стариков, и он забудет о своем
злосчастном намерении, но мы уже добрались до улицы
Сен-Дени, и я услышал, как месье Соломон опять за-
вопил. Он высунулся в окно и приценивался. Взгляд
его привлекла крупная блондинка в мини-юбке и
427
кожаных сапогах, которая стояла, вызывающе при-
слонившись к стене. Рядом стояли еще пять-шесть
проституток, которые точно так же прислонялись,
и я не знаю, почему месье Соломон выбрал именно
эту. Я проехал немного дальше, но он стукнул меня
своей тростью по плечу, и я затормозил.
— Выпустите меня!
— Месье Соломон, вы не хотите, чтобы мы с ней
сперва поговорили? — предложил Йоко.
— И что вы намерены ей сказать? — рявкнул ме-
сье Соломон.— Что несовершеннолетним это запреща-
ется? Идите знаете куда! Я брючный король и в сове-
тах не нуждаюсь! Ждите меня здесь.
Мы все выскочили из машины и помогли ему выйти.
— Месье Соломон,— умолял я его,— ведь бывает
гонорея...
Он не слушал. Он принял активную позицию, как
было сказано в газете «Монд», шляпа была слегка
сдвинута набок, взгляд оживленный, полный реши-
мости, а в руках он держал перчатки, а трость слегка
приподнял. Мы все за ним наблюдали. У белокурой
шлюхи хорошо сработала женская интуиция, она ему
широко улыбнулась. Месье Соломон тоже улыбнулся.
Жинетт заплакала:
— Мы его живым уже не увидим.
Это было ужасно — среди белого дня, на виду
у всех, такой величественный человек. У меня от это-
го сердце разрывалось, но правды ради я вынужден
сказать, что у царя Соломона была весьма двусмыс-
ленная, можно даже сказать, скабрезная улыбочка.
Он был здесь, на уровне земли, а вовсе не на своих
легендарных высотах, откуда он с таким снисхожде-
нием взирал на наши ничтожные делишки. Шлюха
взяла царя Соломона под руку, и они направились
к двери гостиницы. Йоко с уважением снял кепку,
Тонг стал бледно-желтым, у Чака ходуном заходил
кадык, толстая Жинетт рыдала. Ужасно было смот-
реть на то, как царь Соломон на глазах падал со сво-
их высот в грязь.
428
Мы ждали. Сперва стоя на тротуаре, потом, когда
его отсутствие стало затягиваться,— в такси. Жинетт
была вся в слезах.
— Вы должны были что-то сделать!
Прошло еще двадцать минут.
— Но наше поведение — это же неоказанке помо-
щи человеку, когда его жизнь в опасности,— кричала
Жинетт.— Она его убивает, эта мерзавка! Надо под-
няться и посмотреть!
— Не надо впадать в панику,— сказал Тонг.—
Она, наверно, уложила его, чтобы он отдохнул. Мо-
жет, она старается поддержать его морально. Это тоже
относится к услугам, которые она оказывает.
Прошло еще десять минут.
— Я сейчас позову легавых,— сказала Жинетт.
И в эту самую минуту в дверях гостиницы появил-
ся месье Соломон. Мы все высунулись, чтобы наблю-
дать за ним. Что-либо определенное сказать было
трудно, ни да, ни нет. Он стоял, держа в одной руке
перчатки и трость, в другой — шляпу, он ничуть не
утратил своего легендарного внешнего достоинства.
Он бодрым жестом нахлобучил на голову шляпу,
сдвинув ее слегка набок, и направился к нам. Мы все
выскочили из такси и побежали ему навстречу, но
нам не пришлось его поддерживать. Я сел за руль,
и мы ехали молча, только Жинетт вздыхала и кида-
ла на него взгляды, полные упреков. Внезапно, когда
мы ехали по Шоссе-д'Антен, месье Соломон улыбнул-
ся, что было хорошим признаком после всех пережи-
тых волнений, и пробормотал:
Тот возвращается к первичному истоку,
Кто в вечность устремлен от преходящих дней.
И еще:
— Многочисленные растения и некоторые поро-
ды рыб имеют неограниченную продолжительность
жизни-
После чего он снова впал в мрачное молчание,
а когда мы добрались до дома, мы уложили его на
429
диван, позвонили доктору Будьену и попросили его
срочно прийти, потому что месье Соломона терзает
желание бессмертия. Мы все были очень взволнованы,
все, кроме Чака, который сказал, что страхи царя
Соломона были чисто элитарными и аристократиче-
скими, что на земле хватает несчастий, с которыми
есть возможность бороться, так что нечего тратить
силы, проклиная то, что нам неподвластно, и меча по
этому поводу громы и молнии. Он нам сообщил, что
еще в Древнем Египте народ вышел на улицы и устро-
ил своего рода май 68-го, люди забивали священно-
служителей камнями и требовали бессмертия, и что
царь Соломон со своими требованиями и проклятиями
был анахроничен. Анахроничен — неуместен в своей
эпохе, принадлежит другому времени. Я пожал плеча-
ми и отключился. Чак был прав, а спорить с теми, кто
прав, нет никакого смысла. С ними ничего не подела-
ешь. Бедняги.
Я дождался прихода доктора Будьена, который
сказал, что давление у месье Соломона приличное,
и не увидел никаких других угроз на горизонте, кро-
ме небольших обычных отклонений, и, следователь-
но, нет оснований для особого беспокойства. Я сооб-
щил ему, что месье Соломон был справедливо возму-
щен, когда узнал, что у многочисленных растений
и некоторых пород рыб срок жизни не ограничен,
а вот у нас — ограничен, а доктор в ответ объяснил,
что во Франции небрежно относятся к научным иссле-
дованиям, что кредиты на науку еще сократили и что
месье Соломон прав, в области геронтологии не дела-
ют того, что было бы необходимо. Я убедился, что
у месье Соломона есть все, что ему нужно, что он вды-
хает и выдыхает воздух нормально, и я сел на свой
велик.
хы
Ключ не лежал под ковриком, и, когда Алина от-
крыла мне дверь, я тут же понял, что случилось ка-
кое-то несчастье. Я уже раньше заметил, что Алина
бывала разгневана, когда чувствовала себя несчаст-
ной.
— Она здесь.
Я спросил — кто. Потому что со всеми волнениями
этого дня я вспомнил бы о мадемуазель Коре в послед-
нюю очередь. Но это была именно она, и одета куда
более нарядно, чем обычно, а косметикой она злоупот-
ребила так, будто шла на вечерний светский прием.
Когда она моргала, глаза ее становились похожи на
пауков, которые дергают лапками,— такими длинны-
ми и черными от туши были ресницы. Кроме того,
глаза были жирно подведены синим, а на лице повсю-
ду пестрели белые и красные мазки. Волосы она при-
крыла черным тюрбаном со знаком Зодиака — золо-
той рыбкой посередине, а платье ее переливалось все-
ми цветами, когда она двигалась,— от лилового через
сиреневый до пурпурного. Когда я вошел, воцарилось
молчание, словно я был последний из негодяев.
— Здравствуй, Жанно.
— Здравствуйте, мадемуазель Кора.
— Я хотела познакомиться с тйоей подругой.
Я сел, опустил голову и стал ждать упреков и жа-
лоб, но, кажется, огорчен был больше я, чем она.
Алина стояла ко мне спиной, она ставила в вазу цветы,
431
которые ей принесла мадемуазель Кора, и я уверен,
что она готова была меня убить, так она меня ненави-
дела в этот момент. Мне хотелось бы знать, давно ли
мадемуазель Кора здесь, что они успели рассказать
друг другу и будет ли по-прежнему лежать для меня
ключ под ковриком.
— Вы молодая, счастливая, и это пробуждает во
мне хорошие воспоминания,— сказала мадемуазель
Кора.
Я сказал:
— Мадемуазель Кора, мадемуазель Кора.— И умолк.
Алина тоже молча ставила цветы в вазу.
Мадемуазель Кора немного всплакнула. Она выну-
ла из своей сумочки маленький платочек, совсем чи-
стый, и я испытал облегчение, увидев, что он еще не
был использован, значит, прежде она еще не плакала.
Она вытерла им глаза, помня о косметике. Она в са-
мом деле была одета и накрашена, как на прием, мо-
жет, она и в самом деле собиралась пойти потом на
какой-то праздник.
— Простите меня, мадемуазель Кора.
— Ты смешной, мой маленький Жан. Ты думаешь,
я плачу оттого, что ты меня бросил? Я взволнована,
потому что, когда я смотрю на вас, во мне оживают
воспоминания. Вспоминаю свою молодость и того,
кого я любила. Когда я была молодой, я была способ-
на потерять голову. Теперь нет. Это и вызывает у меня
слезы. Ты...— Она улыбнулась довольно жестко.—
Ты... ты хороший мальчик.
Она встала, подошла к Алине и поцеловала ее. Она
не выпускала ее руки из своих.
— Вы прелестны. Навестите меня как-нибудь.
Я вам покажу фотографии.
Она повернулась ко мне и коснулась рукой моей
щеки, кажется вполне благодушно.
— А ты, дружок, своей внешностью обманываешь
людей. Глядя на тебя, думаешь — настоящий мужчи-
на, крутой, а...— Она засмеялась.— ...а оказывается,
ты Жанно, мой Зайчик!
432
— Извините меня, мадемуазель Кора.
— Никогда не видела парня, который был бы так
не похож на себя.
— Я не нарочно, мадемуазель Кора.
— Знаю. Бедная Франция!
Она ушла. Алина проводила ее до двери. Я слы-
шал, как они обещали друг другу снова встретиться.
Я пошел на кухню выпить стакан воды, а когда вер-
нулся в комнату, Алины там еще не было. Я открыл
дверь и увидел, что мадемуазель Кора рыдает, а Али-
на ее обнимает.
Я крикнул:
— Мадемуазель Кора!
И я вошел в лифт. Алина тоже плакала. А я не
мог, я был слишком взволнован.
— Если бы вы только знали, сколько слез я из-за
него пролила!
— Из-за меня, мадемуазель Кора? Из-за меня?
— Если бы он не спустился как-то вечером в туа-
лет пописать, я и сейчас еще дежурила бы там, а ведь
прежде я никогда никого не любила так, как я его
сейчас люблю. Вы не можете знать, этого нельзя
знать, пока молод. Но до чего же он злопамятен!
Я испытал огромное облегчение оттого, что меня
оправдали, что с меня снято подозрение насчет ее
любви ко мне, и в порыве благодарности я ее поце-
ловал.
— Он не злопамятен, мадемуазель Кора, он робеет!
Он хотел бы вам позвонить, но не смеет. Он считает,
что слишком стар для вас!
— Он тебе в самом деле это сказал или ты хочешь
просто доставить мне удовольствие?
— Сегодня, совсем недавно. Ему даже пришлось
прилечь, настолько он расстроился из-за своего возра-
ста. Ему сегодня исполнилось восемьдесят пять, но
подумаешь, в Ницце немало стариков куда старше
его.
— Это правда.
433
— Ему хотелось бы начать новую жизнь с вами, но
он боится себе это разрешить!
— Что ж, скажи ему...
Она не смогла этого выговорить, это было во взгляде.
— Скажу, мадемуазель Кора, вы можете на меня
рассчитывать!
Она снова вытерла глаза, а потом вошла в лифт,
помахав нам рукой, прежде чем исчезнуть с лифтом
в шахте. Мы вернулись домой. Алина прислонилась
к двери. Ей нужно было что-то укрепляющее. Преж-
де, в старое время, просто говорили «сердечное». Нет
ничего лучше смеха. Я ей сказал:
— Нам здорово повезло.
Она открыла глаза.
— В каком смысле?
— Мы тоже могли бы быть старыми.
— Кончай, ну кончай!
— Но это же правда. Никогда этому достаточно не
нарадуешься!
Мне даже захотелось приклеить себе фальшивые
усы, но я не обнаружил их в кармане.
ХЫ1
Я предупредил на службе 808, что все, что ухожу
от них, буду теперь снова чинить всякие поломки
в квартирах — водопровод, центральное отопление,
электричество, бытовую технику, но только то, что не
имеет никакого отношения к человеческим душам.
Я вкалывал десять часов в день, возился с тем, что
сломалось, и, когда мне удавалось что-нибудь привес-
ти в порядок, у меня улучшалось настроение. Я люб-
лю утечки воды, лопнувшие трубы, разбитые стекла,
которые нужно заменить, ключи, которые заедает.
А кроме этого была только Алина. Я даже хотел было
разорвать фотографию чайки, увязающей в нефтяном
пятне, настолько мне было теперь на нее наплевать,
но в последнюю минуту все же не смог этого сделать.
С каждым днем я любил мадемуазель Кору еще боль-
ше, хотя она была здесь ни при чем, а просто это было
мое общее состояние. Я еще никак не мог ограничить-
ся двухкомнатной квартирой площадью в восемьдесят
квадратных метров. Как-то ночью я проснулся сме-
ясь, потому что мне приснилось, что я стою у входа
в метро и раздаю прохожим счастливые билеты. Каж-
дый день я навещал месье Соломона, чтобы знать, как
он поправляется после своего восьмидесятипятиле-
тия,— я ждал подходящий момент для своей послед-
ней человеческой починки. То я заставал его в кресле,
обитом настоящей кожей, то за столом филателиста
с лупой в глазу, то склоненным над коллекцией
435
почтовых открыток, где речь шла о нежных поцелуях
и заверениях в любви. Глаза его стали еще темнее,
и в них было меньше всполохов, но я чувствовал, что
внутри он не совсем погас и постепенно вновь обретал
прежнее дыхание. Он мне сказал, что собирается про-
дать свою коллекцию марок.
— Пришло время подумать о другом.
— Не надо думать о другом, месье Соломон. С ва-
шей железной конституцией вам незачем об этом ду-
мать.
Мой ответ его позабавил, я видел, как у него в гла-
зах вспыхнули искорки. Он стал барабанить пальцами
по столу. Я всегда буду помнить его руки с длинными,
тонкими, бледными пальцами, пальцами виртуоза,
как говорится.
— Я всегда буду помнить ваши руки, месье Соло-
мон.
Лицо его еще больше посветлело. Он любил, когда
я говорил простые вещи, это приуменьшало важность
сказанного.
— Ну и шутник же ты, Жанно.
— Да, я очень многим вам обязан, месье Соломон.
— Может, займусь чем-нибудь другим. С марками
я уже сделал что мог, подхожу к концу коллекции.
Теперь меня искушают старинные изделия из слоно-
вой кости...
Мы оба посмеялись.
— Я хотел поговорить с вами о мадемуазель Коре.
— Как она поживает? Я надеюсь, ты продолжаешь
ею заниматься?
— Спасибо, месье Соломон, это мило с вашей сто-
роны, что вы обо мне подумали.
Всполохи в глазах снова появились. Ироническая
вспышка, подобие улыбки пробежало по губам.
— Любопытно, как прошлое все больше оживает
по мере того, как стареешь,— сказал он.— Я все боль-
ше о ней думаю.
На нем был костюм из светло-серой шерстяной
фланели, черные ботинки, розовый галстук, удиви-
436
тельно быть таким элегантным один на один с собой.
На столе лежала маленькая книжка, это был сборник
стихов Жозе-Марии Эредиа, которые он все больше
любил, потому что они тоже сильно постарели.
— Да,— сказал он, поймав мой взгляд.
И он прочел наизусть:
Душа покинутой — его анжуйской неги —
Руке сопутствует в ее звенящем беге,
Когда тоской любви охвачена она *;
Лицо его стало мягче.
И голос отдает ветрам неутомимым,
Чья ласка, может быть, помедлит над любимым...
Он помолчал, а потом сделал жест рукой.
— Это была другая эпоха, Жанно. Мир занимал
меньше места. Да и оставалось его куда больше для
личной печали, чем сегодня.
— Я думаю, что вы ведете себя с ней непроститель-
но, месье Соломон. Вас распирало от злопамятства
в течение тридцати пяти лет, срок немалый, теперь
хватит. Это даже неэлегантно, а вы всегда так хорошо
одеты. Вам следовало бы увезти ее с собой.
Он прищурил глаза.
— А куда именно ты хочешь, чтобы я увез ее с со-
бой, мой маленький Жанно? — спросил он меня с лег-
ким оттенком недоверия и слегка неприятным тоном.
Но я не растерялся.
— В Ниццу, месье Соломон, всего-навсего в Ниццу.
Он помрачнел. Я осторожно сделал еще шаг.
— Вы с вашей легендарной снисходительностью
должны были бы ее простить, месье Соломон. Она от-
казывается даже пойти в кафе на Елисейских полях,
представляете! Она не может забыть. И она часто при
немцах проходила мимо этого подвала...
* Здесь и ниже строки из стихотворения Ж.-М. Эредиа «Пре-
красная Виола» в переводе А. Курошевой.
437
— А почему же эта курва ни разу туда не за-
шла? — заорал месье Соломон с отчаянием и стукнул
даже кулаком по столу, и это слово выражало полное
презрение в его устах.— Почему ни разу, ни единого
раза она меня не навестила?
— Это злопамятство, месье Соломон, вот что это
такое. И это нехорошо.
Месье Соломон глубоко вдохнул и выдохнул воздух.
— Ты и представить себе не можешь, как я стра-
дал,— сказал он, помолчав, чтобы немного успокоить-
ся.— Я ее любил.
Он снова глубоко вдохнул и выдохнул, и в его гла-
зах вспыхнуло пламя воспоминаний.
— Я любил ее наивность, ее чуть хрипловатый го-
лос предместий, ее маленькое личико мудачки. Всегда
хотелось ее спасать, защищать в промежутках между
ее мудачествами. Это надо же умудриться так испор-
тить себе жизнь, как она. И все же... И все же...
Я иногда ею восхищаюсь. Испортить себе жизнь ради
любви — это не всем дано.
— В таком случае, месье Соломон, вы должны
и собой восхищаться.
Он был в недоумении. Я был рад, потому что знал
это слово. Недоумение — изумление, растерянность.
Он долго на меня смотрел, словно видел меня впер-
вые.
— Ты парень... неожиданный, Жан.
— Всего надо ожидать, а особенно — неожиданно-
го, месье Соломон.
И в этот момент они все вошли в кабинет: толстая
Жинетт, Тонг, Йоко, оба брата Массела, все, кроме
Чака, которого почему-то не было, и у всех выраже-
ние лиц было такое, какое бывает в случае несчастья.
Мы привыкли выслушивать дурные известия по теле-
фону, но я сразу почувствовал, что здесь что-то лич-
ное. Они глядели на нас и молчали, словно выгадывая
время, перед тем как заговорить.
— Ну, что случилось? — спросил месье Соломон
с некоторым раздражением, потому что быть мишенью
438
каких-то драматических сообщений всегда действует
на нервы.
— Случилось то, что мадемуазель Ламенэр попыта-
лась уйти из этой жизни,— сказала Жинетт.
Это был такой сильный удар, что сперва я ничего
не почувствовал. А потом месье Соломону и мне сра-
зу же пришла в голову одна и та же мысль. У меня
перехватило дыхание, и я не мог говорить, и тут я
услышал голос месье Соломона, который сперва тоже
молчал, а потом пробормотал:
— Из-за кого?
Они не поняли. Они все стояли и глядели на нас,
все, кроме Чака, которого здесь не было. Жинетт от-
крывала и закрывала рот, как рыба, вынутая из воды,
как рыба, когда она оказывается вне своей естествен-
ной среды обитания.
— Она это из-за кого сделала? — еще раз спросил
месье Соломон, на этот раз громче, и я увидел в его
глазах страх.— Из-за него или из-за меня?
Его лицо было неподвижно, словно высечено из
камня, как лица отсеченных скульптурных голов
французских королей, только что нос у него был це-
лым. И теперь еще я не смею об этом думать, даже
сейчас, когда думаю об этом. Я знаю, что такая реак-
ция, когда речь идет о страсти, существует, но в во-
семьдесят пять лет, после тридцатипятилетнего раз-
рыва, из которого четыре года проведены в подвале,
а чувства такие же страстные, как в лучшие дни...
в воде такой же прозрачной, как в лучшие дни, моя
кума щука и ее кум карп описывали бесконечные кру-
ги друг вокруг друга... Нет, это уже даже не молодость
сердца, это больше, это и есть бессмертие! Царь Соло-
мон хотел во что бы то ни стало узнать, из-за кого
мадемуазель Кора попыталась покончить с собой —
из-за него или из-за меня.
Он поднялся с кресла и встал во весь свой рост.
Он наклонился к нам.
Он поднял свой палец, ткнул им в мою сторону
проклинающим жестом и заорал:
439
— Она это сделала из-за кого, черт возьми? Из-за
него или из-за меня?
— Месье Соломон,— сказала Жиннет,— но, месье
Соломон...
Все остались дома, только мы двое поехали в боль-
ницу. Нас обоих ввели в большую палату, где лежали
еще и другие пациенты, попавшие сюда по тому же
поводу. Мы сели на стулья по обе стороны кровати,
где лежала мадемуазель Кора. Она была укрыта бе-
лым одеялом до самого подбородка. Мне не показа-
лось, что она сильно взволнована. Старшая сестра
сказала, что с отчаяния она проглотила слишком
большую дозу лекарства. Другие сестры занимались
другими больными, а для большей интимности нас от
остальных отгородили ширмой. Нам рассказали, что
мадемуазель Кора находилась здесь уже тридцать
шесть часов и что ее жизнь была теперь вне опаснос-
ти — это была принятая здесь формула. Я подумал,
что нам здорово повезло, что она не бросилась под
поезд метро или в Сену, что она не кончила свою
жизнь, как героини ее жанровых песен. Она просто
приняла, борясь с отчаянием, слишком большую дозу
лекарства, и благодаря этому ее удалось спасти. При-
ходящая прислуга,— да, она имела возможность ее
оплачивать,— долго звонила в дверь, но никто не от-
крыл, и тогда она вызвала полицию, потому что учас-
тились случаи агрессии по отношению к людям пожи-
лого возраста. На тумбочке у кровати лежала записоч-
ка с кратким объяснением этого поступка, но она
не была никому адресована, а в подобных случаях от-
сутствие адресата вещь очень серьезная. И когда поз-
же ее спросили, надо ли кого-нибудь предупредить,
она просто попросила позвонить в «808 альтруисты-
любители», там у нее есть знакомый. Говорить с ней
надо было поменьше, потому что волнение вредило
ей. Месье Соломон спросил, не могут ли ему показать
оставленную ею записку, но ему ее не дали, потому
что он не был членом ее семьи. Он возмутился и гром-
ко сказал:
440
— Кроме меня, у нее никого нет на свете.— И на
меня он даже не поглядел, настолько он был уверен
в своей правоте.
Старшая сестра стала сомневаться, как ей посту-
пить, и уже готова была ее ему выдать, но я ей знака-
ми — и головой, и рукой — подсказал: нет, нет, нет.
Кто знает, что она сочинила в этой записке. Она впол-
не могла написать, что месье Соломон сволочь. И тог-
да прощай, последний шанс. Рисковать было нельзя,
теперь, когда ее спасли, ее можно было еще больше
спасти, и месье Соломона тоже. Несмотря на его дур-
ную башку.
Мы сидели по обе стороны кровати и молчали, как
того требовала ситуация, а мадемуазель Кора лежала,
укрытая белым одеялом до подбородка, из-под которо-
го выпростала обе тоненькие ручки, и была похожа на
свои фотографии в юности еще больше, чем в обычной
жизни. Она чуть заметно улыбалась, видимо испыты-
вая удовлетворение от проявленного мужества, и не
глядела ни на одного из нас — взгляд ее был устрем-
лен прямо вперед. Мне хотелось сдохнуть, но нельзя
этого делать всякий раз, когда на то есть причина,
иначе мы бы только и делали, что подыхали. Одним
словом, мы все трое молчали, как нам и посоветовал
медицинский персонал. Время от времени я бросал
умоляющие взгляды то на одного, то на другого, но
мадемуазель Кора была по-прежнему во власти женс-
кой гордости, а месье Соломон никак не мог забыть
четырех лет, проведенных в подвале. Мне хотелось
встать и что-нибудь разбить, они не имели права вес-
ти себя так по-юношески, она в свои шестьдесят пять
лет, если не больше, а он в восемьдесят пять, да хра-
нит нас Господь.
И пока я молча сидел, опустив глаза, и весь кипел
внутри, месье Соломон вдруг спросил замогильным
голосом, голосом, как бы вырвавшимся из его срано-
го подвала:
— Из-за кого, Кора? Из-за него... или из-за меня?
441
Я закрыл глаза, я почти молился. Я говорю «по-
чти», потому что я все же не молился, я, конечно,
кинолюбитель, но все же не до такой степени. Если
мадемуазель Кора скажет, что она это сделала из-за
того, что я ее бросил ради другой, то все пропало.
Чтобы их спасти, и ее и его, в той мере, в какой это
возможно, было необходимо, чтобы мадемуазель Кора
прошептала: «Из-за вас, месье Соломон», или еще
лучше: «Из-за тебя, мой Соломон», поскольку это имя
не имеет уменьшительного.
Она молчала. Это было лучше, чем ничего, потому
что, если бы она произнесла мое имя или просто бро-
сила бы на меня нежный взгляд, как она умеет, месье
Соломон встал бы окончательно, направился бы к две-
ри и навсегда удалился бы на свои высоты. А я стал
бы соответствовать своей внешности и стал бы убий-
цей младенцев тюленей. Но единственное, что мне
оставалось, это опустить глаза и ждать, чтобы это про-
изошло примерно так, как в полиции, когда перед
жертвой выстраивают людей, чтобы она узнала среди
них своего агрессора.
Она ничего не сказала. Все то время, что мы сиде-
ли у ее постели, она ни разу не взглянула ни на одно-
го из нас, а все смотрела прямо перед собой, хотя там
никого не было. Она не пожелала ответить на вопрос,
она лежала, накрытая белым одеялом до подбородка,
не удостоив нас вниманием, исполненная своей жен-
ской гордости. К счастью, медсестра сказала нам, что
визит окончен, и мы встали. Я сделал шаг, чтобы
выйти, но месье Соломон не двигался с места. На нем
лица не было, одно только отчаяние.
Он сказал:
— Я еще приду.
В лифте он несколько раз глубоко вдохнул и вы-
дохнул воздух. Он опирался одной рукой на свою
трость, другой — на мою руку, так мы вышли из боль-
ницы. Я помог ему сесть в машину рядом с собой,
и в его молчании помещалось все, что угодно, и маде-
442
муазель Кора, и все, на что больше не надеешься
в жизни и на что все-таки еще надеешься.
Я отвез его на бульвар Осман и быстро вернулся
в больницу. Я купил шариковую ручку, лист бумаги,
конверт и поднялся в палату. Медсестра пыталась
было меня не пустить, но я ей сказал, что это вопрос
жизни и смерти для всех, и она поняла, что я говорю
правду, поскольку это всегда бывает правдой. Я пере-
сек палату, дошел до угла, где стояла кровать мадему-
азель Коры, и сел на стул.
— Кора.
Она повернула ко мне голову и улыбнулась, она
уже давно решила, что я забавный.
— Что тебе еще надо, Жанно, мой Зайчик?
Твою мать! Но я этого вслух не произнес. Чтобы до-
ставить ей удовольствие, я был готов пошевелить сво-
ими большими ушами.
— Почему ты это сделала? Из-за него? Или из-за...
— Из-за тебя, Жанно, мой Зайчик? Ой нет! — Она
покачала головой.— Нет. Не из-за тебя и не из-за
него. Это... не знаю, я не знаю, как сказать. Из-за всего
вообще... Мне надоело от кого-то зависеть. Старая
и одинокая, вот как это называется. Понятно?
— Да, понятно. Я тебе подскажу одну штуку...
— Нет, ничего такого. Я знаю, есть женщины, ко-
торые делают подтяжку кожи лица... но ради кого?
— Я подскажу тебе одну штуку, Кора. Когда ты
себя чувствуешь одинокой и старой, думай о тех,
которые тоже одиноки и стары, но живут в нищете
и в приютах. Ты поймешь, что живешь в роскоши.
Или включи телек, послушай о последней резне в Аф-
рике или еще где-нибудь. И ты себя почувствуешь
лучше. На этот случай есть хорошее народное выра-
жение: на что-то и несчастье сгодится. А теперь
возьми-ка эту бумагу и пиши.
— Что ты хочешь, чтобы я написала? И кому?
Я встал и подошел к медсестре.
— Мадемуазель хотела бы, чтобы ей вернули ее
прощальную записку.
443
Я протянул руку. Она поколебалась, но моя рожа
не вызывала доверия. Для нее я был убийца. Она гля-
дела на меня, хлопая ресницами, и тут же протянула
конверт.
На конверте адресат не был указан.
А внутри на листке стояло: Прощайте Кора Ламе-
нэр. Нельзя было понять, было ли это прощание с Ко-
рой Ламенэр или прощайте и ее подпись. Должно
быть, оба смысла годились. Я порвал листок.
— Напиши ему.
— Что я должна, по-твоему, ему написать?
— Что ты кончаешь с собой из-за него. Что с тебя
хватит его ждать, что с каждым годом ты его все боль-
ше любишь, что это длится уже тридцать пять лет,
что теперь он для тебя не просто возлюбленный, а на-
стоящая любовь, что ты не хочешь жить без него
и тебе лучше уйти, прощай, прости меня, как я тебя
прощаю. И подпись: Кора.
С минуту она держала в руках листок и ручку,
а потом положила их.
— Нет.
— Давай пиши, не то я всыплю тебе как следует...
— Нет.
Она даже порвала пустой листок, чтобы отказ был
более окончательным.
— Я это сделала не из-за него.
Я встал со стула и завыл, глядя на небо, точнее, на
потолок. В моем вое слов не было, я не вступал таким
образом с ней в переговоры, я выл, чтобы облегчить
свою душу. После этого я снова взял себя в руки.
— Не будете же вы продолжать свою ссору влюб-
ленных еще тридцать пять лет, я надеюсь? Видно,
Брель верно поет: чем старее, тем больший мудак.
— О, Брель! Это говорилось задолго до него, он
просто вставил это в стихи.
Я снова сел.
— Мадемуазель Кора, сделайте это для нас, для
всех нас. Нам необходима хоть капля человечно-
сти, мадемуазель Кора. Напишите что-то красивое.
444
Сделайте это из милости, из симпатии, ради цветов.
Пусть в его жизни будет хоть луч солнца, черт возьми!
Ваши поганые жанровые песни во где сидят, мадему-
азель Кора, сделайте что-то голубое и розовое, кля-
нусь, нам это нужно. Подсластите жизнь, мадемуа-
зель Кора, она нуждается в чем-то сладком, чтобы
измениться. Я взываю к вашему доброму сердцу, ма-
демуазель Кора. Напишите ему что-нибудь в духе цве-
тущих вишен, словно все еще возможно. Что без него
вы больше не можете, что вас тридцать пять лет точит
раскаяние и что единственное, о чем вы его просите
перед тем, как умереть, это чтобы он вас простил!
Мадемуазель Кора, это очень старый человек, ему
необходимо что-то красивое. Дайте ему немного сер-
дечной радости, немного нежности, твою мать! Маде-
муазель Кора, сделайте это ради песен, ради счастли-
вой старости, сделайте это ради нас, сделайте это ради
него, сделайте это...
И вот тут-то мне пришла в голову гениальная
мысль:
— Сделайте это ради евреев, мадемуазель Кора!
Это произвело на нее сильнейшее впечатление. Ее
маленькое личико потеряло свою неподвижность,
смялось, испещрилось морщинами, кожа на нем
обвисла, и она начала рыдать, прижимая кулачки
к глазам.
Это было открытие.
— Сделайте это ради Израиля, мадемуазель Кора.
Она прятала лицо в руки, и, когда ее целиком не
было видно, она и в самом деле выглядела как девоч-
ка, как та девочка, песню о которой она пела в «Слю-
ше». Не на век, не жди, крошка-милашка, не на век,
не жди... Дальше не помню. Я выдохся, мне хотелось
встать и все изменить, взять ход вещей в свои руки
и спасти мир, исправляя все с самого начала, которое
было плохо сделано, до сегодняшнего дня, который
нанес много ущерба, пересмотреть все во всех подроб-
ностях, кустарным образом починить что можно, про-
верив все до мелочей, все двенадцать томов Всемирной
445
истории, и спасти их всех, до последней чайки. В том
состоянии, в котором находился мир, так больше не
могло продолжаться. Я засучу рукава, раз я мастер на
все руки, и переделаю все с самого начала, я сам отве-
чу на все звонки всех 808, какие только существуют
где-либо, начиная с самых первых, и я возмещу им
все их расходы, ведь я легендарно щедр, я повсюду
восстановлю справедливость, я буду царем Соломо-
ном, настоящим, не брючным королем и не королем
готового платья, не тем, кто разрубает детей пополам,
но настоящим, настоящим царем Соломоном, вот там,
наверху, где его так недостает во всех отношениях,
что это невозможно допустить, я возьму все в свои
руки, и на головы людей посыплются мои благодея-
ния, я обеспечу общественное благо.
— Мадемуазель Кора! Напишите ему слова любви!
Сделайте это ради любви, ради человечности! Без это-
го невозможно! Чтобы жить, нужна человечность!
Я знаю, что у вас есть все основания обойтись с ним
круто за то, что он вам сделал, отсиживаясь в этом
подвале в течение четырех лет, как живой упрек, но
быть такой крутой, как вы, нехорошо даже по отно-
шению к крутым. Твою мать! Он решит в конце кон-
цов, что вы антисемитка!
— Ну нет, только этого не хватало! — воскликнула
мадемуазель Кора.— Будь я антисемиткой, мне доста-
точно было сказать хоть слово... И ему не пришлось
бы сидеть четыре года в подвале, можете мне пове-
рить! Даже когда это полагалось делать и даже поощ-
рялось и они провели ту облаву на Зимнем велодроме,
чтобы выловить оставшихся евреев и отправить в Гер-
манию, я ничего не сказала.
— Мадемуазель Кора, пишите! Смягчите его послед-
ние дни и ваши тоже! Вы даже не знаете, до какой
степени вам обоим нужна нежность! Пишите: дорогой
месье Соломон, поскольку ничего уже нельзя сделать
и вы окончательно от меня отказались, я, нижеподпи-
савшаяся Кора Ламенэр, кончаю свою жизнь. Подпись
и число, позавчерашнее, потому что он недоверчив.
446
Мадемуазель Кора, напишите» чтобы ваши отношения
завершились улыбкой.
Но все было бесполезно.
— Не могу. У меня своя женская гордость. Если он
хочет, чтобы я его простила, он должен прийти и из-
виниться. Пусть принесет мне цветы, поцелует руку,
как он это умеет, и пусть скажет: Кора, извините
меня, я был жесток, несправедлив, я не заслуживаю
прощения, но я об этом горько сожалею, и я буду сча-
стлив, если вы меня снова примете и согласитесь жить
со мной в Ницце в квартире с видом на море!
Мне пришлось вести переговоры в течение десяти
дней. Я бегал от одной к другому и обсуждал условия.
Месье Соломон не хотел приносить извинения, но был
готов выразить сожаление по поводу недоразумения
между ними. Он готов принести ей цветы, но обе сто-
роны обязуются не обсуждать больше нанесенных
друг другу обид. Насчет цветов договорились: три
дюжины белых роз и три дюжины красных роз. Ели-
сейские поля упоминать запрещается раз и навсегда,
и на этот счет больше никогда не будет сделано ни
одного упрека. Мадемуазель Кора пожелала узнать,
имеет ли она право на прислугу, и месье Соломон обя-
зался выполнить это пожелание. В ожидании отъезда
в Ниццу месье Соломон обещал ночью не вставать,
чтобы самому не отвечать на звонки 808, поскольку
он больше никогда не будет один. Мадемуазель Кора
в свою очередь обещала уничтожить фотографии сво-
ей пассии, которые она хранила под кипой старых
документов во втором ящике комода. Откуда месье
Соломон узнал, что она хранила эти фотографии,
я так и не решился у него спросить. Надо думать, что
он предательским образом оставил себе второй ключ
от квартиры, когда дарил ее мадемуазель Коре, и что
из ревности он в ее отсутствие ходил туда и рылся
в ящиках. Я даже думать об этом не хочу, такую
страсть, когда тебе далеко за восемьдесят, и вообра-
зить трудно. Месье Соломон сказал, что ноги его не
будет в квартире мадемуазель Коры, а ведь даже
447
Садат ездил в Тель-Авив. Я не понимал почему, и он
объяснил мне, что эта квартира обошлась ему невооб-
разимо дорого не из-за денег, а из-за переживаний,
поскольку появление этой квартиры подтверждало их
окончательный разрыв. Мадемуазель Кора также не
желала сделать первые шаги и переселиться к месье
Соломону из-за своего женского прошлого и той гор-
дости, которая с этим связана. Переговоры затяну-
лись еще на два дня, и они договорились, что встре-
тятся как друзья, чтобы вместе покататься на лодке
в Булонском лесу. В ближайшее воскресенье мы их
туда отвезли. Тонг, Йоко и толстая Жинетт на «ситро-
ене» доставили на место месье Соломона, а Чак, Али-
на и я — мадемуазель Кору на нашем такси. Алина
хотела увидеть их встречу, она говорила, что это, ви-
димо, последняя возможность увидеть что-нибудь по-
добное, но, по-моему, так думать очень грустно, ведь
можно надеяться, что они еще долгие годы будут ка-
таться на лодке в Средиземном море.
Мы встретились на берегу. У месье Соломона в ру-
ках был первый букет роз, который он тут же препод-
нес мадемуазель Коре, и она его поблагодарила. По-
том мы оттолкнули их лодку, и они поплыли. Греб
месье Соломон, потому что сердце у него работало еще
исправно. Но тут я вспомнил, что месье Жофруа де
Сент-Ардалузье умер через несколько дней после того,
как он торжественно подписывал свою книгу на ее
презентации в книжной лавке. Мы оповестили по это-
му случаю всех наших по телефону 808, и он сумел
продать и подписать сто три экземпляра, если не боль-
ше,— ведь бывает, что все и получается. Но я это го-
ворю скороговоркой, мимоходом, потому что, когда
все складывается как будто благоприятно, меня начи-
нают одолевать страхи, и я всегда себя спрашиваю,
что у будущего в голове. Они разговаривали, катаясь
больше получаса, и месье Соломон, видимо, вел себя
исключительно тактично, потому что она согласилась
переехать к месье Соломону в ожидании их отъезда.
448
Согласилась она и на то, что месье Соломон сохранит
свою коллекцию почтовых марок, настолько она по-
чувствовала себя уверенно. Но о том, чтобы сохранить
ассоциацию «808 альтруисты-любители» в квартире,
она и слышать не хотела, она сказала, что из-за этого
в доме всегда будет слишком много народу. Месье
Соломону пришлось поставить у себя автоответчик,
который отсылал всех звонящих к другому Телефону
доверия.
Я продолжал приходить на помощь тем, у кого что-
то ломалось, но лишь в области бытовой техники, во-
допровода, отопления, электричества. Что касается
всего остального, то я живу у Алины. Чак вернулся
в Америку, где собирается организовать новую поли-
тическую партию. Йоко получил свой диплом масса-
жиста и легко снимает мышечную боль. Тонг выку-
пил такси, оно теперь принадлежит ему целиком,
а Жинетт так и не смогла похудеть. Она подала заяв-
ление с просьбой предоставить ей работу в ассоциации
«Католическая помощь». Я немного забегаю вперед,
потому что надо успеть все рассказать до того, как
кончится эта история. Я каждый день навещал месье
Соломона и мадемуазель Кору, пока они еще были
в Париже, и однажды, когда я постучал в дверь, я ус-
лышал звуки пианино и голос мадемуазель Коры, она
пела. Я постучал еще раз, но они были так увлечены
своим праздником, что не отозвались, и тогда я от-
крыл дверь. Месье Соломон сидел за пианино, одетый,
как всегда, с изысканной элегантностью, а мадемуа-
зель Кора стояла посреди комнаты.
Ай да персики в корзинке
У красотки аргентинки!
Подходите, не зевайте,
Что хотите выбирайте.
Слова месье Люсьена Буайе, музыка месье Рено
Силвиано, я называю имена, чтобы их хоть немного
удержать в людской памяти.
15 Э.Ажар
449
Я был доволен. Со своей поделкой я справился не-
плохо. Мадемуазель Кора сильно помолодела, а месье
Соломон казался немного менее старым.
Шальная подружка
Шепнет вам на ушко:
«Попробуй, как сладко,
Как кожица гладка.
И кончик тугой
Под нежной рукой».
Тут мадемуазель Кора озорно улыбнулась и слегка
коснулась своих сисек, словно желая их приподнять.
Ай да персики в корзинке
У красотки аргентинки!
Подходите, не зевайте...
И она сильно повысила голос, а месье Соломон
с сияющим лицом стучал по клавишам, словно глухой.
Блеснут ее глазки:
«Не персики — сказка!
Могу, если надо,
Доставить их на дом!»
Месье Соломон выдал такой финальный аккорд,
что уронил пепел своей сигары на пол. Они были на-
столько заняты друг другом, что мне не захотелось
оказаться лишним, и я ушел. Я сел на ступеньки ле-
стницы и издалека дослушал оставшуюся часть песни,
а когда она кончилась, я слушал тишину, она ведь
всегда поет последней.
Когда я спустился вниз, я, как обычно, натолкнул-
ся на месье Тапю — он был тут как тут, в берете,
с окурком, зажатым в губах, и с видом полнейшей
осведомленности по всем вопросам.
— Вы видели? Он наконец нашел подругу! Он так
давно искал по объявлениям!
— Да, он только об этом и думал.
— Я ее знаю. Ее когда-то звали Кора Ламенэр. Она
пела по радио. А потом у нее были неприятности.
450
— Да, она прятала месье Соломона во время вой-
ны. В подвале.
— О, эта история с подвалом, я ее много раз слы-
шал, он только об этом и говорит.
— Она навещала его каждый день и готовила ему
его любимые блюда. Каждый день в течение четырех
лет, это красивая история, месье Тапю. Месье Соло-
мон много страдал во время оккупации, но сейчас он
счастливый человек.
— Много страдал, много страдал...
Он явно был недоволен. Он искал, к чему бы при-
драться, но не находил. И вдруг нашел.
— Страдал, да вы смеетесь! Интересно, где же он
нашел свой подвал, чтобы спрятаться? На Елисейских
полях, черт возьми! Самый красивый район Парижа!
Он обеспечил себе лучшее место, самое дорогое, оно
и понятно, с такими-то деньгами.
И я снова пережил минуту восхищения, как вся-
кий раз, когда прихожу в этот храм пред Вечностью
склониться.
хып
Они уезжали через день, и мы все пошли на вок-
зал. Чак, который был тогда еще в Париже, толстая
Жинетт, Тонг, Йоко, оба брата Массела, кроме стар-
шего, который сдавал экзамен, весь старый состав
нашего 808. Алина тоже пришла. Она была на тре-
тьем месяце беременности. Они уезжали поездом.
Мадемуазель Кора путешествовала, как в старое
время. Ее одежда была выдержана в мягких тонах,
и косметика тоже. У них было двенадцать чемоданов,
месье Соломон обзавелся новым гардеробом. Он купил
все, что надо иметь на море и в горах, а еще одежду
для яхтсмена на случай, если они надумают совер-
шить морское путешествие. Они высунулись к нам из
окна, и смотреть на них было одно удовольствие.
Мадемуазель Кора была в темных очках новейшей
модели, которые закрывали наполовину ее лицо.
Я никогда еще не видел ее такой молодой, и никто бы
не дал месье Соломону восемьдесят пять лет, даже
зная, что он уезжает жить в Ниццу.
Жинетт немного поплакала.
— Все равно они не должны были переезжать
в Ниццу. Бедный месье Соломон, получается, будто он
больше не хочет бороться.
— Почему? В Ницце средний возраст куда больше,
чем где бы то ни было.
— Там даже есть университет для третьего возрас-
та, чтобы старики могли пройти переподготовку.
— Все равно, он не должен был туда переезжать!
452
— Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь царя
Соломона. Он бросает вызов. Он едет в Ниццу, чтобы
доказать, что он ничего не боится. Такого вырвешь
только с корнем!
Месье Соломон был в своем знаменитом костюме
долгой носки в мелкую черно-белую клеточку, укра-
шенном лазурной бабочкой в желтый горошек. Шля-
па была слегка сдвинута набок с большим шиком.
Лицо выражало безмятежность лучших дней. Маде-
муазель Кора держала его нежно под руку, и они гля-
дели на нас из окна спального вагона первого класса,
который доставит их в Ниццу. Мадемуазель Кора по-
лучила от нас пестрый букет цветов, который она дер-
жала в свободной руке. Месье Соломон наклонился ко
мне, и мы пожали друг другу руки.
— Что ж, друг Жан, мы сейчас расстанемся, такие
вещи случаются,— сказал он мне, и я почувствовал,
что он в прекрасном настроении.— Когда ты увидишь,
что и для тебя уже занимается рассвет старости, то
приезжай ко мне в Ниццу, и я помогу тебе занять
активную позицию, благодаря которой ты в хороших
условиях перейдешь в следующий этап жизни.
Мы оба всласть посмеялись.
— Мужества вам, месье Соломон! Живите, послу-
шайтесь моего совета, не ждите завтрашнего дня, сры-
вайте сегодня розы жизни!
И тут мы стали еще больше смеяться, совсем как те
киты, которых истребляют.
— Хорошо, Жанно! Продолжай в том же духе за-
щищать себя в жизни и самообразовываться всеми
средствами, какие только существуют, и ты станешь
ходячей энциклопедией!
Он еще сжимал мою руку в своей, но уже раздался
свисток, и поезд должен был с минуты на минуту от-
правиться. И вот он в самом деле тронулся, я зашагал
рядом, месье Соломону волей-неволей пришлось вы-
пустить мою руку, он приподнял свою шляпу, словно
приветствуя Вечность. Толстая Жинетт рыдала, Чак,
Тог, Йоко и все, кто отвечал по 808, кроме брата Мас-
села, которого не было на вокзале, молчали, как будто
453
все уже кончилось и сделать уже ничего нельзя, месье
Соломон продолжал приветствовать приподнятой
шляпой, а мадемуазель Кора делала изящные жесты
рукой, совсем как английская королева.
Поезд ускорял ход, мне пришлось бежать.
— Держитесь, месье Соломон!
Я увидел, что в его темных глазах запрыгали его
легендарные всполохи.
— А как же иначе, ну конечно! Ведь уже много-
численные растения и некоторые породы рыб имеют
неограниченную продолжительность жизни.
И мы вдвоем еще раз как следует расхохотались.
— Прощай, Жанно!
Тот возвращается к первичному истоку,
Кто в вечность устремлен от преходящих дней.
— Вот именно, вот именно, месье Соломон! Напи-
шите мне, когда вы там будете!
— Можете на меня рассчитывать, друг! Я вам отту-
да непременно буду посылать открытки!
Поезд все прибавлял ходу, я бежал, но догнать не
мог ни я, ни кто другой, улыбка расколола мою рожу
на две части, и я уже не знал, поезд ли стучит коле-
сами или это громыхает голос месье Соломона:
Горит огонь в очах у молодых людей,
Но льется ровный свет из старческого ока.
Прошло уже немало времени, как они уехали, мы
дважды ездили в Ниццу, наш сын уже улыбается
и плачет, он вступает в мир готового платья, и наста-
нет день, я расскажу ему о царе Соломоне, который
склоняется к нам со своих августейших высот,—
я слышу иногда его смех.
Жизнь и смерть
Эмиля Ажара
Эссе
Я пишу эти строки в такое время, когда наш мир,
отсчитывающий в своем вращении последнюю чет-
верть века, все настойчивее ставит перед писателем
вопрос, убийственный для всех видов художествен-
ного творчества: кому это нужно? От всего того,
к чему литература стремилась и в чем видела свое на-
значение — содействовать расцвету человека, его про-
грессу,— не осталось сегодня даже красивой иллюзии.
И я вполне отдаю себе отчет в том, что эти страницы
могут показаться нелепыми к моменту их публика-
ции, ибо, коль скоро я собрался объясняться перед
потомками, значит, я вольно или невольно предпола-
гаю, что для них будут представлять какой-то интерес
мои книги, и среди них четыре романа, написанные
мною под псевдонимом Эмиль Ажар.
Однако объясниться я все-таки хочу, хотя бы из
чувства благодарности к моим читателям, а также
потому, что пережитая мною эпопея, за единствен-
ным, насколько мне известно, исключением — я имею
в виду Макферсона и его детище, мифического поэта
Оссиана, от лица которого Макферсон написал знаме-
нитые поэмы, потрясшие в начале прошлого века всю
Европу,— не имела себе равных за всю историю лите-
ратуры.
Сразу же приведу здесь один эпизод, дабы пока-
зать — и это было, кстати, одной из причин всей моей
затеи и ее успеха,— до какой степени писатель может
457
быть рабом, по прекрасному выражению Гамбровича,
♦лица, которое ему сделали». Лица, не имеющего
никакого отношения ни к его сочинениям, ни к нему
самому.
Когда я работал над своим первым «ажаровским»
романом «Голубчик», я еще не знал, что опубликую
его под псевдонимом. Поэтому я не таился, рукописи
у меня, как обычно, валялись где попало. Одна моя
приятельница, мадам Линда Ноэль, навестившая
меня на Майорке, видела на столе черную тетрадь
с четко выведенным на обложке названием. Потом,
когда вокруг имени Эмиля Ажара, этого загадочного
невидимки, поднялся шум, о котором можно полу-
чить представление, полистав газеты тех лет, мадам
Ноэль безуспешно всюду ходила и говорила, что автор
книги — Ромен Гари, что она это видела, видела соб-
ственными глазами. Никто и слушать ничего не же-
лал, хотя эта благородная женщина приложила не-
мало усилий, чтобы восстановить меня в моих правах.
Но куда там: Ромен Гари никогда бы не смог такое
написать! Именно это, слово в слово, заявил Роберу
Галлимару один блестящий эссеист из Н.Р.Ф. Другой
в разговоре все с тем же моим другом, который был
мне очень дорог, сказал: «Гари — писатель на излете.
Этого не может быть». Я как автор был сдан в архив,
занесен в каталог, со мной все было ясно, и это осво-
бождало литературоведов от необходимости разби-
раться в моих произведениях, вникать в них. Еще бы,
ведь для этого пришлось бы перечитывать\ Делать
им, что ли, нечего?
Я настолько хорошо это знал, что на протяжении
всей истории с Ажаром (четыре книги) ни минуты не
опасался, что самый обыкновенный и несложный ана-
лиз текстов может меня разоблачить. И я не ошибся:
никто из критиков не услышал моего голоса в «Голуб-
чике». Ни один — во «Всей жизни впереди». А ведь
там та же самая манера чувствовать, что и в «Евро-
пейском воспитании», «Большой раздевалке», «Обе-
щании на рассвете», и зачастую те же фразы, те же
458
обороты, те же характеры. Достаточно было прочесть
«Пляску Чингиз-Хаима», чтобы немедленно опознать
автора «Всей жизни впереди». Друзья молодого героя
в «Страхах царя Соломона» все вышли из романа
«Прощай, Гари Купер»: Ленни там думает и говорит
в точности так же, как Жанно в «Страхах царя Соло-
мона»,— это заметил и сказал моему сыну Юг Море,
в то время семнадцатилетний ученик лицея имени
Виктора Дюрюи. Весь Ажар уже заключен в «Тюли-
пе». Но кто его читал среди профессионалов?..
Легко вообразить мое ликование. Самое сладостное
за всю мою писательскую жизнь. На моих глазах про-
исходило то, что в литературе обычно происходит
посмертно, когда писателя уже нет, он никому не
мешает и ему можно наконец воздать должное.
Только год спустя после выхода первого «Ажара»,
когда я для ведения переговоров с издателем попросил
своего двоюродного племянника Поля Павловича
вступить в игру и наше родство стало известно,—
только тогда подозрения впервые пали на меня. Но
меня это не обеспокоило: я знал, что эти дамы и гос-
пода не станут заниматься своим прямым делом
и сравнивать тексты.
Но по-настоящему я насладился плодами своей
дерзости после выхода в свет «Псевдо». Притом что
я изобразил там самого себя — таким, каким вообра-
жают меня критики, и все они узнали меня в персона-
же дядюшки по прозвищу Тонтон-Макут,— никому
из них не пришло в голову, что это не Поль Павлович
сочинил Ромена Гари, а Ромен Гари сочинил Поля
Павловича. Критик из «Экспресса» объявил, ссылаясь
на обмолвку человека, связанного профессиональной
тайной, что у Ажара в его предыдущих книгах были
«помощники», в числе коих, конечно, и я, но «Псевдо»
Ажар явно написал в одиночку, без соавторов. Эта
книга, по его выражению, была в спешке «выблевана»
автором, ибо у молодого писателя от славы голова
пошла кругом, он отверг «помощников», отказался
следовать их советам и взялся за дело сам, кое-как.
459
Отсюда, провозглашает наш критик, и отсутствие
«уловок», «ремесла», которое чувствовалось, по его
мнению, в двух первых книгах, и сырой, «выблеван-
ный» текст. Пресвятая Богородица! Уж что, как не
«Псевдо», написано старым, прожженным професси-
оналом! «Уловка» состояла в том, чтобы ее не замети-
ли. Потому что этот роман о смятении, панике моло-
дого человека перед жизнью я писал с двадцати лет,
бросал, начинал снова, таскал за собой рукопись через
войны, по морям и континентам с ранней юности, на-
столько ранней, что друзья моих студенческих лет
Франсуа Бонди и Рене Ажид спустя четыре десяти-
летия узнали в «Псевдо» два отрывка, которые я не
включил когда-то в «Вино мертвецов»: о насекомых-
полицейских, ползающих в борделе, и о Христе, маль-
чике и спичке — я их читал им в своей студенческой
комнате на улице Роллен в 1936 году.
Добавлю для любителей извращений, что этот мсье
Галле, дабы окончательно добить Ажара, ибо тот на-
ходился тогда в центре внимания, напоминает, что
именно я, его дядюшка, написал «прекрасную книгу»
«Обещание на рассвете». Эту «прекрасную книгу» он
разнес в пух и прах, когда она вышла...
В «Псевдо» все, за небольшим исключением, есть
плод литературной фантазии. Образ Поля Павловича,
его неврозы, психозы, «сдвиги в сознании» и больнич-
ные перевоплощения мною полностью выдуманы,
причем без его согласия. Я написал книгу за две неде-
ли в моем женевском убежище и позвонил ему:
— У меня в романе действует вымышленный Поль
Павлович. Совершенно безумный. Мне нужно было
передать острое чувство тревоги, и я наградил им тебя.
Заодно я рассчитался и с самим собой, точнее, с леген-
дой, которую мне навязали. Себя я тоже придумал от
начала до конца. Получились два романных персона-
жа. Ты не против? Цензуры не будет?
— Не будет.
Я восхищаюсь душевной силой — английское слово
«^огШийе» подошло бы больше,— с которой мой двою-
родный племянник согласился прослыть «чокнутым».
460
Единственные подлинные детали — это те, которые
касаются наших общих родственников: я имею в виду
моего дядю по матери Илью Осиповича Овчинского,
приходящегося Полю дедом. Этот кусок был написан
в 1959 году и должен был войти в «Обещание на рас-
свете». Я тогда сообщил об этом матери Поля, моей
двоюродной сестре, но ее задело, что я пишу о ее отце
в юмористическом тоне. Я и сам сознавал, что преда-
вать огласке некоторые обстоятельства было в тот
момент невозможно. Поэтому я отложил эти страни-
цы в сторону и включил их в «генеалогическое древо»
в «Псевдо». Я получил сведения о лечении психичес-
ких заболеваний у доктора Бертанья, точно так же
как во время работы над «Светом женщины» меня
просвещал относительно афазии доктор Дюкарн из
Сальпетриер.
Только когда «Голубчик» был уже закончен, я при-
нял решение опубликовать его под псевдонимом без
ведома издателя. Я чувствовал, что писательская из-
вестность, вся система мер и весов, по которой оцени-
вались мои книги, «лицо, которое мне сделали», не-
совместимы с самим духом этого романа.
Я уже дважды пытался вырваться, скрывшись под
псевдонимами: Фоско Синибальди для «Человека
с голубем» — было продано пятьсот экземпляров,
и Шатан Бога для книги «Головы Стефании», кото-
рую начали покупать только тогда, когда я признался
в авторстве.
Итак, я знал, что «Голубчик», первый роман не-
известного писателя, будет продаваться плохо, но
инкогнито было для меня важнее. Поэтому я не стал
посвящать в свой план издателя. Рукопись была при-
слана из Бразилии стараниями моего друга Пьера
Мишо. С автором, неким молодым скитальцем, он
якобы познакомился в Рио: тот был не в ладах с пра-
восудием, и путь во Францию ему был заказан.
Рецензия читательского комитета в издательстве
Галлимара оказалась посредственной. Только страстная
настойчивость первой рецензентки, которая читала
461
роман до передачи его августейшему комитету, убеди-
ла в конце концов издателя, решившего отказаться от
публикации, все-таки порекомендовать книгу изда-
тельству «Меркюр де Франс». Энтузиазм Мишеля
Курно довершил дело.
Пьер Мишо, не имея возможности сослаться на
чей-то весомый «авторитет», вынужден был согла-
ситься на сокращения. Выбросили по нескольку фраз
там и тут, одну главу целиком в середине и одну
в конце. Эта последняя «экологическая» глава была
для меня важной. Но, должен признать, что ее «по-
ложительный» аспект, ее «программность» — там, где
герой, превратившись в питона, оказывается на три-
буне экологического митинга,— действительно выби-
валась из общего тона книги. Поэтому я хочу, чтобы
«Голубчик» продолжал выходить в том виде, в каком
он впервые был представлен публике. «Экологиче-
скую» главу можно опубликовать отдельно, если мое
творчество еще будет кому-нибудь интересно.
Книга вышла. Я не ждал ничего. Единственное,
чего мне хотелось, это иногда иметь возможность по-
гладить переплет. Людям нужны друзья.
Что же до парижской критики...
Многие и без меня говорили о «терроре в литера-
туре», о круговой поруке, о клане «своих», о петухах
и кукушках, о возвращении долгов или сведении сче-
тов... На самом деле все это относится не к критике
как таковой, а к тому, что называется «парижизмом».
Вне Парижа нет ничего похожего на это мелкое стрем-
ление к всемогуществу. Давайте в который раз помеч-
таем здесь о децентрализации. В Соединенных Шта-
тах не Нью-Йорк, а критики всех больших и малых
городов страны решают участь книги. Во Франции
властвует даже не сам Париж, а парижизм.
Однажды я удостоился в некоем еженедельнике
целой полосы похвал — речь шла о моем романе «Ев-
ропа». Через год у меня выходят «Заклинатели».
Желчный разнос на всю страницу той же «критикессы»
в том же еженедельнике. Ладно. Через пару недель,
462
самое позднее через месяц, я встречаю эту даму на
обеде у мадам Симоны Галлимар. Она выглядит сму-
щенной.
— Вас, наверно, удивила моя суровость по от-
ношению к «Заклинателям»?
— М-м...
— Я дала такой прекрасный отзыв о «Европе»,
а вы меня даже не поблагодарили...
Красиво, не правда ли?
Вполне понятно, что после подобных случаев и еще
множества других мне стало противно печататься.
Моей мечтой, которую я так и не смог никогда осуще-
ствить по материальным причинам, было писать
в свое удовольствие и ничего никогда не публиковать
при жизни.
Я был у себя в Симарроне, когда мне позвонила
Джин Себерг и сказала, что «Голубчик» восторженно
принят критикой и «Нувель Обсерватёр» даже указы-
вает на Раймона Кено или Арагона как на вероятных
авторов, ибо «это может принадлежать перу только
большого писателя». Вскоре я узнал из газет, что
Эмиль Ажар — это не кто иной, как Хамиль-Раджа,
ливанский террорист. Что он подпольный хирург,
делающий нелегальные аборты, молодой уголовник,
а то и сам Мишель Курно собственной персоной. Что
книга — плод «коллективного» творчества. Я говорил
с одной женщиной, у которой была любовная связь
с Ажаром. По ее словам, он великолепен в постели.
Надеюсь, я не слишком ее разочаровал.
Мне пришлось обратиться к адвокату Жизель Али-
ми, чтобы внести изменения в договор Ажара с «Мер-
кюр де Франс». Договор был составлен на пять рома-
нов, и, хотя я подписал его вымышленным именем,
он тем не менее обязывал меня, как Ромена Гари,
выполнять эти условия. Я выбрал мэтра Жизель Али-
ми, потому что ее адвокатская деятельность во время
войны в Алжире говорила в пользу невесть как воз-
никшего, но очень меня устраивавшего мифа о ливан-
ском террористе Хамиль-Радже.
463
В первый раз мое имя было произнесено только год
спустя, когда уже вышла «Вся жизнь впереди»,
с появлением на сцене фигуры Павловича, призна-
нием его авторства журналом «Пуэн» и открытием
нашего родства.
Теперь надо сделать попытку объясниться всерьез.
Мне надоело быть только самим собой. Мне надоел
образ Ромена Гари, который мне навязали раз и на-
всегда тридцать лет назад, когда «Европейское воспи-
тание» принесло неожиданную славу молодому летчи-
ку и Сартр написал в «Тан модерн»: «Надо подождать
несколько лет, прежде чем окончательно признать
"Европейское воспитание" лучшим романом о Сопро-
тивлении...» Тридцать лет! «Мне сделали лицо». Воз-
можно, я сам бессознательно пошел на это. Так каза-
лось проще: образ был готов, оставалось только в него
войти. Это избавляло меня от необходимости раскры-
ваться перед публикой. Главное, я снова затосковал
по молодости, по первой книге, по новому началу.
Начать все заново, еще раз все пережить, стать дру-
гим — это всегда было величайшим искушением моей
жизни. Я читал на обороте обложек своих книг: «...не-
сколько насыщенных человеческих жизней в одной...
летчик, дипломат, писатель...» Ничего, ноль, былин-
ки на ветру и вкус бесконечности на губах. На каж-
дую из моих официальных, если можно так выразить-
ся, репертуарных жизней приходилось по две, по три,
а то и больше тайных, никому неведомых, но уж та-
кой я закоренелый искатель приключений, что не
смог найти полного удовлетворения ни в одной из
них. Правда заключается в том, что во мне глубоко
засело самое древнее протеистическое искушение че-
ловека— стремление к многоликости. Неутолимая
жажда жизни во всех ее возможных формах и вариан-
тах, жажда, которую каждое новое испытанное ощу-
щение лишь разжигает еще сильней. Мои внутренние
побуждения были всегда противоречивы и увлекали
меня одновременно в разные стороны. Спасли меня —
я имею в виду мое психическое равновесие,— пожалуй,
464
только сексуальность и литература, чудесная возмож-
ность все новых и новых воплощений. Сам для себя
я постоянно был другим. И когда я обретал некую
константу: сына, любовь, собаку Санди, то моя привя-
занность к этим незыблемым опорам доходила до
страсти.
В таком психологическом контексте рождение,
короткую жизнь и смерть Эмиля Ажара, быть может,
объяснить легче, чем мне самому поначалу казалось.
Это было для меня новым рождением. Я начинал
сначала. Все было подарено мне еще раз. У меня была
полная иллюзия, что я сам творю себя заново.
Моя мечта о «тотальном романе», охватывающем
и персонаж, и автора, про которую я так пространно
писал в эссе «В защиту Сганареля», стала наконец
достижима. Поскольку я публиковал одновременно
и другие книги, подписывая их «Ромен Гари», раз-
двоение было полным. Я заставил лгать название ро-
мана «За этим пределом ваш билет недействителен».
Я одержал верх над ненавистными мне пределами
и над «раз и навсегда».
Те, кому сейчас, когда все уже давно закончилось,
это еще интересно, могут заглянуть в прессу тех лет,
чтобы представить себе восторги и любопытство, шум
и ярость, которые поднялись вокруг имени Эмиля
Ажара после выхода «Вся жизни впереди». Сам же я,
переживая как бы свое второе пришествие, невиди-
мый, неизвестный, смотрел словно зритель на свою
вторую жизнь. Сначала я назвал эту книгу «Нежность
камней», совершенно забыв, что уже использовал
однажды это название в романе «Прощай, Гари Ку-
пер». Мне напомнила об этом Анни Павлович. Я ре-
шил, что все, игра проиграна. И, дабы запутать сле-
ды, нарочно вернулся к этой ошибке в «Псевдо».
Я тогда счел, что мне остался всего один шаг
до «тотального романа», обрисованного на четырех
с половиной сотнях страниц эссе «В защиту Сгана-
реля», и надо лишь пойти чуть-чуть дальше, сделать
выдумку еще правдоподобней и дать жизнь этому
465
р1саго *, одновременно автору и персонажу, которого
я там описал. Мне казалось также, что если Эмиль
Ажар на некоторое время продемонстрирует себя во
плоти, прежде чем снова растаять в тумане тайны, то
это укрепит миф, окончательно развеет подозрение
о «крупном писателе, затаившемся в тени», которого
тщились отыскать журналисты, и я смогу продолжать
писать своих «Ажаров» в полном покое, посмеиваясь
в кулак. Итак, я попросил Павловича, у которого
было «лицо» такое, какое надо, ненадолго взять на
себя роль Ажара, с тем чтобы потом исчезнуть, дав
прессе вымышленную биографию и сохраняя стро-
жайшее инкогнито. Его дело объяснить, если он ког-
да-нибудь пожелает, зачем, давая в Копенгагене ин-
тервью «Монду», он обнародовал свою подлинную
биографию и почему, хотя я был против, позволил
напечатать свою фотографию. С этой минуты мифи-
ческий персонаж, которого я так старательно созда-
вал, прекратил свое существование и его место занял
Поль Павлович. Выяснить, кто он такой, ничего не
стоило — и наше родство выплыло на свет. Я защи-
щался, как дьявол, публиковал опровержение за опро-
вержением, используя в полной мере свое право на
анонимность, и в конце концов сумел убедить пишу-
щую братию, причем даже без особого труда, посколь-
ку я давно уже всем надоел и им хотелось чего-нибудь
«новенького». Желая понадежнее обезопасить себя,
я написал «Псевдо» как «автобиографический» роман
Поля Павловича, и таким образом мне удалось нако-
нец осуществить замысел романа о юношеской трево-
ге, о котором я грезил со времени своих двадцати лет
и «Вина мертвецов». Но я уже знал, что Эмиль Ажар
обречен. У меня к тому моменту были написаны семь-
десят страниц «Страхов царя Соломона», но я тогда
отложил их в сторону и вернулся к этому роману
лишь через два года, не устояв перед потребностью
* Пройдоха, обманщик, герой плутовских романов (исп.).
466
в творчестве, которая оказалась сильнее, чем все разо-
чарования.
Почему — вероятно, удивится кто-то — я готов был
дать погибнуть источнику, который еще не иссяк во
мне и продолжал приносить идеи и темы? Черт побе-
ри, да потому, что он мне больше не принадлежал.
Теперь вместо меня мою фантастическую эпопею пере-
живал другой. Материализовавшись, Ажар вытеснил
меня из мифа...
Поль Павлович слился с персонажем. Его «ажаров-
ская» внешность, лукавство, темперамент, вопреки
очевидности, всех убедили и отвлекли от меня всеоб-
щее внимание.
По правде говоря, я не думаю, чтобы полное «раз-
двоение» было вообще возможно. Слишком глубоко
уходят корни литературных произведений, и как бы
далеко ни вели их ответвления, какими бы несхожи-
ми они ни казались, им не укрыться от настоящего
исследования и того, что некогда именовали «ана-
лизом текста». Так, готовя к изданию сборник своих
небольших вещей, я наткнулся на следующий рас-
сказ, напечатанный в «Франс-Суар* в 1971 году:
«Кстати, о возрасте... Мой друг дон Мигель де Мон-
тойя живет в Толедо под Алькасаром, на одной из тех
узких улочек, где когда-то раздавались шаги Эль Гре-
ко. Дону Мигелю 96 лет. Уже три четверти столетия
он вырезает шахматы и фигурки Дон Кихота, кото-
рый есть Эйфелева башня испанских сувенирных
лотков.
Я торжественно заявляю перед Господом и людь-
ми, что дон Мигель — самый непоколебимый опти-
мист, какого я когда-либо встречал... В свои девяносто
шесть лет он каждый месяц ходит к знаменитой га-
далке, которая предсказывает ему будущее, глядя
в хрустальный шар... Я поговорил с ней однажды пос-
ле его визита. Она чуть не плакала.
— Ну что, по-вашему, я могу ему предсказать в его
возрасте, как вы думаете? Новую любовь? Богатство?
Счастье и благополучие?
467
— А почему вы не скажете ему правду? Почему не
скажете, что не видите НИЧЕГО?
В следующее воскресенье я заехал в Толедо к дону
Мигелю, который сам похож на одного из тех Дон
Кихотов, которых он смастерил за свою жизнь тысяч
сто пятьдесят... Он только что вернулся от гадалки.
Его дети, внуки и правнуки выглядели совершенно
убитыми, а дон Мигель восседал на зеленом кожаном
чемодане, новеньком, который он только что купил,
и весь сиял.
— Похоже, мне предстоит дальняя дорога,— объ-
яснил он...»
Это один к одному глава XV, где мсье Соломон идет
к гадалке!
Тем временем ко мне уже начали подбираться
всерьез. Потому что существует не только парижская
критика, у которой есть дела поважнее, чем сравни-
вать тексты: существуют еще все те, у кого находит-
ся время читать и кто не ограничивается сколь-
жением по поверхности последних новинок.
Однажды ко мне пришла молодая красивая жур-
налистка из «Матч», Лор Буле. Ей нужно было сде-
лать несколько снимков и взять у меня интервью по
поводу «Света женщины». Когда беседа для печати
была закончена, эта юная и застенчивая с виду жен-
щина в два счета доказала мне, что Ромен Гари и Эмиль
Ажар — одно и то же лицо. Ее анализ был краток
и беспощаден: начала она с моей вечной присказки
«Я очень легко привязываюсь», которую она обнару-
жила в «Голубчике» и в «Обещании на рассвете».
После чего преспокойно продолжала:
— Эта фраза мадам Розы, которую так часто цити-
руют критики: «Чтобы бояться, необязательно иметь
причину» — вы ее уже использовали в «Повинной
голове», когда Матье говорит: «С каких это пор чело-
веку нужна причина, чтобы бояться?»
...Я вдруг вспомнил, что эту проклятую фразу про-
износит еще и персонаж, которого играет Жан-Пьер
468
Кальфон в моем фильме «Птицы прилетают умирать
в Перу».
Но я и бровью не повел. Система обороны была
у меня наготове. Мне уже случилось однажды при-
бегнуть к ней в споре с молодой преподавательницей
французского Женвьев Балмес, дочерью моей подруги
юности. Она указала мне на то, что отношения меж-
ду Момо и мадам Розой во «Всей жизни впереди», от-
ношения между юным Люком Матье и несчастным
Тео Вандерпюттом в «Большой раздевалке» и между
мною самим и моей матерью в «Обещании на рас-
свете» строятся совершенно одинаково, и в продол-
жение всего завтрака, на который я ее пригласил,
перечисляла совпадения тем и мелких подробностей
у Гари и Ажара, вплоть до малейших свойственных
мне словечек.
Я изобразил авторское тщеславие, которое всегда
выглядит убедительно.
— Вы совершенно правы,— заявил я.— Никто до
сих пор не заметил, как велико мое влияние на Ажа-
ра. А уж в тех случаях, которые вы назвали, можно
даже говорить а прямом плагиате. Но, в конце кон-
цов, это начинающий автор, и я вовсе не намерен про-
тестовать. Вообще, влияние моего творчества на моло-
дых писателей не оценено критикой в полной мере.
Я рад, что вы это поняли...
Прекрасные глаза Лор Буле внимательно изучали
меня. Надеюсь, когда эти строки будут опубликованы,
сбудется ее мечта стать выдающейся журналисткой.
На протяжении всего нашего разговора я был в нее
безумно влюблен. Я очень легко привязываюсь.
Не думаю, что мне удалось обмануть ее. Скорее,
она из чувства такта пощадила меня...
Потом это посыпалось со всех сторон. Учитель
французского на пенсии мсье Гордье отметил, что та-
лисман Момо «зонтик Артюр» уже был у Жозетты
в «Большой раздевалке»... И что весь Ажар заключен
в «Пляске Чингиз-Хаима», вплоть до «еврейской
ямы», которая играет там такую же роль, как во
469
«Всей жизни впереди»... И что тот кусок, где Момо
отдает свою собаку богатой даме, чтобы собака жила
счастливее, чем он сам, это буквальный «рецидив»
эпизода из «Большой раздевалки», где Люк отдает
собаку американцу, чтобы тот увез ее с собой в сказоч-
ную страну изобилия.
Я в очередной раз ответил, что для молодого авто-
ра это простительно...
— Поймите, мсье, это вполне естественно, что пи-
сатель моего уровня оказывает влияние на молодых...
Я мог бы привести еще много фрагментов, где со-
впадения не ускользнули бы от настоящего спе-
циалиста. Вплоть до питона Голубчика, который фи-
гурирует под именем Пита Душителя в моей авто-
биографической повести «Белый пес»... Я подружился
с ним в Лос-Анджелесе. Нужно было только одно:
читать...
Я не собираюсь заниматься здесь текстологическим
анализом собственного творчества — теперь, спустя
столько времени после моей смерти, у меня другие
заботы. Мне хочется только сказать о том, что мой
сын Диего понял в тринадцать лет, читая «Всю жизнь
впереди»: Момо и мадам Роза — это он и его старая
гувернантка-испанка Эухения Мунос Лакаста, кото-
рая так же нежно любила его. Со своими больными,
изуродованными флебитом ногами она без конца сно-
вала вверх и вниз по лестнице, ведущей из комнат
моего сына в мои. Как и мадам Роза, «она заслужива-
ла лифта».
Какими бы разными ни казались «Голубчик»
и «Корни неба», обе эти книги — один и тот же вопль
одиночества. «Людям нужны друзья»,— говорит Мо-
рель, и то, что Кузен в конце концов отождествляет
себя с питоном, беззащитным, по сути дела, суще-
ством, объясняется тем, что и в «Корнях неба»,
и в «Голубчике» проблема «охраны природы» ста-
вится прежде всего в плане человеческого братства,
чтобы не было на свете отверженных и униженных...
470
Остается лишь сказать о моей «второй Гонкуров-
ской премии», которой была удостоена «Вся жизнь
впереди». Когда вышел «Голубчик», он возглавил как
фаворит список претендентов на премию имени Теоф-
раста Ренодо. Опасаясь, что такая реклама может
нарушить мое инкогнито, я снял свою кандидатуру,
написав письмо, якобы полученное из Бразилии,
которое я отослал в жюри и в «Меркюр де Франс».
И немедленно пожалел об этом. Я подрезал своей кни-
ге крылья. Моему «Голубчику» были так нужны дру-
зья, а я обрек его на одиночество. Через год, когда
встал вопрос о «Гонкуре», мое родство с Ажаром было
уже всем известно, и, если бы я опять проделал тот же
маневр, мотив оказался бы ясен всем: ведь я уже
получил Гонкуровскую премию за «Корни неба». Но
главная причина, по которой я не захотел вме-
шиваться, может быть выражена так: ну и пусть, иди-
те вы все к черту!
Только благодаря настойчивости мэтра Жизель
Ал ими я поручил Павловичу «отказаться» от пре-
мии.
Я глубоко признателен всем своим близким. Ибо
их было много — посвященных в тайну и сохра-
нивших ее до конца. Это, прежде всего, Мартин Кар-
ре, моя секретарша, которой я диктовал все романы
Ажара или отдавал перепечатывать их по рукописям.
Это, разумеется, Пьер Мишо и его сын Филипп. Дру-
зья моей юности Рене, Роже и Сильвия Ажид. Джин
Себерг, моя бывшая жена, и ее муж Денис Берри.
А также все те, кто, не нарушая, естественно, профес-
сиональной тайны, хранил рукописи и юридические
документы: мэтр Шарль-Андре Жюно в Женеве, мэт-
ры Сидней Дэвис и Роберт Ланц в Нью-Йорке, мэтр
Арриги, для которого это было одним из последних
его дел, и его молодой сотрудник мэтр Репике. Мой
сын Диего, который, несмотря на юный возраст, доволь-
ствовался тем, что подмигивал мне, когда по теле-
видению критик из «Лир», не оставив камня на кам-
не от творчества Гари, которого защищала Женвьев
471
Дорманн, воскликнул: «Ах! Ажар все-таки несравни-
мо талантливее!»
Бывали и смешные моменты. Например, когда
Павлович потребовал у меня рукописи, чтобы не зави-
сеть от меня, и я дал ему только первые черновые
наброски, и то сняв предварительно с них копию, что-
бы не зависеть от него. Сцена, когда Джин Себерг
упаковывала вышеупомянутые рукописи, которые
я по частям относил в сейф, была достойна пера Кур-
телина.
Или, например, слухи, доходившие до меня со
светских обедов, где жалели беднягу Гари, который,
конечно, не без грусти и некоторой зависти следит за
успехами своего племянника, взлетевшего на литера-
турный небосклон со скоростью метеора, в то время
как его собственная звезда закатилась, что он и при-
знал в романе «За этим пределом ваш билет недей-
ствителен»...
Я славно повеселился. До свидания и спасибо.
Ромен Гари
21 марта 1979 г.
СОДЕРЖАНИЕ
ПСЕВДО
Роман
Перевод А Беляк
5
СТРАХИ ЦАРЯ СОЛОМОНА
Роман
Перевод Л. Лунгиной и Н. Мавлевич
157
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЭМИЛЯ АЖАРА
Эссе
Перевод И. Кузнецовой
455
Ажар Эмиль (Ромен Гари)
А34 Псевдо. Страхи царя Соломона. Жизнь и смерть
Эмиля Ажара: Романы, эссе / Пер. с франц. -
СПб.: «Симпозиум», 2000. - 473 с.
18ВК 5-89091-113-9
В книгу включены два последних «ажаровских» романа
известного французского писателя Ромена Гари (1914-1980).
«Псевдо» был написан как «автобиографический» роман Поля
Павловича, племянника Гари, чтобы представить читателям
загадочного Ажара во плоти и развеять миф о «крупном пи-
сателе, притаившемся в тени». Когда, по словам самого Гари,
дни Эмиля Ажара были уже сочтены, появились «Страхи царя
Соломона» — роман о старости и одиночестве. Опубликован-
ное после смерти писателя эссе «Жизнь и смерть Эмиля Ажа-
ра» раскрывает тайну блестящей литературной мистификации
с трагическим концом.
Роман «Псевдо» на русском языке публикуется впервые.
ЭМИЛЬ АЖАР
(Ромен Гари)
ПСЕВДО
СТРАХИ ЦАРЯ СОЛОМОНА
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЭМИЛЯ АЖАРА
Романы
Эссе
Отв. редактор Е.Д. Светозарова
Редактор О. В. Кустова
Художник А Т. Пожванов
Технический редактор Е. И. Каплунова
Компьютерная верстка И. В. Петрова
Корректоры Е. Д. Шнитникова, Т. М. Андрианова
Издательство «Симпозиум».
190031, Санкт-Петербург, Московский пр., 10.
Тел./факс +7 (812) 319-93-82
е-таП: 8утрод1ит@оп1ше.ги
ЛР № 066158 от 02.11.98.
Подписано в печать 20.08.00. Формат 84x108/32.
Гарнитура Школьная. Печать высокая. Усл. печ. л. 25,2.
Тираж 5000 экз. Заказ № 1375.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР08ШМ»
выпускает
РОМЕН ГАРИ
/ЭМИЛЬ АЖАР/
Сочинения
Известный французский писатель, дважды лауреат Гонкуровской пре-
мии, Ромен Гари (1914—1980), продолжатель традиции классической
литературы, с одной стороны, и постмодернист, мастер литературной
ифы, с другой, вряд ли может быть причислен к какому-то одному лите-
ратурному направлению.
Предпринимаемое издание произведений разных периодов творчества
писателя, выступавшего как под своим собственным именем, так и под
псевдонимами, один из которых, Эмиль Ажар, принес ему вторую Гонку-
ровскую премию, впервые наиболее полно представляет российскому
читателю его литературный портрет.
Издание включает основные романы — «Корни неба», «Пожиратели
звезд», так называемые «английские романы», четыре романа Эмиля
Ажара, а также произведения, еще не издававшиеся на русском языке.
Составление — О. В. Кустова.
Вышли в свет:
Том1. КОРНИ НЕБА
Том 2. ПОЖИРАТЕЛИ ЗВЕЗД. РАССКАЗЫ
Том 3. Эмиль Ажар: ГОЛУБЧИК. ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ
Том 4. Эмиль Ажар: ПСЕВДО. СТРАХИ ЦАРЯ СОЛОМОНА.
ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЭМИЛЯ АЖАРА
Том 5. ПЛЯСКА ЧИНГИЗ-ХАИМА. РАССКАЗЫ
Готовятся к изданию:
Том 6. ЦВЕТА ДНЯ. ЛЕДИ Л.
Том 7. СВЕТ ЖЕНЩИНЫ. ЗА ЭТИМ ПРЕДЕЛОМ
ВАШ БИЛЕТ УЖЕ НЕДЕЙСТВИТЕЛЕН
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР05ШМ»
выпускает
Томас
ПИНЧОН
Сочинения
Томас Пинчон (р. 1937 г.) — один из наиболее интересных, значи-
тельных и цитируемых представителей постмодернистской литературы
США, за исключением одного рассказа, на русском языке не публико-
вался.
Романы Пинчона сразу стали заметным явлением в литературе
и были высоко оценены читателями и критикой.
В очередном томе сочинений Томаса Пинчона (р. 1937 г.) представ-
лен впервые переведенный на русский язык роман «V» (1963), который
стал заметным явлением американской литературы XX века и был удо-
стоен Фолкнеровской премии за лучший дебют. Эта книга написана
писателем, мастерски владеющим различными стилями и увлекательно
выстраивающим сюжет. Основные сюжетные линии строятся вокруг
поисков загадочной женщины, имя которой начинается на букву V.
Из Америки конца 1950-х годов ее следы ведут в предшествующие де-
сятилетия и в различные страны, а ее поиски становятся исследовани-
ем смысла истории. Как и другим книгам Пинчона, роману «V.» присуща
атмосфера таинственности и мистификации, которая блестяще сочета-
ется с юмором и философской глубиной.
Вышли в свет:
Том 1 ВЫКРИКИВАЕТСЯ ЛОТ 49. Роман
РАССКАЗЫ
Том 2 V. Роман
Готовится к изданию.
Том 3. РАДУГА ЗЕМНОГО ТЯГОТЕНИЯ. Роман
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР08ШМ»
в серии
классиков зарубежной литературы XX века
Флэнн
О'БРАЙЕН
Собрание сочинений
Ирландский писатель Флэнн О'Брайен (1911—1966) (наст, имя Брайен
О'Нолан) практически неизвестен русскому читателю. На русском язы-
ке опубликованы лишь не вполне удачные переводы двух его романов.
Блестящее начало литературной карьеры ОЪрайена связано с самым
знаменитым его романом «О водоплавающих» (1939). Дебют удостоил-
ся похвал Сэмюэла Беккета и Джеймса Джойса. Однако следующий ро-
ман — «Третий полицейский» (1940), отвергнутый издательством, был
издан лишь в 1967 г., после смерти автора, и стал «шедевром черного
юмора, который составил бы честь Льюису Кэрроллу и Эдварду Лиру».
Вплоть до 1965 г. О'Брайен не пишет романов по-английски, работает
(подобно Салтыкову-Щедрину) государственным чиновником и ведет (под
псевдонимом) литературно-сатирические колонки в ирландской прессе.
За год до смерти появляется последний роман «Архивы Долки».
Блестящий стилист, с легкостью пародирующий современную ему ли-
тературу, тонкий сатирик и «модернизатор постмодернизма», во-многом
опередивший свое время, О'Брайен ныне признан одним из самых вы-
дающихся англоязычных писателей уходящего века.
В настоящее собрание включены все его романы, вошедшие в золо-
той фонд мировой литературы, избранные эссе и фельетоны.
Выходит в свет в III кв. 2000 г.:
Том I. О ВОДОПЛАВАЮЩИХ. ТРУДНАЯ ЖИЗНЬ. Романы
Готовятся к изданию:
Том II. ТРЕТИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ. БЕДНЫЙ ЯЗЫК. Романы
Том III. АРХИВЫ ДОЛКИ. Роман.
ЛУЧШЕЕ ИЗ МЫЛЕСА. Избранные эссе и фельетоны
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР08ШМ»
в серии
классиков зарубежной литературы XX века
выпускает:
Итало
КАЛЬВИНО
Собрание сочинений в 4-х томах
Один из самых читаемых, популярных, издаваемых и переводимых
писателей послевоенной Италии, Итало Кальвино (1923-1985), с три-
умфом вошедший в европейскую литературу, в своем творчестве уди-
вительным образом соединил фантасмагорию средневековых рыцар-
ских романов, дух волшебной сказки и гротескную реальность. В пер-
вый том собрания сочинений вошли романы «Раздвоенный виконт»
(1951), «Барон на дереве» (1957), «Несуществующий рыцарь» (1959).
Все три романа объединены иронией, легкой печалью и нежностью
к своим героям в единое целое. Удивительная и грациозная мистифи-
кация — «Если однажды зимней ночью путник», фантастические миры
на грани человеческого и животного — «Под солнцем ягуара», магия
карт Таро — «Замок скрестившихся судеб» и «Таверна скрестившихся
судеб», воображаемый диалог Марко Поло и хана Кубилая — путеше-
ствие по ирреальному — «Невидимые города», рассказы, полные гро-
теска, изысканные и скандальные, и яркая сочная эссеистика, интерес-
ная не только итальянскими реалиями.
Собрание сочинений писателя предпринимается в России впервые.
Составление — Г П. Киселев, Н. А. Ставровская.
Вышли в свет:
Том 1. НАШИ ПРЕДКИ. Трилогия:
Раздвоенный виконт
Барон на дереве
Несуществующий рыцарь
Том 3. ЕСЛИ ОДНАЖДЫ ЗИМНЕЙ НОЧЬЮ ПУТНИК.
ПАЛОМАР. ПОД СОЛНЦЕМ ЯГУАРА
Готовятся к изданию:
Том 2. ЗАМОК СКРЕСТИВШИХСЯ СУДЕБ. ТАВЕРНА
СКРЕСТИВШИХСЯ СУДЕБ. НЕВИДИМЫЕ ГОРОДА.
РАССКАЗЫ
Том 4. ИЗБРАННАЯ ЭССЕИСТИКА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР08ШМ*
в серии
классиков зарубежной литературы XX века
выпускает:
Умберто
эко
Собрание сочинений
В собрание сочинений знаменитого итальянского писателя, историка-
медиевиста и философа Умберто Эко включены принесшие автору
всемирную известность романы "Имя Розы", "Маятник Фуко", "Остров
накануне" в авторизованных переводах на русский язык. "Маятник Фуко"
публикуется в полном соответствии замыслу автора, а "Остров накану-
не" выходит на русском языке впервые.
Составление автора.
Авторизованные переводы на русский язык — Е. А. Костюкович.
Вышли в свет:
Том 1. ИМЯ РОЗЫ (685 стр.)
Том 2. МАЯТНИК ФУКО (764 стр.)
Том 3. ОСТРОВ НАКАНУНЕ (496 стр.)
Выходит в свет в III кв. 2000 г.:
ПЯТЬ ЭССЕ НА ТЕМЫ ЭТИКИ (160 стр., тв. переплет, 70x90/32)
Готовится к изданию: Том 4. —
(О содержании тома будет объявлено позже)
Издательство "Симпозиум" —
обладатель эксклюзивных прав
на издание художественных произведений
Умберто Эко на русском языке
ИЗДАТЕЛЬСТВО «8УМР08ГОМ»
По коммерческим вопросам,
а также по вопросам оптовой торговли обращаться:
в Санкт-Петербурге: тел. (812) 310-8266
тел./факс (812) 319-9382
в Москве: тел./факс (095) 207-5362
Е-таП: 8утро51ит@опИпе.ш
В розницу книги издательства "Зутрозшт" реализует
"САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДОМ КНИГИ"
(Невский пр., 28; тел. 219-6794)
Книги издательства "8утро8шт"
в Москве реализуют:
оптом и в розницу
"Б.С.Г.-ПРЕСС"
ул. Гиляровского, 1; тел. 207-5362;
Е-таП: Ьзёрге55@т1и-пе1.ги
книжный клуб в "Олимпийском", №№ 128,173а, 295
в розницу:
ТОРГОВЫЙ ДОМ "БИБЛИО-ГЛОБУС"
(ул. Мясницкая, 6; тел. 928-3567)
"МОСКОВСКИЙ ДОМ КНИГИ"
(ул. Новый Арбаг, 8; тел. 290-4507)
КНИЖНЫЙ МАГАЗИН "МОСКВА"
(ул. Тверская, 8; тел. 229-6483)
почтовая рассылка по России и странам СНГ:
ОТДЕЛ "КНИГА ПОЧТОЙ"
"САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДОМ КНИГИ"
191186, г. Санкт-Петербург, Невский пр., д. 28.
тел./факс (812) 219-6301
Е-таП: 1еЬеёеуа@ЬЬоок.зрЬ.ш