Вячеслав Иванов и И. О. Гершензон
ПЕРЕПИСКА
ИЗ ДВУХ УГЛОВ
«АЛКОНОСТ» о ПЕТЕРБУРГ
192 1


Reprint by Ardis, 1980.
Ardis Publishers
2901 Heatherway
Ann Arbor, Michigan 48104
Вячеслав Иванов и !М. О. Гершензон
ПЕРЕПИСКА
ИЗ ДВУХ УГЛОВ
„АЛКОНОСТ^
ПЕТЕРБУРГ
1921

ПЕРЕПИСКА
ИЗ ДВУХ УГЛОВ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА.
Письма эти, числом двенадцать, писаны летом
1920 года, когда оба друга жили вдвоем в одной ком-
нате, в здравнице «для работников нау ни и литературы»
н Москве.

I.
M. О. Гершензону.
Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей
общей комнаты, что вы усомнились в личном бес-
смертии и в личном Боге. И не мне, казалось бы,
отстаивать перед вами права личности на ее метафи-
зическое признание и возвеличение. Ибо, по пстине,
я не чувствую в себе самом ничего, могущего при-
тязать на вечную жизнь. Ничего, кроме того, что
уже во всяком случае не я, кроме того всеобщего и
вселенского во мне, что авизует и духовно осмысли-
вает, как некпй светлый гость, мое ограниченное и
неизбежно-временное существование во всей слож-
ности его причудливого и случайного состава. Но
мне кажется все-же, что этот гость не даром по-
сетил меня и во мне «обитель сотворил». Цель его,
думается мне, одарить гостеприимна непонятным моему
рассудку бессмертием. Моя личность бессмертна не
потому, что она уже есть, но потому, что призвана к
возникновению. И как всякое возникновение, как
мое рождение в этот мир, —оно представляется мне
прямым чудом. Ясно вижу, что не найти мне п моей
мнимой личности и ее многообразных выражениях
9
и if одного атома подобного хотя бы только зародышу
самостоятельного истинного (т. е. вечного) бытия.
Я — семя, умершее в земле; но смерть семени — условие
его оживления. Бог мспя воскресит, потому что Он
со мною. Я знаю его в себе, как темное рождающее
лоно, как то вечно высшее, чем преодолевается самое
лучшее и священнейшее во мне, как живой бытий-
ствеипый принцип, более содержательный чем я, и
потому содержащий, в ряду других моих сил и при-
знаков, и признак личного сознания, мне присущий.
Из Него я возник и во мне Он пребывает. И если
не покинет меня, то создаст и формы Своего даль-
нейшего во мне пребывания, т. е. мою личность.
Бог нс только создал меня, но и создаст непрерывно,
и еще создаст. Ибо, конечно, желает, чтобы и я созда-
вал Его в себе и впредь, как создавал доселе. Нс мо-
жет быть нисхождения без вольного приятия; оба
подвига в некотором смысле равноценны, и приемлю-
щее становится равным по достоинству нисходящему.
Не может Бог меня покинуть, если я нс покину Его.
Итак, внутренний закон любви, в нас начертанный
(так как мы без труда читаем его незримую скри-
жаль),—уверяет нас, что прав встхо-завстный псалмо-
певец, когда он говорит Богу: «Ты не оставишь души
моей во аде, и нс дашь святому Твоему увидеть тле-
пие».—Вот о чем, добрый сосед, думаю я про себя в
своем углу, так как вы пожелали это знать. А Вы
что скажете мне в ответ из другого угла того-жс
квадрата?
В. И.
17 июня 1920 г.
10
II.
В. И. Иванову.
Нет, В. И., не усомнился я в личном бессмертии
п, подобно вам, знаю личпость вместилищем подлин-
ной реальности. Но об этих вещах, мне кажется, нс
надо ни говорить, ни думать. Мы с вами, дорогой
друг, дпагональны нс только по комнате, но и по
духу. Я нс люблю возноситься мыслью на высоты
метафизики, хотя любуюсь вашим плавным парением
над ними. Эти запредельные умозрения, неизменно
слагающиеся в системы по законам логической связи,
Это заоблачное зодчество, которому так усердно пре-
даются столь многие в нашем кругу,— признаюсь, оно
кажется мне праздпым п безнадежным делом. Больше
того, меня тяготит вся эта отвлеченность, и не она
одна: в последнее время мне тягостпы, как досадное
бремя, как слишком тяжелая, слишком душпая одежда,
все умственные достояния человечества, все накоп-
ленное веками и закрепленное богатство постижений,
знаний и ценностей. Эт° чувство давно мутило мне
душу подчас, но нс надолго, а теперь оно стало во
мне постоянным. Мне кажется: какое бы счастье ки-
нуться в Лету, чтобы бесследно смылась с души па-
мять о всех религиях и философских системах, обо
всех знаниях, искусствах, поэзии, п выйти на берег
нагим, как первый человек’, нагим, легким и радост-
ным, и вольно выпрямить и поднять к небу обнажен-
ные руки, помня из прошлого только одно—как было
тяжело и душно в тех одеждах, и как легко без них.
Почему это чувство окрепло во мне, я не знаю. Мо-
жет быть мы не тяготились пышными ризами до
И
тех пор, пока они были целы и красивы на нас и
удобно облегали тело; когда же, в эти годы, они изор-
вались и повисли клочьями, хочется вовсе сорвать
их и отбросить прочь.
М. Г.
III.
М. О. Гершензону.
Я пе зодчий систем, милый М. О., но не принад-
лежу и к тем запуганным, которые все изреченное
мнят ложью. Я привык бродить к «.тесу символов»,
и мне понятен символизм в слове не менее, чем в
поцелуе любви. Есть внутреннему опыту словесное
знаменованис, и он ищет его, и без него тоскует,
ибо от избытка сердца глаголят уста. Ничем лучшим
не могут одарять друг друга люди, чем уверяющим
ясновсданием своих хотя бы только предчувствий или
начатков высшего, духовнейшего сознания. Одного
надлежит остерегаться: как бы не придать этим сооб-
щениям, этим признаниям характер принудительности,
т. е. не обратить пх в достояние рассудка. Последний
принудителен по своей природе; дух же дышит, где
хочет. Духовными должны быть слова-символы о
внутреннем опыте личности и воистину чадами сво-
боды. Как песня поэта не принуждает, но движет,
так п они двигать должны дух слушающих, а не под-
чинять их убеждение, подобно доказанной теореме.
Гордость и властолюбие - вина метафизики, вина тра-
гическая, ибо, выделившись из лона целостного ду-
12
ховного знания, уйдя из отчего дома первоначальной
религии, она неизбежно должна была восхотеть науко-
образия и домогаться скиптра великой принудптель-
ницы—науки, И то умонастроение, какое вами в на-
стоящее. время так мучительно владеет,—обостренное,
чувство непомерной тяготы влекомого нами культур-
ного наследия,— существенно проистекает из пережи-
вания культуры не как живой сокровищницы даров,
но как системы тончайших принуждений. Не удиви-
тельно: ведь культура именно и стремилась к тому,
чтобы стать системою принуждений. Для меня же
она—лестница Эроса и иерархия благоговений. И
так много вокруг меня вещей и лиц, внушающих
мне благоговение, от человека и орудий его, и вели-
кого труда его, и поруганного достоинства его, до
минерала,—что мне сладостно тонуть в этом морс
(«naufragar mi ё dolce in questo mare») — тонуть в
Боге. Ибо благоговения мои свободны,—ни одно нс
обязательно, и каждое открыто и доступно, и каждое
осчастливливает мой дух. Правда, каждое благогове-
ние, переходя в любовь, открывает зорким взглядом
любви внутреннюю трагедию и вину трагическую во
всем, отлучившемся от источников бытия п в себе
обособившемся: под каждою розою жизни вырисовы-
вается крест, из которого она процвела. Но это уже
тоска по Боге—влечение бабочки-души к огненной
смерти. Кто не знает этого основного влечения,тот,
по правдивому слову Гете, другою, постылою' тоскою
болен, хотя бы нс снимал с себя маски всселостн:
он «унылый гость на темной земле». Наша истинная
свобода, наше благороднейшее счастие и благород-
13
нейшее страдание всегда с нами, п никакая культура
у нас его не отнимет. Немощь плоти страшней, ибо
дух бодр, а плоть немощна; беззащитнее человек пе-
ред нуждой и болезнью, нежели перед мертвыми идо-
лами. Не стряхнет он с плеч ненавистного ига мерт-
вящей преемственности, отменив се насильственно,
потому что она вырастет на нем сама собою снова,—
как горб неразлучен с верблюдом и тогда, когда он
скинул со спины вьючный груз,—но освобождается
от этого пга дух—только взяв на себя иное, «легкое
иго». Право говорите вы порабощенному собствен
ными богатствами человеку: «стань (werde)», но, ка-
жется, забываете Гетево условие: «сначала умри—
(stirb und werde)». Смерть же, т. с. перерождение
личности и есть его вожделенное освобождение.
Умойся ключевою водой—и сгори. Это возможно всегда,
в любое утро повседневно пробуждающегося духа.
В. И.
19 июня 1920 г.
IV.
В. И. Иванову.
Наша случайно начавшаяся переписка из угла в
угол начинает меня занимать. Вы помните: в мое от-
сутствие вы написали мне первое письмо и, уходя,
оставили его на моем столе; и я отвечал вам на него,
когда вас нс было дома. Теперь я пишу при вас, пока
вы в тихом раздумьи силитесь мыслью разгладить
жесткие вековые складки Дантовых терцин, чтобы
затем, глядя на образец, лепить в русском стихе их
14
подобие. Пишу, потому что так полнее скажется, так
п- раздольнее носпрпмется мысль, как звук среди ти-
шины. А после обеда мы ляжем каждый на свою кро-
пать, вы с листом, я с маленькой книжкой в кожа-
ном переплете, и вы станете читать мио ваш пере-
вод «Чистилища»—плод утреннего труда, а я буду
сверять и спорить. И нынче снова, как в прежние
дни, я упьюсь густым медом ваших стихов, по и снова
испытаю знакомое щемящее чувство.
О, друг мой, лебедь Аполлона! Почему же было
так ярко чувство, почему мысль была так свежа и
слово существенно — тогда, в четырнадцатом веке, и
почему наши мысли п чувства так бледны, наша речь
словно заткана паутиной? Вы хорошо сказали о ме-
тафизике, как системе едва ощутимых принуждений;
ио ведь я говорю о другом—о всей целостной куль-
туре нашей и о тончайших испарениях, которыми
она пропитала всю ткань бытия, не о принуждениях,
а о соблазнах, растливших, ослабивших, исказивших
наш дух. И даже не об этом, не о следствиях и вреде
культуры, потому что оценивать пользу или вред есть
дело рассудка, а всякий довод, подъемлющий меч, от
меча погибает. Можем ли мы в этом деле доверять
нашему уму, когда твердо знаем, что сам ои взращен
культурой и естественно поклоняется ей, как бездар-
ный раб—возвысившему его господину?
Иной, неподкупный судья, возвысил во мне свой
голос. Устал ли я иесги непосильное бремя, или из
под спуда знаний н навыков просиял мой первоздан-
ный дух,—мио изнутри сказалось и прочно стало во
мне простое чувство, такое же неоспоримое, как чув-
15
стно голода или боли. Я не сужу культуры, я только
свидетельствую: мне душно в ней. Мне мерещится,
как Руссо, какое-то блаженное состояние—полной
свободы и ненагружснности духа, райской беспечности.
Я знаю слишком много, и этот груз меня тяготит.
Это знание нс л добыл в живом опыте; оно общее
и чужое, от пращуров и предков; оно соблазном до-
казательности проникло в мой ум и наполнило его.
И потому, что оно общее, сверхлично-доказаннос, его
бесспорность леденит мою душу. Несметные знания,
как миллионы неразрываемых нитей, опутали меня
кругом, все безликие, все непреложные, неизбежные
до ужаса. И на что они мне? Огромное большинство
их мне вовсе не нужно. В любви и страдании мне
их не надо, не ими я в роковых ошибках и нечаян-
ных достижениях медленно постигаю мое назначение,
и в смертный час я конечно нс вспомню о них. Но,
как мусор, они засоряют мой ум, они тут во всякий
миг моей жизни и пыльной завесой стоят между мною
и моей радостью, моей болью, каждым моим помыс-
лом. От этого несметного безличного знания, от ус-
военных памятью бесчисленных умозрений, истин,
гипотез, правил мышления и нравственных законов,
от всего этого груза накопленных умственных бо-
гатств, которыми каждый из нас нагружен,— то изне-
можение, какое снедает нас. Вспомните хотя бы только
одно: учение о вещи в себе и явлении. Великий Кант
открыл, что о самой вещи мы ничего не знаем, все
же признаки ее, воспринимаемые нами, суть наши
представления. Шопенгауэр упрочил эту истину, до-
казав с очевидностью, что мы совершенно заключены
16
в себе ii нс имеем никаких средств выйти за пределы
нашего сознания и соприкоснуться с миром. Вещь
сама по себе нс познаваема; познавая мир, мы по-
знаем лишь явления и законы нашего духа; мы только
воображаем или грезим внешний мир—его вовсе пет,
наш воспринимающий аппарат—единственная реаль-
ность. Это открытие было логически неотразимо. Как
свет в ночи вспыхнула истина, и сознание должно
было беспрекословно подчиниться ей. Совершился ве-
личайший переворот в умах: вещи, люди, я сам, как
тварь, словом вся действительность, раньше такая
плотная и осязаемая, все внезапно точно поднялось
в воздух на фут от земли и просквозило призрачностью.
Нет ничего существенного; все, что кажется сущим—
только планомерно созидаемые миражи, которыми
наш дух, Бог весть зачем, населяет пустоту. Сто лет
господствовала эта доктрина и глубоко изменила со-
знание людей. И вот, ей пришел конец; как-то неза-
метно она потеряла силу, потускнела и выдохлась;
философы осмелились встать на защиту древнего наив-
ного опыта, внешнему миру снова возвращена его не-
пререкаемая реальность, а от ослепительного откры-
тия уцелел только его скромный зачаток: та истина,
обнаруженная Кантом, что формальные категории на-
шего познания, категории времени, пространства и
причинности,—не реальны, а пдеальпы, присущи нс
миру, а сознанию и им накладываются на опыт, как
линейная сеть на ландкарту. Теперь столетний морок
прошел—но какие страшные следы он оставил по
себе! Кошмар призрачности все еще обволакивает
разум паутиной безумия. Человек возвращается к ощу-
17
2
щению реального бытия, как выздоравливающий после
тяжкого недуга, с болезненным п тревожным чув-
ством, не сон ли все предстоящее. Так отвлеченный
разум в лабораториях науки вырабатывает знания и
системы, непогрешимые для него, но чужеродные
духу, и когда подобная истина, что неизбежно, со
временем разрывается по швам и спадает,—мы с то-
скою спрашиваем себя: зачем она столько лет пеле-
нала умы и стесняла свободу их движения? Как вещи,
продаваемые в лавках, соблазняют нас своей мило-
видностью и удобством, так идеи и знания соблаз-
няют нас праздным соблазном, и наш дух стал так
же перегружен ими, как наши дома вещами. Идея и
знание плодотворны для меня, когда они естественно
родились во мне из моего личного опыта или когда
я ощутил неодолимую потребность в них, а усвоен-
ные извне и без естественной потребности они по-
добны гуттаперчевым воротничкам, зонтам, калошам
и часам, которые надевает на себя, выменяв у евро-
пейца, голый негр в дебрях Африки. И вот я говорю:
мне скучно от обилия фабричных вещей в моем доме,
но бесконечно больше меня тяготит нажитая загро-
мождснность моего духа. Я отдал бы все знания и
мысли, вычитанные мною из книг, и в придачу еще
тс, что я сам сумел надстроить на них, за радость
самому лично познать из опыта хоть одно первона-
чальное, простейшее знание, свежее, как летнее утро.
Повторяю, дело не в принудительности, о которой
вы пишете, но в соблазне; а соблазн принудительное
насилия. Отвлеченный разум соблазном объективной
истины навязывает личности свои открытия. Вы го-
18
норите: скинув груз, мы неизбежно начнем снова ко-
пить его и обременим себя снова. Так, спора нет—
нам не избыть своего разума и не изменить его при-
роды. По знаю и верю, что возможны иное творче-
ство и другая культура, нс замуравлпвающпс каждое
познание в догмат, не высушивающие всякое благо
в мумию и всякую ценность в фетиш. Ведь я нс один,—
в этих каменных степах задыхаются многие — и вы,
поэт, разве ужились бы здесь без ропота, когда бы
не пал вам па долю счастливый дар — хоть изредка
п ненадолго улетать вдохновением за стены—в воль-
ный простор, в сферу духа? Я с завистью слежу гла-
зами ваши взлеты, ваши н других современных поэ-
тов: есть простор п есть у человечества крылья! По
глаза мои, —пли эго их пипа? — видят и другое: отя-
желели крылья и невысоки взлеты Аполлоновых ле-
бедей. Да и как сохранить поэту силу и свежесть
врожденного вдохновения в паше просвещенное время?
К тридцати годам он прочитал столько книг, так
много беседовал па философские темы, так насыщен
отвлеченной умственностью своего круга!
II тут я отвечу кстати на ваш последний призыв.
То перерождение личности, истинное освобождение,
её, о котором вы говорите в конце, Flainnientod Гёте,
есть тоже порыв и взлет духа, сродный вдохновению
поэтов, но несравненно более смелый и решительный.
Огтого-то так редки подобные события в наши дни,
еще несравненно реже гениальных созданий искус-
ства. «Культурное наследие» давит на личность тя-
жестью 60 атмосфер и больше — и иго его, в силу
соблазна, есть подлинно — легкое иго; большинство
19
2*
совсем не чувствует его, а кто почувствует и рванется
вверх — попробуй он прорваться сквозь эту толщу!
Ибо вся она—не над его головой, но в нем самом;
он просто сам тяжел, и разве только крылья гения
могут поднять его дух над его отяжелелым сознанием.
Ж. Г.
V.
М. О. Гершензону.
Дорогой друг мой, мы пребываем в одной культур-
ной среде, как обитаем в одной комнате, где есть у
каждого свой угол, но широкое окно одно, и одна
дверь. Есть, вместе с тем, у каждого из нас и свое
постоянное жилище, которое вы, как и я, охотно
обменили бы на иную обитель, под другим небом.
Пребывание в одной среде не одинаково для всех
жильцов её и гостей. В одной стихии плавают раство-
римое вещество п жидкое масло, растут водоросль,
коралл и жемчужина, движутся рыба, и кит, и лету-
чая рыба, дельфин и амфибия, и ловец жемчужин—
водолаз. Мио кажется,—пли же, оговорюсь в свою
очередь, «это вина моих глаз»,—вы нс мыслите пре-
бывания в культуре без существенного с пою слия-
ния. Мне же думается, что сознание может быть
всецело имманентным культуре, но может быть и
частию лишь имманентным ей, частию же трансцен-
дентным,— что, впрочем, и показать легко на особенно
важном в связи беседы нашей примере. Человек,
верующий в Бога, ни за что не согласится признать
20
Свое верование частью культуры; человек же, закре-
пощенный культуре, неизбежно сочтет последнее за
культурный феномен, как бы ни определял оп ближе
его природу, — как унаследованное ли представле-
ние и исторически обусловленный психологизм, или
как метафизику и поэзию, пли как социо-морфичс-
ский двигатель и нравственную ценность. Все, что
угодно, усмотрит он в этой вере, но непременно вве-
дет ее в обьсмляющпй для него всю жизнь духа
круг явлений культуры и никогда нс согласится с
верующим, что его вера есть нечто культуре внепо-
ложное, самостоятельное, простое и первоначальное,
неысредствеино связующее его личность с бытием
абсолютным. Ибо для верующего его вера по суще-
ству отдельна от культуры, как отдельна от нес
природа, как отдельна любовь... Итак?
Итак, от факта веры нашей в абсолютное, что не
есть уже культура, зависит свобода внутренняя,—
она же сама жизнь,—или наше внутреннее рабство-
ванис перед культурою, давно безбожною в принципе,
ибо замкнувшею человека (как это окончательно про-
возгласили Кант} в нем самом. Верою одной,—т. с.
принципиальным отречением от грехопадения куль-
туры,—преодолевается столь живо ощущаемый вами
её «соблазн». Но нс искоренится первородный грех
поверхностным разрушением его внешних следов и
оказатсльств. Разучиться грамоте и изгнать Муз, (го-
воря словами Платона)—было бы только паллиативом:
опять выступят письмена, и их свитки отобразят
снова то же неизменное умоначертанис прикованных
к скале узников Платоновой пещеры. Мечта Руссо
21
проистекала из ого безверии. Напротив, жить в Боге
значит уже нс жить всецело в относительной челове-
ческой культуре, но некоею частью существа выро-
стать из нес наружу, на волю. Жизнь в Боге—во-
истину жизнь, т. е. движение; это духовное возраста-
ние, лестница небесная, нагорный путь. Довольно
выйти в дорогу, найти тропу; остальное приложится
само собой. Самп собой передвинутся окружающие
предметы, отдалятся голоса, раскинутся новые круго-
зоры. Дверь на волю одна для всех, совместно оби-
тающих в одном затворе, и всегда отперта. Вышел
одпн, за ним последует другой. Быть может, и все
потянутся друг за другом. Без веры в Бога челове-
чество нс обретет утерянной свежести. Напрасно
сбрасывать с себя устарелые одежды, нужно скинуть
ветхого Адама. Молодит только вода живая. И предно-
сящийся вам образ обновленного общежития «без Муз
и письмен», как бы прельстителен он ни был—обман-
чивое сновидение и decadence, как всякий руссоизм,
если грезящийся вам людской сонм не молитвенная
община, а новые всходы таких же порченных, как
м ы сами.
Если бы вы сказали мне в ответ, что, как бы то
нп было, самый процесс нового делания культуры,
начертания новых знаков на tabula rasa человеческой
души обеспечивает человечеству на долгие времена
обновленную свежесть творчества, непосредственное!ь
мироощущения, возврат молодости,—одно мне оста-
валось бы: пожать плечами, дивясь глубокому опти-
мизму вашего предлагаемого ответа, проистекающего
из свойственного веку Руссо непонимания той ро-
22
ковой истины, что самые истоки духовно-душевной
жизни отравлены, что орфическое и библейское
утверждение некоего изначального «грехопадения» —
увы, не ложь. Разговор наш в этом случае напомнил
бы другой, древний разговор, о котором повествует
в «Тимее» Платон: собеседниками были Солон п еги-
петский жрец. «Вы дети, эллипы, и старца нет меж
вас» — говорил первому второй. Периодические потопы
п пожары опустошали лицо земли, по люди в насе-
ленных эллинами землях возрождались «без Муз и
письмен», ячоиво: 7.11 а-(раи.у.а-.9'., после этих разрушитель-
ных судорог земли, чтобы опять зачинать свое пре-
ходящее строительство,—между тем как священный
Нпл спасал неподвижный Египет, сохранивший на
своих вековечных скрижалях древнюю память о забы-
тых эллинами отцах, великом и сланном роде людей,
свергшем иго незапамятной Атлантиды. Милый мой
совопроснпк! подобно тому египтянину и его эллин-
скому ученику, и самому Платону, я благочестиво
воскуряю свой фимиам на алтаре Памяти, матери Муз,
славлю ее, как «бессмертия залог, венец сознанья»,
и уверен, что ни один шаг по лестнице духовного
восхождения невозможен без шага вниз, по ступеням,
ведущим в се подземные сокровища: чем выше ветви,
тем глубже корни.
Если же бы вы ответили мне, что не беретесь,
пли даже не чувствуете себя в праве предрешать
содержание будущего умоначертания людей обнов-
ленной культуры, что Вы просто переживете за себя
самого и за потомков насущную потребность выйти
из-под душных сводов на воздушный простор, не злая
23
и нс Желая знать, что доведется нам и им встретить
за оградой покинутой тюрьмы, то выразили бы этим
и свое фаталистическое безучастие в деле предугото-
вления путей свободы, и последнее отчаяние в соб-
ственном освобождении. Да по будет так!
В. И.
30 июня.
VI.
В. И. Иванову.
Соседушка, мой свет, напрасно маните вы меня
ласковыми увещаниями покинуть мой угол и пере-
браться в ваш. Ваш угол—тоже угол, замкнутый
стенами,—свободы в нем нет. Вы говорите: пусть
только человек культуры предастся вере, он уже суще-
ственно свободен. Я отвечаю: частью он, обремененный
культурным наследием, неспособен воспарить к абсо-
лютному, если же и присуща ему вера, она делит
участь всех его душевных состояний: она заражена
рефлексией, искажена и бессильна. Повторяю, что
писал вам прошлый раз: наше сознание не может
стать трансцендентным культуре, пли разве только в
редких, исключительных случаях. Смотрите, как бьется
в тенетах наш друг Шестов. Сколько раз мы гово-
рили с вами о нем с любовью! Он ли не прозрел
пустоту умозрений, мертвящий догматизм идей и си-
стем? он ли не алчет свободы? Его тоскующий дух
безпомощно рвется вон; то силится распутать узлы
догматического мышления, спеленавшего человече-
24
ство, то с увлечением рассказывает о минутных про-
рывах, удавшихся тому пли другому, Ницше или
Достоевскому, Ибсепу и Толстому, п об их плачев-
ных паденпях назад в тюрьму. С ядом в крови, с
изнеможением в кости нельзя выйти на свободу. И
вера, и любовь, п вдохновеппе, все, что способно
освободить дух,— все в нас заражено и болезненно, и
потому нс освобождает. Как вы хотите, чтобы на
почве, заваленпой глыбами вековых умонастроении
и систем, несметными осколками древних, старых
и новых идей, установленной в беспорядке мавзолеями
«духовных ценностей» — непререкаемых ценностей
веры, мысли, искусства,—чтобы па такой почве взрос-
тали могучие дубы и нежные фиалки? На ней про-
зябнут разве чахлый и жестокий куст, да плющ
развалин.
Но я хотел говорить не об этом. Вы правы: я
вовсе нс знаю и нс хочу знать, что встретит человек
«за оградою покинутой тюрьмы», и откровенно прп-
знаю мое полнейшее безучастие «в деле предуготовле-
ния путей свободы»: все это, мой друг, умозрения, опять
умозрения. С меня довольно и тех, которыми насыщен
воздух вокруг меня и мой собственный рассудок. Мне
нс до умствований Я «просто», как вы говорите,
чувствую насущную потребность свободы для моего
духа или сознания, как, вероятно, какой-нибудь грек
шестого века чувствовал себя мучительно опутанным
чрезмерной множественностью божеств своего Олимпа,
их утвержденными свойствами и притязаниями, пыш-
ным обилием освященных мифов и религиозного
культа,—как, может быть, иной австралиец задыхается
25
в душной атмосфере своего пугающего анимизма,
тотемизма, внутренне пе имея сил освободиться от
них. За оградою тюрьмы тому греку грезилось, может
быть, свободное стояние перед единым всемирным,
безличным Богом, которого провидела его душа, тому
австралийцу—свобода и беспечность духа, по подав-
ленного страхом, и свободный выбор жены, нс стес-
ненный тотемическими запретами. Ни тот, ни другой
не могли бы выразить своей положительной мечты и
надежды. Кто хочет освободиться, видит только пре-
граду п провозглашает только свое отрицание; ио он
борется и отрпцает всегда «во имя», в нем уже
созрел положительный идеал, который один даст ему
страсть и силу бороться. Этот идеал смутен и неиз-
речен: только такой движет волю; ясно сознанный п
выразимый идеал есть спстема сле-жииых, слабо-
движущих, четких идей,—продукт распада. Чего я
хочу? Хочу свободы сознания и псканпй, хочу перво-
начальной свежести духа, чтобы идтп где вздумается,
непстоптанными дорогами, нспсхоженными тропами,
во-первых потому, чтортобыло-бы весело, и во-вторых
потому, что — кто знает?—может быть на новых пу-
тях мы больше найдем. Но нет: главное потому, что
здесь скучно, как в нашей здравнице. Хочется в луга
п леса. Я нс только хочу—я твердо верю, что так
будет; иначе откуда во мне это чувство? Подлинность
и спла моего чувства—порука мне в том, что так
будет. Вы знаете: от пресмыкающихся произошли
птицы; мое чувство—как некогда жжение и зуд и
плечах у амфибии, когда впервые зарождались крылья.
Смутная греза того грека и того австралпйца были
26
предвидениями п предвестниками свободы, осущест-
вившейся спустя века. Может быть человеку нужно
было от изначальной свободы пройти через долгий
период дисциплины, догматов и законов, чтобы снова,
уже иным, выйти в свободу: может быть так. Ио
горе поколениям, на чью долю выпал этот средний
стадий—путь культуры. Она разлагается изнутри—
это мы ясно видим, и она свисает лохмотьями с
изможденного духа. Так-ли совершится освобождение,
или оно разразится катастрофой, как двадцать веков
назад, я не знаю, и сам я, конечно, не войду в обе-
тованную землю, но мое чувство—как гора Иево, с
которой Моисей ее видел. II нс я один провижу ее
сквозь завесу тумана.
М. Г.
VII.
М. О. Гершензону.
«Движенья нет — сказал мудрец брадатый»... Его
собеседник ответил ему символическим советом испы-
тать самому на опыте справедливость высказанного
мнения—«и стал пред ним ходить». Первый также,
конечно, нс был паралитиком; он одинаково мог
передвигать ноги, но движениям своего тела нс при-
давал цены, потому что нс верил собственному опыту.
Значительную часть ваших возражений я приписываю
самовнушению,— засилию предвзятой идеи умозри-
тельного порядка; другую часть вашему неутоленному
голоду жизни. В ваших словах столько отчаяния, а
между строк, во внутреннем тоносе и рптме слов,
27
как и в свойственной вам жизненности действии,
столько молодой бодрости, столько жажды испытать
еще неизведанное, побродить по исслеженным тро-
пам, доверчиво приникнуть к живой природе, столько
тоски по игре и отваге и непочатым дарам щедрой
земли,—tant de desir, enfin, de faire un pen I’eeole
buissonniere,—что кажется, мой милый доктор Фауст,
в новом перевоплощении, где не вовсе покинула вас
и прежняя суетливая забота,—Мефистофелю не нужно
было бы, при взгляде на вас, сразу же терять
всякую надежду на успех, если-бы ему вздумалось и
про вас найти соответствующие соблазны, чтобы
выманить усталого под потею четырех факультетов
из его ревниво охраняемого «угла» па вольную волю,
в широкую жизнь. Разумеется, он должен был бы
изобрести более топкую тактику и отнюдь не пока-
зывать вам в магической дали прельстительный жен-
ский образ,— целесообразнее было бы, напомнив еще
раз о том, что теория седа, а золотое древо жизни
вечно зеленеет, начать с цветочков па чистой поляне
и девственных рощ. Разумеется также, что вольная
воля лишний раз оказалась бы, в копне нового
ряда похождений, безвыходною тюрьмой. Может быть,
последнее из Фаустовых обольщений должно было
бы стать для вас первым: каналы, и Новый свет, и
иллюзия свободной земли для освобожденного народа.
Мало ли сколько планиметрических чертежей и узо-
ров возможно начертать на горизонтальной плоскост и?
Существенно то, что она горизонтальна. Я же вовсе
нс Мефистофель и потому никуда вас не хочу зазы-
вать и переманивать. Весь смысл моих к вам речей
28
есть утверждение вертикальной .пиши, могущей быть
проведенною из любой точки, из любого «угла»,
лежащего в поверхности какой бы то ни было, моло-
дой или дряхлой культуры. Но сама культура, в ее
истинном смысле, для меня вовсе нс плоскость, не
‘равнина развалин или поле, усеянное костьми. Есть
в ней и нечто воистину священное: она есть память
нс только о земном и внешнем лике отцов, но и о
достигнутых ими посвящениях. /Кивая, вечная память,
не умирающая в тех, кто приобщаются этим посвя-
щениям! Ибо последние были даны через отцов для
их отдаленнейших потомков, и ип одна пота новых
когда-то письмен, врезанных на скрижалях единого
человеческого духа, не прейдет. В этом смысле нс
только монументальна культура, ио и инициативна в
духе. Ибо память, се верховная владычица, приобщает
истинных служителей своих «инициациям» отцов и,
возобновляя в них таковые, сообщает им силу новых
зачатий, новых починов. Память—начало динамиче-
ское; забвение—усталость и перерыв движения, упа-
док и возврат в состояние относительной косности.
Будем, подобно Ницше, настороженно следить за собой,
нет ли в нас ядов упадка, заразы «декадентства».
Что такое «decadence»? Чувство тончайшей орга-
нической связи с монументальным преданном былой
высокой культуры вместе с тягостно-горделивым
сознанием, что мы последние в се ряду. Другими сло-
вами, омертвелая память, утратившая свою инициа-
тивность, нс приобщающая нас более к инициациям
(посвящениям) отцов и не дающая импульсов суще-
ственной инициативы, знание о том, что умолкли
пророчествования, как п озаглавил декадент Плутарх
одно из своих сочинений («О изнеможении оракулов»').
Все дело нашего общего бедного друга Льва Шестова,—
писание одного длинного и сложного трактата па ту
же тему. Дух не говорит больше с декадентом через
своих прежних иозвестнтелей, говорит с ним только
душа эпох; духовное оскудение обращает его исклю-
чительно к душевному, он становится всецело психоло-
гом и психологистом. Поймет ли он верование Гёте:
«Истина давно обретена и соединила высокую общину
духовных умов. Ес ищи себе усвоить, эту старую
истину». Для психолога опа лишь старая психология.
По крайней мере все духовное и об'ьектшшосзаподазри-
вается нм,как психологическое и субъективное. 11 опять
вспоминаю слова Гете—Фаустовы слова о Вагнере: «он
роется в земле, отыскивал золотой плод, и радуется,
найдя дождевых червей». Не похоже ли это па то, как
наш тоскующий по живой воде друг производит своп
психологические сыски и обнажаеттщету умозрений?
Его надлежит предоставить ого демону: пусть мертвые*
погребают мертвецов. Поверить ему, значит допустить
червоточину в собственном духе. Что не уменьшает,
конечно, пашей любви к нему, нежной жалости к
нему и к подвигу его, трагического и живучего
могильщика. Будем верить в жизнь духа, в святость
и посвящения, в незримых святых окрест- пас, в
бесчисленном слитном сонме подвизающихся душ, и
бодро пойдем дальше, не озираясь и нс оглядываясь,
не меря пути, нс прислушиваясь к голосам духов
усталости и косности о «яде в крови», об «изнеможе-
нии в кости». .Можно быть веселым странником
30
на земле, не покидал родного города, и стать пищим
в духе, ис вовсе забыв самое ученость. Рассудок
давно признали мы подчиненным орудием и слугою
воли, — он целесообразен для жизни, как любой ппс-
шпй орган тела,—умозрения, насыщающие его, по
вашим словам, могут быть отданы нами в чужие
руки, как мы отдаем ненужные книги, если ис оста-
вляем их мирно покоиться па полках домашней би-
блиотеки, но животворящий сок этих умозрений, этих
религий, их дух и логос, их посвятительную упер •
гию глубоко вдохнем в себя, во имя Гетевой «ста-
ринной истины»,—и так, беспечные и любознатель-
ные, как чужеземцы, будем проходить мимо бесчис-
ленных алтарей и кумиров монументальной культуры,
частпю лежащих в запустении, частпю обловленных
и заново украшенных, своенравно останавливаясь и
жертвуя на забытых местах, если увидим тут незри-
мые людям неувядающие цветы, выросшие из древней
могилы.
4 июля.
В. II.
VIII.
В. И. Иванову.
Вы сирена, мой друг,—ваше вчерашнее письмо
обольстительно. Мне казалось —сама культура, олице-
творившпсь, лукаво прельщает меня своим богатством
и с любовью остерегает от разрыва с нею. Да, ее
голос неотразим для меня: разве я нс сын се? По
блудный сын, как вы думаете, а, что тяжеле, сын
31
блудной матери. Ваш диагноз, мой милый врач, ре-
шительно иеверсп; пора мне выразиться яснее. Я
вовсе по хочу вернуть человечество к мировоззре-
нию п быту фиджийцев, отнюдь нс хочу разучиться
грамоте и изгнать муз, мечтаю нс о цветочках на
чистой поляне. Л1не кажется, и Руссо, взволновавший
Европу своей мечтою, мечтал не о tabula rasa; это была
бы глупая, пустая мечта, которая никого не увлекла
бы. Вы на этот раз формулировали основной вопрос
нашего спора. Вам казалось до сих пор, что, наску-
чив внешними достижениями культуры, я в досаде
собираюсь неосторожно вылить из панны с водою п
ребенка. Нет, нет! я все время говорю о соблазнах
в духе, о яде в крови, которая сеть сама жизнь; я
говорю именно о самом ценном, что добыто в тыся-
челетием существенном опыте, о так называемых
вамп подлинных посвящениях отцов, об истине объ-
ективной и непреложной,—я говорю, что именно
этот живой родник духовного бытия отравлен и уже
не животворит души, а умерщевляот. Речь идет имен-
но о динамичности познанной истины, об се ниициа-
тпвиости в духе. Вы пишете: «Ибо память, ее верхо-
вая владычица, приобщает истинных служителей
своих к «инициациям» отцов и, возобновляя в них
таковые, сообщает им сплу новых зачатий, новых
починов». О, если бы так было! Но так было неко-
гда—и перестало быть. Сделалось так, что открове-
ния истины, нисшедшие на отцов, превратились в
мумии, в фетишей, и уже нс вонзаются в душу, как
благостно-разрушительный и плодотворный заряд, а
заваливают ее сверху глыбами гранита н ще'бнем
32
распавшихся идей. Объективная истина и есть, и
нет; она реально существует только как путь, как
направление, но ее нет, как законченной данности,
которую можно и должно усвоить себе, по слову
Гете, приведенному вами. Если бы верно было, что
«истина давно обретена», тогда, конечно, не стоило
бы жить. В «посвящениях» отцов драгоценно не со-
держание их, потому что содержание всякой познан-
ной человеком истины условно, а постольку и ложно
и бренно: драгоценна только их методология, если
здесь уместно это слово. Вам лучше всего знать, что
всякое изъяснение истины символично,—только зпа-
менование, только звук, пробуждающий косность из
ее дремоты и побуждающий устремить взор ио на-
правлению, откуда он слышен. Говоря об инициа-
тивности истины, как о неизменном явлении, вы
рисуете людской быт не таким, как он есть, а имен-
но таким, каким я хотел бы его видеть. Я говорю:
посвящения предков окаменели, превратились в тиран-
нические ценности, которые соблазняя н устрашая,
приводят индивидуальный дух в безропотную, даже
в добровольную покорность себе, или, окутывая его
туманом, застилают взор. Но я уже раньше писал
об этом, и чтобы не повторяться, приведу здесь те
страницы. Вот, что было написано.
«Все знали, что Наполеон не родился императором.
Какая-нибудь простая женщина, глядя на него из
толпы во время пышного парада, могла подумать:
«Теперь он—Император, почти утративший личное
имя, владыка народов,—а в пеленках он был ничем
33
3
дли мира, только дитя своей матери».—Так, стоя в
музее перед знаменитой картиной, я mi.ic.ho о пей.
Художник писал ее для себя, н в творчестве она
была неотделима от него,—он в пей и она в нем; п
вот, она вознесена на всемирный престол, как объек-
тивная ионность.
Все объективное зарождается в личности н перво-
начально принадлежит только ей. Какова бы пн была
ценность, ('С биография неизменно представляет то-
же три фазиса, чрез какие прошел Наполеон: сперва
ничто для мира, потом вопи и вождь на ратном по-
прище, наконец властелин. П как Наполеон в Ляч-
чпо, так ценность свободна п правдива только в
младенчестве', когда, безвестно-рожденная, она играет,
растет п болеет па воле, нс привлекая ничьих корыст-
ных взоров. «Гамлет» только раз цвел всей полнотой
гвоей правды—в Шекспире. «Сикстинская Мадонна»—
н Рафаэле. Потом мир вовлекает цветущую цен-
ность в свои житейские битвы. В мире их полнота
никому не нужна .Мир почуял в ценности перво-
родную силу, заложенную в нее ее творцом, и
хочет использовать эту силу для своих нужд; его
отношение к ней—корысть, а корысть всегда кон-
кретна. Оттого в рбщем пользовании ценность всегда
дифференцируется, разлагается на специальные силы,
па частные смыслы, в которых нет се полноты и,
значит, нет ее сущности. Как дуб нужен людям не
в природном своем состоянии, по распиленный па
части, так ценность мила им только в дроблении ее
существа, как многообразная полезность. Наконец
полезность становится общепризнанной ценностью, и
34
ее венчают па царство. Венценосная ценность холод-
на и жестока, а с годами и вовсе каменеет, превра-
щается в фетиш. В ее чертах уже нет и следа той
свободной и открытой силы, которою некогда дышало
ее лицо. Она служила стольким страстям высоким и
низким! Один хотел вёдра, другой дождя, и она всем
угождала, подтверждая каждому его ложную, его
субъективную правду. Теперь она самовластно дик-
тует миру свои законы, нс внемля личным мольбам-
Что было живым и личным, в чем обращалась и
пульсировала горячая кровь одного, то становится
идолом, требующим себе в жертву такое же живое п
личное, каким оно само увидело свет. Наполеон—импе-
ратор и картина на музейном троне—равнодеспоты.
Кроме ценностей-фетишей, конкретных и осяза-
тельных, есть еще ценности — вампиры, так называе-
мые отвлеченные ценности, нечто вроде юридиче-
ских лиц в царстве ценностей. Оип бесплотны и не-
видимы; они образуются из отвлечений от конкрет-
ных ценностей, потому что в духовной сфере точно
так же действует закон сцепления, как в физическом
мире, где испарения земных водоемов скопляются в
тучи. Из многих «Гамлетов» и «Сикстинских Мадонн»
путем отвлечения возникла общая ценность—Искус
ство; и так родились они все,—Собственность и Нрав-
ственность, Церковь и Религия, Национальность, Куль-
тура, и сколько, сколько еще: все из эманаций лучшей
крови самых горячих людских сердец. И каждая из
них имеет свой культ, своих жрецов и верующих.
Жрецы убежденно говорят толпе об «интересах» и
«нуждах» боготворимой ценности и требуют жертв
3S	3*
ради ее процветания. Государство жаждет мощи,
Национальность—единства, Промышленность—разви-
тия и т. д.; так, призраки сами, они реально пове-
левают миру, и чем отвлеченнее ценность, тем она
прожорливее и беспощадней. Может быть последняя
война есть только невиданная гекатомба, которую
несколько умопостигаемых ценностей, заключив между
собою союз, совместно потребовали через своих жре-
цов от Европы.
Но в каждой отвлеченной ценности, как бы ин
раздулось се ненасытное чрево, трогательно мерцает
искра Божества. Отдельный человек, сам того не
зная, чтит в ней святость какого-нибудь личного и
неискоренимого своего влечения, которое обще ему
со всеми людьми; только этим живым чувством и
сильна ценность. Ем-ли я, утоляя голод, прикрываю
ли наготу свою, или молюсь Богу,—мое дело есть
только мое, такое простое и лпчное. И вот мое лич-
ное возведено в соцпальность, в безличность, а оттуда—
еще выше, в эмпирей сверхличных начал,— глядь—
одинокое чувство оказывается включенным в слож-
нейший иерархически-централизованный строй, про-
стая молитва обросла необозримой громадой Бого-
словия, Религии, Церкви. Что было во мне потребностью
сердца, объявлено моим освященным долгом, взято
из моих рук, как любимое,—и поставлено надо мной,
как миропомазанник.
Бедное сердце, как мать, еще любит в тиране свое
порождение, но и плачет, повинуясь его безличной
воле. И наступает час, когда любовь превозмогает
покорность; мать свергает тирана, чтобы снова обнять
36
в нем сына. Приходит Лютер с горячим сердцем и
разрушает культ, богословие, папскую церковь, чтобы
освободить из сложной систолы простую личную веру;
французская революция рассссваст мистику трона и
ставит отдельного человека в более прямое и близкое
общение с властью. И ныне новый мятеж колеблет
землю: то рвется на свободу из вековых осложнений,
из чудовищной связи социальных и отвлеченных
идей—личная правда труда и обладания.
Человечеству предстоит еще далекий путь. Лютсрово
христианство, республика и социализм—только под-
дела: нужно, чтобы личное стало опять до конца
личным, как оно родилось. Но и былое прошло нс
напрасно. Человек вернется к своему началу прео-
браженным, потому что его субъективность, став
всеобщей и объективной ценностью, там, в вышине,
за долгие I оды расцвела своей вечной правдой. Здесь
совершается как-бы обратная филогения: достигнув
вершины, движение уже иным возвращается вспять,
точно тем же путем, Этап за Этапом, как оно восхо-
дило. Поэтому каждая революция есть возрождение
старого; монархия снова сменяется единым вечем—
парламентом, парламентаризм уступит место еще более
ранней форме—федерализму, и так все дальше назад к
исходной точке. Но старые формы оживлены теперь
другим духом. Община в восхождении была скудна,
хаотична и замкнута, в нисхождении она стройно
организована и полна всенародного смысла. Исходная
же точка, к которой все должно вернуться,—личность.
Она вместит в себя всю нажитую полноту. Пройдут
столетия—вера снова сделается простою и личною,
37
труд—веселым личным творчеством, собственность—
интимным общением с вещью; но и вера, и труд, и
собственность будут в личности непреложны и святы,
а во-вис безмерно обогащены, как из зерна проросший
колос. Задача состоит в том, чтобы личное стало
опять совершенно личным, и однако переживалось
как всеобщее; чтобы человек зиал во всяком своем
проявлении, как Мария, заодно и свое дитя, и Бога.
А ценности еще по все, и с ценностям еще можно
бороться. Но как бороться против тех ядов культуры;
которые вошли в кровь и отравили самые истоки
духовной жизни? Есть паутинные сети умозрений, из
стальной паутины, сотканной исковым опытом: они
пленяют ум неощутимо и верно; есть торные п^тп
сознания, куда незаметно вовлекается лень; есть рутина
мышления и рутина совести, есть рутина восприятий,
трафареты чувств и бесчисленные клише речений.
Они подстерегают самое зачатие духовных зародышей,
тотчас обволакивают их и как бы в любовных объ-
ятиях увлекают на избитые пути. Наконец, есть
несметные полчища знаний, страшные своей много-
численностью и непреклонностью; они наводняют ум
и располагаются в нем по праву объективной истины,
нс дожидаясь, пока голод призовет нужных из их
числа; и дух, отягощенный ими, никнет в тесноте,
бессильный и усвоить их существенно, и извергнуть.
Я говорю, следовательно, нс о свободе от умозрения,
а о свободе умозрения, вернее—о свободе, непосред-
ственности и свежести созерцания, чтобы мудрость
отцов не запугивала робких, ис потакала косности и
38
ис застила далей, чтобы стала быть новая воспри-
имчивость и новая мысль, нс каменеющие тотчас в
каждом своем обретении, а вечно пластичные, сво-
бодно-подвижные в бесконечность. Тогда-то явятся
те веселые странники и нищие духом, беспечные н
любознательные, о которых вы говорите: теперь их
нет, или есть только мнимые, теперь никто нс про-
ходит, как чужеземец, мимо алтарей и кумиров, но
и вы, мой друг, незаметно для себя, возлагаете жертвы
на многие алтари и бессознательно чтите кумиры,
ибо яд, говорю я, в нашей кропи. И не я хочу закре-
пить человечество на горизонтальной плоскости,—
это вы пишете: «пойдем дальше, нс озираясь и не
меря пути». Я говорю именно: личность на этой
равнине—пот вертикальная линия, по которой должна
восходить новая культура.
№. Г.
IX.
М. С. /зршензону.
Диалог между нами существенно затрудняется в
смысле словопрения, каким, впрочем, он вовсе и не
должен был стать. Вы по природе своей, дорогой
друг мой, мопологпет. На пути диалектики вас нс за
манишь: логика для вас не закон. Что вам до сло-
весных противоречий себе самому, перечень коих я
мог бы представить вам, как- предъявляют векселя к
оплате, если бы мой вкус не советовал мне воздер-
жаться от этого покушения на внутренний, душевный
смысл ваших признаний. Да мы- яге и условились, что
39
истина не должна быть принудительной. Что же мне
остается? Петь и играть вам на своей свирели? «Мы
играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели
вам плачевные песни, и вы не плакали», — так уко-
ряют друг друга дети евангельской притчи, мы же
мним о себе, что уже нс дети. «Хорошо спето»,—
скажете вы с ласковою улыбкой певцу, мимоцдл своей
дорогой. «Добрый путь в землю обетованную»—хо-
чется крикнуть вам вслед, ибо вы самп об ней упоми-
наете и грезптся вам, конечно, она, — ее гроздия и
смоковницы («каждый сядет под своей смоковницей»,
как сказано в Библии), ее неистощенные пажитп и
холодные ключи, но где она именно и какова в точ-
ности,—нс запредельна ли даже этому миру явлений,—
вам как-будто и знать нс надобно: только бы до нес
дойти (ведь до нее непременно дойдешь, на то она и
«обетованная» земля) или хотя бы с горы Нево се
завпдеть, ибо в ней сияет «тройственный образ со-
вершенства». И не отдадите вы своей кочевой непо-
седливости и палящей жажды своей по студеной воде —
древней жажды сороколетнего странствия в пустыне —
за мясные котлы Египта, и его храмы, пирамиды и
мумпп, и всю мудрость, и все посвящения египетские.
Вы вкусили от этой мудрости, от этих посвящений,
как Моисей, и хотели бы все забыть; ненавистен вам
Египет,— опротивела мумийная «культура», с ее не-
утоляющей Baiueil жажды мудростью.
Какая разница между вамп и Ницше, бремени кото-
рого, вам так же чужеродного, как и весь Египет,
вы закономерно нс пытались поднять на свои и без
того чрезмерно отягощенные ношею духовных цен-
40
ностей и достопамятностей плечи. К чему вам было
бы предпрпнимать об руку с ним опасное паломни-
чество в ущелье Сфинкса, чья певучая загадка («кто
ты и что ты, пришлец»?—Эдип ответствовал: «чело-
век»...) звучит для каждого предстоящего особенною,
своеобразною мелодией. Конечно, проблема Нпцше—
ваша проблема: культура и личность, ценность, упа-
док п здоровье, особенно здоровье. И едва-ли какая-
либо инициация личности в современной культурной
среде может свершиться без того, чтобы «посвящае-
мый» (как говорят теософы) не встретился с ним,
как со «стражем порога». Ницше сказал: «человек есть
нечто, что должно быть преодолено»,—и этим лиш-
нпй раз засвидетельствовал, что путь освобождения
личности есть путь ввысь и в глубь, движение по
вертикали. Опять обелиск, опять пирамида! «Может
быть, вполне может быть»,—торопливо отмахиваетесь
вы, ибо чресла ваши препоясаны, и горящий взор
мерит горизонты пустыни: «только, прежде всего,
прочь отсюда, вон из Египта!» Если бы вы были не-
которое время и в некоторой мере «ницшеанцем»,
вы непосредственно почувствовали бы, как у чело-
века, вьючного животного культуры, являющего формы
верблюда (уподобление найдено Ницше, пафос его—
ваш), прорезаются львиные когти; вы ощутили бы,
как пробуждается в нем стихийный пустынный го-
лод хищника, нудящий его растерзать нечто живое,
чего дотоле он боялся, и отведать его крови. Это
живое п кровеносное именуется на отвлеченном языке
нового Египта, в его жреческих книгах, «ценностями»:
ведь они дивно живучи и живы, потому что живою
41
своею кровью напитало их, как вы говорите, челове-
чество, огненную душу свою в них вдохнуло, хоть и
воссели они, неподвижные, на своих тронах «купю-
рами н всяческими подобиями того, что на небесах
горе, н на земле внизу, н в водах под землею». Но
Ницше не только растерзатсль, кровопийца п пспхо-
фаг: он законодатель. Еще не став «младенцем», ка-
ким должен, по его предуведомлению, обернуться
лев, он разбивает скрижали старых ценностей, чтобы
па новых, tinguc leonis, иные начертать письмена.
Он хочет дать новый завет все тому же ветхому
Египту,— «переоценить» все то же языческое наследье
родовое. Он входит в сонм великих ваятелей идеала;
иконописцем делается он 113 иконоборца. Что до
вас,— студеной воды жаждете вы. а не горячей крови;
ведь Вы только странник в пустыне, но отнюдь не’
хищник; п в самом Египте не разрушитель вовсе, а
разве лишь,—перед инквизиционным судом жрецов,—
сеятель подозрения, сомнения, разложения; и не но
сердцу вам законодательствовать, да и переоценивать
собственно нечего, пбо оценки ваши, по существу и
в самом ядре своем, пожалуй н совпали бы именно
с признанными ценностями; по вам нужно почему-
то начать с минного развенчания и демонстративной
отмены последних. Быть может, нам кажется, что они
не оживут, если нс умрут, — что нс бессмертные они
божества, если нс выдержат испытания смертью. Дви-
жет вас, думается мне, глубокий п тайный импульс,
полярно противоположный тем импульсам, коими было
обусловлено в веках все преемственное ^миротвор-
чество мира, именуемого в Священном Писании язы-
42
ческим. Гений язычества проецировал свое лучшее
в трансцендентный образ или незримую, но трансцен-
дентную идею—образ сверхчувственный,— объективи-
ровал свое высшее н символ, подобие, икону, кумир,—
и даже «на отмели времен», как вы любите говорить,
в век Канта и окончательного затвора и замуровання
духа рефлексией в одиночной камере индивидуальной
личности, искал спасти «идею», как «идею регулятив-
ную» в разумном сознании человека. Вы, сам не
отдавая себе в том отчета, являетесь типическим
представителем иного, одинаково древнего и искони
иконоборческого тяготения к поглощению идеи сумер-
ками подсознательного. «Регулятивная идея»,—все
равно трансцендентная ли, или имманентная, но все-
же идея,—как таковая, не нужна вам и деспотпчсски-
стесиитсльна: вам нужен регулятивный инстинкт.
Бога знаете и хотпте вы не в небе зримом и не в
небесах незримых человека, но в огненной душе жи-
вущего, в дыхании его жизни, в пульсации его жил.
Из этой мысли глядит на нас, повторяю, седая ста-
рина, не менее древняя, чем иероглифы Египта. Вспо-
минаются мне стихи мои о человеке первоначальных
времен, который не боялся смерти, как боимся ее мы:
Древний человек, ты нас могучей —
Тем, что пред судьбиной неминучей
Не склонял младенческих очей.
Верил .in он в бессмертие души? Если верил, вера эта
во всяком случае пе была для него утешением и на-
деждой; напротив, должна была порождать в нем без-
утешное уныние.
43
Но меж тем как втайне дух крушила
Безнадежность, и мечту страшила
Храмины Гостеприимной тьма, —
В мышцах зрели солнечные силы,
И, поя беспечной жизнью жилы,
«Я бессмертна!»—пела кровь сама.
Неправда ли, это есть истинная пера в бессмертие?
Из всех ваших основоположений вытекает, что идеал
впервые совершенный и пстинный (ибо согласный с
природой) есть инстинкт с его имманентною телеоло-
гией. Вот почему и нет в вас охоты воспользоваться
самому «свободою умозрения», которой вы однако тре-
буете,—и, верный себе, начинаете^ вы эту нашу пере-
писку с заявления, что «о таких вещах, как Бог и
бессмертно, нс надо пи говорить, ни думать».
Простите это типологическое исследование вашего
душевного и умственного склада. Amico licet. Но воз-
можно ли иначе отвечать тому, кто, отклоняя приемы
убеждения (кроме одного и, быть может, сильнейшего:
красоты слов), возглашает: «hoc volo», — такова моя
воля, такова моя жажда; и «ut sentio sitioque, ita sa-
pio». Остается исследовать источнику воли и природу
жажды. Но такое рассмотрение было бы недостаточно,
если бы не было намечено место исследуемой воли,
как явления существенного, в связи переживаемого
нами всеобщего сдвига. Что же происходит в наши
дни? Отмена лн культурных ценностей вообще? Или
их разложение, свидетельствующее об их полном или
частичном омертвении? Или, наконец, переоценка
прежних ценностей? Как бы то ни было, ценности
вчерашнего дня глубоко поколеблены, и вы едва-ли
44
нс один из тех, которые радуются землетрясению, ибо
по вашему, если нс разрушится ветхий Египет, то и
образ совершенства, озарявший некогда колыбель каж-
дого из его порождений, останется на веки погребен-
ным во внутренних склепах, под обветренными глыбами
пирамид. История творится однако, повидимому, нс под
вашим знаком, и упрямо хочет оставаться историею,
новою страницей в летописях культурного Египта. Не
будем учитывать случайного, непредвидимого, ирра-
ционального в ходе событий; взглянем на состояние
умов. Анархические теченпя пе являются господствую-
щими; они по существу кажутся коррелятом и тенью
буржуазного строя. То, что именуется сознательным
пролетариатом, стоит всецело па почве культурной
преемственности. Борьба ведется не за отмену ценно-
стей прежней культуры,, по за предносящееся умам,
как некая верховная задача, оживление в них всего,
что имеет значение объективное и вневременное,—
в ближайшие же дни за их переоценку. Лев, нс из
верблюда возникший, а вышедший из недр, и прянув-
ший на утвержденные ценности, нс просто хищный
зверь, как и видел его в духе Ницше, но лев-чело-
век, коему «ничто человеческое нс чуждо». И вот,
согласно данному Ницше прообразу, разбивая старые
скрижали, он пытается на новых, ungue leonis, наца-
рапать новый устав. Я думаю, что при этом испор-
тит он понапрасну немало мраморных плит и вечной
бронзы; ио думаю также, что некий единственный и
глубокий след львиного когтя нс изгладится во век
на памятниках нашего древнего Египта. Впрочем,
речь идет не о содержании новых «двенадцати таб-
45
лиц», ;i о методе отношения к ценностям. .Метод ре-
волюции, загнавшей нас с нами, усталых и истощен-
ных телом, в общественную здравницу, где мы бесе-
дуем о здоровья,— метод исторический по преимуще-
ству н социальный, дате государственный, а не уто-
пический н анархический, т. е. индивидуальный, ме-
тод остающихся и оседлых, а не бегунов н номадов,—
поскольку, прибавлю, мы нс касаемся в эту минуту во-
просов духовного восхождения, роста по вертикали, где
во все своп права н обязанности вступает личное начало,
единственная п неповторимая человеческая личность.
По. ног, мы приблизились опять к ее священному
кругу. Я утверждаю, что в личности,—в духе, се ожив-
ляющем.— и I ора Пево, и сама обетованная земля. Вы
противопоставляете личность и ценность, говоря о ма-
тери Наполеона, <ч о пеленавшей, п о той же матери,
о гчу л.деппо наблюдающей сына па престоле мертвя-
щей славы. Koiopi.tii должен был представляться ей
пышным и холодным саркофагом былой жизни, былой
любнп. Друг мой, хорошо ознаменовали глубочайшее
стремленно человеческой волн те фараоны, которые
видели свою главную задачу в сооружении себе до-
стойно!! гробницы. Все живое хочет не только само-
сохранения. по и самораскрытия, всем существом
зная, что последнее есть самопстощеппе, саморазру-
шение, смерть,— п, быть может, вечная память. Же-
лание оставить но себе следы, обратить жизнь в памят-
ник ценности, исчезнуть и сохраниться в живом культе
одушевляющего пас принципа,—вот источник искон-
ного человеческого «арстапзма», как означали эллины,
дорийцы, свой категорический императив действенной
4(>
доблести. Посвящение человечества в высшие тайны
открыло перед ним и иной, богочеловеческий лик того
же стремления к смерти во имя жизни: истина, лю-
бовь, красота хотят быть евхаристическими: «ешьте
Мою плоть н пейте Мою кровь; плоть Моя истинно
есть пища, и кровь Моя истинно есть пптие». Нс мать
Бонапарта перед троном сына, Марпя перед крестом—
вот символ сердца перед великою правдой вселенской
ценности. Должно ценности быть распятой, и поло-
женной во гроб, и заваленпой камнем, и запечатанной
печатями: сердце увидит се воскресшей в третий день.
Но тут неожиданно ваш голос присоединяется к
моему, и мы оба, в любви п общей надежде, согласно
пророчим уже нс моими, а вашими словами о том,
что будет исполнение алчбе сердца и воле духа, «чтобы
личное стало опять совершенно личным и однако
переживалось бы как всеобщее, чтобы человек знал
во всяком своем проявлении, как Мария, заодно и
свое дптя, и Бога».
В. И.
12 июля 1920 г.
X.
В. И. Иванову.
Мне забавно видеть: вы трактуете меня, как врач—
больного; моя болезнь вас огорчает дружески, пугает
социально, и даже раздражает, вы с первого взгляда
поставили певерный диагноз, и удивляетесь, что ваши
средства по действуют. Именно, вы силитесь доводами
исторического разума рассеять мое чувство и, терпя
47
неудачу, пините и ней мое упрямство. Но столько же
пользы отцу увещевать сына, что девушка, которую
он любит, не составит его счастья; столько же
пользы твердить жаждущему: «нс пейте воды, л^чшс
потерпите; это у вас ложная жажда, она скоро прой-
дет». Да я и нс совсем отказываюсь от рассуждений:
вашим многочисленным доводам я противопоставляю
по крайней мере один, методологически их все объемлю-
щий. Гераклит сказал: Chalepon thumb machestai, psy-
ches gar oneitai; по его примеру я говорю: историче-
ский разум в своих рассуждениях о культуре естест-
венно предрасположен славословить се. Если вы счи-
таете нужным исследовать природу моей жажды, то я
не менее вправе определять причину вашей сытости.
И тут я прихожу к вашим замечаниям о Ницше.
Вы опять ошиблись, мой добрый врач. Я мало чи-
тал Ницще,— он был мне не по душе; а теперь я со-
знаю свой «пафос», как вы выражаетесь, нс тожест-
венным, а противоположным его пафосу. Он, сам
больной, нашел возможным поставить прогноз бо-
лезни культуры, и на основании этого прогноза —
законодательствовать грядущему. Из человека куль-
туры должен родиться лев, из льва потом родится
ребенок; делайтесь же скорее львами, дерзайте, рвите
в клочья. Но, кажется, после страшной войны 1914—
1918 годов уже трудно говорить о рождении львов.
Она показала, что в культурном, в образованном че-
ловеке нашего времени созрел хищный и кровожад-
ный зверь,—это правда, по отнюдь нс лев, и потому
у меня весьма мало надежды, что из него когда-ни-
будь родится ребенок. Нет, нам нс пристало писать
48
законы для будущего. Довольно, если мы сумеем
сознать свой недуг и взалкать исцеления: это уже
начало возможного выздоровления. И Ницше силен
только в криках боли, да в описаниях культурной
болезни, изнуряющей человечество.
Мне кажется,—чрез все ваши рассуждения про-
ходит одна основная нота: сыновнее почтение к исто-
рии. Вам претит осуждать се; вы благоговейно прием-
лете все, что создано сю, п вас ужасает мой дерзкий
бунт против нее. Но вот, в одном из предшествовав-
ших писем вы с убеждением говорили о довремен-
ном грехопадении человека, разумея, очевидно, грех
отщепенства и распадения на замкнутые, самоутвер-
ждающиеся индивидуальности. Значит, вы признаете
волю человека в известной мерс свободной так или
иначе определять его бытие. Почему же вас оскорбляет
мое утверждение, что современная культура есть ре-
зультат ошибки, что человек нашего мира пошел
ложным путем и забрел в безвыходную дебрь? Ко-
нечно, история на всем своем протяжении разумна,
т. с. все, что совершилось в ней, совершилось на
достаточном основании; но об‘яснснис — ведь не
оценка. Рога развились у оленя закономерно, как
средство запугивания и обороны; но у иных видов они
закономерно же достигли такой величины, что мешают
бегу в лесах, и вид вымирает. Пето же лп и с культурой?
Наши «ценности» — не те-же ли рога,—сначала лич-
ное приспособление, потом всеобщее достояние рода,
и, наконец, безмерно разросшаяся в роде, мучитель-
ная, гибельная для лпчиости тяжесть и помеха?
Да, вы правы: ваша логика для меня не закон.
49
4
Правда истории ни в одной своей точке по освящена;
она—правда творящаяся, испытуемая и поверяемая
всякой отдельной личностью. Моя личность, прове-
рив ее целостным чувством, говорит ей: ты—ложь,
не могу покланяться тебе. Я говорю Перуну: ты де-
ревянный идол, не Бог; Бога я ощущаю незримым
и вездесущим; вы же стараетесь уверить меня, что
Этот истукан — символ моего же Божества, и что
стоит мне только постигнуть его зиамеповапие, он
вполне заменит мио Бога. И хотя вы очень инте-
ресно, очень глубокомысленно разоблачаете мио его
символическую природу,—я готов слушать вас без
копна, я почти убежден вами,—по его вид так стра-
шен и противен моему чувству, что я не могу со-
владать с собою. Я помню все жертвы, которые мы
ему приносили, и думаю о тех, которые мне изо дня
в день придется еще приносить ему по указанию его
игрецов,—тяжелые, кровавые жертвы! Нет, нет! рто
не Бог! Л/о« Бог, невидимый,—не требует, не пугает,
не распинает. Он—моя жизнь, мое движение, моя
свобода, мое подлинное хотсинс. Вот что я разумел,
говоря вам, что жажда моя отвращается от теплых
и пряных напитков современной философии, искус-
ства, поэзии, что утолить ее может только холодная
ключевая вода. А в пашем быту больше ист живой
воды; все родники заключены в резервуары, их вода
проведена по многоверстным трубам, и потом еще
стерилизуется в очистителях, и наконец эта полу-
мертвая влага подвергается городской обработке: мы
пьем либо кипяченую воду, либо сложные пития все-
возможных вкусов, цветов и запахов. Среди этих
30
пышных вместилищ густой и теплой философии, го-
рячей и ароматной поэзии можно умереть от жажды,
не найдя глотка холодной воды. Простите затянув-
шуюся метафору: такая жара эти дни,—нигде нс
найти прохлады; пыо, пью теплую кипяченую воду,
выпил уже весь наш графин, а все нс утолил жажды.
Верно оттого и написалось о жажде. Вспомнил, как
в такой же жаркий день, много лет назад, пил ков-
шиком из тснпстого родника в лесу под Кунцевом.
Там была прохлада, и сладко было пить студеную
чистую воду. Пусть я по ноле судьбы, велением куль-
туры, живу в городе и сижу в здравнице, в душной
комнате с окнами в степу, пью противную перева-
ренную воду и отгоняю многочисленных мух,—могу
ли я пс помнить, что есть леса п прохлада, могу ли
не тосковать о них? И еще одно, нс последнее:
Хоть детей бы рок наш трудный
Миновал, не повторись!
Логика отвлеченной мысли нс действует па мое
чувство; но так же мало способна осилить его и ло-
гика истории, в суеверном почтении к ней. Вы вы-
двигаете против меня нс только закономерность
прошлого, по и его продолжение—события настоя-
щего дня, как последний и решающий довод. Вы
призываете меня взглянуть открытыми глазами па
совершающуюся сейчас революцию; ее лозунг —нс
отмена ценностей прежней культуры: она хочет как
раз сделать их достоянием всех; это нс бупт против
культуры, а борьба за культуру, и «пролетариат стоит
всецело на почве культурной преемственности». Так,
но что из этого? Мы наблюдаем только, как проле-
4*
.41
тариат берет в спои руки из рук немногих накоплен-
ные ценности. Но мы совсем нс знаем, ни что он
видит в этих ценностях, ни зачем оп овладевает ими.
Быть может он видит в них только орудие своего
векового порабощения, п ему нужно нс владеть ими,
а только вырвать их из рук поработителя? Или, мо-
жет быть, за долгие годы просветительства он пове-
рил самохвальству культуры и мнит обогатиться се
ценностями; но кто знает? Взяв их в руки и раз-
глядев, оп может быть увидит, что кроме цепей да
мусора в нпх нет ничего, и с досадой разочарования
бросит их прочь и начнет создавать другие, новые
ценноегн. А может Снять и то: поднпмет их с полной
верой на рамена свои и понесет дальше, добросовест-
но примет «преемство культуры», но в пользова-
нии старыми ценностями бессознательно будет про-
питывать их новым духом, и на протяжении нс-
долгого даже времени они молекулярно так переро-
дятся, что нельзя будет их узнать. Возможно, (и я
действительно так думаю), что сейчас, борясь за обла-
дание ценностями культуры, он сам искренно заблуж-
дается: мыелпт, что они нужны ему сами по себе,
тогда как па самом деле они нужны ему лишь как
средства пных достижений. Таков обычный самообман
нашей волн. Человек создаст аэроплан, думая только
о технической его полезности: буду быстро переле-
тать и посылать биржевые известия из Нью-Йорка в
Чикаго; и нс знает того, что дух побуждает его
строить крылья вовсе не для земных его целей, а
как раз для того, чтобы ему оторваться от земли п
воспарить над нею; что уже тайно созрела в нем
52
мечта и вера о вознесении в иные миры и что
аэроплан—только слабое начало осуществления этой
мечты, уже окрепшей в нем и уверенной: дай срок,
некогда взлечу навеки и бесследно утону в эфире!
Так дрсвле человек высек первую искру из кремня,
сознав недолжность тьмы и власть свою победить се,
а мы, повернув выключатель, преображаем ночь в
день. Сознанный замысел нс обличает подлинной
цели; дух ставит цель в себе и сообщает сознанию
только направление первого шага, потом второго п
и дальше. Направление всего пути ведомо только
духу; оттого сознание после каждого шага видит
себя обманутым. Вундт называет это явление гетеро-
генией целей: поставленная сознанием цель в пути
осуществления перемещается или заменяется другою,
вовсе чужеродною первой; и так звено за звеном;
намеченная короткая линия оказывается на деле
изогнутой: то дух властно и незаметно уклоняет
шаги идущего—к своей мечте, уму неведомой. Что
мы сейчас видим в революции, ничего нс говорит о
далеком рассчете и замысле, с каким дух вызвал се
в жизнь.
И. Г.
XI.
М. О. Гершензону.
Не довольно ли, дорогой друг мой, компрометиро-
вали мы себя, каждый по своему: я—своим мистициз-
мом, вы—анархическим утопизмом и культурным ни-
гилизмом, как обоих определило и осудило бы «ком-
53
пактнос большинство» (словцо Ибсена) современных
собраний и митингов. Нс разойтись ли нам по своим
углам и нс затихнуть ли каждому на своей койке?
«Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?
Поймет .in он, чем ты живешь? Мысль изреченная
есть ложь». Я нс люблю злоупотреблять этим груст-
ным признанием Тютчева; мне хочется думать, что в
нем запечатлелась не вечная правда, а основная ложь
нашей расчлененной и разбросанной культурной эпохи,
бессильной родить соборное сознание, эпохи, осу-
ществляющей предпоследние выводы исконного греха
«индивидуации», которыми отравлена вся историче-
ская жизнь человечества—вся культура. Мы силимся
преодолеть это смертное начало вседневно н всечасно
непрерывным творчеством больших и малых куль-
тов,—каждый культ уже соборсн, пока жив, хотя бы
соединял троих только плп двоих служителей,—ц со-
борность вспыхивает на мгновенье н гаснет опять, п
нс м»жет многоголовая гидра раздираемой внутрен-
ним междоусобием культуры обратиться в согласный
культ. Но жажда единения не должна все-ясс соблаз-
нять нас к уступчивости и соглашательству, т. е. к
внешнему установлению видимой и мнимой связи
там, где нс сплелись в одну сеть самые корни созна-
ния н как-бы кровеносные жилы духовных существ.
В глубине глубин, нам нс досягаемой, все мы—одна
система вселенского кровообращения, питающая еди-
ное всечеловеческое сердце. Но нс доляшо упрся^дать
чувствования, данного нам только, как отдаленное и
смутное предчувствие, и подменять сокровенную свя-
тую реальность вымышленными се подобиями. У нас
54
двоих нет общего культа. Вам кажется, что забвение
освобождает и живит, культурная же память порабо-
щает и мертвит; я утверждаю, что освобождает па-
мять, порабощает и умерщвляет забвение. Я говорю
о пути вверх, а вы говорите мне, что крылья духа
обременены и разучились летать. «Уйдем»,—пригла-
шаете вы, а я отвечаю: «некуда: от перемещения в
том же плоскости ничего не изменится ни в природе
плоскости, ии в природе движущегося тела»... Когда-
то я пел:
Вам—пращуров деревья
И кладбищ теснота;
Нам вольные кочевья
Судила Красота.
Вседневная измена,
Вседневний новый стан...
И тут же правдивая муза заставляла певца, мятеж-
ника против культурного предания, присовокупить:
Безвыходного плена
Блуждающий обман.
О, для культа должно покидать насиженные места
и деревья пращуров:
Братья, уйдем в сумрак дубрав священных...
Чадам богов посох изгнанья легок,
Новой любви расцветший тирс...
Шпрока цветоносная земля и много светлых полян
по ней
— ждут наших уст приникших
И с дифирамбом дружных ног...
55
Так будет, дорогой друг мой, хотя и нет еще зна-
мений такого обращения. Культура обратится в культ
Бога и Земли. Но это будет чудом Памяти,—Перво-
Памяти человечества. Внутренне культура не одно-
родна, как не едина вечность, как множествен и
состав человеческой личности.
Движутся в море глубоком моря, те к зарям, те — к закатам;
Поверху волпы стремятся на полдень, ниже на полночь;
Разно-текущих потоков не мало в темпов пучине,
II в океане пурпурном подводные катятся реки.
Так п в культуре есть сокровенное движение, вле-
кущее нас к псрвоистокам жизни. Будет эпоха вели-
кого,. радостного, все постигающего возврата. Тогда
забьют промеж старых плит студеные ключи, и
кусты роз прозябнут из серых гробниц. Но чтобы
скорее дожить до этого дня, дальше и дальше надле-
жит итти, а не обращаться вспять: отступленпс только
замедлило бы замкиутие кольца вечности.
Мы же, русские, всегда были, в значительной на-
шей части, бегунами. Нас подмывает бежать, бежать
без оглядки. Мне свойственно непреодолимое отвра-
щение к решению какого бы то ни было затрудне-
ния— бегством. Я назвал выше культурный «Египет»
вам чужеродным, как и порыв Ницше. Почти всей
нашей интеллигенции, взятой в собственном и тес-
ном смысле общественно-исторического термина, чу-
жероден Египет, и культура—рабство египетское. Вы
же, конечно, плоть от плоти и кость от кости интел-
лигенции нашей, как бы ни бунтовали против нес.
Я сам—едва-ли; скорее, я на половину — сын земли
русской, с нее однако согнанный, на половину—чуже-
56
земец, пз учеников Саиса, где забыващт род и племя;
«Опроститься»—нот магическое слово для интеллиген-
ции нашей; в это!! жажде сказывается вся ее отор-
ванность от корней. Eii мнится, что «опроститься»
значит ощутить корень, пустить в землю корень. Таков
был Лев Толстой, который должен закономерно при-
влекать вас. Иноприроден ему был Достоевский, зако-
номерно вас отталкивающий. Э'гот «опрощения» не
хотел; но то, что писал он о саде, как панацее обще-
жития, и о воспитании детей в великом саду гряду-
щего, я о самом «заводе» в саду,—есть духовно-пра-
вая и исторически правдивая нс мечта, а программа
общественного действия. Опрощение—измена, забве-
ние, бегство, реакция трусливая п усталая. Несо-
стоятельна мысль об опрощении в культурной жизни
столь же, сколь в математике, которая знает только
«упрощение». Последнее есть приведение множе-
ственной сложности в более совершенную форму
простоты, как единства. Простота, как верховное и
увенчателыюс достижение, есть преодоление незавер-
шенности окончательным свершением, несовершен-
ства—совершенством. К простоте вожделенной и до-
столюбезной путь пдет через сложность. Не выхо-
дом из данной среды пли страны добывается она, но
восхождением. На каждом месте,—опять повторяю и
свидетельствую,—Вефиль и лестница Иакова,—в каж-
дом центре любого горизонта. Это путь свободы истин-
ной и творчески-действенной; но пуста свобода, укра-
денная забвением. И не помнящие родства — беглые
рабы или вольноотпущенники, а не свободно-рожден-
ные. Культура—культ предков, и, конечно, — она
57
смутно сознает это даже теперь,—воскрешение отцов.
Путь человечества — все более ясное самосознание
человека, как «забытого и себя забывшего бога».
Трудно ему припомнить о своем первородстве: ведь
его забыл уже дикарь. Философия культуры в устах
моего Прометея—моя философия:
— Измыслят торговать,
Художествовать, воинствовать, числить
II властвовать, и рабствовать—затем,
Чтоб в шуме дней, в заботах, в сладострастьи,
В мечтах забыть о воле бытия
Прямой и цельной. А дикарь в пустыне
Бродить, понурый, будет...
Не веселится своею пустой свободой дикарь или
дикарю уподобившийся, «опростившийся» под чарамп
забвения; он понур и уныл.
И чтобы нс быть «унылым гостем на темнойземле»,
путь один—огненная смерть в духе. Disi.
15 июля 1920 г.
В. И.
XII.
В. И. Иванову
Вы сердитесь: дурной знак. В досаде на мою глухоту
вы ставите меня в ряды «опрощенцев», «непомнящих
родства», трусливых бегунов и пр., даже бранпте
меня «интеллигентом» (а себя, хитрец, изукрасили:
сын земли русской, да еще ученик из Саиса!) Вас
сердит больше всего, что я упрямо твержу свое
«Sic volo», а рассуждать отказываюсь. Но это неверно:
58
я все время рассуждаю на перебой с вамп. Так
например, в этом письме вы утверждаете, две вещп:
во-первых, что культура сама в своем дальнейшем
развитии приведет к псрвоистокам жизни; надо только
с усердпсм идти вперед—в конце пути, говорите вы,
восспяст желанный свет, «забьют промеж старых
плит студенныс ключи, и кусты роз прозябнут из
серых гробниц»,—т. е. непотребная сейчас культура
именно в дальнейшем своем непотребстве снова
обретет начальное целомудрие. На это я отвечаю: нс
верю, и не вижу никакого основания так думать;
только чудо превращает блудницу в святую Марпю
Магдалину. Таков, по вашей мысли, один путь: сти-
хийная эволюция культуры. С этим вашим предска-
занием плохо согласуется второй ваш тезис—что
каждый человек должен огненной смертью в духе
преодолевать культуру. Ведь одно из двух: если куль-
тура сама в своем развитии неуклонно ведет нас к
Богу,—мне, отдельному, нечего суетиться; я могу
спокойно продолжать своп вчерашние дела, читать
лекции об экономическом развитии Англии в средние
века, проводить железную дорогу из Ташкента в
Крым, усовершенствовать дальнобойное орудие п
технику удушливых газов; я даже обязан делать это,
чтобы культура быстро шла вперед но проторен-
ному ею пути,—чтобы ускорилось ее вожделенное завер-
шение. А в таком случае огненная смерть личности
нс только нс нужна,—она вредна, потому что лич-
ность сгоревшая и воскресшая тем самым выходит
из состава культурных работников. Напомню вам
ваши собственные строки:
59
Кто познал тоску земных явлений,
Тот познал явлений красоту...
и дальше:
Кто познал явлений красоту,
Тот познал мечту Гиперборея:
Тишину и полноту
В сердце сладостно лелея,
Он зовет лазурь и пустоту.
Вот это верно: «зовет лазурь и пустоту». Он тот-
час прекратит чтение лекций и наверное нс сделает
уже ни одного доклада в ученом обществе, где он
был членом, даже ни разу больше нс заглянет и него.
Не говорю уже о том, что «огненная смерть в духе»—
такая же редкость, как превращение блудниц в святых.
Как же я нс рассуждаю? Видите, рассуждаю и спорю.
Но эти ваши стихи мне очень по душе. Видно, и
вы когда-то знали мою тоску и жажду, а после успо-
коились, .заговорили свою тоску софизмами о конеч-
ном просветлении культуры и о ежеминутной воз-
можности личного спасения чрез огненную смерть.
Каковы вы теперь, благочестиво присмлющпй всю
историю,—у нас с вами действительно нет общего
культа. Или нет: есть общее, чему свидетельство—
самая наша дружба на протяжении стольких лет. Я
живу странно, двойственной жизнью. С детства при-
общенный к европейской культуре, я глубоко впитал
в себя ее дух и нс только совершенно освоился с
нею, но и люблю искренно многое в ней,—люблю ее
чистоплотность и удобство, люблю науку, искусства,
поэзию, Пушкина. Я как свой вращаюсь в культурной
семье, оживленно беседую с друзьями и встречными
60
на культурные темы, и действительно интересуюсь
этими темами и методами их разработки. Тут я с
вами; у нас общий культ духовного служения на куль-
турном торжище, общие навыки и общий язык. Та-
кова моя дневная жизнь. Но в глубине сознания я живу
иначе. Уже много лет настойчиво и неумолчно зву-
чит мне оттуда тайный голос: нс то, нс то! Какая-то
другая воля во мне с тоскою отвращается от культуры,
от всего, что делается и говорится вокруг. Ей скучно
и не нужно все это, как борьба призраков, мятущихся
в пустоте; она знает иной мир, предвидит иную жизнь,
каких еще нет на земле, но которые станут и нс
могут нс стать, потому что только в них осуществится
подлинная реальность; п этот голос я сознаю голо-
сом моего подлинного «я». Я живу, подобно чуже-
земцу, освоившемуся в чужой стране; любим тузем-
цами и сам их люблю, ревностно тружусь для их
блага, болею их болью и радуюсь их радостью, но и
знаю себя чужим, тайно грущу о полях моей родины,
о ее иной весне, о запахе ее цветов и говоре ее жен-
щин. Где моя родина? Я нс увижу ее, умру на чуж-
бине. Минутами я так страстно тоскую о ней! Тогда
мне не надо железных дорог и международной поли-
тики, пустыми кажутся мне распри систем и споры
друзей о трансцендентном и имманентном Боге, пу-
стыми и мешающими видеть, как. поднятая на дороге
пыль. Но как тот пришлец на чужбине подчас в
окраске заката или в запахе цветка с умилением
узнает свою родину, так я уже здесь ощущаю красоту
и прохладу обетованного мира. Я ощущаю ее в по-
лях и в лесу, в пении птиц и в крестьянине, иду-
61
щем за плугом, в глазах детей и порой в их словах’
п божественно-доброй улыбке, в ласке человека чело-
веку, в простоте искренней и непродажной, в ином
огненном слове и неожиданном стихе, молнией про-
резающем мглу, и мало-ли, мало-ли еще в чем—осо-
бенно в страдании. Все это будет и там, все это—
цветы моей родины, заглушаемые здесь буйно расту-
щей, жесткой, безуханной растительностью.
Вы, мой друг,—в родном краю; ваше сердце здесь
же, где ваш дом, ваше небо—над этой землею. Ваш
дух нс раздвоен, и эта цельность чарует меня, потому
что, каково бы ни было се происхождение, она сама—
тоже цвет той страны, нашей общей будущей родины.
И потому я думаю, что в доме Отца нам с вами при-
уготовлена одна обитель, хотя здесь, на земле мы сидим
упрямо каждый в своем углу и спорим из-за культуры
М. Г.
19 июля.
62

Издательство „Ардис
А.	Ахматова, БЕЛАЯ СТАЯ (1979)
А. Ахматова, АННО ДОМИНИ (1977)
А. Ахматова, ПОДОРОЖНИК (1977)
А. Белый, СЕРЕБРЯНЫЙ ГОЛУБЬ (1979)
М. Булгаков, ДЬЯВОЛИАДА (1977)
К. Вагинов, КОНСТАНТИН ВАГИНОВ (1978)
Гайто Газданов, ВЕЧЕР У КЛЭР (1979)
Н. Гумилев, ОГНЕННЫЙ СТОЛП (1976)
Н. Гумилев, К СИНЕЙ ЗВЕЗДЕ (1979)
Н. Гумилев, КОСТЕР (1979)
Е. Замятин, НЕЧЕСТИВЫЕ РАССКАЗЫ (1978)
Е. Замятин, ОСТРОВИТЯНЕ (1979)
М. Кузмин, КРЫЛЬЯ (1979)
М. Кузмин, ФОРЕЛЬ РАЗБИВАЕТ ЛЕД (1978)
О. Мандельштам, ЕГИПЕТСКАЯ МАРКА (1976)
О. Мандельштам, КАМЕНЬ (1971)
Ю. Олеша, ЗАВИСТЬ. Рис. Альтмана (1977)
А. Пушкин, ПУТЕШЕСТВИЕ В АРЗРУМ (1978)
Ф. Сологуб, МЕЛКИЙ БЕС (1979)
СТРЕЛЕЦ, № 1 (1978)
В.	Хлебников, ЗАНГЕЗИ (1978)
В. Ходасевич, ПУТЕМ ЗЕРНА (1979)
В. Ходасевич, ТЯЖЕЛАЯ ЛИРА (1976)
В. Ходасевич, ИЗ ЕВРЕЙСКИХ ПОЭТОВ (1979)
В. Ходасевич, СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ (1979)
П. Чаадаев, ФИЛОСОФИЧЕСКИЕ ПИСЬМА (1978)
Н. Эрдман, САМОУБИЙЦА (1979)
Л. Е. Белозерская-Булгакова, О, МЕД ВОСПО-
МИНАНИЯ. (Годы с Булгаковым). (1979)
АННА АХМАТОВА: Стихи, переписка, воспоми-
нания, иконография (1977)
И. Бабель, ЗАБЫТЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ (1979)
Л. Шестов, НАЧАЛА И КОНЦЫ (1978)
3. Гиппиус, ПИСЬМА К БЕРБЕРОВОЙ И ХОДА-
СЕВИЧУ (1979)
ЦЕХ ПОЭТОВ, 1 (1978)
М. Цветаева, ПРОЗА (1979)