ч

^

r

Ii. Ii. Б Р Е Ш К О - Б Р Е І І І К О В С К І Й

ЖИДКОЕ ЗОЛОТО
НЕФТЯНОЙ

РОМАНЪ

ВЪ ДВУХЪ

ЧАСТЯХЪ

ИЗДАТЕЛЬСТВО

«ДОБРО>

. В А Р Ш А В А , 1930.

Обложка работы художника
Богдана
Новаковскаго.

Всѣ права сохранены за авторомъ
Copyright by the a u t h o r

г

I
РОССИ^е

00 ' 105

ГОСУДАРСТВЕННА

КИІБЛИОТЕКА _

^ЖіГ-Х?
M f *
Ці^"

1

*

P R I N T E D IN P O L A N D
Zaklady Graf. E. i D - r a K. Kozianskich.

2014021536

о
КНИГА

В переаг.
един, соедин.
,\?.Ѵ вып.

/fâÀ

ИМЕЕТ

1
1

«
»

я

о
41
* о. S i
Ч ,і>ч к с

г—

ч 1 t>5
1 (В^
1 «

é>

Ж
ч
•в*

.1/1
1

1

ж

№

Ч А С Т Ь I.
I.

Къ новой жизни.

Какъ чувствовалъ себя Левецки въ это ясное лѣтнее,
венеціанское утро?
Какъ можетъ чувствовать себя мужчина тридцати
пяти лѣтъ, не только не растерявшій здоровья, но и полный силъ и духовной свѣжеети, съ внѣшностью молодого человѣка лѣтъ двадцати семи? И развѣ мускулы у
него не стальные, и развѣ онъ не боксируетъ, какъ профессіоналъ?
Онъ много жилъ и пережилъ и въ то же время почти
совсѣмъ не жилъ. Въ томъ возрастѣ, когда юноши не
знаюті) никакихъ заботь, и разстилается передъ ними
безъ конца краю золотая юность, онъ позналъ борьбу
за существованіе, и не только позналъ, а и бросился въ
самую кипень ея ст. отвагою и задоромъ сиортсмэнабойца.
И вотъ к ъ тридцати пяти годамъ онъ уже милліонеръ.
Но вт> теченіе многихъ лѣтч. в ъ битвахъ за эти милліоны
Левецки какъ-то па-ходу и пилъ, и ѣлъ, между прочимъ
отдавался любовнымъ утѣхамъ. Его жизнь быстро
мелькала на фонѣ упиравшихся въ закоптѣлые небеса
небоскребовъ и геометрически п р а в и л ы ш х ъ кварталовъ
Чикаго, съ его бандитами и гигантскими скотобойнями.
Да, скотобойни и бандиты это, пожалуй, самое красочное,
что можетъ дать первый по величинѣ и второй по населенію городъ Сѣверо-Американскихъ
Соединенныхъ
5

ІІІтатовъ. Й вотъ онъ очутился въ Венеціи, гдѣ все такт,
и благородно, и блекло, гдѣ самый яркій архитектурный
Востокъ смягченъ полутонами, и блескъ солнечныхъ лучей погапіенъ гдѣ жемчужной, гдѣ опаловой прозрачной
дымкою. Все окутано ею, какъ вуалью, и поэтому все
полно загадочнаго очарованія: и тающія дали каналовъ,
и фантастическое кружево Дворца Дожей, и легкіе, прекрасно-вычурные фасады старинныхъ палаццо.
Левецки проникъ за эти фасады, не какъ туристъ,
обозрѣваюіцій холодное, застывшее великолѣпіе музеевъдворцовъ, а какъ гость.
Въ этотъ лѣтній сезонъ, совпавшій съ международной конференцией, тяжелый двери трехъ-четырехъ палаццо -распахнулись, и ворвался піумъ, ворвались люди,
вспугнувшіе и глубокое безмолвіе, и величавый покой
фамильныхъ портретовъ божественной кисти Тьеполо,
Тиціана и Тинторетто.
Не вся венеціанская знать обѣднѣла. Кой-кто изъ
Гардениго, Моразини, Джованили, Гримани, изъ тЬхъ,
кто насчитывала:, въ своемъ роду ц ѣ л ы я поколѣнія дожей, сенаторовъ и адмираловъ, переженились на богатыхъ невѣстахъ Новаго и Стараго Свѣта. Наслѣдницы
этихъ дожей, сенаторовъ и адмираловъ вышли замужъ
столь же выгодно. И вспыхнула потускнѣвшая позолота фамильныхъ дворцовъ.
Обѣды, рауты, банкеты въ честь съѣхавшихся на
-конференцію министровъ, дипломатовт. и финансистовъ.
Вдоль Большого Канала вереницами выстраивались, покачиваясь на водѣ, моторныя лодки и гондолы. У красныхъ, увѣнчанныхъ гербами столбовъ, выходившихъ
изъ воды, ливрейная прислуга высаживала на тысячелѣтній мраморт. парапета подплыва-вшихъ мужчинъ и
дамъ. И для большинства демократических'!, гостей было какъ-то волнующе ново все это, необычно-странное,
запретно-манящее.
Левецки былъ еще молодъ и самъ по себѣ, и какъ
милліонеръ, и по своему значенію вообще, для этихъ обѣдовъ и раутовъ, но его тянулъ за собой могущественный
покровитель Ванъ-Горнъ, едва ли не самый вліятельный
нефтяной король обоихъ полушарій.
6

И Левацки впервые увидѣлъ близко, совсѣмъ близко этотъ аристократическій интернаціоналъ, о которомъ
до сихъ поръ читала, лишь въ романахъ. Увидѣлъ тѣхъ
премьеръ-мшшетровъ и пословъ, которые держали въ
своихъ рукахъ судьбы міра, или, по крайней мѣрѣ, думали, что держать.
Онъ обѣдалъ въ этихъ историческихъ дворцахъ.
имѣя справа, слѣва и напротивъ себя такихъ же «историческихъ» герцогинь, княгинь и графинь. Онъ бралъ
фрукты изъ старинныхъ художественныхъ вазъ работы
Бенвенуто Челлини, а потомъ танцовалъ танго и фокстроты Этотъ новый міръ возбуждалъ спокойное любопытство, но не пьянилъ и не кружилъ головы...
Его влекло другое. Какъ молодой варваръ, наивный,
свѣжій, впечатлительный, жадно впивалъ онъ въ себя
нетлѣнныя красоты Венеціи. Картины, скульптура,
зодчество открывали ему новые горизонты, новыя вдумчивыя тихія радости послѣ многихъ лѣтъ, ушедшихъ на
завоеваніе жизни, когда тонкое, поэтическое вспыхивало
развѣ лишь на мигъ, чтобы еще больше подчеркнуть и
оттѣнить волчью прозу накапливанія долларовъ за
океаномъ.
Онъ будетъ работать, будегь пріумножать завоеванное, но ровно постольку, поскольку это не должно ему
мѣшать любить, чувствовать и черпать возвышенныя
настроенія, какъ черпалъ онъ ихъ въ это утро, объѣзжая
въ гондолѣ старыя церкви съ ихъ потемнѣвішши фресками, прохладнымъ мистическимъ полумракомъ и тѣмъ
чѣмъ-то особенньшъ, что бываетъ лишь въ храмѣ.
Онъ видѣлъ тамъ великолѣпные, какъ усыпальницы боговъ, саркофаги Тиціана и Кановы. И онъ понялъ,
что Вандербильдамъ и Рокфеллерамъ могутъ воздвигнуть еще болѣѳ дорогіе и пышные мавзолеи, но такихъ, к а к ъ эти, никогда не воздвигнуть.
Но, увы, Тиціаны и Кановы — для немногихъ, а повелѣваютъ міромъ жаднымъ, вульгарнымъ и грубо-матеріалистическимъ именно Рокфеллеры и Вандербильды.
Въ этомъ лншній разъ убѣдился Левецки здѣсь, въ
Венеціи, на примѣрѣ Ванъ-Рорна. Тайная полиція охраняла министровъ и дипломатовъ, но куда тшательнѣе

охраняла Вайъ-Горпа. Его больше всѣхъ снимали фотографы и кино-операторы. Журналисты одинъ нередъ
другимъ пытались вырвать интервью у Ванъ-Горна, а
уже затѣмъ спокойно шли к ъ ожидавшимъ ихъ министрамъ, посламъ и иосланникамъ. Эти министры, послы и
посланники не сомнѣвались, что ихъ карьера зависитъ
отъ Ванъ-Горна, а его лаконическое «да», или «нѣтъ»
можетъ опрокинуть не только любое министерство, но и
повлечь болѣе серьезный и глубокія возможности. Левецки былъ гордъ этимъ сознаніемъ. Не потому, что ВанъГорнъ гипнотизировалъ его своими милліардами и своей
властью надъ міровой нефтью, а потому, что цѣнилъ
Ванъ-Горна, какъ человѣка.
В ъ церкви св. Ѳомы увидѣлъ Левецки молодую женщину, скромно, потгги бѣдно одѣтую. Онъ потомъ разглядѣлъ это. Вначалѣ она, только она овладѣла вниманіемъ, эта гибкая, вся изъ мягкихъ линій блондинка.
Онъ не отдавалъ себѣ отчета, красивая ли она? До того
показалась она ему интересной, что не было мѣста ни
разбору, ни критикѣ. А потомъ, когда онъ хотѣлъ возсоздать себѣ ея образъ, онъ только вспомнилъ, что у нея
пемные глаза и темныя рѣсницы при свѣтло-золотистыхъ
волосахъ, волосахъ Тиціаловской догарессы.
Молилась ли она в ъ своей неподвижности? Скорѣе
это было какое-то онѣмѣніе, безъ желаній, безъ мысли,
безъ экстаза, И онъ былъ такъ захваченъ ея склонен нымъ профилемъ, ея несомнѣннымъ горемъ, что не послѣдовалъ за нею, хотя желаніе было мучительное...
И онъ остался. А черезъ нѣсколько минуть, очутившись на воздухѣ, подъ солнцемъ, плывя на гондолѣ
кт. себѣ на Лидо, навстрѣчу перламутровыми и опаловымъ далямъ зеркальной лагуны, уже позабылъ это
скорбное видѣнье въ церкви св. Ѳомы, позабылъ, весь
наливаясь жизнерадоетнымъ желаніемъ охватившихъ его
тепла и простора.

LUBOW

2.

Курортный

ECELD

конференціи.

Великая война и русская рсволюція оставили послѣ
себя запутанное наследство. Р а з о б р а л с я въ этомъ хаосе недомолвокъ, нелѣпостей, политической безграмотности, самолюбій, чрезмѣрныхъ претензій, вопіющихъ несправедливостей, утоппческихъ глупостей и глупостей
просто, — не было никакой возможности.
Но съ маніакалыіымъ упрямствомъ государственные
и не государственные люди Европы съѣзжались то въ какомъ-нибудь городѣ, то на какомъ-нибудь курортѣ, думая, что послѣ того, какъ они съѣдутся и побесѣдуютъ,
узелъ тяжелаго наслѣдства распутается самъ собою, все
ггойдетъ великолепно, и народы, племена, республики и
королевства будутъ благоденствовать, к а к ъ въ раю.
Такт, съезжались въ Санъ-Ремо, въ Генуѣ, Рапалло,
въ Гаагѣ, Локарно, Жепевѣ, Сна... и гдѣ только по съезжались. Но, увы, красивыя рѣчи сами по себѣ, дѣйствительность же сама по себѣ. Ораторскимт. искусствомъ
не залечить глубокихъ ранъ у однихъ и не умѣрить
хищническій анпетитъ у другихъ.
И всѣ эти министры, дипломаты, политики не хотѣлн с т гитаться, а, можетъ-быть, и не смѣли съ самымъ
оеновнымъ, съ самымъ главнымъ: съ необходимостью
уничтожить міровой очагъ коммунистической заразы,
дружнымъ совмѣстнымъ усиліемт. раздавить красную
гадину.
9

Вначалѣ большевиковъ совсѣмъ не пускали на конференции потомъ, съ пугливою опаскою, "стали пускать
съ чернаго хода, a затѣмъ, когда первое чувство неловкости и стыда огь общенія съ темными бандитами притупилось, большевиковъ начали выслушивать уже открыто.
Вотъ и сюда, на венеціанскую конференцію, большевики пріѣхали цѣлымъ посольствомъ и сняли весь отель
«Бауэръ».
Европейскіе друзья защищали ихъ:
— Ыѣтъ, не скажите, время сдѣлало свое. Они уже
перестали быть «анфанъ-терриблями». Они уже не коробятъ благовоспитанный глазъ своей азіатски-нигилистической внѣшностыо, а благовоспитанное ухо —
апашской демагогіей своихъ рѣчей. Возьмите Чичерина.
Не только бывшій царскій динломагь, а и снобъ. Развѣ
не снобизмъ — его отвращеніе к ъ женщинами и слабость
къ юнымъ секретарями?
Но Чичеринъ и совѣтскіе чиновники, знавшіе иностранные языки и умѣвшіе носить фраки, были фасадомъ для внѣшняго употребленія, были статистами, а
дергали этихъ статистови за ниточки скрытые въ кулиса.хъ чекисты, именно съ той самой азіатски-нигилистической внѣшностыо, о которой упоминали западные
друзья большевиковъ.
Эти CT) жуткой внѣшностью типы, одѣтые либо въ
черные мѣшковатые пиджаки безъ признаковъ бѣлья,
либо въ темныя рубахи, а то и въ кожаныя куртки, отсиживались въ нѣдрахъ отеля «Бауэръ», никуда не выходя, чтобы не смущать своими зловѣще-хамскимъ видомъ благовоспитанныхъ европейскихъ глазъ.
Венеція ихъ совсѣмъ не интересовала или, вѣрнѣе,
интересовала, какъ профессіональныхъ убійцъ, — съ
каторжной, висѣлыіической точки зрѣнія. Обиліе каналовъ, узенькихъ, укромныхъ, приводило ихъ въ умиленіе.
Вотъ гдѣ легко прятать концы въ воду! Въ буквалыюмъ
смыслѣ — въ воду... Ни могилъ рыть не надо, — ничего! Трупъ въ мѣшокъ, два-три камня и — на дно канала.
Ни хлопотъ, ни слѣдовъ...
10

Эта конференція-не была йсключеніемъ среди другихъ еще и въ томъ отпошеніи, что, помимо участниковъ,
слетѣлось на нее еще много всякаго воронья, рыцарей
легкой наживы, авантюристовъ, болыпихъ и малыхъ,
спекулянтовъ, международныхъ мошенниковъ и, накопецъ, кондотьеровъ.
IIa этихъ миролюбивыхъ и миротворческихъ конференціяхъ кондотьеры предлагали свои шпаги тѣмъ, кто
могъ и желалъ платить.
А' въ желающихъ ne было недостатка.
Государственный мужъ, въ патетическихъ фразахъ
съ трибуны въ болыпомъ, отведенномъ подъ конференцію,
залѣ «Эксельсіоръ-Отеля», призывавшій народы к ъ единенію, братству и любви, въ тотъ же самый день давалъ
секретную аудіенцію кондотьеру. А кондотьеръ-искуситель рисовалъ самыя соблазнительныя перспективы:
Онъ можеть сформировать и вооружить до зубовъ
такой-то и такой-то отрядъ и тамъ-то подниметъ возстаніе. Успѣхъ, — а въ успѣхѣ сомнѣваться нельзя, —
принесетъ такія-то и такія-то неисчислимыя выгоды въ
политическомъ, военномъ и вл. промышленно-финансовомч. отношеніи...
Услуги этихъ наемныхъ шпагъ рѣже отвергались,
чѣмъ принимались, особенно, если театромл. дѣйствій
были колоніи или же области епорныя. Какой соблазнъ
напакостить сосѣду, уронить его престижъ среди туземцевъ, отхватить у него тѣ или иныя, богатыя надземными и подземными сокровищами, пространства.
Особенный успѣхъ имѣли кондотьеры, предлагавшіе
авантюры, связанны я съ нефтыо. Если нефтепроводы
шли черезъ пустыню, населенную воинственными племенами и были собственностью государства, коего представителемъ былъ собесѣдникъ, «ліаемный убійца» обѣщалъ охранять со своими людьми нефтепроводъ отъ нанаденія кочевниковъ. Если же нефтепроводъ былъ дѣломъ рукъ страны конкурирующей, кондотьеръ клятвенно увѣрялъ, что съ помощью своихл. людей и мѣстныхл.
кочевниковъ приведетъ вл> полную негодность нефтеносный трубы на всемъ ихл. протяженіи, но только за
это нужно хорошо заплатить.
11

Й платили, щедро платили въ обоихъ случаяхл., и
когда надлежало сберечь струящіеся за сотни километровъ к ъ морю потоки своей собственной нефти, и
когда желательно было разорить и уничтожить нефтеносный богатства какой-нибудь «союзной державы».
Прежнія конференціи, называвшіяся .конгрессами,
строгой важностью своею напоминали какой-то бюрократически! Олимпъ; нынѣшнія же походили больше на
ярмарку, гдѣ торговали всѣмъ, начиная съ нефти, желѣза, хлопка, каменнаго угля и кончая совѣстью и человѣческой кровью.
Эта политическая ярмарка внѣіпне протекала въ веселыхъ, беззаботныхъ условіяхъ. Конференція совпала
съ разгаромъ купальнаго сезона.
Весь пляжъ, несравненный пляжъ, коимъ издавна
славится Лидо, шумѣлъ, трепеталъ и переливался толпою мужчинъ и жепщинъ въ купальныхъ костюмахъ.
.Откровенный, не стѣсняемый никакими условностями
флиртъ. Гигантскій мячъ въ два человѣческихъ роста,
переходившій отъ одной группы к ъ другой. Купальщицы и купальщики садились и ложились на болыпихъ резиновыхъ крокодиловъ, дельфиновъ и тритоновъ и со
емѣхомъ выплывали на море. Большинство же не хотѣло ни гигантскихъ мячей, ни резиновыхъ дельфиновъ и
крокодиловъ, а подл, звуки грамофоннаго джаза парами
сплеталось въ аргентинском!, танго. По всей длинѣ серебристаго пляжа, отл. висящихъ надъ водою ресторановъ и до «Эксельсіора», хрипѣли, надрывались и клокотали со свистомъ и прищелкиваньемъ граммофоны. Часами кружились однѣ и тѣ же пары, изнемогая o n . прикосновенія почти обнаженныхъ гЬлъ, отл. жары и чувственной истомы. Это бьтлл. какой-то публичный грѣхл.,
повальный и безстыдный. Мать не стѣснялась дочери,
жена забывала о близости мужа. Старыя американки,
подчеркивая увядшія прелести тонкимъ купальнымъ
трико, подолгу не выпускали изл. обл.ятій молодыхъ красавцевъ-танцоровл., привезеншлхъ ими в ъ качествѣ секретарей изъ Парижа, Мадрида и Рима. Танцоры вели
себя вызывающе-нагло, к а к ъ и подобаетъ мужчинамъ,
торгующимъ собою. Одинл. изъ этихъ блѣдно-матовыхл.
12

Адонисовъ тутъ же, на пляжѣ, надавалъ пощечииъ своей благодѣтелышцѣ - американкѣ за то, что она заинтересовалась чужимъ танцоромъ. Адонисъ приревновалъ
конкурента к ъ чековой книжкѣ американки. Американка же плакала отъ удовольствія, — вотъ какъ, молъ, ее
любятъ! До побоевъ включительно!
До войны на этомъ самомъ пляжѣ цѣлыя семьи проводили цѣлые дни и подъ открытымъ небомъ, и подч.
исполинскими зонтиками, и въ легкихъ парусиновыхъ
кабинкахъ. Тутъ же рѣзвились дѣти, и все было полно
идиллической простоты. Но послѣвоенный вихрь унесъ
и разметалъ семыо. Дѣти росли, всецѣло предоставленный боннамъ и нянькамъ, а папаши и мамаши развлекались каждый въ одиночку и каждый но своему.
Дѣятельное участіе въ этихъ курортныхъ удовольствіяхъ принимали и члены конференціи, и чиновники
Лиги Націй, и всѣ тѣ, кто примазался къ конференціи.
Въ извѣстные часы — рѣшеніе вопросовъ международной политики, исправленіе границъ, удовлетвореніе претензій, многословіе, многословіе и многословіе безъ конца, а потомъ, потомъ — купальное трико, флиртъ, танго
подъ граммофонъ и плаванье на резиновомъ морскомъ
чудовищѣ вмѣстѣ съ какой-нибудь искательницей сильныхъ ощущепій...

3.

Р е с п у б л и к а н с к и министръ у короля нефти.

Ванъ-Горнъ занимали аппартаментъ въ «Эксельсіоръ-Отелѣ». Аппартаментъ царственный по своей тяжелой, показной роскоши. ІІо Ванъ-Горнъ съ его привычками могъ жить и въ куда болѣе скромныхъ условіяхъ. Онъ не любилъ, не хотѣлъ и не умѣлъ баловать
свою особу чрезмѣрнымъ комфортомъ. Его вкусы сводились к ъ хорошей сигарѣ, а в ъ часы досуга к ъ итальянскому и цыганскому пѣнію. Да, онъ любилъ послушать ц ы г а н ь или хоръ неанолитанскихъ мандолинцстовъ.
И, глядя, к а к ъ этогь крѣпкій, съ бритымъ румяными лицомъ, сѣдою шапкою откинутыхъ назадъ волосъ,
старики, заразительно весело поблескивая
молодыми
глазами, подпѣваетъ цыганскому романсу «Спрятался
мѣсяцъ за тучку», или итальянской канцонетгѣ, никто
не сказали бы, что безпечный, съ такой наивной искренностью цыганствующій бонвиванъ — міровая фигура,
нефтяной диктаторъ, о котораго уже много лѣтъ безуспешно ломаетъ свои имперіалистическіе зубы и когти
«Британскій левъ».
О, Ванъ-Горнъ умѣлъ мѣняться и н о глаза умѣли
принимать холодное, стальное выраженіе.
За послѣобѣденнымъ кофе онъ дружески похлопывали по плечу семидесятилѣтняго гитариста Граменья,—
его на протяженіи полувѣка знала вся Россія — и Гра14

менья остатками когда-то чудеснаго голоса п ѣ л ъ про
любовь «сладкую, к а к ъ сахаръ», пѣлъ все, что ласково
требовалъ отъ него нефтяной король.
А черезъ нѣсколько минуть этотъ же самый нефтяной король, стоя съ кѣмъ-нибудь у громаднаго глобуса,—
глобусъ сопровождалъ Ванъ-Горна повсюду — длинной
и тонкой палочкой увѣренно касался нефгяныхъ мѣсторожденій во всѣхъ пяти частяхъ свѣта, и въ такіе моменты в ъ старикѣ угадывался властитель міра, угадывался если и не полноправный, то все же одинъ изъ
двухъ - трехъ значительнѣйшихъ распредѣлителей на
землѣ того жидкаго золота, которое стало болѣе насущно
необходимо человѣчеству, нежели подлинное твердое золото, — того жидкаго золота, безъ котораго, к а к ъ въ
волшебной сказкѣ, остановится жизнь ц ѣ л ы х ъ странъ.
потому что безъ нефти замрутъ фабрики, желѣзныя дороги, автомобили, пароходы, подводныя лодки и парализованными птицами прикрѣпятся к ъ своимъ ангарамъ
аэропланы.
Это первенство и эта мощь давались Ванъ-Горну
иутемъ неустанной и неусыпной борьбы. На интриги,
на прямые и косвенные удары онъ отвѣчалъ интригами
и прямыми и косвенными ударами. Опытъ научилъ, не
дожидаясь атакъ, самому переходить въ наступленіе,
дабы стремительностью и выигрышемъ времени легче и
законченнѣй побѣдить.
>
Но въ этой борьбѣ, гдѣ не могло быть мѣста особенной брезгливости, въ борьбѣ жестокой, звѣриной, ВанъГорнъ все же не растерялъ свѣжести души и чувства
добра и зла. По необходимости онъ бывалъ непреклонепъ и твердъ, но не бывалъ жестокъ. Подобно противникамъ своимъ, не хваталъ народы и правительства за
глотку и не ставилъ ультиматума «Коіпелекъ или
жизнь»!
Въ это воскресное утро, когда не было засѣданія
конфермщіи но случаю праздника, а в ъ церквахъ, который объѣзжалъ на гондолѣ Левецки, глухими и таинственными раскатами гудѣлъ органъ, сѣдой, краснощекій
Ванъ-Горнъ бесѣдовалъ у себя, в ъ своемъ аппартамеитѣ, съ французскимъ министромъ Шапю.
15

Они сидѣли на диванѣ нодъ глобусомъ, гдѣ моря п
океаны были густо зеленые, к а к ъ малахигь, рѣзко отт е н я я оливковую сушу съ выпуклыми хребтами горъ.
съ изумрудомъ низменностей и желтизною пустынь. И
всѣ эти горы, низменности и пустыни разграфлены были
узкими цвѣтными линіями политическихъ граиидъ.
Министръ Шаию былъ симпатиченъ Ванъ-Горну и
своей безпомощной близорукостью, — ІПапю посилъ
плотно прилегавшіе к ъ глазамъ очки съ тоненькимъ золотымъ ободкомъ — и тѣмъ, что онъ не былъ ставлепникомъ ни соціалистовъ, ни радикаловъ и для него не было партій, а была Франдія, и тѣмъ еще, что всю войну
просидѣлъ въ окопахъ, хотя, какъ парламентскій депутаты могъ и не итти на фронть.
Шапю курилъ египетскую папиросу съ золотой каймою; Ванъ-Горнъ — длинную гаванскую сигару, моментами, ловкимъ движеніемъ губъ перебрасывая ее изъ
одного угла рта в ъ другой. ІІІаию не зналъ англійскаго
языка, но Ванъ-Горнъ говорилъ по-французски бѣгло,
хотя и съ сильнымъ англо-саксонскимъ произношеніемъ.
Его голландскіе предки усиѣли американизироваться въ
шести или семи поколѣніяхъ.
Шапю изливалъ свою душу въ жалобахъ па Алглію.
Вообще, ему хотѣлось излить душу и, кромѣ того, ветрѣтить живѣйшій откликъ у Ванъ-Горна. Французскій
министръ началъ по обыкновенію негромко и глухо, точно не выпуская словъ, а к а к ъ бы вбирая ихъ въ себя.
— Пусть нѣть въ политикѣ благородства, великодушия, но элементарная справедливость должна быть!...
На заиадномъ фронтѣ всю тяжесть войны Франція вынесла. на своихъ нлечахъ. Мы потеряли около двухъ
милліоновъ — лучшій цвѣгь молодежи нашей, а восьмую
часть нашей территоріи нѣмцьг превратили въ пустыню.
И что же въ результатѣ всѣхъ лишеній, потерь, сверхчеловѣческихъ напряженій? Истекшіе кровью, мы очутились въ положеніи бѣдныхъ родствешшковъ. Да, да,
англичане трактовали насъ именно такъ и продолжаюсь
трактовать! Даже разбойники дѣлятъ добычу на равныя
части, англичане же спѣшили отдѣлаться отъ насъ крохами со своего стола. Они захватили богатѣйшую Мессо16

иотамію и послѣ унизительной для насъ торговли, бросили намъ подачку въ видѣ 25$ мѳссопотамской нефти.
Но и эти 25$ обставлены такой казуистикой, что въ теч е т е десяти л ѣ г ь на нашу долю приходится сущая бездѣлица. Мало того, они поспѣшили захватать въ свои
руки наши нефтяныя мѣсторожденія въ сѣверной Африкѣ. Въ случаѣ будущей войны, когда мы очутимся навѣрное уже не плечо к ъ плечу, к а к ъ это было, а лицомъ
къ лицу, они могутъ обезкровить насъ, отрѣзавъ отъ
подвоза нефти...
Шапю вздохнулъ, поправилъ свои очки и умолкъ.
— Отчасти виноваты вы сами, — возразилъ ВалъГорнъ, — виновата ваша динломатія, не сумѣвшая твердо настаивать тамъ, гдѣ это диктовалось необходимостью
національныхъ интересовъ.
— Дипломатія, — печально усмѣхнулся Шапю, —
я не говорю, что она была на высотѣ, но и не могу всецѣло обвинять ее. Во всѣхъ этихъ переговорахъ нельзя
было не считаться съ моіцыо военнаго флота вчерашнихъ
союзниковъ, и это не только не скрывалось, а подчеркивалось ими. II развѣ съ парламентской трибуны англійскіе министры не запугивали насъ, навязывая вопіюще
невыгодный нефтяныя соглашенія и контракты? Развѣ
не изъ Лондона прозвучала угроза, что путь Франціи к ъ
нефти лежитъ черезъ рядъ капитуляцій. Одна изъ
этихъ капитуляцій: мы рѣшительно должны были отказаться отъ снабженія американской нефтью.
Ванъ-Горнъ, до сихъ поръ слушавшій съ тѣмъ выраженіемъ лица, съ какимъ онъ слушалъ неаполитанокія
пѣсенки Граменьи, вдругъ сдѣлался рѣшительнымъ,
твердьшъ и рѣзкимъ; металлический блескъ вспыхнулъ
въ его глазахъ. И с ъ юношеской живостью повернулся
онъ к ъ французу всѣмъ тѣломъ.
— Вотъ, вотъ! Отказъ отъ снабженія американской
нефтью! Какая жадность, какое самовлюбленное желаніе
быть повсюду первыми! У насъ — принципъ свободной
торговли. Подъ небомъ всѣмъ хватать мѣста. Мы никому не мѣшаемъ, только намъ пусть не мѣшаютъ.
Англичане вытѣснили насъ изъ Китая. До нихъ мы,
американцы, освѣщали дома и лачуги четырехсотъ милЖндкое золото 2.

17

ліоновъ китайцевъ. A Индія? Мы не посягали на ихъ
мѣсторожденія, они же ворвались к ъ намъ въ самое
сердце нашихъ нефтеносныхъ полей. Теперь они подбираются к ъ совѣтской нефти и для этого поспѣшили признать- банду кремлевскихъ мошенниковъ и негодяевъ.
При этихъ послѣднихъ словахъ Шапю какъ-то виновато, конфузливо съежился.
Ванъ-Горнъ одобряюще ударилъ его по плечу.
— Милый ПІапю, я знаю вашъ Взгляда на этихъ
мерзавцевъ. Но опрометчивый и неумный шагъ признанія былъ сдѣланъ до васъ и безъ вашего участія. Никакими экономическими выгодами нельзя оправдывать
политическое и дипломатическое общеніе съ шіми. Торговать? Отчего же? Но не пускать к ъ себѣ и подъ видомъ пословъ и посланниковъ впускать отраву, заразу,
чуму? Нѣгь, мы не признаемъ ихъ и никогда не признаемъ! Они не дѣлають себѣ никакихъ иллюзій. Они знаютъ,
что мы смотримъ на иихъ, к а к ъ на презрѣнную сволочь,
и по своей каторжной психологіи уважаютъ иасъ гораздо больше, чѣмъ англичанъ и... вы извините меня, дорогой Шапю, васъ, фрапцузовъ. Я ихъ трактую, к а к ъ самыхт. нодлыхъ кайалій, и это есть надлежащий языкъ.
Они согласились на всѣ мои условія. Нефть я буду у
нихъ покупать въ болыдомъ количествѣ и на болѣе выгодныхъ ѵсловіяхъ, чѣмъ англичане, принимающее ихъ
въ Букингемскомъ дворцѣ. А когда этотъ рамолистическій Чичерхтъ попробовалъ заикнуться объ отдаленпыхъ хотя бы возмояотостяхъ признанія, я его оборвала..
Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи. пока они вырѣзываюгь
и грабятъ свою буржуазію и отрицаютъ частную собственность. Вы можете возразить мгіѣ: к а к ъ яге это я
покупаю у нихъ чужую нефть, — нефть обворованныхъ
ими законныхъ владѣльцевъ? Во-первыхъ, мое требованіе — вознатражденіе владѣльцевъ. а во-вторыхъ, вовторыхъ, милый Шапю... Даже при моихъ несомнѣнныхъ
довѣріи и симпатіи к ъ вамъ, я не могу открыть всѣхъ
моихъ картъ. Давайте говорить о томъ, что вашему французскому сердцу дорого и близко. Мой совѣтъ: поменьше уступчивости. Въ критическій момента войны, когда
сотни тысяча, союзннческихъ автомобилей и тысячи
18

аэроплановъ рисковали остаться безъ топлива, и, по выраженію Клемансо, нефть нужна, была фронту, к а к ъ
кровь милліоновъ бойцовъ, побѣда рѣшена была не англійской нефтью, а американской. Помню, Вильсопт.
показали мнѣ трагическую телеграмму Клемансо. Я въ
тотъ же день двинули к ъ вашими берегами цѣлую флотилію пароходовъ, " наполненныхъ до краевъ жидкими
золотомъ. Англичане забыли это, но мы, мы не забыли!
И Ванъ-Горнъ съ какими-то вызовомъ привскочили
съ дивана, съ неподозрѣваемой для его 68 лѣтъ легкостью.
Восхищенный ІІТашо невольно поднялся вслѣдъ
за ними.
Въ рукѣ Ванъ-Горна уже была длинная, тоненькая
палочка. Оігь коснулся ею глобуса, и шаръ медленно поплыли вокругъ своей оси. Ванъ-Горнъ сдѣлалъ фехтовальный выпади, к а к ъ бы поражая обширную территорию
южно-американской республики Ибарелла.
— Здѣсь, здѣсь я дамъ генеральный бой Чарли Смиту, думающему, что когти «Британскаго льва» навсегда
вонзились въ нефтеносный сокровища Ибареллы. A здѣсь.
запомните это, французы, — Ванъ-Горнъ, палочкой вращая глобусъ, остановили его на ближне - азіатскомъ
Востокѣ, — видите эту полоску? Сирія! Вами понятенъ
закулисный смысли такого еще свѣжаго въ памяти возстанія туземныхъ племени противъ французской оккупации?
— Безтактная политика генерала Саррайля — нсувѣренно произнеси ІПапю.
— И это и еще кое-что, но главное, главное — это
желаніе англичанъ выгнать васъ, францѵзовъ, и з ъ Сиріи.
Ванъ-Горнъ встрѣтилъ близорукій, недоумѣвающій
взглядъ Шапю.
— Я утверждаю это на основаніи документовъ. Моя
развѣдка не уступить Энтелиженсъ-Сервисъ. Нежеланіе
англичанъ. чтобы идущій к ъ морю изъ Мессопотаміи
нефтепроводъ устьемъ своими моги оказаться въ вашихъ
рукахъ... Отсюда, естественное желаніе сбросить васъ в'ь
море и владѣть Сиріей, для виду состряпавъ какое-нибудь туземное княжество, что оші уже продѣлывали не19

однократно и у Персидскаго залива, и въ Аравіи, и повсюду, гдѣ это было имъ выгодно. Такъ-то, милый Шапю... Такъ-то... Надѣюсь, вы позавтракаете со мною. Съ
минуты на минуту подойдетъ молодой другъ мой Левецки.

4.

Мечты понемногу осуществляются.

Дѣтство и первая юность Левецкаго протекли въ
древней, почти средневѣковой Ригѣ. Мать его была русская, отецъ литовецъ. Маленькій Антони отъ матери получилъ славянскую мечтательность и склонность к ъ романтикѣ, а сила характера, упорство въ достиженіи цѣли и практическій складъ ума — все это уже было
отцовское.
Съ самыхъ раннихъ лѣтъ опредѣлилась въ немъ
сложность натуры. Совсѣмъ разные голоса звали его
каждый по своему куда-то далеко за собою...
Еще на школьной скамьѣ онъ почувствовалъ, какъ
ему скучно и тѣсно въ Ригѣ. Манила Америка. Манила
отчасти волнующей стороной приключеній, до сихъ порт,
еще связанной въ пылкомъ мальшшіескомъ воображеніи
съ вымирающими индѣйцами необъятныхъ майнридовскихъ прерій и съ отважными авантюристами Джека
Лондона, только-только овладѣвшаго гимназическими
сердцами лѣтъ за восемь до войны. A затѣмъ, начитавшись біографій Вандербильда, Моргана, Рокфеллера, самому захотѣлось стать Вандербильдомъ, Морганомъ, Рокфеллером!.. Мерещились милліардныя предпріятія и во
главѣ этихъ предпріятій — онъ, Левецки Антони. Биржа, сталь, каменный уголь, нефть, консервные заводы —
все это у его ногъ и всѣмъ этимъ онъ поведѣваетъ... Какія перспективы! Сколько мощно будетъ дѣлать добра
людямъ!
21

Бѳзъ разбора, жадно проглатывали онъ печатный
матеріалъ, случайно подвернувшійся. Такт, попался ему
роскошный томъ со множествомъ фотографій и рисунковъ, выпущенный к ъ двадцатнпятилѣтію товарищества
«Братья Нобель». Антони узпалъ изъ этой книги, какой созидательный переворотъ совершила семья талантливыхъ, предпріимчивыхт. гаведовъ въ нефтяномъ д ѣ л ѣ
въ Россіи. ІІослѣ первобьттно-азіатскихъ нріемовъ добычи и доставки нефти на ишакахъ и верблюдахъ, —глубокое буреніе до самыхъ нѣдръ земли, десятки тысячи вагоновъ-цистернъ и тысячи наливиыхъ пароходовъ, бороздившпхъ Волгу, моря Каспійское, Черное,
Мраморное, Эгейское, Средиземное.
Эта "книга «съ картинками» заставила Левецкаго
бросить жребій. Онъ уѣдетъ въ Америку. Сначала сдѣлается ковбоемъ или пограничником!, въ Техасѣ, а затѣмъ, скотіивъ денегъ, купить нефтеносное поле въ ІІенсильваніи, въ Калифорпіи или въ Мексикѣ. У него будутъ свои ипженеры, производящіе буреніе, свои поѣздацистерны, свои нефтепроводы и своя нефтяная флотилія.
И тогда опт. выпишетъ маму, братьевъ и создастъ съ ними, по примѣру братьевъ Нобель, нефтяной трестъ
«Братья Левецки».
Деньги на дорогу? ІІо у него есть богатая тетка въ
Берлинѣ, а онъ — ея любимый племянникъ.
Черезъ годъ, — ему было ровпо 17 лѣть, — онъ высадился въ ІІыо-Іоркѣ съ нѣсколькими долларами, одинокій, затерянный, но ничуть не растерявшийся. Онъ
вѣрилъ въ себя и въ свою счастливую звѣзду. В нам ал f.
пришлось бѣдствовать, и к а к ъ еще, по онъ не падалъ
духомъ и бодро, съ улыбкою хватался за всякій трудъ,
способный прокормить будущаго Рокфеллера.
Но ни въ ковбои, ни въ искатели золота Джека Лондона, ни въ пограничники въ Техасѣ не пошілъ. Действительность безжалостно развѣяла мечты рижскаго гимназиста. Послѣ двухъ-трехъ лѣтъ физической работы,
голода и холода онъ получилъ прозаическое мѣсто маленькаго клерка въ прозаическомъ банкѣ въ Чикаго.
Въ этой классической століщѣ бандитовъ онъ появился уже вполпѣ сформировавшимся мол оды мъ чело22

вѣкомъ. Долгіе мѣсяцы тасканія тяжестей въ Иыо-Іоркскомъ порту и тренировка въ боксѣ въ часы досуга напружинили его мускулы. Молодое, сбитое тѣло жаждало схватокъ съ бандитами, но никлкихъ схватокъ не было, а были монотонные дни службы въ бапкѣ, скучное
стояніе за конторкой, скучные ряды цифръ.
Какъ-то одинъ изъ кассировъ вдругъ заболѣлъ, и
Левецкому приказано было въ теченіе двухъ дней его
замѣнять. И отъ своей конторки юный клеркъ перекочевалъ въ кассу.
Хотя онъ прекрасно и толково исполпялъ свою новую обязанность, но главный директоръ, увидавъ его въ
роли кассира, возмутился:
— Этого только недоставало! Посадили мальчика.
Завтра же чтобы его не было! Замѣните кѣмъ-нибудь
посолиднѣй...
Директоръ хотѣлъ еще что-то прибавить, но тотчасъ
же замеръ съ полуоткрытымъ ртомъ...
Почти за его спиной одинъ за другимъ два выстрѣла.
Грузное падепіе тѣла, и кто-то, чуть не сваливъ директора съ ногъ, бросился на утекъ.
Въ нѣсколько секундъ произошло вотъ что: к ъ кассѣ подошли два здоровенныхъ молодца. Одинъ, держа
револьверъ въ карманѣ пиджака съ выставлениымъ впереди дуломъ, к а к ъ бы прикрывалъ товарища, а товарищъ, правой рукой наводя на кассира револьверъ, лѣвою протянулъ ему клочекъ бумажки с ъ четкимъ лаконическимъ текстомъ: «Отдай мнѣ всѣ деньги, или я тебя застрѣлю!».
Левецки, ознакомившись съ бумажкой, утвердительно кивнулъ головой и, добывъ и з ъ ящпка нѣсколько
внушительныхъ пачекъ, протянулъ ихъ бандиту. Вапдитъ схватилъ деньги обѣіши руками, зажавъ пачки
вмѣстѣ съ опущеннымъ дуломъ внизъ револьверомъ. И
въ этотъ самый моментъ Левецки, выхвативъ изъ ящика
свой браунингъ, всадилъ въ бандита двѣ пули. Грабитель рухнулъ, сообщникъ, растерявшись, кинулся бѣжать. Но всѣ выходы были ему отрѣзаны. Автоматически опустились желѣзныя входныя двери. Бандитъ,
очутнвшійся въ западнѣ, былъ схваченъ и переданъ
НОЛИттЩ.
23

Антони Левецки сдѣлался героемъ дня. Но никто,
ни публика, ни репортеры, ни фотографы, слетѣвшіеся
на сенсацію, не хотѣли вѣрить, что именно этотъ юноша
двадцати лѣтъ — на видъ ему семнадцать — застрѣлилъ
самого Джека Чортову Кожу, наводившаго страхъ въ теч е т е нѣсколышхъ л ѣ т ь на чикагскіе банки, на чикагскихъ ювелировъ.
Левецки изнемогала, отъ своей такъ буйно нахлынувшей славы, отказываясь понимать, кому и зачѣмъ
нужна его біографія и портреты въ журналахъ и газетахъ. Если вся эта шумиха дойдетъ до Риги, добрая
мама перепугается на смерть. Она вѣдь до сихъ поръ не
знаетъ, гдѣ Антони и что сгь нимъ. Онъ до той поры не
дастъ о себѣ никакихъ вѣстей, пока не сдѣлается милліонеромъ.
В ъ банкѣ носились съ Левецкимъ, к а к ъ съ знаменитостью. Еще бы! Онъ спасъ честь банка, спасъ крупный суммы!
Ему дали награду въ пять тысячъ долларом, и рѣдкое повышеніе. Онъ сразу перемахнулъ черезъ нѣсколько промежуточныхъ ступеней. Онъ былъ предметомъ
жгучей зависти тѣхъ сослуживцевъ, коихъ шутя обогналъ
въ пятнадцать секундъ, всадивъ двѣ пули въ страшнаго
бандита. Но сами себѣ Левецки не завидовали нисколько. Теперь, пожалуй, болѣе чѣмъ когда-нибудь, хотелось осуществить юношескія мечты.
Молодой инженеръ, спеціалистъ по нефти, предложили Левецкому вмѣстѣ заняться разработкою одного
изъ мексиканскихъ участковъ. Этотъ участокъ, купленный молодыми людьми, почти примыкал!, к ъ необъятными нефтяными полями англичанина Смита. По своему значенію и по своему богатству Чарли Смита, играли
въ" англійской нефтяной промышленности едва ли не
такую же роль, какую въ американской играли ВанъГорнъ. Только люди они были совсѣмъ разные и разными путями шли к ъ могуществу и к ъ миллиардами.
Вначалѣ сомнѣніемъ заколебались два компаньона,
увидѣвъ необъятное количество вышекъ, каркасами деревянныхъ пирамидъ уходнвшихъ въ перспективу,
вплоть до самаго горизонта. И каждая такая вышка
24

даетъ въ день сотни и тысячи барилей жидка го золота.
И всѣ эти тысячи вышекъ принадлежать Чарли Смиту.
А они, инженеръ и Левецки, по сосѣдству, — раздѣляетъ полоса въ какой-нибудь километръ, — начинаютъ свое маленькое новое дѣло, не зная, к а к ъ оно пойдетъ и что дастъ. Всѣ сбереженія Левецкаго ушли на
покупку земли и на техническое оборудованіе. Позади
— ничего, а впереди — большой вопросительный знакъ...
Но Антони былъ счастливь азартно - охотничышъ
волненіемъ. Счастливь былъ вырваться изъ большого
города и жить среди природы. Счастливь былъ, просыпаясь, видѣть тающіе фіолетовые миражи дальнихъ горъ.
вт. созерцаніи этихъ далей черпать вѣру и бодрость.
И было еще то, что называютъ опасностью и сильными ощущеніями. Оба, ложась, клали подъ подушку
револьверы. Много разнаго темнаго люда вертѣлось кругомъ, — то рабочіе Смита, въ большинствѣ индѣйцы и
метисы, то бездѣлыгаки, готовые всадить между лопатокъ наваху тому, у кого завелось въ карманѣ несколько долларовъ.
На нефтяныхъ поляхъ, какъ и повсюду, гдѣ добывается что-нибудь обогащающее, дешева жизнь человѣческая. Убиваютъ, чтобы ограбить. Убиваютъ, чтобы
заработать, если кто-нибудь кому-нибудь является помѣхой. Убиваютъ, наконецъ, совершенно зря, спьяна,
или по безпричинной остервенѣлой злобѣ, только бы во
что-нибудь разрядить свой револьверъ.
Суда никакого не было, но процвѣталъ самосудъ.
Ирестушшковъ, преступниковъ уже съ точки зрѣнія
мѣстной условно-варварской морали, вѣшали туть же
на деревьяхъ. Мексиканское солнце превращало повѣніенпыхъ въ муміи, а хищныя птицы выклевывали глаза. И эти муміи, качаемыя вѣтромъ, никого не смущали.
Полиція подолгу не заглядывала въ эти края, а если
и появлялись конные жандармы въ широкополыхъ
шлянахъ, то только ради того, чтобы получить деньги у
надсмотрщиковъ Смита, у коихъ они были на жалованыі.
За это они обязывались ничего не видѣть и не слышать,
ни во что не вмѣшиваться.

5.

Ультиматумъ

сильныхъ.

Надо было родиться и выйти въ жизнь съ большими
запасомъ отваги, дабы сдѣлать то, что сдѣлалъ Антони
Левецки.
Обычаи нефтяныхъ промысловъ гдѣ бы то ни было,
вообще, одни и тѣ же вездѣ: и на Кавказѣ, и въ Румыніи,
и на островахъ Индѣйскаго океана, и въ Калифорніи, и
въ Мексикѣ. Съ конкурентами, да и не только съ конкурентами, а со веѣми, кто осмѣливается затѣять по
сосѣдству свое дѣло, сильные, а поэтому, неуязвимые,
нефтяники расправляются всѣми способами, отъ разоренія промысловъ и до физическаго уничтоженія непрошенныхъ сосѣдей включительно. Особенно же обостряется этотъ вопроси борьбы за обладаніе жидкими золотомъ, если добыча у новаго сосѣда превысила всѣ ожиданія, или этотъ сосѣдъ — человѣкъ другой націи, а,
слѣдовательно, — уже вдвойнѣ конкурента).
Но помимо борьбы въ маломъ, такъ сказать, въ уголовно-мѣщанскомъ масштабѣ, есть еще другая борьба,
сложная, крупная, политическая. Это когда сталкиваются грудь съ грудью, сжавъ кулаки и оскаливши зубы,
могущественные тресты американскіе и англійскіе, чтобы вырвать сначала другъ у друга, а потомъ изъ-подъ
земли сотню-другую милліоновъ барилей. Они мобнлизуютъ и стравливаіотГ) свои правительства, заставляютъ
ихъ обмѣниваться рѣзкими потами, а если театромъ дѣй26

ствія является Южно-Американская республика, то производить революцію, дабы посаженный ихъ оружіемъ и
деньгами, ихъ военными кораблями, президента, аннулировавъ всѣ концессіи съ соперникомъ, отдалъ таковыя
своимъ «благодѣтелямъ».
Это маленькое отступленіе наглядно поясняетъ, въ
какомъ опасномъ и рискованномъ положеніи очутился
Левецки со своима. крохотнымъ участкомъ, бокъ-о-бокъ
съ тысячами нефтяныхъ вышекъ всемогущаго Чарли
Смита. И какъ на бѣду, — это и привело к ъ бѣдѣ, —
первыя же неглубокія буренія дали изумительные результаты. Нефть, обнаруженная въ громадномъ количествѣ,
сулила богатство двумъ молодымъ предпринимателями.
Въ ояшданіи богатствъ, ишкенеръ и Левецки работали, не покладая рукъ, обвѣтренные, обожженные солнцемъ, счастливые. Фланелевый рубахи, обнажавшія
грудь; высокіе сапоги; револьверы у пояса. Пища —
хлѣбъ и консервы; ѣли вмѣстѣ съ рабочими.
А у сосѣдей все было на барскую ногу. Инженеры
и управляющіе занимали нарядныя виллы съ цѣлымъ
штатомъ полубѣлой и чернокоягей прислуги. РІаѣзжали
гости, устраивались пикники съ танцами. Въ палатку
Левецкаго по вечерамъ доносились звуки негритянскаго
оркестра.
Главными довѣреннымъ Смита былъ Макферъ, высоки!, откормленный, съ большими ЯЧИВОТОМЪ и двойными подбородкомъ. Этотъ Макферъ въ ц ѣ л я х ъ развѣдки посѣтилъ разъ-дрѵгой своихъ новыхъ сосѣдей.
Она. былъ вѣяслива., угощали ихъ сигарами, но отъ его
вѣжливости и ота его сигаръ было не по себѣ. Инженера.,
хотя и былъ старше на нѣсколько лѣтъ своего компаньона, но былъ довѣрчивѣе к ъ людямъ. Онъ уронили:
— Кажется, славный малый этотъ Макферъ!
Левецки пристально взглянули на инженера.
Смотрите, к а к ъ бы этотъ славный малый не надѣлалъ нами пакостей! Мнѣ его визиты совсѣмъ не
нравятся.
Разъ въ годъ Чарли Смита навѣдывался въ свои
мексиканскія владѣнія. И, кака. всегда, съ декоративною помпою. ІІѢсколько быстроходиыхъ машииъ съ
27

нимъ и со свитою, а впереди посылались грузовики съ
поварами, ящиками винъ и болыпимъ запасомъ провизіи
въ холодильникахъ и тончайшихъ деликатесовъ. Смитъ
любилъ все самое изысканное, вѣрнѣе, жаждалъ, чтобы
люди считали его особеннымъ знатокомъ въ напиткахъ
и кухнѣ.
Вообще этому человѣку, разбогатѣвшему изъ низовъ, ужасно хотѣлооь внѣише походить на подлиннаго
джентльмена. Поэтому, нисколько не смысля въ лошадяхъ, онъ д е р ж а т , скаковыя конюшни. Ничуть не любя моря, имѣлъ великолѣпную яхту и неукоснительно
появлялся на всѣхъ модныхъ европейских!, курортахъ,
гдѣ съѣзжалиоь финансовые и промышленные богачи,
высочайшія особы и титулованная знать.
Смитч. былъ невысока ростомъ и для мужчины —
слишкомъ свѣтлый блондина. Жешцинамъ иногда
идетъ такая чрезмѣрная бѣлокуростъ; мужчины же, особенно невзрачные, наноминаютъ одно паразитическое насекомое. Лицо у Смита было неправильное, к а к ъ бы
самой природой отчасти сплюснутое въ вертикалыюмъ
направленіи, отчасти искривленное. Онъ любилъ женщина, а женщины — его милліоны.
И на этотъ разъ Смитч. прикатила съ такой же
пышностью, съ гостями изъ Европы, со своими директорами, съ дюжиною личныхъ секретарей и очаровательных!. машинистокъ.
Объѣзжая свои несмѣтныя вышки, онъ обратил!,
вниманіе: года назадъ это было мертвое пространство
недалеко отъ границы его владѣній, а теперь оно ожило.
Копошились люди, а надъ ними высились металлическими и деревянными частями своими знакомый сооруженія
и машины.
Смитъ, презрительно улыбнувшись одішмъ угломъ
рта и обнажи въ нѣсколько мокрыхъ платиновых!, зубовъ, спросила Макфѳра:
— Что это такое?
— Какіе-то два молокососа купили клочекъ земли,
производят!, буреніе и, кажется, уснѣпшо.
— Да? — сдвинула брови Смита. — Макферъ, чтобы ихъ не было въ 48 часовъ!
28

— Другими словами, сэръ?...
— Другими словами, заплатите имъ и пусть убираются к ъ чорту!
— А если молокососы не пожелаютъ, сэръ, что тогда?
— Тогда сдѣлайте ихъ далыіѣйшее пребываніе здѣсь
невозможнымъ!
Вереница автомобилей умчалась в ъ облакахъ пыли,
а Макферъ на мотоциклеткѣ проѣхалъ к ъ «безпокойнымъ» молодымъ людямъ.
И хотя онъ зналъ, что оба они — полноправные пайщики въ дѣлѣ, но почему-то обратился только к ъ Левецкому:
— Мой патронъ, главный владѣлецъ треста «Бритаискій Левъ», желаетъ пріобрѣсти вашъ участокъ. Назовите вашу цѣну, включивъ въ нее и стоимость земли
и всѣ расходы, сверхъ коихъ вы получите еще в ъ видѣ
нреміи двѣсти тысячъ долларовъ. Вы разбогатѣете, ничѣмъ не рискуя, и можете продолжать свои изысканія
гдѣ угодно, только не здѣсь.
— Вы кончили? — спросилъ Левецки.
— Да, я кончилъ.
—" Мы отвергаемъ вавш условія.
— Рѣшительно и безповоротно?
— Да.
— Напрасно! Совѣтую подумать и въ теченіе ближайшихъ 12 часовъ дать отвѣтъ. Пришлите одного изъ
рабочихъ съ лаконической запиской.
Не дожидаясь отвѣта, тяжелый Макферъ грузно
осѣдлалъ свою мотоциклетку и умчался...
Почти вслѣдъ онъ получилъ записку еще болѣе лаконическую, чѣмъ онъ ожидалъ.
Стояло одно только слово:
«Нѣгъ».
Вт, этомъ гордомъ отвѣтѣ были и вызовъ, и вѣра въ
успѣхъ. и буйный задоръ молодости. Зачѣмъ имъ двухсоттысячиая премія, когда черезъ нѣсколько мѣсяцевъ
они будутъ милліонерами? Еще нефть, «ихъ нефть» клокотала в ъ нѣдрахъ земли, а уже былъ покупатель —
американскій трестъ «Калифорнійскій Медвѣдь», враждебный «Британскому Льву».
29

Никогда за все время изысканій ne ощущалъ Левецки себя такъ ликующе жизнерадостно, к а к ъ въ этотъ
день улътимативнаго требованія и такого-же ультимативиаго отвѣта. Никогда еще не было разлито въ природѣ
столько неизсякаемой благодати. Никогда еще не намѣчались такъ мягко и воздушно горы, да и самый воздуха» никогда не былъ такъ прозраченъ, такъ чисть и
т а к ъ «вкусенъ». И не было конца-краю свѣжимъ, такъ
бунтующимъ и рвущимся силамъ.... И когда оттуда, съ
горъ, высоко въ небесахт», проносилась стая хищныхт»
итицъ, громадныхъ, но чудившихся жаворонками, Левацки, схвативъ свой Винчестеръ, выпустилъ всѣ одиннадцать пуль. Два крылатыхъ бандита, свернувшись,
камнемъ упали гдѣ-то на болыпомъ разстояніи...
А ночыо Левецкому снилась мама. У круг Да г о стола,
въ очкахъ, подъ зеленой лампою читала она вслѵхъ большую книгу. И тутъ же братья и сестры Антони, и меяаду ними сидѣлъ волкъ. Онт» тоже слушалъ чтеніе...
И вдрѵгъ все это: и мама, и большая книга, и братья,
и сестры, и лампа, и волкъ — все рушилось въ бездну...
вмѣстѣ съ палаткою... Она к а к ъ будто раздавила спящаго своимъ брезеитомъ и своими жердями.
По-звѣриному клѵбкомъ вкатился негръ съ Кубт»т.
говорившій только по-испански.
— Сеньоръ... тамъ они... они...
А у палатки сбились уже въ человѣческій комокт»
остальные рабочіе.
Инженеръ и Левецки, схвативъ карабины, выскочили изъ палатки. В ъ первый моментъ ихъ ослѣпило зарево. Ихъ ѵчастокъ горѣлъ. Горѣли деревянныя вышки.
Объяты пламенемъ машины... И хотя ничего уже нельзя
было спасти, и нечѣмъ было тушить пожаръ, и вообще
все погибло, они бросились на это зарево, но, встрѣченные выстрѣлами. отхлынули. Рабочнхъ и слѣдъ простьтлъ. Нападающіе, — ихт» было нѣсколько десятковъ,
судя но коротким'!» вспыхивающимъ огонькамъ, — пригибаясь, выпускали одинъ залпъ за другпмъ..;
Молодые люди кинулись туда, к ъ Сйящимъ темнымъ силѵэтамъ горныхъ цѣпей. Инженеръ споткнулся,
ѵпалъ и остался леягать. Левецки хогЬлъ его поднять...
30

Рука вымазалась во что-то липкое и горячее... Шальная
пуля угодила инженеру в ъ затылокъ. Онъ былъ мертвъ.
Левецки задержался въ нерѣшительности, не хотелось бросить друга, хотя и бездыханнаго уже... Но все
ближе и ближе преслѣдователи, все чаще взвизгивают!»
пули...
Бѣшенство, затемнившее и опасность и разсудокъ,
охватило Левецкаго. Онъ припалъ к ъ трупу инженера
и какъ изъ-за бруствера, открыли огонь тіо наступавшими.
Опт, до конца ра.зрядилъ свой Винчестеры видѣлъ, к а к ъ
трое, подобно инженеру, споткнувшись, упали. Атакующее въ замѣшательствѣ пріостановились.
Безоружным!, Левецкимъ — реводьверъ остался поди подушкой
— овладѣлъ страхи, и, бросивъ ненужный Винчестер!,,
онъ побѣжалъ, стиснувъ зубы, не дыша... Свисти вѣтра
казался ему свистомъ нуль...

6.

Приключеніе на границѣ двухъ республики.

Онъ упалъ на холодную ночную землю и, какъ дитя,
разрыдался. Безпомощныя слезы тѣхъ давнихъ, раннихъ лѣтъ, когда юная душа съ особенной чуткостью откликалась на обиду и на несправедливость...
Такъ въ дѣтствѣ, обиженный тѣми, кто былъ сильнѣй его и старше, маленъкій Антони, прибѣжавъ домой,
пылающее мокрое личико свое пряталъ в ъ складкахъ
материнскаго платья. И не могъ вымолвить ни звука,
а только горько, горько всхлипывалъ... Такъ было и
теперь.
И хотя онъ не давался все это время цѣпкимъ и жесткими лапамъ жизни, хотя въ Чикаго, не растерявшись,
уложили страшнаго бандита, да и здѣсь въ мирной и въ
боевой обстановкѣ не склонили головы, по все же его
нобѣдили и ограбили тѣ, кто былъ сильнѣе и старше. И
весь потрясаемый спазмами, онъ такъ мучительно желали и утѣшенія и ласки... Но и утѣшеніе и ласка остались тамъ, далеко, за океаномъ, и не спроста снилась
ему мать, съ большой книгой, поди зеленой лампой...
Вдругъ холодной струйкой пронизали инстинкта
самосохраненія, подхлестывая и взвинчивая разбитое и
физически, и морально тѣло.
Онъ успѣлъ изучить мѣстные нравы. Здѣсь не принято выпускать живыми свидѣтеля преступленія. Еще
разболтаетъ, еще напишутъ т . газетахъ. А Чарли Смита,
-32

при всемъ могуществѣ своемъ, не любшгь, когда о немъ
дурно писали въ газетахъ. Люди, сжегшіе нефтяной
участокъ и убившіе нѳсчастнаго Генри, тотчасъ же вернутся и доложатъ обо всемъ Макферу. А этотъ громадный толстяки С7> двойными подбородком'], нрикажетъ ими сѣсть на коней и съ факелами обыскать всю
мѣстносгь и доставить Левецкаго живыми или мертвыми.
Левецки вспомнилъ, что въ нѣсколькнхъ километрахъ ироходитъ граница республики Ибареллы. Если
онъ покинетъ к ъ разсвѣту негостепріимную территории
Мексики, онъ уыесетъ и спасетъ свою голову.
Отъ изнеможенія застилались темными и горячими
глаза, кружилась голова, и нестерпимо ныло все тѣло,
но онъ шелъ, шелъ. и эти километры чудились безконечносгью...
Онъ добрался до границы, когда уже четкими оранжевыми кругомъ поднялось солнце.
Къ счастью, Левецки не наткнулся на мексиканскихъ гюграничниковъ, но, к ъ несчастью, на него наткнулись два конныхъ пограничника Ибареллы. И хотя онъ,
еле державшійся на ногахъ, менѣе всего былъ опасенъ
для этихъ вооруженньіхъ всадниковъ, они, взявъ его на
мушку своихъ громадныхъ кольтовъ, закричали:
— Руки вверхъ!
Антони повиновался, глядя въ эти коричневыя, скуластыя, съ колючей щетиной, жуткія физіономіи.
За нѣсколько мѣс-яцевъ Левецки научился понимать испанскую рѣчь и услышанное заставило его призадуматься: что лучше — достаться въ руки тѣхъ, безуспѣшно искавшихъ его при свѣтѣ иотрескивающихъ
смоляныхъ факеловъ, или попасть въ передѣлку к ъ
этими двумъ?... Они рыскали въ погонѣ за бѣжавшимъ
изъ столігчной каторжной тюрьмы важными преступникомъ и рѣшили, что это именно бѣглецъ и есть...
Пограничники, настроенный болѣе скептически, попробовали усомниться:
— Но тотъ негодяй по нримѣтамъ высокій и съ черной бородой, а этотъ безъ бороды, маленькій, бѣлый.
Пограничники, ыенѣе скептически настроенный и съ
Оолѣе тупыми, животными лицомъ, возразили:
Жидкое золото 3.

33

— Дьяволъ! Что намъ до того, черный онъ или бѣлый? Разъ ОІГІ. бѣжалъ, онъ — преступники, бери его!
Скептики подъѣхалъ вплотную к ъ Левецкому, не
сводя съ него револьвера, а не скептики, сгіѣшившись,
ловко накинули на плѣнника стальные наручники и
длинную цѣпочку отъ нихъ приторочили к ъ своему сѣдлу. Оба всадника двинулись въ глубь страны, а между
ними шелъ Левецки, напрягая послѣднія усилія, чтобы
поспѣть за широким!, шатомъ рѣзвыхъ степныхъ лошадей. Если онъ упадетъ, — конецъ: пуля въ високъ,
и будут!, дальше искать чернобородаго...
Онъ думали, пока еще былъ въ состояніи думать:
«Вогь злая насмѣшка действительности надъ мечтами!
Мечтами рижскаго гимназиста.... Не онъ ли пышно поэтизировали такихъ же самыхъ пограничниковъ,
жаждали быть одними изъ нихъ? Не онъ ли? А они оказались грубыми и грязными, полудикими скотами, и сами
онъ низведенъ на степень раба и, прикованный к ъ сѣдлу,
вынужденъ поспѣвать за ихъ лошадьми...
Но и это сознаніе стало гаснуть. Пыль густыми гримомъ покрывала лицо, a затѣмъ этотъ гримъ стекали,
разжиженный струями нота, заклеивая глаза. Нельзя
вытереть ліщо, не свободны руки, чтобы сдѣлать это и
чтобы прогонять большихъ сине-стального цвѣта мухъ,
кусавишхъ вѣки, лобъ, пересохшія губы и залѣзавшихъ
въ ротъ...
Левецки, шатаясь на ходу, к а к ъ сквозь мутную сѣтку, увидѣлъ въ сторонѣ отъ дороги что-то бѣлое, красивое, манившее уютомъ и прохладой. Это была двухэтажная, съ мавританскими балконами и плоской мавританской крышею, гачіенда, принадлежавшая дону Хозе
Поргилло, одному изъ самыхъ богатыхъ помѣщнковъ
Ибареллы. И сами донъ Хозе ІІортилло въ живоішсномъ
испанскомъ костюмѣ выѣхалъ на прогулку на горячемъ
андалузскомъ жеребцѣ, вмѣсгЬ со своей семидѣтней дочерью'Долоритой. Дѣвочка въ костюмѣ гаучо увѣренно
сидѣла по-мужски на маленькомъ рыжемъ пони. Отецъ
и дочь за. воротами гачіенды перерѣзали путь пограничниками, волочившими за собою иолумертваго Левецкаго.
Даже Порталло, ко всему привыкшій въ своей республи34

кѣ, даже онъ остановила, коня и съ недоумѣньемъ смотрѣлъ на молодого человѣка, — вотъ-вотъ упадетъ. Покрытое грязнымъ мѣсивомъ лицо и ira немъ неподвижный точки черныхъ мухъ...
Пограничники, знавшіе донъ Хозе, по-военному отдали ему честь.
Онъ спросилъ:
— Что это за человѣкъ? Почему вы его такъ варварски тащите за собой?
— Это разбойника,, перебѣжавшій к ъ намъ изъ
Мексики...
А «разбойникъ», ничего уже не слыша и не видя,
опускался; подогнулись колѣни, и она, такъ и повисъ са,
поднятыми кверху, скованными вмѣстѣ, к а к ъ бы умоляющими руками...
Долорита молча, въ ужасѣ глядѣла на эту странную
и страшную сцену.
— Освободить его! — властно приказалъ донъ Хозе.
Пограничники,
готовые повиноваться,
все же
медлили.
Донъ Хозе вынулъ изъ кармана нѣсколько ассигнацій и, скомкавъ, бросилъ на дорогу.
— Borr, вамъ! Я за него отвѣчаю!
Всѣ колебанія исчезли. Одинъ всадникъ, соскочивъ
са, лошади, принялся ловить подхваченный вѣтеркомъ
комокъ соблазиителышхъ, денежныхъ знаковъ. Другой,
тоже спѣшившись, снялъ съ Левецкаго стальные
браслеты.
— Дай мнѣ его поперекъ сѣдла! — послѣдовала,
окрика, дона Хозе.
И такъ, са, безчувственнымъ тѣлома, впереди себя,
вернулся дона, Хозе Портилло ва, свою гачіенду. Затихіпая Долорита слѣдовала за нимъ, не спуская глаза, съ
того неподвижиаго и страшнаго, что руками и ногами
свѣишвалось са, обѣігха, сторона, отцовской лошади...
Это пройзошло л ѣ т ъ четырнадцать тому назадъ, за
нѣсколько мѣсяцевъ до начала Великой войны...

»
Г

35

7.

Неунывающій фантазеръ.

Въ Венеціи, между площадью Святого Марка и Главной Почтой, вплотную подошедшей тп> мосту Ріальто, есть
нѣсколько «сухопутных.ъ» кварталовт>. Бродя по этимъ
миніатюрнымъ улицами, глядя на витрины миніатюр
ныхъ магазиновъ, — эти красивый бездѣлушки только
для ыностранцевъ, — забываешь, что ты въ городѣ, rioстроенномъ на лагунѣ. Только иногда развѣ напомнить
объ этом'ь узенькая полоска поды внизу, поди выгнутой
аркою мраморнаго мостика. Въ одномъ изъ маленькихъ
третьеклассныхъ отелей, ст. претенціозной вывѣскою
«Альберго Реале» (королевская гостиница), занимали
комнату мужъ, жена и ребенокъ.
Молодая женщина была блондинкою с ь удивительно нѣжною бѣломолочной кожею. И вся она была мягкая,
нѣвучая въ своихъ линіяхъ и въ своихъ движеніяхъ.
Онъ же смуглый брюнетъ восточнаго типа, въ тѣхъ го
дахъ уже, когда молодость переходить в ъ средній возрасти, былъ рѣзокъ и самоувѣрент. той искусственной,
театральной самоувѣренностью, что свойственна актерами, но актерами не на сценѣ, а въ жизни. >
Дѣла изт, рукъ вонт. плохи. Задолженность росла
не только за комнату, но и за ѣду. Хозяинт. «Королевской гостиницы» со дня на день становился все грубѣе,
назначая послѣдніе сроки уплаты. «А, если счеть погашенъ не будетъ, святой Марки свндѣтель, ншціе форесть36

ѳры б у д у т , выкинуты па. улицу. Нечего разъѣзжать по
Италіи, не нмѣя денегъ и обманывая честныхъ людей»...
Мужъ только что побрился. Съ глянцевитой синевою па подбородкѣ и щекахъ, заложивъ руки въ карманы,
съ поднят!,імъ воротішкомъ пиджака, ходила онъ изъ
угла въ уголъ по крохотной комнатѣ, натыкаясь на мебель и на сына, копошившагося на полу надъ безголовой и безхвостой лошадкой.
— Унывать нечего! Бывало хуже! Правда, Катя?
Катя ничего не отвѣтила. Да и что можно было отвѣтнть? Конечно, бывало хуже. Приходилось стремительно сниматься и ѵѣзжать, оставляя какой-нибудь пустой
чемодана. А то являлся вдрѵгъ полицейскій агента:
— Если вы не уѣдете добровольно, васъ вышлют,!
Раздраженный молчанісмъ Кати, супруга продолжала:
— Но вѣдь будемъ же справедливы. Не всегда же
было такт,! Т ы забыла дни, когда мы жили въ первоклассныхъ отеляхъ, швыряли деньгами, и на мл, кланялись въ пояса...
Эти воспоминанія нисколько не трогали Кати. Да.
было и швыряніе денегъ и аппартаменты въ лучгаихъ
отеляхъ, но Катя всегда одинока. Таяли деньги, таяли
вт. кутежахъ, въ нелѣпыхъ тратахъ, а Катя всегда ходила вт. старыхъ платъяхъ. А когда супруга спохватывался: «Надо бы было тебѣ, Катя, одѣться», не только уже
одѣваться, но п выѣхать изъ отеля — было не на что.
— Я вѣрю въ свою... въ свой счастливый геній. а
поэтому и не унываю. «Чѣмъ ночь чернѣй, тѣмъ ярче
лвѣздьт», — сказала поэт., не помню какой. Мой нюхъ
никогда не измѣпяетъ. Я совсѣмъ не зря пріѣхалъ сюда и тебя потащила за собою. Сегодня мы — здѣсь, а
завтра можемъ переѣхать въ «Гранда - Отель». Такт,,
такъ. моя милая Катенька. я возлагаю на эту конференпію больтпія надежды. Такіе люди, какъ я, необходимы.
Такихъ ищут,... Помтііпь, какими дѣлами заворачивал'!,
я въ Польпіѣ, въ Венгріи. въ Юго-Славіи?
Катя вздохнула, вспомнивъ. к а к ъ послѣ успѣховъ
супруга и въ Польпіѣ, и въ Венгріи. и въ Юго-Славіи.
последовательно высылали его пзъ этихъ государства
37

Онъ продолжали:
— На мой вѣкъ дураковъ хватить. Въ Венедіи я
еще не успѣлъ развернуть свои крылья. Пока присматриваюсь и уже присмотрѣлся! Но какъ человѣкъ, бьющій
навѣрняка, я сейчасъ взвѣшиваю, кому предложить своп
услуги. Ты ничего не смыслишь въ политикѣ, да и не
интересуешься ею. Эхъ, Катя. Катя! Будь ТІ.І другая,
какія дѣла можно было бы дѣлать съ тобой!
Встрѣтивъ умоляюще-испуганный взглядъ Кати,
мужъ поспѣшилъ оговориться.
— Не въ смыслѣ, какъ бы это сказать... торговли тобою... Нѣтъ, для этого я слиінкомъ люблю и тебя, и ребенка. По съ твоей внѣшностью, съ твоими зшшіемъ
языковъ, право, ты могла бы блистать. Да еще какъ!...
А въ моихъ дѣлахъ такая женщина. — клади! Улыбнулась, пофлиртовала, пообѣщала, и мы не сидѣли бы, какъ
сидимъ сейчасъ. Красивая, обаятельная женщина — это
страшная сила. Особенно въ политикѣ, въ промышленности и въ финансахъ. Да. но, увы! — посѣтовалъ мужъ,
— мнѣ никто не помогает!., я долженъ дѣйствовать за
всѣхъ насъ троихъ. Я одинч.,! — Въ этотч. момента онъ
показался собѣ непонятыми, несчастными и почти героемъ-страдальцемъ. — Я одииъ встрѣчаіо и улыбки
судьбы, и ея удары. А если бы... если бы ты... но даже
говорить досадно! У насъ былъ бы салона., ты царила бы
въ немъ, и какія перспективы, какія возможности! А
такъ мы прозябаемъ и...
Мужъ не договорила., наткнувшись на стула, и почесавъ ушибленное колѣно. Это еще больше вернуло его
къ печальной дѣйствительности.
Не комната, а купэ вагона. Повернуться негдѣ!
Но, клянусь Богомъ! — пообѣщалъ онъ, вдохновленный
физической болью въ колѣнѣ, — ты знаешь, я не бросаю словъ на вѣтеръ! Клянусь Богомъ, черезъ два дня
мы за Mмома. аппартаментъ въ «Грандъ-Отелѣ». я одѣігѵ
тебя, какъ догарессу, а нашему мальчику, вмѣсто безголовой клячи, накуплю цѣльтй магазина, игрушекъ...
Встрѣтивъ взглядъ жены, полный сомнѣній и ти'хаго укора, онъ встрепенулся.
38

— Вотъ, вотъ! Лучше ты наговорила бы мнѣ самыхъ горькихъ истинъ, чѣмъ эти скорбныя очи, очи Мадонны... Развѣ я не выходилъ побѣдителемъ? Меня яазываютъ авантюристомъ. Да, я горжусь этимъ! А кто преуспѣваетъ вт> жизни, особенно теперь? Кто во главѣ правительствъ, государствъ, банковъ? Кто, какъ не авантюристы? Кто съѣхался на. эту конференцію распредѣлять
границы, богатства, концессіи? Это дѣлежъ вкуснаго пирога, и я имѣю право на одииъ изъ кѵсковъ. Имѣю, потому что я изобрѣтателенъ и смѣлъ. Самое лучшее, самое выгодное пристроиться къ нефти. Кто владѣетъ ею.
тотъ владѣетъ міромъ. Первенство оспа.риваютъ другъ
у друга Чарли Смитъ и Ванъ-Горнъ. Оба нуждаются
въ своей закулисной политикѣ именно въ такихъ авантюристахъ, какъ твой покорный слуга.. Надо позондировать почву, чтобы рѣіпитъ. кому изъ нихъ. фигурально выражаясь, предложить свою саблю. Горючій матеріалъ накопился. Я узналъ такую вещь: англичане въ
самомъ недалекомъ будѵшемъ готовы осуществить свой
проектъ соединен! я нефтепроводом!» Мессопотаміи съ
палестинскимъ берегомл», но на пути этого грандіознаго
проекта встяетъ не менѣе значительное препятствіе: кто
будетъ охранять на. протяженіи сотенъ километровъ его
пути черезъ пустыню отъ порчп племенами бедуиновъ.
враждебными всѣмъ европейскимъ начинаніямъ. Смиту
пришла мысль, мысль не плохая, разселить гигантскимъ
лагеремъ съ бетонными жилищами и блокгаузами тысячъ
двѣсти вооруженныхъ людей, которые въ любомъ мѣстѣ.
вт, любое время могли бы дать отпоръ разрушительным!»
попыткам!» воинственных!, кочевшіковъ. На это Чарли
Смитъ готовъ бросить десятки милліоновт, фунтовъ. И
не въ деньгахъ вопрос,ъ, а, въ томъ, чтобы найти двѣсти
гысячъ людей, которые, пожелали бы поселиться въ пѵстынѣ. какъ. напримѣръ, селилось на, рѵбежахъ Россіи
казачество. Наше русское бѣлое офицерство не соблазнишь этимъ. Оно кое-какъ устроилось въ эмиграціи, да,
кромѣ того, жить среди мертвыхъ песковъ и питаться
галетами и консервами не такъ уже привлекательно. А
вотъ съ армянами, я убѣжденъ, столковаться можно. Армяне, какъ русскіе, такъ и турецкіе, страшно бѣдствуютъ
39

на чужбинѣ. Да, и народъ выносливый и къ жаркому
климату не привыкать стать. Идея! Займусь-ка. этимъ.
Да, и у меня еще два-три готовыхъ проекта.. Сейчасъ
же пойду въ кафэ Флоріана, встрѣчусь кой съ кѣмъ изъ
окруженія Смита и кой съ кѣмъ изъ арчянъ. IIa этомъ
милліоны можно заработать. Катя, у наст» будутъ милліоны! Только надо купить свѣжій воротникъ, да, у
Флоріана заплатить. У тебя, Катюша, не найдется лиръ
десять?
— У меня ничего нѣтъ...
— Нѣтъ? Жаль... Хотя, знаешь что: у тебя, кажется,
уцѣлѣлъ елизаветинскій рубль. Да дуть бездѣлицѵ, но
все же какъ-шгбудь вывернемся.
— У меня его уже нѣтъ. Мы вчера весь д е т , ѣли на
рги тринадцать лиръ, которыя мнѣ за него дали.
— А? Я и не зналъ... какая досада.! Постой, постой,
что-нибудь скомбинирую. Ба, да л перехвачу у сосѣдя
испанца. Онъ питаетъ нѣжность къ нашему Володнчкѣ.
Возьму для мальчика, скажу... скажу... Володичка боленъ... или что-нибудь въ этомъ родѣ...
Катя не успѣла отвѣтнть. Супруги вышелъ изъ
комнаты, придерживая у горла поднятый воротникъ
пиджака,

8.

Человѣкъ большого горл.

Испанецъ былъ настоящимъ гидальго. Такъ именно долженъ гримироваться, держать себя и обладать такой фигурой и осанкой исполняющей роль благороднаго
испанца актера, сцены или экрана.
Стройное сложеніе при хорошемъ ростѣ и торсѣ, который не умѣетъ и не привыкъ сгибаться. Голова и
лицо не современный, особенно теперь, когда почти нѣта,
небритыха, мужчилъ. Отъ висковъ до середины щека, —
подстриженныя баки. Усы и бородка. Все это: и усы. и
бородка, и густые волосы, подернуто пепельной сѣдиною.
Преждевременной сѣдиной. Испанцу было только-только пода, пятьдесята,. Морщины тронули кое-гдѣ удлиненный овалъ тоикаго, блѣднаго лица. И сѣдипа и морщины — печать нережитьтхъ страданій. Глаза темные,
глубокіе, горестные очень рѣдко вспыхивали улыбкою.
Только развѣ тогда, когда испансца, видѣла, маленькиха.
дѣтей. Его болѣзнеино тянуло ка, дѣтямъ. Вотъ почему онъ привязался къ сыну сосѣдей, и нота, почему сосѣдъ рѣшилъ па этомъ «сыграть».
Испанеца, встревожился:
— Что БЫ говорите? Ваша, малютка захворала,... Да.
да, я не видѣлъ его ни вчера, пи сегодня...
Оосѣдъ развела, руками, для чего одну иза, нихъ
пришлось отпять ота, поднятаго воротника.
— Плохое питяиіе. Мы съ женой голодаемъ, чтобы
хоть какъ-нибудь сыть быль нашъ дорогой мальчика,...
41
!

РОССИЙСКТУ^

ГОСУДАРСТВ?
ИИ;!
ЕГУ п

— Нельзя же такъ, нельзя! повторяли испанецъ. —
Хрупкій дѣтскій организмы.. Бога ради... я не хочу васъ
обидѣть... во имя ребенка... — и сосѣдъ изъ скромнаго
плоскаго бумажника вынули три бумажки по десять
лиръ, — это ничтожный пустяки... О, если бы это было
нѣсколькими годами раньше... — вздохнули испанецъ,—
возьмите, очень прошу...
— Какъ вьт великодушны! Я этого никогда не забуду! При первой возможности верну эту сумму! Можетъбыть. даже завтра. Я накапунѣ очень болыпихъ денегъ.
— Помоги вами Богъ.
Эстандаровъ — это была его послѣдняя фамилія —
воспрянули духомъ: тридцать лиръ превзошли его ожиданія. Есть на что купить воротники и не одинъ рази,
а дважды побывать у Флоріаиа, и оба раза дымя сигарой,
хотя и дешевой.
Но кто же онъ. зтотъ благодѣтельньтй испанецъ?
Донъ Хозе Портилло, четырнадцать лѣтъ назадъ
вырвавшій полумертва го Левецкаго изъ когтей пограничниковъ Ибареллы.
Тогда счастливо жили донъ Хозе въ своей бѣлой
гачіендѣ. среди своихт. земель, ттастбищъ. табуновъ лошадей и своихъ стадъ. Во время войны опт. разбогатѣлъ еще больше, снабжая европейскія арміи мясными
консервами.
Но вотъ налеТѣлъ злой вихрь, и одпнокій. лишенный семьи, скитается донъ Хозе по бѣлу свѣту...
Началось съ безлорядковъ, вылившихся въ типично
южно-американскую революцію. На англійскія деньги,
англійскимъ оружіемъ свергнута былъ и резидента
Ханме Руицъ, человѣкъ умѣренныхъ взглядовъ, правившій страной, если и не совсѣмъ на европейскій ладъ.
то. во всякомъ случаѣ, такт., что граждане Ибареллы
могли себя чувствовать довольно сносно. Хаиме Рѵицъ
проводилъ національную политику, оберегая природныя
богатства Ибареллы отъ порабощонія свропойекттмъ капйталомъ. Это и погубило его. Англичане, которые давно подбирались къ Йбярельской нефти, подкупили генерала Эскабедо. человѣка съ темньтмъ прошлымъ. темнымъ даже для невзыскательныхъ южио-америкаттскихъ
42

нравовъ. Эскабедо, убивъ Рул да, захв&тилъ власть и
началъ истреблять всѣхъ крупныхъ помѣщиковъ и нефтевладѣльцевъ.
Особенно же преслѣдовались дворяне, потомки
испанскихъ конквистадоровъ, какъ элемент, наиболѣе
культурный и «реакціонный».
Въ числѣ этихъ, испанцевъ донъ Хозе Портилло занимала одно изъ первыхъ мѣстъ. ІІо обвішенію въ мятежныхъ замыслахъ иротивъ республики, онъ была
арестована и брошена въ тюрьму. А черезъ нѣсколько
мѣсяцевъ узнала: его жена вмѣстѣ съ маленькимъ сыномъ зарѣзана, а дочь, Долорита, пропала безъ вѣсти.
Въ припадкѣ отчаянія, горя и бѣшенства Портил,ло
былъ близокъ к ъ самоѵбійству, но удержался и не наложила на себя рѵкъ. Удержался по двумъ причинам!,:
одна — его старая испанская религіозность, другая —
тоже испанская жажда мести. А, главное, онъ не теряла
надежды отыскать исчезнувшую Долориту.
Но ни мести, ни поискамъ не суждено было отдаться. Наканунѣ побѣга — его подговорили друзья и патриоты-единомышленники — донъ Хозе спѣшнымъ приказомъ генерала-президента былъ выслана съ территоріи
Ибареллы. Ему дали паспортъ и прямо изъ тюрьмы,
иодъ конвоемъ жандармовъ, доставили на океанскій парохода, отходившій въ Европу. А чтобы донъ Хозе не
успѣлъ убѣжать съ плавучаго гиганта, онъ очутился на
немъ уже послѣ второго гудка сирены, за четверть часа
до отхода.
Донъ Хозе не былъ одинокимъ за время долговременнаго рейса къ берегамъ Фрадціи. Онъ оказался въ
обществѣ нѣсколькихъ десятковъ такихъ лее, какъ и онъ
сама, эмигрантов!,, такъ же, какъ и онъ, доставленных!,
збирами президента Эскабедо на парохода, за четверть
часа до отплытія.
Тянулись мѣсяцы, годы скитальческаго бытія на
далекой чѵжбинѣ. Вначалѣ и Портилло. и его сообщники имѣли наивность думать, что Европа, гуманная, нросвѣщенная, заинтересуется кровавой тнраніей Эскабедо
и положить ей конецъ. Тщетно взывали эмигранты къ
Лигѣ Націй. Отвѣтомъ Лиги Націй было: не можетъ она
43

вмѣшиваться во внутрешіія дѣла государства,. Самое
большое — можетъ высказать порицапіе, да и то въ весьма осторожных!,, дшгломатическнхъ тоиахъ. Но даже л
этого не сдѣлала Лига Націй.
Обращеніе къ «Лигѣ правъ человѣка» имѣло такой
лее успѣхъ. Оставалась еще надежда на Ватиканъ. Эскабедо разстрѣливалъ священников!, и вообще католиковъ, но іго какимъ-то невѣдомымъ соображеніямъ Свлтѣйшій Престолъ тоже уклонился отъ вмѣшательства во
внѵтреннія дѣла Ибареллы, хотя два ибарельскихъ епископа, вырвавшись изъ застѣиковъ Эскабедо, явились въ
Рнмъ со слѣдами жестокихъ пытокъ на ліщѣ и на всемъ
тѣлѣ...
Разгадка, всѣхъ этнхъ певмѣшательствъ — крупные
англійскіе капиталы, вложенные въ ибарельскія нефтяпыя предпріятія. ТІока Эскабедо угодепъ и необходим!,
тѣмъ, кто его посадили, онъ бѵдетъ крѣйко держаться,
если бы даже перевѣшалъ и перестрѣлялъ девять десятых!» паселенія республики.
Донъ Хозе сказали своими потерявшими вѣру, отчаявшимся друзьями:
— Нами никто не поможетъ, если мы сами не свергпемт, тирана... Мы такъ и умремъ, не ѵвидѣвъ нашей род и т ,I свободною. Вся Ибарелла — сплошная тюрьма.
Милліоны честныхъ гражданъ томятся въ пей. Благоденствует!, кучка банднтовъ во главѣ съ Эскабедо. Мы,
и только мы должны сорвать замокъ съ этой тюрьмы, и
тогда все лучшее воспрянет!» и пойдет!, вмѣстѣ съ нами.
Донъ Хозе посвятили друзей, оставшихся частью въ
Мадридѣ. частью въ Парижѣ, въ свой планъ и уѣха.ті,
въ Венецію...

9.

Встрѣча на Піацца Санъ-Марко.

Жемчужина Адріатики встрѣтила дона Хозе негостеиріимно, a конференція оказалась для него какимъ-то
заколдованными кругомъ. lie моги, а, можетъ-бытъ, не
хотѣлъ проникнуть за линію этого круга. Мѣшало самолюбіе. мѣшала честность, мѣшала бѣдносгь. Куда пой
дешь въ только-только не истертомъ костюмѣ, живя въ
обрѣзъ, каждый расходъ по нѣсколвку разъ тщательно
взвѣшивая? Имѣй онч. деньги, живи въ хорошей гостии
ницѣ, имѣй смокинги и фраки, онъ, съ его манерами,
воспитаніемъ, знаніемъ иностранныхъ языковъ и звуч
нмм'ь старинными испанскими именемъ, моги бы вращаться тамъ, гдѣ вращались люди менѣе знатные, чѣмъ
онъ, далее совсѣмъ незнатные, но либо съ офиціальнымъ
положеніемъ, либо со средствами.
Главное и единственное, чѣмъ манила его конферен
ція, это возможность ѵвидѣть Ван-ь-Горна и сл. глазу на
глаза, побесѣдовать съ ними. Но хотя сами но себѣ
Ванъ-Горнъ былъ доступенъ и проста, однако пробиться
к ъ нему сквозь его окрѵженіе было совсѣмъ нелегко.
Письма не доходили. Визитныя карточки оскорбительно возвращались тугъ же какими-то молодыми людьми,
которые были важнѣе и надменнѣе самого Ванъ-Горна.
И со страхомъ убѣждался донъ Хозе: конференція
подходить к ъ концу, еще два-три дня и всѣ разъѣдутся,
а онъ такъ ни съ чѣмъ и вернется к ъ своими друзьями,
49

съ трудом!» собравишмъ пѣкоторую сумму на его путевые расходы.
И страдало самолюбіе, страдала душа сознаніемъ,
что завѣтной мечтѣ освобожденія родины и личной мести
такъ и суждено остаться мечтою.
Невыносимо и дуіпно отъ этихъ мрачныхъ мыслей
было дону Хозе въ маленькой комнатѣ въ «Альберго
Реале». Потянуло на воздухъ, къ людямъ, хотя бы
внѣшне разсѣяться немного.
Сотня-другая шаговъ по маленьким!» улицамъ, и,
какъ дивная театральная декорація, открылась передт»
нимъ Піацца Санъ-Марко, съ фасадомъ собора, портиками, дворцомъ дожей, суровой кампаниллой и... голубями.
Съ шелковистымъ шелестомъ крыльевъ слетались они
и садились на плечи тѣхъ, кто ихъ кормилъ зерномъ изъ
бумажныхъ пакетиковъ.
Все такъ знакомо, знакомо и такъ всегда ново, полно
очарованія. Донъ Хозе кутить за два мѣдяка свернутый рогомъ пакетикъ съ крупнымъ желтымъ зерномъ и
столкнулся съ невысокимъ, бритымъ шатеномъ, и оба
машинально извинились и, улыбнувшись, посмотрѣли
другъ на друга.
Нѣсколько секундъ и донъ Хозе, сначала неясно и
смутно, затѣмъ опредѣленно почувствовалъ въ чертахъ
и въ фигурѣ шатена что-то знакомое.' Они встрѣчались...
Но гдѣ и когда?
У испанца остановилось дыханіе: онъ перенесся
мыслью далеко назадъ и вспомнилъ знойное утро... Онъ
вьтѣхалъ на прогулку вмѣстѣ со своей Долоритой... Они
ѵвидѣли двухъ конныхъ пограничниковъ и между ними
чбловѣка, облѣпленнаго мухами... Неужели это онъ?
И донъ Хозе спросилъ:
— Сеніоръ Антоніо Левецки? Я не ошибаюсь?
Левецки, волнуясь, но съ обычнымъ внѣшнимъ самообладаніемъ и іп. голосѣ и въ чертахъ, спросилъ въ
свою очередь:
— Донъ Хозе ІІортилло?
Руки соединились въ крѣпкомъ и длительномъ пожатіи. Донъ Хозе понялъ, что спасенный имъ Левецки
преуспѣваетъ и ему очень хорошо, а Левецки понялъ,
46

что благородный испалецъ потерпѣлъ жизненное крушеніе. И вопросъ о семьѣ, о бѣлой гачіендѣ замеръ на
губахъ Антони... И хотѣлось говорить, говорить, и потому оба молчали... Еще хотѣлось уединиться, быть только вдвоемъ, стѣсняла снующая, какъ по бальному залу,
по этой дивной площади толпа, пестрая, разноплеменная
и разноязычная. Итальянскаго только и было въ ней
два карабинера и нѣсколько чернорубашечшіковъ-фашистовъ.
У Флоріана подъ портиками было занято. И хотя
внутри кафэ было сумрачно и пусто, донъ Хозе и Левецки выбрали самый отдаленный, самый пустынный
уголъ. Здѣсь они совсѣмъ, совсѣмъ одни.
И оба они, постарѣвшій донъ Хозе и такъ мало измѣнившійся Левецки, смотрѣли другъ на. друга, какъ
въ открытую книгу, книгу воспоминаній... Когда больно
касаться чего-нибудь тяжелаго, хотя и важнаго, по нѣмому обоюдному соглашенію стараются оттянуть это
больное и важное. Донъ Хозе вспомнилъ пребываніе
Левецкаго на бѣлой гачіендѣ.
— А вы тогда недѣль... педѣль шесть у меня прогостили. Мы разстались въ надеждѣ скоро увидѣтьея
и только здѣсь встрѣтились... А переписка наша, такая
сердечная?.. И она какъ-то оборвалась. А ваши прогулки?... Вы уѣхали, а Долорита долго потомъ спрашивала:
«Когда же вернется сеніоръ Антоніо?»
Вдругъ озарившійся-было отсвѣтомъ минувшаго
счастья, донъ Хозе помрачнѣлъ, и пальцы его расплескали рюмку съ портвейномъ: судорога свела линію рта...
— Вы... вы вѣдь ничего не знаете, мой дорогой... Ея
нѣтъ... Долоритьт. Она... хотя я вѣрю, вѣрю, что найду
ее... Она исчезла, когда, ограбленный этимъ иодлымъ извергомъ Эскабедо. я бьтлъ брошепъ въ тюрьму...
И, понемногу овладѣвая собою, донъ Хозе посвятилъ
Левецкаго во все.
Левецки слушалъ, боясь какимъ-нибудь неосторожным!. словомъ коснуться свѣжнхъ — онѣ навсегда останутся свѣжими — ранъ... Одно желаніе было: пойти навстрѣчу донъ Хозе, сдѣлать для него все, все, что только можно, чтобы хоть этимъ немного утѣшить его, отбла47

годарить за То далекое утро, когда на самомъ краю гибели ин ь вырвалъ его нзъ рукъ палачей.
— Когда васъ уже не было, она показывала мнѣ воѣ
тѣ мѣста, которыя вы объѣзжалн вмѣстѣ съ нею. Помните развалины какого-то языческаго храма? Я думаю,
когда Ибареллу заняли первые конквистадоры, и тогда
это были уже руины... Помню, былъ жаркій день... какъ
прохладно было въ тѣнн этнхт. живопиеныхъ остатковъ
циклопическихъ сооружений. Я слѣзъ съ лошади, снялъ
Долориту съ ея ІІОШІ, н мы осматривали остатки храма...
Долорнта показывала мыѣ, что видѣла раньше вмѣстѣ
съ вами... Я замѣтилъ странное явденіе: какая-то вибрація воздуха. На солнцѣ, въ сильный зной, это бываетъ, дрожигь воздухъ, но въ тѣни, въ тѣни я никогда
не замѣчалъ... Я вынулъ сигару, зажегъ спичку и невольно отпрянулъ... То, что такъ замѣтно вибрировало,
вспыхнуло нѣжнымъ голубоватымъ огнемъ. Я нонялъ:
это нефтяные газы и понялъ, что храмт. сооруженъ какой-нибудь сектою огнепоклонниковъ. Но тогда газы
были гуще, и вѣчный огонь, огонь изъ-подъ земли, горѣлъ яркимт. пламенемъ. А теперь ото были очень слабый иснаренія; голубоватый, призрачный огонекъ черезъ
нѣсколько минуть погасъ... Не было никакого сомнѣнія:
нодъ обломками этихъ гранитныхъ глыбь находилась
нефть... Вы, какъ нефтяникъ-профессіоналъ, бросите
мнѣ упрекъ, отчего я тогда же не занялся разработкою?
Мысль была, но я откладывала, ее со дня на день, съ года на годъ... Однако сёйчасъ нисколько не жалѣю... Моя
нефть досталась бы Эскабедо сь его бандою, и онъ отдалъ
бы еще одну лишнюю выгодную концессію Чарли Смиту...
При имени Чарли Смита, своего смертельнаго врага,
Левецки остался такимъ же наружно спокойнымъ, какъ
и былъ всегда, но внутри бурлила волна горячей, неутолимой ненависти. Неутолимой, пока, не отомстить за
себя...
И эта ненависть все больше и больше росла отъ
сознанія, что Смитъ, давъ ириказаніе Макферу ликвидировать обоихъ «молокососовъ», не поинтересовался даже
узнать, кто они, какъ ихъ зовутъ, не поинтересовался
48

увидѣть ихъ — до того они безконечно ничтожны были
для него...
За послѣдніе годы Чарли Смитъ зналъ, что подаетъ
большія надежды въ ыефтяномъ мірѣ Антони Левецки,
зналъ, что его сильно тянегь Ванъ-Горнъ, готовящій въ
немъ преемника себѣ, но не зналъ, что это одинъ изъ
тѣхъ двухъ «молокососовъ», ограбленныхъ по его приказу и выгнанныхъ съ ихъ собственной земли...
А Левецки зналъ все это и, встрѣчаясь со Смитомъ,
выслушивая снисходительныя похвалы по своему адресу,
холодно выжндалъ, когда придетъ его часъ для нанесенія удара человѣку, обнажавшему при улыбкѣ свои
платиновые, мокрые зубы...

Ж»Дкое золото 4

10.

Эмигрантъ и милліардеръ.

— Такова, дорогой сеніоръ Антоніо, печальная
исторія моя. Вы, чья родина переживала и переживаетъ
большевизмъ, вы особенно чутко меня поймете... Что же
до васъ, то надо ли спрашивать? Ваше имя занесено на
скрижали рѣдкихъ счастливцевъ. И я читалъ иногда о
вашихъ успѣхахъ и радовался отъ всего сердца.
— А я счастливъ отмѣтить, что всѣмъ этимъ обязанъ вамъ, донъ Хозе, и той тысячѣ долларовъ, съ которыми я началъ новую жизнь...
— И которые вы поспѣшили вернуть черезъ полгода! — подхватилъ донъ Хозе.
— Черезъ полгода у меня было уже вдесятеро больше, — сказалъ Левецки и тотчасъ же съ улыбкой прибавилъ, — а черезъ нѣсколько дней я потерялъ все! й
такъ вт» теченіе двухъ-трехъ лѣтъ судьба играла мною,
и я былъ то на конѣ, то подъ конемъ. До тѣхъ поръ,
пока она же, судьба, не свела меня съ Ванъ-Горномъ...
— Съ Ваііъ-Горномъ? — вырвалось у донъ Хозе —
вотъ кого я такъ тщетно добиваюсь увидѣть!
— Я вамъ это устрою, — пообѣщалъ Левецки, изъ
деликатности не спрашивая, зачѣмъ и по какому дѣлу
желаетъ донъ Хозе видѣть нефтяного короля.
И, не давъ ему отвѣтить, Левецки продолжалъ:
— Мы останемся здѣсь еще три-четыре дня. Если
вы не особенно спѣшите. я посовѣтовалъ бы вамъ встрѣтиться п» Ванъ-Горномъ по сегодня, а завтра. Мы по50

обѣдаемъ втроемъ, у насъ на Лидо, въ «Эксельсіоръ-Отелѣ». Хотя... хотя нѣтъ! Слишкомъ много ушей и глазъ,
а вы, донъ Хозе, вы — эмнгрантъ Ибареллы. Вы меня
понимаете? Окруженіе Смита сейчасъ же сдѣлаеть нежелательные для насъ выводы. Нѣтъ, встрѣтимся въ
другомъ мѣстѣ, болѣе укромномъ. У васъ!
— У меня? — испугался донъ Хозе. — у меня невозможно! Я не могу никого принимать у себя!
— Можете, донъ Хозе! Вы сегодня же переѣдете въ
отель Даніэлли, гдѣ займете аппартаментъ. Къ вечеру
туда же будутъ доставлены чемоданы съ вашігмъ бѣльемъ, съ вашимъ платьемъ. Завтра въ вашемъ аппартаментѣ мы всѣ втроемъ будемъ обѣдать... Это будетъ хорошо... А теперь, донъ Хозе... теперь мы сдѣлаемъ такъ,—
сконфузился и покраснѣлъ Левецки, — мы сдѣлаемъ...
Какъ ваши деньги принесли мнѣ счастье, такъ и... Я сейчасъ вамъ предоставлю наличными, да наличными пять,
тысячъ долларовъ, а на десять выдамъ чекъ на Банке.
Коммерчіале Итальяна... Borr,... — и уже совсѣмъ сконфузившись, Левецки быстро вынулъ бумажникъ и быст
ро отсчитавъ пачку американской валюты, нерѣшитель
но протянулъ ее дону Хозе. А когда писалъ чекъ, стилг
дрожало въ его пальцахъ...
Вернувшись в'ь «Эксельсіоръ-Отель» къ завтраку,
Левецки сказалъ Вайъ-Горну:
— Я встрѣтилъ очеш, интереснаго для насъ чело
вѣка. Онъ, мнѣ кажется, не только вынесегь на своихт
плечахъ весь ваип. замыселт, относительно Ибареллы
но и великолѣпно осуществить его...
Глаза Ванъ-Горна вспыхнули. Онъ весь оживился.
— Да? Какой-нибудь смѣлый авантюристъ?
Донъ Хозе Портилло очень смѣлъ, но это не авантюристъ, а большой патріотъ! Эскабедо разорилъ его,
держалъ въ тюрьмѣ, потомъ выслалъ, а семья его физически уничтожена. Старшая дочь пропала безъ вѣсти.
Портилло очень популярен!,. У него много нриверженцевъ тамъ, a здѣсь с'иъ — глава эмигрантской оппозиціи.
— Браво, браво, мой маленькій Антони! Это какг
разъ то, что намъ надо! II вы думаете, онъ готовъ на переворотъ?
51

— Не сомнѣваюсь!
— Чудесно! Прямо чудесно! Мы дадимъ бой Смиту
въ исключительно благопріятныхъ условіяхъ. Какъ вы
отыскали этого ГІортилло?
— Случайно встрѣтилъ на Санъ-Марко... Я его
давно знаю...
— Бѣдняга нуждается, какъ всѣ эмигранты?
— Какъ вамъ сказать... Не думаю, чтобы очень, —
смутился Левецки. — Онъ приглашаешь насъ отобѣдать
завтра... Васъ и меня. Я думаю, это будетъ очень хорошо...
Насъ никто не увидитъ вмѣстѣ, и вы можете свободно
поговорить о дѣлѣ. Не правда ли?
— Дипломатъ, дипломатъ,—повторили Ванъ-Горнъ,
ласково ударивъ Левецкаго по плечу.
— Осторожность никогда не мѣшаетъ, — отвѣтилъ
Левецки, смущенный похвалою.
Въ немъ имѣлась отвага въ жизни, но всегда шла рука объ руку съ почти юношеской застѣнчивостью.
Разставшись съ Левецкимъ, донъ Хозе долго не могъ
оправиться отъ изумленія. Все было такъ фантастично...
И эта нежданная-негаданная встрѣча, и эти доллары,
и этотъ чеки... А въ перспективѣ — интимный обѣдъ съ
тѣмъ, кого онъ такъ тщетно добивался увидѣть...
Сколько чуткости въ этомъ Левецкомъ! Не повелъ
въ качествѣ жалкаго просителя, а создали условія, при
коихъ донъ Хозе и Ванъ-Горнъ встрѣтятся, какъ равные,
какъ люди общества...
Портилло тутъ же, на Санъ-Марко, превратили свои
доллары въ итальянскія лиры. Тысячу лиръ положили
въ конвертъ и, надписавъ: «Моему маленькому другу»,
послали въ «Альберго Реале» для Володи. Дальше —
визитъ въ магазинъ гоговаго платья, въ магазинъ бѣлья,
къ портному, а вечеромъ донъ Хозе переѣхалъ въ старинное палаццо на Вольшомъ каналѣ, превращенное въ
отель Даніэлли...

11.

Герой

безвременья.

Окончивъ аристократическій пансіонъ въ Миланѣ,
Катя вернулась въ Римъ къ матери и къ отчиму. И сама
Катя была такая свѣжая, такая весенняя, и все кругомъ
казалось весеннимъ и свѣжимъ этой блондинкѣ, дѣвупікѣ съ темными глазами, темными рѣспицами и темной
окраской вѣкъ.
Институтскіе годы были какимъ-то особымъ міромъ.
были какой-то приглаженной, подчищенной и пріукрашенной жизнью.
Тамъ, за монастырскими стѣнами пансіона, люди
съ красными флагами расшатывали королевскій тронъ,
пока не обуздалъ ихъ и не навелъ порядокъ сильный и
грозный диктаторъ. Л воспитанницы пансіоиа, дочери
маркизовъ и графовъ, нарядныя, какъ лиліи, въ своихъ
бѣлыхъ платьяхъ, повѣряли другъ другу дѣвичьи тайны и не только мечтали о замужествѣ, а ко дню выпуска
были уже невѣстами такихъ же маркизовъ и графовъ,
какъ ихъ отцы и братья.
II Катю онѣ убѣждали:
— Ты такая интересная, ты должна непрсмѣнно
выйти за князя! Быть княгиней — это къ тебѣ страшно
пойдетъ!
И съ такой мыслью пріѣхала Катя въ Римъ. Въ нее
влюбился офицера., военный летчикъ графъ Мойте диЛа.вріано. За нѣсколько часовъ передъ тѣмъ, какъ офи
ціально попросить ся руки у матери и у того, кто ей за
53

мѣнилъ отца, женихъ разбился, упавъ вмѣстѣ съ аппаратомъ съ большой высоты въ моментъ незпачительнаго
пробнаго полета.
Черезъ мѣсяцъ появился въ Римѣ южно-восточнаго
типа брюнетъ, князь Мадатовъ. Свой аппартаментъ въ
«Квириналѣ» онъ задрапировалъ персидскими коврами,
по словамъ знатоковъ, высокой цѣнности и рѣдкой художественности. Князя видѣли на Монте-Пинчіо въ часы,
когда каталась вся знать. Онъ появлялся чуть ли не каждый день въ новомъ автомобилѣ. Онъ быль щедръ и
меньше ста лиръ не давалъ на улицѣ нищимъ, давалъ,
чтобы это видѣли тѣ, чье мнѣніе было такт, или иначе
важно обладателю рѣдчайшей коллекціи персидскихъ
ковровъ.
Однажды князь Мадатовъ позвонилъ у дверей квартиры Волковыхъ.
Иванъ Волковъ, сынъ московскаго банкира, около
сорока лѣтъ прожилъ въ Италіи. сначала какъ оперный
пѣвецъ, а потомъ, какъ профессор!, нѣнія. Во дни своей
не первой, не второй и даже не третьей молодости, Волковъ женился на пѣвицѣ Николаевой, вдовѣ, принесшей
ему o n . нерваго брака дочь Катю.
Горничная попросила князя въ гостиную, отнеся въ
глубину квартиры его визитную карточку и рекомендательное письмо почтенной русской дамы изъ Милана.
Рекомендация самая лестная: богатый молодой человѣкъ,
боевой офицеры блестяще дравшійся на Великой войнѣ
съ нѣмцами и въ гражданской съ большевиками, послѣдній отпрыскъ одного изъ знатнѣйшихъ армянскихъ родовъ. Чего же еще?
Марія Волкова, полная, величественная, съ профилемъ свѣтловолосой римлянки, вошла въ гостиную, держа письмо своей миланской знакомой.
Мадатовъ расшаркался, разсыпался въ любезностяхъ.
Его пригласили бывать.
Катю онъ осыпалъ вниманіемъ. Корзина цвѣтовъ за
корзиной, одинъ гигантскій букетъ за другимъ и такія
же гигантскія коробки съ конфетами. Монте-Пинчіо, автомобили, восхищенные взгляды, наведенные лорнеты,,. У
54

Кати закружилась голова отъ ноклоненія и отъ мысли,
что гдѣ бы они ни появлялись вдвоемъ, они — дентръ
вниманія.
Черезъ недѣлю онъ сдѣлалъ Катѣ предложеніе, пообѣщавъ увезти ее вт> Персію, гдѣ ему подвластно чуть
ли не дѣлое ханство.
Мать отнеслась очень сдержанно и къ предполагаемому браку, и вообще ко всему, что было связано съ
именемъ князя Мадатова. Смотря на него въ улоръ
ясными глазами своими, она отчеканила:
— Все это прекрасно, князь, но мы вѣдь васъ
совсѣмъ не знаемъ. А Катя, Катя — еще ребенокъ...
— To-есть, какъ это? — вспыхнулъ женихъ, — еще
чего добраго, по-вашему, я — самозванецъ?
— Я не сказала этого. — уклончиво спокойно отвечала мать, — по я не понимаю этой поспѣшности. Катя
такъ молода еще, только-только со школьной скамьи...
Дайте ей приемотрѣться къ вамъ и провѣрить самое
себя...
— Нѣть, вы сомнѣваетесь! Сомнѣваетесь! — не слушая, настаивала» Мадатовъ, — у меня на, все, на все документы! Не угодно ли, вотъ моя метрика, удостоверенная подписью нашего армянскаго патріарха,
11, /действительно, разверлулъ цѣлый пергаментъ,
подписанный патріархомъ и съ большой патріаршей печатью.
Но документъ, хотя и убѣдительный, это одно, а личное впечатлѣніе — другое. Не нравился Мадатовъ ни
Волковой, ни ея мужу. Нравился только одной Катѣ. Да
и то, нравился ли? Просто дѣвѵшка была подхвачена
какимъ-то вихремъ и, закружившись въ удовольствіяхъ,
выѣздахъ, ие имѣла даже времени отдать себѣ отчетъ,
любитъ ли она Мадатова или нѣтъ?
А Мадатовъ съ какой-то чрезмѣрной настойчивостью
торопилъ со свадьбой.
— Уѣдемъ тотчасъ-же... уѣдемъ въ Парижъ. Туда
меня зовутъ очень большія, очень важныя дѣла...
И, не давъ никому опомниться, Мадатовъ, обвенчавшись съ Катей, увезъ ее.
55

А потомъ Волковы узнали, что Мадатовъ не только
не князь, но даже и не Мадатовъ. Метрику, имъ же самимъ сочиненную, патріархъ скрѣпилъ своей подписью,
лежа чуть ли не на смертномъ одрѣ, не сознавая, что подписываетъ. Мадатовъ самъ приложилъ печать, такъ приложилъ, что оттискъ ея выдавился еще на двухъ чистыхт.
листахъ бумаги, подложенныхъ подъ метрику вт> цѣляхъ
использованія въ будущемъ. Узнали Волковы, что персидскіе ковры были чужой собственностью. Эту собственность онъ вызвался продать, въ концѣ концовъ поспѣшно
спустивъ за четверть цѣны и деньги присвоивъ себѣ.
Стало извѣстно, что за мѣсяцъ до женитьбы на Катѣ онъ обвѣнчался въ Миланѣ съ турчанкою, выдавъ
себя за мусульманина и подтвердивъ это документами
собственной фабрикаціи. Онъ убѣдилъ турчанку, что она
будетъ владѣтельной княгиней Чарджуйской, княгиней
со своимъ дворомъ, со своимъ войскомъ и со своими рабами. Ее онъ оставилъ въ Миланѣ, а самъ на пути въ
Римъ превратился изъ мусульманскаго князя Чарджуй
скаго въ армяпскаго князя Мадатова. За одно прихватилъ и всѣ драгоцѣнности обманутой турчанки и, съ по
мощью нѣсколькихъ рѵсскихъ дамъ, ебьтлъ ихъ, гдѣ
только можно.
Позже выяснилось, что до Милана, еще.въ Будапештѣ,
этотъ молодой человѣкъ безъ определенной ттаціояальности и безъ опредѣленнаго имени, женился на богатой
еврейкѣ, обобравъ ее, какъ онъ обобралъ турчанку.
Убитая горемъ Волкова съ тоскою допытывалась у
мужа:
— Ну, хороню, пусть этотъ негодяй тамъ прельстился деньгами, драгоцѣнностями, но вѣдь у Кати же ничего нѣтъ! Зачѣмъ онъ испортилъ, изломалъ всю ея
жизнь? Зачѣмъ?
— Катя красива, наивна, не зиаетъ жизни... Когда
ему не повезетъ въ его мошенничествахъ, онъ постарается'.. постарается... Онъ будетъ... будетъ... — не рѣшался
высказать свою мысль Волковы
— Что будетъ? Что ты хочешь сказать? Нѣтъ, нѣтъ,
молчи, не надо!... Страшно подумать... Гдѣ они теперь,
гдѣ ихъ искать?,,.
60

Въ поисках!, дочери, въ желаніи вырвать ее изъ рукъ
авантюриста, мать проявила исключительную энергію. У
нея былъ портрет!, князя Мадатова въ русской офицерской формѣ, съ георгіевскимъ крестомъ. Переснявъ его
во многихъ экземплярах!,, Волкова всѣ фотографіи эти
разослала шефамъ полиціи Парижа, Берлина, Варшавы,
Вѣньт, Бѣлграда, снабдивъ каждый снимокъ сжатой, по
выразительной біографіеи проходимца.
II получились отвѣты: иіцутъ, но напасть на слѣдъ
пока не удалось.
Уходили мѣсяцы за мѣсяцами, а отъ Кати такъ и
не было ннкакихъ вѣстей.
— Почему она ни слова не пишет!,? — недоумѣвала
мать.
— Вѣроятио, онъ запретили ей писать, чтобы мы навсегда потеряли другъ друга изъ виду, — отвѣчалъ Волковъ и былъ весьма близокъ къ истинѣ. Мадатовъ ревниво слѣдилъ, чтобы Катя не переписывалась съ родными.
Онъ не давали ей депегъ, у нея пе было далее мелочи на
марку. Онъ сами напрашивался:
— Черкни мамѣ, я опущу письмо...
Ни одно изъ многочисленных!, писемъ Кати не было
отправлено. Сначала они прочитывались Мадатовымъ,
a зятѣмъ уничтожались. И вѣря этому человѣкѵ, вѣрп
слѣпо, Катя съ горечью думала, что се позабыли и мать
и отчими.
А Мадатовъ, таская ее за собою, носился, какъ одержимый изъ города въ городъ, изъ страны въ страну.
Хиіцническій инстинктъ подсказывали ему, куда слѣдуетъ ѣхать и кому предложить свои услуги. Въ это
нездоровое время послѣвоенпыхт, государств!,, съ ихъ
политическими авантюрами, былъ спроси на такихъ людей, какъ Мадатовъ. Въ Румыніи онъ получили субоидію на формированіе, такъ называемых!,, диверсіонныхъ отрядовъ дтя нападенія на Венгрію. И тамъ же
пріобрѣлъ польскія связи и былъ направлен!, въ Варіпаву, гдѣ предложили сформировать мусульманский дивизіонъ съ зелеными знаменемъ — полумѣсяцемъ и
звѣздою. Но затѣя эта. съ такой же стремительностью
провалилась, какъ и возникла.
Ы

Два-три мѣсяца веселился онъ въ Варшавѣ, кутилъ,
бросала, деньги, подносила, дорогія корзины цвѣтовъ
опереточной дивѣ Невяровской, такъ трагически погибшей, и внезапно былъ высланъ изъ предѣловъ Польши
въ Данцига.. Тамъ Катя разрѣшилась отъ бремени сыномъ. Отеца. встрѣтилъ появленіе ребенка съ бурной
радостью.
— Какъ я счастлива.! Роду князей Мадатовыхъ не
суждено угаснуть! У меня есть наслѣдникъ!
Онъ любилъ сына. Жену тоже любилъ, хотя и очень
по-своему. Держалъ ее, какъ невольницу, измѣнялъ ей,
лгалъ, но не могъ разстаться, какъ разставался са> многочисленными своими женами, всѣхъ націй, всѣха. оттѣнковъ кол.и, всѣхъ вѣроисповѣданій. И вота., послѣ трехъ
лѣтъ безпорядочныхъ скитаній, они очутились въ «Альберго Реале», въ такихъ тяжелыхъ условіяхъ, что Эстандарову, — онъ пріѣхалъ въ Венецію пода, этимъ именемъ, — не на что было купить свѣжій воротничека..

12.

Тайна венгерца.

У Флоріатіа же, но только подъ портиками, на-людяхъ, разсѣлся съ независимым!, видомъ и съ сигарою
въ зубахъ господинъ Эстандаровъ.
Онъ долго и жадно искалъ, среди еидящихъ и мимо
снующихъ, знакомыхъ лицъ, но лица были все чужія.
И вотъ, когда онъ уже отчаялся кого-нибудь встрѣтить,
его весело окликнули съ особеннымъ акцентомъ говоряідихъ по-французски левантинцевъ, румынъ и грековъ:
— А, князь, вы к а к ъ сюда попали?
Это былъ Григолеску, лысый толстякъ съ подобіемъ
какой-то волосяной мыши на лбу. Онъ гордился этой волосяной мышью и упорно не хотѣлъ ни брить, ни стричь
ее. Въ минуты волненія, а то и просто увлекшись бесѣдою, Григолеску наматывалъ на указательный далецъ
эту жиденькую прядь всегда потныхъ волосъ.
Григолеску началъ свою карьеру маленькимъ надсмотрщикомъ у себя въ Румыніи. на одномъ изъ нефтяныхъ заводовъ, а теперь онъ .сама былъ нефтяиикомъ и
укладывался приблизительно въ двадцать милліоновъ
франковъ. Но главное не въ этомъ. Мало ли такихъ
милліонеровъ? А въ томъ, что на всю Румынію онъ былъ
«глазомъ» Чарли Смита, Связаны они были несомнѣнными
способностями Григолеску, его безпринципностью, несомнѣннымъ талантомъ разсказывать неприличные анекдоты, коихъ онъ зналъ несмѣтное количество. А чего не
зналъ и самъ впервые слышала, тптчасъ же записывала.
59

Съ Эстандаровымъ оігь столкнулся около двухъ
л ѣ т ь назадъ, когда, еще будучи княземъ Мадатовымъ.
явантюрнстъ формировалъ диверсионные отряды д л я нападенія на тѣ пограничные участки Венгріи, гдѣ тогда
обнаружена была нефть.
Григолеску и самъ субсидировалъ эти отряды и прнвлекалъ «пайщиков!,».
Эстандаровъ, зная, какого о немъ Григолеску лестна го мнѣнія, обрадовался. Григолеску подсѣлъ и иотребовалъ бутылку Асти-спуманти.
— К а к ъ ваши дѣла. к н я з ь ?
— Д ѣ л а нігчего, — отозвался Эстандаровъ, — но,
вы зпаете, я — корабль большого плаванія. Пустяки не
д л я меня!
— А что вы называете не пустяками?
— Не пустяками... Дорогой мой коммерціи совѣтнпкъ, вы, это всѣ зпаютъ, правая рука Чарли Смита...
— Уже и правая! — усмѣхнѵлся польщенный Григолеску.
— Да. да, не скромничайте. Т а к ъ вотъ, можно осуществить грандіозное предпріятіе.
Григолеску отхлебпулъ замороженного Астп, вытерт,
у с ы н, намотавъ на пале.цъ хвостъ волосяной мыши, приготовился слушать.
— Я имѣю в ъ виду мессопотамскій нефтепроводъ.
Поскольку мпѣ пзвѣстно, единственное преплтствіс къ
его оборудование это невозможность оградить нефтепроводъ отъ порчи туземцами. Я могу взять подрядъ на
250.000 армянъ. Они разобьютъ исполинскій вооруженный лагерь оіч> л е ф т я н ы х ъ н ѣ д р ъ черезъ всю пустыню
до береговъ «Земли обѣтованной»... Что вы на это скажете?
— Скажу: памъ гораздо выгодпѣе купить бедуинсісихъ шейховъ и обвѣшать и х ъ высокими апглійскими
орденами, т Ь м ъ содержать 250.000 армянъ. Это мпого
дешевле! ІІи м ы армянамъ, ни армяне памъ не можемъ
дать другъ другу н и к а к и х ъ гарантій. Мы в ъ томъ, что
и х ъ не в ы р ѣ ж у т ъ m, концѣ концовъ бедуины; они же
намъ в ъ томъ, что сберегутъ и отстоять нефтепровод!..
Нѣтъ, кпязь, это авантюра утопическая. Большой фаи60

тазеръ вы, большой, но человѣкъ вы талантливый. Я,
признаться, думалъ о васъ, именно о васъ. Д ѣ л о сравнительно маленькое. Вмѣсто 250.000 армянъ, всего лишь
одинъ венгерецъ! Но какой венгерецъ!... Еще бутылочку
АстиѴ — и, громко крикнувъ: «Камерере!», румына, постучалъ к р у п н ы м ъ брилліантовымъ перстнемъ о мраморный столикъ.
— Я, така. сказать, введу васъ ва. курса.. Вы, конечно, слышали имя Джемса Ротберга? Милліардеръ, колоссальный финансистъ-промышленникъ. Около двухътрехъ л ѣ т ъ назада. онъ хотѣлъ влить часть своихъ каииталовъ в ъ Калифорнійскій нефтяной треста Ванъ-Горна.
Почему-то Ванъ-Горна. заупрямился. Ва. это самое время агенты Ротберга набрели случайно ва. Будапештѣ на
нѣкоего Гедзо Доброни. Этота. Гедзо Доброни была, учнтелема. химіи ва. какой-то гимназіи. Она. с д ѣ л а л ъ геніаль
ное открытіе: способъ . вырабатывать искусственную
нефть. Вы понимаете, какой переворота получился бы
въ нефтяномъ д ѣ л ѣ ? Всѣ мы съ ужасомъ думаемъ. что
нефтяныя нѣдра и могутъ, и должны изсякнуть. Весь
вопроса.: когда? череза. сколько лѣтъ? A здѣсь, неугодно ли, искусственно вырабатывай, сколько хочешь! Что
такое нефть? Она получается и з ъ растеній, в ъ теченіе
милліоповъ лѣта. уходившиха. подъ почву, гдѣ подвергались химическима. процессама. тоже ва> теченіе милліонова, лѣтъ...
— К а к а я у васъ богатая эрудиція! — польстила.
Эстандарова..
— А то к а к ъ же? Я родился и воспитался на нефти,
какъ ж е мнѣ ея не знать? Да, т а к ъ Гедзо Доброни этотъ
сама, производила, нефть, подвергая какимъ-то сложныма. манипуляціямъ особенвую породу какихъ-то
кустарниковъ...
— О, к а к ъ это интересно! — воскликнулъ Эстандаровъ, на сам ома. д ѣ л ѣ интересуясь кондома, бесѣдьі,
нредвкупіая его или в ъ видѣ чека, или в ъ видѣ валюты.
— Дальше еще интереснѣе, — иообѣщалъ румына..
— Агенты Ротберга донесли своему патрону: такъ, молъ,
и такъ; сами видѣли образцы искусственной нефти. Загорѣлся Ротберга.. «Подать мнѣ сюда, в ъ Лондонъ, этого
61

венгерца вмѣсгѣ съ его образцами». И вотъ венгерецъ въ
Лондонѣ, и подъ величайшим!, секретомъ демонстрируе т , свое изобрѣтеніе. Химики-эксперты подвергли анализу доставленные въ Лондона препараты. Не было никаких!, сомнѣній. Нефть! Нефть, изъ которой, к а к ъ изъ
естественной нефти, можно добывать керосина, мазута,
бензина, машинное масло, парафина, словома, около
двухъ тысяча разновидностей, получаем ыхъ изъ нефти.
— Д в ѣ тысячи! — вырвалось у Эстандарова на этотъ
раза вполнѣ искренно, и тута же, менѣе искренно,
льстеца прибавила: — какъ вы все хорошо знаете, господина коммерціи совѣтника!
Расписавшись в ъ полученіи комплимента благосклонной улыбкой, Григолеску продолжала:
— Да, около двухъ тысяча разновидностей! Вотъ
почему нефть такъ драгоцѣнна, в о т , почему пытаются
вырвать ее друга у друга не только государства, a ц ѣ л ы я
группы государства,... Ротберга р ѣ ш и л ъ не только
не выпускать и з а рука венгерца, а предоставить
ему кредиты
въ
размѣрѣ
двадцати
мшшоновъ
фунтовъ.
В а Африкѣ уже намѣчены были сотни
тысяча гектарова для разведенія необходимой породы кустарников!,; тамъ же проектировались нефтеочистительные заводы на берегу моря. Семья Ротбергова вдруга ощутила прилива нѣжности к ъ Венгріи
и ко всему венгерскому. Алиса Ротберга, сестра Джемса,
поѣхала въ Будапешт,, купила дворецъ, начала жертвовать на благотворительность... И вдругъ все это оборвалось. Оборвалось по той причинѣ, что Ванъ-Горнъ пересталъ упрямиться и в з я л ъ Джемса Ротберга въ свой
трест,. Можетъ-быть, онъ пронюхалъ о замыслы ха производства искусственной нефти, т о , конечно, подорвало бы торговлю натуральной нефтью. Словома, Ротберга
не подписала контракта съ Гедзо Доброни. А самъ Гедзо
Доброни исчезъ. Т а к а основательно лсчезъ, — уже около двухъ лѣта ни слуху, ни духу о нема... Исчезъ вмѣстѣ
со своей тайной...
Не убита ли онъ? — высказала предположеніе
собесѣдникъ румына.
62

— Сомнѣваюсь. Это какъ-нибудь выплыло бы. Вѣрнѣе, пожалуй, Ротбергъ, щедро заплативъ ему за безпокойство и за храненіе секрета, поставилъ условіемъ
скрыться, перемѣнить фамилію... мало-ли что... все это
очень нетрудно, ибо Гедзо Доброни никому не былъ
извѣстенъ, a всѣ его переговоры шли подъ покровомъ
строжайшей конспираціи. Изобрѣтеніе огласки не получило... Слѣдовательно, венгерецъ какъ былъ, такъ и
остался скромнымъ учителемъ. Дальнѣйпіая его судьба
врядъ ли кого-нибудь могла заинтересовать. Полагаю, вы.
князь, к а к ъ человѣкъ, умѣющій понимать съ полуслова,
догадываетесь?
— Я долженъ отыскать этого Гедзо Доброни?
— Именно такъ! Ничего другого я отъ васъ не ожидалъ. Разыщите его во что бы то ни стало. Поиски надо
начать въ Венгріи. Я сомнѣваюсь, чтобы онъ уѣхалъ въ
чужія земли. Впрочемъ, это уже ваше дѣло. Ищите!...
— Примѣты?
— Прнмѣты? У меня есть двѣ фотографіи. Одна
поясная, а на другой онъ снятъ съ группой учениковъ.
Я могу вамъ ихъ предоставить.
— Если я его найду, что же дальше?
— Дальше вы будете демономъ-искусителемъ. Не
выпуская его, вы ему предложите такой же контракта
въ двадцать милліоновъ фунтовъ, что сорвался у него
въ Лондонѣ: берегъ Африки, сотни тысячъ гектаровъ,
словомъ, все то же самое... Беретесь вы за это?
— Берусь. Это к а к ъ разъ по мпѣ!
— И отлично! А теперь условія... — и, соображая,
Григолеску сталъ накручивать на палецъ хвоста волосяной мыши. — На предварительные расходы вы получите десять тысячъ долларовъ. Если, вопреки моему предположенію, не найдя его въ Венгріи, вы нападете на его
слѣдъ въ какой-нибудь другой части свѣта, вы получите еще 20.000 на отдаленное путешествіе. Въ случаѣ
успѣха, то-есть полнаго успѣха, когда вамъ удастся не
только отыскать Гедзо Доброни, но и склонить его к ъ
работѣ вмѣстѣ съ нами, вамъ будетъ "выдана премія въ
сто тысячъ долларовъ... Однако, уже первый часъ. Пойдемъ завтракать въ нѣмецкій ресторанъ «Пильзепъ».
63

В ъ двухъ шагахъ отсюда. Тамъ дивное ииво и дивная
лангуста... И тамъ же я выпишу чекъ.
— Когда прикажете покинуть Венецію?
— Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Черезъ нѣсколько
дней. Послѣ конференціи я уѣзжаю в ъ Парнжъ и тамъ
пробуду съ мѣсяцъ. Остановлюсь, какъ всегда, въ «Мажестикъ». Ваша красавица жена «л. вами?
— Да, мы всѣ вмѣстѣ... Я, жена, сынт», гувернантка.
— Вы гдѣ живете?
— А вы гдѣ?—поспѣшилъ спросить Эстандаровъ, боясь назвать «Граидъ-Отель». Если Григолеску тамъ живетъ, онъ уличить» его во лжи. II Эстандаровъ повторилъ
съ наскокомъ:
— А вы гдѣ?
— Я на Лидо въ «Грандъ-Отель дэ Бэнъ».
Эстандаровъ мгновенно сообразидъ: послѣ завтрака
онъ размѣняетъ чекъ и тотчаеъ же переѣдетъ въ «ГрандъОтель».
— А я по старой привычкѣ вѣренъ своему «ГрандъОтелю», но только не на Лидо, а на Большомъ каналѣ.
Кстати, нмѣйте въ виду, господинъ коммерціи совѣтникъ,
я сюда пріѣхалъ не подъ собственными» именемъ, а иодъ
псевдонимомъ; здѣсь, вт, Венеціи, я не князь Мадатовъ,
а Эстандаровъ.
— Почему?
— Спросите большевиковъ, почему они охотятся за
головой князя Мадатова!
Ахъ, эти большевики!... Вотъ что. князь, послѣ
завтра большой балъ во дворцѣ принчииесы Моразини,
-1-ой самой, которая была любовницей Вильгельма. Хотите быть тамъ съ вашей женой?
_ Иослѣ завтра... — ирикндывалъ Эстандаровъ,
усиѣетъ ли онъ одѣться и одѣть жену, — послѣ завтра?..
Съ удовольствіемъ!
Вы получите пригласительный билеть. Интересный балъ: вся конференція, вся венеціанская знать. Можетъ-быть, я васъ даже представлю Смиту, если будетъ
подходящій моментъ. А теперь — въ «Пильзенъ». Дорогой я вамъ разскажу новый пикантный аиекдотъ...

13.

Заговоръ трехъ.

Съ Большого канала черезъ открытия двери балкона врывались крики гондольеровъ, свистки паровозовъ,
шумъ моторных!, лодокъ, и все это съ особой прозрачной отчетливостью, какъ только бываетъ вечеромъ, на
водѣ.
Донъ Хозе взглядомъ окинулъ сервировку стола.
Гости будуть съ минуты на минуту.
Апнартаментъ съ тусклою позолотою лѣпныхъ потолковъ, выдержанный въ темныхъ тонахъ, менѣе всего
напоминалъ номеръ гостиницы. Солидная дворцовая
роскошь. Да и развѣ «Отель Даніэлли» не былъ дворцомъ? Совсѣмъ недавно еще, передъ тѣмъ, какъ изъ Венеціи выгнаны были кроаты австрійскаго гарнизона.
Стукъ въ дверь. Они.
И нѣсколькихъ минуть не прошло, а дону Хозе казалось, что онъ давнымъ давно знакомъ съ Ванъ-Горномъ, такъ расположил!, его къ себѣ этотъ румяный старик!, съ молодыми глазами и серебряной сѣдиной волосъ.
Впечатлѣніе взаимное. И Ванъ-Горнъ оцѣнилъ благородную привѣтливость испанца, и его стройную, сильную фигуру въ отлично сидяіцемъ смокингѣ.
— Это хорошо, очень хорошо, — думалъ про себя
Левецки, довольный и первой встрѣчей своихъ друзей,
и тѣмъ, что встрѣча эта произошла въ условіяхъ, достойныхъ дона Хозе.

I-

Жидкое золото

Q5.

Обѣденный разговоръ такъ яге легко искрился, какъ
и шампанское в ъ узкихъ бокалахъ стариннаго хрусталя,
еще не вытѣсненныхъ здѣсь моднымъ, тонкимъ стекломъ
плоскихъ чашъ.
И только, когда поданы были въ темныхъ, приземистыхъ, оплетенныхъ тростникомъ бутылкахъ разныхъ
марокъ и разныхъ двѣтовъ ликеры, Ванъ-Горнъ, гоняя
дымящуюся сигару изъ одного угла рта въ другой, началъ
съ того, съ чего уягъ давно хотѣлось начать:
— Я очень радъ пойти съ вами рука объ руку и еще
болѣе радъ, что наши цѣли такъ удачно совпадаютъ. Ваша — освобожденіе родины огь тлупаго и злого тирана,
моя — завоеваніе новыхъ нефтяныхъ мѣстороягденій.
Но не подумайте, что передъ вами только дѣлецъ: я иногда позволяю себѣ роскошь поддаваться тому, что люди
называютъ порывомъ. Было бы уягъ очень печально,
если бы я з ы к ъ цифръ совсѣмъ заглушилъ языхгъ души
и сердца. Вы можете поставить мнѣ вопросъ: «А что,
Ванъ-Горнъ, помогли ли бы вы мнѣ освободить Ибареллу,
если бы тамъ не было нефти и если бы васъ хіе предупредилъ Чарли Смитъ?» Отвѣчу вамъ по совѣсти: да, помоги бы. Но, опять-таки по совѣсти. прибавлю: не въ такомъ масштабѣ, к а к ъ намѣренъ это сдѣлать въ данныхъ
условіяхъ. Надѣюсь, вы меня понимаете и не осуждаете
слишкомъ строго?
Донъ Хозе отвѣтилъ сочувственнымъ движеніемъ
головы. Ванъ-Горнъ продолягалъ:
— Какъ только мой Антони сообщилъ миѣ о васъ,
я началъ раздумывать, взвѣшивать. На легкомысленную авантюру я не пойду. Ей не должно быть мѣста.
Ударъ долженъ быть сильный, навѣрняка! Но я надѣюсь, что я информированъ точно. Переворота назрѣлъ,
не таігъ ли?
— Не только назрѣлъ, — съ жаромъ подхватилъ
донъ Хозе, — чаша терпѣнія переполнилась. Даже священники и тѣ уходятъ въ гверилыо и берутся за карабины. Эти гверильи нападаютъ на полицейскихъ Эскабедо, на его ягандармовъ, на отряды его войскъ. Гастегь
раздраженіе и среди ко всему притерпѣвшихся индѣйскихъ племенъ. Эскабедо низвелъ ихъ до положенія без66

правныхъ рабовъ. Онъ тысячами согналъ ихъ съ ихъ
настбиіцъ и отдалъ въ неволю инженерамъ и директорамъ Смита. На нефтяныхъ участкахъ, на нефтепрогонныхъ заводахъ они трудятся по четырнадцати часовъ
въ день, питаемые впроголодь и не получая заработанной платы. Она цѣликомъ поступаетъ в ъ казну диктатора. Попытки бѣгства съ этихъ каторжныхъ работъ имѣютъ всегда одинъ и тотъ яге печальный конецъ. Съ помощью собакъ особой дрессировки жандармы ловятъ
бѣглецевъ и насильно возвращаютъ ихъ на нефтепосныя
поля и на заводы. Индѣйца, бѣжавпіаго вторично, убиваютъ на мѣстѣ. Живутъ они, если только подходить
здѣсь слово ягизнь, подъ открытымъ небомъ, живутъ
сбившимся человѣческимъ стадомъ, оплетенные колючей
проволокой. Вдоль этихъ ироволокъ Стража съ винтовками.
— Лига Націй зпаетъ объ этом!,? — озабоченно спросилъ Ванъ-Горнъ.
— І-Іе будемъ говорить о Лигѣ Націй, — безнадежно
махнулъ рукой донъ Хозе, — я привелъ вамъ одну изъ
иллюстрацій... Остальное вамъ извѣстно въ такой яге мѣрѣ, к а к ъ и мнѣ. Эти индѣйцы, при всей ихъ пассивности
и забитости, дружно встанѵтъ, заслышавъ сигналы Но
этотъ Сигналь долженъ быть данъ извнѣ... — И донъ
Хозе умолкъ, взглядом!, приглашая Ванъ-Горна высказаться.
— На подготовку понадобится около двухъ мѣсяцевъ, — начал!, нефтяной король.—Сколько у васъ эмигрантовъ, готовыхъ примкнуть к ъ экспедиціи?
— Примкнуть всѣ. Вмѣстѣ со мной будетъ 72 человека.
— Но всѣ ли они бойцы?
— Не всѣ, конечно! Есть и старики и люди съ расшатаннымъ здоровьемъ послѣ тюремъ и пытокъ. Войцовт, яге наберется около полусотни.
— Горсточка! Нужно по крайней мѣрѣ нѣсколько
согь военныхъ по профессіи, кондотьеровъ, закаленных!,
въ опытѣ граягдапской войны. Они будутъ! Я имѣю въ
виду офицеровъ бѣлой русской арміи. Изъ нихъ можно
67

сорганизовать отрядъ всѣхъ родовъ оружія до моряковъ
включительно. Я дамъ вамъ всѣ средства. Дамъ большой
океанскій пароходъ... Въ странѣ, дружественной мнѣ, въ
уединеиномъ порту, подъ строжайшей тайной, этотъ пароходъ будетъ превращенъ въ военный корабль съ мощной
артиллеріей, настолько замаскированной, что по внѣшнему виду к а к ъ былъ, такъ и останется обыкновенным!,
пассажжрскцмъ пароходомъ...
У дона Хозе иресѣклось дыханіе. Онъ, умѣвшій держать и себя, и свои чувства в ъ рукахъ, изнемогалъ отъ
восхищенія. И Левецки улыбался блаженно-горделивой
улыбкой.
Донъ Хозе, весь въ горячемъ туманѣ, только и могъ
произнести:
— Это... это... вы...
— Это еще не конецъ, — пообѣщалъ, блестя глазами
Ванъ-Горнъ, — вашъ военный корабль вмѣститъ еще
эскадрилью аэроплановъ. Они бѵдутъ взлетать одинъ за
другимъ съ рельсовой площадки, выбрасываемые катанультнымъ способомъ... Еще одно преимущество: у Эскабедо нѣтъ воздушнаго флота, а у васъ будет!,. Да и его
жалкіе миноносцы вы можете, не подпуская к ъ себѣ,
пустить ко дну на болыпомъ разстояніи... Подробный
планъ операціи, техническая разработка — это уже дѣло рукъ штаба. Штабъ я вамъ создамъ превосходный!
А вы изъ вашихъ эмигрантовъ создайте кабинет!, министров!,, чтобы высадиться уже съ готовымъ правительством^.. Васъ же, донъ Хозе Портилло. я назначаю диктаторомъ. Ставъ у власти, вы за мое сѳдѣйствіе дадите
мнѣ преимущество въ иснользованіи нефтяныхъ богатств!, Ибареллы и постепенно будете сокращать царство «Британскаго Льва», пока его совсѣмъ не выгфснигь «Калифорнійскій Медвѣдь». Вотт, мои условія.
По рукамъ?
Руки ихъ соединились въ крѣпкомъ пожатіи.
А Левецки вполголоса повторял!,:
Это хорошо, это очень хорошо...

14.

Банкиръ, для котораго нѣтъ

препятствій.

Б а л ъ у принчипесы Моразини, въ ея палаццо, явился большой неожиданностью. Принчипеса Моразини давно уже не принимала у себя, живя очень замкнуто.
Объяснялась эта замкнутость великолѣпиымъ пропілымъ былой красавицы. Это, молъ, обычная манера
кающихся Магдалинъ: съ наступленіемъ сумерокъ жизни
— уединеніе и покой, безъ будущаго и въ воспомина.ніяхъ
прошлаго.
На самомъ же дѣлѣ мотивы невольнаго затворничества были куда болѣе прозаическія. Если ни у кого
изъ венеціанской знати не было въ семьѣ на протяженіи
восьми столѣтій такого количества дожей, адмираловъ,
сенаторовъ и посланниковъ, то ни у кого не было и такого количества долговъ, к а к ъ у принчипесы Моразини.
Бѣдность, костлявая, цѣпкая, свила себѣ гнѣздо въ
старинномъ палаццо. Нечѣмъ было платить старымъ
лакеямъ, нечѣмъ было платить за электричество... И
вдругъ — балъ!
Да какой балъ! 400 приглашенныхъ. Венеція недоумѣвала: откуда сіе? Что-то ие слышно было, чтобы у
принчипесы внезапно скончался америкалскій дядюшка.
Да и вообще у нея не было дядюшекъ пи въ Новомъ, ни
въ Старомъ свѣтѣ.
Помогъ случай, нелѣпый, какъ всѣ случаи, въ особенности же въ наше время, полное такихъ уродливыхъ
гримасъ.
69

На конференцию, уже почти к ъ шапочному разбору,
прилетѣлъ на аэропланѣ банкиръ Рубинротъ. Онъ всегда
суетился, нервничалъ, всегда спѣишлъ и всегда неизмѣнно опаздывалъ. Такъ онъ опоздалъ и на конференцію.
Тщеславный, весьма неравнодушный к ъ титуламъ,
дворцамъ и к ъ высшему обществу, Рубинротъ не могъ
усидѣть на мѣстѣ, слушая, какой былъ званый обѣдъ у
герцогини такой-то и многолюдный раугь у маркизы
такой-то...
— А больше ничего не будетъ? — допытывался
банкиръ.
— Ничего!
«А я вамъ покажу, что будетъ!» — мысленно нообѣщалъ Рубинротъ.
Памятью онъ обладалъ изумительной. Онъ зпалъ
финансовое положен іе любого аристократическаго рода
въ Европѣ. Зналъ, что положеніе принчипесы Моразини трагическое.
И онъ разлетѣлся к ъ этой величественной дамѣ, все
еще доживавшей остатки царственной красоты своей.
ІІо не такъ легко было попасть богачу-банкиру къ
бѣдной принчипесѣ. Ветхій, но важный швейцаръ, въ
выцвѣтшей ливреѣ, въ треуголкѣ, съ булавою, не хотѣлъ
не только впустить банкира, но и разговаривать съ нимъ.
Скомканная бумажка въ сто лиръ смягчила княжескаго
слугу, и онъ попросилъ банкира въ глубокій, полутемный вестибюль, увѣшанный бранными доспѣхами —трофеи адмирала Моразини, на-голову разбившаго турецкій
флотъ при Лепанто.
Минуть пятнадцать нервничалъ Рубинротъ. Кусая
губы и обламывая ногти, кидалъ разсѣянные взгляды на
эти шлемы, кольчуги, алебарды и абордажлыя сабли.
Какъ мрачный призракъ, тихо, беззвучно сошла откуда-то сверху высокая мумія, вся въ черномъ.
—. Принчипеса никого не принимаешь. Принчинеса...
Мумія не успѣла кончить, цѣпко зажавъ худыми
пальцами билетъ въ тысячу лиръ.
— Это для вашихъ бѣдныхъ, мадамъ... Для вашихъ
бѣдныхъ сиротъ, вдовъ и вообще... А теперь будьте любезны доложить ея свѣтлости, что я непременно долженъ
70

видѣть ее сейчасъ... у меня к ъ ней дѣло чрезвычайной
важности.
Банкиръ такъ взялъ мумію въ оборотъ потокомъ
словъ, выразительными гримасами, ужимками и улыбочками, что она уже не какъ мумія, а какъ восемнадцатилѣтняя дѣвочка оживленно, почти кокетливо бросилась
наверхъ. И тамъ, наверху, ожидалъ Рубинрота успѣхъ.
Вначалѣ принчипеса встрѣтила его съ холоднымъ высокомѣріемъ, но черезъ нѣсколько минута ледъ растаялъ.
Этотъ маленькій банкиръ внесъ что-то свѣжее, напористое
въ холодный палаццо. Банкиръ былъ такъ неистощимъ
въ торопливо-скачущемъ краснорѣчіи и такъ настойчивъ,
— онъ разбудилъ въ принчипесѣ львицу, видѣвшую у
своихъ ногъ вѣнценосцевъ и высочествъ едва ли не всей
Европы.
Но неотразимѣе всего была чековая книжечка и та
легкость, съ которой банкиръ жонглировадъ суммами со
множествомъ нулей. Этихъ суммъ хватало не только на
устройство бала, но и на поташеніе долговъ принчипесы.
И тутъ же соетавленъ былъ текстъ приглашенія. Банкиръ помчался въ типографію заказывать пышные пергаментные билеты. Самъ же взялся и разослать ихъ по
нѣсколышм'ь стамъ адресовъ, мобилизовавъ для этого
двухъ своихъ секретарей.

15.

Балъ въ палаццо Моразини.

Этимъ важнымъ сепьорамъ в ъ бархатныхъ беретахъ и въ мантіяхъ, отороченныхъ мѣхомъ, съ цѣпью на
груди, этимъ дамамъ въ шнурованныхъ платьяхъ и съ
золотой сѣткою на волосахъ, навѣрное было не по себѣ...
Съ тѣхъ поръ, к а к ъ они вѣками глядятъ изъ потускнѣвпіихъ рѣзныхъ рамъ своихъ, еще никогда пе видѣли и
не слушали они здѣсь такой пестрой: и шумной толпы.
Тѣни предковъ въ ужасѣ и въ смятеніи готовы были
заметаться, и ни одинъ изъ этихъ тиціановскихъ вельможъ въ горпостаяхъ, ни одна изъ этихъ прозрачныхъ
блондинокъ съ покатыми плечами, не могли понять и
вмѣстить: эта группа мужчинъ, не породистыхъ и не умѣюіцихъ держать себя, не умѣющихъ даже носить фракъ,
людей съ незвучными, простыми именами, — это министры и дипломаты великихъ державъ.
А этотъ маленькій и суетливый человѣчекъ, со
съѣхавишмъ на бокъ бѣлымт. фрачнымъ
галстукомъ.
вспотѣвшій отт, удовольствія и нервна го подъема, отчего
онъ такъ безцеремонно смѣется и чувствуетъ себя хозяиномъ въ этихъ дворцовьтхъ покояхъ?
И не только хозяиномъ, а получается даже внечатлѣніе, что эта висящіе на стѣнахъ предки — его собственные предки.
Онъ хватаетъ гостей, кого подъ руку, кого за рукѵ,
тащить к ъ портретамъ и сыплетъ заученной скороговоркою:

— Это Домпео Моразини, тогъ самый Удмиралъ, который, послѣ нобѣды надъ турецкимъ флотомт., извѣстилъ объ этой побѣдѣ венеціанскую республику при помощи почтовыхъ голубей... Голуби, которыхъ вы видите на Санъ-Марко, это же прямые потомки тѣхъ голубей!
Это дожъ Чезаре Моразини, посланпикъ въ Испаніи. Это
Бланка Моразини, впослѣдствіи вышедшая замужъ за
Галеацо Контронини, одного и з ъ самыхъ замѣчательныхъ
дожей...
Вызубрилъ все это банкиръ Рубинротъ со словъ высохшей муміи. А сама высохшая мумія забилась в ъ глубинѣ палаццо въ свою комнату и, затыкая уши отъ доносившагося к ъ ней рѣзкаго, свнстящаго, хрипящаго и
грохочущаго джаза, рѣшила: это бѣсовское навожденіе
знаменуетъ собою конецъ свѣта...
А принчипеса Моразини сидѣла въ тронномъ залѣ,
на тронномъ креслѣ съ высокой спинкой. Барышни и
дамы, дочери и жены конферирующихъ министровъ и
нословъ, нрисѣдали передъ нею въ глубокомъ реверансѣ,
а мужчины, которыхъ она допускала к ъ своей рукѣ, низко склонялись надъ этой блѣдной рукой съ длинными,
узкими пальцами.
Время отъ времени вездѣсущій банкиръ нодбѣгалъ
къ тронному креслу и, бросивъ нѣсколько словъ съ неизмѣннымъ титулованіемъ «ваша свѣтлость», исчезалъ.
Черезъ минуту онъ уже тщетно пытался заговорить
съ Чичеринымъ. Совѣтскій министръ иностранныхъ д ѣ л ъ
ничего не видѣлъ и не слышалъ, весь поглощенный процессомъ чревоугодія. Два часа назадъ онъ досыта пообѣдалъ у себя, въ отелѣ Бауэръ, а теперь съ жадностью
набросился на зернистую икру, на семгу, осетрину,
етрасбургскій паштетъ, на все, отъ чего ломились столы
и чѣмъ блеснулъ «не щадившій затрать» банкиръ. Умный, культурный, высоко образованный Чичершгь, обжираясь, превращался въ неряшливое отталкивающее
животное. И даже тѣ, кто былъ томимъ любопытством!,
взглянуть на перваго дипломата таинственной и жуткой
страны Совѣтовъ, увидѣвъ Чичерина, брезгливо спѣшилп
отойти прочь.
73

Вубинротъ самого себя прейзошелъ. Онъ не только
поспѣвалъ подбѣгать к ъ принчипесѣ и пояснять гостямъ
біографію ея вельможныхъ предковъ, чинно висѣвшихъ
на стѣнахъ, но и успѣвалъ даже покружиться въ какомънибудь танцѣ съ тѣми изъ дамъ, коихъ считалъ полезными для себя и вліятельными.
В ъ нѣсколько минуть подъ звуки джаза онъ успелъ
шутя и легко провести дело, которое давно не давало ему
покоя, и которое съ лихвою погасило расходы и по уплате долговъ принчипесы, и по устройству бала.
Министръ Шапю не танцовалъ. Онъ только наблюдалъ
танцѵющихъ близорукими глазами сквозь стекла очковъ.
Къ последнимъ днямъ конференціи ІІІапю выросъ
не только въ своемъ собственномъ мненіп, но и во мненіи
!*6хъ, кто до сих!> поръ снисходительно относился к ъ
французскому министру. Но после откровенной беседы съ Ванъ-Горномъ. после того, к а к ъ нефтяной король
обещалъ ему свою поддержку, да и не только обещалъ,
а и заключилъ тайный договоръ, весьма выгодный для
Францін и і ѣ м ъ , что она не будетъ зависеть отъ англійскаго нефтяного рынка, и темъ, что американская нефть
будетъ ей обходиться значительно дешевле, ч е м ъ англійекая, — после этого Шапю заговорилъ иначе: смело и
уверенно, ощущая подъ ногами твердую почву.
И те. кому не понравилось это, терялись въ догадкахъ: ч е м ъ объяснить? что произошло? Догадки не
исключали закулисной роли Ванъ-Горна, однако никто
ничего о п р е д е л е н н а я сказать не могъ. Ясно одно лишь:
Чарли Смита, отброшенъ съ позицій, казалось, захваченныхъ крепко и прочно, и виновникъ этого — Ванъ-Горнъ.
Они встретились лицомъ к ъ лицу на балу, встретились подобно двумъ некоронованнымъмонархамъ,каждый
въ созвездіи своей свиты. Чарли н а д е л ъ равнодушнопрезрительную маску, но сквозь эту маску угадывалось
безпокойство. А Ванъ-Горнъ былъ веселъ и въ противовѣсъ бледно-зеленому Смиту былъ румянее, чемъ
всегда. Онъ казался моложе и бодрее своего конкурента., хотя былъ старше его л е т ъ на двадцать.
Левецки съ увлеченіемъ танцовалъ весь вечеръ. Онъ
былъ пеутомимъ, танцы были д л я него спортомъ. Скуч74

ныя и ирозаическія движенія выходили у него ритмично
и ловко. Онъ обращалъ на себя вниманіе, и дамы па перебой хотѣли имѣть его своимъ кавалеромъ. А онъ, не
замѣчая ихъ, переходилъ отъ одной к ъ другой, никого
не забывая, но и никого не отличая. Григолеску представили его Маринѣ Фелейзенъ. Эта молодая женщина, съ
крупными, болѣе породистыми, нежели красивыми чертами, высокая, худощавая, съ узкими, покатыми плечами,
была дочерью русской высокопоставленной особы отъ
морганатическаго брака съ простой смертной. Какъ,
чѣмъ и на какія средства жила графиня Фелейзенъ —
никто не зналъ. Но ея жемчужпая нитка, ея брилліанты
расдѣнивались высоко. Она блистала вездѣ и повсюду,
гдѣ было модно и дорого. Нѣсколько лѣтъ назадъ ея
мужъ, гвардейскій офицера, года просидѣвшій въ большевицкой тюрьмѣ, погиба въ подвалѣ чрезвычайки отъ
разрывной пули въ затылокъ.
Левецки охватила ея талію съ большимъ вырѣзомъ
па спинѣ. Теплая сухая ладонь его касалась ея надушенной наготы. Вся она была пропитана
запахомъ
крѣпкихъ духова. Левецки видѣлъ близко ея густо намазанныя губы, ея глаза, пытливо и загадочно смотрѣвшіе. Близость этой женщины волновала, притягивала,
и въ то же время онъ испытывала какую-то безотчетную
тревогу. Она его и влекла и отталкивала. Хотѣлось,
чтобы "ихъ руки, ихъ колѣни, ихъ груди касались, и въ
то же время это было тягостно и было желаніе освободиться, уйти отъ этихъ прикосновеній...
Какое-то движеніе въ залѣ, и головы танцующихъ,
головы зрителей и музыкантовъ повернулись въ одну
сторону...
Уже бала былъ въ разгарѣ, уже собрались всѣ приглашенные, когда, умышленно запоздавъ, появился со
своей женой Эстандаровъ. Обдуманный эффекта произвела надлежащее впечатлѣніе. Блондинка въ свѣтломъ изумрудномъ платьѣ съ золотима кружевомъ, съ
бѣлыми руками и шеей, — точеная бѣлизна ихъ оттѣнялась еще болѣе ярко-зеленымъ туалетомъ — овладѣла
всеобщимъ вниманіемъ. Среди женщина, увѣшанныха
драгоценностями, помимо красоты своей, выдѣлялась она
75

еще тѣмъ, что на ней не было ни одной жемчужины, ни
одного самоцвѣтнаго камня. Ей этого не надо' было: отъ
нея самой исходила какая-то лучистость, и нѣвучи были
мягкія, стройныя линіи тѣла.
Левецки остановился на полутактѣ. Въ этой дамѣ
онъ узналъ ту самую скромную блондинку, мелькнувшую
и, какъ видѣніе, исчезнувшую въ церкви святого Фомы.
— Что съ вами? — недовольно спросила Марина
Фелейзенъ, увидѣвъ замѣшательство своего кавалера.
— Нѣтъ ничего... это ничего, — смущенно отозвался
Левецки, чувствуя приливъ чего-то новаго. Это новое
нельзя даже было объяснить словами, но к а к ъ будто
появленіе этой незнакомки расколдовало его, отпугнуло
чары и недобрые глаза Марины и ея алыя, к а к ъ у вампира, губы. Да, теперь, какъ рукой, сняло жуткое безпокойство... А тутъ еще музыка прекратилась, и Левецки
съ облегченіемъ и съ удовольствіемъ отвелъ свою даму
на ея мѣсто.
Чарли Смитъ, до сихъ поръ не снимавшій со своихъ
сплюснутыхъ, искривленныхъ чертъ презрительной маски
съ оскаломъ платиновыхъ зубовъ, подтянулся и, медленно вставнвъ въ глазъ монокль, медленно смотрѣлъ на
Катю.
Свита подобострастно ловила и этотъ монокль, и
этотъ взглядъ своего властелина. А властелинъ, рѣзко
отнявъ отъ глаза монокль, этой яге самой рукою поманилъ к ъ себѣ Григолеску. Съ масляной, угодливой
улыбкой, и самъ весь масляный, подкатился румынъ.
— Кто они? Что это за пара?...
Григолеску, наклонившись и въ то же время приводнявшись на цыпочки, больше почтенія ради, зашепталъ:
— Это одинъ очень большой князь со своей женой...
Онъ прячется отъ болыневиковъ... онъ бѵдетъ намъ...
Смитъ уже не слушалъ.
— Представьте ее мнѣ!
Григолеску метнулся к ъ Эстандарову и внопыхахъ
забормотал'!,:
— Вами очень заинтересовался Чарли Смнтъ... самъ
Смитъ... Подойдите к ъ нему... вмѣстѣ, съ княгиней...
76

— Нѣхъ, зачѣмъ же... Онъ подойдетъ к ъ княгинѣ,—
возразилъ Эстандаровъ, мигомъ учтя всѣ выгоды своего
положенія. — Я же, я охотно познакомлюсь с ъ этимъ
великимъ человѣкомъ...
Эстандаровъ подошелъ к ъ Смиту, назвалъ себя,
удостоился прикосновенія руки милліардера, a затѣмъ
этого милліардера подвелъ к ъ своей женѣ.
Чарли Смитъ нѣсколько минуть милостиво бесѣдовалъ съ Катей. Никого изъ дамъ на балу не удостоилъ
онъ такимъ вниманіемъ.
Левецки в ъ нѣсколькихъ шагахъ наблюдалъ, съ какими простотой и благородствомъ держится эта блондинка, безъ позы, безъ кокетства, какъ она подносить к ъ
близорукимъ глазамъ лорнетъ, и какая у нея при этомъ
чарующая улыбка...
Изнутри у Левецкаго поднималась злоба на Чарли
Смита. И новая, свѣжая за то, что онъ помѣшалъ ему
подойти к ъ этой женщинѣ, и старая, накопившаяся годами за то, что Смитъ былъ косвеннымъ убійдею инженера Генри, а его, Левецкаго, матеріально разорилъ и
морально растопталъ. И, теряя самообладаніе, онъ сжималъ кулаки. Еще минута, и балъ омраченъ былъ бы
безобразной сценой... Нѣтъ, нельзя, нельзя... Надо мстить
топыпе, чувствительнѣе, — это всегда больнѣе.
И дабы успокоить себя, Левецки ухватился за испытанный способы мѣрно, съ оттяжкою считать до десяти.
II такъ и сдѣлалъ, загнавъ бунтъ души своей на ту самую
глубину, откуда онъ вырвался. И спокойно, неподвижно,
какъ всегда, было ліщо его...
Къ нему подошелъ секретарь Ванъ-Горна и что-то
еказалъ. Левецки послѣдовалъ за нимъ въ одну изъ отдаленныхъ гостиныхъ, гдѣ стояли другъ противъ друга
Ванъ-Горнъ и Шапю съ телеграммой въ рѵкѣ.
Секретарь удалился, оставивъ Левецкаго.
Надо было принять тотчасъ же очень смѣлое и очень
важное рѣшеніе въ смыслѣ экономических!, судебъФранЦіи. Роль не только свидѣтеля, а и участника въ этомъ,
во всякое другое время исполнила бы Левецкаго честолюбивой гордости. Но сейчасъ ему было все равно. Онъ
77

былъ тамъ, а не въ этой гостиной и, к а к ъ школьникъ,
жаждалъ, чтобы его скорѣе выпустили.
А когда, наконецъ, вырвавшись, хотѣлъ отыскать
блондинку въ изумрудномъ платьѣ, уже не было ни ея,
ни мужа.
И для него погасло все. Онъ былъ раэсѣянъ, скученъ, задумчивъ, больше не танцовалъ и не замѣчалъ
взглядовъ Марины Фелейзенъ, не выпускавшей его изъ
поля зрѣнія...

16.

Навстрѣчу

новымъ

испытаніямъ.

ІТобѣдителемъ вернулся въ «Грандъ-Отель» к ъ себѣ
господинъ Эстандаровъ.
Вчера еще жалкое «Альберго Реале», а сегодня великолѣпный аппартаментъ въ одномъ изъ лучшихъ венеціанскихъ отелей. Вчера еще не было на воротничекъ,
а сегодня бумажникъ туго набить деньгами. Вчера еще
ихъ никто не зналъ, а сегодня Катя была царицею бала,
да и какого еще бала! Шутка ли сказать: въ палаццо Моразини! И онъ былъ эффектенъ въ своемъ фракѣ, сшитомъ въ 24 часа, за двойную цѣну.
Снявъ фракъ и оставшись въ бѣломъ жилетѣ, Эстандаровъ все съ тѣмъ же видомъ побѣдителя обратился
къ женѣ:
— Ну, что? Теперь ты вѣрпшь въ мой геній? Теперь
ты видишь, к а к ъ я изъ воздуха дѣлаю деньги и к а к ъ я
шикарно инсцеішровалъ твое появленіе. Самъ Чарли
Смитъ обратилъ на тебя вниманіе, а не онъ ли пресыщенъ
и избалованъ?! Григолеску описывалъ мнѣ его парижскій дворецъ на Авеню дю Буа де Булонь... Одна изъ
сказокъ Шехеразады... И мы будемъ бывать у Смита,
будемъ! Вотъ только выйдетъ у меня одно выгодное дѣло, отыщу одного человѣка, и мы разбогатѣемъ по-настоящему. Парижъ... квартира возлѣ парка Монсо. Выѣзды,
обѣды. У тебя туалеты, мѣха... Это вопросъ мѣсяцевъ.
А. завтра я возьму въ слиппингѣ два смежпыхъ кѵпэ, віа
Будапесть.
79

— Но какъ же, Ваня, вѣдь насъ оттуда выслали...
— Такъ что яге изъ этого? — весело подмигнулъ
мужъ, — выслали Гургеябекова, а пожалуетъ к ъ нимъ
Эстандаровъ. Что же касается грима, то Гургенбековъ
былъ съ большими черными усами, тогда к а к ъ Эстапдаровъ... Нѣтъ, со мной не пропадешь, Катя! Итакъ, два
смежныхъ купэ...
— Почему два? Зачѣмъ такое швыряніе денегь?
— A затѣмъ, дорогая моя. что насъ будетъ четверо.
Въ одномъ Володя съ бонной, а въ другомъ мы съ тобой. Я желаю, чтобы ты отдохнула отъ своихъ матери нскихъ заботъ. Кого же мнѣ и... — зѣвнувъ, Эстандаровъ
закончили: — побаловать, какъ не тебя!
IIa другой день все, что у него было, спустили опт.
в ъ игорномъ домѣ.
Мрачный возвращался Эстандаровъ.
Обратиться
к ъ Григолеску — нечего и думать. И не получишь отъ
него, и себя в ъ его глазахъ уронишь столь яге основательно, сколь и навсегда.
Только бы какъ-нибудь перевернуться, заплатить по
счету и добраться, хотя бы въ третьемъ классѣ до Будапешта. А тамъ... тамъ опять вывезетъ кривая! Но, но...
все-таки довольно коряво.
Мечты побаловать себя слиппингомъ и потомъ гостиницею «Унгарія» на Дѵнаѣ оказались мечтами.
По тому, какъ онъ вошелъ, какъ не взглянули на
нее, ягена поняла: что-то случилось. Она припрятала тысячу лиръ, іірпслашіьтхъ испанцемъ для Володи. Словно
чуяло сердце.
А Эстандаровъ, все нзбѣгая встрѣтиться съ ея взглядом!,. жаловался куда-то въ пространство:
— Нѣтъ, это дѣйствительно безобразіе! Человѣкь.
полный самыхъ лучшихъ намѣрсній, ягелая обозпечить
семью, хотѣлъ округлить свою наличносіъ и... не угодноли... Кто бы моги думать? Но и оставаться нами нельзя...
Сегодня яге вечеромъ на поѣздъ!
Онъ разложили на кровати нѣсколько тазетныхъ
листовъ. вынули изъ шкафа изумрудное платье, вынули
свою фрачную пару и, сдѣлавъ иакетъ, пошелъ ирода,80

вагь. За платье и за фракъ ему дали около 400 лиръ, а
за все это было заплачено 6000.
— Но съ четырехстами лиръ далеко не уѣдешь. Ба.
да этогь испанецъ разбогатѣлъ. Пойду къ нему.
И онъ отправился въ «Отель Даніелли».
Испанца не было дома, Эстандаровъ около двухъ
часовъ терпѣливо ждалъ его въ холлѣ и, наконецъ,
дождался.
Авантюристъ съ печальнымъ видомъ подошелъ къ
дону Хозе.
— Вы, только вы можете спасти моего ребенка! Хирургъ требуетъ двѣ тысячи лиръ. Если я ихъ не достану,
я пущу себѣ пулю въ лобъ! Но, увы, этимъ я не спасу
своего дорогого мальчика. Оперировать надо какъ можно
скорѣе, у него дифтеритъ...
— Неужели? Какое несчастье! — воскликнулъ потрясенный донъ Хозе.—Конечно, конечно, операція немедленная... Двѣ тысячи? Вотъ онѣ. Бѣгите же, бѣгите скорѣе
и по телефону скажите мнѣ, каковъ результаты.
Первую половину просьбы испанца Эстандаровъ
охотно исполнилъ, опрометью кинувшись изъ отеля. А
вотъ по телефону такъ и ие позвонилъ...
Послѣ того, "какъ все было заплачено въ «ГрандъОтелѣ», только-только хватило на билетъ третьяго класса
до Будапешта. Но весь ужасъ для Эстандарова былъ
въ томъ, что расшитый галунами портье, провожавшій его
на вокзалъ въ моторной лодкѣ, увидитъ, какъ знатные
форестьеры садятся въ вагонъ третьяго класса. Такого
униженія Эстандаровъ не могъ бы перенести. Онъ взялъ
два билета перваго класса до ближайшей станціи Местре,
а ужъ тамъ они перейдутъ въ третій классъ.
Вагонъ оказался отвратительный, грязный, закоптѣлый, съ тѣсными кулэ, безъ уборныхъ. Вмѣстѣ съ Катей,
Эстандаровымъ и Володей набилось въ купэ еще нѣсколько итальянцевъ-рабочихъ. Они плевали, грызли чеснокъ
и курили вонючія тосканы. Черезъ открытая окна гулялъ сквозной вѣтеръ, но все же было душно, нечѣмъ
было дышать.
Катя кое-какъ уложила сына, сама же не могла сомкнуть вѣкъ, горячихъ, какъ будто засыпанныхъ нескомъ.
Жидоке золото 6.

81

Звѣздная ночь бѣжала за поѣздомъ. Иногда красныя, трепетныя звѣздочки совсѣмъ близко, у самыхъ
оконъ, сверкнувъ, погасали. Это рѣзвились искры.
Эстандаровъ, разстегнувъ воротникъ и снявъ пиджака, спала крѣпкимъ сномъ человѣка, умѣющаго ко
всему приспособляться. Катя сжавшись въ комочекъ въ
своемъ углу, смотрѣла переда собою, мысленно допытываясь съ тоскою:
— За что? За что?
Въ самомъ дѣлѣ, за какіе грѣхи выпала ей эта безпріютная, скитальческая, поистинѣ собачья жизнь? И
такъ уже четвертый годъ изо дня въ день... Какихъ-нибудь два мѣсяца беззаботныхъ и яркихъ выпало ей по
окончаніи пансіона, потомъ оторвали ее отъ семьи, и за
всѣ безпросвѣтные эти годы единственный свѣтлый лучъ
— это четверть часа, когда она немного забылась, нарядно одѣтая, ловившая на себѣ восхищенные взгляды. Это
было вчера, въ палаццо Моразини...
А сегодня... сегодня эти обливающіеся потомъ. съ
зловонными сигарами въ зубахъ мужики, этотъ чесночный запахъ и этотч. полъ, весь въ плевкахъ...
Подъ эти горесгныя думы, поѣздъ, отбивая колесами
свой чугунный ритмъ, уносилъ Катю навстрѣчу новымъ
нспытаніямъ, новымъ униженіямъ, новымъ слезамъ...
Конецъ первой части.

LUBOW

ECELD
M» m '

1Ш> üL lûi-Bil'St-

ЧАСТЬ
17.

II.

Графъ Адонисъ Телятьевъ.

Во мракѣ холоднаго зимняго вечера вспыхивали
огни Эйфелевой башни.
Въ какой-то оргіастической свѣтовой игвѣ смѣнялись они. То вдругъ вся башня загоралась кабалистическими звѣздамн, напоминая колпакъ астролога, то
вдругъ охватывалась пламенемъ
косматыхъ
золотистыхъ и рубиновыхъ языковъ, то вся она вычерчивалась на фонѣ
темныхъ
небесъ
рѣзкимъ
пунктиромъ изъ огненныхъ точекъ. Дальше загоралась
цифра «6», выскакивали одна за другой буквы и получалось «Ситроенъ». И было что-то жуткое въ этихъ
огняхъ Эйфелевой башни, особенно когда рдѣли, какъ
Кровь, рубиновые огни...
Зрѣлище этой безплатной иллюминаціи изо дня въ
день, вѣрнѣе, изъ ночи въ ночь вызывало у бѣдаяковъ
горькія сравненія:
— В ъ одну ночь выгораетъ потѣшно-рекламныхъ
огней этихъ на сумму, каковой съ избыткомъ хватило
бы на жизнь цѣлой семьи въ теченіе года...
Графъ Адонисъ Телятьевъ постоянно видѣлъ изъ
своихъ оконъ эту трепетную свѣтовую игру, но никогда
не дѣлалъ никакихъ подсчетовъ. Во-первыхъ, онъ былъ
богатъ, а, во-вторыхъ, самъ близко стоялъ к ъ автомобильному дѣлу и понималъ, что именно такая нужна
бьющая по воображенію и по сѣтчатой оболочкѣ глаза
реклама.
83

Окно его кабинета было фономъ для огней Эйфелевой башни. Казалось, что она совсѣмъ, совсѣмъ близко,
чуть ли не у самыхъ оконъ, а въ дѣйствительности это
было далеко, тамъ, за Сеной.
Графъ Телятьевъ занималъ цѣлый этажъ на авеню
Президента Вильсона. Могъ бы занимать и два этажа
и три, — такъ много осталось денегъ отъ проходившихъ
черезъ его руки заказовъ боевого снаряжепія въ годы
великой войны. Всѣ три года графъ несъ высокій и
важный постъ въ Парижѣ, а когда не стало Россіи и уже
некого было бояться, не передъ кѣмъ было отчитываться, Телятьевъ всѣ остатки казенныхъ суммъ «соціализировалъ», объявивъ себя соціалистомъ и врагомъ проклятаго царизма,
Этому «проклятому царизму» Телятьевъ обязанъ
былъ и графскимъ титуломъ въ двухъ поколѣніяхъ, и
воспитаніемъ въ Пажескомъ корпусѣ, и службою въ кавалергардахъ, и своими флигель-адъютантскими вензелями, и Академіей геперальнаго вітаба, и вообще всей своей блестящей карьерой. Но когда въ русской столицѣ
разразился великій, «безкровный» мятежъ, молодой генералъ Телятьевъ поспѣшилъ убрать изъ своей парижской миссіи портреты Ихъ Величествъ. А когда постыдная керенщина смѣішлась еще болѣе безстыднымъ
большевизмомъ, Телятьевъ поклонился кремлевскимъ
налачамъ и попросился къ иимъ въ услуженіе.
Человѣкъ безъ предразсудковъ, опъ забылъ или
постарался забыть, что его отецъ, генералъ-губернаторъ,
звѣрски умерщвлеігь былъ однимъ изъ тѣхъ, кто теперь
занималъ почетное, вліятельное мѣсто въ разбойничьей
бандѣ, называемой совѣтскимъ правительствомъ.
Подлость не всегда можно простить, но иногда ее
можно понять. Такъ можно понять офицеровъ и генераловъ, застигнутыхъ у себя на родинѣ болыпевицкимъ
самумомъ. ГІодъ револьвернымъ дуломъ у виска, подъ
угрозою свирѣпой расправы съ ихъ семьями, они вынуждены были стать въ ряды красной арміи и отдать ей
свой профессіональпый опытъ. Это понятно. Не у всякаго поднимается рука бросить въ этихъ несчастныхъ
камнемъ...
84

Но Телятьевъ? Телятьевъ, недосягаемый въ Парижѣ
для окровавленныхъ чекистскихъ лапъ? Телятьевъ,
добровольно упавшій въ объятія болъшевиковъ, наглядно показалъ лишній разъ, что безгранична подлость человѣческая. Подлость не во имя чего-то, а самой подлости ради.
Круги военныхъ организацій изгнали его изъ союза
пажей, изъ списковъ кавалергардскаго полка, изъ общества офицеровъ генеральнаго штаба. Но Телятьевъ
ничуть не смутился этимъ. Онъ зналъ на что идетъ,
зналъ, какіе корабли сжигаетъ, и, выбросивъ портрета
отца въ генералъ-адъютантской формѣ и въ бѣлой кавалергардской фуражкѣ, сынъ замѣнилъ его гнусной
азіатской харею Ленина.
Такъ надо было. Телятьевъ устраивалъ у себя кутежи съ красными сановниками. Портрета Ильича приводилъ ихъ въ умиленіе. На этихъ пролетарскихъ попойкахъ въ графской квартирѣ иногда, по просьбѣ гостей, плясала русскую отяжелѣвшая графиня Маша,
супруга Адониса, бывшая звѣздочка московскаго кафэшантана «Омонъ». У Маши ничего, кромѣ миловидности,
не было, и такъ бы и осталась она третьестепенной звѣздочкой, если-бы не выдвинулъ случай.
Однажды вышла она к ъ рампѣ и начала лепетать
какую-то пѣсенку. Отъ купцовъ, сидѣвшихъ въ ложѣ
вмѣсгЬ съ настоящей уже звѣздою Мими-Лили, не укрылось:
— Что это, Маша будто заплакана?
— Оштрафовали ее на 25 рублей...
— Оштрафовали? А ну-ка сними, Лилшпка, чулокъто свой!
Мими-Лили сняла чулокъ, а купцы, наполнивъ его
золотыми и бумажными деньгами, бросили Машѣ на
сцену.
Объ этомъ заговорила вся Москва. Маша стала
«звѣздою».
ІТопавъ за границу, она попала на содержаніе к ъ
банкиру, осыпавшему ее брилліантами, а уже отъ банкира, вмѣстѣ съ его брилліантами, попала к ъ графу Телятьеву и сама сдѣлалась графиней.
85

18.

«Коллекція» графа Адониса.

Графъ Адоішсъ былъ одипъ въ квартирѣ. Графиня
Маша уѣхала обѣдать къ подругѣ - француженкѣ.
Графъ будетъ обѣдатъ въ ресторанѣ. Прислуга отпущена.
Адонисъ ждала Марину Фелейзенъ. Онъ ей назначила пріѣхать.
Звонокъ.
Хотя графъ не сомнѣвался, кто это, но общеніе съ
чекистами и работа у нихъ научили его осторожности:
открывая дверь, никогда не становиться въ просвѣтѣ
грудью, — могутъ ухлопать. Надо держаться къ неоткрытой половинкѣ такъ, чтобы зайти въ тыла вошедшему, имѣя надъ нимъ преимущество.
И сейчасъ Телятьевъ такъ и сдѣлалъ.
Марина въ котиковомъ пальто, внеся струю холода,
по инерціи прошла впередъ. Телятьевъ на бритомъ, каменномъ лицѣ своемъ выдавила какое-то подобіе улыбки,
при чемъ глаза оставались холодными, тусклыми.
Въ кабинетѣ онъ усадила Марину и самъ сѣлъ у
камина съ рдѣюіцими, отшлифованными кругляшками
твердаго, какъ чугунъ, антрацита.
Когда Маринѣ было лѣтъ восемь, Телятьевъ, уже кавалергардскимъ штабъ-ротмистромъ, бывалъ въ ея семьѣ.
Она казался ей очень высокимъ и очень красивымъ. Теперь она сама была только-только на полголовы ниже
его, и она не казался ей красивымъ. Да и вообще Мари86

на съ годами все равнодупшѣе становилась къ мужчниамъ, не только не скрывая вкусовъ своихъ, но даже
бравируя ими...
A остріе Эйфелевой башни всплывало за окномъ,
какъ исполыпскій факелъ, какъ пламя жертвенника вымершихъ тнтановъ.
— Марина, до сихъ поръ я былъ очень доволенъ
вами, но пока вамъ поручались дѣла не столь сложныя,
какъ то, что я имѣю въ виду и что будетъ предметомъ
нашей бесѣды...
Закуривъ папиросу, Фелейзенъ съ улыбкою отвѣтила:
— Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше для моихъ притупившихся нервовъ... Я васъ слушаю, Адоішсъ...
— У насъ нѣтъ никакнхъ информацій о ближайшихъ замыслахъ и планахъ Ваиъ-Горна. А между тѣмъ
румяный, сѣдой бопвиванъ этотъ весьма и весьма у насъ
подъ подозрѣніемъ. Это... какъ бы вамъ сказать... противорѣчивость въ немъ самомъ... Одной рукой приласкаетъ, другой ударить. Не скрывая своего отвращенія къ
Совѣтамъ, онъ заключилъ съ ними очень выгодный для
него договоръ на вывозъ бакинской и грозненской нефти...
— Дальше?
— А дальше: этотъ человѣкъ исключительной смѣлости и самыхъ неожиданітыхъ комбинацій, пожалуй,
готовить какую-нибудь гадость, какой-нибудь «ножъ въ
спину трудящимся», но выраженію товарищей. На такой
«ножъ» Ванъ-Горнъ можетъ швырнуть нѣсколько милліоновъ фунтовъ. Если у насъ будутъ хоть какіе-ннбудь
доказательства его вѣроломства, мы съ вами заразъ
убьемъ двухъ зайцевъ: окажемъ большую услугу и Москвѣ, и Чарли Смиту. Я не буду углубляться, почему именно Смиту, да это и не важно для васъ, а важно другое,
и это уже имѣегъ прямое отношеніе къ Смиту. У насъ
нѣтъ, правда, никакнхъ осязательныхъ данныхъ, по
есть подозрѣніе, что Ванъ-Горнъ затѣваетъ какую-то авантюру въ связи съ Ибареллой. Да и по логикѣ вещей не
такой онъ человѣкъ, чтобы уступить безъ борьбы «Британскому Льву» гегемонію надъ ибарельской нефтью.
Выясненіемъ всего этого я и предлагаю вамъ заняться,
Марина...
87

Подумавъ и послѣдивъ взглядомъ за колечками дыма своей папиросы, Фелейзенъ отвѣтила:
— Все это дѣйствительно очень сложно. До сихъ
поръ я работала среди бѣлыхъ съ ихъ отсутствіемъ конспираціи, съ ихъ жалкой развѣдкой. А Ванъ-Горнъ забронированъ своими милліардами и своей агентурой, не
уступающей намъ...
— Вотъ, вотъ, — подхватилъ графъ, — это какъ
разъ то, чего жаждутъ ваиги притуплённые нервы! А въ
случаѣ успѣха, чувствуете вы, какія открываются перспективы? Всѣ двенадцать лѣтъ вашей работы потускнѣютъ въ сравненіи съ тѣмъ, что вы получите въ одинъ
день, вдругъ, сразу! Васъ ж деть крупное, весьма крупное
обогащеніе. Игра стоить свѣчъ.
— Стоить,—нослѣ нѣкоторой паузы согласилась Марина.
— Пораскиньте вашей умной головкой, и, увѣренъ,
она вамъ укажетъ нити, за который можно было бы зацѣпиться.
— Нити? Одна уже есть... На Венеціанской конференціи я познакомилась съ Левецкимъ. Это самый близкій Ванъ-Горну человѣкъ, его помощникъ и другъ, пользующейся неограннченнымъ довѣріемъ. Ванъ-Горнъ,
такъ по крайней мѣрѣ я слышала, посвящаетъ его въ самые сокровенные замыслы свои...
— Чтожъ, великолѣпно! Возьмите этого Левецкаго
въ обработку! Гдѣ онъ? Здѣсь?
— Теперь здѣсь, но куда-то уѣзжалъ на мѣсяцъ.
Да, онъ въ Парижѣ и въ этотъ самый моментъ, быть можетъ, видитъ изъ своихъ оконт, эти вспышки Эйфелевой башни...
— Вотъ какъ! Тѣмъ пріятнѣе, тѣмъ пріятнѣе... Поздравляю. А теперь я познакомлю васъ, Марина, съ моей
маленькой коллекціей. Возможно, кое-что изъ нея пригодится вамъ...
Графъ подошелъ къ висѣвшему рядомъ съ надкаминнымъ зеркаломъ портрету дамы кисти Гейнольдса
и сдѣлалъ какое-то движеніе рукой возлѣ рамы. Портретъ отдѣлился отъ стЬны. Марина увидѣла въ брониро92

ванной нншѣ какіе-то пузырки, какія-то коробочки,
какія-то стеклянный трубочки.
Телятьевъ встрѣтилъ вопрошающій недоумѣнный
взглядъ Марины.
— Вы разочарованы? А между тѣмъ такой другой
коллекціи вы не увидите ни у кого! Развѣ еще въ полпредствѣ на рю Гренель. Эти стеклянный трубочки —
весьма занятная вещь. Весьма рекомендую. Въ одинъ
конецъ вы вкладываете эту... к а к ъ ее назвать, колючка
что ли, а другой конецъ подносите к ъ губамъ и... Ктонибудь сидитъ, ни о чемъ не помышляя, а вы, притаившись гдѣ-нибудь за портьерой, выдуваете колючку. Легкая, чуть ощутимая царапина, и спустя нѣсколъко минуть — нѣтъ человѣка! Эти колючки фабрикуются въ
Германіи. Каждые два мѣсяца ихъ приходится отправлять дипломатической почтой въ Верлинъ для обновленія, такъ какъ онѣ постепенно теряютъ свою смертоносную силу. Занятно, не правда ли?
Даже Маринѣ стало не но себѣ. Она видѣла вч> своей
жизни немало чекистовъ, преступниковъ и отравителей,
по то было отродье изъ мрачный» низовъ, а чекиста съ
такимъ каменнымъ лицомъ, убійцу - чекиста изъ своего круга она видѣла впервые. •
Графъ Адонисъ продолжала, демонстрировать свою
коллекцію:
— А эти коробочки? Это разновидности паииросъ.
Всѣ онѣ за номерами. Не угодно ли: № 1 — усыпляющій
на время. Эти, № 2—усыпляютъ навсегда. № 3—нѣсколько затяжекъ и васъ охватываетъ приливъ безумной чувственности. № 4 — лишаетъ человѣка воли, задерживающихъ центров!,; человѣкъ становится неудержимо словоохотливым!,. Самый замкнутый можетъ выболтать каше угодно секреты. Вы понимаете, что за драгоцѣнное
оружіе я вамъ даю? Послѣднее слово техники.
— Да... но... но — голосъ Марины задрожалъ, — но
не можетъ ли дѣйствіе этихъ паииросъ обратиться на
меня самое?
— Зачѣмъ же? Для себя вы будете имѣть точно такія же, но самыя обыкновенный.
89

— Вы меня не такъ поняли. Допустима», что данное лидо курить, я нахожусь вблизи и его дымъ...
— Ахъ, это! — перебилъ Телятьевъ, — на все имѣютея соотвѣтствуюіція противоядія. ГІередъ свиданіемъ вы
глотаете одну"изъ этихъ пилюлекъ. Опять-таки по номерамъ. И вы неуязвимы... Какія папиросы могутъ вамъ
пригодиться?
— Всѣ, за исключеніемъ А» 2.
— Пусть будетъ такъ! — вырвалось у него почта съ
сожалѣніемъ. — я вамъ приготовлю пакетикъ, и вы уйдете. Смотрите же, Марина, держите меня въ курсѣ. По
телефону будьте осторожны: за мной слѣдять и французы, и бѣлогвардейцы...

19.

Чѣмъ закончились

поиски.

Кое-какъ дотащились до венгерской столицы. Катя,
разбитая вся, съ головной болью. Мальчика поблѣднѣлъ
нехорошей, зеленоватой блѣдностью.
• Эстандаровъ вспомнила гостиницу, и даже не гостиницу, а постоялый двора въ одномъ изъ отдаленныхъ
кварталовъ Будапешта. На этомъ постояломъ дворѣ его
знаютъ и могутъ пріютить, не требуя денегъ тотчасъже.
Ко многому притерпѣлась Катя за годы скитаній своихъ съ мужемъ, но и ее смутилъ этотъ постоялый дворъ,
шумный, грязный, гдѣ до поздней ночи стоялъ невыносимый галдежъ и гдѣ тута же, въ коридорѣ съ липкиыа
кирпичнымъ полома, доили коза. Правда, и эти вонючія
козы, со сбившимися клочьями шерсти, и эти коридоры напоминали восточный караванъ-сарай. Но Бога съ
тгмъ, съ такимъ каравана-сараемъ.
Супруга утѣшалъ:
— Конечно, трущоба! Но потерпи, милая, скоро будетъ лучше...
Кѣмъ-то или чѣмъ-то при этой трущобѣ состояла
мадьяра, вѣрнѣе, мадьярскій еврей, гусара гонведнаго
полка, вернувшійся изъ русскаго плѣна. Съ ннмъ Эстандаровъ бесѣдовалъ о Великой войнѣ, о Россіи, о большевикахъ.
Вмѣстѣ съ командиромъ своего эскадрона, графомъ
Чекошічемъ, еврей попалъ въ плѣнъ. Это было въ са91

момъ началѣ войны, въ кавалерійскихъ бояхъ. Мадьяры
атакованы были русскими уланами, и какой-то русскій
офицеръ спасъ графу Чеконичу жизнь, не давъ своему
улану зарубить графа.
— А что съ нимъ теперь, съ этимъ графомъ Чеконичемъ? — полюбопытствовалъ Эстандаровъ.
— Да, видите ли, господинъ, насъ раздѣлили. Меня
угнали на работы въ Херсонскую губернію, а графъ Чеконичъ отправленъ былъ въ Вятку. Такъ я и потерялъ
его. Что съ нимъ — не знаю. А только онъ не вернулся.
Его мать, старая графиня, живетъ здѣсь, въ Будапештѣ,
въ своемъ дворцѣ. Все ждетъ сына. Вдова. Наслѣдниковъ нѣтъ. У нихъ двадцать шесть тысячъ гектаровъ
земли...
— Постойте, постойте! Я знаю эту графиню. Дворецъ
напротивъ гостиницы «Унгарія»?
— Нѣтъ, господинъ, противъ «Унгаріи» дворецъ
графа Кальноки, а графиня Чекопичъ живегь...
И еврей сообщилъ Эстандарову точный адресъ.
На другой день, пріодѣвшись, почистившись, побрившись. господинъ Эстандаровъ звонилъ у гюдъѣзда
графини Чеконичъ.
Его впустилъ старый лакей съ густыми, какъ у покойнаго императора Франца-Іосифа, баками. Эстандаровъ
по-нѣмецки сказалъ, что имѣетъ сообщить графинѣ нѣчто объ ея сынѣ, и былъ немедленно принять.
Передъ графинею топ, самый русскій офнцерт, уланъ, который, отведя ударъ сабли, уже занесенной надъ
ея сыномъ, вырвалъ его изъ объятій смерти. Мало того:
онъ-же, спаситель, доподлинно знаетъ, что графт, живъ,
находится въ Сибири, но никакъ не можетд, оттуда вырваться. Скрывается подо, чужимъ именемъ. Вывезти оттуда его дѣло нелегкое и опасное, словъ нѣтъ, но если
кой-кому на мѣстѣ хорошо заплатить, успѣхъ обезиеченъ...
Растроганная важная дама со слезами горячо благодарила «русскаго офицера».
«Русскій офицеръ» съ чекомъ на довольно крупную
сумму устремился въ банкъ, взялъ машину, вернулся на
постоялый дворъ и, захвативъ Катю и сына, перекочевалъ въ «Унгарію».
92

У Кати появились туалеты, Эстандаровъ обзавелся
смокингомъ. Но успѣхъ не отодвинулъ на задній нланъ
исчезнувшая Гедзо Добро ни. Слишкомъ заманчива была премія въ сто тысячъ долларовъ.
Въ гимназіи, гдѣ Гедзо Доброни когда-то преподавалъ химію, ничего не могли сказать, гдѣ онъ и что съ
нимъ. Во всяком!, случаѣ, живи онъ въ Будапештѣ, это
было бы извѣстно.
Днректоръ гимназіи, отпуская Эстандарова, напослѣдокъ спросилъ:
— А вамъ онъ очень нуженъ?
— Да, очень. Я многимъ обязанъ господину Гедзо
Доброни, и вотъ я получилъ наслѣдство и хотѣлъ отблагодарит!, этого добраго человѣка.
— У васъ благородная душа! — умилился днректоръ, — знаете, что я вамъ посовѣтую? Въ Венгріи у насъ
есть нѣсколькотакъназываемыхъ «дешевыхъ городовъ»,
гдѣ доживаютъ свой вѣкъ чиновники-пенсіонеры. Попробуйте тамъ поискать. Но, — я думаю, это для васъ
не будетъ препятствіемъ, — большинство этихъ городовъ"послѣ войны отошло къ Сербіи. Вотъ они, запишите: Субботица, Новый Садъ, Бѣлая Церковь, Земупъ и
Панчево. Желаю вамъ успѣха!
На слова директора «это не будетъ для васъ препятствіемъ» Эстандаровъ промолчалъ. На самомъ же дѣлѣ
границы Сербіи для него были весьма основательно закрыты. Визу ему не дадутъ ни за что! Единственный
выходъ — подкупить венгерскихъ контрабандистовъ, или
бродячихъ цыганъ, зиающихъ всѣ глухія дороги и тропинки.
Обычный, испытанпый образъ дѣйствій. — имя и
чужой паспортъ, — не годится. Вся сербская жандармерія на границѣ слишкомъ хоропю знала какъ самого
Эстандарова, такъ и всѣ его псевдонимы.
Катя научилась никогда ничему не удивляться, такъ
не удивилась и на этотъ разъ, услыгаавъ:
— Милая, недѣли на двѣ, на три я долженъ спѣшно
уѣхать. Ваяотая, отвѣтственная командировка. На это
время я тебя устрою въ тихомъ пансіонѣ.
93

Впервые за всѣ эти три года Катя очутилась одна,
безъ опеки и безъ надзора и впервые оказались у пея на
рукахъ деньги: тысяча лиръ, полученныхъ для Володи
отъ испанца, и мелочь, оставленная мужемъ на время его
отсутствія.
Хотя онъ убѣждалъ ее, что Волковы выѣхали изъ
Рима неизвѣстно куда, но все же Катя, сомнѣваясь, рѣшила попытать счастья. Въ день отъѣзда мужа отправлено было ею заказное письмо въ Римъ. Черезъ недѣлю
письмо вернулось обратно къ ней въ пансіонъ. По старому адресу Волковыхъ не оказалось.
А супругъ началъ свою Одиссею по «дешевымъ городамъ» бывшей Венгріи. Его восточный типъ пришелся
весьма кстати. Онъ внолнѣ могъ сойти за цыгана въ
своемъ пестромъ шейномъ платкѣ, въ жилетѣ съ громадными, какъ бубенчики, металлическими пуговицами и
въ шароварахъ, засунутыхъ въ сапоги. Въ Сербіи много
такихъ цыганъ. Одни — музыканты, другіе торгуютъ
лошадьми, третьи — лудильщики мѣдной посуды.
Тщетны оказались поиски въ Субботицѣі. въ Новомъ Саду, въ Бѣлой Церкви и въ Земунѣ. Все мадьярское населеніе знало другъ друга па прречетъ, но имя
Гедзо Доброни всѣмъ было чуждо.
— Такого нѣтъ у насъ, — былъ одинъ и тогт» же
отвѣтъ.
Въ Панчево, плоскомъ и скучномъ, Эстандаровѵ
посчастливилось. Опросивъ нѣсколъко человѣкъ, онъ
узналъ: Гедзо Доброни, отставной чиновникъ изъ Будапешта, живетъ рядомъ съ руоскимъ госпиталемъ.
Низенькій одноэтажный домикъ съ цвѣтами на
окнахъ. Деревянный ворота и калитка наглухо заперты.
Эстандаровъ позвонилъ. Ржаво и хрипло отозвался колокольчикъ и такъ же ржаво и хрипло затявкалъ песъ.
лязгая цѣпыо. Сжигаемый нетерпѣнъемъ. Эстандаровъ
еще и еще дернулъ звонокъ.
Черезъ минуту послышался звукъ туфель-шлепанцевъ, и пемолодой женскій голосъ сердито по-мадьярски
окликнулъ:
— Кто тамъ еще? Кого надо?
94

— Очень важное дѣло! — откликнулся по-нѣмецки
Эстандаровъ.
Недовольное ворчаніе. Калитка отворилась. Онъ увидѣлъ опрятно одѣтую сѣдую женщину. Маленькіе сѣрые глаза пытливо буравили незнакомца.
— У насъ ни съ кѣмъ нѣтъ никакихъ дѣлъ!...
— Выслушайте меня, вы сами будете рады!
И онъ силою протиснулся въ калитку. Очутившись
во дворѣ, почувствовалъ себя увѣреннѣе.
— Я имѣю удовольствіе говорить съ госпожею Доброни?
— Это я.
— А у меня дѣло огромной важности къ вашему
почтенному супругу.
— Дѣло? Огромной важности? — повторила она, —
и вы хотите съ нимъ поговорить? Сядьте, пожалуйста...
Она указала на плетеное дачное кресло возлѣ обвитой плюшемъ верандочки. Сѣла сама.
Эстандаровъ ощутилъ какое-то смутное безпокойство
— такъ странны были голосъ ея и выраженіе лица.
— Боже мой, нѣтъ того па свѣтѣ, чего бы я не отдала, если бы кто-нибудь могъ вызвать его на разговоръ!...
А какой бьтлъ человѣкъ! Умный, образованный, ученый!
Это и сгубило его...
Послѣднихъ словъ Эстандаровъ уже не сльшталъ.
Поднявъ глаза, опъ увидѣлъ сидѣвшаго на верандѣ въ
глубокомъ креслѣ пожилого человѣка съ круглой шапочкою на головѣ. Смотря передъ собою пустымъ взглядомъ, онъ все время улыбался одинаковой застывшей
улыбкой. Ни мысли, ни жизни, ни чувства въ этой улыбкѣ и въ этомъ лицѣ,—ничего... До жуткаго, до страшнаго
— ничего...
Эстандаровъ понялъ, похолодѣлъ и не дышалъ...
Прощай, прощай все! И контракта, на 20 милліоновъ фѵнтов'ь, и сотни тьтсячъ гектаровъ въ Африкѣ, и его.
Зстандарова, ттремія въ сто тысячъ долларовъ. И. пораженный этимъ, онъ уже не слышалъ дальнѣйшихъ жалобъ несчастной сѣдой женщины:
— Какъ было хорошо! Какъ мы были счастливы!
О, будь проклягь онъ, этогь день и часъ, когда пріѣхали
95

изъ Лондона тѣ люди и увезли мужа къ этому богачу.
Какъ на крыльяхъ вернулся онъ, полный надеждъ. Каше у него были планы! Какъ ему хотѣлось работать! Оиъ
имѣлъ въ себѣ силу перевернуть міръ... А потомъ они
пріѣхали опять, не подписали контракта, и все погибло!
Надо было видѣть его, видѣть его разочарованіе, надо
было видѣть его горе! Я неусыпно стерегла его, ночей не
спала, чтобы онъ не наложила на себя рука... И вотъ, съ
тѣхъ пора... съ тѣхъ пора...
И, не будучи въ состояніи продолжать, она заплакала. И безпомощно тряслись худыя плечи, и грубыми
отъ работы пальцами она растирала по лицу слезы, а
опѣ все текли и текли...
Эстандарову показалось, что онъ самъ сходить съ
ума. Кое-какъ овладѣвъ собою, онъ ухватился за послѣдшою слабую надежду:
— ГІо... по... ради Бога... остались, быть можетъ, какія-пибудь записки, чертежи, вычисленія?
II онъ съ искаженны мъ лицомъ выжидала, пока она
перестанет. плакать.
Сперва безнадежно замахала рукой, а потомъ:
— Ничего, ничего нѣтъ! Оиъ все уничтожила, все...
Эстандаровъ съ трудомъ поднялся и, шатаясь, покинула этотъ дома скорби, таившій величайшую драму,
на вѣки схороненную въ захолустномъ городкѣ на Дунаѣ...

20.

Въ Парижѣ.

За всю свою бурную жизнь авантюриста, многожена,
развѣдчика, вымогателя, организатора диверсіонныхъ и
всякихъ другихъ отрядовъ, господинъ Эстандаровъ бывалъ въ невыносимо безвыходныхъ положеніяхъ. всегда
выпутываясь съ болъшимъ или меньшимъ везеніемъ. Но
неудача съ Гедзо Доброни оставила на немъ царапину...
Казалось бы, ничего особеннаго не случилось. Сегодня
сорвалось, завтра можетъ улыбнуться счастье, завтра онъ
встрѣтитъ еще какую-нибудь довѣрчивую графиню Чеконичъ...
Нѣтъ, не жадность была причиною. Эстандаровъ
болѣе тонко воспріялъ свою послѣднюю неудачу. Неотступно преслѣдовалъ его застывшій въ безумной, тихой
улыбкѣ Гедзо Доброни. Подъ этимъ безуміемъ, какь
подъ тяжелой могильной плитою, погребено было грандіозное, въ поистинѣ міровомъ масштабѣ предпріятіе.
Почемъ знать, можетъ-быть, онъ, Эстандаровъ, игралъ
бы въ этой искусственной нефти, на этихъ африканских!, плантаціяхъ величиною въ двѣ-трн Венгріи далеко не нослѣднюю роль...
И вотъ, погибло все, отнято все, разбиты мечты и
какія мечты!... Эстандаровъ почувствовал!, себя надломленным!,. Казалось, что тамъ, у веранды панчевскаго
Домика, счастье отвернулось навсегда. Онъ уже болѣе
не вѣрилъ ни въ себя, ни въ свою звѣзду.
Жидкое золото 7.

97

Катя нашла въ немъ перемѣну. Онъ уже не хвасталъ.
не подмигивалъ съ повадкою баловня судьбы, а какъ то
погасъ и притихъ...
— Намъ здѣсь нечего дѣлать. Моя командировка иг
совсѣмъ оправдалась. Въ ІІарижъ! Тамъ легче что-нибудь скомбинировать... Здѣсь какъ-никакъ провинція...
Будь это «до Панчева», Эстандаровъ остановился бы
въ «Клариджѣ», а теперь у него не хватило смѣлости.
Онъ рѣшилъ жить скромнѣе. То не было свободныхъ
комнатъ, то не хотѣли пускать съ ребенкомъ. Наконецъ,
посчастливилось въ грязномъ и запущенномъ отельчикѣ,
въ районѣ Этуали.
— Неважно, зато уже очень центрально! — утѣшалъ
Эстандаровъ жену.
Увы, это было плохимъ утѣшеніемъ! Скошенное
мансардное окно, выщербленный каменный полъ. Двѣ
кровати съ неопрятными тюфяками, па сгЬнахъ влажпыя «географическія карты»...
На другой день, пробѣгая русскую эмигрантскую газету, Эстандаровъ наткнулся на объявленіе:
«Профессоръ миланской консерваторіи Иванъ Волковъ даетъ уроки пѣнія. Рю Тройонъ, 14».

Эстандаровъ скомкалъ газету. Они уже здѣсь, папаша съ мамашей! И такъ близко живутъ, не угодно ли?
Въ любой моментъ могуть встрѣтиться съ Катей. Нѣтъ,
нѣтъ, подальше отъ нихъ!
Въ тотъ же день Эстандаровы переѣхали на бульвцръ Эксельмансъ, в ъ маленъкій отель, новый и
чистенькій.
— Видишь, какъ здѣсь хорошо! А тамъ и грязь и
сырость! Для нашего Володи это медленная смерть.
Признательный взглядъ жены былъ наградою заботливому супругу.
Эстандаровъ зашелъ въ «Мажестикъ». Совершенно
случайно оказался тамъ Григолеску. Онъ уже, какъ обѣщалъ, прожилъ мѣсяцъ въ Парижѣ, ѣздилъ въ Лондонъ,
вызванный туда Смитомъ, и сейчасъ, на пути въ Румынію, задержался на два-три дня.
— А, это вы, князь? Долго же, однако, продолжались ваши поиски... ІІу, что? Какъ? Напали на слѣдъ?
98

И въ нетерпѣніи Григолеску наматывалъ на палецъ
волосяную мышь своей лысины.
— Не только налалъ на слѣдъ, но и нашелъ его...
— Да? Ну, и что-же, что? Вы какой-то странный!...
Неудача? Заупрямился? Или его уже смапилъ ВанъГорнъ?
— Хуже, госиодинъ коммерціи совѣтникъ, горазди
хуже! Онъ сошелъ съ ума.
— Сошелъ съ ума? Вотъ дуракъ!
Сейчасъ передъ Григолеску былъ совсѣмъ ненужный
ему человѣкъ, и онъ поспѣшилъ его сплавить:
— Я очень тороплюсь, мой милый князь... Жаль,
очень жаль... Всего наилучшая!
Эстандаровъ ушелъ, полный гнетущихъ сомнѣній.
Почва все болѣе н болѣе уходила изъ-подъ ногъ.

21.

Преслѣдованіе.

Въ Римѣ съ какимъ-то подобіемъ внѣшняго спокойствия переживала Волкова материнскую свою осиротѣлость. Въ Парижѣ это спокойствіе измѣнило ей, наконецъ. Замѣтно нервничала, ке находила себѣ мѣста и,
такъ же нервничая, не находя мѣста, подолгу пропадала
изъ дома.
Возвращалась возбужденная, растерянная. Волковъ
не узнавалъ ее. эту величавую, бѣлую римлянку, умѣвшую держать въ рукахъ всѣ свои чувства, А теперь была передъ нимъ мать, и только мать, раненая если не
смертельно, то во всякомъ случаѣ тяжко.
И быстро, особенно для ея полной фигуры, оставляя
за собою четыре этажа ступеней, быстро входя, она говорила, волнуясь и дрожа:
— Я... я, кажется, видѣла. Катю...
Вначалѣ мужъ выслушивалъ это сочувственно, а
потомъ, продолжая сочувствовать въ душѣ, возражалъ
съ напускной ироніей:
— Полно, матушка моя! Въ каждой блондинкѣ тебѣ
мерещится Катя. Пожалѣй и себя, и свои нервы. Этакъ
и до галлюцинацій не далеко. Будь они здѣсь, Катя прочла бы въ русскихъ газетахъ мое объявленіе и сама отыскала бы насъ. Живется ей хорошо, ну и... Пора сознаться,
что дѣти вообще эгоисты...
— Ахъ, пѣтъ, нѣтъ, Катя не такая! — горячо заступалась мать. Катя — сама доброта и нѣжность! Ты гово100

ришь, газеты? Просто не попадают^ въ руки. Я ѵвѣрепа,
что они здѣсь! — твердила Волкова <;ъ такой проникновенностью, что и мужа брало сомнѣніе.
На бульварѣ Эксельмансъ жила, миссъ Вудъ, богатая американка; ее знали Волковы по Риму. Въ ея особнякѣ Марія Волкова пѣла на домашнихъ концертахъ.
Миссъ Вудъ возобновила въ ІІарижѣ свои концерты, всю
организаторскую часть иоручивъ Волковой. ІІѢвица
часто ѣздила къ миссъ Вудъ, беря на Этуали омнибусъ,
который шелъ въ Санъ-Клу, на пути останавливаясь
чуть ли не у самаго подъѣзда американки.
Вт, этот, ясный осенній день движеніе было большое. Накапливаясь у остановки, пассажиры запасались
изъ автомата номерованными билетиками. Подошелъ
автобусч>. кондуктора, впускалъ по очереди, дѣлая исключеніе для тѣхъ, кто былл. ст. дѣтьми. Подхвативъ молодую женщину съ мальчиком!,, закрьтвъ входъ цѣпочкой и крикнѵвъ: «Complet», онъ дернула, звонокъ. Автобуса,'рванулся. огибая правильный крѵгъ площади.
Волковой не удалось попасть. Только когда автобуса,
уже покатился, она узнала въ подсаженной кондуктором!, женщинѣ свою дочь.
И она съ такою силою, такъ пронзительно и съ такой
острой болыо крикнула: «Катя!», что всѣ оглянулись на
нее съ испѵгомъ.
При одной мысли, что Катя можегь ускользнуть,
исчезнуть. Волкову охватила, ужасъ. Заметалась, ища
такси, чтобы гнаться за автобусомъ и не упустить дочь.
Но мимо мелькали машины съ пассажирами, либо собственные автомобили, и никто не отзывался на вопли
матери. Никто! И, забывъ. что ее могѵтъ раздавить, она
бросилась въ самую гущу движенія въ чаяніи найти
такси, необходимый, какъ жизнь.
Въ этомъ метаніи прошло нѣсколько минуть, и каждая минута отзывалась невыносимой потерею, съ каждой минутою ускользала надежда настигнуть дочь.
Господи! Наконецъ! Наконецъ-то внялъ ея мольбамъ
свободный шофферъ.
— Слѣдуйте маршрутомъ автобуса Бурсъ-Санъ Клѵ..
Скорѣе... скорѣе!...
101

Бѣлая палочка ажана задержала такси у выѣзда на
Авеню Викторъ-Гюго. Секунды вытягивались въ вѣчность. ...Ажанъ казался самымъ ненавистнымъ, самымъ
подлымъ, безсердечнымъ существомъ на свѣтѣ.
Палочка опустилась, путь свободенъ. За площадью
Викторъ-Гюго сворачиваетъ автобусъ на рю де ля Помпъ.
Барабаня согнутыми пальцами въ стекло за спиною шоффера, Волкова неустанно торопить его... Вотъ уже почти
норовнялись... Это другой автобусъ! Онъ только идегь
до Плясъ де Пасси... И сразу сталъ ненужнымъ и лишнимъ... Дальше... Дальше!...
«У же спускаясь внизъ по рю Буленвийэ, начали сближаться съ тѣмъ, такъ безумно необходимымъ и важнымъ. Переполненный автобусъ, не задерживаясь на
остановкахъ. мчался съ грохотомъ и шумомъ, какъ злое
чудовище, похитившее Катю, чтобы не вернуть ее никому, никогда...
Погоня продолжается на рю Лафонтенъ... До физической боли въ суставахъ барабанить Волкова въ стекло.
ПІофферъ остановилъ машину и что-то обиженно бормочетъ...
Волкова дрожащей рукой суетъ ему скомканный
аосигнаціи.
Преслѣдованіе возобновляется...
Мелькнула и осталась позади Эглизъ д'Отей... Уже
повисъ впереди монументальный віадукъ воздушной желѣзной дороги...
Чудовище, словно внявъ заклинаніямъ бѣдной матери, остановилось... Кондукторы отдернувъ цѣпочку,
спускаетъ женщину съ мальчикомъ...
Распахнувъ дверцу, пытаясь выпрыгнуть на ходу,
Волкова раздирающе кричигь:
— Катя! Катя! Постой, не уходи!
Катя дергаетъ за руку сына, ищетъ близорукими
глазами ту, чей голосъ не могла не узнать... Голосъ, пронизавшій ее всю трепетомъ, надеждою и счастьемъ...
И вотъ онѣ въ объятіяхъ другъ друга. Волкова судорожно вцѣпилась въ Катю и не пускаетъ, боясь, что
ее вновь отнимутъ. Эта сцена, полная надрыва и покоряющей силы, привлекла толпу зрителей.
102

Послышались восклицал ія:
— О, эти русскіе!...
— Какъ это трогательно!...
Бросились къ шофферу за разъясненіяыи.
И мать и дочь никого не видѣли. ничего не слышали.
Безсвязны были ихъ восклицанія и неудержимы слезы...
И когда первый экстазъ прошелъ, Волкова замѣтила ребенка.
— Это... это?...
— Мой сынъ, мамаБабушка подняла внука и, нрижавъ къ себѣ, принялась изступленно цѣловать.
— А теперь... теперь я васъ не отдамъ никому...
Ъдемъ къ намъ! — и, улыбаясь сквозь слезы, твердила:
— никому... никому!...
И такъ велика была радость, захотѣлось прокричать
ее на весь міръ.
Волкова обратилась къ толпѣ:
— Я нашла свою дочь!
Толпа отвѣтила одобрительнымъ гуломъ.
Шофферъ, гордый сознаніемъ своей роли, отвезъ
всѣхъ троихъ назадъ къ Этуали.

22.

Бесѣда съ тремя адъютантами.

• Маринѣ Фелейзенъ всегда нужны были деньги. Заняться какимъ-нибудь трудомъ не было ни охоты, ни
умѣнья. Въ дни юности, совпадавшіе съ мирнымъ временемъ и съ войною, идеаломъ Марины была жизнь блестящей, шикарной кокотки. И эта дочь высокопоставленной
особы, воспитанница Смольнаго института, рано вкусила то запретное, манящее, что таили нъ себѣ отдѣльные
кабинеты ресторановъ. Дѣвица научилась разбираться
въ шампанскомъ, знала, что такое гвардейскіе кутежи,
но знала также, что есть извѣстныя границы, пренебречь
коими тогда лишь можно, когда она офиціально превратится изъ барышни въ даму.
Это превращеніе не заставило себя долго ждать. Марина, сама по себѣ интересная, далеко не была безприданницей. а связи ея, связи по отцу, были громадны.
И когда она стала графиней Фелейзенъ, женою кавалериста въ бѣлой фуражкѣ, жизнь ея измѣнилась
тѣмъ только развѣ, что свободы было больше, да можно
было сколько угодно и когда угодно «переходить границы».
Праздное, пустое существованіе, алкоголь, кокаинъ
и то, что принято называть любовью, а на самомъ дѣлѣ—
половая распущенность, все это вмѣстѣ безболѣзненно
подготовило Марину къ воспріятію всѣхъ благъ большевизма, благъ для тѣхъ, кто шелъ съ новой властью, а не
противъ нея.
104

Отечество? Маринѣ самое слово это было непонятно
и чуждо. Но зато понятно и близко было отсутствіе хлѣба, мяса, духовъ, шоколада, всего того, что раньше не
замѣчалось, а теперь за неимѣніемъ было и важно, и
ощутительно, и необходимо.
И она пошла туда, гдѣ для избранныхъ все это было
въ неизсякаемомъ изобиліи. Помогла также и упрощенная
философія. Ея излюбленный гвардейскій крѵгъ превратился въ объявленную внѣ закона, гонимую, истребляемую. лишенную огня и воды касту. Одни бѣжали на югъ
въ Бѣлую армію, другихъ, въ томъ числѣ и ея мужа,
разстрѣляли. и, наконецъ, меньшинство кое-какъ приспособилось къ новымъ порядкамъ, вѣрнѣе, безпорядкамъ и продало шпагу палачамъ своей родины.
Великой трагедіи Марина такт, и не замѣтила. Замѣтила только, что кутежи у Донона и Кюба, съ хорошими манерами и съ хорошимъ франдузскимъ языкомъ.
смѣиились разухабистыми попойками въ обществѣ комиссаровъ-хамовъ... Но эти хамы носили въ карманахъ
пригоршни брилліантовъ, а по ихъ безграмотным!, запискам!, выдавались такіе мѣха, какихъ до революции
Марина не имѣла.
Житейская философія нобѣдила на всѣхъ фронтахъ,
и уже не было никакого основанія отказаться отъ выгодной командировки въ Париж!,, со всѣми ея прелестями,
особенно послѣ зачумленнаго, обнищавшего Петрограда.
Легкая, щедро оплачиваемая служба сводилась къ
развѣдкѣ въ эмигрантскихъ кругахъ. Для этого надо было посѣщать свѣтскихъ знакомыхъ, ночные руоскіе кабаки, запоминать все услышанное и осторожно, дипломатически задавать тѣ или иные вопросы.
Клубокъ, сплетавшійся въ барскихъ квартирахъ,
гдѣ-нибудь въ Пасси, или около парка Монсо, въ открытыхъ всю ночь вертепахъ на Пигалѣ. разматывался въ
Москвѣ со всѣми послѣдствіями отъ чрезвычаекъ до пытокъ и разстрѣловъ включительно.
До сихъ поръ она была почти рядовымъ агентомъ.
Въ Парижѣ такихъ, какъ она, было нѣсколько. Но вотъ
графъ Адонисъ далъ ей возможность отличиться, а это
дастъ ей большія, настоящія деньги, вмѣсто пятнадцати
тысячъ франков!, въ мѣсяцъ.
105

Двѣнадцать лѣтъ не прошли безплодно въ смыслѣ
навыка и опыта. Понявъ, что требуетъ отъ нея Телятьевъ,
она рѣшила не съуживать своей миссіи полученнымъ заданіемъ, а самой искать другихъ путей и возможностей.
Связанное съ Ибареллой не слѣдуетъ ограничивать
однимъ Левецкимъ. Онъ долженъ имѣть окруженіе, и это
окруженіе надо, какъ слѣдуетъ, прощупать.
Въ Парижѣ находится генералъ Педро Эскабедо,
сынъ Ибарелльскаго диктатора. Педро Эскабедо, вывезшій колоссальное состояніе, состояніе, не поддающееся
даже учету — папаша вѣдь успѣлъ награбить милліарды — живетъ въ особнякѣ, у Булоискаго лѣса.
Во-первыхъ, знакомство съ такимъ богачомъ само
по оебѣ притягательно, а, во-вторыхъ. Эскабедо-сынъ
долженъ знать кое-что объ эмигрантахъ, смертельныхъ
врагахъ почтеннаго родителя.
Педро Эскабедо, имѣя основанія опасаться за свою
драгоцѣнную жизнь, охраняемъ былъ тремя адъютантами и выѣзжалъ изъ дому не особенно часто.
Одинъ изъ адъютантовъ, подчеркнутый брюнетъ.
иустилъ Марину въ холлъ, а двое другихъ смотрѣли откуда.-то изъ глубины.
Котиковое манто, обворожительная улыбка, дорогіе
перстни усыпили бдительность экзотическихъ адъютантовъ. Эта стильная иностранка никакъ не похожа на
Шарлотту Кордэ изъ Ибареллы. Двое другихъ адъютантовъ приблизились, подталкиваемые любопытствомъ.
— Я хотѣла бы видѣть генерала Эскабедо.
— Это никакъ невозможно, madame, его превосходительство боленъ и находится m, постели, — отвѣтилъ
одинъ изъ молодыхъ адъютантовъ и отвѣтилъ внолнѣ
искренно: туберкулезъ губительно изгрызалъ Эскабедосына, и никакіе милліоны не могли остановить разрушительнаго процесса.
— Какъ жаль! — посѣтовала Марина, — въ такомъ
случаѣ... но я увѣрена, и вы, господа, можете меня проинформировать. Я большая поклонница твердой власти.
Вашъ диктаторъ — политическій идеалъ мой!
Три смѵглыя физіономіи расплылись въ улыбкѣ.
106

— Да, да, — подтвердила Марина, — и я ненавижу
вашихъ иротивниковъ! А они есть, есть, я знаю! И если
я могу быть полезной въ смыслѣ... въ смыслѣ обезвреживанія ихъ преступныхъ замысловъ, я буду счастлива!
Адъютанты пригласили элегантную поклонницу своего диктатора въ пріемную, и каждый, перебивая другъ
друга, спѣшилъ информировать ее.
— Конечно, враги есть, ихъ много! Они дѣйствуютъ
весьма конспиративно, въ ихъ замыслы проникнуть совсѣмъ не легко. Душа всего движенія это — Хозе Портилло. Это вождь эмиграціи, ея мозгъ, ея душа...
— За нимъ ведется наблюденіе?—озабоченно спросила Марина.
— Внѣшнее — да... Извѣстно, гдѣ онъ живетъ, съ
кѣмъ видится. Онъ очень остороженъ, часто мѣняетъ
отели, живетъ скромно...
— Какъ и вся эта эмигрантская пыль!... — презрительно вставилъ одинъ изъ адъютантовъ.
— Въ послѣднее время не было ли замѣчено: матеріальное положеніе этого господина не улучшилось?
Вопросъ неожиданный. Адъютанты переглянулись.
— Ничего такого замѣчено не было. Правда, Портилло какъ будто бы обновилъ свой гардеробъ, но это
пустякъ!
— Нѣтъ. это не пустякъ! — возразила Марина, —
скажите, не замѣчено ли общеніе его съ иностранными
промышленными кругами?
— Нѣть, не замѣчено.
— Не отлучался ли онъ изъ Парижа на продолжительный срокъ?
— Весьма возможно. Въ теченіе мѣсяца мы не могли
напасть на его слѣдъ...
— Когда это было?
— Весь августа онъ провелъ внѣ Парижа.
— Весь августа! — сорвалось у нея съ замѣтнымъ
удовлетвореніемъ.
Больше Марина ничего не могла выжать изъ трехъ
брюнетовъ, но и выжатаго довольно. Левецки тоже весь
августа не былъ въ Парижѣ.
107

23.

Женщина съ профилемъ камеи.

Марина очень живо и ярко вспомнила палаццо Моразини. Тамъ этотъ Левецки вышелъ и з ъ своей замкнутости и не остался равнодушнымъ к ъ ея чарамъ. И теперь, спустя три мѣсяца, она чувствовала прикосновеніе
его сухой, горячей руки к ъ своей сішнѣ во время танца.
Правда, онъ какъ будто не сдавался и нротестовалъ, но
все же навѣрно вспоминаешь и эти прикосновенія, и то,
какъ она его смущала своей загадочностью «роковой
женщины».
И послѣ этой мимолетной игры на нервахъ, весьма
удобно позвонить ему. Но не въ плоскости возобновлен ія
флирта, — можетъ его вспугнуть — а подъ самымъ что
ни на есть дѣловымъ предлогомъ. .
И она позвонила.
Къ неудовольствію Марины отозвался мягкій женскій голосъ.
— Съ к ѣ м ъ говорю? — сухо спросила Фелейзенъ.
— У телефона секретарь господина Левецкаго. Что
ему передать? Его нѣтъ дома.
— А когда вернется?
— Около трехъ часовъ.
— Передайте, звонила графиня Фелейзенъ. И позвонить еще послѣ трехъ.
— Хорошо.
Послѣ трехъ уже самъ Левецки, нисколько не удивившись, отвѣтилъ обычнымъ ровнымъ тономъ:
108

— Я буду радъ видѣть васъ около пяти.
И, повѣсивъ трубку, тѣмъ же тономъ сказалъ секретарю:
— Вѣра Дмитріевна, послѣ четырехъ вы свободны.
У насъ нѣтъ больше ничего срочнаго. А сейчасъ я вамъ
продиктую одно письмо...
Вѣра Дмитріевна взяла карандашъ и блокъ-нотъ.
Эта миніатюрная молодая женщина съ профилемъ
камеи была незамѣнимымъ секретаремъ. На ней лежала
вся на нѣсколькихъ я з ы к а х ъ дѣловая корреспонденція;
Левецки посылалъ ее въ правительственный учрежденія,
въ банки, управленія и конторы со скучными, изъ нѣсколькихъ словъ, названіями. и Вѣра Дмитріевна всюду справлялась толково, быстро и умѣло.
Левецкн жилъ одинъ въ большой квартирѣ, въ новомъ домѣ. возлѣ Марсова поля. Высокія, просторныя.
напоенныя свѣтомъ комнаты убранствомъ своимъ, выдержаннымъ и спокойнымъ, хорошаго тона и вкуса, отражали характера, Левецкаго. Онъ такъ не любилъ ничего
кричащаго.
Квартира дѣлилась на двѣ части широкими половинками дверей. Раздвигаясь, онѣ уходили въ стѣнѵ. Въ
столовой работала Вѣра Дмитріевна въ часы, когда Левецки отдыхалъ у себя въ кабинетѣ. А отдыхъ его, установленный разъ навсегда, заключался въ слѣдующемъ:
около трехъ часовъ, послѣ первой половины ра.бочаго
дня, онъ бралъ ванну и, закутавшись въ мохнатый купальный хапать, лежа, читала, что-нибудь, послѣ чего
обыкновенно засыпалъ минуть на сорокъ. Потомъ, бодрый, освѣжившійоя, занимался гимнастикой на аппарат а съ длинными резиновыми шнурами и былъ готова,
къ работѣ второй половины дня и к ъ удовольствіямъ
вечера.
— Это очень хорошо, — одобрялъ онъ свою систему, — такъ никогда не устаешь.
На звонокъ онъ самъ открыло» дверь и освободилъ
гостью отъ ея манто. Марина еще въ передней начала
восхищаться:
— Какъ у васъ мило, какъ уютно!
109

— Сейчасъ мы выпьемъ Порто, я сдѣлаю коктайль
и будешь еще уютнѣе, — пообѣщалъ Левецки.
В ъ кабииетѣ Марина уже вполнѣ искренно восхищалась, когда Левецки однимъ движеніемъ руки иреврат и л ъ вдѣланный в ъ стѣну ш к а п ъ в ъ баръ, в ъ настоящій
баръ!
— Это адски шикарно! — воскликнула
Марина,
тряхнувъ своимъ петербургско-гвардейскимъ жаргономъ,
— такъ и чувствуется Америка съ ея сухимъ режимомъ!
Никому и в ъ голову не придешь, что этотъ ш к а п ъ таить въ
себѣ столько заманчивыхъ бутылокъ!...
Левецки н а л и л ъ громадные шаровидные
бокалы
темнозолотистымъ ароматнымъ Порто и з а н я л с я приготовленіемъ коктайля.
Марина, с л ѣ д я за его ловкими, отчетливыми движеніями, спросила:
— А у васъ, кажется, интересный секретарь? Я не
видѣла, но судя по голосу...
Левецки отвѣтилъ:
— В ѣ р а Дмитріевна, очень хорошій секретарь... У
васъ ко мнѣ дѣло?
— Ахъ, да! — спохватилась Марина, — я к ъ вамъ
за совѣтомъ... Вы вѣдь большой спеціалисшь по нефти...
— Я занимаюсь нефтью, но...
— Нѣтъ, нѣтъ, молчите! Вы вообще ходячая скромность. Я слышала, что вы очень опытный и много знаете
в ъ этой области... А нефть — это теперь все! Прежде, чуть
что, говорили: «Cherchez la femme», а теперь нефть уже
вытѣсняетъ женщину... Мужчины уже не тѣ. В ы бредите нефтью, и теперь говорятъ: «Cherchez le pérole». Нѣтъ.
безъ шутокъ, посовѣтуйте мнѣ, к а к ъ быть? Научите!
— Я васъ слушаю, — и, наливъ в ъ бокалы густой
темной смѣси, Левецки произнесъ: — ваше здоровье!
— И ваше! О, да какой вкусный коктайль! Если вы
такой ж е мастеръ во всемъ, поздравляю! Итакъ, мосье Левецки, маленькое вступленіе. Мнѣ посчастливилось вывезти и з ъ Россіи мои фамильные брилліанты. В ъ Париж ѣ я превратила и х ъ в ъ довольно крупную сумму, а теперь думаю, к а к ъ бы и куда бы повыгоднѣе вложитт, ка110

питалъ. Одинъ знакомый нефтяникъ изъ Россіи посовѣтовалъ мнѣ купить акціи новаго треста, т. е. несовсѣмъ
новаго: они разрабатываютъ ибарелльскую нефть... Ибарелла, Мексика, Венецузлла — мнѣ это ничего не говорить. Я знаю, что тамъ устраиваются какія-то революціи
и, право, больше ничего не знаю. Такъ вотъ, милый мосье
Левецки, мнѣ нуженъ вашъ авторитетный совѣтъ...
Насторожившійся Левецки послѣ нѣкоторой паузы
спросилъ:
— Я не совсѣмъ понимаю, что яге вамъ хотѣлось
бы знать?
— Мнѣ хотѣлось бы знать, насколько это солидно
и прочно, въ чьихъ это рукахъ и, по просту говоря, не
влопаюсь ли я со своими акціями?
— Къ сожалѣнію, графиня, я ничего не знаю о нефтяныхъ предпріятіяхъ Ибареллы. Мы ею не интересуемся. И потомъ, я вамъ скажу: это очень опасная вещь —
совѣтовать. Я никогда, ничего и никому не совѣтую. Это
очень опасно.
— Но, это уягъ чрезмѣрная осторожность...
— Я думаю, это честно не давать совѣтовъ. А если
я вамъ посовѣтую и выйдетъ нехорошо для васъ, миѣ
будешь непріятно. Человѣкъ долженъ всегда самъ себя
спрашивать... Можетъ-быть, вы курите, графиня? — и
онъ подвинулъ ей я щ и к ъ съ папиросами.
— Съ удовольствіемъ. А вотъ я васъ угощу папиросами, такихъ вы не достанете въ Парижѣ, мнѣ
ихъ прислалъ изъ Египта принцъ Магометъ Али, родной
племянникъ хедива. — И, вынувъ изъ сумочки платиновый узенъкій портсигаръ, Фелейзенъ протянула его
Левецкому.
Онъ заягегъ папиросу, выпустилъ клубъ дыма.
— Да, хорошій табакъ, мягкій... — Й, сдѣлавъ еще
двѣ-три затяжки, понемногу началъ какъ-то мѣняться.
Исчезла его выдержанность въ манерахъ, въ скупо разсчитанной рѣчи. Онъ становился развязенъ и словоохотливъ. Всегда неподвижно спокойное лицо заиграло блуждающей улыбкой.И только поэтому онъ, пытливо наблюдательный, не замѣтилъ, какимъ хищно прицѣливающимся взглядомъ смотритъ на него Марина.
Ill

Забросивъ ногу на ногу, онъ продолжалъ курить.
— A гдѣ же вашъ идеальный секретарь?
Вѣра Дмитріевпа? Я ее отпустилъ. Нашъ рабочій день кончился. Теперь начинаются удовольствія. Развѣ не удовольствіе принимать у себя такую красивую
даму?
— Да? Я красива?... А скажите, куда это вы ѵѣзжали и такъ таинственно? Кто эта женщина, заставившая
ваеъ покинуть Парижъ на цѣлый мѣсяцъ? Скажите?
— Это не женщина, — усмѣхнулся Левецки.
— Нѣтъ, нѣтъ, я вамъ не вѣрю! Женщина, непремѣнно женщина! Я готова держать пари...
— Не совѣтую, проиграете!
— Borr, видите, я васъ и поймала! Вы мнѣ «совѣтуете», а пять минуть назадъ сказали, что никогда никому ничего не совѣтуете.
'— А теперь я вамъ совѣтую забыть, что было пять
минуть назадъ, — сказалъ Левецки, все болѣе и болѣе
оживляясь и испытывая неудержимую потребность говорить. говорить безъ конца...
Марина нодсѣла к ъ нему и коснулась ого руки.
— Вы заинтриговали меня, какъ только можно заинтриговать женщину. Дальше, милый мосье Левецки.
дальше!
— О, это было чудесное путешествіе! Вы представьте
себѣ: въ 36 часахъ отъ Парижа — средневѣковые нравы,
почти средневѣковые люди. А природа? Эти дикія... величествен ныя горы, нависшія надъ бухтой, одной и ал,
самыхъ живонисныхъ на свѣтѣ!...
— А кто еще былъ съ вами? Кто?...
— Со мною былъ одинъ очень симпатичный иностранецъ... — Левецки хотѣлъ продолжать, но удивленный,
осѣкся вдругъ...
Марина повернула голову...
Въ кабинетъ беззвучно вошла миниатюрная женщина въ кротовой шубкѣ.
— Антонъ Антоновичъ, вашъ управляющій изъ Мадрида ждетъ васъ въ столовой по очень срочному дѣлу.
Это было такъ сказано, что менѣе всего нодозрѣвавпіій присутствіе Вѣры Дмитріевны въ квартирѣ, Левец112

ки, не успѣвъ даже осмыслить ея внезапное появлепіе,
вскочивъ и бросивъ недокуренную папиросу въ пепельницу, вышелъ изъ кабинета.
A Вѣра Дмитріевна стояла посреди комнаты, полная
рѣшимости, откинувъ полу своей шубки, словно подбоченившись.
Фелейзенъ мѣрила ее съ ногъ до головы сощуреннымъ взглядомъ, куря изъ длиннаго мундштука и медленно раскачивая носкомъ своей лакированной туфли.
— Это что? — вызывающе спросила она.
— Сейчасъ же уходите отсюда!
— Что такое? Какъ вы... какъ вы... — «смѣете» хотѣла прибавить Фелейзенъ, но встрѣтнвъ холодный
презрительный взглядъ Вѣры Дмитріевны, умолкла.
— Уходите!...
Марина сдѣлала движеніе к ъ сумкѣ.
— Не смѣтъ! Оставить и сумку, и портсигаръ!...
Марина повиновалась и растерянная, дрожащая,
согнувшись подъ направленнымъ на нее револьверомъ,
поспѣшила черезъ салонъ въ переднюю.
Вѣра Дмитріевна слѣдовала за нею.
Въ передней Марина замѣшкалась, даже забывъ
про свое манто.
— Откройте дверь! — послышалось сзади.
Съ полминуты Марина никакъ не могла справиться
съ задвижкой, дрожали обезсилѣвшія руки. Наконецъ,
открыла, выскочила на площадку.
Вѣра Дмитріевна, снявъ съ вѣшалки манто, протянула его Маринѣ.

Жидкое золото 8.

24.

Дальнейшее.

Войдя въ столовую, Левецки не увидѣлъ управляю щ а я изъ Мадрида, a увидѣлъ на листѣ бумаги крупный почеркъ:
«Будьте осторожны: это шпіонка».
В ъ словѣ «шпіонъ» чудится всегда что-то зловѣщее.
Веселость мигомъ покинула Левецкаго, и вмѣсгЬ съ
этимъ сразу овладѣло какое-то изнеможеніе... Кто бы,
однако, ни была эта графиня, онъ, мужчина, хозяинъ
дома, онъ долженъ вернуться въ кабинетъ, хотя и очутился въ неловкомъ положеніи.
Такъ подсказывало сознаніе, а ноги, ноги и общее
отяжелѣніе, подсказывали другое. Онъ опустился на
стулъ и съ гаснущей мыслью нѣсколько разъ машинально провелъ пальцемъ по тяжелой и плотной скатерти
к р у г л а я обѣденнаго стола.
Это было между -сномъ и явью, это былъ тотъ
прозрачный полусонъ, когда все кажется неясны мъ,
призрачнымъ, и такъ же призрачно, неясно воспринимаются звуки.
Устало, нехотя улавливалъ онъ оттуда два голоса,
но что говорилось и чей голосъ, кому п р и н а д л е ж а л а онъ
разобрать не могъ. И тотчасъ же все расплылось... потонуло...
Когда Вѣра Дмитріевна вошла въ столовую, голова Левецкаго была опущена на грудь, а указательный
114

иалецъ продолжалъ оставаться на скатерти. Вѣра
Дмитріевна открыла окно, вернулась въ кабинеты
Минуть черезъ пятнадцать показался Левецки. Видъ
у него былъ смущенный.
— Вѣра Дмитріевна, что случилось?
— Вы прочли мою записку?
— Почему вы все это знаете?
— Почему? Потому, что у Марины Фелейзенъ въ
русской колоніи довольно опредѣленная репутація.
— Такъ отчего же вы меня сразу не предупредили,
послѣ того, к а к ъ она звонила?
— По двумъ причинамъ. Во-иервыхъ, въ началѣ я
сама... к а к ъ бы вамъ сказать?... не почувствовала этого.
Имя ея поверхностно скользнуло, не оставивъ слѣда. И
только потомъ, уже одѣвшись, я вспомнила: да вѣдь это
же о ней промелькнуло въ газетахъ. Она была чернымъ
по бѣлому названа' агентомъ Москвы, и опроверженія
не воспослѣдовало. Итакъ, это одно. Другое же: надо
было дать ей обнаружить себя, зачѣмъ и съ какой цѣлью
она пожаловала к ъ вамъ, узнать, въ какой плоскости интересуются вами тѣ, кому она служить. Воть почему я
сама занялась контръ-шпіонажемъ. Хотѣлось расшифровать эту гадину! Гадину! — повторила Вѣра Дмитріевна
съ гнѣвнымъ лицомъ, — да она хуже, отвратительнѣй
всякой большевички... Она, съ ея титуломъ и съ ея голубой кровью, продающая палачамъ Россіи людей своего
круга!
— Это все очень хорошо, Вѣра Дмитріевна. Какъ
вы все хорошо подготовили! А что же дальше было?
—• Дальше я сдѣлала то, что мнѣ было всегда такъ
противно. Я начала подглядывать и подслушивать. Вы
налили Порто, занялись коктайлемъ. Затѣмъ она предложила вамъ папиросы египетскаго принца...
— Да, египетскаго принца... — полу-виновато, съ
улыбкой подтвердилъ Левецки.
— И вотъ, зная вашу обычную сдержанность, не
только в ъ дѣлахъ, гдѣ вы до крайности осторожны, я
была непріятно изумлена. У васъ вдругъ появилась какая-то повышенная, совсѣмъ не свойственная вамъ словоохотливость. Вы легко и свободно пошли въ разотав115

ленную вамъ западню. Д л я меня ясно было: этой особѣ
хотѣлось выпытать, куда и зачѣмъ вы уѣзжали... Когда
же вы начали описывать красоты уединенной бухты, говорить о томъ, во что даже я, личный вашъ секретарь,
не была посвящена, меня охватилъ страхъ... Еще моментъ и вы откроете ей то, что можетъ дать ей колоссальныя свѣдѣнія и причинить вамъ такой яге колоссальный
вредъ... И тогда я прервала бесѣду, васъ удалила, а въ
ваше отсутствіе выгнала авантюристку, не давъ ей захватить ни папиросъ. ни сумочки... И то и другое помоягетъ намъ расшифровать ее. Но и до этого можно сказать съ увѣренностью, что именно свойство этихъ папиросъ молгетъ заставить человѣка потерять всякое чувство
мѣры и первому встрѣчному открыть самое сокровенное,
самое завѣтное...
Вѣра Дмитріевна остановилась. Впервые за два года службы своей увидѣла она, что Левецки измѣнилъ
своему самообладанію: поблѣднѣлъ, расширились глаза
до уягаса. Только сейчасъ понялъ и оцѣнилъ онъ во
всемъ объемѣ, на краю какой бездны остановила его
маленькая ручка этой миніатюрной женщины. Устраненная опасность не только не уменьшила страхъ, а, на обороты усилила.
Вѣрный своей системѣ, Левецки, дабы скорѣе овладѣть собою, принялся мысленно считать до десяти.
ІІослѣдняя цифра застала его уяге господиномъ своихъ
нервовъ. Онъ успокоился.
— А теперь посмотримъ, что у нея в ъ сумочкѣ? —
равнодушно произнес!, онъ.
В ъ сумкѣ оказались два. портсигара съ папиросами,
браунингъ малаго калибра, деньги въ иностранной
валютѣ, совѣтскій паспортъ на имя гражданки Фелейзенъ, визитныя карточки съ титуломъ и телефономъ,
нѣсколько нумерованныхъ коробочекъ съ порошками.
— Хорошенькая сумочка свѣтской дамы, — покачалъ головой Левецки, — что мы будемъ со всѣмъ этимъ
1
дѣлать?
I
*
— Я предложила бы такъ: всѣ эти папиросы и порошки я дамъ на изслѣдованіе, остачьное мы ей вернемъ.
— Да, но по какому адресу?
Ив

— На. ея карточкахъ указанъ телефоны Я ей позвоню, что она можетъ получить свои вещи у нашей консьержки. А дальше, дальше... ее слѣдуетъ выслать. Она можетъ много вреда принести русской эмиграціи. Да и
принесла уже!
— Да, такую надо выслать, — согласился Левецки
и прибавилъ съ чувствомъ: — Вѣра Дмитріевна, я вамъ
очень признателенъ, я никогда не забуду вашего благор о д н а я поступка...

25.

Таинственная

бухта.

Если бы Вѣра Дмитріевна своимъ столь же внезапнымъ, сколь и рѣшительнымъ вмѣиіательствомъ не прервала бесѣды своего патрона съ Фелейзенъ, одурманенный папиросою Левецки могъ бы многое открыть титулованной чекисткѣ.
В ъ этомъ же самомъ кабинетѣ съ громаднымъ окномъ на Эйфелеву башню и за такимъ яге самымъ Порто
и коктайлемъ, 'приготовлеинымъ хозяйскими руками,
сначала обсужденъ былъ, потомъ подписанъ тайный договоръ между обѣими сторонами — дономъ Хозе Портилло, к а к ъ вождемъ эмигрантовъ Ибареллы, и Левецкимъ. какъ представителемъ Ванъ-Горна.
Намѣченное въ общихъ чертахъ на берегу Адріатики, обработано было здѣсь, въ Парижѣ, у Марсова поля.
Но и обработка заняла лишь нѣсколько минуть между
нѣсколькими глотками коктайля.
У Левецкаго все было готово. Дону Хозе оставалось
нринять ѵсловія. И здѣсь донъ Хозе ѵбѣдился въ существованіи двѵхъ Левецкихъ. Одинъ — его вѣрный
другъ, обязанный ему жизнью, готовый безъ конца идти
навстрѣчу и помогать въ частномъ, интимномъ норядкѣ; другой — крупнаго масштаба дѣлецъ, строгій, офиціальный, который к ъ невыгодѣ предпріятія не поступится
ничѣмъ, даже во имя глубочайшей признательности.
Устами Левецкаго диктовалъ могущественный тресгь
«Калифорнійскій Медвѣдь»:
118

— Дабы лучше уяснить, что должно быть, я сдѣлаю
коротенькую справку — что уже есть. «Британскій Левъ»
работаетъ съ Эскабедо на процентныхъ условіяхъ. Двадцать процентовъ всей добычи поступаешь в ъ собственность Эскабедо. Онъ получаешь свою долю не сырой и не
обработанной нефтью, а деньгами. -Приблизительная
площадь всѣхъ уже открытыхъ нефтеносныхъ земель
Ибареллы 450,000 гектаровъ. Смитъ в ъ концессіонномъ
порядкѣ у с п ѣ л ъ пока завладѣть 150.000 гектаровъ. В ъ
случаѣ нашего успѣха, новая власть обязуется тотчасъ
же отдать намъ всѣ права на остальные 300.000 плюсъ
еще — на всѣ новыя мѣсторожденія, открытыя нами.
Правительство будешь получать отъ н а с ъ десять процентовъ всей добычи. Такимъ образомъ, и м ѣ я значительный выгоды передъ «Британскимъ Львомъ», мы, «Ка.тифорнійскій Мѳдвѣдь», продавая нашу нефть дешевле,
на голову разобьемъ противника в ъ его ж е собственных-!,
шіадѣніяхъ, то-есть, сдѣлаемъ то, что онъ иногда продѣлывалъ до сихъ поръ с ъ нами на р а з н ы х ъ точкахъ земного шара. Наши преимущества даютъ намъ возможность рискнуть болынимъ капиталомъ д л я снаряженія
экспедиціи... Донъ Хозе, угодно вамъ подписать такое
соглашеніе?
Д о н ъ Хозе отвѣтилъ короткимъ наклоненіемъ головы.
Договоръ б ы л ъ подписанъ в ъ двухъ экземплярахъ,
— одинъ остался у дона Хозе, другой б ы л ъ положенъ
въ несгораемую кассу в ъ кабинетѣ Левецкаго.
А черезъ нѣсколько дней и Левецки и донъ Хозе въ
разное время и разными поѣздами умчались к ъ той уединенной бухтѣ, тайна которой чуть-чуть ие стала извѣстна
Маринѣ Фелейзенъ.
И тамъ, в ъ этой суровой, полудикой, живописной
мѣстности оберегалось отъ нескромныхъ глазъ и ушей
все, происходившее в ъ маленькомъ, замкнутомъ высокими, крутыми горами заливѣ. Давно, очень давно этотъ
край находился подъ владычествомъ Венеціанской республики. Съ шЬхъ поръ минули вѣка, угасъ послѣдній
венеціанскій дожъ, нѣсколъко р а з ъ дивный край переходилъ и з ъ однѣхъ р у к ъ в ъ другія, а на домахъ и до119

микахъ, крутымъ амфитеатронъ подстуиившихъ к ъ бухтѣ, уцѣлѣлъ еще выпуклый барельефъ — крылатый левъ
Святого Марка.
В ъ одномъ и з ъ такихъ домиковъ съ маленькими
оконцами въ желѣзныхъ рѣшеткахъ поселились оба
спутника. Донъ Хозе, к а к ъ испанецъ, вѣрившій въ символическія совпаденія и примѣты, сказалъ Левецкому
въ первый же день:
— Какое счастливое предзнаменованіе! Встрѣтились мы съ вами въ Венеціи, гдѣ отовсюду — во стѣнъ,
съ капителей, коллонъ и портиковъ глядѣлъ на насъ
левъ Святого Марка. И здѣсь повсюду мы подъ высокимъ его покровительствомъ. Полагаю, что и в ъ дальнѣйшемъ насъ не оставить онъ. Пусть это покажется
вамъ наивнымъ и сентиментальнымъ, пусть, но, я думаю, не мѣшало бы намъ взять на корабль в ъ видѣ талисмана одинъ и з ъ этихъ священныхъ барельефовъ.
Какъ вы думаете?
— Да, да, отчего же, это не помѣшаетъ, — изъ деликатности согласился Левецки, въ душѣ вѣря больше,
чѣмъ въ талисманъ, въ ту артиллерію, въ тѣ аэропланы
и танки и в ъ тѣхъ бойцовъ, коими будетъ вооруженъ
океанскій пароходъ, уже приспособленный к ъ роли замаскированная в о е н н а я корабля.
И донъ Хозе тоже полагался и на танки, и на бойцовъ, и на аэропланы, и все то. что дастъ имъ преимущества надъ арміей Эскабедо. Но, вѣря во все это дѣйствительно реальное, донъ Хозе вѣрилъ еще и въ чудесное, мистическое.
И развѣ его предки, отважные, суровые конквистадоры не были такими же и, переплывая невѣдомый тогда
океанъ для покоренія такихъ же невѣдомыхъ народовъ и
ц ѣ л ы х ъ странъ свѣта, не брали съ собою частицъ святыхъ мощей, иконъ чтимыхъ вѣками, или иногда прямо
языческихъ талисмановъ?
A вѣдь эти рыцари закованы были въ желѣзо и несли
губительный огонь фальконетовъ своихъ туда, гдѣ о порохѣ не имѣли никакого понятія.

120

26.

Есть еще люди!

Оохраненіе втайнѣ большого, сложнаго и длительнаго предиріятія, съ такимъ большимъ числомъ дѣйствующихъ лицъ было бы невозможно при иныхъ, менѣе
благопріятныхъ условіяхъ.
Благопріятныя условія эти:
Во-первыхъ, полное содѣйствіе государства, предоставившаго Ванъ-Горну свою бухту. Во-вторыхъ, исключительная уединенность бухты, въ-третьихъ — и это, пожалуй, самое главное — рабочіе спеціалисты были все
сплошь русскіе офицеры бѣлыхъ армій. Офицеры съ
большимъ выборомъ и тщательно профильтрованные и
по своимъ политическимъ убѣжденіямъ, и моральным!,
качествамъ. Каждый изъ нихъ — и механикъ, и авіаторъ.
и танковый пулеметчикъ, и морякъ, и пѣхотинецъ, если
и не всѣ они знали, куда идутъ, то все же знали, во имя
чего. Ихъ ненависть къ большевизму давно переросла
національное нонятіе и давно пріобрѣла формы бѣлаго
интернаціонала. И хотя въ подробности были посвящены
лишь немногіе командиры, осталыгымъ было извѣстно,
что гдѣ-то далеко, очень далеко, придется свергать такую яге подлую, насильническую власть, какъ совѣтская.
Вто сознаніе окрыляло и вдохновляло и на физическую
работу, и на готовность къ опасностямъ, тревогамъ и бурямъ. Послѣ большевизма и нѣсколькихъ лѣтъ гражданской войны, ничто не страшно, ничто не моягетъ заставить поколебаться,
121

Оторванный отъ Россіи пятнадцать лѣтъ, знавшій и
о Великой войнѣ, и о гражданской .лишь по наслышкѣ,
Левецки только здѣсь, въ этой стиснутой горами бухтѣ,
близко, вплотную близко, соприкоснулся съ тѣми, кто
вынесъ на своихъ плечахъ обѣ эти войны и запечатлѣлъ
ихъ своею кровью, своими контузіями, преждевременной
сѣдиной и жестокими ревматизмами.
Вдумчиво впитывалъ онъ эти волнующія впечатлѣнія. А донъ Хозе и восхищался, и изумлялся, и не хотѣлъ вѣрить, что возившіеся надъ установкой орудій,
перепачканные и закопченные механики — высоко-образованные офицеры, окончившіе двѣ академіи, артиллерійскую и морскую.
Въ пропитанной машиннымъ масломъ блузѣ умѣло
и мудро возится у хрупкихъ частицъ и скрѣпленій аэроплана, — знаменитый летчикъ, сбившій восемнадцать
германскихъ фоккеровъ. А эта фаланга морской нѣхоты,
накомплектованной изъ офицеровъ всѣхъ родовъ оружія?
Что ни человѣкъ, то герой, обвѣянный подвигами...
И еще лишній разъ восхитился донъ Хозе, когда ему
указали группу людей, четыре года назадъ принимавшихъ участіе въ завоеваніи албанскихъ твердынь для
нынѣшняго короля ихъ Ахмета Бенъ-Зогу.
Да, они были изъ числа тѣхъ 165, которые въ двѣ
недѣли прошли непроходимое гордое гнѣздо, опрокидывая и гоня впереди себя тысячи воинственныхъ туземцевъ.
Горсточка этихъ удивительныхъ героевъ сдѣлала то,
что въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ было не нодъ силу
отборнѣйшимъ турецкимъ войскамъ, — неизмѣнно разбивались они о сопротивленіе албаіщевъ, какъ разбивается волна о гранитный утесъ.
Если на пути изъ Парижа у дона Хозе были какіянибудь сомнѣнія, то здѣсь, на мѣстѣ, сомнѣнія не только исчезли, a смѣнились большой надеждой.
Его глаза, послѣдніе годы не знавшіе ничего, кромѣ глубокой печали, все чаще и чаще вспыхивали, и съ
этимъ огнемъ въ глазахъ онъ говорилъ Левецкому:
— Эти ваши необыкновенные русскіе воскресятъ
вновь легендарную эпоху нашихъ конквистадоровъ,
122

всколыхнуть великія тѣни Пизарро, Кортеса и Альварадо. Съ какой-нибудь сотнею отважныхъ авантюристовъ слагали они къ ногамъ короля своего и Чили, и
Юкатанъ, и Перу.
— Да, я думаю, все обойдется хороню, — отвѣчалъ
Левецки на эти пылкія историческія параллели.
Удаченъ оказался выборъ того, кто объединилъ вокругъ себя всѣхъ этихъ людей, былъ ихъ вождемъ и
чьимъ рукамъ ввѣрена была экспедиція.
Это былъ полковникъ Тугаринъ, кавалерійскій офицеръ изъ степныхъ помѣщиковъ. И размахъ у пего былъ
стенной, и внѣшность была степная, полная удали,
внѣшность человѣка, сростающагося съ конемъ, какъ
центавръ.
Всю Великую войну Тугаринъ сдѣлалъ въ кавказской туземной койкой дивизіи. которая называлась «Дикой». Потомъ на югѣ Россіи дрался съ большевиками
уже въ рядахъ Бѣлой арміи. Кончился Деникинскій
періодъ, кончилась крымская эпопея Врангеля, но Тугаринъ не ушелъ ни съ Деникины мъ, ни съ Врангелемъ,
а ушелъ на Кубань, на Терекъ, въ поднебесья горскихъ
ауловъ, этихъ неприступных!, орлиныхъ гнѣздъ и отту •
да поднималъ возстанія противъ большевиковъ. И самъ
онъ, и его партизанскіе отряды были неуловимы. Нанося короткіе удары, дѣлая набѣги на красные учрежденія
и штабы, вѣшая Комиссаровы Тугаринъ. какъ фантомы
появлялся и, какъ фантомъ, исчезалы- Даже совсѣмъ не
склонные къ суевѣрію большевики и тѣ готовы были
поклясться бородою Карла Маркса, или яге набальзамированною падалью божка своего Ленина, что Тугаринъ
обладаетъ свойствомъ быть одновременно и въ Дагестанѣ, и въ Екатеринодарѣ, и въ Тифлисѣ.
Не только голова Тугарина была оцѣнена, а и весь
онъ въ буквальномъ значеніи слова, — весь! Совѣтская
власть, падкая до «ударныхъ эффектов!,», пообѣщала
тому, кто доставит!. Тугарина живымъ или мертвымъ,
столько золота, сколько вѣситъ онъ самъ.
Желающихъ получить эту премію было много, но получить-то ее было не такъ легко.
123

Самъ же Тугаринъ, какъ хотЬлъ, игралъ головами
комиссаровъ и, нрибѣгая къ восточнымъ методамъ борьбы, посылалъ въ кожаныхъ мѣшкахъ эти головы въ назиданіе тѣмъ, кто былъ у него на ближайшей очереди.
Но съ каждымъ годомъ положеніе тугаринскихъ партизань становилось труднѣе. Лучшіе гибли въ бояхъ и
стычкахъ, а надежды всколыхнуть и поднять цѣлый
край не оправдывались. Не было денегъ, не хватало
оружія. Совѣты же въ изобиліи располагали всѣмъ
ѳтимъ.
Плохо освѣдомленный, что дѣлается на Западѣ —
да и откуда же, не по совѣтскимъ газетамъ освѣдомляться было! — Тугаринъ, распустивъ своихъ людей, рѣшилъ попытать счастья въ Европѣ.
Еоди его снабдятъ оружіемъ и средствами, онъ берется тряхнуть всѣмъ Кавказомъ и отдѣлить его отъ
Совдепіи. Берется влить въ свои партизанскія части, который явятся и соберутся на его зовъ, новыя, свѣжія
силы, завербовавъ на Западѣ тысячи двѣ отборнѣйшихъ
бойцовъ. Но такт, какъ онъ зналъ, что однѣми освободительными идеями не преуспѣешь, — ради нихъ никто
ничего не сдѣлаетъ, — онъ, взамѣнъ реальной помощи,
предложилъ въ первую очередь освободить отъ большевиковъ нефтеносный ноля: это' лишить ихъ главнаго
источника существования, и тогда легче будетъ свернуть
имъ шею уже и на всероссійскомъ плацдармѣ.
Въ Парижѣ нѣсколько мѣсяцевъ стучался Тугаринъ
въ тѣ двери, куда только можно было стучаться. Въ Парижѣ онъ встрѣтилъ нѣсколышхъ бывшихъ товарищей
своихъ по Дикой дивизіи. Они свели его съ нефтяниками. Уже самый тотъ факгь. что нефтяники шли навстрѣчу въ смыслѣ иереговоровъ, былъ для Тугарина несомнѣннымъ плюсомъ. Нефтяники такъ успѣли обжечься
на разныхъ авантюристахъ, предлагавшихъ свои услуги
и по взятіи авансовъ исчезавшихъ, что потеряли всякую
вѣру въ эти эфемерныя возстанія. Но совсѣмъ другое
дѣло — Тугаринъ. У него крупное имя. Это имя подолгу
не сходило со столбцовъ совѣтскихъ газетъ, подвергаясь
травлѣ съ тѣмъ бѣшенымъ остервенѣніемъ, на какое
только способны большевики.
134

Планы Тугарина внимательно обсуждались, но въ
кондѣ кондовъ либо не оказывалось надлежащихъ
средствъ, либо побѣждало сомнѣніе въ успѣхѣ, въ томъ,
что удастся прочно захватить Бакинскіе и Грозненскіе
промысла.
Тугарипъ совсѣмъ отчаялся. И въ такое же отчаяніе
повергло его болѣе близкое знакомство съ эмиграціей.
Онъ убѣдился, что о Россіи здѣсь мало кто думалъ, особенно тѣ, кому повезло хорошо устроиться на чужбинѣ.
Въ это самое время Левецки занять былъ поисками
того, кому, по его организаторскимъ способностям!» и боевому опыту въ гражданской войнѣ, можно было бы
ввѣрить ибарелльскую экспедицію.
Въ парижской колоніи не было недостатка въ офицерахъ, изъ коихъ война и революція выработали смѣлыхъ кондотьеровъ, готовыхъ на какую угодно авантюру, только бы не задыхаться въ атмосферѣ монотонныхъ
будней.
Но и среди эгихъ кондотьеровъ Левецки не находилъ того, чего искалъ. Онъ прислушивался, присматривался, осторожно нащупывалъ, но не было вѣры въ тѣхъ,
кого онъ пропускалъ мимо себя. Часть кондотьеровъ
успѣла растерять свой воинственный пылъ, и только
развѣ за бутылкою вспыхивалъ онъ, вспыхивалъ, какъ
потѣшный огонь, чтобы тотчасъ же погаснуть.
Вотъ что однажды сказалъ Левецкому русскій генерал!», знакомый Ванъ-Горна еще по Россіи. Этотъ геиералъ ясно и четко произнесъ вслухъ почти то же, что
Левецки давно почувствовалъ самъ:
— Какъ бы ни старались демократизировать армію,
она должна въ офицерскомъ составѣ своемъ быть рыцарской кастою. И если эта рыцарственность утрачена, вмѣстѣ съ нею утрачивается и то, безъ чего настоящій офпцеръ немыслимъ. А немыслимъ онъ безъ двухъ вещей,
помимо отваги и знанія своего дѣла, — безъ чувства собственная превосходства и умѣнія такъ приказать, чтобы это было немедленно и слѣпо исполнено. Десять лѣтъ
эмиграціи сдѣлали свою разрушительную работу. Офицеръ, проводящій восьмичасовой день свой у станков!.,
вынужденный безпрекословно сносить грубыя, оскорби125

тельный замѣчанія поставленная падъ нимъ хама, самъ
себя перестаетъ уважать. Если бы онъ потомъ надѣлъ форму, онъ врядъ ли сумѣлъ бы стать тѣмъ, кѣмъ былъ до
станковъ у Рено и Ситроена. Но все лее среди нихъ есть прекрасные люди и товарищи, ихъ можно бы перевоплотить
обратно въ людей касты, увлечь и вести за собою. А вотъ
тѣ, кто въ погонѣ за легкимъ и выгоднымъ пошли ЕЪ
ресторанные лакеи, эти уже люди конченные! Имъ ставить условіемъ всячески угождать публикѣ, они научились заискивающе сгибаться, протягивать руку за чаевыми. Эти уже никогда за собой не поведутъ, да и сами
никуда не пойдутъ. Фракъ и салфетка подъ мышкой —
не только настоящее для нихъ, но и будущее. А вотъ. —
продолжалъ генералъ, — вотъ кто вамъ необходимъ! Десять лѣтъ мы здѣсь комиссіонерствуемъ, перепродаем!,
квартиры, занимаемся физическимъ трудомъ, обслуживаемъ ресторанныхъ гостей, торгуемъ въ разносъ духами, сумочками, подцѣльнымъ жемчугомъ, чулками и
дамскимъ бѣльемъ... И между всѣмъ этимъ спрашиваемъ вскользь: когда же кончится большевизм!,? А этотъ
человѣкъ всѣ эти годы провелъ между жизнью и смертью,
иоднималъ возстанія, расправлялся съ палачами своей
родины, заставляя о себѣ говорить однихъ съ бѣшеною
злобою, другихъ — съ восторгомъ. Онъ только за тѣмт,
сюда и прибыль, чтобы имѣть возможность продолжать
свое великое дѣло. Конечно, этотъ человѣкъ горько разочарованъ не только въ европейцахъ, которымъ нѣтъ
никакого дѣла до Россіи, но и въ самихъ яге русскихъ,
бѣлыхъ русскихъ, тоже не проявившихъ особеннаго интереса къ трагедіи своего отечества...
Левецки внимательно, очень внимательно выслушалъ
своего собесѣдника.
— Да, это интересный человѣкъ... Было бы очень
хорошо съ нимъ познакомиться...

27.

Новая жизнь.

Не прошло и двухъ часовъ по возвращеніи Волковой
домой съ дочерью и внѵкомъ, — раздался нетерпѣливый
звонокъ.
Мало ли, кто могъ позвонить, но всѣ поняли, что это
Эстандаровъ.
— Я выйду къ нему, — вызвалась Катя.
— Нѣтъ, ужъ ты сиди здѣсь, матушка, а объясняться съ этимъ господиномъ буду я! — возразилъ Волковъ,
сразу накалившись и сжавъ кулаки, крупный, высокій
и все еще сильный, несмотря на свои годы.
Но и ему не пришлось «объясняться».
— Вы оставайтесь здѣсь, а поговорю съ нимъ я, —
заявила не допускающимъ возраженій тономъ Марія Даниловна. Ее узнать нельзя было, — такъ она преобразилась, такой стала рѣшительной, гнѣвной, — обыкновенно добрая, мягкая. Но материнская любовь и борьба
за своего ребенка превратили ее въ тигрицу.
Нетерпѣливый звонокъ повторился.
И вотъ они лицомъ къ лицу. Со злобою глядя на
Волкову, Эстандаровъ спросилъ:
— Моя жена и мой сынъ у ва.съ? Я нришелъ за
ними!
— Слава Богу, наконецъ - то они у насъ! А вы
уйдете безъ нихъ отсюда. Но сначала мнѣ надо сказать
вамъ нѣсколько словъ, «князь»,—иронически оттѣнила
она. — Идите сюда! — и она провела его въ гостиную.,
127

— Въ сущности, намъ не о чемъ говорить, — началъ Эстандаровъ вызывающе, — я, мужъ и отецъ, вправѣ требовать свою жену и своего ребенка.
— Требовать? Вы смѣете требовать? Кто вы такой?
— въ упоръ былъ заданъ вопросъ.
— Я, законный мужъ Кати!
— Ничего подобнаго! Катя имѣла несчастье обвѣнчаться съ самозванцемъ, съ негодяемъ, у котораго былъ
фальшивый паспорть!
— Позвольте...
— Ничего не позволю! Да, вы негодяй и самозванедъ! И такъ какъ вы не князь Мадатовъ, a неизвѣстно.
кто и что, и сами, вѣроятно, позабыли свое настоящее
имя, то Катя совершенно свободна. На нее вы не имѣете
никакихъ правъ. И вотъ я вамъ говорю, слушайте внимательно: оставьте всѣхъ насъ въ покоѣ! Вы должны
исчезнуть совсѣмъ. Довольно этихъ четырехъ лѣтъ,
кошмарныхъ, отвратительныхъ! Довольно! Катя молода
и начнетъ новую жизнь. Если же вы будете преслѣдовать ее, домогаться своихъ несуществующихъ правъ, я
ноѣду въ префектуру, гдѣ имѣются уже о васъ хорошія
свѣдѣнія. На лучшій конецъ васъ вышвырнуть изъ
Франціи въ 24 часа... Поняли? Это одно. A затѣмъ вы
мнѣ такъ противны, что я сама, сама готова убить васъ.
изуродовать, искалѣчить! — и произнесено это было съ
такимъ искаженнымъ лицомъ, что Эстандаровъ сдѣлалъ
шагъ назадъ.
Онъ вспомнилъ Панчево, вспомнилъ сумасшедшаго
изобрѣтателя... Да, это переломъ... Онъ уже не тотъ, какимъ былъ раньше, не тогь! Раньше, раньше онъ, оттолкнувъ эту женщину, ворвавшись въ глубину квартиры, увелъ бы свою жену и ребенка. А теперь онъ сдался
на милость побѣдителей... Да и будетъ ли еще она, —
милость?
— Я... я ничего... но только я хотѣлъ бы проститься съ ними.
— Вы ихъ не увидите. Такъ лучше. II прошу васъ
освободить меня отъ своей особы. Помните же, помните,
господин!,... господинъ X : если вы вздумаете подстере128

гать Катю на улицѣ, приставать къ ней, я немедленно
исполню свою угрозу!
Эстандаровъ уцѣпился за послѣднее:
— Надѣюсь, однако, вы разрѣшите мнѣ оказывать
имъ матеріальную помощь...
— Ни за что на свѣтѣ! Никакой помощи отъ самозванца, мошенника и шантажиста! Избави Богъ! Мы
проживемъ безъ вашихъ темныхъ денегъ, добытыхъ
ложью и преступленіемъ...
Эстандаровъ удалился съежившись, съ опущенной
головой; такимъ пришибленными онъ никогда еще не
помнилъ себя...
Въ первые дни Катя никакъ не могла освоиться съ
новой жизнью. Все такъ ясно и спокойно и столько
кругомъ вниманія и къ ней, и къ ребенку. Впервые за
всѣ эти годы она живетъ въ квартирѣ, настоящей квартирѣ изъ нѣсколышхъ комнатъ; никто не безпокоитъ,
не врываются сыщики съ требованіемъ покинуть городъ,
не врываются кредиторы съ бранью на устахъ и со счетами въ рукѣ. Не надо срываться и кое-какъ, наспѣхъ,
уложивъ вещи, нестись навстрѣчу новымъ гостиницамъ,
новымъ сыщикамъ, новымъ кредиторамъ, новымъ испытаніямъ!
Пока еще молодая женщина не освоилась съ этой
разительной перемѣной, она, просыпаясь, боялась увидѣть то, что видѣла послѣ своего злосчастнаго отъѣзда
изъ Рима. И когда обведя глазами чистую, уютную комнату свою, увидя возлѣ себя безмятежно спящаго Володю, убѣждалась, что все дурное сгинуло, какъ навожденіе, — безпредѣлъная радость овладѣвала ею, разливаясь по всему существу. И чтобы еще больше убѣдиться въ этомъ новомъ и желанномъ, она какъ въ дѣтствѣ вскрикивала:
— Мама.!... Мама!... Ты здѣсь?...

Жидкое золото 9.

28.

На вечерѣ кавказскихъ горцевъ.

И двухъ недѣль не прошло, Катя получила мѣсто
въ русскомъ «кутюрѣ». Съ ея внѣшностыо и ея фигурой
она сдѣлалась манекеномъ, а съ ея знаніемъ языковъ,
до итальянская включительно, съ ея такой плѣнительной мягкостью въ обращеніи, сдѣлалась «вандезъ».
Совмѣщая обѣ эти должности, она получала двѣ тысячи
въ мѣсяцъ.
Отъ трехъ до четырехъ Катя въ кружевахъ, въ газѣ,
въ тонкихъ и л е г к и е платьяхъ, въ тяжелыхъ и пышныхъ манто, въ богатой, сверкающей парчѣ, дефилировала, принимая пластическія позы передъ аргентинками,
испанками, чилійками, американками. А въ остальные
часы эти же самыя платья-паутинки, мѣха, м а н я и парчу продавала этимъ же самымъ американкамъ, чилійкамъ и аргентинкамъ.
Катя была не только манекеномъ, но и дамой общества. Директриса «дома.» съ особеннымъ удовольствіемъ давала Катѣ, какъ яг и вой рекламѣ — и какой
рекламѣ! — командировки на лучшіе, шикарнѣйшіе балы сезона. И сама Катя, и ея туалеты обращали вниманіе на этихъ балахъ, и послѣ к а ж д а я въ ея «кутюръ»
поступали все новые и новые заказы. Первымъ такимъ
выходомъ въ парижскій свѣтъ былъ благотворительный
балъ кавказскихъ горцевъ.
Трудно сказать, кто больше волновался передъ
этимъ баломъ, дочь или мать. Пожалуй, даже навѣрное
130

— мать. Она впервые въ своей жизни снаряжала и одѣвала Катю на большой вечеръ. Все — и платье, и мѣха
— доставлено было изъ «кутюра» еще наканунѣ. И все
это заботливо нримѣривалось и прилаживалось. А когда
стройная, гибкая, нарядная Катя была совсѣмъ готова
и — это было послѣднимъ штрихомъ портрета. — тронула карандашомъ губы, Марія Даниловна перекрестила
дочь, и на ея рѣсницахъ блеснули двѣ слезинки.
Толпа. Ослѣпительно яркій свѣгь. И какъ и тамъ.
въ палавщо Моразини, шопотъ восхищенія и обращенные
на Катю взоры. Но разница была въ переживаніяхъ самой Кати. Тамъ это былъ одинъ только мигъ, туманный и сладкій, увы, отравленный сознаніемъ, что послѣ
него вновь потянутся дни безпорядочнаго, полуголоднаго трепа нія по гостиницамъ, вмѣстѣ съ безумною смѣною
городовъ и страны Тамъ. въ палаццо Моразини.
она чувствовала себя какой-то маскарадной, ненастоящей, такой же самозванкою, какъ ея мужъ. И вмѣсто
краски удовольствія, ее заливала краска стыда, краска
сознанія, что она, Катя, соучастница въ обманѣ.
A здѣсь уже не былъ рядомъ съ нею мужчина восточн а я типа, мужчина-рабовладѣлецъ и деспоты Здѣсь все
такъ же ясно, какъ дома, у своихъ, куда она вернется
спокойная, любимая и любящая. И отъ сознанія, что больше у яге не будетъ маскарадной лжи и обмана, Катя хоронила и расцвѣтала подъ восхищенными взглядами,
какъ бѣлая лилія подъ лучами солнца. Да она н была
въ этотъ вечеръ бѣлой лиліей, съ ея свѣтлыми волосами
и молочной кожей средь смугло-матовыхъ кавказскихъ
женіцинъ съ черными, влажными глазами.
«Кавказскость» чувствовалась не только въ типѣ
этихъ женщинъ и этихъ мужчинъ, такихъ же черноволосыхъ и смуглыхъ, съ профилемъ благородныхъ хиіцниковъ и съ такой же хищной, легкой и мягкой походкой.
Во всемъ, рѣшительно во всемъ, было много Востока —
радушія, темпераментная веселья и особенной удали,
не свойственной, да и не понятной европейцу.
Къ разгару бала всѣ гости и хозяева были, какъ одна
семья, разросшаяся до нѣсколькихъ сотъ человѣкъ.
131

Катя ни одной минуты не была въ одиночествѣ. Ее
наперерывъ, одинъ за другимъ, приглашали танцоватъ
кавалеры въ смокингахъ и черкескахъ, а потомъ она уже
сидѣла въ обществѣ иѣвіщы Елены Авнатамовой, ея
брата Николая, красавца-инженера, и еще нѣсколысихъ
мужчинъ и дамл>, и такъ же свободно лилась рѣчь, какъ
лилось вино за этимъ столомъ и не было ни чопорной
скуки, ни развязной пошлости, а было уютно, интимно,
сердечно и весело.
Возбуждающій шумъ немолчно стоялъ и дрожалъ
кругомъ. Этотъ шумъ, — громкіе голоса, голоса людей,
еще въ дѣтствѣ своемъ перекликавшихся средь величаво-дикихъ горъ своей далекой родины. Этотъ шумъ —
звонъ посуды, короткіе, властные возгласы распорядителей бала, пѣніе въ одномъ залѣ, зажигательные звуки
лезгинки — въ другомъ.
Смокингъ съ большимъ зеленымъ мусульманскими,
бантомъ подошелъ къ Авнатамовой и, сказавъ: «Ваше
выступленіе, Елена Николаевна», — предложилъ ей руку и увелъ.
Часть публики хлынула за ними. Тѣмъ, кто не
успѣлл, пробиться, оставалось одно — наблюдать и слушать, поднявшись на стулья. Красавецъ-ишкенеръ помогъ Катѣ взобраться на стулъ, а самъ сдѣлалъ отчаянную попытку пробиться въ залъ, чтобы поближе послушать сестру. Авнатамова спѣла нѣсколько оперныхъ
арій, а ея исполненіе «Травіаты», гдѣ она блеснула такой чистой, виртуозной колоратурой, вызвало бурные
восторги.
Левецки вошелъ какъ разъ на эти аплодисменты и
крики. Но плотная человѣческая стѣпа. мѣшала ему видѣть тѣхъ, кто рукоплещетъ и ту, кому рукоплещут!,.
Восторги смолкли. Пѣвица начала полную истомы и
зноя мексиканскую пѣсенку.
Левецки, слушая, осматривалъ всѣхъ со свойственной ему манерой'начинать обзоръ снизу, съ ногъ, и постепенно заканчивать его лицомъ. Такт, и сейчасъ онъ увидѣлъ на стулѣ красивыя женскія ноги въ зеленыхъ туфелькахъ. Выше — бархатное черное платье, неровно
и несимметрично окрывавшее одну могу больше, другую
132

меньше. Упругая линія бедеръ, полуобнаженная спина,
переходящая въ длинную, плавную шею, бѣлокурая головка и профиль съ поднятымъ къ глазамъ лорнетомъ.
Эта манера щурить глаза и держать лорнетъ почудилась ему знакомой... Онъ всиомнилъ палаццо Моразини, всдомнилъ стоявшаго рядомъ съ этой блондинкой
Чарли Смита, всиомнилъ, какъ онъ самъ, Левецки, мучительно хотѣлъ подойти къ ней, всиомнилъ, какъ секретарь Ванъ-Горна увелъ его, а, когда онъ вернулся,
ея уже не было.
И это уже третья встрѣча ихъ... Но теперь она у яг в
не ускользнешь. Онъ будетъ таицовать съ нею, узнаешь,
кто она и почему столько торя было въ лицѣ ея тогда,
въ этихъ мистическихъ полупотемкахъ стариннаго храма... Онъ все узнаешь...
II онъ былъ насторожѣ. Кончится пѣпіе, толпа разуется, и тогда онъ поможетъ обладательницѣ зеленыхъ
туфелекъ сойти съ ея пьедестала. Такого прозаическаго,
но все же пьедестала.
Конецъ пѣсни и аплодисменты застали его враснлохъ. Онъ не думалъ, что это будетъ такъ скоро, а когда
спохватился, было уже поздно: высокій, видный брюнетъ
предложилъ руку блондинкѣ. Съ его помоіцью она сошла
на землю, какъ богиня со своего цоколя.
Но Левецки былъ терпѣливъ и упрямъ. Неудача не
обезкуражила его. Только бы она не исчезла, какъ это
было тогда, въ Венеціи.
ІІодъ евистъ, хрипѣніе и барабанный бумъ джаза
закружились пары съ мельканіемъ бальныхъ платьевъ,
емокинговъ, черкесокъ и двухъ-трехъ французскихъ мѵндировъ небесно-стального цвѣта. Катя танцовала съ молодымъ горцемъ въ свѣтло-сѣрой черкѳскѣ. Левецки
иригласилъ первую попавшуюся даму и такъ повелъ ее,
чтобы все время сближаться со своей знакомой незнакомкою. Иногда эти двѣ пары касались другъ друга и
разъ даже столкнулись. Левецки поймалъ улыбку незнакомки, улыбку по своему адресу. Поймалъ также нѣсколько словъ, которыми обмѣнялась незнакомка со своимъ кавалеромъ. Они говорили по-русски.
133

Танцы, замирая на минуту, возобновлялись вновь
подъ нетернѣливое требованіе молодежи. Левецки былъ
свободенъ, и незнакомка была свободна. Онъ направился къ ней, но былъ опереженъ молодымъ человѣкомъ
въ темно-сѣрой черкескѣ. Они одновременно поклонились намѣченной дамѣ. Но горецъ, съ чисто кавказской
учтивостью, какъ одинъ изъ хозяевъ бала, уступилъ ее
гостью.
И вотъ они такъ близко, что въ зрачкахъ другъ друга могутъ видѣть свое изображен іе. Сначала Левецки не
могъ ничего произнести и только значительно позже тихо сказалъ:
— Я васъ видѣлъ въ Венеціи и тоже хотѣлъ танцевать съ вами, но вы такъ скоро уѣхали...
— Да, вы меня видѣли! — съ испугомъ вырвалось
у Кати, и она вспыхнула. Ея кавалеръ такъ живо напомнилъ ей то, что хотѣлось бы забыть навсегда.
Оглушительный гонгъ, покрывшій оркестр!). Молодой горецъ въ вишневой черкескѣ и смуглая дѣвушка
въ живописном!, костюмѣ кабардинки объявили начало
розыгрыша благотворительной лотереи. Человѣческая
волна раздѣлила Левецкаго и Катю. Левецки былъ подхваченъ одной изъ дамъ патронессъ, съ которой былъ
знакомь давно. Дама подвела его къ большой витринѣ
съ болыпимъ прилавкомъ, гдѣ было все, начиная съ будильниковъ, длинныхъ модернистическихъ кѵколъ и
кончая духами, посудою, мыломъ. Левецки, отыскивая
глазами Катю, машинально погрузилъ руку въ наполненную свернутыми билетиками урну. Дамы, стоявшія
у прилавка, помогли ему развертывать билетики.
Передъ нимъ выросла гора всевозможныхъ предметовъ: нѣсколько круглыхъ цвѣтныхъ кусковъ мыла,
сверкающая спиртовая кухонька, шейный дамскій платокъ, вѣеръ и еще, и еще... Другой изнемогалъ бы отъ
нривалившаго счастья, но Левецки не замѣчалъ его, возбуждая зависть въ молодомъ нефтяникѣ Гукасовѣ,
кзявшемъ двѣ горсти билетиковъ — и хотя бы одинъ
выигрышъ!...
Левецки увидѣлъ въ толпѣ Катю и уже хотѣлъ поел ѣдовать за нею, но не могъ, зажатий въ кольцо, от134

части толпою любопытныхъ, не пропускавшихъ его, отчасти дамами патронессами, не отпускавшими его.
— Возьмите же вашъ выигрышъ!
— Какъ? Это все мое?—воскликнулъ Левецки, только
сейчасъ замѣтивъ передъ собою выросшую груду вещей.
Онѣ показались ему и обременительными, и скучными.
— Возьмите же, они намъ мѣшаютъ!
— А я хочу вамъ ихъ оставить для благотворительныхъ цѣлей.
— Спасибо! Спасибо!
Левецки бросился искать незнакомку, но ея не было ни въ этомъ залѣ, ни въ слѣдугощемъ, гдѣ молодые
люди въ черкескаяъ ловко и лихо отплясывали лезгинку.
Послѣдняя надежда на буфетную комнату. Но и тамъ,
среди нѣсколькихъ сидѣвшихъ за шампанскимъ группъ,
не было блондинки въ черномъ бархатномъ платьѣ и въ
зеленыхъ туфелькахъ.
Левецки не могъ дать себѣ отчета, нравится ли она
ему, или нѣтъ, дѣйствительно ли его такъ неудержимо
тянетъ къ ней, но вечеръ потерялъ для него всю свою прелесть. Онъ медленно спустился внизъ, охваченный бодрой, холодной ночью, отыскалъ свой мощный четырехмѣстный «Мерседесъ» и, открывъ дверцу, сѣлъ за руль.
Домой сразу не хотѣлось возвращаться. Вынесшись
на Елисейскія поля, онъ обогнулъ Тріумфальнѵю арку
и черезъ двѣ-три минуты мчался по вымершимъ, пустынными аллеямъ Булонскаго лѣса...

29.

Въ 72 часа.

Парижскій плацдармъ уходилъ изъ-подъ ногъ Марины Фелейзенъ.
Миніатюрная женщина Съ профилемъ античной камеи позвонила ей, предложивъ взять у консьержки забытыя Мариною вещи. Это было и оскорбительно и напоминало неудачу; неудачу дѣла, на которое возлагалось столько надеждъ!
Но Вѣра Дмитріевна, не ограничившись этимъ, привела въ исполненіе и свою угрозу.
Къ Маринѣ въ отель явился господинъ неопредѣленныхъ лѣтъ, неоиредѣленной внѣшности, но вполнѣ
опредѣленной профессіи, научившей его никогда ничему
не удивляться.
И постучавъ, и войдя въ аппартаментъ, онъ нисколько не удивился, что въ полдень, когда весь Парижъ
завтракаетъ, эта дама, только-только поднявшись съ
постели, отдала свою голову въ распоряженіе парикмахера, свои ноги въ распоряженіе китайца-педикюра. Визитеръ въ смежной комнатѣ ждалъ съ профеесіональнымъ терпѣніемъ. Минуть черезъ пятьдесятъ парикма•херъ и китаецъ ушли, и господинъ съ неопредѣленной
внѣшностью съ глазу на глазъ посовѣтовалъ Маринѣ
въ 72 часа покинуть предѣлы Франціи.
Марина попыталась протестовать, но господинъ,
уже настойчивѣй на этотъ разъ, посовѣтовалъ уѣхать
въ указанный срокъ, добавивъ, что 72-хъ часовъ вполнѣ
140

достаточно для полученія визъ и для спокойной длквидаціи какихъ бы то ни было дѣлъ.
Марина кинулась къ графу Телятьеву.
— Адонйсъ. вы должны меня отстоять. Должны!
Я такъ люблю Парижъ! Я не хочу уѣзжать!
— Увы, я безсиленъ помочь вамъ. Я сама, балансирую, точно канатоходецъ на веревкѣ. A затѣмъ... затѣмъ,
милая моя, вы себя скомпрометировали. Я самъ пережилъ нѣсколько тревожныхъ часовъ, когда вы влипли
съ этими папиросами...
— Кто бы могъ предвидѣть!
— Все надо предвидѣть, — наставительно замѣтилъ
Адонисъ.
— Да, но...
— ІІикакихъ «но», Марина. Получилась дрянная
исторія. И, наконецъ, я буду откровененъ еъ вами. Какъ
другу, я, какъ другъ, совѣтую: уѣзжайте! Русская колон і я отъ васъ отвернулась. Вы расшифрованы...
— Какъ и отъ васъ...
— По я никуда не показываюсь. А вы... По вашимъ
же словамъ, на дворянскомъ балу одни отъ васъ явно
сторонились, другіе не замѣчали васъ, и черезъ какихънибудь полчаса вы вынуждены были ѵѣхать... Такъ
вѣдь?
— Такъ! Я сдѣлала глупость.
— Вотъ видите! Нѣтъ, нѣтъ, уѣзжайте!
— Но куда? Куда?
— Вы требуете многаго, — развелъ руками Адонисъ,
— что я могу посовѣтовать? Что?... Хотя... хотя можно,
конечно, придумать какую-нибудь командировку подальше, гдѣ васъ совсѣмъ не знаютъ... Есть! Нашелъ!
Если они тамъ, на Гренелль, согласятся, право, это будетъ царственное иутешествіе! Можно будетъ послать
васъ курьеромъ. И "знаете куда? Въ Ибареллу! Вы повезете отсюда устныя информаціи о замыслахъ ВанъГорна.
— Но мы вѣдь ничего не знаемъ объ этихъ замыслахъ...
— Пустяки! Немного фантазіи, а главное — это мпѣ
сейчасъ пришло въ голову — главное, вы еще будете въ
137

роли, такъ сказать, совѣтскаго эмиссара. Убѣдиться, насколько созрѣла почва для совѣтизаціи Ибареллы... Теперь, когда мексиканцы насъ высадили, намъ необходимъ новый какой-нибудь опорный пунктъ въ Южной
Америкѣ. Горючаго матеріала сколько угодно! Первосортное коммунистическое пушечное мясо — эти тысячи
индѣйцевъ, въ лохмотьяхъ, озлобленныхъ. Они под!,
бичами и даже чуть ли не подъ пулеметомъ цѣлыя сутки
работаютъ на нефтеносныхъ поляхъ и еще прокладываютъ нефтепроводы Это будетъ очень интересно... очень...
Правда, культурный и климатическія условія оставляютъ желать лучшая, но, Марина, вы сами понимаете —
нельзя, чтобы все давалось легко... Вамъ не всегда придется брать ванну и жить въ лучшихъ отеляхъ, васъ ожидаетъ мѣстами примитивный быть дикой пустыни...
— Я не поѣду туда!
— Какъ хотите! Въ такомъ разѣ я умываю руки.
Я не хочу васъ убѣждать... но какія суммы, какія полномочія будутъ въ вашемъ безконтрояьномъ распоряженіи...
— Я подумаю...
— Сейчасъ, или никогда! Сегодня яге отъ вашего
имени я сдѣлаю предложеніе Аренсу и сегодня яге вы
получите подъемный деньги, получите визы, a послѣзавтра уходитъ изъ Марселя пароходъ въ Алькантару. Двѣ
недѣли общества милліонеровъ, дягаза, тонкой кухни,
флирта.... Чего же еще?
— Я согласна.
— Ну, вотъ и умница! Звоните мнѣ черезъ два часа.
Я васъ вызову къ себѣ и сообщу всѣ подробности...

30.

Тамъ, на мѣстѣ...

Джавъ, тонкая кухня, флиртъ и еще многое такое,
чего Адонисъ не предвидѣлъ...
Это былъ плавучій пикникъ, больше — это былъ
плавучій городъ, городъ, гдѣ всѣ женщины залиты брилліантами, а мужчины почти сплошь милліонеры.
Въ обществѣ этихъ дамъ — живыхъ ювелирныхъ
витринъ, этихъ мужчина,, раздающихъ крупные чеки съ
такой же легкостью, съ какою обыкновенный смертный
вырываетъ листокъ изъ своей записной книжки, провела Марина 17 дней. Отъ спутниковъ-ибарельцевъ она
узнала кое-что о странѣ, куда держала путь.
Ибарелла — одна изъ самыхъ первобытныхъ, самых!, дѣвственныхъ республикъ Южной Америки. Врядъ
ли извѣстны въ точности ея границы. Какъ подобает!,,
изслѣдована, какъ подобаетъ, населена только прибрежная полоса шириною въ нятьдесятъ съ небольшим!, кнлометровъ. А дальше, въ глубину — то непроходимые
трошіческіе лѣса, то такія же непроходимый болота и
пустыни.
Городъ, въ иодлинномъ, европейском!, смысдѣ, —
единственный. Это выросшая на берегу океана столица.
Алькантара, съ ея нолумилліономъ жителей. Алькантара живописностью своей, вся такая бѣлая, съ плоскими
крышами, богатая зеленью садовъ и парковъ, очень понравилась Маринѣ, особенно съ моря.
139

Конечно, оказался въ Алькантарѣ и «Паласъ-Отель»,
самый шикарный и, конечно, Марина остановилась въ
нсмъ.
Такъ было хорошо и въ «ГІаласѣ», и вообще въ Алькантарѣ. Интересно продолжались на сушѣ знакомства,
начатый на морѣ.
Марина поздно ложилась, поздно вставала; и, какъ
вт> Париягѣ, нашелся къ ея услугамъ китаецъ-педикюръ.
Но эта безмятежная смѣна комфорта и удовольствііі
продолжалась всего нѣсколько дней.
Наканунѣ большого бала у Эскабедо, въ президентс-комъ дворцѣ, куда, по протекціи пароходныхъ друзей
своихъ, получила приглашеніе и знатная иностранка,
къ этой знатной иностранкѣ явился мужчина среднихъ
лѣтъ и весьма мрачной, скорѣе, пожалуй, •свирѣноіі
виѣшности. Давно не видѣла Марина такихъ мужчинъ.
Съ тѣхъ поръ, какъ уѣхала изъ Совдепіи.
Если бы носорога одѣть въ пиджачный костюмъ,
онъ выглядѣлъ бы точно такъ яге.
— Вы товарищъ Фелейзенъ?
— Да... — нерешительно отвѣтила Марина. Отвыкъ
ея слухъ отъ этого совѣтскаго «товарнщъ».
— А я товарищъ Могутный, хотя это вамъ и ни къ
чему. Засидѣлись вы здѣсь, товарищъ...
— Что? — не поняла Марина.
— Засидѣлись, говорю...
— Я... я васъ не понимаю.
— А вотъ сейчасъ поймете! Денежки-то вы получить получили... и хорошія денеягки. Дали-то ихъ вамъ
на дѣло, a дѣломъ вы не занимаетесь. Вамъ что приказано было? Ъхать на нефть, а вы но ночнымъ ресторанамъ прохлаждаетесь.
— Откуда вы знаете? — только и нашлась Марина.
— Я все знаю. У меня фототрафія ваша есть, и глазъ
велѣно имѣть надъ вами. Такъ вотъ собирайтесь, чтобы
завтра и духу вашего здѣсь не было! — Товарищъ Могутный погрозилъ пальцемъ, и тогда только Марина увидѣла на его рукѣ. костистой, широкой, жилистой, маленькій татуированный якорь.
Матросъ-чекистъ...
140

И ей стало жутко за самое себя, за свои брилліанты.
Съ этимъ Могутнымъ шутки плохи. Онъ ушелъ въ
раскачку, точно подъ нимъ была палуба корабля, а. не
паркеггъ « Паласъ-Отел я ».
Чекисгь нагнали. на нее такой страхъ, что она бросилась безпорядочно укладывать вещи, втискивая въ чемоданы вмѣстѣ съ бальными платьями, которыя уже никакъ не могутъ пригодиться въ дикой глуши, бѣлые
туфли и всякую женскую дребедень.
Аппартаментъ въ «Паласѣ», шампанское, кавалеры
въ смокингахъ, мощные Рольсъ-Ройсы и Кадильяки —
все это приходилось оставить.
Черезъ нѣсколько часовъ послѣ первая визита воспослѣдовалъ второй, но на этотъ разъ товарищъ Могутный былъ уже не въ единственномъ числѣ: его сопровождали двое — юркій субъектъ изъ Россіи, говорившій
на всѣхъ языкахъ, и молодой ибареллецъ, франтч. дурного тона. Красивый утомляющей «плакатной» красотой,
онъ скалилъ въ глупой улыбкѣ ослѣпительные зубы.
— Это вашъ мужъ, — нояснилъ товарищъ Могутный.
— Мой мужъ?
— Такъ, для видимости!... А товарищъ Добренькій
вмѣстѣ съ вами. И мужъ, и товарищъ Добренькій ѣдутъ.
Мужъ будетъ служить въ тамошнемъ дѣлѣ, а вы будете какъ бы при своемъ мужѣ.
Мужъ, если держаться отъ него подальше, — еще
туда-сюда, но товарищъ Добренькій?... A вѣдь Марина
будетъ подъ его неусыпными, надзоромъ. онъ будетъ ея
моральными, тюремщикомъ. Она попала въ западню и
теперь горько каялась, что вняла совѣту Телятьева. Но
изъ позднихъ сожалѣній какой толкъ? Оставалось одно:
повиноваться и ѣхать. Могутный безпощадно раскритиковалъ багажъ:
— Этакая уйма! Да вы что, бѣлены объѣлись? Да
вы знаете, какая васъ ждетъ дорога? На мулахъ верхомъ придется переть! Да и на кой вамъ чортъ все это
бабье барахло? На кой чортъ?
Марина съ трудомъ отвоевала два чемодана. Всѣмъ
остальными, пришлось пожертвовать. Будь Марина ме141

нѣе избалованной и болѣе любознательной, она увлеклась бы этимъ путешествіемъ, не взирая на всѣ его тяготы и неудобства.
Действительно, пришлось «переть» на мулѣ. Марина, съ ея длинной, модернистинеской фигурою, такой
декоративной и стильной на фонѣ танцовальнаго зала,
потеряла всю декоративность. Гнулся тонкій стань, а
ноги почти касались земли, — такъ былъ невысок!* выносливый мулъ, и такъ была высока Марина. Участь ея
раздѣляли и «мужъ», и товарищъ Добренькій. Кромѣ
нихъ, было еще четверо такихъ же всадниковъ съ весьма бандитской внѣшностыо. П{х>водники-тѣлохранители.
«Мужъ», его звали Діоиисіо, всю дорогу насвистывал!. что-то заунывное, туземное и заглядывался на свою
жену. Марина съ каждымъ переходомъ убѣждалдсь:
этотъ Діонисіо совсѣмъ ne прочь былъ бы вступить въ
свои супружескія права...
Товарищ!. Добренькій, большеголовый, въ очкахъ.
ci. оттопыренными ушами, являлъ горе-кавалериста.
Носками врозь, локти тряслись даже на самомъ спокойном!, шагѣ. Товарищъ Добренькій былъ молчаливъ и за
пять дней пути только-только развѣ нѣсколькими словами обмолвился.
И тѣмъ тягостнѣе ощущала Марина его близость.
Товарищъ Добрснькій гораздо болѣе угнеталъ ее, чѣмъ
твердое и неудобное южно-американское сѣдло, занесенное сюда испанцами.
Ночевали то подъ открыты мъ небомъ, то въ сложении хъ изъ днкаго камня хижинахъ. Умывались одинъ
разъ въ день, да и то экономя воду.
Дѣною всѣхъ этихъ лишеній и неудобствъ можно
было любоваться живописнѣйшими панорамами, гдѣ
смѣняли другъ друга не только равнины, лѣса и горы,
но и руины цѣлыхъ городов!.—памятниковъ угасшей цмвилизаціи.
Иногда шла вдоль крутого утеса такая узенькая
тропинка — не разминуться не только двумъ муламъ, а
и двумъ человѣкамъ. А внизу необъятное, хаотическое
море лѣсовъ съ переливчатой игрой солнца на этихъ
застывшнхъ густо-зеленыхъ волнах!..
142

Попадались рѣки. Индѣйцы переправляли пѵтнпковъ на плотахъ изъ вязанокъ хвороста. Нерѣдко плоть
конвоировался чешуйчато-зелеными кайманами, апітетитпо открывавшими утыканную острыми зубами свою громадную пасть. Запахъ муловъ раздражалъ каймановъ.
Марина смотрѣла на нихъ ст. отвращеніемъ и ужасомт..
Діонисіо смотрѣлъ ничего не выражающимъ взглядомъ.
А товарищъ Добренькій никакъ не смотрѣлъ: во-первыхъ, онъ былъ всегда углубленъ вт, себя, а, во-вторыхт.,
былъ близорукъ.
Наконецъ, послѣдній плоть, послѣдніе кайманы.
Дальше уже деревянные скелеты выіпекъ и сердитое
пыхтѣніе нефтечерпательныхъ машинъ.
Путниковъ встрѣтилъ высокій, толстый, пожилой
человѣкъ въ рубахѣ съ открытымъ воротомъ, высокихт.
сапогахъ и съ револьверомъ у пояса.
Это нашъ старый знакомый Макферъ, 14 лѣтъ назадъ, по приказанію Смита, разгромившій участокъ
двухъ нежелательныхъ сосѣдей и одного изъ нихъ отправивший на тотъ свѣтъ.
И Макферъ, и его помощники, инженеры, словомъ,
весь административный персоналъ жили въ деревянныхъ баракахъ, тутъ же, на самомъ краю нефтяного поля. Въ этой глуши можно было только мечтать объ уютны хъ виллахъ, оставшихся въ Мексикѣ. Въ теченіе многихъ лѣтъ занималъ ихъ Макферъ вмѣстѣ со своими
приближенными.
Если Макферъ былъ господиномъ надъ этими вышками, надъ землями, бассейнами, принимавшими въ себя десятки тысячъ галоновъ нефти, надъ строющимся
нефтепроводомъ, надъ машинами и надъ индѣйцами,
превращенными въ машины, то вся административно-полицейская часть лежала на метисѣ геркулесовскаго сложенія и уже не съ однимъ, а съ двумя револьверами. Не
разставался онъ и съ короткимъ четырехграннымъ
хлыстомъ изъ кожи носорога. Метисъ Манагасъ однимъ
ударомъ этого хлыста валилъ замертво съ ногъ самыхъ
крѣпкихъ, самыхъ выносливыхъ индѣйцевъ. Онъ же,
Мага насъ, ввелъ полицейскихъ еобакъ, ввелъ концентраціонный лагерь, оплетенный колючей проволокою для
143

цвѣтныхъ рабовъ, спавшихъ подъ открытымъ небомъ
даже въ проливные тропическіе дожди. Послѣ этихъ ливней индѣйцы превращались въ человѣческія комья засохшей грязи. Трескаясь подт, солнцемъ, эта грязь напоминала сѣроземлистую чешую крокодила.
Марина увидѣла всю нелѣпость своей командировки. Во имя чего надо было путешествовать на мулахъ, переплывать кишащія кайманами рѣки и ждать въ наскоро
сколоченномъ баракѣ, протекающемъ въ дождь, и съ
узкими деревянными койками безъ тюфяковъ?
Пропаганда? Какая? Кому? Этимъ доведенным!, до
скотскаго состоянія индѣйцамъ, не понимающимъ ни
одного слова ни на одномъ европейскомъ языкѣ? Да и
одинъ видъ Манагаса съ его илоскимъ, звѣрскимъ лицомъ въ шрамахъ, съ его мускулистыми руками, съ
хлыстомъ, разсѣкавшимъ черепъ, могъ у самаго фанатическаго агитатора отбить охоту даже близко подходить къ индѣйцамъ...

31.

Ея

блаженство..,

Діонисіо тотъ, по крайней мѣрѣ, былъ занять: ему
нашлось дѣло по счетоводству. Да, онъ и раньше былъ
въ Алькантарѣ счетоводомъ въ какомъ-то банкѣ. Первые дни онъ еще носилъ крахмальное бѣлье и галстухи,
а потомъ, какъ и всѣ, началъ ходить въ рубахѣ съ мягкимъ, разстегнутымъ воротомъ. Сначала это казалось
ему дурнымъ тономъ, a затѣмъ онъ успокоился.
Ему и Маринѣ отвелъ Макферъ одну комнату.
Діонисіо былъ очень доволенъ этимъ, и совсѣмъ не довольна была Марина, Ей не нравился Діонисіо, а его
плакатная красота отталкивала ее. Но протестовать не
смѣла, ибо протестъ обнаружилъ бы мистификацію, и
това.рищъ Добренькій ни за что не простилъ бы Марннѣ ея недисциплинарнаго поступка, А во имя коммунистической дисциплины товарищъ Добренькій считалъ
возможнымъ и дозволеннымъ все, что угодно.
Цѣлыми днями Марину изводили своимъ пыхтеньемъ и шумомъ нефтечерпальныя машины, онѣ казались
ей стальными чудовищами. Впечатлѣнію этому способствовало движеніе мощныхъ цидиндровъ, не смолкавшихъ по десяти часовъ кряду...
А ночью, ночью ей приходилось отбиваться отъ
Діонисіо. Все настойчивѣе и настойчшзѣе предъявлял!,
онъ свои сунружескія права, Онъ самъ, въ концѣ концовъ, увѣровалъ въ нихъ. Съ улыбкой, уже не слащаЖидкое золото 10.

145

вой, какъ всегда, а съ жестокой и похотливой, оскаливая свои бѣлые зубы, онъ покидалъ свою койку и крадучись приближался къ Маринѣ. Завязывалась борьба.
И онъ и она старались бороться тихо, и это еще усугубляло взаимное ожесточеніе. Каждый разъ Діонисіо вынужденъ былъ отступать. Но эти побѣды, кромѣ безеонныхъ
ночей, обходились Маринѣ въ ссадины и синяки на всемъ
тѣлѣ. А она вѣдь такъ его всегда холила и берегла!
У нея нашелся защитникъ и покровитель — Манагасъ. Съ первой же встрѣчи онъ обратилъ вниманіе на
Марину. Это была первая женщина, городская дама, съ
которой онъ соприкоснулся очень близко и вдобавокъ
еще въ такихъ выгодныхъ для него условіяхъ... Манагасъ — все здѣсь былъ, въ этой первобытной глуши съ
ся беззаконіемъ и безправіемъ. И законъ и право сосредоточивались въ Манагасѣ, въ немъ одномъ. Даже съ
Макферомъ онъ считался лишь въ дѣловой области. Все
яге остальное, прямо не связанное съ добычею нефти, не
касалось Макфсра, воспитавшатося на произволѣ и на
грубомъ насиліи. Человѣкъ деспотическій, смѣлый, —
даяге онъ побаивался метиса.
Манагасъ рѣшилъ: эта городская дама должна быть
его самкою. Именно такъ: не подругой, не любовницей,
а самкой. Мужъ? Но что такое мужъ, этотъ ягиденькій
счетоводъ? Манагасъ однимъ ударомъ кулака можегь
выбить изъ него духъ...
Марина давно забыла, что такое чувство къ мужчинѣ, тонкое, глубокое, съ переягиваніями, или же, если и
не это даже, то просто связь съ человѣкомъ одинаковой
съ нею породы и культуры. Безпринципность, кокаинъ,
голая чувственность И комиссары въ кожаныхъ курткахъ съ такими яге бандитскими физіономіями, какъ у
Манагаса, — все это научило ее смотрѣть проще на взаимоотношения двухъ половъ. Манагасъ раздраягалъ ее
рельефомъ своей мускулатуры, своимъ плоскимъ, въ
шрамахъ, лицомъ съ вывороченными губами и тѣмъ, что
онъ былъ здѣсь неограниченнымъ властелиномъ, властелиномъ надъ жизнью тысячъ людей...
И когда, онъ смотрѣлъ па нее узкими глазами, вытирая нлаткомъ вспотѣвшее лицо и грудь, у нея трепе146

тали ноздри, шалымъ и томнымъ становился взглядъ.
Еще не было произнесено между пими ни слова, не только о томъ, чего они оба хотѣли, а. и вообще ни о чемъ, они
уже сговорились и уже л? дал и случая. Этотъ случай —
Манагасъ увелъ Марину въ лѣсъ. Увелъ, какъ пещерный
дикарь свою покорную самку, и тамъ насладился съ нею.
Послѣ этого метисъ, поманивъ къ себѣ Діонисіо, погрозилъ ему своимъ страшнымъ хлыстомъ и сказалъ:
— Если ты захочешь спать съ нею, видишь это?
Діонисіо, увидавъ «это», попятился и забормоталъ:
— Я... я... ничего не хочу... Я совсѣмъ, совсѣмъ не
хочу съ нею спать...
Какъ отнесся къ этому товарищъ Добренькій?
Во всякомъ случаѣ, пожалуй, скорѣе одобрительно.
Во-первыхъ, это не противоречило коммунистической
дисциплинѣ, а, во-вторыхъ, ставши любовницей метиса,
она, товарищъ Фелейзенъ, можетъ вліять на него, и, вътретьихъ, пролетарское происхожденіе Манагаса было
внѣ всякихъ сомнѣній. Чего же еще?
Все шло нормально, если вообще это слово было
примѣнимо въ данномъ случаѣ.
Пыхтѣлн машины. Пыхтѣли, но уже не казались
Маринѣ стальными чудовищами. Все повышался и повышался въ земляныхъ бассейнахъ уровень добытой
нефти. Перепачканные мокрой землей и грязью индѣйцы рыли новые бассейны возлѣ новыхъ буровыхъ скважины Нефть будетъ накапливаться до тѣхъ поры пока
не будетъ сооруженъ нефтепроводъ, а тогда потоки жидкаго золота хлынуть къ морю, откуда съ разныхъ концовъ свѣта устремятся за нею наливные пароходы богатѣйшей флотиліи Чарли Смита,
Макферъ къ старости все больше и больше полнѣлъ.
Діоннсіо въ свободные отъ своихъ занятій часы высвистывалъ заунывные мотивы. Товарищъ Добренькій отъ
нечего дѣлать перечитывалъ соціалистическія брошюры
Ленина, Метиса и Марину уже не удовлетворяли встрѣ'ш въ лѣсу, и она проводила ночи у Манагаса, а днемъ,
истомленная, высыпалась, не слыша даже пыхтѣнія цилиндровъ, въ началѣ доводившихъ ее до изступленія...
147

Никогда еще ни одинъ мужчина не сжигалъ ее такими острыми ласками. Подъ ея опытнымъ руководствомъ, научился метисъ изощреннымъ тонкостямъ любви, и сталъ еще желаннѣе, еще неотразимѣе. Она досадовала объ одномъ лишь, что не было у нея подъ рукою
не только подруги, но и просто женщины, которой она
могла бы повѣрять тайны своихъ ночей со всѣми ихъ
подробностями...
Вспоминала прежнихъ своихъ любовниковъ. Ни къ
одному изъ нихъ не привязывалась надолго. Отдавалась
то изъ любопытства, то изъ распущенности, и если и не
обрывала сразу, то развѣ изъ особенной, жеіпцинамъ
лишь свойственной, «вѣжливости». И вотъ этотъ полузвѣрь и полудикарь, съ торсомъ гладіатора и съ головою
каторжника, нритягивалъ ее все больше и больше. Она
ѣхала сюда, какъ въ изгнаніе, какъ въ ссылку, а нашла
райское блаженство. И действительно — чѣмъ не рай?
Она видѣла. въ лѣсу хороводы обезьянъ, любовалась
еказочиымъ по краскамъ оиереніемъ диковинныхл,
птицъ. Растворяясь въ этомъ блаженствѣ, Марина не
замѣчала индѣйцевъ, мучившихся, подобно грѣшникамъ
Дантова ада, и на работѣ, и отъ голода и грязи, и въ
неволѣ концснтраціоннаго лагеря....

32.

Забилъ фонтанъ!

Лѣтъ пятьдесят, назадъ Глазъ Пантеры былъ зпаменитымъ воиномъ и вождемъ. Его гордая голова въ
пышномъ уборѣ изъ большихъ орлиныхъ перьевъ ноявлялась ііа страницах!, европейскихъ газетъ и журналовъ. И такой же головной уборъ, изъ такихъ же орлиныхъ перьевъ Глазъ Пантеры поднесъ Дону ГІедро —
послѣднему бразильскому императору, когда тотъ посѣтилъ Ибареллу.
Это было очень давно.
Тогда не было наѣздника, равнаго Глазу Пантеры,
не было другого, кто могъ бы такъ яге мѣтко, безъ промаха бить стрѣлою птицу на лету.
Тогда племя, предводимое Глазомъ Пантеры, имѣло
свои необозримыя пастбища, и тогда не знало оно еще
бѣлыхъ людей, принесшихъ въ этотъ край наснлія, алкоголь, корыстолюбіе, лолгь и еифилисъ, словомъ, все то,
что бѣлые называют, европейской цивилизаціей.
Такъ минуло полвѣка.
Воинственное племя превратилось въ орду жалкихъ,
ограбленныхъ нищихъ, а вождь, Глазъ Пантеры, въ старика съ помутнѣвшимт, взглядомъ и дрожащими руками.
A вѣдь эти выцвѣтшіе, слезящіеся глаза были дѣйствительно когда-то глазами пантеры, а эта рука на двадцать
метровъ метала тяжелое копье, пронзавшее насквозь и
человѣка, и звѣря,
149

И когда осешшми ночами иидѣйцы, эти рабы диктатора Эскабедо, отогрѣвались у костровъ, за колючей проволокой, подъ хриплое тявканье собакъ, своихъ четвероногихъ тюремщиковъ, и подъ переклики тюремщиковъ
двуногихъ, у самаго большого, самаго почетнаго костра,
сидѣлъ Глазъ Пантеры...
Беззвучно шептали что-то синія тонкія губы, взгляд!,
устремленъ былъ на вздрагивающее пламя, и тряслась
голова, словно подтверждая вспыхиваюіція воспоминанія, — только и осталось жить воспоминаніями: настоящее такъ ужасно. А, главное, унизительно, унизительно
для того, кто имѣлъ такое богатое прошлое и кто однимъ
мановеніемъ руки могъ послать на смерть десятки тысячъ воииовъ.
Безсонными ночами, въ отблескѣ ночныхъ костров!,,
думалъ Глазъ Пантеры одну и ту же думу. Проходили
мѣсяцы, пока онъ рѣшился, созвалъ стариковъ, бывшихъ слодвижниковъ вольной, прекрасной молодости
своей, и сказалъ имъ:
— Дольше терпѣть нельзя! Мы всѣ погибнемъ здѣсь.
Безславно погибнемъ, хуже, чѣмъ собаки, потому что и
собаку хозяипъ бережетъ и кормить.
— А что дѣлать? — задумались старики.
Хотя у вождя давно назрѣлъ отвѣтъ, но онъ иодѵмалъ, пожевалъ синими губами и только тогда молвилъ:
— Перебить этихъ бѣлыхъ собакъ и уйти далеко вт,
лѣса, гдѣ насъ не достанутъ жандармы Эскабедо.
Что и говорить — желанный планъ, но бѣлыхъ, хотя
и горсть, а вооруясены они до зубовъ. Смертоносенъ
огонь ихъ карабиновъ и револьверовъ. Много надеть
нндѣйцевъ въ неравной борьбѣ.
II па это готовь былъ отвѣтъ у Глаза Пантеры:
— Лучше умереть лсопардомъ, чѣмъ жить презрѣннымъ шакаломъ. Если надеть четверть племени, этой
жертвой оно дастъ свободную жизнь остальнымъ тремъ
четвертямъ. Живые, какъ героевъ, будутъ славословить
павшихъ!
И не узнали старики своего вождя, вѣрнѣе, узнали
его вновь такимъ, какимъ онъ былъ полвѣка назадъ.
150

Выпрямился согбенный станъ, вспыхнулъ мутный
взглядъ огнемъ отваги и молодости...
И вотъ пошло изъ устъ въ уста и среди тѣхъ, что въ
жидкой грязи, по колѣно въ водѣ, возводили гигантскіс
земляные бассейны, и среди тѣхъ, что прокладывали
нефтепроводы идущій на Алькантару.
Никто не заколебался, никто не отступилъ малодушно. Всѣ повторяли слова своего вождя:
— Лучше умереть леопардомъ, чѣмъ жить презрѣниымъ шакаломъ!...
По ночамъ, въ тиши своего кощентраціоннаго лагеря, ипдѣйды мастерили неболыніе. почти игрушечные
луки и такія же малеиькія стрѣлы. Нельзя ими убить
человѣка, нельзя даже мало-мальски серьезно ранить,
но можно оцарапать. Довольно и царапины! Наконечники стрѣлъ вымазаны были густой жидкостью. Л чтобы добыть эту жидкость, старая индіанка, знавшая
толкъ не только въ лечебныхъ травахъ, но и въ ядовитыхъ, насобравъ этихъ послѣднихъ, долго варила ихъ
по извѣстному ей способу, и получился ядъ сильнѣе и
смертоноснѣе змѣипаго. Малѣйшая царапина — и живое существо погибаетъ въ двѣ-три минуты...
Все было готово. А такъ какъ здѣсь всѣ ночи походили одна на другую въ смьтслѣ мѣръ предосторожности
бѣлыхъ господи противъ цвѣтныхъ рабовъ, то въ любую
ночь можно было поднять возстаніе...
Но индѣйцы ждали чего-то, ждали, пока забьетъ
фоптанъ. Было извѣстно, какое значеніе придавали бѣлые вотъ-вотъ готовому забить фонтану. Было извѣстно
по тѣмъ исполинскими по вмѣстимости бассейнами, которые за послѣднее время съ такой лихорадочной поспѣшпостью сооружались. Было извѣстно, что объ этомъ фонтанѣ уже по телеграфу оповѣщенъ живущій гдѣ-то очень
далеко, очень богатый человѣкъ. Мало ему и свонхъ
сокровищъ, и своего золота! Мало! Онъ желаетъ увеличивать свое несмѣтное богатство такими же несмѣтнымъ количествомъ ж и д к а я огня, огня изъ-ітодъ земли,
который почитается священными. ІІигдѣ. пожалуй, ни
въ одной семьѣ не ожидался съ такими нетерпѣиіемъ новорожденный, съ какими Макферъ, его инженеры и слу151

жащіе ожидали момента, когда со страшной силой вырвется изъ нѣдръ земли этотъ фонтанъ, первый фонтанъ
здѣсь. Передъ нимъ въ нѣсколько дней померкнеть добыча нѣсколькихъ мѣсяцевъ. За все это время попадалась нефть въ спокойномъ состояніи, медленно извлекаемая путемъ выкачиванія.
И вотъ онъ забилъ, забилъ этотъ желанный фоптанъ необыкновенной мощности. На семьдесятъ метровъ
вмѣстѣ со своей струею выбрасывалъ онъ камни съ землей и все то, что попадалось на пути бѣшено устремившейся вверхъ по глубокой скважинѣ нефти. По подсчету Макфера, фонтанъ будетъ выбрасывать въ день на
полъ-милліона долларовъ жидкаго золота, а, по словами
инженеровъ, это извержоніе продлится отъ пяти до шести
мѣсяцевъ.
Своя маленькая радіо-станція передавала въ Алькантару сенсаціонное свѣдѣніе, оттуда довѣренный Макфера уже по кабелю извѣстилъ Смита въ Парижъ и въ
Лондонъ. А Смитъ уже продавали, свою ибарелльскую
нефть, и ту, которая была, и ту, которая еще будешь.
Смитъ предписывали Макферу сдѣлать все возможное и
невозможное, чтобы нефтепроводъ былъ закопченъ въ
кратчайшій сроки...

33.

Кровь и огонь.

Ночи были особенно душны, полны особенной истомы. Такія ночи не предвѣщаютъ ливней. А ливни совсѣмъ не входили въ планы индѣйцевъ. Фонтанъ билъ,
билъ немолчно, наполняя цѣлую систему бассейновъ,
соединенныхъ глубокими ходами сообщеній. Макферъ
боялся, что новые бассейны не будугь поспѣвать за
этимъ ноистинѣ вулканическимъ изверженіемъ, и нефть,
наполнивъ все до краевъ, будетъ растекаться по той самой землѣ, откуда она выходить... А нефтепроводъ закончать развѣ только черезъ мѣсяцъ...
О, до чего душная ночь! Тюремщики, полунагіе до
пояса, изнываютъ. Нечѣмъ дышать. Стволы карабиновъ
почти нагрѣты, какъ и днемъ. Даже собаки притихли и
не перекликаются тихимъ тявканьемъ своимъ. Тучный
Макферъ, обливаясь потомъ, ворочается, не можетъ заснуть. Не спить и Діонисіо, глядя на пустую койку Марины, по обыкновенію проводящей ночь у Манагаса.
Въ эту ночь былъ приведет, въ исполненіе планъ
Глаза Пантеры, давшаго послѣдній бой бѣлымъ поработителямъ своего племени.
Индѣйцы, безшумно подползая къ проволокѣ, такъ
же безшумно «снимали» своихъ тюремщиковъ ядовитыми стрѣлами. Собаки яге, словно чуя то-то недоброе,
на этотъ разъ держались поодаль. Но живыя собаки не
такъ опасны, какъ живые люди. А люди одинъ за дру153

гим'ь падали. Собаки, всегда смѣлыя, разъяренный, бросавшіяся съ остервепѣпіемъ даже на мирно идущаго индѣйца, наученныя не переносить запаха двѣтныхъ людей, теперь жалобно, совсѣмъ жалобно выли...
Стражникъ увидѣлъ, какъ другой, рядомъ съ нимъ,
съ тихимъ стономъ, выронивъ свой винчестеръ, схватился за лицо. Въ это лицо впилась небольшая стрѣла.
Опытный стражникъ, изъ бывшихъ испанскихъ жандармовъ на Кубѣ, понялъ. что случилось, и еще болѣе понялъ, увидѣвъ на землѣ нѣсколько тѣлъ. Жуткая, многоликая опасность притаилась за этой колючей проволокой... A вѣдь нѣсколько мѣсяцевъ онъ думалъ, что за
этой проволокой ночуетъ двуногій скотъ, столь же покорный, сколь и безправный...
Жандармъ подняли, тревогу, етрѣляя въ воздухъ и
отступая на бараки. Его примѣру нослѣдовало еще
пѣсколько уцѣлѣвшихъ стражниковъ. Но уцѣлѣвшихъ
было меньше, чѣмъ погибшихъ огь предательскихъ ядовитыхъ стрѣлъ.
A индѣйцы, набрасывая на колючую проволоку лохмотья своихъ полосатыхъ одѣялъ, подсаживая другъ друга, перескакивали туда, гдѣ однихъ ждала смерть, другихъ — свобода и жизнь. Тѣ, кто въ нетерпѣніи ne хотѣлъ ждать очереди, обмотавъ руки тряпками, нечеловѣческимъ папряженіемъ, въ минуты подъема и экстаза
увеличивающим!, силы самыхъ обыкновенныхъ людей,
рвали проволоку, a совсѣмъ обезумѣвшіе разгрызали ее
зубами и съ окровавленнымъ ртомъ, пьяные отъ своей
крови и жаждая крови бѣлыхъ поработителей, выносились впередъ съ дикими, боевымъ, полузабытымъ кличемъ...
Бѣлые въ двѣ-три минуты были готовы къ отпору.
Наскоро одѣвшись, выбѣгали они изъ своихъ помѣщеній. Нападеніе было такъ неожиданно, такъ не предусмотрѣно, что не имѣлось заранѣе выработаннаго плана
защиты. Будь это именно такъ, гораздо удобнѣе было,
оставаясь въ своихъ жилищахъ, забаррикадировавпгась
въ нихъ, отстрѣливаться.
А такъ они всѣ въ ночномъ мракѣ, движимые стадии мъ началомъ, сбились въ кучу. Только стражники,
154

бьшшіе солдаты, жандармы и иолицейскіс, рассыпавшись, залегли дѣпью.
Одинъ Манагасъ превратить свой баракъ въ маленький блокгаузъ. Въ лучпіемъ случаѣ онъ отстоитъ свою
жизнь, въ худшемъ — отдастъ ее дорогой цѣною. Человѣкъ, самъ на своемъ вѣку убивавшій, изъ жестокихъ
дракъ выходившій съ глубокими шрамами, онъ былъ бы
почти спокоенъ, не будь съ нимъ эта женщина, нагая,
дрожащая и отъ страха, и отъ бѣшенства, что такъ не
во время эти выстрѣлы и эти крики вспугнули ея ночь,
ночь изступленной похоти... И, мѣшая Манагасу, она хваталась за его руки и, падая на колѣни, хватала за ноги.
— Что такое? Куда? Зачѣмъ?...
А онъ опрокинѵлъ столъ и загородилъ имъ дверь.
Сорвавъ съ койки матрацъ, еще теплый отъ двухъ безстыдно ласкавшихся тѣлъ, втиснулъ его въ окно, оставивъ небольшую щель...
Съ винчестеромъ, имѣя около себя ящдкъ ст. обоймами, Манагасъ занялъ позицію у своей амбразуры, нащупывая дуломъ густой мракъ, откуда надвигалась чсловѣческая гуща. Не оборачиваясь, онъ крикнулъ Маринѣ:
— Ложись на полъ, забейся подъ койку!
Но Марина, только сейчасъ понявъ все грозное, неотвратимое, могущее раздавить ее, раздавить обоихъ,
вмѣсто того, чтобы забиться подъ койку, забилась въ
истерикѣ.
Только двое мужчинъ не принимали участія въ оборонѣ — это Діонисіо и товарищъ Добренькій. Въ паникѣ искали они надежна го прикрытія, но все, рѣшительно все, казалось имъ ненадежпымъ...
Индѣйцы страшны были своей сгрудившейся, тысячеголовой массою. Страшны были тѣмъ.что не боялись этого града пуль, изъ коихъ каждая пронизывала нѣсколькихъ человѣкъ. Не задрожать, не отхлынуть... И, сознавая это, горсть бѣлыхъ наполнялась отчаяніемъ, мыслью,
что можно оттянуть конецъ еще на нѣсколько минуть,
но уйти отъ него нельзя, такъ какъ нельзя перебить все
это осатанѣвшее скопище...

Стражники, защищавшіеся лежа, вынуждены были
подняться: груды убитыхъ индѣйцевъ мѣшали стрѣлятг,
съ земли. Эти груды были человѣческимъ брустверомъ
для нападавшихъ. Припавч. къ этому брустверу, индѣйцы, вооруженные луками, выхватывали все новыя и новыя ягертвы. Тяжело и грузно свалился Макферъ, раненый въ голову большими камнемъ. Упало два инженера, падали остальные, а кто еще оставался на ногахъ, у
того не было уяге патроновъ.
Послѣдняя схватка.
Стражники отбивались прикладами, какъ дубинами.
Какъ дубины, приклады эти дробили черепа, а новые
индѣйцы, схватившись грудь съ грудью со смертельными врагами своими, вылущивали ими глаза, раздирали
твердыми ногтями лицо, перекусывали горло...
Послѣднимъ остался Манагасъ, дольше всѣхъ держась, упорнѣе всѣхъ огстрѣливаясь. Изсякли обоймы
винчестера, они, пустили, въ ходъ свои револьверы... И
вдругъ увидѣлъ передъ собою пустоту. По крайней мѣрѣ
живые индѣйцы уже не напирали на его блокгаузъ. Они
куда-то исчезли, оставивъ передъ окномъ около двадцати труповъ.
И это, какъ всякая неизвѣстность, повергло въ безпокойство Манагаса. Видимую опасность всегда предпочитаюти, невидимой. И такъ прошла, быть моягетъ, минута, быть моягетъ, — безконечность.
Индѣйцы, расправившись со всѣми, кромѣ Маиагаса. облили нефтью его баракъ и заяггли. И стало сразу
горячо и свѣтло. Баракъ наполнился дымомъ и ѣдкимъ
запахомъ гари. Метиса выкуривали, какъ выкуриваюгь
звѣрьковъ изъ глубокихъ норъ. Индѣйцамъ надо, чтобы
онъ покинулъ свое, ставшее невыносимымъ, убѣядаще.
Они его схватять и подвергнуть пыткамъ.
Нѣтъ, живой онъ не дастся въ руки этимъ краснокожимъ дьяволамъ! Но Марина, Марина? Ея участь
еще ужаснѣе. Прежде, чѣмъ сдѣлать съ нею то же самое,
что и съ нимъ, индѣйцы удовлетворять этой бѣлой ягеніциной свою мстительную, изголодавшуюся похоть...
160

Задрожалъ Манагасъ. Проснулся ревнивый самецъсобственникъ. Этого не будетъ. Индѣйцы получать ея
трунъ.
Уже нечѣмъ было дышать. Уже дымъ заволакивалъ
комнату... уже становилось горячо... Уже трещало сухое
дерево. Вспыхивало уже яркимъ отблескомъ пламени...
Манагасъ вотъ-вотъ упадетъ, упадетъ, чтобы никогда не
встать больше. Онъ схватилъ Марину и однимъ взмаіхомъ ножа перерѣзалъ ей горло. А самъ, съ этимъ же
окровавленнымъ пожомъ, раскидавъ ногами баррикаду,
выбѣжалъ и тотчасъ же облѣпленъ былъ со всѣхъ сторонъ гущей выросшихъ вдругъ индѣйцевъ. Поднимался
и опускался его ножъ, и съ каждымъ взмахомъ становилось меньше однимъ человѣкомъ. Но убыль эта была
такъ незамѣтна! Манагаса давили, какъ давить толпа.
Десятки рукъ рвали его мускулистое тѣло, рвали его
лицо...
Послѣднимъ впечатлѣніемъ было ослѣпительное зарево. Онъ видѣлъ много пожаровъ въ своей жизни, самъ
поджигалъ, но такого, какъ этотъ, — не видалъ... Горѣли бассейны, вмѣщавпііе въ себѣ столько нефти, сколько
вмѣщаетъ воды среднее озеро... Горѣлъ бушующимъ
огяеннымъ смерчомъ фонтанъ. Горѣли вышки, горѣла
еще не добытая нефть, еще таившаяся въ нѣдрахъ. Было
свѣтло, какъ при блескѣ молніи и все время былъ такъ
нестерпимо зноенъ раскаленный воздухъ... И багровыми
стали небеса...
Умиралъ и другой еще — Макферъ. Свалившись
послѣ раненія въ голову, онъ былъ буквально затоптаны
Сотни ногъ пробѣгали по его тучному тѣлу, по головѣ.
по лицу. Иогасающій взглядъ ловилъ послѣднее зрительное ощущеніе: чудовищный пожаръ нефтяного поля,
не знающій ничего равнаго себѣ по жуткой красотѣ и
разрушающей силѣ огня.
Въ эти лослѣдніе моменты Макферъ думалъ не о
себѣ. Всю свою жизнь былъ онъ вѣрной собакой своего
хозяина. Съ ним!., съ Чарли Смитомъ, связаны были
тюслѣднія трепетанія агонизирующаго мозга Макфера...
Громадные вложенные капиталы, работа нѣсколькихъ ыѣсяцевъ, многомилліонная добыча жидкаго золо157

та — все это погибло въ одну минуту, когда первый индѣецъ бросилъ первый зажженный факелъ въ первый
бассейнъ.
То, что недавно было Макферомъ, жестокимъ, эпергичнымъ, властным!,, теперь вздымалось неподвижной
горою, горою запекшейся крови, лохмотьевъ, съ расплюснутой, безформенной головою и кровавой маской вмѣсто
лица...
Во имя чего такой трагическій конецъ? Неумолима,
и почти неизбѣженъ законъ возмездія.
аъ угоду Смиту истреблялъ Макферъ чужіе промыслы, убивалъ мѣшавшихъ людей, а теперь убили его
самого. Сколько этотъ человѣкъ заставилъ пролить
слезъ? Цѣлое море! Теперь оно отомстило за себя. Только самъ онъ не могъ и не умѣлъ плакать: даже передъ
смертью...

34.

Въ ночномъ ресторанѣ.

Индѣйцы уничтожили радіо-станцію, инстинктомъ
дикарей угадавъ: это сооруженіе съ высокой мачтою таить въ себѣ какую-то опасность для нихъ. Но если бы и
не уничтожили, все равно никто изъ бѣлыхъ не успѣлъ
бы использовать высокую стальную мачту, до того стремительна была атака возставшихъ цвѣтныхъ рабовъ.
Лишь черезъ два дня вѣсть о катастрофѣ достигла
Алькантары и уже оттуда разнеслась по всему міру.
Эскабедо рвалъ и металъ. Б ъ его бюджетѣ «двадцать процентовъ» играли очень важную роль; и вотъ онъ
не только лишился этихъ двадцати процентовъ, но и вообще ни Чарли Смитъ, ни кто-либо другой не будетъ охотиться за концессіями.
Эскабедо обрушилъ все свое бѣшенство на индѣйцевъ, заработную плату коихъ получалъ онъ самъ цѣликомъ до послѣдней песеты.
Онъ выслалъ карательную экспедицію изъ двухъ
эскадроновъ конницы съ пулеметами и даже съ двумя
маленькими горными пушками.
Замотавъ и лошадей, и всадниковъ тяжелымъ, изнурительнымъ переходомъ, карательная экспедиція дотащилась до грандіознаго пожарища. Не только не утихло
оно, а продолжало посылать к ъ небесамъ цѣлое море бѵтующаго пламени съ чернымъ дымомъ, застилавшимъ
и солнце, и облака, и просвѣты ясной лазури. И днемъ
это было еще болѣе зловѣіце и жутко, нежели ночью...

Вмѣсто бараковъ — груды пепла. Разложившіеся
трупы были наполовину обглоданы шакалами и гіенами.
Трусливые хищники хозяйничали здѣсь во-всю на полпомъ безлюдьѣ, и только съ приближеніемъ отряда нехотя покинули свою добычу.
Эскадропы съ наслажденіемъ вернулись бы въ Алькантару, если бы не нриказъ Эскабедо нагнать индѣйцевъ и жестоко расправиться съ ними.
Слѣды нѣсколькихъ тысячи ногъ вели за 50—60 километровъ къ дремучими лѣсамъ, гдѣ и людямъ, и обезьянами легче и удобнѣе передвигаться по деревьями, нежели по землѣ. Начальники отряда, спѣшивъ своихъ
всадниковъ и развернувъ ихъ широкою цѣпью, попытался проникнуть въ лѣсъ, но попытка не имѣла не
только успѣха, а еще сопровождалась значительными потерями. Откуда-то сверху кто-то невидимый поражалъ
маленькими отравленными стрѣлами.
Ружейный огонь вслѣпую не далъ никакихъ результатовъ. Карательная экспедиція вернулась въ столицу,
не только никого не покаравъ, а въ своихъ собственных!,
рядахъ не досчитываясь трехъ офицеровъ и семнадцати
сол дать.
Начальники отряда, — Эскабедо кричали на него и
топали ногами, — былъ брошенъ въ военную тюрьму,
такой же клоповники, какъ и тюрьма гражданская.
Долго не моги успокоиться диктаторы Онъ такъ привыкъ обогащаться пятой частью ибарелльскихъ доходовъ «Британская Льва», что лишиться вдругъ этихъ
ежемѣсячныхъ милліонныхъ поступленій, каковыя онъ
тотчасъ яге переводили въ нью-іоркскіе и чикагскіе банки, было весьма непріятно.
И Эскабедо черезъ своихъ посланниковъ въ Лондонѣ и въ Па-рижѣ закатили Чарли Смиту чисто разбойничій ультиматумы если онъ, Чарли Смигь, не дастъ ему,
Эскабедо, полмилліоіга фунтовъ въ теченіе восьми дней,
онъ, Эскабедо, аннулируетъ всѣ концессіи, какъ настоящія, такъ и будущія и сами займется разработкою ттбарёлльской нефти.

160

Чарли Смитъ въ компаніи Григолеску и двухъ женщинъ кутилъ на Монмартрѣ. Свой столикъ въ модномъ
ночномъ ресторанѣ. Бутылки замороягеннаго шампанскаго смѣняли одна другую и по мѣрѣ того, какъ оиѣ
пустѣли, поднималось настроеніе Смита и тѣхъ, кто былъ
съ нимъ.
Дамы развлекали его по шаблону, ремесленно фальсифицируя и порывъ, и веселье. Нельзя вдохновляться,
когда продѣлываешь одно и то яге съ разными муягчинами изо дня въ день. Но Григолеску и Смиту казалось,
что оба они, каягдый по своему, неотразимы, и эти ягенщины дѣйствительно увлекаются ими.
Смитъ давно утратилъ наигранную свою презрительную гримасу съ брезгливой улыбкой, обнаягавшей уголъ
рта съ платиновыми зубами. Теперь онъ охотно подставлялъ свою расчесанную парикмахеромъ голову холеными ручкамъ одной изъ дамъ, желавшей увѣнчать его
фригійскимъ колпакоыъ изъ цвѣтной папиросной бумаги.
Другая дама пробовала втиснуть обширный голый
черепъ Григолеску въ бумажную съ золотыми зубчиками
корону.
Григолеску, потный и дымившійся, даже въ ночномъ кабакѣ не забывалъ разницы между собою и своимъ благодѣтелемъ.
— Нѣтъ, это ему корону, ему, ие мнѣ! Онъ король,
a мнѣ фригійскій колпакъ!...
И они обмѣнялись головными уборами.
Какая-то пѣвица что-то пропѣла въ искусственном!,
полумракѣ. A затѣмъ полумраки сдѣлался еще гуще, и
подъ звуки джаза начались танцы. Смитъ, подхвативъ
свою даму, началъ топтаться, кривляться и выдѣлывать
непристойньтя тѣлодвиженія. Это былъ пьяный шутъ въ
бумажной коронѣ. Если бы увидѣлъ его сейчасъ ктонибудь изъ тѣхъ, кто испытывал!, священный трепетъ
передъ именемъ этого человѣка за его милліоны и его
могущество на нефтяныхъ бирягахъ всего міра!
Послѣ танцевъ, подъ утро уже, проголодались. Былъ
эффектно поданъ шашлыкъ, нанизанный на шпаги, облитыя спиртомъ и пылавшія, подобно факелами. Эти
факелы такъ понравились Смиту, что онъ потребовали
Жидкое золото іі.

161

повторенія, и лакеи нѣсколько разъ дефилировали мимо него.
Это еще больше подзадорило Смита... Въ его хмелѣвшемъ мозгу родилась мысль... Онъ дернулъ скатерть,
со стола попадали бутылки, стаканы, тарелки. Съ другим!, столомъ — то же самое. Смитъ вытащилъ ихъ на
середину комнаты и сдвинулъ вмѣстѣ.
— Григолеску, ложись!
— Куда ложись?
— На столъ!
Григолеску, покорно, сопя и кряхтя, взгромоздила
свою тушу на оба стола, при содѣйствіи незнакомыха
мужчинъ и дамъ. Его подталкивали, тормошили, щекотали. Смитъ, схвативъ залитую виномъ скатерть, покрылъ ею своего собутыльника.
Всѣ кругомъ заплясали; одни съ визгомъ, другіе съ
нѣніемъ. И больше всѣхъ приплясывалъ и подвывала
Чарли Смита,. Онъ выхватилъ у одного изъ лакеевъ шпагу съ пламенемъ и нанизаннымъ шашлыкомъ и принялся откалывать вокругъ стола воинственный танецъ краснокожихъ. Почти такой же танецъ дня два-три назадъ
уже настоящіе краснокожіе исполняли на пожарищѣ
нефтяныхъ участковъ «Британскаго Льва».
Это было сигналомъ къ общей вакханаліи, заразившей не только публику, но и музыкантовъ. Что-то совершенно дикое заревѣлъ и загрохоталъ джазъ.
Григолеску истерически хохоталъ, и его громадный
животъ поднимался и опускался подъ скатертью...
Окружающіе находили все это страшно забавнымъ, а
Чарли Смитъ находилъ—и неподражаемо блестящимъ, л
остроумным!,. Ему все можно и все, что онъ дѣлаеть,
прекрасно, достойно подражанія.
Вотъ почему всѣ бросились подражать ему, и всѣмъ
хотѣлось поймать на себѣ его случайный, хотя бы мимолетный взглядъ. И дурачились, и спѣшили достать бумажные головные уборы даже тѣ, у кого совсѣмъ и въ
натурѣ не было ничего подобнаго, но Чарли Смитъ —
главный акціонеръ «Британскаго Льва» и подражать
ему — это хорошій тонъ.
1G2

И люди не завистливые, если не богатые, то вполнѣ
обезпеченные, за минуту притворявшіеся пьяными, совсѣмъ трезво и дѣловито восхищались вполголоса:
— Какъ онъ иоднялъ акціи ибарельской нефти!
— Еще бы, такая геніальная голова!
— Геніальная, конечно, но и счастье, счастье потрясающее! Онъ уничтожить Ванъ-Горна!
— Еще бы! Конечно! А этотъ фонтанъ, забившій надняхъ. По мощности ему ^ге было ничего равнаго даже
въ Баку!...
А виновпикъ этихъ подобострастныхъ восхищеній
усталь. Захотѣлось спять. Такъ думаютъ о мягкой постели счастливые и довольные собой люди. Они предвкушаютъ физическій отдыхъ и безмятежное пробужденіе,
сулящее однѣ сплошныя радости.
И Чарли Смитъ сдернулъ скатерть съ Григолеску.
— Вставай!
И всѣ гости спѣшшіи расплатиться по счету. Безъ
Смита оставаться здѣсь уже неинтересно. Да уже и день
былъ на дворѣ, и кромѣ того, всѣмъ хотѣлось выйти изъ
ресторана вмѣстѣ со Смитомъ и взглянуть, какая у него
машина, и какъ онъ будетъ садиться въ нее, чтобы потомъ описывать знакомымъ во всѣхъ подробностяхъ,
возбуждая въ нихъ вполнѣ понятную зависть.
И всѣ высыпали прямо на мутное, какъ бы шевелящееся прозрачнымъ туманомъ, монмартрское утро.
На каждой рукѣ Смита висѣло по женщияѣ. Онъ
поперемѣнно улыбался обѣимъ. Григолеску выступалъ
рядомъ въ съѣхавшей на затылокъ шляпѣ и съ еще
мокрыми глазами отъ недавннхъ слезъ пьянаго истерическаго смѣха. Хвостъ волосяной мыши своей онъ огіустилъ между бровями, приставая к ъ одной изъ дамъ Смита, похожа» ли онъ на Наполеона?
Смитъ сдѣлалъ движеніе к ъ своему шестимѣстному
«Испано», съ ливрейнымъ шофферомъ. Женщины еще
крѣпче вцѣпились въ его локти.
И вдругъ хриплый, застуженный голосъ лохматаго,
небритаго человѣка съ кипою свѣжихъ газетъ, прорѣзалъ
туманное утро:
163

— Телеграмма изъ Ибареллы! Возстаніе краспокожихъ! Третій день горитъ нефть!
И лохматый субъектъ устремился дальше, но за нимъ
бѣжали новые, выкрикивая то же самое:
— Ибарелла! Нефть горитъ третій день! Возстаніе
краснокожихъ!
Вначалѣ еще никто не могъ сообразить, — до того
усталый, отупѣвшій мозгъ далекъ былъ отъ этихъ выкриковъ...
Но Чарли Смита каждый Чгзъ этихъ выкриковъ билъ
по головѣ, какъ хлыстомъ. Грубо, какъ собаченокъ, онъ
стряхнулъ съ себя двухъ женщинъ, выхватилъ газету у
шмыгавшаго тутъ же мальчишки и впился въ крупные
сенсаціонпые заголовки первой страницы съ его же, Чарли Смита, портретомъ въ текстѣ.
Поблѣднѣвшій Григолеску читалъ черезъ плечо своего благодѣтеля...
А когда Смитъ въ бѣшенствѣ скомкалъ газету, отшвырпулъ ее и оглянулся, кругомъ него уже ие было никого, за исключеніемъ Григолеску. Никто изъ ночпыхъ
гостей ресторана уже не интересовался ни Чарли Смитомъ, ни его автомобилемъ. ни его шофферомъ. Преувеличенное воображеніе считало Смита конченпымъ, разореннымъ, погибшимъ, — отъ такихъ подальше! Даже соприкосновеніе съ ними приносить несчастье.
На минуту Чарли Смитъ настолько ослабѣлъ физически, что потерялъ способность двигаться. Онъ видѣлъ
панику на биржѣ. Видѣлъ искаженныя лица и сжатые
кулаки акціонеровъ. Видѣлъ торжество своихъ заклятыхъ враговъ... Онъ еще не упалъ, нѣтъ. онъ еще только зашатался, но Ибарелла дорого ему обойдется...
Григолеску ждалъ у имъ же открытой дверцы автомобиля. Смитъ не могъ сойти съ мѣста. Онъ былъ самъ
себѣ и смѣшонъ, и противень, и жалокъ.
Идіотъ! Въ бумажной коронѣ кривлялся съ шашлычнымъ факеломъ возлѣ накрытаго грязной скатертью
болвана Григолеску, не подозрѣвая, что въ это самое время горятъ и продолжаютъ горѣть милліоны его фунтовъ!
И тамъ уже не кабацкими факелами, а настоящими поджигали индѣйцы эти жидкіе, текучіе милліоны...
164

35.

«Наполеонъ нефти».

Сгорѣвшая ибарельская нефть, да еще на фонѣ такихъ трагическихъ декорацій съ сотнями труповъ бѣлыхъ и цвѣтныхъ людей — все это стало сенсаціей Парижа, затмившей всѣ убійства изъ ревности, всѣ разрѣзанные трупы въ чемоданахъ и въ корзинахъ.
Биржа давно не знала такихъ потрясепій.
Чарли Смитъ съ его громаднымъ состояніемъ могъ
еще выдержать этотъ ударъ. но всѣ тѣ, кто, повѣривъ
въ его счастливую, никогда не меркнувшую звѣзду,
устремился вмѣстѣ съ нимъ въ далекую, экзотическую
республику за нефтью, т . нѣсколько часовъ разорились.
Эти, казалось, ничего не стоящія акціи нашли нежданно - негаданно бойкій сбыть. Группа людей, несомнѣнно руководимая кѣмъ-то, скупила эти акціии скупила, не хватая за горло, не за гроши, а по довольно приличной цѣнѣ. И всѣ удивлялись. Потерпѣвшіе акціонеры видѣли къ этомъ какой-то «подвохъ», но все же снѣшили разстаться съ этими бумагами, принесшими катастрофу.
Чарли Смитъ долженъ былъ дать отчета, своими,
акціоперамъ. Собрались, какъ всегда., въ Парижскомъ
отдѣленіи «Британскаго Льва», возлѣ Большой Оперы.
Величественный залъ, величественный столъ и такіе же величественные, съ высокими спинками, стулья.
Подходящая обстановка для рѣшенія многомилліонныхъ
операцій.
165

Въ этотъ залъ Чарли Смитъ входилъ всегда послѣднимъ, заставляя себя ждать. Входилъ, какъ властелинъ,
какъ не знавгаій неудачъ побѣдитель. Да и развѣ до
сихъ поръ не побѣждалъ онъ на всѣхъ фронтахъ? Не
выхватывалъ онъ развѣ у Ванъ-Горна почти изъ-подъ
рукъ лучшіе, богатѣйшіе «куски» нефтяныхъ полей? Развѣ не побилъ онъ его въ борьбѣ за китайскій рынокъ?
И всѣ уже привыкли къ этому счастливому соперничеству.
— Ванъ-Горнъ уже старъ. Гдѣ ему тягаться съ молодымъ, полнымъ энергіи и смѣлости Чарли, съ его мертвой хваткой!...
Говорившіе такъ нѣсколысо лѣтъ въ одинъ день заговорили иначе:
— Въ сущности, что такое Смитъ? Выскочка, наглецы съ разбойничьимъ наскокомъ! Онъ даже не уметь,
онъ даже не удосужился хотя бы немного образовать себя. Какъ былъ, такъ и остался мальчишкою, разсыльттммъ Оттоманскаго банка въ Константинополѣ...
И тѵтъ же припоминалось:
— Теперь это основательно забыто, a вѣдь живы еще
.люди, на чьихъ глазахъ онъ укралъ изъ банка пятьсотъ
лиръ, послужившихь ему «основнымъ» капиталомъ.Нѣть,
куда же Смиту до Ванъ-Горна! Вотъ настоящій джентльмэнъ! Вышелъ не изъ темныхъ низовъ. подобно этому
негодяю, а уже родился въ богатствѣ. Его отецъ былъ
основателемъ «Калифорнійскаго Медвѣдя»...
Кстати, любопытно, почему такъ назвали трестъ,
впослѣдствіи покрывшій весь міръ своей сѣтью.
Отецъ Ванъ-Горна былъ страстный охотникъ. Однажды, у себя, въ Калифорніи, онъ преслѣдовалъ раненаго медвѣдя. Громадный звѣрь, истекая кровью, пробѣжалъ еще два-три километра,
Ванъ - Горит, за
нимъ, по пятамъ. Наконецт,, медвѣдь рухнулъ въ болото,
агонизируя, перевернулся всей своей тушей и издохъ.
Торжествующей
охотникъ,
наклонившись
надъ
своей добычей, почувствовалъ такой сильный запахъ,
какъ если бы звѣрь былъ весь пропитанъ нефтью. Такъ
отецъ Ванъ-Горнъ случайно для самого себя открылъ
166

калифорнійскія нефтяныя поля, ста.вшія знаменитыми...
Отсюда и трестъ «Калифорнійскій Медвѣдь».
Да, обыкновенно появлявшійся послѣдпнмъ, Чарли
Смитъ сейчасъ вошелъ однимъ изъ первыхъ. Недавній
апломбъ, всегда граничивпіій съ наглостью, покинули
его, — это разъ; а, во-вторыхъ, встрѣчая акціонеровъ
лицомъ къ лицу по одиночкѣ, онъ не дастъ накопиться
общему негодованію. Нѣкоторые холодно чуть коснулись
его руки, большинство яге ограничивалось небреж'нымъ
поклономъ издалиКогда всѣ заняли мѣста, поднялся Чарли Смитъ,
чего опять-таки никогда не дѣлалъ. Говорили онъ всегда,
не только сидя, а и развалясь.
— Господа, я выступаю передъ вами въ очень невыгодной роли, но прошу вниманія и спокойствія, прошу
выслушать меня до конца. Да, ибарельская катастрофа
нанесла нами большой ударъ. Но отчаянію не должно
быть мѣста. Я уже командировали спеціальную комиссію, чтобы на мѣстѣ выяснить происшедшее. Пока же
мы знаемъ одно: индѣйцы уничтожили все созданное и
добытое нами. Я не сомнѣваюсь, этотъ преступный и варварскій мятежи осуществлеяъ былъ тѣми, кто возбуждали противъ насъ наивныхъ и тупыхъ дикарейЧарли Смитъ сами не вѣрилъ своими послѣднимъ
словами, да и никто изъ присутствующихъ не повѣрилъ
ему. Съ мѣстъ раздалось:
— Пожалуйста, безъ туманныхъ намековъ! Говорите — кто?
— Кто? Я не сомнѣваюсь, это дѣло рукъ нашихъ
конкурентовъ. Они послали туда своихъ эмиссаровъ и...
Дальнѣйшее потонуло въ яростныхъ возгласахъ:
— Ложь! Онъ выдумываетъ басни о какихъ-то эмиссарахъ!
і
, I
и
— Если ужъ на то пошло, эмиссары эти — опъ сами,
Чарли Смита'.! Его Макферъ, получившій заслуягенное,
и этотъ бандитъ Эскабедо, этотъ рабовладѣлецъ...
— Кто же больше? Они заставляли работать по восемнадцати часовъ въ сутки голодныхъ людей...
— А ночью загоняли за колючую проволоку!...
167

Разгорались страсти, наливались кровью лица, ненавистью вспыхивали глаза...
Чарли Смитъ поблѣдиѣлъ.
— Дайте мнѣ кончить...
Выждавъ успокоенія, весьма, впрочемъ относительнаго, онъ продолжалъ:
— Выдержка, выдержка и выдержка! Все разрушенное будетъ мною возстановлено. Пусть не думаютъ наши
враги, что мы очистимъ для нихъ съ такимъ трудомъ
занятыя нами позиціи. Эскабедо требуетъ полъ-милліона
Фунтовъ. Я удовлетворю его изъ моихъ личныхъ средствъ.
Вообще я все рѣшительно беру на себя...
Овладѣвая настроеніемъ, видя, что къ нему уже начинаютъ прислушиваться и внимательнѣе, и съ меньшей злобою, Смитъ продолжалъ уже болѣе увѣренно:
— Господа, малодуитіе — плохой консультантъ въ
дѣлахъ. очень плохой. Только малодутіемъ, недостаткомъ выдержки объясняю я и ваше состояніе духа, и
тотъ прискорбный фактъ, что многіе изъ васъ начали
продавать свои акціи. Я еше въ точности не знаю, кто
ихъ скупаетъ, но знаю, что это безумецъ! Повторяю: Ибарелла — пашъ пландармъ, и мы его не очистимъ. Мои
инженеры открыли новыя мѣсторожденія. Передъ ними
блѣднѣетъ все то, что судьба временно отняла у насъ.
Изъ Ливерпуля уже отопіелъ па.роходъ съ новыми нефтечерпательными машинами... Послѣднее слово техники!
Онѣ приспособлены именно къ тѣмъ почвеннымъ условіямъ, гдѣ мы будемъ оперировать. Тамъ не будегь фонтановъ, но тамъ, въ каменистомъ грѵнтѣ. находятся цѣлыя
подземньтя озера нефти, неизсякаемой въ теченіе многихъ лѣтъ.
Смитъ сдѣлалъ паузу, обвелъ взглядомъ своихъ акціоперовъ. Онъ остался доволенъ. Къ нему возвращалось
утраченное довѣріе. Лица прояснялись. Смягчился даже самый непримиримый акціонеръ, худой, въ роговыхъ
очкахъ, съ внѣшностью пастора. Это онъ былъ сегодня
главнымъ застрѣлыцикомъ въ атакахъ на Чарли Смита. Опъ пришелъ на это засѣданіе вдвойнѣ накаленный:
и тѣмъ, что сдѣлался почти нищимъ, и тѣмъ, что се168

годня утромъ былъ выгнанъ любовницей, узнавшей о его
разореніи.
И чуя въ немъ ожесточеннѣйшаго противника, Смитъ
заговорилъ, не спуская глазъ съ пасторской физіономіи
и блестѣвшихъ на ней круглыхъ стеколъ въ роговой
оправѣ.
— Вы спросите: а какъ же рабочія руки? Вы скажете: довольно индѣйцевъ! Я самъ говорю — довольно!
Мы должны быть благодарны жизни за ея уроки, пусть
даже такіе безпощадные, какъ только что полученный.
Мой контракта съ двумя тысячами русскихъ казаковъ.
это вопросъ не дней, а часовъ... Казаки сметливы, трудолюбивы. выносливы, очень сильны физически. Каждый
изъ нихъ стоить но крайней мѣрѣ десяти индѣйцевъ.
Они создадутъ въ какой-нибудь годъ цѣлые города. Они
заселять пустыню... Мною будутъ заказаны здѣсь, во
Франціи, сотни переносныхъ домиковъ. Тамъ, на мѣстѣ,
каждый изъ нихъ молено собрать и сдѣлать обитаемымъ
въ 24 часа.
Чей-то голосъ, уже не зло, а иронически, подхватилъ:
— Да, казаковъ не посадишь за колючую проволоку! Ихъ надо хорошо кормить и... поить водкой...
Замѣчаніе вызвало смѣхъ, a смѣхъ — это уже хорошо. Онъ какъ бы разрядилъ послѣднія волны электричества, скопившагося во враждебной Чарли Смиту атмосферѣ. Кончилъ онъ ободряющую рѣчь свою уже подъ
аплодисменты, не стоя, а сидя, и уже вновь заиграла на
его блѣдномъ, ассимегричномъ лицѣ презрительная улыбка, обнажавшая уголъ рта съ платиновыми зубами. Пущаго эффекта ради, ограничившись короткимъ кивкомъ
головы, онъ вдругъ стремительно покинулъ засѣданіе.
Явился, какъ подсудимый, вышелъ. какъ побѣдитель.
Съ его уходомъ акціонеры, повскакавъ и сбившись
въ кучу, горячо обсуждали положеніе. Большинство,
продавшее свои акдіи, завидовало меньшинству, еще не
едѣлавшему этого. И меньшинство гордилось, а большинство каялось, видя себя посрамленнымъ.
Человѣкъ съ пасторской внѣшностью воспрянулъ
духомъ: немного терпѣнія, и онъ опять вернется къ своей
любовницѣ...
169

Померкшая-было звѣзда Чарли Смита засіяла вновь.
Тѣ, кто часъ назадъ бросали ему за этимъ столомъ оскорбительные выкрики и готовы были ринуться съ кулаками, теперь превозносили его до небесъ.
— Какая несокрушимо желѣзная воля въ этой маленькой фигуркѣ!
— Наполеонъ тоже былъ маленькій!
— Да здравствуешь нашъ Наполеонъ нефти!
И лишь одинокій пессимистическій голосъ замѣтилъ:
— Только не была бы для него Ибарелла вторымъ
Ватерло...
Кругомъ зашикали:
.— Какъ вамъ не стыдно разводить черную меланхолію!
— Этотъ человѣкъ отмѣченъ судьбою! Мы пойдемъ
вмѣсгЬ съ нимъ до конца! И вмѣстѣ съ нимъ восторжествуемъ!

36.

Контрактъ въ неизвѣстность.

Левецки хотѣлъ увидѣть блондинку въ бархатном!,
платьѣ и въ зеленыхъ туфелькахъ, въ третій разъ такъ
безслѣдно ускользнувшую o n . него.
Танцуя съ Катею на балу кавказскихъ горцевъ, онъ
успѣлъ перемолвиться съ нею нѣсколькими словами, но
въ надеждѣ, что они проведутъ часть вечера вмѣстѣ, не
успѣлъ узнать, кто она. А между тѣмъ, будь извѣстна
ея фамилія, ее легче было бы отыскать.
И оігь всиомнилъ, какъ одинъ крупный нефтяники,
примѣрно такого же калибра, какъ Ванъ-Горнъ. нашелъ
свою будущую жену, тоже русскую. Нефтяникъ увидалъ
ее мелькомъ. Она произвела на него сильное впечатлѣніе.
Фамилія этой дамы была ему извѣстпа, адреса же ея никто не могъ указать. Тогда нефтяникъ мобилизовалъ
цѣлую бригаду сыщиковъ. Они въ нѣсколько дней разыскали даму, а еще черезъ нѣсколько дней она сдѣлалась женою многомилліонера.
Левецки всиомнилъ этотъ случай съ легкой улыбкой. Самъ опъ прибѣгать къ содѣйствію сыщиковъ ие
намѣренъ вовсе, но встрѣтить свою венеціанскую знакомую незнакомку былъ бы весьма не прочь.
Онъ «ради нея» поѣхалъ на армянскій балъ и на
балъ писателей, но ни у армянъ, ни у писателей Кати не
было. Такія встрѣчи всегда случайны, а если хочешь
кого-нибудь увидѣть и ждешь этого, надежды оказываются тщетными.
171

И на этихъ балахъ онъ проскучали, хотя танцовалъ
очень много.
Въ газетахъ онъ увидѣлъ анонсъ: «Инженеръ Авнатамовъ сдѣлаетъ докладъ о совѣтской нефти».
Левецки пошелъ на доклады заинтересовавтиій его.
Докладъ привлеки почти весь нефтяной міръ Парижа.
Были русскіе, англичане, армяне, румыны, поляки, были всѣ тѣ, кто хотѣлъ услышать правду о совѣтскихъ
нефтяныхъ «достиженіяхъ». Было нѣсколько типовъ несомпѣпно большевицкаго стиля. Господа эти уже напереди похвалялись разбить по всѣмъ пунктами докладчика.
Левецки тотчасъ же узнали въ Авнатамовѣ красив а я брюнета, сидѣвшаго на горскомъ балу вмѣстѣ съ пѣвицею и съ блондинкою въ бархатномъ платьѣ.
Подкупающая внѣшность инженера, ясный, смѣлый
взглядъ и несомнѣнное знаніе предмета — все это съ
первыхъ яге словъ захватило аудиторію, и къ концу доклада онъ уяге совсѣмъ овладѣлъ слушателями.
Оперируя безпощаднымъ языкомъ фактовъ. цыфръ,
онъ доказали и убѣдилъ, что добыча совѣтской нефти
ведется частью варварскими, частью хищническими способом!,, и уровень этой добычи понижается, хотя долягенъ былъ бы повышаться, такъ какъ нефтяное наслѣдство императорской Госсіи большевики получили въ иолномъ порядкѣ и въ неприкосновенности. И тутъ же инженеръ сослался на Гумынію. гдѣ нефтяное хозяйство, разоренное до тла во время войны, зацвѣло и разбогатѣло.
Красные «спецы», обѣщавшіе разнести въ пухъ и
ирахъ докладчика, посрамлепные, сконфуягеино молчали.
Къ нему сквозь толпу протискивались французскіе,
американскіе и англійскіе журналисты, чтобы получить
интервью и текстъ сенсаціоннаго доклада.
Левецки подошелъ послѣднимъ, имѣя готовое предложеніе. Именно такой инягенеръ будетъ цѣннымъ и полезными для Ибарелльт. Они познакомились. Левецки
сказали:
— Вы сдѣлали очень хорошій доігладъ...
172

Звучало куда менѣе восторженно, чѣмъ бурные комплименты всѣхъ остальныхъ. Но въ этомъ были и особенная значительность, и особенный вѣсъ.
Они условились: Авнатамовъ пріѣдетъ къ нему на
слѣдующій день обѣдать.
За обѣдомъ Левецки, со свойственной ему манерой,
пытливо присматривался и прислушивался къ своему
гостю. И осторожный, недовѣрчивый. на этотъ разъ вынесъ виолнѣ благопріятное впечатлѣніе.
— Почему вы не работаете по своей спеціальпости
практически? Доклады, лекціи — все это очень хорошо, но инженеръ, какъ вы, дѣятелыіый, молодой, долженъ быть на дѣлѣ...
Левецки затронулъ больное мѣсто. Авнатамовъ
вдрѵгъ вспыхнулъ, оживился:
— О, я самъ объ этомъ мечтаю. Я самъ стосковался
по созидательной работѣ. Я, такъ сказать, выросъ на
нефти. Мой отецъ былъ нефтяникъ и мы, пятеро его сыновей — всѣ нефтяники. Первыя воспріятія моего дѣтства — это бьющіе фонтаны нефти въ Баку. Но теперь,
къ сожалѣнію, такъ трудно найти примѣненіе своимъ
силамъ. Всѣ мѣста разобраны, все переполнено, воздѣ
свои люди... И вотъ, волей-неволей, ограничиваешься теоріей, вмѣсто практики! — съ грустью въ голосѣ и въ
темныхъ южныхъ глазахъ закончила, Авнатамовъ.
Левецки ничего не отвѣтилъ, но когда послѣ дессерта
они перешли въ кабинета, пить кофе, Левецки, наливая
гостю ликера,, задалъ вопросы
— А вы согласились бы вмѣсаѣ съ нами заняться
добычею нефти?
— Вмѣстѣ съ вами? — переспросилъ инженеръ, —
будемъ откровенны: ваше имя тѣсно связано съ именема,
Ванъ-Горна, а Ванъ-Горнъ связанъ съ совѣтской нефтью.
Я — принцнпіальный противникъ обіценія съ большевиками, въ особенности же въ смыслѣ покупки у ниха,
нефти. Для этихъ мерзавцевъ нефть — кислородъ. Она,
има, даетъ возможность дышать. Безъ валюты, которую
они получаютъ за нашу нефть, украденную у насъ, они
погибли бы давно. Теперь вы меня понимаете?
173

— Вполнѣ понимаю, — подхватилъ Левецки, — но
даю вамъ слово, что Ванъ-Горнъ такъ же ненавидитъ советскую власть, какъ и вы, если не больше. И вѣрьте
мнѣ, его договоръ съ ними—это своего рода... какъ вамъ
сказать... дипломатическій ходъ, результать котораго...
Но я и такъ сказалъ больше, чѣмъ можно. Когда вы узнаете все, а это вы узнаете скоро, вы увидите, какой человѣкъ Ванъ-Горнъ!
— Я вамъ вѣрю и готовъ съ вами работать, — согласился инженеръ.
— Это хорошо. Я очень радъ. Значить, но рукамъ?
Можетъ-быть, мы сегодня же составимъ контракта?
— До контракта я все же хотѣлъ бы знать кой-какія
подробности — улыбнулся инженеръ мягкой улыбкой,
озарившей его смугло-матовое лицо.
— Видите ли, здѣсь опять все на вашемъ личномъ
довѣріи ко мнѣ. To-есть это не касается финансовой стороны. Я предлагаю контракта, на годъ и жалованье за
шесть мѣсяцевъ впередъ, но я сейчасъ не въ иравѣ, вы
не обидитесь на меня, да, не въ ііравѣ открыть всѣ карты, куда мы ѣдемъ, гдѣ мы будемъ работать. Пока это
секреть. Даже для васъ, близкаго будущаго сотрудника.
И долженъ еще добавить: наша предполагаемая, —
«экспедиція» хотѣлъ сказать Левецки и поправился: —
поѣздка—это вещь немного опасная и рискованная. Одно
скажу: это не Совдепія. Если васъ не останавливаютъ
рискъ и временная неизвѣстность, я буду счастливь
имѣть васъ нашимъ, нашимъ... — не кончили. Левецки,
и, отпивъ зелѳнаго маслянистаго ликера, выжидающе
смотрѣлъ па собесѣдника.
Инженеръ не сразу отвѣтилъ, озадаченный таинственностью обстановки предложенія. А съ другой стороны, это было такъ интересно, такъ маняще и такт, хотелось новыхъ впечатлѣній...
Левецки паблюдалъ перемѣнчивую игру лица гостя,
а гость, подумавъ, отвѣтилъ:
— Я согласенъ.
— Вотъ и хорошо! Диктуйте ватшг условія. Они будутъ приняты.
Набросали черновикъ контракта.
174

— Завтра мы его подігатпемъ, а ровно черезъ десять
дней вы должны быть въ Тріестѣ. Въ отелѣ «Мирамаръ»
для васъ будетъ оставленъ одиннадцатый номеръ. Къ
вамъ явится человѣкъ по фамиліи Писаревскій. Можете ему довѣриться вполнѣ. Дальнѣйшій путь вашъ вдвоемъ уже будетъ слѣдовать моремъ.
Черезъ десять дней Авнатамовъ былъ въ Тріеетѣ.
Въ «Мирамарѣ» отвели ему одиннадцатый номеръ, а черезъ часъ у него уже былъ Писаревскій, типичный офицеръ въ штатскомъ. На слѣдующій день рано утромъ
они вмѣстѣ уѣхали на моторной лодкѣ въ неизвѣстномъ
для Авнатамова направленіи...

37.

Среди

океана.

Уже давно позади осталось узенькое «горлышко бутылки».
Бутылка — это Средиземное море, а узенькое горлышко — Гибралтарскій проливъ, называвшійся гораздо поэтичнѣе въ древности Геркулесовыми Столбами.
Все это поблѣднѣло и уменьшилось, какъ поблѣднѣла и уменьшилась Европа, теперь такая ненужная,
постылая для этихъ трехсотъ пятидесяти человѣкъ, пересѣкавшихъ океанъ по направленію къ Южной Америкѣ. Громадный полукупецъ-полупассажиръ шелъ подъ яркимъ двухцвѣтнымъ, съ тремя полосками, флагомъ. Пароходъ назывался «Янина», что съ одинаковымъ успѣхомъ могло сойти и за греко-албанскій пароходъ, и за
женское католическое имя.
Могучій двухтрубный гигантъ движется съ большой скоростью, но только она не ощутима средь воднаго пространства безъ конца краю и безъ единой твердой
точки ни на горизонтѣ, ни вообще. «Янина» еще не проснулась, какъ слѣдуетъ. Все населеніе въ каютахъ. На
палубѣ, опершись на парапета и вдыхая чистый утренпій
воздухъ, обвѣваемые бодрящимъ вѣтеркомъ, двое. Тугаринъ въ штатскомъ и невысокій, плотный въ обще-морской формѣ канитанъ перваго ранга Алексѣй Николаевичъ Поповъ, съ бритымъ энергичнымъ лицомъ. Онъ
ведетъ этоть замаскированный военный корабль.
180

Поповъ — выдающійся морской офицеръ, сперва
блестяще воевавшій въ Черпомъ морѣ, подъ начальствомъ адмирала Колчака, съ германо-турецкимъ флотомъ,
a затѣмъ потопившій въ Каспійской пучинѣ цѣлую большевицкую армаду. Красные заочно приговорили его къ
разстрѣлу.
Тугаринъ и Поповъ продолжали начатый разговори.
Поповъ, ловко закуривъ на вѣтру папиросу, говорили:
— А только, если немного даже вникнуть, вся наша
авантюра — это одно безуміе! Но именно потому, что она
безуміе, она имѣетъ шансы на успѣхъ. Только подумать;
въ мирное время военный корабль, притворившись пассажирскими, за тридевять земель и морей, устремляется
покорять цѣлое государство, съ населеніемъ въ нѣсколько милліоновъ. Это ли не фантастика? Только въ головѣ Ванъ-Горна могъ родиться такой дерзко-геніальный
планъ!
— И только съ его средствами онъ можетъ быть
осуществленъ! — подхватили Тугаринъ. — Да, скажите,
дорогой Алексѣй Николаевичи, я вѣдь кавалеристъ и
вашихъ морскихъ законовъ и правили не знаю: какой-нибудь дѣйствительно военный корабль имѣетъ право насъ
остановить?
— Безусловно. Только въ мирное время этими правомъ рѣдко пользуются. Для этого надо внушить серьезныя нодозрѣнія. Но мы, напрігмѣръ, менѣе всего похожи на пиратское судно, либо же торгующее невольниками. Да и не здѣсь охотятся за пиратами, а въ Тихомъ
и Индійскомъ океана,хъ.
— Но все-таки, допустимъ, какой-нибудь, скажемъ,
англійскій или американскій крейсеръ почтили бы насъ
особенными вниманіемъ...
— Сколько угодно, — пожалъ плечами Поповъ, —
онъ прикажешь намъ остановиться, спустить шлюпку,
поднимутся къ намъ офицеры, провѣрятъ наши бумаги,
ѵбѣдятся, что все въ порядкѣ, убѣдятся. что пассажиры
наши — русскіе эмигранты, ѣдущіе въ Перу, на землю и
на физическій трудъ. Затѣмъ, можетъ быть или не быть
легкій, поверхностный осмотри, который имъ пичего не
Жидкое золото 12.

177

дастъ и не скажетъ и—до свиданія! Нѣтъ совсѣмъ ничего
страшнаго!
— Ничего, — согласился Тугаринъ,—а все-таки вы
нравы: безумная авантюра... Безумная! — смакуя это слово съ особеннымъ удовольствіемъ, іюдчеркнулъ Тугаринъ.
Ему такъ наскучили за эти нѣсколько мѣсяцевъ парижскіе будни, что онъ счастливъ былъ броситься, очертя голову, въ новыя сильныя ощущенія. Главное же: если
онъ благополучно «сдастъ экзаменъ» въ Ибареллѣ, этой
цѣною обѣщано было ему то, что онъ считалъ смыеломъ
всей своей жизни. Ііослѣ нѣкоторой паузы онъ продолжалъ:
— Характерно, что въ «безуміе» повѣрилъ даже Левецки, такой уравновѣшенный, ничуть не склонный къ
воинственной романтикѣ... Чѣмъ больше я присматриваюсь къ нему, тѣмъ больше онъ мнѣ по сердцу. Я въ
людяхъ цѣню именно эту непоказную отвагу, спокойную, почти застѣнчивую. Такіе, какъ онъ, были среди
нашихъ пѣхотныхъ скрицеровъ — людей скромнаго подвига. Они искренно удивились бы и даже сконфузились
бы, услышавъ, что они герои... А вотъ донъ Хозе совсѣмъ другой тинъ героя. Онъ театраленъ даже въ своемъ благородствѣ, и если ему суждено, онъ съ такимъ
же театральнымъ безстрашіемъ ногибнетъ. Онъ мнѣ тоже нравится, нравится весь и со своей позой, и со своимъ
личнымъ горемъ, и со своимъ почти языческимъ суевѣріемъ. Какъ трогательно бережно везетъ онъ въ своей
каютѣ этотъ барельефъ святого Марка. Отъ души желаю
ему быть нрезидентомъ. Въ немъ есть и воля, и вкусъ къ
власти... Испанецъ, испанецъ съ ногъ до головы... Только сумасшедшее, нелѣпое время, какъ наше, могло объединить эмигрантовъ экзотической республики съ нами,
бѣлымъ офицерствомъ. Полгода назадъ самое имя Ибареллц было такое чуждое и смутное для насъ. И вогь
мы спаялись вмѣстѣ и на жизнь и на смерть, и пустились в!) чортъ знаетъ какую даль отвоевывать эту самую
Ибареллу, еще не отвоева.въ у своихъ болыиевиковъ свою
Россію. До чего это дико все...
II Тугаринъ умолкъ, умолкъ подъ впечатлѣніемъ
имъ же только что высказаннаго...
178

38.

Нежеланная встрѣча.

Самое неотвратимое, самое страшное всегда, или почти всегда, сваливается нежданно-негаданно, какъ громъ
средь ясныхъ небесъ.
Такъ внезапно приходятъ войны, катастрофы, революции и человѣческія стихійныя и просто несчастья и
болѣзни.
Такимъ же громомъ средь ясныхъ небесъ была для
«Янины» сигнализація какого-то крейсера. Своими флажками онъ приказывали ей остановиться.
Поповъ, Тугаринъ, Левецки, донъ Хозе и Авнатамовъ были на капитанскомъ мостикѣ. Въ первую половину дня никто и ничто не нарушало безмятежной, замкнутой въ круги океанской глади, жизни. Правда, «Янина», имѣя свои основанія, шла въ сторонѣ отъ большого
морского пути, но все же — хотя бы одинъ дымокъ на
горизонтѣ!...
И вдругъ Поповъ въ свой бинокль разглядѣлъ двигавшійся ііавстрѣчу «Янинѣ» крейсеръ. Еще между пароходомъ и этимъ военными кораблемъ было значительное пространство, а уже Поповъ опытными глазомъ
моряка опредѣлилъ:
Узнаю силуэтъ руоскаго крейсера. To-есть онъ
былъ русскій, а теперь совѣтскій.
И, опустивъ бинокль, обвели взглядомъ всѣхъ, кто
былъ съ ними на мостикѣ.
179

Новость произвела впечатлѣніе. Какой угодно крейсеръ вызвалъ бы любопытство съ отгѣнкомъ легкой тревоги, пожалуй, никакъ не болѣе, но совсѣмъ другое дѣло
обратить на себя вниманіе военнаго корабля Совѣтовъ.
Во-первыхъ, три четверти пассажиров!, здѣсь —
сплошь русскіе офицеры-бѣлогвардейцы, пепавидимые
большевиками; во-вторыхъ, большевицкіе моряки, предводимые комиссарами изъ грабителей и убійцъ, уже навѣрное не ограничатся поверхностными, осмотромъ н,
въ-третьихъ, что для нихъ такое небольшая страна, подъ
флагомъ которой идетъ «Янина»? Каждый военный совѣтскій корабль въ то яге время — пиратское судно, съ
удовольствіемъ готовое ограбить океанскій пароходъ, везущій мало ли какія цѣпности...
Лида всѣхъ были напряженно спокойны, всѣхъ, за
исключеніемъ Авнатамова. Матовы я черты его и темные
глаза отраягали волненіе. Онъ всиомнилъ оставшихся въ
Парижѣ мать, сестру, братьевъ и холодомъ обвѣяло
всего...
A зловѣщій крейсеръ исполинскимъ аспидпаго цвѣта
утюгомъ, глубоко сидѣвшимъ въ водѣ, быстро приближался къ беззащитному пароходу во всеоруягіи своей
стальной брони и своихъ мощныхъ пушекъ...
Уже не было никакихъ сомнѣній. И ІІоповъ и остальные явственно прочли выведенное красными буквами:
«Авангардъ Революцш».
Къ Попову обратились всѣ взоры. Отъ него зависитъ предпринять то или иное рѣшеніе. Въ атотъ грозный момеитъ онъ — единственный х о з я і т ъ положенія,
командиръ парохода, облеченный дтгтаторской властью.
Онъ и только онъ одинъ!...
И, повинуясь сигпалу совѣтскаго крейсера, Поповъ
повернулъ ручку машиннаго телеграфа на «стоиъ». Громадный пароходъ содрогнулся весь, какъ живое существо, замедлили, ходи,, остановился, и вмѣстѣ съ тѣмъ затихло и смолкло могучее пыхтѣиіе машинъ...
Остановился и крейсеръ, и хотя онъ былъ приблизительно въ полуверстѣ, но сквозь удивительной прозрачности морской воздухъ ясно различались сѣрыя пятна
180

лицъ — много этихъ пятеігь — высыпавшихъ на палубу
матросовъ.
Большевики спустили шлюпку. Она быстро поплыла
къ «Янинѣ».
— Пойдемте навстрѣчу гостямъ, —предложилъ Поповъ, спускаясь съ каіттанскато мостика по узенькой
крутой лѣстницѣ.
Внизу к ъ нему подошелъ его помощника., тоже
бывіпій русскій морской офицеръ. ІІоповъ что-то шепнула, ему. Помощникъ отчетливо козырнулъ и удалился.
ІІяті. человѣкъ поднялось но трапу на борта. «Янины». Три морскихъ офицера и два комиссара. Всѣ съ
красными звѣздами и нашитыми на рукавахъ ромбиками. У каждаго сбоку револьвера..
ГІоповъ, донъ Хозе, Тугаринъ и Левецки встрѣтили
ихъ, стоя полукругомъ. Никто изъ этого полукруга не
шевельнулся. Левецки съ любоиытствомъ разематривалъ большевиковъ. До сихъ поръ онъ только читалъ и
слышала, о ниха., а сейчасъ увидала, лицомъ ка. лицу
самыхъ подлинныха. активныхъ слугъ Ш-го Интернаціонала.
Хотя гости были не только независимы, но и нагло
развязны, имъ все же хотѣлось быть европейцами, а пролетарскимъ морякамъ хотѣлось сойти за настоящиха.
офицеровъ. И, подтянувшись, они са> преувеличенной,
быть можетъ, «офицсрскостъю», отдали честь.
Имъ никто не отвѣтилъ. Поновъ, разставивъ ноги и
чуть-чуть покачиваясь, всѣмъ своимъ крѣпкнмъ и плотнымъ корнусомъ, засунувъ руки въ карманы, съ презрительной усмѣшкой смотрѣла. на этихъ моряковъ-чекистовъ.
При всемъ своемъ нахальствѣ, при всемъ сознаніи
своего физическаго превосходства — за ними броня и
пушки, за ними нятьсотъ головорѣзовъ, — они опѣшнли, получивъ такое оскорбленіе...
И все-таки, а, можетъ-быть, поэтому, одинъ изъ
нихъ рѣшилъ назвать себя и товарищей и на варварскомъ французскомъ я з ы к ѣ началъ:
— Ну сомъ лэ офисіе де...
181

— Полно! — перебила, его Поповъ на чистѣйшемъ
русскомъ языкѣ, — мы знаемъ, какіе вы офицеры... Ну,
такъ что вамъ здѣсь надо?
Одинъ эффектъ слѣдовалъ за другимъ: не успѣли
большевики ощутить новое оскорбленіе изъ устъ кого-же
— русскаго бѣлогвардейца, какъ самый долговязый изъ
нихъ, съ наиболѣе преступной внѣшностыо, узналъ Тугарина. Да, это былъ тотъ самый «бѣлобандитъ» Тугаринъ, два года тому назадъ ему, комиссару Владикавказа, товарищу Солохненкову, приславшій въ кожаномъ
мѣшкѣ головы двухъ его ближайшихъ помощниковъ-чекистовъ. Въ приколотой къ мѣшку запискѣ онъ пообѣщала, сдѣлать то же самое и съ нимъ, Солохненковымъ. Зная, что Тугаринъ обѣщанія свои выполняет!,
и пустой угрозою они не останутся, Солохненковъ тряхнулъ кремлевскими связями, по телеграфу устроилъ себѣ перемѣщеніе комиссаромъ въ балтійской флотъ.
Частью въ Ленинградѣ, частью въ Кронштадтѣ, частью
на военныхъ корабляхъ, онъ чувствовалъ себя въ безопасности. Страшный бѣлобандитъ былъ далеко.
И вдругъ судьба свела его съ Тугариныма,, но теперь они помѣнялись ролями. Тугаринъ теперь уже не
грозный и неуловимый начальникъ горско-казачьей партизанщины, а беззащитный пассажира, беззащитнаго парохода.
Съ одной стороны, это именно такъ, а съ
другой слишкомъ подозрительно вызывающе поведеиіе
этихъ бѣлогвардейцевъ. Что же должно таиться пода,
ихъ нрезрительнымъ спокойствіема,? Что? Не будь этого,
будь растерянность и паника, Солохненковъ тутъ же всадила, бы 'Гагарину пулю въ животъ, да, въ животъ, чтобы не сразу умеръ, а помучился... Ііѣта,, все странно
здѣсь. Странно и это увидѣнное уже не однимъ Солохненковымъ, a всѣми пятью товарищами: капитана,, встрѣтившій ихъ ва, раскачку и съ засунутыми
въ карманы руками, медленно повернулся къ нимъ спиною и лицомъ туда, гдѣ высоко на крышѣ рубки радіотелеграфа стоялъ его помощникъ съ двумя опущенными
флагами. Капитанъ сдѣлалъ ему утвердительное двн182

женіе головой, и помощники тотчасъ же начали сигнализировать обоими флагамиКрасными моряками показалось, что они сходяти
съ ума... Они поняли этотъ сигналь и вмѣстѣ съ тѣмъ —
всю обреченность своего положенія.
Бѣшенство отчаянія внушило до послѣдняго защищаться. разъ они очутились въ ловушкѣ, въ которую
сами же полѣзли...
И не успѣли они схватиться за револьверы, какъ
нѣсколько рослыхъ и сильныхъ людей, сбивъ ихъ въ
кучу, обезоружили, скрутили ими за спину руки и подвели къ парапету.
Большевики съ ужасомъ въ глазахъ смотрѣли на
свой крейсеръ, такой въ этотъ моментъ безпомощный для
нихъ и со своей бронею и со своими пушками...
И на крейсерѣ замѣтно было смятеніе.На пароходъ наведены были десятки биноклей. Метались и то-то кричали въ рупоръ. Готовились спускать новыя шлюпки...
Раздался все потрясшій кругомъ взрывъ. За нимъ
тотчасъ же другой, еще болѣе мощный. Съ оглушительными грохотомъ, въ адскомъ пламени, со страшною силою взметнуло вверхъ тяжелые обломки корабля, въ иеремѣшку съ людьми, разорванными, обезглавленными...
Стройный, словно изъ одного куска металла отлитой, крейсеръ какъ бы пополамъ раскололся. И въ огнѣ,
и въ густыхъ клубахъ дыма обѣ половинки начали
быстро, быстро погружаться, одна — носомъ кверху,
другая — кормою. Вмѣстѣ съ крейсеромъ погибали его
человѣческій муравейники. Только немногими уцѣлѣвиіимъ удалось спрыгнуть въ воду, но и этими не откуда и не отъ кого было ждать помощи...
Шлюпка съ тремя гребцами бросилась спасать товарищей, но не только никого не спасла., а и всѣ три гребца погибли. Утопающіе. тѣсня и отталкивая другъ друга,
устремились къ шлюпкѣ, облѣпили ее... Она уже черпала
воду. Перепуганные гребцы иачали отгонять ихъ веслами, били ихъ по руками, но никакая физическая боль
не смогла разжать судорожно вцѣпившіеся въ дерево
шлюпки пальцы. И она перевернулась, накрывъ собою
и тѣхъ, кто былъ въ ней, и тЬхъ, кто пытался овладѣть
183

ею. Въ водѣ продолжалась борьба обезумѣвшихъ людей,
борьба за право ухватиться за такую ненужную теперь
и безполезную шлюпку...
А «Янина» была уже далеко отъ мѣста крушенія. И
вслѣдъ за нею двигалась вся на виду и со своею маленькой палубою, и со своимъ люкомъ, и доблестаымъ экипажемъ подводная лодка, уничтожившая болыневицкій
крейсеръ двумя минами. Одна угодила въ машинное отдѣленіе, другая — въ пороховой трюмъ.
Инженеръ Авнатамовъ только теперь, увидѣвъ подводную лодку, понялъ, отчего и Поповъ, и Левецки, и Тугаринъ, и донъ Хозе такъ спокойно встрѣтили приказъ
военнаго корабля остановиться.
Они знали то, чего не зналъ онъ и во что не былъ
посвященъ больше никто на «Янинѣ», кромѣ ближайшаго помощника капитана Попова.
Лодка всплыла на поверхность океана словно затѣмъ, чтобы увидѣть результаты своего успѣха и подышать чистым'ъ морскимъ воздухомъ. Вскорѣ она погрузилась вновь и стала невидимой.
Никто изъ бывшихъ на крейсерѣ «Авапгардъ Революции» не остался въ живыхъ. Пятеро захваченныхъ
«Яниною» въ ближайшую же ночь понесли надлежащую
кару за всѣ свои злодѣянія. А живые свидѣтели катастрофы умѣли молчать. Никто и никогда не узналъ,
какъ и при какихъ обстоятелъствахъ исчезъ въ Атлантическомъ океанѣ крейсеръ «Авангардъ Революціи». Вт»
глубину бездонной пучины унесъ онъ свою тайну...

39.

Въ бездну...

Непрерывный успѣхъ многихъ лѣтъ избаловали
Чарли Смита. Все шло такъ «само собою», такъ удавалось! Сложный механизмъ милліардныхъ предпріятій
былъ такъ безупреченъ или, по крайней мѣрѣ, казался
безупречными, что Смиту осталось одно: не мѣшая винтиками этого механизма дѣлать хорошо знакомое и заученное, самому отдаваться утѣхамъ жизни и срывать цвѣты
ѵдовольствія...
Но ураганъ, такт, буйно прояесшійся надъ его нефтеносными полями въ Ибареллѣ, заставили Чарли Смита
встрепенуться, и с ъ удесятеренной силою проснулась
его энергія, мальчика на побѣгушкахъ въ Оттоманскомъ
банкѣ превратившая въ нефтяного короля обоихъ полушарій.
Нѣсколько часовъ унынія, и онъ вновь увѣровалъ
въ себя, а главное, заставили увѣровать тѣхъ, кто за
нѣсколько минуть до его рѣчи на экстренномъ собраніи
акціонеровъ. готовы были осыпать его проклятіями. Эта
бодрая, обнадеживающая рѣчь Смита не была только
однимъ красивыми жестомъ...
— Я имъ докажу, докажу! — обѣщалъ онъ, — что
я дѣйствительно Наполеонъ нефти! И какъ Наполеонъ въ
дни неудачи подъ Москвой, сами возьмусь за ружье, пе
полагаясь на своихъ маршаловъ...
185

И Смитъ дѣйствительно «взялся за ружье».
Улетѣвъ на аэропланѣ въ Англію, оиъ самъ осмотрѣлъ всѣ нефтечерпальныя машины, и подъ его личными наблюденіемъ погружены онѣ были на пароходъ
и отправлены въ Ибареллу. Онъ сумѣлъ добыть полмилліона фунтовъ и въ указанный срокъ перевести ихъ жадному диктатору.
Онъ мобилизовали двѣ тысячи казаковъ. Три четверти ихъ пришлось сманить съ заводовъ и фабрики и
выдать каждому шестимѣсячное жалованье и подъемный...
Не были только одними обѣщаніемъ и переносные
домики. Онъ дѣйствительно заказали ихъ въ большомъ
количествѣ, заказали въ спѣшномъ порядкѣ, платя
вдвое противъ обычной цѣны...
Весь свѣтъ ѵбѣдился, какъ Чарли Смитъ залѣчиваетъ свои раны. Пусть не думаютъ враги, что раны эти
смертельны. Онъ еще живъ, у него заново отрастаютъ
когти и зубы для тѣхъ мертвыхъ хватокъ, каковыми
онъ всегда славился. И чтобы нагляднѣе убѣдить, что у
него и вправду вырастаютъ когти и зубы, онъ бросилъ
болыиія деньги на рекламу. Въ газетахъ и журналахъ
замелькали его портреты, замелькали интервью съ ними,
гдѣ они со свойственнымъ ему апломбомъ рисовалъ въ
самыхъ радужныхъ краскахъ свои достиженія какъ въ
настоящемъ, такъ и въ ближайшемъ будущемъ.
Выходило даже, что'Смитъ какъ бы радъ случившемуся тамъ далеко, за океаномъ. Это случившееся заставило его встряхнуться. Онъ помолодѣлъ не только морально, но и физически. А главное опъ обожаешь борьбу, борьбу и съ людьми, и со стихіей! Въ этомъ жизнь, въ этомъ
все! Спокойное накапливаніе милліоновъ безъ борьбы,
безъ волнующихъ потрясеній — скучное занятіе!
Цѣлыя страницы популярныхъ изданій отводились
подъ болыиіе фотографическіе снимки. На одномъ Чарли
Смитъ держишь напутственную рѣчь «своимъ» казаками
иередъ отправкою ихъ въ Ибареллу. IIa другомъ Чарли
Смитъ съ группою своихъ инженеров!» осматриваешь новыя машины — тоже передъ отправкою ихъ въ Ибареллу. На третьемъ... но и все остальное въ этомъ же духѣ,
186

трескучемъ, бьющемъ но воображенію и внушающемъ,
что Чарли Смитъ дѣйствительно сверхчеловѣкъ какойто, — и въ огнѣ не горитъ, и въ водѣ не тонетъ, и все ему
ни по чемъ!
И вотъ въ самый разгаръ этихъ ликованій, этого
потока кунленныхъ восхваленій и купленной беззасгЬнчивой лести, въ тѣ самые дни, когда дѣлая флотилія пароходов!, съ новымъ персоналом!, администрадіи, съ инженерами, казаками, машинами и несколькими стами переносныхъ домиковъ уже вотъ-вотъ готова была достигнуть береговъ Южной Америки, газеты оповестили міръ
о перевороте въ Ибарелле. Сначала, въ виде летучаго
авангарда — короткія телеграмы, а вследъ за ними уже
подробный. Ничего равнаго не знаетъ исторія, по крайней мере новейшая, въ смысле почти мгновенно осуществленнаго плана, выполненная столь яге смело,
сколь и организованно...
IIa рейде Алькантары бросилъ якорь океанскій пароходъ, пароходъ самой «купеческой» внешности. А къ
почи это уяге былъ военный корабль съ мощной дальнобойной артиллеріей, въ мгновеніе ока потопившій два
ибарелльскихъ миноносца. ЗагЬмъ коварный купецъ открылъ огонь по Алькантаре, съ более устрашающими,
неягели истребительными целями. Мало того, надъ Алькаитарой закруягилось несколько аэроплановъ. Вместо
бомбъ, они разбрасывали воззванія «Комитета спасенія
Ибареллы».
Къ разсвету небольшой дессантъ овладела, столицей. Эскабедо, не успевшій беягать, былъ растерзанъ своими яге собственными приверженцами, а эмигранта допъ
Хозе Портилло объявилъ себя диктаторомъ подъ бурпыя
изъявленія восторга тысячпыхъ толпъ...
Черезъ день дополнительная телеграмма сообщила:
новый диктатор!, все концессіи на ибарелльскія нефтяпыя ігЬдра устуігилъ на 99 лета тресту «Калифорнійскій
Медведь», аннулировавъ концессіи «Британская Льва».
А еще черезъ день стало известно, что до Алькантары достигли пароходы Чарли Смита съ машинами и
казаками. Ибарелльскій наместникъ Ванъ-Горна, Антони
Левецки, проделавшій всю экспедицію, заключилъ усло187

вія съ двумя тысячами казаковъ, приняты ха, имъ на
свои работы.
Съ бѣшенствомъ увидѣлъ Чарли Смитъ, что этотъ
послѣдній ударъ — это уже его гибель... Онъ, поставнвшій все на карту, не только разорена,, а и убить нравственно, опозорена», какъ вряда, ли когда-нибудь была, опозоренъ подобный ему финансистъ и промышленника^.
Недавняя безумная реклама еще трагичнѣе подчеркивала ту бездну, въ которую онъ свалился... Ему казалось,
что всѣ, рѣшителъпо всѣ хохочутъ нада, нимъ, всѣ до его
собственнаго камердинера и иіоффера включительно. Даже вѣрный Григолеску, нробывшій столько лѣтъ при
немъ полушутомъ, полусобакой, и тотъ, уже не какъ собака, а какъ человѣкъ, вѣроломно отвернулся ота, него.
Вотъ когда Чарли Смита, ощутилъ полное одиночество, наедннѣ съ самимъ собою переживая свое крушеніе...
Его жена? Супруги давно не переступали граница,
своихъ половинъ во дворцѣ у Булонскаго Лѣса и по нсдѣлямъ ничего не знали дрѵгъ о другѣ. Въ эти жутки
дни мадамъ Смитъ не мѣняла своего размѣреннаго образа жизни. Какъ всегда, раннимъ утромъ выѣзжала верхомъ на прогулку въ Лѣсъ и, кака, всегда, ва, сопровожденіи очередного «жиголо». Теперь въ жиголо состоялъ
красивый, молодой аргентинецъ.
Такъ было и этимъ сухимъ, холоднымъ и ясныма,
утромъ. Мадама, Смитъ, худая, одѣтая по-мужски, сидѣла въ маленькомъ желтомъ англійскомъ сѣдлѣ, какъ
берейторъ.
Всадника, и всадница углублялись далеко въ лѣсъ,
откуда уже были видны живописные холмы Санъ-Клу.
Обѣ лошади, какъ-то странпо фыркнувъ, такъ же странно
закинулись...
На одной изъ ближайшихъ скамеекъ, неестественно
скрючившись н одеревенѣвъ, полусидѣлъ небольшой человѣчекъ...
Мадама, Смитъ и аргентинецъ, призвавъ лошадей
къ порядку шпорами и поводомъ, пронеслись мимо скамейки съ застывшимъ на ней человѣчкомъ...
1S8

А черезъ нѣсколько минуть полицейские-велосипедисты нашли трупъ застрѣлившагося «неизвѣстнаго»,
со смертельной раною у виска. При немъ не оказалось никакихъ документовъ. Револьверъ — тутъ же у скамейки...
— Вѣроятно, какой-нибудь русскій эмигрантъ; они
почему-то любятъ стрѣляться въ Булонскомъ Лѣсу, —
рѣшилъ одинъ изъ велосипедистовъ.
Трупъ неиэвѣстнаго доставленъ былъ въ моргъ. Никѣмъ не опознанный, онъ лежалъ тамъ два дня. лежалъ,
улыбаясь угломъ рта съ мертвымъ оскаломъ платиновыхъ зубовъ...
Спохватились только, когда разнеслась вѣсть объ
исчезновеніи Чарли Смита.
— А не онъ ли это?
Тѣло Чарли Смита опознано было его слугами. Его
жена ни за что не хотѣла поѣхать въ моргъ: она «терпѣть
не могла покойниковъ». Но за пышнымъ катафалкомъ
мужа ѣхала вся въ глубокомъ траурѣ, сдѣлавъ печальное лицо и утирая платкомъ сухіе глаза.
Нѣсколько дней газеты писали еще о нефтяномъ король, о его разореніи и самоубійствѣ, но вскорѣ онъ
былъ основательно забыть, уступивъ мѣсто новымъ сепсаціямъ...

40.

Ванъ-Горнъ.

Ни у кого не было никакихъ сомнѣній, кто былъ
истинный виновники, организаторъ и вдохновитель переворота въ далекой, заокеанской республикѣ. У всѣхъ
на устахъ было имя Ванъ-Горна. Это имя произносилось не только съ восхищеніемъ, а и съ какимъ-то идолопоклонческимъ благоговѣніемъ. Да, Ванъ-Горнъ и стали
кумиромъ, — и не превзойденными.
Одни намекали ему, другіе говорили прямо:
— Во всемъ этомъ угадывается могучая, рѣшптельная лапа «Калифорнійскаго Медвѣдя».
Ванъ-Горнъ, поблескивая молодыми глазами, перебрасывая сигару изъ одного угла рта въ другой, весело
отрицали свое участіе въ ибарельскомъ coup' d'état:
— При чемъ же я здѣсь? Это эмигранты во главѣ
съ Портилло освободили свою родину отъ свирѣпой и
слѣпой тираніи...
И тутъ же добавляли:
— А что? развѣ не лучше? Посмотрите, какъ зацвѣла страна, какъ свободно живется всѣмъ! Ганьше преступники были у власти, а честные люди сидѣли въ тюрьмахъ и подвергались пытками, а теперь... мы всѣ знаемъ,
какъ тамъ теперь...
Собесѣдники, видя, что съ этой стороны Ванъ-Горнъ
неуязвимы пытались нащупать его съ другой:
190

— А Чарли Смитъ? Всю свою жизнь боролся противъ васъ и вдругъ самъ очистилъ поле битвы! Оамъ!
Вотъ судьба!
— A мнѣ его жаль, — огвѣчалъ Ванъ-Горнъ и внолнѣ искренно, — онъ не только не мѣшалъ мнѣ, а въ моменты усталости и безразличія являлся для меня тѣмъ,
что французы называютъ coup de fouet. Да, да, онъ меня подхлестывалъ! А теперь, уже теперь некому этого
дѣлать. Я самъ себя буду подхлестывать, — улыбался
Ванъ-Горнъ, давая понять, что теперь на нефтяной нрелѣ уже не осталось никого, хотя бы приблизительно даже ему равнаго...
Онъ получилъ въ свое обладаніе богатѣйшія, неизбить второстепенныхъ нефтяниковъ.
Онъ получилъ въ свое обладаніе богатѣйшіе, неизсякаемыя нѣдра Ибареллы. Не только ничья конкуренція не была ему страшна, а онъ самъ могъ вездѣ и всѣмъ
диктовать- свою волю. Правительства болынихъ государствъ и цѣлыя группы этихъ правительствъ заискивали у него. Это былъ единственный человѣкъ на землѣ,
могущій отпустить столько жидкаго золота, сколько онъ
самъ пожелаетъ. И но сравненію съ его безпредѣльными
возможностями потускнѣлъ кустарный и запущенный
рынокъ совѣтской нефти. И это поняли тѣ, кому надлежало понять. Назрѣвали самыя неожиданныя политическія комбинаціи... Ванъ-Горнъ провелъ два часа съ
глазу на глазъ съ ІІІапю. Хотя никто не зналъ, о чемъ
говорилъ нефтяной диктатор!, съ францѵзскимъ министромъ, но газеты, дѣлая видъ, что знаюшь, высказывали цѣлый рядъ всевозможных!, догадокч. съ видомъ самоувѣренныхъ авгуровъ.
На самомъ же дѣлѣ было такъ:
Ванъ-Горнъ дружески ударилъ НІапю но колѣну.
— Господин!, министра., я долго присматривался къ
вамъ....
— И? — насторожились въ отвѣтч, подъ стеклами
очковч. близорукіе глаза ІІІапіо.
— И убѣдился,что вы—большой патріоть и человѣкъ
не только личной, а и государственной честности. Поэтому говорю вамъ прямо: смѣло гоните въ шею этихъ крае191

ныхъ бандитовъ! До сихъ поръ они шантажировали васъ
тѣмъ, что могутъ дать и не дать жидкое топливо для вашихъ военныхъ кораблей и вашихъ аэроплановъ... Помните наше академическое соглашеніе въ Венеціи? Теперь
оно вылилось въ самой реальной формѣ. Я вамъ дамъ
нефти сколько угодно! Она будетъ дешевле совѣтской,
лучше, а, самое главное, вы не будете зависѣть отъ этихъ
преступниковъ...
— Но вы же сами... — нерѣшительно началъ Шапю.
Ванъ-Горнъ заразительно расхохотался и ударилъ
опять своего собесѣдника по колѣну.
— Мое соглашеніе съ ними? Но вѣдь это была игра,
игра и, если хотите, — спортъ. Я хотѣлъ, чтобы мои люди проникли туда, въ это заколдованное разбойничье царство. А спортъ? Мпѣ пришла фантазія бить этихъ наглецовъ ихъ же оружіемъ. Полученную у васъ за нефть валюту они обращали на свою пропаганду, у васъ
же, во Франціи. И не только у васъ, а и вездѣ.
А я заработалъ на ихъ нефти два съ половиною милліона фунтовъ и все это цѣликомъ бросилъ противъ нихъ
же! Ибарелла — это для нихъ первый ударъ. Это генеральная репетидія, a вслѣдъ за нею воспослѣдуетъ уже
парадный спектакль, на ихъ же собственной сценѣ, ст.
ихъ же собственными декораціями...
Лицо Ванъ-Горна постепенно мѣнялось, изъ веселаго становилось серьезнымъ и строгимъ. Да и весь-то
онъ какъ-то выросъ и сталъ величественнымъ.
— И вотъ, когда вспыхнуть огни рампы, вмѣстѣ съ
ними вспыхнетъ вся ихъ нефть! Оставшись безъ нея, они
превратятся въ кучку никому не нужныхъ, обнищавІ І І И Х Ъ каналій... И это будетъ ихъ гибелью!
Пророчески звучалъ голосъ Ванъ-Горна, и, какъ
зачарованный, смотрѣлъ на него Шапю...

41.

Въ модномъ нафэ.

Эти «чаи» считались шикарными и модными, и потому, что они были дороги, и потому, что здѣсь собирались только въ определенные часы, отъ пяти до семи,
и потому еще, что чаи славились хоромъ балалаечников!,
подъ управленіемъ виртуоза Теръ-Абрамова.
Тѣ парижанки по крови и по мѣсту жительства, трудовой день которыхъ заканчивался къ пяти часами послѣ
визитовъ къ ювелирами на рю де ля Пэ, и послѣ примарки въ «кутюрахъ, и для которыхъ пять десять франковъ за «консомасіонъ» являлось сущими пустякомъ,
охотно спѣшили сюда пощебетать и посплетничать подъ
томные звуки балалаекъ, именно этой своей томностью
напоминающихъ гавайскія гитары.
Въ самомъ дѣлѣ, это были особенный балалайки. И
самая особенная, самая большая изъ нихъ, была у шефа
оркестра Теръ-Абрамова.. Ему ее поднесла одна коронованная особа, плѣненная его искусством!..
Да и не только инструменты въ этомъ хорѣ, а и люди были особенные даже въ условіяхъ русской эмигранта,
гдѣ рѣдко кто занимается своими настоящими дѣломъ.
Сами Теръ-Абрамовы въ юности ворочавшій на
Кавказѣ милліонами своего отца, тогда меньше всего думали, что черезъ нѣсколько лѣтъ, ві. Парижѣ, онъ будете. услаждать своей балалайкой этихъ сверкающих!.
Жпдкое золото 13.

193

брилліантами накраіненныхъ модницы французскаго,
аргентинская, испанская, шведская и в с я к а я другого
происхождения.
Другой милліонеръ, у яге московскій — Тарасовъ, тоже врядъ ли когда-нибудь мечталъ о карьерѣ музыканта
«для» избалованныхъ и пресыщенныхъ дамъ.
А Комаровъ? Этотъ вдохновенный композиторъ?
Нѣтъ, все перемѣшалось, какъ напилки въ мастерски
ириготовлешюмъ коктайле. Да и вся современная жизнь,
такая угарная, больная и вычурно нелѣпая, разве это
не человеческій коктайль, въ самомъ д е л е ?
Въ это дамское царство все яге вкрапливались муягчины. Чаще любовники, чемъ мужья. Эти часы мужья
проводили иначе и въ другихъ местахъ...
Попадались и «одиночки» модернизованная стиля,
сл. подчеркнуто-самостоятельными манерами. Потребовав!. четверть бутылки шампанская, оне курили папиросу за папиросой изъ длинныхъ мундштуковъ, делая
видъ, что слушаютъ музыку. А все кругомъ около нихъ
на маленькомъ столикё было чисто по-муягски — и портсигаръ, и бензинная зажигалка, и пепельница съ окурками, много окурковъ.
У Левецкаго условлено было встретиться здесь съ
Авнатамовымъ, на-дняхъ вернувшимся изъ Ибареллы.
А Левецки вернулся уже около шести недель назадъ.
Послё переворота онъ четыре месяца проведъ на
дикихъ нефтяныхъ поляхъ, где налаягивая, где заново
создавая все то, что дало основаніо и право Ванъ-Горну
стать единственным!, властелиномъ и распределителем!,
if а землё жидкаго золота.
Вставалъ Левецки съ утренней зарею, ложился съ вечерней; усталый, засыпалъ мгновенно. Это напоминало
ему раннюю молодость, когда онъ съ беднымъ Генри начиналъ свое собственное дѣло въ Мексике. Но какая
разница между бывшимъ четырнадцать летъ назадъ и
темъ, что теперь! Тогда Чарли Смитъ приказалъ Макферу выгнать обоихъ «молокососовъ», и слабые такіе,
беззащитные, они были выгнаны. А теперь уже не было
Макфера, ни самого Чарли Смита, а онъ, тогда такъ горько плакавшій Антони, является вице-королемъ необъятныхъ нефтяныхъ недръ Ванъ-Горна.
194

Теперь у него въ подчинении нѣсколько тысяча» людей. и вечеромъ онъ засыпаешь подъ пѣпіе пѣсколькихъ
сотъ казачьихъ голосовъ. И развѣ не чудо эти степныя
донскія и кубанская пѣсни здѣсь.въ южно-амернканскихъ
дебряхъ, гдѣ все такое цвѣтное. начиная отъ индѣйцевъ
и негровъ и кончая птицами...
И вошь, когда все было налажено, и сотни стальиыхъ чудовищъ, какъ вампиры человѣческую кровь, высасывали изъ-подъ земли драгоцѣнное жпдкое золото, и
оно по новенькимъ трубами» потекло къ морю, Левецки
вспомнилъ о себѣ. Она» спохватился, что гдѣ-то далеко,
какч» волшебный миражъ, трепещешь н евѣтится ігрекрасный, манящій Парижъ. Тама. его ждешь удобная,
комфортабельная квартира со всѣмъ тѣмъ, чего нѣшь
здѣсь, въ игрушечномъ переносномъ домикѣ.
И хотя этотъ миражъ обратился въ явь, и Левецки
этой явью наслаждался полтора мѣсяца, но до сихъ пора»
еще съ его лица не сошелъ коричневый загаръ — печать
тропическахо зноя и такиха» же тропическихъ вѣтрова».
До сихъ пора» опъ не можетъ привыкнуть къ этимъ жеттщинама» ва» платьяхъ-паутинкахъ и съ густымъ гркмома»,
послѣ сухихъ бронзовыхъ индіапокъ съ птичьими не мигающими глазами. Не мога» привыкнуть къ смокингу га»
тугими воротничками послѣ мягкихъ флянелевыха» рубахъ, какія въ Южной Америкѣ носятъ простьте гаучо.
Да и самъ велъ тамъ жизнь первобытпыхъ гаучо. Дпемъ
пода» солнцемъ, ночью подъ звѣздами, бокъ-о-бокъ съ
дѣвственнымъ лѣсомъ. гдѣ живыми гирляндами качались десятки вцѣпившихся другъ въ друга обезьяна», и
гдѣ непроходимы лабиринты ліанъ толщиною въ человѣческую руку.
И хорошо все это было по своему — и казачьи пѣсни
на далекой чужбинѣ, и индіанкн, и гирлянды развившихся мартышекъ, и хаосы ліапъ. которыхъ не распутать ни
человѣку, ни звѣрю. Но все это еще съ большимъ удовольствіемъ вспоминается здѣсь. ошгѣненное впѣшней
культурою...
Донъ Хозе Портилло? Донъ Хозе. сдѣлавшись неограниченными» диктаторомъ. остался такимъ же другом!». какими» была» до своего величія. А какъ трогатель195

но поспѣшилъ онъ нодѣлиться своею безумною радостью
съ сеньоромъ Антоніо, и какъ сеньоръ Антоніо былъ
счастливь за дона Хозе!
Эта радость — его дочь, Долорита, пропадавшая
безъ вѣсти нѣсколько лѣтъ, объявилась вдругъ. И не
одна, а съ мужемъ и двумя дѣтьми. РСогда свирѣпый
Эскабедо началъ преслѣдова.ть семью Портилло, бросивъ
дона Хозе въ тюрьму, а къ его женѣ подославъ убійцъ,
Долорита, уже молодая дѣвушка, гостила у своей подруги, дочери бразильскаго посланника въ Алькантарѣ. Эти
вліятельные друзья приняли участіе въ Долоритѣ и съ
бразильскимъ паспортомъ она была переправлена въ Ріоде-Жанейро, къ родственникамъ посланника. Ее пригрѣли, какъ свою, и въ этой семьѣ она познакомилась съ богатымъ знатнымъ бразильцемъ, дономъ Педро Вильегасъ.
А черезъ нѣсколько мѣсяцевъ Долорита уже сама носила эту фамилію.
Всѣ ея попытки напасть на слѣдъ отца, были тщетны. Одни ее увѣряли, что донъ Хозе былъ умерщвленъ
агентами Эскабедо въ своей одиночной камерѣ, a-, вмѣсто
него, было отправлено на океанскомъ пароходѣ въ Европу
совсѣмъ другое лицо. По словамъ другихъ, уѣхалл. вт>
Европу действительно донъ Хозе Портилло, но во Францін одинъ изъ приверженцевъ Эскабедо застрѣлилъ дона. Хозе.
И такъ четыре томительныхъ года. Счастливая жена
и мать, Долорита никогда не могла забыть своей семейной драмы. И вотъ, словно въ сказкѣ, ея отецъ живъ! И
не только живъ, а и президента, всѣми любимый, и
властвуешь, какъ монархъ, тамъ, гдѣ четыре года назадъ
былъ обреченнымъ узникомъ.
Долорита вмѣстѣ съ мужемъ и двумя крошками-сыновьями поспѣшила въ Алькантару...
Въ Алькантарѣ увидѣлъ ее и Левецки, и никакъ
не могъ допустип., что молодая, красивая женщина именно та самая семилѣтняя дѣвочка, съ которой онъ вмѣстѣ
совершалъ прогулки въ окрестностях!. фамильна го гнѣзда Портилло.
196

Все это вспомнилось Ловецкому подъ знойный, тягучій мотивъ мексиканской пѣсенки баладаечниковъ
Теръ-Абрамова.
А вотъ и инженеры какой-то особенно порывистый
и съ какимъ-то особенно восторженнымъ лицомъ. Въ рукѣ у него газета. Увидѣвъ Левецкаго и радостно поздоровавшись съ нимъ взглядомъ болынихъ, теплы хъ глазъ
своихъ, онъ задержался у столика съ двумя дамами.
Одна изъ нихъ была знакомая незнакомка Левецкаго.
Теперь-то онъ уже не забудетъ спросить, кто она, эта
молодая блондинка, каждый разъ такъ неожиданно
исчезавшая.
Инженеръ уже тутъ какъ тутъ и крѣпко жмешь его
руку, и горячій, взволнованный, съ чѣмъ-то поздравляешь...
— Вотъ! Овѣжій номеръ «Либерте»! Читайте!
Передъ Левецкимъ замелькали и запрыгали строки
жирнаго шрифта, такого жирнаго — его берегутъ для
исключительны хъ. изъ ряда вонъ выходящихъ сенсацій:
«Нефтяные промыслы въ Б а к у и въ Грозномъ — въ
огнѣ! Совѣты потеряли всю свою нефть. Весь Кавказъ
охваченъ возстаніемъ.
Большевики въ паникѣ бѣгутъ
на Западъ.
Красноармейцы убивзютъ своихъ комиссаровъ».

— Вы понимаете? понимаете? — весь такъ и дрожитъ Авнатамовъ. — это начало конца! Больше, — это
уже конецъ!
— Да, это очень хорошо, — спокойно, хотя и съ
чувствомъ отвѣтилъ Левецки.
Онъ посмотрѣлъ вт, сторону знакомой незнакомки.
Ея уже нѣтъ. И на этотъ разъ она такъ же незамѣтно
исчезла.
Онъ не снросилъ о ней Авнатамова. Она какъ-то поверхностно задѣвала его любопытство. Какъ и всѣ остальныя женщины.
Но и для него когда-нибудь пробьешь часъ...
Онъ встрѣтитъ, наконецъ, ту, которой суждено овладѣть всѣми его помыслами и съ которой онъ рука объ
руку пройдешь жизнь...
197

Онъ, этотъ самобытный и цѣльный человѣкъ, сѵмѣетъ сдѣлать ее счастливой...
Послѣ нѣкоторой паузы, Левецки, положивъ рукѵ
на газету, повторилъ:
— Да, это очень хорошо...
A гавайскія гитары и балалайки прозрачно и томно
звенѣли про далекую полуденную любовь въ далекой полуденной странѣ...
К о н е ц ъ.

Издательство

и Книжный

Магазинъ

„ДОБРО"
ВАРШАВА, КРАКОВСКОЕ ПРЕДМЕСТЬЕ 53.

ТЕЛЕФОНЕ 226-84

Почтовый адресъ: Ksiçgarnia „Dobro", Skrzynka 192, Warszawa
Konto czekowe w P. К. O. Nr. 9668.
СОБСТВЕННЫЙ ИЗДАНІЯ:
Полный Молитвословъ (2-е дополн. изданіе)

Тоже въ полухОлщевомъ переплетѣ
Тоже въ коленкоровомъ перепл. съ золот. тисненіемКратній Молитвословъ (2-е изданіе)
Т о ж е въ полухолщ. переп
Т о ж е въ коленк. jfeperui. съ золотыиъ тисненіемъ
Богогласнинъ (2-е дополн. изданіе)
Т о ж е въ полухоліцевомъ переплетѣ
Тоже -въ коленк. перепл. съ золот. тисненіемь
Помяннииъ (Поминальная книжка)
Т о ж е въ папкѣ
Тоже въ коленк. перепл. съ золот. тисненіемь
Арк. Аверченко — Отдыхъ на крапинѣ
M. П. Арцыбашовъ — Подъ солнцемъ
H. H. Брешно-Брешковскій Жидкое золото (романъ) . .
А. В. Болотовъ — Страстные и Свѣглые дни на Аѳонѣ
Янъ Каспровичъ — Книга Смиренныхъ, переводъ К. Д
Бальмонта
Н. Г Піотровскій — Русскій Некрополь съ 69 иллюстрац
„
— Русская Икона (роскоши, изд. съ 33

идлюстраціями)
Отрывной Календарь съ двумя стилями, блокъ безъ стѣнкі
Паспарту къ календарю (стѣнка)
Православный Церновно-Народный Календарь (настольный)
Карманный Календарь
„Тройка" новый пѣсеннинъ вь многокрасочн. обложкѣ .
„Чудный Мѣсяцъ "пѣсенникъвъ художеств, обложкѣ . .
„Волга-Матушна" новѣйшій пѣсенникъ въ худож. обложкѣ
Флиртъ „Стрѣлы Амура"

„

„

,

лучшее изданіе

Новѣйшій письмовнинъ (печатается)
ГЛАВНЫЙ С К Л А Д Ъ ИЗДАНІЙ:
Р. Я. Бутновсная Карьеристка безъ карьеры (романъ)
Вл. Чайкинъ — Новая сказка о Бовѣ-1 (арекнчѣ

— Въ странѣ волшебной сказки
. . . .
— Балъ Сатаны
. .
„
— „Русь" мелодекламація
„
— „Пора" мелодекламація
Пѳтръ Крачневичъ — Царь Николай II (историч. драма.
Отцы духовные (драма)
. . . .
Аленсѣй Величковсній — Иѣснн изгнанія (Стихи) . . .
Владимиръ Изгой — Зовъ Колокольный (Стихи) . . .
Вячеславъ Шене — Княжья Месть (Эмигрантская быль).
Шестеро — Сборникъ поэзіи и прозы
Новый Сонникъ въ многокрасочной обложкѣ (2-е изд.). .
Полный Оранулъ - Гадалка въ цвѣгной обложкѣ
. . . .