ДНЕВНИКИ XX ВЕКА
ЖОРЖ БЕРНАНОС
Униженные дети
Дневник
1939-1940
1^1
С а и к т -11 с те р б у р г
11 а д а т е л ь с т в о < В. I А Д11 М 11 Р Д А Л Ь •>
2 0 0 5
ДНЕВНИКИ
X X
ВЕКА
/Корж Бернанос (1888 —1948) считается во Франции
классиком национальной литературы, одним из
крупнейших писателей XX века. В военных дневниках
Ж. Берианоса. изданных иод названием «Униженные
дети», разрозненные отклики на события в далекой
Европе (писатель в это время жил в Бразилии)
объединены постоянно тревожившей а втора-католика
темой — темой борьбы Добра со Злом.
Страстная непримиримость, иступленная убежденность,
яркий литературный талант — эти черты, сделавшие
Берианоса одним из самых талантливых публицистов,
в полной мере проявились в его дневниках. Благодаря
им читатель может (‘оставить более полное
представление о сложном и крайне противоречивом
мировоззрении Берианоса. Перед нами предстает
ортодоксальный католик и в то же время антиклерикал,
сторонник монархии, поддерживающий движение
сопротивления, националист, осуждавший «Аксьон
фране:>з», но неизменно бескомпромиссный обличитель
лицемерия. конформизма и своекорыстия буржуазии.

ДНЕВНИК И
XX ВЕКА
Programme

Издание осуществлено в рамках
программы "Пушкин" при
поддержке Минис терс пта
иностранных дел Франции
и посопьс шва Франции в Росс ии.
Outrage realise dans le cadre du
programme d'aide a la public ation
Poucbkine avecle soulien du Minislere
des Affaires Etrangeresjratgais el de
tAmhassade de France en Russie.
GEORGES BERNANOS
Les enfants
humilies
Journal
1939-1940
G ALLIM A R D
ЖОРЖ БЕРНАНОС
Униженные дети
Дневник
1939-1940
Перевод е французского
В. f(). Выстроен
1^1
Санкт-1 1етербург
«ВЛАДИМИР ДАЛЬ»
2 0 0 5
УДК 82/821
ББК 84
Б51
Редакционная коллегия серии
«Дневники XX века»
В. М, Камнев, Б. В. Марков,
Л. П. Мельников, Ю. В. Перов, В. П. Сальников,
К. А. Сергеев, Я. А. Сланин,
Ю. Н. Солонин (председатель)
ISBN 5-93615-046-1 (рус.)
ISBN 2-07-020647-5 (франц.)
© Editions Gallimarcl, 1949,
renouvele en 1976
© Издание на русском язы-
ке. Издательство «Влади-
мир Даль», 2005
© Перевод с французского,
статья, В. Ю. Быстров,
2005
© А. Мельников, оформле-
ние, 2005
© П. Палей, дизайн, 2005
Госпоже и господину
Виргилио де Мелъо Франко
Дорогие друзья, предлагаю вашему вни-
манию эти жалкие школьные тетрадки, куп-
ленные в канцелярском магазине Пирапора.
Текст едва читается, потому что, предвидя их
отправку в Европу, я старался писать мелким
почерком. Но это неважно! Даже не читая
их, вы, благодаря вашей теплоте и сочувст-
вию, нашли бы там, несомненно, все то, что
вы находите в их авторе, все, чем я желал бы
в реальности обладать, чтобы сохранить ваше
расположение и дружбу.
‘Тональность этой книги покажется вам,
возможно, немного печальной... Но это лишь
видимость, естественная скорбь старого сол-
дата, который смотрит, как сражаются дру-
гие, и не испытывает ничего, кроме ве-
5

личественного, пылкого отречения от вой-
ны...
И, между прочим, вы действительно зна-
ете, что мы другие. Min, французы, часто го-
ворим о своей страно с меланхолической
тяжестью, чтобы стыдливо скрыть от глаз
иностранца непреклонную гордость, неисся-
каемую надежду, хранимую в нашем сердце.
Ваш старый и верный друг,
Ж. Бернанос
2 апреля 1940 года
TVln возвращаемся к войне, словно в дом на-
шей молодости. Но там уже нот для нас места.
Сверху донизу он заполнен криками, песня-
ми, запахами, хмельным угаром. Его обитатели
опустошили шкафы, выбросили в окно наши
воспоминания и наших мертвецов, сложили,
не разбирая, все в кучу на газоне и сжигают
под наблюдением санитарной службы. Падает
мелкий дождь, смешанный с сажей. Зажигают-
ся первые огни в окнах, и раздаточная машина
с грохотом выбрасывает порцию мяса, про-
штемпелеванного печатью интенданта. Кухня
шипит и накаляется, как наковальня. Я подкра-
дываюсь к лестнице, но там на самом деле
слишком много народа, меня никто не замеча-
ет, поток людей выталкивает меня наружу, их
громкий смех не стихает, он долго меня пре-
следует, волна за волной доносится сквозь ту-
ман, до тех пор пока я в последний раз смотрю
на свой злосчастный старый дом, на дом своего
7
безумия, сверкающий злобой, рвущийся с
цепи и лающий в ночь.
Я никогда не испытывал никакой гордости
по поводу того, что мы называли Победой. Нель-
зя гордиться, прогуливаясь на публике под ру-
ку с красивой женщиной, которая носит ваше
имя, но отказывается с вами спать. Победа не
любила нас.
будущему Молодому Властителю, чтобы от-
вадить маленьких французов, необходимо над
воротами каждого из наших военных некропо-
лей вырезать следующую надпись:
ПОБВДЛ ИХ НЕ* ЛЮБИЛА.
Победа не любила пас. Мы, впрочем, никог-
да и не хвалились, что являемся победителями,
в том смысле, какой женщина вкладывает в это
слово. Вместе со всем своим забавным снаря-
жением и машинами ни одна война не была в
такой степени делом рук человеческих, как
наша, рукотворная война мастеров и рабочих,
добросовестно выполняемая работа. Честными
тружениками, вот кем мы были, а не художни-
ками и не поэтами, и наша покорность и в жиз-
ни и в смерти, разновидность сладкого смире-
ния, тайну которого мы бережно хранили не
столько из гордости, сколько из невозможно-
сти открыть ее без смеха, эта покорность была,
8
осмелюсь сказать, скорее, открытостью к свя-
тости. Однако наша святость также была руко-
творной, без вдохновения и без искусства, мы
не осмеливались и мечтать о подлинной свято-
сти, мы мечтали лишь о дочери Полковника.
Сохраняемая нами гордость долгое время не
противоречила обычному и заурядному опыту
тревоги, о которой Великие Граждане тыла
не могли иметь никакого представления. Мы
были скромны, и причину зтой скромности
легко понять, так как каждый знает, что на
одно поколение приходится не более пяти-
шести Великих Граждан. Мы считали себя
героями, по этот распространяемый прессой
титул имел для нас почти такое же значение,
как титул Бойца. Мы но были праведниками и
святыми, наша святость была слишком низ-
менной, но даже если мы и нс? проявляли ника-
ких возвышенных качеств, мы — ио ведая о
том — зашли слишком далеко на пути отрече-
ния. Решающий шаг был уже сделан. В то
время, когда мы сражались, любой благород-
ный человек иногда чувствовал потребность
поставить свою жизнь на карту, даже если он
был всего лишь простым винтиком огромной
машины. Но нельзя было заставлять его повто-
рять этот жест бесконечно, ведь двадцать раз в
день любовью не занимаются. Ясно, что боль-
шинство из нас никогда не представляло собой
ничего выдающегося ни на передовой, ни где
бы то ни было, и мы не играли своей жизнью
9
чаще, чем любой нормальный юноша. Мы ред-
ко шли на риск, риск сам приходил к нам. По-
вторяясь ежедневно, наше жертвоприношение
постепенно приняло характер ритуала, кото-
рый нам приходилось выполнять с преступной
рассеянностью. Так священник совершает мес-
су за двадцать минут, хотя, пока он сохраняет
веру, это действо остается центральным мо-
ментом и главной опорой дня, заполненного
другими легкомысленными хлопотами. Мы не
стремились умереть, не подставляли себя под
заградительный огонь, напротив, в ту или иную
минуту передышки, отсрочки, мы начинали
смутно осознавать некую братскую солидар-
ность, становились членами одного и того же
страдающего тела, верующими универсальной
церкви, церкви воинов, живых и мертвых.
Я нишу об этом так, как я думаю, а тогда я
не думал об этом вовсе. Ни один из нас и пред-
ставить не мог кого-то вроде священника, ко-
торый разговаривал бы на нашем языке и, воз-
можно, заставил бы нас понять, что мы с этого
момента отмечены судьбой, и никто не в силах
вернуть нас в мир такими, какими мы его оста-
вили. Льстецы внушали, что теперь нам своей
жизнью суждено вызывать изумление у остав-
шихся в Тылу. Но, правду говоря, мы не испы-
тывали никакого желания изумлять кого бы то
ни было, в том числе и людей, оставшихся в
Тылу. Нам с самого начала хотелось затеряться
10
в толпе, стать послушными гражданскому За-
кону и Великим Гражданам. Мы стремились,
чтобы все позабыли, что когда-то мы принад-
лежали какой-то внушающей подозрение, не
признанной никем церкви, а ее культ, ее апок-
рифическое евангелие, ее имущество и иерар-
хия не сохранились в тех исключительных об-
стоятельствах, которые и произвели ее на свет.
Это правда, что Великие Граждане ликвидиро-
вали нашу церковь за шесть месяцев, но они не
смогли сделать нас другими. Великие Гражда-
не были бессильны против наших Таинств. По-
скольку мы лишь на несколько дней оказались
демобилизованными, вместо того чтобы всю
свою жизнь оставаться расстригами.
Победа не любила нас, и мы платили ей пре-
зрением. Во времена Марны, когда мы еще
только вступили в нашу церковь, победа, мо-
жет быть, и принесла бы нам счастье. Но это не
имеет значения! В 1918 году она, честное сло-
во, уже была старше, чем мы. Какие бедра, ка-
кой живот, какая грудь! Она доставила бы
столько наслаждения нашим мертвым друзь-
ям, они должны были мечтать о свежем пыш-
ном теле в своих ямах, питаясь, как крестьяне
Лабрюйера, кореньями, несчастные вегетари-
анцы! Мы же не желали ей ни добра ни зла, мы
хотели только, чтобы она не говорила о поли-
тике, но ей и этого было мало, она знала наи-
зусть все речи Великих Граждан, она мучила
нас статистикой, она не оставляла нас в покое
даже в постели. Так как мы никогда не видели
Победы, мы обвиняли себя в том, что не пони-
маем ее характера и не учитываем ее темпера-
мента. Великие Граждане, встречавшиеся нам
12
иногда на улице с полотенцем в руках, по-оте-
чески просили нас проветриться. Казалось,
они имели не очень высокое мнение о наших
доблестях. Тем хуже! Мы горели желанием
спросить у них: «Это и есть Победа? Вы увере-
ны? Вы не дурачите нас?» Они рассмеялись бы
нам в глаза. Великие Граждане выбрали нас, и
самый великий из всех, Великий Гражданин
Пуанкаре, сам составил контракт. Мы были
равны перед Законом. Напрасно было бы гово-
рить им, что мы и Победе! живем еще как брат
и cec’J’pa, так как они ото хорошо знали. Им,
старым шутникам, прекрасно было известно,
что Победа ждет свидания с ними каждый
вторник и каждую пятницу, с пяти до семи.
Двадцать лет такого сожительства — это
долгий срок. Мы уже давно не разговаривали
друг с другом. Она, между прочим, никогда не
признавалась в своем обмане, но она больше
ни на чем и не настаивала, она даже не обора-
чивалась на имя Победы. 3 сентября, в пять ча-
сов утра, мы обнаружили, что наш дом пуст.
Она сбежала, не сказав ни слова, и утащила с
собой всю мебель.
Бразильские газеты сообщают о создании
Добровольческого Легиона Смертников, гла-
вой которого может стать господин Жак Пери-
кар. Это сообщение настолько же глупо, на-
сколько правдиво. Но правда это или ложь,
здесь нет ничего смешного. Я вдруг подумал,
что те, кто умер вчера, и те, кто умрет зав-
тра, — это люди одного и того же возраста,
эти два поколения соединяются вместе, и мы
все не имеем к ним отношения. Они остаются
детьми, и бедный малый, спящий под Триум-
фальной Аркой, так часто раздражавшей ме-
ня, — тоже ребенок, похожий на детей с линии
Мажино, ребенок, в кармане которого, в час
его смерти, нашли последнее письмо от Мате-
ри — «мой дорогой малыш, остерегайся холо-
дов, ты ведь знаешь, как легко можешь просту-
диться...» В сущности, эти идущие на смерть
Добровольцы родом из Детства, но они напрас-
но это делают: Детство отвергает их обязатель-
14
ства. Ничто не помешает присоединиться и тем,
кому перевалило за двадцать, за несчастных
двадцать лет, они также еще не вышли из юно-
сти. Так мы потеряем всех, даже друзей.
Я прекрасно знаю, что эти жалобы напрас-
ны, но почему мы должны молчать, если мы,
слава Богу, не рискуем больше пробудить
чье-либо сострадание? Сострадание — это луч-
шее, что мы сами сейчас можем сделать, это са-
мое неотложное дело. В результате наши сыно-
вья никогда не принимали всерьез нашу войну,
о которой мы им, между прочим, рассказыва-
ли -— за исключением некоторых бесстыдных
маньяков — почти с такой же сдержанностью,
как и о своей старой любви. Вероятно, поджи-
дающие их испытания не сблизят их с нами в
этом отношении. Войну моторизировали. Они
никогда не узнают наших грязных монасты-
рей, не присоединятся к нашим созерцатель-
ным Орденам, никогда не поймут, до какой
степени, до какой глубины, до каких бездн
души опускалось наше терпение, словно ка-
мень, веками вязнущий в глине. Другое дело —
видеть своими глазами, как падают духом дру-
гие, наблюдать за ними из безопасного места,
из-за колючей проволоки, и каждое утро, на
рассвете, набивая трубку, смотреть, как гниет
эта, ставшая привычной, развороченная газом
и крысами, куча, как разлагается эта падаль.
Наши сыновья будут большими героями, чем
15
мы, но они не будут такими же, как мы, ио
крайней мере, я этого хоту, они примут свою
войну, а затем оставят ее, оставят товарищам,
оставят без благодарности и без злопамятства,
тогда как наша проникла в нас, у нее было
время, пока наши башмаки топтали траву в
этом кипящем месиве, она все еще прилипает
к нашим костям. Мы никогда полностью не
освободимся от нее, мы не освободимся от
своей совести. Мы воевали под знаком покая-
ния, это была война покаяния, война искуп-
ления, покаяния и искупления, дополняющих
друг друга, оказывающих друг другу услуги,
подобно монахам, обменивающимся ударами
плети. И с той и с другой стороны проволоки,
под одним и тем же дождем, пожираемые од-
ними и теми же вшами, расстреливаемые свои-
ми же артиллеристами, мы стремились пере-
терпеть, выдержать, как мы говорили, удар, в
наивной иллюзии, что ремесло искупителя до-
ступно первому встречному, — стремились по-
каяться, если угодно. Я тороплюсь написать об
этом, потому что все это еще смешно, потому
что это никого не возмущает; чтобы говорить
об этом, не стоит ждать новой груды трупов.
Мы вели добросовестную, религиозную войну,
именно потому что не умели это делать как
следует, потому что с первой попытки не при-
обрели апломб профессионалов. Если говорить
по существу, руководствуясь любовью к яс-
ности, то у нас не было никакой ненависти к
16
немцам, о которой нам непрерывно твердили,
они были «такими же людьми, как мы, только
другими» (единственный успех пропаганди-
стов Тыла заключался в том, что им удалось
убедить нас, будто наши враги воняли хуже,
чем мы, будто они мочились кожей, согласно
угверждениям одного знаменитого уролога,
члена Медицинской Академии; и мы всегда ве-
рили, что огромное количество этой кожи
могло быть влагой за нашу работу). Пам казалось
гораздо проще считать, что мы страдали из-за
несправедливости, которую должны были окон-
чательно искоренить, довести до абсурде!, так,
чтобы наша война сталгх бы последней, чтобы
она внушала отвращение будущим поколени-
ям. Мы вели себя словно альтру и ст-сифили-
тик, завещавший свой труп Анатомическому
Музею, с тем чтобы пробудить у молодых лю-
дей ужас перед венерическими заболевания-
ми. И в самом деле, нам не удалась война, мы
не сделали даже самого первого шага, который
требовалось сделать, первого и последнего,
но нам удалось испытать раскаяние. Мы всего
лишь доказали, что война, настолько абсурд-
ная, насколько это можно представить, всегда
возможна, даже без особых усилий, и Великие
Граждане всегда достигают своей цели, так как
они-то, именно они — продолжают жить. К
огромному облегчению Великих Граждан мы
доказали, что существует разновидность соци-
ально нейтрального героизма, героизма, тща-
17
тельно очищенного, химически чистого, осво-
божденного от всех эфиров и кислот, опасных
для хрупкого организма демократии. На про-
тяжении столетий наши отцы всегда считали,
что практические добродетели войны требу-
ют прежде всего твердого здоровья, что солдат
ио определению должен быть сильным юно-
шей. Мы доказали, что любой гражданин, стра-
дающий дома хроническим бронхитом или
диспепсией, остается вполне достойным зва-
ния воина и способным переварить кожуру
фасоли или, истекая потом, на пустой желу-
док, безнаказанно засыпать на холоде, лежа на
спине в талом снегу. Но это доказательство
было бы недостаточным без другого, которое,
впрочем, тесно связано с первым. Для безопас-
ности правительств недостаточно того, что-
бы некий гражданин демонстрировал способ-
ность внезапно, с физическим упорством пер-
вобытного человека или дикаря, проявлять
силу духа и героическую стойкость. Требо-
валось, чтобы этот дикарь и этот герой стано-
вился в мирном промежутке между двумя
войнами простым французом, то есть каким-то
абстрактным гражданином. Такое чудо прои-
зошло. Через двадцать дней после демобилиза-
ции мы уже стояли в очередь к финансовому
инспектору и носили шарфы. Мы установили,
вопреки медикам, что войну могли вести без-
надежно больные, и вопреки здравому смыс-
лу, — пацифисты. Мы никого не избавили от
18
войны, мы заставили служить ей все доброде-
тели мирного времени.
Еще раз скажу, что я не пишу все это ни для
сегодняшнего, ни для завтрашнего дня. Я знаю,
что сегодняшний день еще принадлежит про-
шлому, он всеми своими фибрами связан с
Мюнхеном, то есть с самой гнусной датой в ис-
тории нашего народа. Я знаю это, я чувствую,
инстинкт не смог бы меня обмануть, так как
мой инстинкт и есть любовь и уважение к моей
стране, к ее славе. Не стоит и говорить, что все
остались на своем месте, что правительство
сверху донизу состоит из тех же самых людей,
которые призывают, внушают, командуют, ко-
торые верят, что исправили свои ошибки, за-
ставив о них позабыть. Вопреки декларациям,
составленным, между прочим, заранее и вы-
кладываемым на стол переговоров — с благи-
ми намерениями, как говорят, — всякий раз,
когда продажные адвокаты нации готовят свои
документы, наша война ведется под знаком
Мюнхена, как другая велась иод знаком Адаги-
ра. Они хвалятся, что не хотели войны, они ду-
мают, что это их оправдывает. Они и хотели и
не хотели ее. Мы упрекаем их за то, что они
двадцать лет позволяли навязывать нам войну.
Мы упрекаем их главным образом за то, что
они деморализовали общественное мнение, и
французы, через двадцать лет после Версаля,
приняли как неизбежность этот необычный
19
поворот событий. Само собой разумеется, что
нам, бедным и несчастным, всегда навязывают
войну, и поэтому мы в свою очередь никогда
не сможем навязать мир. Само собой разуме-
ется, что нас всегда будут подталкивать к вой-
не, как пьяницу к полицейскому участку. Тем
не менее, я замечу, что люди Четвертого Сен-
тября потратили 44 года, чтобы пройти по той
дороге, по которой другие шли, пятясь назад,
20 лет, отталкиваясь, между прочим, не от про-
игранной, а от выигранной войны. Я уже гово-
рил, и повторю еще раз, что страна, позволяю-
щая навязывать себе войну, зря этим хвастает-
ся, что подобные заявления, рассчитанные на
слишком наивных людей, у наших нейтраль-
ных соседей должны вызывать отвращение.
Это похоже на то, как простодушная малышка
жалуется своей хозяйке, что мясник ее обрю-
хатил. В конце концов, г-н Чемберлен уже дав-
но не носит косичку за спиной, но если его втя-
нули в войну, он, конечно же, должен был раз-
двинуть ноги.
Они разыграли комедию с миром в Мюнхе-
не. Почему бы им сегодня не поиграть в войну?
Почему, заставив их принять фальшивый мир,
г-н Гитлер не заставит их вести и притворную
войну? Только сам он не будет играть в войну,
даю вам свое честное слово.
Как бы то ни было, я сам. избрал свою участь.
Эта участь никогда не была связана с пребыва-
нием в Тылу. Мы никогда серьезно не относи-
лись к тем, кто оставался в Тылу, мы осуждали
их красноречие, их веру в то, что они приносят
нам пользу, мы поражались, насколько глупой
и насколько нелепой была эта вора, такая же
бесполезная, как и те чудаковатые посылки,
которые они нам присылали, которые очень
дорого обходились нашим крестным (marrai-
ncs), но так и не пригодились нам. Поэтому
цель людей Тыла заключалась совсем не в том,
чтобы воодушевить нас, так как они точно зна-
ли, что наши сердца им недоступны. Люди в
Тылу не были столь глупы, они просто валяли
дурака, а это не одно и то же. Они разговарива-
ли с нами, но они говорили не для нас. Терпе-
ливо, день за днем, пока они, обезоруживая
нашу недоверчивость, преподносили нам себя
как людей легкомысленных и посредственных,
21
они же навязывали послушной публике иска-
женное представление и о нас, они заполняли
наше молчание моралистическим и сентимен-
тальным пустословием, направленным на то,
чтобы подавить всякое желание нас понять,
чтобы лишить нас всякого проявления глубо-
кой симпатии, служившей нам надеждой, что-
бы мы и не рассчитывали ее заслужить. Цель
людей Тыла никогда не состояла в том, чтобы
нас подкупить. Их цель заключалась в том, что-
бы постепенно изолировать нас от нации, что-
бы отрезать нас от страны.
Мы не называем Тылом все то, что не явля-
ется Передовой. Мы просто говорим, что дух
Тыла находит свое законченное выражение,
расцветает и становится особенно заразитель-
ным лишь в обществе, лишенном из-за войны
своих самых сильных элементов. В этом нет
ничего странного. Никто бы не удивился, если
бы город, внезапно лишившийся женщин, при-
обрел ярко выраженные признаки уныния. Ве-
ликий народ, лишившийся своих юношей, дол-
жен, безусловно, быть более восприимчивым к
определенным ярко выраженным формам по-
средственности. В такой искусственно создан-
ной атмосфере негодяи вызревают за несколь-
ко недель, а порядочные люди оказываются на
дне, как плоды, высохшие и упавшие с дерева.
Мы видели, как упал Баррес. Мы видели, как
упал Моррас, Моррас нашей юности, и уже
22
двадцать лет он лежит на земле — окаменев-
ший плод, отполированный, словно булыжник,
морозами и дождями.
В том, что сегодня Тыл представляет собой
такое же сборище посредственностей, как и
вчера, мы, естественно, не сомневаемся. IТо ка-
ких посредственностей? Вот что хотелось бы
знать. Тот, кто узнает это, узнает также, какой
будет эта война, так как, еще раз, вовсе не
люди Передовой окажутся ее лицом, тем, что
сохранится в истории. Они даже1 не оставят
нам памяти о своих лицах. Будущее принадле-
жит не мертвым, а тем, кто заставит мертвецов
говорить, заставит их объяснить, почему они
умерли. В конце концов, всегда именно тот, кто
уклоняется от отправки на Передовую, и оли-
цетворяет собой солдата.
Что же у людей Тыла в желудке? Я, разуме-
ется, не говорю о сердце, лишь о желудке!..
Война уничтожила не только нашу победу,
она и нас вычеркнула из жизни. Больше ней1 ни
победы, ни победителей, этот последний удар
судьбы вновь возвращает нас к Довоенному
времени. Чтобы найти нам место в современ-
ной истории, не стоит обращаться к мертвецам
1914 года, как и к мертвецам 1870-го. Мертвые
мертвы, их государство обладает независимо-
стью, и единственная связь, соединявшая нас с
т(‘ми, кого мы считали живыми, разорвана.
23
Наша победа не была победой, а мы никогда не
были победителями. Мы не говорим об этом из
скромности или из горечи, мы даже вообще об
этом не говорим, мы больше вообще ничего не
говорим. Мы просто требуем, чтобы люди
Тыла, отказав нам в праве быть победителями,
не использовали нас в своих целях. Эта щепе-
тильность, между прочим, вполне бескорыст-
на. В нашем положении мы уже не боимся
быть смешными, хотя — будем справедливы —
именно это нас всегда и пугает. Когда мы дума-
ем о странной судьбе яйца, снесенного в Ро-
тондах на глазах у маршала Фоша, о судьбе
цыпленка, появившегося на свет, словно ребе-
нок эмигранта, в вагоне, родившегося с верев-
кой на шее, с кандалами на ногах, то становит-
ся ясно, что если новая Германия не завалит,
как она бахвалится, весь мир своими бомбами,
то она по меньшей мере сделает всех нас
смешными, нас, хорошо знающих, что такое
оккупационная армия. Еще один удар, и мы, за
неимением лучшего, смиримся с этим недора-
зумением. Но мы хотим, чтобы в интересах бу-
дущего мира люди Тыла оставили нас в покое.
Мы не желаем; чтобы молодые французы из-
меряли величие ожидающих их задач — по-
следний пушечный выстрел — мерками нашей
победы, мерками победителей в прошлой войне.
Говоря это, мы не отрекаемся от себя. Мы
говорим на том языке, на котором были обяза-
24
ны говорить в 1918 году, на котором мы не
говорили никогда, на котором нам трудно гово-
рить. Это не язык Ветеранов, и если он не бу-
дет понятен Новичкам, то его поймут1 их сыно-
вья, этого будет достаточно. Мы ни от чего не
отрекаемся, мы лишь освобождаемся ст того,
что нам не принадлежит, от того, что не являет-
ся нашей собственностью. Мы желаем — и с
этим ничего не поделаешь, — чтобы нас судили
за наши собственные ошибки, а не за ошибки
других. Великие Граждане' создали мир, в кото-
ром они кроме всего прочего охраняют также
и победу. Какой бы ни была наша доля в этой
победе, отныне она теряется в горниле Мира,
точнее, плавится и исчезаю’ в нем, словно ваго-
нетка руды. Негодяи могут сказать, что я ко-
щунствую над Победой, но если я и кощунст-
вую, то лишь над жертвами, которыми при-
шлось за нее заплатить. Растеряв принесенные
ими плоды, мы признаем заслуги людей, в
большей степени, чем мы, способных позабо-
титься об охране невидимых ценностей, цен-
ностей, лишенных плоти. То, что было нетлен-
ного в нашей победе, — ее духовный прин-
цип — принадлежит лишь мертвым.
Люди, оставшиеся в Тылу, скажут, что эти
слова оскорбительны по отношению к тем, кто
выжил после 1918 года и сегодня сражается
бок о бок с молодыми французами. Я говорю
о тех, кто сражается, я, разумеется, не думаю
25
о нахлобучивающих на призывных пунктах
изъеденные молью пилотки старших братьях,
судьба которых не отличается от нашей. Тот,
кто заботится об отсрочке, просто хочет ос-
таться живым, вот и все. Удачи! Что касается
пропахших нафталином старших братьев, то я
считаю, что они должны вызывать недоверие.
Я хорошо знаю, что это не их вина, но нам из-
вестно из опыта, много раз в прежние времена
пережитого, чего стоит зона призывных пунк-
тов, промежуточная зона, пропитанная духом
Тыла, куда еще не проникает дух Передовой;
здесь нездоровый климат. Это атмосфера пе-
редовицы патриотической газеты, нисходящей
до толпы возле бистро, в час аперитива и ком-
мюнике.
Слова «призывной пункт» взяты здесь, как
можно догадаться, в широком смысле. Так как
самый большой призывной пункт, лучше всего
снабжаемый, с наибольшим количеством за-
пасных путей, — это Пресса. Вернувшись из
увольнения, смелые мальчишки увидят на том
же месте, что и мы, на той же самой набереж-
ной, под тем же витражом, с фонарем в руках,
г-на Леона Бельби, немного состарившегося,
но всегда верного инструкциям и по-прежнему
полковника.
A nova canudo guerreira que sera apresentada
рог Maurice Chevalier. — Paris (U. P.). — А «Мп-
26
delon» celebre canedo marcial dos alliados na
grande guerra foi substituida agora peia «Vicdoi-
re» outra canedo guerreira que sera breveinente
apresentada ao exordia franco-britannico pelo
«chansonnier» Maar ice Chevalier* (Бразильские
дневники).
* Новую военную песню споет Морис Шевалье.
«Маделон», знаменитая военная песня союзников
великой войны, заменена другой военной поспей —
«Победа», которую и представит франко-британ-
ской армии шансонье Морис Шевалье. — Пер. с
порптуг. Л. П. Шур беле в а.
Нет ничего глупее, чем дневник, по крайней
мере, пока сам автор на него смотрит. Я никог-
да не пугался глупости, все, что мы пишем иск-
ренне, — глупо, любое подлинное страдание в
своей основе — глупо, иначе людская боль ли-
шилась бы своей тяжести и улетела бы к звез-
дам. Что еще можно сказать? Если вы желаете
страдать в одиночестве, молчите. Или не ищи-
те с щипцами в руках, под предлогом сочувст-
вия, — cruv ticcOeiv — ваше собственное страда-
ние в сердцах других, презрительно морща нос,
как этот несчастный г-н Монтерлан, и утверж-
дая, что мы не хотим есть, чтобы создать впечат-
ление, что мы еще в детстве приобрели привыч-
ку к более изысканной пище. Я знаю, что это не-
важно. Я знаю также, что не уверен больше в
тех, для кого пишу, не уверен, что найду тропин-
ку к их грусти или к их радости. Тогда зачем я
пишу? Я не постыдился бы попросить их успоко-
ить меня, так как, хотя я и не жажду утешения,
28
словно папа или кардинал, я не сумасшедший,
чтобы оттолкнуть их милостыню. Но жизнь
учит меня, что никто не находит утешения в
этом мире, с самого начала лишенном покоя,
что мы получаем только то, что с самого начала
отдали. Между нами говоря, здесь есть только
обмен. Один только Бог отдает, он один.
Вплоть до первых дней годовщины ужасно-
го мюнхенского сентября я никогда всерьез не
верил в свое одиночество, хотя и использовал
это слово, впрочем, не очень часто. Еще реже я
писал об изгнании, это слово слишком величе-
ственно для меня. Я создан из грубого материа-
ла, моя привязанность к своей стране та же,
что у зверей или у деревьев: если, благодаря
климату, мы но чахнем и не умираем, мы не
опасаемся более тонких влияний, столь милых
г-ну Андре Моруа. Тот, кто страдает в изгна-
нии, страдает от неосознанного разрыва, кто
защищается от изгнания — уже изгнан. «Ты не
искал бы меня, если бы уже не нашел», ты не
оплакивал бы меня, если бы уже не потерял.
Я не потерял свою страну, я и не смог бы по-
терять даже ее малейшую частичку, я потерял
бы ее, если бы она мне больше была не нужна,
если бы для меня не было больше необходимо-
сти чувствовать себя французом. Остальное
для меня не так важно. Ностальгия изгнанни-
ков внушает мне скорее отвращение, чем со-
29
страдание. Они плачут об утраченных привыч-
ках, они стонут по еще живым и кровоточа-
щим обрубкам своих привычек, они страдают
о Франции, как однорукий об ампутированной
конечности. Никто никогда не сделает из меня
изгнанника, я не прожил бы и пяти минут с вы-
рванными корнями, меня лишь сама жизнь отде-
лит от корней. Пока я буду жив, я буду привязан
к своей стране, как ребенок, и когда соки больше
не будут поступать из почвы, все листья опадут
сразу. Они же, со своей ностальгией но пейза-
жам Франции, вызывают во мне смех! Я не мог
вновь увидеть пейзажи моей юности, я предпочи-
тал им другие, я привязан к Провансу чувством, в
тысячи раз и более сильным и более ревнивым.
Тем не менее, верно, что после тридцати лет раз-
луки — или того, что мы называем этим сло-
вом, — герои моих книг встречаются в тех же са-
мых местах, которые я покинул. Но здесь или в
другом месте, откуда могла бы у меня появиться
ностальгия по тому, чем я сам обладаю, что не
могу предать? Зачем мне меланхолично вспо-
минать о темной воде на дороге в овраге, об из-
городи, потрескивающей под ливнем, если я
сам есть и эта изгородь и эта темная вода?
Я не боюсь одиночества в пространстве, но
я боюсь изгнания во времени. Против послед-
него я бессилен. Уже несколько месяцев газе-
ты повторяют друг за другом, на свойственном
им языке, что мы «вернулись в 1914 год». Эта
30
банальная фраза приобрела для меня ужасный
смысл. На самом ли деле это так? Имело ли
забвение нашей победы другой смысл, кроме
отступления, какого-то падения, если мы нику-
да с того времени так и не продвинулись? Или
если мы продвинулись лишь ненамного, со-
всем чуть-чуть, если нашими спутниками были
голоса, раздающиеся издалека, из глубин, го-
лоса тех, кто никогда никуда не продвинулся?
Я знаю, что, столкнувшись лицом к лицу с
последними событиями, ши звавшими удивле-
ние, многие глупцы думают, не решаясь произ-
нести вслух: «Все это делает нас моложе на
двадцать лет». То, что омолаживает одних, ста-
рит других. Это не старики молодеют, это юно-
ши становятся зрелыми. Я не льстил этим юно-
шам, но в глубине своего сердца радовался, что
они не похожи на нас. Теперь я опасаюсь, как
бы они не застыли в том положении, в котором
их застала война. Если верно, что война пожи-
рает людей, то она не съедает всех. Остаются в
живых те, кого она пережевала, перемолола,
испачкала своей слюной и слизью, те, кого ги-
гантская машина выплевывает тысячами, а на-
станет день, она будет их изрыгать сотнями
тысяч, как когда-то изрыгала нас. И снова судь-
ба нашего народа окажется в руках людей,
едва отличающихся друг от друга, образующих
фронтовое братство, одинаково неспособных
рисковать по расчету, неприкаянных в мирное
31
время, словно монахи, бывших смелыми, как
львы, возле бистро, но трусливыми, как овцы,
перед комиссаром или финансовым инспекто-
ром, людей, упавших со слишком большой вы-
соты, куда они взбирались бок о бок, незамет-
но, постепенно, никогда не измеряя пройден-
ного пути, людей, не способных защищаться в
триумфальном, ликующем, сытом до горла По-
слевоенном времени, людей, запутавшихся в
его забавном лексиконе, не понимающих его
невинный юмор. Я не думаю о том, кем могли
бы стать наши юноши. Но какую бы стоик ость
они нам иногда не демонстрировали, у войны
рука тверже, и она быстро снимет с них струж-
ку. Это слово еще плохо подходит. Возьмем,
например, юношей-иезуитов любого проис-
хождения, любого воспитания, любого харак-
тера: гений Ордена и его дисциплина заключа-
ются в том, чтобы удерживать их в юношестве
до бесконечности. Неважно, каким именно бу-
дет тот или иной ученик, если он остается уче-
ником всю свою жизнь.
Меня война не делает моложе. Она одним
ударом отбрасывает меня на сто лье от тех,
кого омолаживает, даже неведомо для них са-
мих, даже против их воли. Мне известно мо-
гущество духа войны. Он приносит с собой
не столько единение сердец, сколько безопас-
ность разума. И этот мораторий разума зако-
нен, пока себестоимость солдат приносит при-
32
быль. Но публика устремляется к кассам с
целью подписать со Страной, с Великими
Гражданами договор о всеобщем оправдании и
полном снисхождении. В сущности, нам было
бы безразлично, что правда сводится к молча-
нию во имя самых насущных интересов, если
бы мы, благодаря опыту последних двадца'ги
лет, не знали, что легче заставить замолчать,
чем заново научить говорить, если эта привыч-
ка утрачена. С первого пушечного выстрела,
,х0'1‘им мы этого или нет, дух нации становится
не более чем духом одной партии; современная
война, превращающая каждого полноценного
гражданина в солдата, делает каждого из ос-
тавшихся в тылу своим сторонником. Эта дву-
смысленность, взаимное непонимание посте-
пенно и исподволь прокладывает между от-
цами и детьми пропасть, глубина которой
раскрывается только в мирное время. Дух пе-
редовой — это дух войны, дух тыла — это дух
гражданской войны. Я имею в виду тайный ре-
лигиозный характер последнего, юридическое
фарисейство, холодную расчетливую нена-
висть, ужас перед возможным реваншем, одер-
жимость залогами и гарантиями, а также бу-
дущей безопасностью, относительно которой
никто не признается, что она может быть до-
стигнута только полным уничтожением про-
тивника. Дух передовой творит войну, дух
тыла создает мир, и этот мир похож на него,
как две капли воды. Дух тыла оставался нам не-
33
известен, на самом деле он всегда ускользал от
нашего взгляда. Единственное условие, казав-
шееся нам верным и справедливым, способное
вызвать наше единодушное одобрение, было
уничтожено духом Передовой. Согласно нашим
правилам, наказывавшим смертью за уход с по-
ста перед лицом врага, мы охотно расстрелива-
ли портреты императора Вильгельма. Такая
мера льстила нашему чувству ответственности
за войну, которое мы еще не утратили, кроме
того, она свидетельствовала о солидарности
бойцов, победителей или побежденных, прине-
сенных в жертву или спасшихся благодаря тру-
сости командира. Мне хочется, чтобы это усло-
вие было аполитичным, или даже немного глу-
пым. Я не отрицаю, что мы были наивны,
одобряя его. Но мы были еще более наивными,
когда считали, что оставшиеся в тылу намерены
его всегда выполнять. Реалистичному духу тыла
было несвойственно впадать в уныние из-за из-
мены, так как измена, совершенная одним че-
ловеком, всегда передается другому, речь шла
лишь о том, чтобы сохранить благопристойный
вид. Далекие от того, чтобы расстреливать
портреты Вильгельма, Великие Граждане, ско-
рее, были намерены выплачивать ему пенсию.
Я выступаю как свидетель от имени всех
нас, или по крайней мере, от имени тех, кем
мы были и кем больше не являемся. Это свиде-
тельство уже давно неприемлемо для тех, ради
34
кого я его ношу. Они уже ничего не помнят. И
о чем они могли бы вспоминать? Они несколь-
ко месяцев находились в запасе, открытые ду-
шой, готовые слушать и аплодировать голосам,
вещавшим о Вселенском Мире на достойном
восхищения языке. Можно было бы обратить-
ся к их чести, но они были неспособны сфор-
мулировать свои требования, так как их честь
не выражалась в формулах. Они могли поч ти
безошибочно выбирать между множеством
предложенных им решений, могли выбирать
щедрость, преданность, благородство, лишь бы
им предложили. Они не были специалистами в
вопросах чести, они никогда не осмелились бы
давать уроки прямоты Великому Гражданину
Пуанкаре — доктору права, — у них была лишь
длительная практика в ремесле храброго фран-
цуза, они сделали бы немало хорошего и осно-
вательного, лишь бы перед ними был ясный и
точный план и послушные инструменты...
Воже мой, я безостановочно повторяю одно и
то же, но что вы хотите, это истекает кровью
старая открытая рана, и все капли похожи друг
на друга. Мои старые друзья, теперь я знаю,
как вас любил! Когда я смотрю назад, моя вер-
ность кажется мне признаком того, что я, не
отдавая себе отчета, всегда любил только тех,
кого вы и сами бы полюбили. Мужчины или
женщины, никто из них, ни один из тех, кому я
мог бы пожать руку, никому, ни одному из них
вы не отказали бы в месте рядом с собой, перед
35
кувшином красного вина. И теперь — dico
enirn vobis, quod non bibam de generatione vilis
donee regnum Dei venial — за ваше здоровье!
Эта латинская пословица означает лишь, что
много воды утечет, прежде чем я снова выпью
с вами доброго виноградного вина, но мы обя-
зательно снова выпьем однажды все вместе,
ребята, не знаю только когда, в какой день!
Они но выжили в этой войне, они не смогли
бы в ней выжить, можно сказать, что они умерли
задолго до Перемирия, так как я опасаюсь, что
их война — наша войне! — закончилась на Мар-
не. Эта изнурительная война с самого начала из-
нуряла состояние мира, из изнурительной вой-
ны появился на свет изнуренный мир. Подлин-
ный мир должен был бы бить ключом из
подземных вод подлинной войны, должен был
бы бить одной единственной струей, одним
единственным потоком. Чтобы было видно, чем
является настоящий мир, чтобы мы имели обра-
зец совершенного мира. Этот же мир не явля-
ется безупречным произведением искусства,
так как любое такое произведение должно об-
ладать внутренним единством, а он был собран
из несвязанных друг с другом кусков, с трудом
собранных вместе экспертами. И теперь, когда
он не стоит потраченной на него бумаги, вы хо-
тите убедить нас относиться к нему с одобре-
нием. Мы не читали, когда подписывались под
ним, мы просто поставили на нем крест.

Национальный Союз, сообщивший, между
прочим, свое название некоторым министерст-
вам, является на самом деле или только пере-
дышкой, или временно действующей инструк-
цией о прощении нре?кних ошибок, о взаим-
ном оправдании, или еще чем-то худшем. Так
как люди Тыла до мозга костей пропитаны
одной из самых древних религиозных тради-
ций человечества, то хорошо знают, что всякое
очищение предполагает предварительное ис-
купление, и они, не осмеливаясь говорить об
атом вслух, ждут, кохда Передовая искупит их
грехи. Искупление совершено, ритуал закон-
чен, таинстве} исполнено, Великие Граждане
возвращены в состояние первоначальной не-
винности, и обнаруживается, что воины были
лишь простыми гражданами, священники от-
брасывают елей вместе со своими одеяними и
так быстро исчезают в безмерно растущем
потоке людей Тыла, что единственное доказа-
37
тельство их существования можно обнаружить
лишь в национальном бюджете, в строке о пен-
сиях. Современный Мир должен иметь в нали-
чии лишь людей Тыла и Мертвых.
Я пишу об этом, потому что не могу не пи-
сать. Если бы я написал об этом в 1915 году, то
сейчас не краснел бы, перечитывая. Этого доста-
точно, Вы возразите мне, что на самом деле уже
поздно, а я отвечу, что еще рано. Поскольку, го-
ворю я вам, в этот момент, именно в этот момент
в любой деревне моей страны есть маленькие
мальчики, которые через двадцать лег повторят
то же самое, что и я, но только в другом месте.
Истина, которую мы могли бы безнаказан-
но провозгласить три месяца тому назад, сегод-
ня показалась бы невыносимой, нестерпимой
даже для тех, кто некогда воспринимал ее как
истину, несущую с собой освобождение. Они
говорят, что теперь она несвоевременна, они
готовы без сожаления принести ее в жертву на
алтарь отечества, но я опасаюсь, что они в кон-
це концов возненавидят ее. Истина, которую
недооценили, в конце концов всегда вызывает
ненависть, это одна из самых глубоких загадок
человеческого существования, а также тайна
вечных адских мук. Но если вы предпочитаете
говорить на более обыденном языке, то я про-
сто скажу вам, что тот же самый отец, который
во времена Мюнхена охотно признавал, что
38
его поколение упустило победу, отдав Европу
на растерзание продажным адвокатам и банди-
там, и от этого признания даже получал горь-
кое и немного жестокое удовольствие, теперь
берет свои слова обратно. Муки его совести
воплощаются в юноше двадцати лет, постоян-
но к нему приходящем, каждую ночь, в час пе-
ред рассветом, когда душа бессильна перед об-
разами смерти, юноше из числа тех, кого он
так часто когда-то видел, в несчастных корот-
ких штанах, с неловко перевязанными и блед-
ными, как воск, руками, с нулей в животе.
Для Великих Граждан Тыла война, как и
Восшествие на Трон, представляется Королев-
ским бракосочетанием и Вступлением в пре-
данные города, она представляется всеобщим под-
тверждением королевских привилегий. Жизнь
любого навозного жука с передовой висит на
ниточке, однако в то же самое время мини-
стерства дорожат своими министрами, словно
те отлиты из бронзы. Мы миримся с этим не-
избежным оскорблением, и мне кажется, имен-
но это обстоятельство сохраняет почтительное
отношение к тому, что является абсурдным в
войне, к ее священному абсурду, и позволя-
ет доверить ее ведение тем, кто клялся, что не
хочет войны, либо потому, что считал, что она
еще далека, либо потому, что его, словно от-
кармливаемого гуся, заставили ее проглотить.
Война или, скорее, воюющие страны, то есть
39
iff
эь.
мир, который уже перерастает в войну, будет
это делать непрерывно, час за часом, до самого
конца, до заключения нового мира; в послед-
ний день войны, когда будущий мирный дого-
вор является еще девственным листком бумаги
в ящике канцелярского стола, возникает дух
мира, и именно благодаря ему, а не тем или
иным позабытым условиям договора, прежний
мир внезапно исчезает, словно отправляется в
распоряжение бесформенных тварей, монст-
ров и идиотов.
Меланхолично представляю, как в будущем
будут считать, что я, даже не ведая об этом,
вдохновлялся злобой против того, что сам на-
звал Тылом. Клянусь, Передовая ничего не сде-
лала для меня, и поскольку ее психология бли-
же к счастью, чем моя, я считаю, что понял ее,
тогда как она никогда и не пыталась понять ни
меня, ни кого бы то ни было, потому что ее
первое требование как раз и состоит в том,
чтобы не стремиться что-либо понять. Мне
оказали бы немалую честь, предположив, на-
пример, что я принадлежал когда-то к той раз-
новидности юных энтузиастов, между прочим,
героев, в 1915 году бывших еще учениками
коллежей, которым первый галун вскружил го-
лову и которые не могли успокоиться, пока на-
ступивший мир не остановил их блестящее
восхождение, не сделал их штатскими, словно
они провалились на экзамене. Я не отношу
40
себя также и к тем, кому война раскрыла глаза
на мир, кого она вытащила из лавок или контор
и превратила в блистательных искателей при-
ключений, а затем внезапно вернула обратно.
Я служил в самом строгом смысле этого слова,
был слугой, человеком на все случаи жизни,
несчастным человеком, у которого не было ни-
какого ремесла, я был чернорабочим. Уволен-
ный в 1908 году после нескольких педель пре-
бывания на службе, призванный в конце августа
1914-го благодаря любезности командую] и,о го
призывным пунктом, и благодаря той же лю-
безности отправленный неделей позже как
связной-велосипедист в бригаду спаги, вернув-
шийся в конце декабря в казармы 6-го драгун-
ского полка но истечении отпуска после болез-
ни, возвращенный образно в конце ферваля
без всякой надежды на то, что мое положение
хоть когда-то прояснится, — катастрофа шла
своим ходом и «преподносила уроки» нович-
кам, только что призванным и скверно оде-
тым, — я вступил на эту грандиозную фабрику
войны, игнорируя принципы, соблюдение ко-
торых необходимо как всаднику, так и его са-
мому ценному сокровищу, игнорируя добро-
желательное равнодушие офицеров, вступил,
неспособный подогнуть шинель, собрать веще-
вой мешок, уложить прямо седло весом в х ки-
лограммов, но переполненный иллюзиями от-
носительно гражданского конного спорта, лю-
бительского конного спорта, которые сразу же
41
обернулись для меня презрением моей лошади
Арико и лошади адъютанта Водревиля. Я начал
служить с самых низших чинов уже с сединой
в висках и, не ценя ничего в мире, кроме хоро-
шо сделанной работы, был вынужден плохо де-
лать свою собственную и вместе с этим пор-
тить работу других. Я в полной мере испытал
это унижение, так как в моих венах было
слишком много благородной крови, чтобы чув-
ствовать себя интеллектуалом среди людей,
щедро и искусно работающих руками. Я начи-
наю ненавидеть то немногое, что мне известно,
как только эти знания грозят отдалить меня от
людей, а не приблизить к ним. Я начал служить
с самых низших чинов, как старый ученик, не
исключенный, разумеется, из класса, посколь-
ку нельзя исключить того, кто этого сам жела-
ет, но оставшийся на мгновение за дверью и
стремящийся вернуться обратно, наверстыва-
ющий упущенное с каплями нота на лбу и, по-
скольку я пишу все это для людей, которые
меня хорошо знают, они не будут удивлены,
если я скажу, что у меня тогда не было и одного
су. Я начал служить с самых низших чинов, я
пришел к людям не вполне обычной дорогой,
малолюдной, пользующейся дурной репута-
цией, я пришел к ним снизу, тогда как самые
наглые демагоги хвалятся, что всегда были с
ними на одном уровне, произнося это с тем же
видом, с каким Людовик XIV в великолепных
залах Версаля подписывал договор с черноко-
42
жим королем Мозамбика. Я должен был под-
няться до их уровня не потому; что эти храб-
рые товарищи ценились выше, чем я, но пото-
му, что они стоили многого в той плоскости
жизни, куда мне был закрыт доступ, где я ниче-
го не стоил, где я был им только помехой, толь-
ко создавал им трудности, заставлял впустую
тратить время, Единственным моим преиму-
ществом было то, что я их изучал, тогда как
они меня лишь игнорировали; и незамечаемый
этими богами и полубогами с серебряны ми
галунами, пренебрежительно относящимися
к шерстяным нашивкам, я существовал лишь
благодаря их милосердию — милосердию, а не
милостыни, — поскольку все они были пред-
ставителями благородной расы рабочих, расы
слишком благородной, чтобы делиться своим
опытом как милостыней, они слишком уважа-
ли свое ремесло, все ремесла, и даже ремесло
солдата, которое они не избирали. И когда я в
конце концов стал им равен, они тотчас же пе-
рестали на меня смотреть свысока, то есть они
посвятили меня в свои семейные дела, они сде-
лали меня судьей своих разногласий, а однаж-
ды морозным угром предложили подправить
подковы моей лошади, потому что у меня руки
аристо... Самым странным было то, что уже
больше недели у меня этих рук просто не было.
Передовая никогда не стремилась меня по-
нять, она меня приняла, обучила, поставила на
43
ноги, и при этом никогда не понимала, следуя
своей горькой привилегии отцовства. Мы стра-
дали вместе, но что касается меня, то я страдал
из-за нее. Этот опыт дал мне право говорить от
своего имени, говорить на языке, который она
не понимает, когда это требуется, и ненави-
дит — увы! — когда он направлен против нее.
Оскорбительность последнего мира, которым
мы все сегодня давимся, была именно таким
отступничеством, и мне уже известно, что ею
отравлен тот мир, что всех нас ожидает. Воздух
насыщен несущими эту весть знаками, но вы,
как обычно, единодушно не замечаете их. Их
же становится, между прочим, все больше и
больше, они приходят к вам со всех сторон све-
та. В тропической пустыне, среди колючек,
мертвых лиан, карликовых деревьев, возле рек
с теплой отвратительной водой, перед глазами
обнаженной земли, ужасающе обнаженной
под своим песчаным саваном, всегда трепещу-
щей и стонущей от непрекращающейся бури
или от внезапно обрушивающегося завываю-
щего дождя, несущего потоки грязи к рио, ти-
хий голос вестника лишен примет времени. Не
шло ли к нам это странное послание уже два-
дцать лет? То, что я читал в 1914-м, становится
понятным теперь, а то, что я читаю сегодня, я
понимал тогда. Вы говорите: «Нам важно знать
эти несчастные подробности. Поговорим о них
позже, после победы». Именно это вы говори-
ли и в былые времена, ничего не изменилось.
44
Почему то, что произойдет, происходит? Этот
язык, этот тон, эти аргументы, переходящие от
одной столицы к другой, эти вопросы, с зара-
нее известным ответом, словно в рекламных
диалогах, где расхваливается масло или мыло,
это ложное добродушие разодетого прохоже-
го, на которого напал хулиган и который дает
объяснения комиссару полиции, это вечное об-
ращение к серьезным, справедливым, достой-
ным мира людям, эта манера носить сюртук
и повязывать белый галстук, чтобы помнить о
пережитых оскорблениях, полученных поще-
чинах, но не делать из этого, конечно же, во-
прос самолюбия, не доводить его до крайности,
до вызывающей досаду крайности, так как пи-
нок в зад вызвал бы потерю доверия у постав-
щиков — все это не имеет смысла в ваших гла-
зах, вы не уделяете этому внимания больше,
чем когда-либо, потому что вы остались такими
же, как и раньше — нет, вы не изменились!
Разве имеет для вас значение, что говорит ста-
рая великая страна, ставящая па последнюю
карту свою судьбу, самым пошлым образом
проиграв предпоследнюю? Это не более чем
язык соглашения, речь идет о том, чтобы гово-
рить для большинства, используя словарь, до-
ступный всем. Увы! Вы принимаете посредст-
венность за простоту. Вооруженная Фран-
ция — это не посредственность. Странно, если
вы будете стремиться мыслить самостоятель-
но, вам будет казаться, что в голову вам прихо-
45
дят низкие мысли. Нам известно из опыта, что
это серьезный симптом. Но он проявляется у
всех. И тот, кому сейчас двадцать лет, должен
иметь те же самые предзнаменования. Зачем
же нам замалчивать голос противника, если
вся страна как один говорит на его наречии и
узнает себя в нем?
Идеи, которые я здесь высказываю, не явля-
ются новыми, по крайней мере для меня. Я не
отношу себя к людям, разочарованным послед-
ним мирным соглашением, я могу взять небо в
свидетели, что ничего от него и не ждал. Я ни-
когда ничего не ждал от него не потому, что
был достаточно мудр, чтобы обсуждать его ста-
тьи со знатоками, и даже не потому, что я нахо-
дил его слишком жестким или слишком мяг-
ким, все это не имело для меня значения — это
соглашение не было ни мягким, ни жестким,
оно вызывало страх, о котором я и говорю, оно
вызывало страх на протяжении двадцати лет,
вязкий страх, сочащийся со всех его страниц,
и я удивляюсь, как они не расплавились подоб-
но воску. Когда сильный человек поправляется
после тяжелой болезни, в восторге от выздо-
ровления, от победы над смертью, ему не тер-
пится испытать какое-нибудь приключение,
чтобы окончательно вернуться к жизни. Моя
страна оправилась после войны не в большей
степени, чем бедняга от ангины после первого
приступа, она не задает себе вопрос, как соби-
46
рается жить, она больше думает о том, как ей
не умереть, как продлить свое существование,
как избавиться от каких-либо осложнений и
лишений, какой режим должен оплатить ее не-
надежную победу, и ее знаменитая политика
безопасности останется в истории как памят-
ник простодушного эгоизма тяжелого больно-
го. Он отвергает власть и ее бремя, он требует
справедливости и умоляет о сострадании. Но
если ему дать справедливость, всю полноту
справедливости, он не смог бы ее вынести, он
рухнул бы под ее тяжестью. Он на самом деле
не желает ни ненависти, ни справедливости,
его справедливостью был адвокат Бриан, его
ненависть носила имя Морраса, его угрозы
всегда немощны, его речи всегда пусты. Этим
политикам соответствовали две разновидности
страха: первый выдавал оскорбление за дейст-
вие и всегда требовал чересчур многого, вто-
рой всегда упускал возможную выгоду. Каж-
дое утро они спрашивали друг друга, кто из
них подталкивает страну к войне. Когда она
пришла, они были бессильны что-либо сделать.
Не они распахнули двери склепа, но они устре-
мились зуда, у них не было другого выхода, они
были в таком состоянии, когда больной пред-
почитает кризис его неотвязному ожиданию.
Нужно сказать, что после сентября 1938-го, по-
сле марта, эти лягушки раздулись так, что лю-
бой головастик неизбежно разорвал бы их
брюхо. Способна страна восстановиться после
47
первой эвакуации или же потребуется отдать
все, сверху донизу? Тот, кто знает это, знает в
то же время и сколько продлится война — три-
дцать дней или тридцать лет.
Необходимо все это произнести вслух, же-
лательно все это сказать именно сейчас. Те,
кто просит меня подождать, на самом деле зна-
ют, что мое скромное свидетельство если че-
го-то и стоит, то только сегодня, только в этот
час. Я стремлюсь написать сегодня то, что мог
бы написать и в 1915-м, если бы был в состоя-
нии это сделать, ноя был молод тогда, я должен
был еще многое испытать, нужно было еще
принести в жертву тревоге несчастливый дар
предусмотрительности, которая все равно не
смогла бы ни остановить, ни даже задержать
естественный ход вещей, но могла бы спасти
жизнь некоторым. Не так важно ускорить или
задержать ход вещей, так как каким бы он ни
был, он всегда оказывает давление только на
своих рабов: важно помочь встать на ноги тем
немногим, кто способен сохранить гордость. В
сущности, не так важно, приносит ход вещей
счастье или несчастье, так как и то и другое уд-
ручает глупцов и трусов. Можно даже сказать,
что счастье губит их еще быстрее, История не
делается счастливыми или несчастными людь-
ми, удачливыми или неудачливыми, ее творит
тот, кто, признавшись в неспособности в тече-
ние слишком короткой жизни разобраться в
48
различии между счастьем и несчастьем, реша-
ет подняться над тем и над другим, решает
остаться на том месте, на которое его поставил
Бог, руководствоваться своей совестью и све-
том разума.
Я опять чувствую, как моя страна вступает в
войну с иллюзией, что ее ошибки прощены,
что она очистилась и возродилась. Обществен-
ное мнение или то, что мы так называем, снова
спокойно сводит правду нашего дела к своим
собственным оправданиям. Чтобы добиться
единодушия, на гигантсткую машину был во-
дружен национальный флаг, и вся та посредст-
венность, которую она будет перемалывать, те-
перь оказывается на особом счету у родины и
поставляется на войну. Смотрите внимательно,
юные французы! Поставки идут с таким ярост-
ным ускорением, что вскоре превысят всякую
необходимость, смотрите, как накапливаются
боеприпасы. Мы не исчерпали еще запасов
прежней войны, и вы не успеете состариться,
как увидите, что они пошли в ход.
В двух словах — Германия не оставила об-
щественному мнению или тому, что мы назы-
ваем этим именем, выбора между войной и по-
зором. Я уже говорил, что для того чтобы из-
влечь выгоду от отсутствия слова, надо сначала
им обладать. Наш позор был безысходен, нас
выкуривали из этого безмолвия, как крыс из
49
норы. Уже долгие годы, а именно — с 1934-го,
игра диктаторов заключалась в том, чтобы во-
влечь нас в свои неправедные затеи, не для
того чтобы поделить с нами прибыль, но чтобы
придать им видимость законности, поскольку
при любом мошенничестве, вынужденные
оправдывать свой отказ, мы должны были най-
ти приемлемую юридическую формулу, кото-
рая, по меньшей мере, могла бы заменить со-
бой сертификат. Вооруженный до зубов бан-
дит гнал свою мощную сверкающую машину
через Африку и Европу, стреляя из окон, пока
не кончались боеприпасы для пулемета. После
чего он спокойно выходил и выкуривал сигаре-
ту, уверенный в том, что рано или поздно до-
ждется, как от старого Форда выйдет продаж-
ный адвокат, в штанах с карманами на обоих
коленях, с испачканными ботинками, с поло-
тенцем в руках: «Вперед! Вперед! Всегда скан-
дал. Вам же известно, что мои клиенты его не
любят... Смотрите, какое движение, вас ведь
просят не разговаривать с ним, а только сде-
лать вид. Как мы на этот раз его назовем?..»
Я предпочел бы, чтобы моя страна вступила в
войну скорее с нечистой совестью, чем с ис-
кусственно сформированным сознанием. Бе-
зобразное выражение, заимствованное мной
из нравственной теологии: формировать со-
знание. Мы редко формируем свое сознание в
одиночестве, мы — увы — позволяем его фор-
мировать, и эти два глагола, соединенные вме-
сте, сами по себе вызывают непристойный об-
раз. Работа еще не закончена, но вы уже полю-
били ее результат, и это хороший знак, так как
тот, кто с вами имеет дело, знает свое ремесло,
он не обращается с вами грубо, иногда он даже
заставляет себя подождать. Вперед, вперед, вы
вскоре назовете их по имени, вы завтра потре-
буете этого.
Вы скажете, что война является решением
военных и экономических проблем, а не реше-
нием вопроса о сознании. Ах, извините. Вы
51
проявляете к вопросу о сознании слишком оче-
видный интерес, и он может передаться мне.
Мы, впрочем, понимаем, почему: ваша война
перестала быть делом рук военных, теперь это
дело гражданских лиц. В отличие от многих
других своих безуспешных предприятий демо-
кратии удалось создать демократическую вой-
ну — управление всех всеми остается в тумане
будущего, но война всех уже стала реально-
стью. И если сегодня плебисцитарные автокра-
тии используют ее против вас, они не смогли
сообщить ей иной характер, они должны, чего
бы это ни стоило, глотать демократию в такой
форме и даже получать от этого удовольствие.
Нели современному миру суждено умереть, он
разорвется от этого противоречия, которое с
момента своего появления было лишь глотком
из резервуаров Французской Революции. Вой-
на всех несовместима с правлением всех, и не-
совместима до такой степени, что демократи-
ческая война остается делом диктатуры, в осо-
бенности такой ее важнейшей формы, как
диктатура разума.
Именно г-н Даладье и его службы в этот мо-
мент формируют сознание моей страны, и
если она на время войны нуждается в созна-
нии глупца как первого, кто подвернулся под
руку, если она нуждается в случайно сформи-
рованном сознании, то именно его уже два-
дцать лет она и не может создать. Прежде все-
52
го вы не имеете права ответить, что из чувства
долга подчиняетесь этому сознанию, этой раз-
новидности элементарного сознания, торопли-
вого, эмпирического, выраженного в несколь-
ких формулах, легко запоминающихся и в то
же время настолько туманных, что их можно
использовать по всякому поводу, оправдывать
все и вся, потому что на самом деле они служат
лишь войне, оправдывают лишь сам факт вой-
ны, состояние войны — разумеется, пока она
продолжается. Вы не подчиняетесь этому со-
знанию, это не правда, вы ожидали ого появле-
ния, возможно, бессознательно, вы узнали его
с первого взгляда, в старой, изношенной, но
еще пригодной одежде. Союз, замечательный
союз, объединение французов, которое вы
всегда откладывали в долгий ящик, потому что
оно требовало жертв, требовало пожертвовать
самолюбием, предрассудками, интересами, день-
гами, — вот он создан, одним росчерком пера,
какое счастье! Этот союз не является единст-
венным — повторяю, не единственным, — и
ого ожидает та же судьба, что и остальные, как
только власти перестанут поддерживать его
курс согласно правилам управляемой экономи-
ки. Священный союз 1915 года создал в 1920-м
Палату, названную «серо-голубой», это его про-
изведение, и мы осудили его. «Неужели, — го-
ворили мы, — именно от нее Тыл и получил в
наследство свою замечательную мораль?» Так
это на самом деле и было.
53
Мы решили бережно обращаться с заме-
ченным нами разочарованием нашей молоде-
жи. Мы замечали его все чаще и чаще, а осо-
знавали медленно, и когда у нас уже не оста-
лось сомнений, было слишком поздно: оно нас
уже не волновало, наши сердца испили эту го-
речь сполна. Какими бы гротескными нам ни
казались, в течение этих четырех роковых лет,
некоторые стороны жизни Тыла, они не позво-
ляли нам соприкасаться с глупостью взрослых,
которые стараются разговаривать на языке де-
той — мы были так близки к детству! В конце
концов наши отцы, наши дяди, наши учителя
принадлежали к этому миру, ставшему для нас
таким забавным, потому что мы еще остава-
лись в неведении, мы еще издалека присматри-
вались к своему бесчеловечному одиночеству.
Мы посмеивались между собой над их речами,
мы хотели, чтобы они обращались с нами, как
со взрослыми, мы хвалились тем, что на лету
схватываем суть их мыслей, поскольку мы не
сомневались, что в их мыслях была суть. — Мы
были так близки к детству! — Мы ставили себя
выше их в искусстве выпутываться, освобож-
даться от сложных ситуаций, и нам не нрави-
лось, что они удивляются нашему цинизму. Но
как и раньше, в более счастливые дни, мы учи-
лись у них и инстинктивно готовились к серь-
езным делам своей жизни. Клянясь, что наши
жертвы не были напрасны, они удивлялись
тому, как холодно мы воспринимали их рито-
54
рику. Они не понимали, что мы в свою очередь
удивлялись, как можно с такой напыщенно-
стью высказывать вполне очевидные и леги-
тимные вещи. Они были воплощением права,
закона, морали, воплощением формулы «дваж-
ды два четыре», мы же находили вполне есте-
ственным доверять им плоды своего труда и
своих огорчений, как когда-то монетку из
своей копилки. Мы отдавали все не требуя
квитанции, мы все доверяли им. Если бы Исто-
рия не была лишь фикцией без внутреннего
содержания, она с удивлением бы сохранила в
веках этот изумительный неслыханный факт:
мы дорожили Массижем, Эпаржем, Верденом,
мы так никогда и не оправились, и мы довери-
ли свою судьбу им, мы безоговорочно капиту-
лировали. Эти молодые французы, эти сыновья
моралистов и скупцов, охотно прибегавших к
крючкотворству и сутяжничеству, пожертво-
вавшие четыре года общему благу, перемоло-
тые ради всех, не имели даже представления о
гарантиях избирательного права. Они допуска-
ли, что этот институт демократии, от имени ко-
торой они, как считалось, сражаются с Деспо-
тизмом, Милитаризмом и с мелкими помещи-
ками Померании, играл на стороне противни-
ка, превращая их за несколько месяцев в
бессильное меньшинство. Им даже не пришло
в голову потребовать дополнительный избира-
тельный бюллетень от имени полутора миллио-
нов избирателей, грубо вычеркнутых из спис-
55
ков. И если бы они его потребовали, их бы за-
ставили почувствовать стыд.
Мы доверились им, потому что опасались
самих себя, мы думали, что мир вскружил бы
нам голову. Опыт мирных передышек должен
был нас научить. Мечтая о запрещенных радо-
стях мы отчаивались их разыскивать, когда
они на мгновение становились нам доступны-
ми, или же, по крайней мере, быстро утомля-
лись. Но это неважно! Мы обещали себе под-
нять шум, из принципа, нам нужно было ве-
рить, что мы сделаем это, что мы способны это
сделать, что мы еще не слишком постарели.
Именно Тыл, мудрый Тыл превратил бы в
прочные ценности, в надежное средство раз-
мещения капитала все, что мы передавали от-
туда — с вершин, которые трепал ветер, —
наши трофеи, сокровища, цену которых мы
слабо себе представляли. Мы обещали себе
один раз поднять шум, один раз и навсегда, так
как, в сущности, мы очень хорошо понимали,
что на этом бы все и кончилось, что наши мерт-
вецы умерли не для того, чтобы мы зарабаты-
вали на развлечениях, что уже рождается но-
вый мир... Мы боялись лишь того, что Великие
Граждане, воодушевленные справедливостью
и величием, не примут в этом участия, так как
это было бы слишком мудро и слишком благо-
родно для нас.
56
Тыл — это не символ, не фикция, не образ,
это социальная сущность, реальная, конкрет-
ная. Если я не сумею вас в этом убедить, то
я, кажется, расстанусь с жизнью, я напрасно
переживу своих соратников, о которых посто-
янно вспоминаю, соратников, которые были
лучше меня. Здесь речь не идет о наивном раз-
личии между гражданским и военным челове-
ком. Нации больше не ведут войн при помощи
своих армий, наша армия — эта наша моло-
дежь в армии. Что такое Тыл, можно опреде-
лить одним словом: это Франция без своих
юношей, лишенная своего будущего, медленно
осознающая его отсутствие, не ощущающая
его или же выражающая его в форме стериль-
ного сожаления, бледнеющего с каждым днем.
На самом деле все уродство современных войн
проявляется в этом сатанинском признаке. Ро-
дина рискует армией, и мир оставляет ей в за-
лог своих юношей, а затем организует свою
жизнь так, как если бы этот залог не должен
быть ему возвращен. Его и в самом деле никог-
да не возвращают, если вражда продолжается,
а поредевшая молодежь является таковой
лишь наполовину, глубоко изменившаяся в
своих нравственных основаниях благодаря ис-
купительной роли, которую приняла на себя
чуть ли не в детстве, в том возрасте, когда лю-
бое существо имеет право на защиту, вместо то-
го чтобы защищать других. Такая молодежь —
не более чем призрак, она сразу же проглаты-
57
вается огромным, утопающим в роскоши Ты-
лом, едва достигает своей зрелости.
Тыл — это не фикция, но его конкретность
и реальность иная, чем у Передовой. Юность
страдает и гибнет еще не будучи сформировав-
шейся, ее хрупкий скелет рано превращается в
прах. Привычка страдать и умирать вместе
развивает чувство товарищества, но она не
могла бы благотворно влиять на коллективное
сознание. Тыл, созданный из упругих элемен-
тов, плотно соединенных между собой общими
интересами, легко приобретает такое созна-
ние, Юность занимает в обществе то же место,
что и любовь в человеческой жизни: ее роль
может быть огромной, но она не является не-
обходимой для того, кто видит лишь поверх-
ность вещей. Бывает жизнь без любви, которая
кажется абсолютно нормальной, заполненной
событиями. Общество без юношей не обнару-
живает никакого видимого симптома дряхло-
сти, ничто не говорит о его внезапном старе-
нии, так как у него нет ни вен, ни артерий: оно
лишь становится бесчувственным, приобрета-
ет отличительные признаки животного эгоиз-
ма, гнусной карикатуры на священный эгоизм
раннего детства. С 1914 по 1918 год Тыл весьма
неплохо обходился без нас. Смерть полугора
миллионов наших соотечественников, кажет-
ся, никак не отразилась на нем, хотя он и по-
чувствовал себя изуродованным, потеряв шах-
58
ты в Брие. Более того: если бы ни один из нас
не вернулся, история послевоенного времени
нисколько бы не изменилась. Она была предо-
пределена заранее, и она была предопределена
без нас.
Я должен сказать, что у современной вой-
ны, войны демократической и тоталитарной,
войны народов, национальным осталось лишь
название. Опыт последней войны в достаточ-
ной мере просветил нас в этом отношении. У
тоталитарной демократической войны нацио-
нальные цели, но она не способна и к достичь,
потому что не может привести к миру, достой-
ному этого имени. Тоталитарная демократи-
ческая война, война народов является лишь
острой формой состояния общей хронической
анархии, которое делает ненадежной любую
новую организацию. Тоталитарная демократи-
ческая война, война всех против всех, война
любыми средствами, является разновидностью
катастрофы, за ходом которой следуют воен-
ные и политики, делая вид, что они ею управля-
ют, хотя на практике она остается такой же
стихией, как землетрясения и наводнения. Она
не является, как в древности, «последним дово-
дом разума», в ней нет и тени разумного, никто
не стремится к разуму, все запрещают себе
даже думать об этом, и выгода, которую поли-
тики якобы извлекают из текущего момента,
может обмануть лишь наивного человека. Они
59
лишь мародерствуют на развалинах, несмотря
на закон военного времени, подобно грабите-
лям в сожженном городе.
Тоталитарная демократическая война явля-
ется национальной лишь по названию. Она ин-
тернациональна по своим целям и по своим
следствиям. Я не осмелился бы пока утверж-
дать, что современный мир жертвует своей мо-
лодостью намеренно, всякий раз когда он ис-
пробовал все другие средства, но всякий раз он
идет до конца, он избегает революции только
посредством всеобщей ликвидации. Каждые
двадцать лет молодость мира задает вопрос, на
который наше общество не может ответить. Не
будучи в состоянии ответить, оно призывает
их на службу, подобно министру, мобилизую-
щему почтальонов или железнодорожников. Я
пишу это, потому что это правда. Никто не
смог бы избежать этой очевидности. Мобили-
зация молодежи является необходимой мерой,
государственной необходимостью, универсаль-
ным феноменом. Плебисцитарные автократии,
имперские демократии сделали ее регулярной.
Парламентские демократии, парламенты кото-
рых являются не более чем атрофированными
конечностями, вскоре будут вынуждены после-
довать их примеру, так как сокращающиеся
промежутки между двумя войнами делают все
более трудным и все более дорогостоящим воз-
вращение, даже видимое, к тому состоянию, ко-
60
торое когда-то называлось нормальным, то есть
к состоянию мира.
Почему эти истины оскорбительны сего-
дня? Еще вчера с ними соглашались везде. От
крайне левых до крайне правых, если сделать
исключение для незначительного числа счаст-
ливых посредственностей, разодетых обман-
щиков, поэтов-советников администрации, хан-
жей из приемных, разумных чиновников, для
которых г-н Поль Клодель, со всей его гени-
альностью, остается блестящим пророком, —
если их исключить, то можно сказать, что у со-
временного общества не так много защитни-
ков. Вместо того чтобы хоть что-то исправить,
последняя война, кажется, лишь ускорила па-
дение. Я достаточно долго жил, чтобы вспо-
минать как о золотом веке о забавной эпохе
1900-х — временах проконсула Эмиля Любе —
вместе с теми же стариками, которые тогда
стонали: «Куда мы идем?» Как вы можете уве-
рять меня, что через десять лет новый кресто-
вый поход не будет вдохновлять тех же самых
непотопляемых патриархов с ностальгически-
ми размышлениями о невинных радостях Все-
мирной выставки 1937 года? Они скажут: «Мы
не желали этой войны, нам ее навязали». Ко-
нечно же, вам навязали ее, как и остальным.
Тот, кто позволяет навязать себе войну в тот
час, который он сам не выбирал, не оставляет
нам надежды, что извлечет из этого урок. Но
не в этом дело. Мы хотели бы увидеть, как вы
61
проявляете хоть какую-то тревогу, эта тревога
была бы добрым знаком для нас. Мы сказали
бы, что этот урок усвоен. Но увы! Гигантская
машина войны запускалась беспрепятственно,
и вы берете небо в свидетели, что стояли засу-
нув руки в карманы, что вы ничего не трогали,
что с вами сыграли грязную шутку и посадили
на место пилота: «Тронувшись с места, всегда
куда-то движутся и в конце концов куда-то
прибывают. Вспомните 1918 год...» Мы и на са-
мом деле его помним.
Мне это чистое сознание уже надоело.
Сегодня г-н Даладье первый раз говорил о
Крестовом походе. Это всеми ожидавшееся
слово является словом Таинства. Г-н Дала-
дье — человек опытный, он не произнес бы его
напрасно. И если моя страна доросла до того,
чтобы его услышать так, как слушают слово Та-
инства, то есть без энтузиазма, но со спокойст-
вием безопасности, то прожитые нами два-
дцать лет оказались решительно уничтожен-
ными, и обе войны сливаются в единое целое.
Но важно не само слово: оно, вероятно, поя-
вилось своевременно. Что касается меня, то я
знаю, что оно собой выражает: ваш отказ от
признания ошибок. Вы не отказываетесь пла-
тить долги в соответствии с договором в дни
последней победы, вы списываете эти долги
целиком на счет противника, а верх вашей пре-
дусмотрительности заключается в том, чтобы
вместе с ним их анулировать.
63
Я хорошо знаю о нашем бессилии. Вы силь-
нее нас. Идея войны за репарации так и не
оформилась, и вы, как и раньше, бросаете свои
книги счетов и документы в печь под аплодис-
менты нации. В то время, когда я, используя
двусмысленное слово «Тыл», пытаюсь дать не-
уклюжее определение той части страны, кото-
рая загадочным образом — словно черная ву-
аль все цвета спектра — поглощает и никогда
не возвращает назад жертвы и героизм, сража-
ющегося народа, сам Тыл исподтишка навязы-
вает свою формулу искупительной войны, цен-
ной не своими результатами, но самим фактом
своего существования. Сознание французов
замыкается теперь в себе, оно не раскроется
больше ни для кого и ни для чего, оно уже не
простит мертвеца.
Когда опускается вечер на эту едва ли зна-
комую человеку тропическую землю, землю
без прошлого и без воспоминаний и в то же
время такую скудную под беспощадным солн-
цем, прожженную до костей, до своего желез-
ного скелета, покрытую смешной и бесполез-
ной растительностью, кривыми, застывшими в
гримасах деревьями, с сердцем, кишащим му-
равьями, колючками и обескровленными цве-
тами, — эта земля была истощена еще до того,
как стала обрабатываться, — я спрашиваю,
действительно ли я перешел тот рубеж одино-
чества, из-за которого уже нельзя вернуться.
64
Затем начинает дуть ветер, пришедший ниот-
куда, упавший с неба, совершенно чужой в
этих краях, и лишь листва отвечает ему метал-
лическим звоном, а позолоченные жабы изда-
ют едва слышный короткий вздох из своего
кристаллического горла. Я внезапно понимаю,
что из любого одиночества есть выход, но его
надо сначала найти, надо поднять, возвысить
до него одиночество, как поднимается ночь до
зари. И если сегодня каждый шаг к тем, кто
меня ждет, кажется, еще больше отдаляет меня
от них, то это всего лишь ловушка, мираж.
Имеет ли значение, где я их видел, если на-
правление взгляда обманывает чаще всего? Я
встречусь с ними рано или поздно, встречусь
там, где они окажутся, и было бы чудом, если
бы мы, они и я, оказались там, где рассчитыва-
ем быть.
Всякий раз, когда я сомневался во Фран-
ции, я отдавал свою веру тому или иному об-
манщику — например Моррасу, — который
брался облегчить мои поиски. Тот, кто уже не
ищет свою родину, не достоин встречать ли-
цом к лицу ее опасности, не может потерять ее
или спастись вместе с ней. Я дорожу не только
громким именем моей страны, как дорожат
именем предка, давно покоящегося в могиле.
Хотя моей стране уже больше десяти веков,
она тем не менее родилась вместе со мной, она
вновь рождается с каждым нашим юношей и,
65
можно сказать, умирает вместе с ним, потому
что вместе с каждым взрослым французом ис-
чезает и незаменимый, непередаваемый образ
Франции. И как бы ни противоречили друг
другу эти образы, нам не следует их осуждать,
наша жизнь слишком коротка. Всегда ли мы
отдаем себе отчет, из каких элементов, хоро-
ших или дурных, в каких бурях постепенно
складывалось определенное представление о
Справделивости, одновременно и националь-
ной и универсальной, представление о Спра-
ведливости по-французски, которая сегодня
является общим благом, ценимым всеми, цени-
мым больше, чем самая богатая провинция?
История переполнена людьми, которые были
слугами, которые служили моей стране или ве-
рили, что служат ей, которые навязывали свои
услуги истории, как навязывали свои взгляды
Принцам, которые служили моей стране, ее не
любя. Они служили Государству, и мы находим
вполне законным, что История платит по дол-
гам, занесенным в Великую Книгу, так как
именно это она и должна делать. Именно она
должна увековечивать имена тех, кто увеличил
могущество и богатство Государства, а не тех,
кто сделал Францию достойной любви и восхи-
щения. Их имена чаще всего покоятся в забве-
нии, они исчезли в коллективном сознании,
словно в костре, где очищается все и вся, и в
первую очередь ошибки и неудачи великих
сердец.
66
Но что же движет старыми комедиантами?
Родина никогда не была для них тайной. Госу-
дарство обогащалось или беднело в ходе столе-
тий, и простое изучение итогов позволяет от-
личить плохие периоды от хороших. Хорошие
французы приобретали деньги, плохие их те-
ряли, в этом нет никакой хитрости. Каждое за-
меченное и должным образом пронумерован-
ное событие изучается экспертом, объявляется
благоприятным или нет в зависимости от того,
какую выгоду или ущерб извлек из вето ког-
да-то министр при должности. В голову старым
комедиантам никогда не приходило, что требу-
ется огромная расточительное^,, чтобы народ
гтал щедрым, требуется неповиновение, чтобы
народ стал свободным, требуется много юных
безумцев, чтобы народ стал героическим. Исто-
рия вдохновляется именами Ришелье или Маза-
рини, но старые комедианты, вероятно, никогда
не думали, что Людовик XIV создавал свое сто-
летие вместе с такими невыносимыми типами,
как принц Конде, вместе с невозможными типа-
ми великого века буржуазии. Повторяется изби-
тое представление об этой эпохе как о веке га-
лантности и утонченной чувственности, о веке,
разместившем свои грязные ноги в корзине с
рыбой, но весьма вежливо и благоразумно оста-
вившем свои руки безупречно чистыми.
Французы лишились родины, как только со-
ставили о ней ясное и определенное представ-
67
ление, выведенное из Истории, то есть из сово-
купности предположений некоторых архивис-
тов или просветителей, которые стремятся
согласовать друг с другом специалисты по на-
писанию учебников. Они .лишились родины,
как только лишились смелости ей служить, и
теперь чувствуют себя не лучше, чем позабы-
тый сторожем несчастный бедняк, заснувший
на велюровой скамье в национальном музее.
Они лишились смелости ей служить, лишились
смелости идти на риск, рисковать вместе с
нею, они вбили себе в голову, что все там было
запрещено, даже мебель, и они искренне ве-
рят, с подлинным религиозным чувством, что
Франция была чем-то вроде произведения ис-
кусства, шкафом или комодом, изготовленным
их прадедом и еще сохранившим отпечатав-
шийся в воске след его большого пальца. Они
смотрят на эти сокровища глазами Государст-
ва, они оценивают их в соответствии с особой
моралью хранителей национальных музеев, и
если они, устав смотреть на них, не прикаса-
ясь, наложили руку на эти предметы культа,
совершили один раз это святот&тствог то они
уже не остановятся, у них уже не будет выбора
между тем, чтобы все сохранить или все пере-
вернуть вверх дном — войне до победного кон-
ца соответствует революция до оснований.
«Если мы осуждены на муки, — сказали бы
они, —- то уж давайте хотя бы напьемся вдо-
воль».
68
Наши предки никогда не хвалились, что
представляют собой Государство, так же как и
Папу; эти две формы власти принадлежали к
другому миру, а не к их собственному. Они
связывали себя с чем-то более глубоким и на-
дежным., что могло им время от времени давать
работу и позволяло испытывать радость. Наши
предки никогда не хвалились, что представля-
ют собой Государство, так же как и Папу, но
они с твердостью железа верили, что олицетво-
ряют Францию и Христианство. Не очень хо-
рошо знавшие историю Франции и историю
Церкви, то есть события прошлого, они сво-
бодно изобретали настоящее, они позволяли
себе быть неосторожными, они верили, что
Христианство или Родина могут умереть всего
лишь от одной ошибки, они предпочитали ско-
рее рисковать и ошибаться, чем не действовать
вовсе. Дело в том, что у них была вера во Фран-
цию и в Христианство, вот в чем загадка.
Французы лишились родины — с чем риф-
муется слово «родина», столь хрупкое, что ни
на что уже не пригодно? С больной женщиной,
которую каждое воскресенье навещают в при-
емном покое больницы? С редким животным в
зоопарке? Из каких великих сражений, из ка-
ких потасовок она когда-то выходила изранен-
ной, с разорванной блузкой, но со сверкающи-
ми от желаний глазами! Несомненно, все пре-
красно знали, что она не была свободной, что
69
Государство, ее строгий и всегда безденежный
опекун, не одобряло этих игр, так как именно
оно возмещало убытки. Это не имеет значе-
ния! В пространстве между консервативным
гением Государства и каждым новым поколе-
нием, мечтавшим подарить Франции ребенка,
который не был бы похож на других, постепен-
но творилась История, и она была священной!
Но об этом почти никто и не подозревает. Мы
никогда не гордимся историей, которую дела-
ем сами, как и книгами, которые пишем, это
импотенты и уроды гордятся тем, что сделали
другие. И, между прочим, нужно признать, что
без неизбежного отступления, которое они во-
время почувствовали, она никогда бы не напо-
минала красивого литургического описания
Великой Мессы в приходской церкви... Каж-
дый священник, прежде чем держать отчет пе-
ред Богом, смиренно просит прощения за грязь,
и в тайне спокойно умирает надежда, что у
мальчиков была но менее твердая голова, чем у
него, отдавшего их на растерзание налоговой
службе, таможенникам, полиции, так же креп-
ко привязанным к своим обычаям и льготам, к
своим традициям и к своим экю, к своим друзьям
и к своей вековой злопамятности, как и Король
к своей короне или Папа к своей тиаре.
На смену чувству родины пришло юридиче-
ское понятие Государства. Ни один здравомыс-
лящий человек не мог бы, разумеется, рассмат-
70
I'u'mtiHHtttHtmHiiHwttttHnntnnffl
ривать Государство как своего товарища. У
французов украли если не Родину, то по край-
ней мере ее образ, который они носили в
своем сердце. Сформировать же образ Госу-
дарства — это, разумеется, было недоступно
несчастным беднякам. Так же бесполезно тре-
бовать от них создать идею Церкви без Христа
и Евангелий — вид спекуляции, предназначен-
ной для обращенных мавров. У порядочных
людей украли Родину, и это не просто поэтиче-
ское выражение, так как его слишком легко
можно заменить другим, более заурядным. По-
рядочные люди имеют все меньше и меньше
возможностей произносить имя своей страны
с определенной интонацией — с той, с которой
они когда-то повторяли друг другу традицион-
ную фразу, восклицание, обычное для всех
бедняков, надоевших власть имущим этого
мира: «Ах! Если бы король знал!» «Если бы
Франция знала!» — это напыщенное обраще-
ние к Истории, совершенно недоступное бед-
някам. Выражение «Если бы Государство зна-
ло!» имеет, скорее, зловещий смысл, так как
бедняки знают, что государство всегда вмеши-
вается только для того, чтобы потребовать себе
львиную долю, даже если речь идет всего лишь
о скромной корке хлеба.
У французов украли родину, у них букваль-
но вырвали ее из рук, и если этот факт, кажет-
ся, почти не замечают буржуа, то дело в том,
71
что они меньше, чем порядочные люди, нужда-
ются в переживаниях, связывающих их с роди-
ной, их чувственность строится на абстракци-
ях. Они, например, легко соглашаются с тем,
что у французов украли их провинции, но они
не будут интересоваться или поинтересуются
лишь изредка, не утратили ли порядочные лю-
ди своей порядочности. Что бы не было завтра
уничтожено катаклизмом вместе со всей при-
ходской жизнью, с кюре, с младшими сестра-
ми и вообще со всем тем, что позволяет Церк-
ви управлять ее министерством милосердия,
<ши, несомненно, нашли бы экстраординар-
ным тот факт, что народ утратил память о сво-
ем христианском имени, они призвали бы его
усердно поразмышлять об основаниях рим-
ского католицизма и посоветовали бы читать и
перечитывать предисловие г-на Шарля Мор-
раса.
У французов украли родину, я хочу сказать,
что ее сделали неузнаваемой. Она не пробуж-
дает больше представлений о чести или о спра-
ведливости — так как Государство не знает ни
того, ни другого, — у нее строгое лицо Долга,
беспрекословного Долга, Summa Lex, безжало-
стное к грешниками. Франция больше не похо-
жа на французов, у нее нет ни их достоинств,
ни их недостатков, ни одного из тех изъянов,
которые им дороже, чем недостатки или досто-
инства, она не разговаривает даже на их язы-
72
ке, она не говорит ничего, она — немой идол
болтливого народа. Государство заменило Ро-
дину как клерикальная администрация могла
бы заменить, уже давно — если бы Бог позво-
лил, — агонизирующее Христианство. И мак-
леры этого обмена, грязные законники Ренес-
санса, запачканные латынью и греческим, про-
водили эту операцию со всей свойственной
ненависти проницательностью. Так как они
ненавидели старую Францию, они пренебрега-
ли ее наречием, они презирали ее обычаи, ее
искусство, ее веру, они отдали ее всю в руки
самой маленькой из республик за Альпами —
современная Франция была создана людьми,
презиравшими старую Францию.
Правящие классы быстро приспособились
к этой замене, вероятно, потому что Государст-
во — немного причудливый хозяин, требую-
щий, как и сами они, лишь уважения, а не люб-
ви, и оплачивающий регулярно их услуги. За-
метьте, эти классы еще далеки от того, чтобы
подавать всему народу пример повиновения и
дисциплины. Им ничуть не свойственно чрез-
мерное поклонение стабильности, которая яв-
ляется единственной религией Государства.
Их сделали ответственными за немалое число
беспорядков, очевидных и неизбежных, — по-
тому что наука о Порядке заключается в том,
чтобы решать проблемы и не мешать их ста-
вить, как в это охотно верят Достойные Люди.
73
Достойные Люди никогда не замечали, что
один беспорядок может быть следствием дру-
гого, что желать, чего бы это ни стоило, возвра-
щения экземы — значит рисковать отправить
пациента на кладбище. Короче, класс буржуа-
зии душой и телом связан с Государством, с
точкой зрения Государства, с нравственно-
стью Государства, из творца он превратился в
консерватора, эра французских эксперимен-
тов была закрыта, все неудовлетворенные на-
стоящим были сразу же классифицированы
как Недовольные и переведены в разряд на-
сильников и убийц. Они стали длз1 Франции
как повешенные, и никто не имел права пере-
резать веревку, пока не появилась стража.
Я утверждаю, правящий класс постепенно
перестал ориентироваться на Францию, что
тем не менее весьма досадно для класса, счита-
ющего себя правящим. То, что он называет со-
юзом — который во время войны носит имя
Священного Союза, — можно определить с по-
мощью знаменитой максимы: «Не пытайтесь
понять» или при помощи не менее замечатель-
ного совета: «Молчите, остерегайтесь», за ко-
торым следует короткий комментарий: «Воз-
можно, ваше правительство будет стоить не-
многого, но оно всегда будет лучше, чем враг, и
мы поэтому довольны им, как и остальные.
Дайте ему все, что оно попросит, не требуя от-
чета, и вам скажут, что эта последняя жертва
незначительна, потому что такой отчет был бы
74
совершенно бесполезным. И не шевелитесь,
пока вам не прикажут, лучше поднимите руки
вверх, не пытайтесь ни к чему прикасаться, и
тогда за вами будет легко наблюдать».
У французов украли Францию, с тех пор
как им вбили в голову, что Франция была не их
произведением, а Государства, и что единст-
венная обязанность порядочных французов
состоит в том, чтобы облегчить решение его за-
дач. Каким бы очевидным но представлялся
этот принцип, каким бы не был его вес в на-
шем сознании, мы но позволим себя закаба-
лить. Наша история создана иначе. История
нашей страны но является историей ученика
коллежа или историей чиновника. В жизни ве-
ликих народов, как и в жизни людей, рожден-
ных для господства, ошибки или отчаянные не-
удачи вплетены в ткань самой судьбы, и один
Бог знает, сколько греха в труде спасения.
Если бы Церковь считала лишь посредствен-
ных священников и послушных прихожан, то
мы могли спросить, где место для святых. Так
как святые были послушными, но не покорны-
ми, а лишь посредственный священник — то
есть, посредственный par exellence, сама по-
средственность — может смешивать послуша-
ние и покорность. Когда придет день, мы узна-
ем от Бога, как удивительно связаны великие
грешники и великие святые, но какими бы наг-
лыми ни были набожные конформисты, этим
75
несчастным не удастся заставить нас забыть,
что Христос когда-то ходил по нашим дорогам,
говорил на наших городских площадях, пил и
ел с нами, и что его человеческие испытания
не воодушевлялись никаким религиозным хан-
жеством. Призвание наций и отдельных людей
подчиняется, несомненно, тем же законам.
Буржуазия без труда связала свое положе-
ние с Государством, с точкой зрения Государ-
ства, так как гениальность этого класса состо-
ит в том, чтобы любой ценой избегать душев-
ных страданий. Она охотно сдает свою совесть
на склад, она кладет свою совесть в надежное
место, так, как вкладывают деньги, и ей неваж-
но, получит ли она от этого вложения прибыль,
лишь бы дом был прочным — древняя привыч-
ка, которая рано или поздно, вопреки естест-
венной недоверчивости духа евангелий, сдела-
ет ее легкой добычей клерикального конфор-
миста, специалиста в различии между советом
и наставлением. Я всегда говорил, что древняя
вражда клерикального и буржуазного миров
родилась от недоразумения, эти два авгура, на
протяжении всего XIX столетия постоянно на-
бивая себе цену, убеждали друг друга, что
именно они способствовали победоносному
шествию демократических масс. Придет час,
когда они будут ходить рука об руку, и на них
нельзя будет больше смотреть без смеха. При-
дет такой час — в Испании он уже пришел.
76
Они пойдут1 рука об рука, держа нос по вет-
ру, и провалятся в ту же яму. Потому что Госу-
дарство не расположено позволять хранить со-
весть не в своих сейфах. Государство, возмож-
но, лучше знает Евангелие, чем политики от
Церкви: «ибо где сокровище ваше, там будет и
сердце ваше». Политики от Церкви напрасно
будут приумножать свидетельства почтитель-
ности и уважения, показывать, что они стано-
вятся все менее и менее требовательными, —
современное Государство не любит тратить по-
пусту время. Всякий раз, когда ему понадобит-
ся совесть, ему не захочется идти разыскивать
ее слишком далеко, особенно у тех, кто знает
ей цену. Тоталитарные марксистские демокра-
тии, плебисцитарные автократии уже решили
эту проблему, другие же только ставят ее во
время войны, однако война становится посто-
янным состоянием, прибыль от вмешательства
политиков Церкви безостановочно уменьшает-
ся, и на традиционный приказ Цезаря «Все или
ничего» завтра ответит сам Христос.
Напрасно благонамеренные буржуа будут
стараться вернуть то, что они хотят, а могиль-
щики Пия XI — заваливать могилу умершего
Папы миллионами тонн земли, которых хвати-
ло бы осушить Понтинские болота. Если прав-
да, что Мифы современного мира противоре-
чат разуму, то самым прожорливым из этих
животных является, безусловно, Государство.
77
Я говорю о Мифе Государства, Дело в томг что
когда Государство становится Богом, оно ста-
новится неспособным по-человечески делать
свою работу, оно прячется за своим Мифом,
как африканский король за колдуном. (Миф
о Государстве развивается за счет самого Го-
сударства, и я клянусь, что у нас скоро появят-
ся этому доказательства!) Именно правящие
классы, и в первую очередь буржуазия, всей
своей властью способствовали появлению это-
го Мифа о Государстве. Государство скрыва-
лось за Колдуном, класс собственников — за
Государством-Колдуном. При этом забывают,
что за двадцать столетий Богатство утратило
свой сверхъестественный престиж, свой почти
религиозный характер, который когда-то оно
имело, даже у Евреев, когда было знаком боже-
ственной благодати, священным знаком. След-
ствия этой утраты вначале не были заметны, по
крайней мере пока существовало христиан-
ское общество, так как если Евангелие не рас-
пространяет свою благую весть на богатых, то
оно не призывает и их грабить, когда они сами
этого не требуют. Когда Богатство стремилось
к почету и уважению, оно принимало другое
имя, вот и все. Оно знало, что его час наста-
нет, — он всегда настает, — но оно не знало,
что так рано. Можно довольствоваться добро-
желательной терпимостью Духа — купленной
дорогой ценой — пока речь идет о том, чтобы в
мирное время наслаждаться благами, добыты-
78
ми нечестным путем. Когда крушение Христи-
анства позволяет вам стремиться к созданию
мировой империи, то уже нельзя обойтись без
мистики. В обществе, где огонь религиозной
спекуляции в XV и XVI веках не смог уничто-
жить если не христианскую традицию, то по
меньшей мере христианское чувство, Государ-
ство с абсолютной неизбежностью становится
Богом, а капитал — его пророком. Религии ка-
питала и Государства родились в один и тот же
день.
Реалистическая политика людей Церкви по
этому вопросу, как всегда, представляет собой
курьезный пример сочетания хитрости и про-
стодушия, если только она не была системати-
зированным нами переводом хроники попят-
ного движения столетий, движения от врож-
денного страха и непомерной гордости к
неискоренимому даже у самых законченных
подлецов и извращенцев чувству присутствия
Христа в Церкви, уверенности, которая у не-
которых сохранилась, может быть, в вере, что
ничто из того, что они отдают, не будет оконча-
тельно утрачено. Эта вера имеет тот же смысл,
что и работа церковных реалистов в христиан-
ском Государстве, например в Монархии свя-
того Людовика. Если бы такого рода монархии
доминировали в Европе, балаган итальянского
Возрождения, так почитаемый религиозными
спекулянтами, вряд ли восторжествовал бы так
79
легко. Рассуждения реалистов из Церкви мог-
ли быть сформулированы следующим образом:
«Христианское Государство не только приняло
бы наш контроль, оно предложило бы сотруд-
ничать с ним, то есть рано или поздно оно ри-
скнуло бы контролировать нашу политику. В
некоторых случаях люди были бы вынуждены
сравнивать, и эти сравнения были бы выгодны
нам. Оставив Государству право пользова ться
свободой, мы сохраняем самое ценное из на-
ших прав, право критиковать его от имени тех
принципов, которые возвышаются над проти-
востоящим нам Государством. Как Государст-
во, даже светское, оно останется солидарным с
нами: все Государства солидарны. Но если мы
можем говорить на его языке, ему запрещает-
ся говорить на нашем. По о тношению к могу-
ществу денег наша позиция будет той же са-
мой. Пусть Богачи выпутываются сами! Мы
ждем, что они повернутся к нам, и этого же мы
ждем от Государства. Поскольку сегодня или
завтра силы Золота, как и силы Железа, обес-
покоенные угрозой Революции, почувствуют
потребность в чем-то вроде инвеституры, кото-
рую мы будем давать только при достаточном
основании и всегда с компенсацией. Они будут
лишены Духовного пока не почувствуют по-
следствия опасной анемии, и мы поставим са-
мый точный диагноз. Самая надежная валюта
нуждается в обеспечении золотом, и самое ма-
териалистическое из обществ не сможет обой-
80
тись без бесконечно более ценной материи,
которую оно, придет время, найдет у нас. Не-
много выждав, мы не будем считать себя ви-
новными, мы просто подождем, пока Блудный
сын устанет есть вместе со свиньями». Но
Мудрецы, благоразумные и хитрые, не преду-
смотрели одну вещь. Власть и Золото, объеди-
нившись, начали торопливо извлекать выгоду
из той рассеянной благодаря их хлопотам ду-
ховности, которая сохранилась у дехристиани-
зированных масс, они превратили Дух в полез-
ную вещь, в эрза ц, Дух стал таким же синтети-
ческим, как их нефть, в соответствии с
законами автаркии... Массы ио могли больше
ждать. Это правда, абсолютная правда, что к
1914 году мы все чувствовали, что современ-
ный мир был на краю пропасти, что он просил
о пощаде, что он принес весь свой знаменитый
прогресс в дар мистицизму. Те же эксперты,
которые проглотили наши фонды при Присое-
динении Панамы, уже подмигивали нам, вос-
станавливая дорогу на Каноссу. Напрасные на-
дежды! Современный мир сильно нуждался в
мистицизме, а у диктаторов его было вдоволь.
Я повторю это еще раз, я не устаю это повто-
рять. Моя юность была омрачена непогреши-
мыми авгурами, благоухавшими фимиамом,
лоснящимися скорее от тщеславия, чем от кос-
метики, бывшей тогда — увы! — в моде. Они
убивали меня своей предусмотрительностью,
они обвиняли меня в том, что я впадаю в детст-
81
во. Они создали другое детство, они стояли у
истоков чудовищного кризиса детства, детства
униженного, угнетенного, раздавленного их
елейным скептицизмом, их академическим оп-
тимизмом, их пустым гуманизмом, их гнусным
даром уклоняться от героической ответствен-
ности за жизнь. Кто из этих проницательных
паяцев предвидел появление Гитлера, Муссо-
лини, Франко? Кто из них мог представить
себе огромные горы трупов, воспевающих вой-
ну, огромные горы, с которых доносится пение
и длится так долго, пока гниющий рот может
петь? Они не верили в детство, они считали
себя сильнее детей. Г1у что ж, дети воспряли от
их шагов. Но этих детой нельзя было успоко-
ить вареньем, их тошнило от красного джема,
они, смеясь, проталкивали его внутрь — чудо-
вищно отвергнутые дети, сильные как звери,
неукротимые, с сердцем быка.
Мы отправляемся, говорил Пеги, на послед-
нюю войну. Возможно, так оно и было. Воз-
можно, в этом был смысл. Я не считаю Пеги
святым, но это человек, который и мертвый
разговаривает с нами, он настолько близок
каждому из нас, что отвечает всякий раз, когда
его спрашивают. Это, по крайней мере, дока-
зывает, что в нем не было много лжи, — ровно
столько, сколько нужно, чтобы ВЫЖИТЬ, чтобы
прожить нашу несчастную собачью жизнь, и
ни каплей больше. Он отвечает, когда его спра-
шивают, отвечает даже на шепот. Я не утверж-
даю, что это признак святости, но это все же
особый знак дружбы с Богом, который он все-
гда предоставлял своим святым. Есть святые,
которые совершенно не могут разговаривать с
нами с другой стороны мира, не повышая голо-
са, и если слушать их сразу же после Еванге-
лия, то можно, в силу контраст^ оглохнуть.
Эти святые, как я думаю, были однажды вы-
83
нуждены отказаться от части своего собствен-
ного существа, от той, которая казалась им не
очень ценной, которую они, вероятно, считали
слишком человеческой, и они не смогли ее
вновь отвоевать, даже ценой бесчисленных
жертв — это была простота, определенная све-
жесть чувств, дар милосердия, бесцельный дар,
так и не оформившийся, несмотря даже на ас-
кезу и посты. Впрочем, на небе изредка случа-
ется, что умершие, которым оставлена воз-
можность слушать нас, говорят только гром-
ким голосом! Голос мертвых быстро меняется,
и когда он начинает звучать в безмолвии со-
средоточенно внимающей ему души, то я не
знаю ничего более ужасного, чем этот дуэт
кларнета и чревовещателя. Им остается лишь
прекратить этот вечный монолог, они уже не
ждут ответа, они повторяют нам одно и то же,
и ничем нас не успокаивают. Я часто спраши-
ваю себя, не звучал ли так и голос старого
Блуа. Голос Поля Клоделя звучал именно так.
(Кстати, ведь он, однако, еще не умер?)
«Мы отправляемся на последнюю войну».
Он был слишком мил, в старинном смысле это-
го слова, слишком прост, слишком безоружен
перед иронией, добрый Бог не вложил бы та-
кие слова в его уста, чтобы приводить в изум-
ление глупцов и вызывать радость у извращен-
цев. Или же он хотел, чтобы были уничтожены,
были забыты сразу и пророк и пророчество...
84
Это действительно последняя война, послед-
няя, за которую французы могут нести полную
ответственность, которую они могут брать
охапками, крепко держать в своих руках. И
они действительно ее крепко держат — в том
смысле, что они любят, когда порядочные люди
говорят, будто кто-то крепко держит в руках
свое ремесло. И нам всегда неважно, знали они
или нет, что это была для них последняя мину-
та последней войны — той, которую они так
крепко держали в руках. Это не имеет значе-
ния! Теперь мы его знаем. Мы знаем, что наш
друг Пеги не был юношей, торопливо срываю-
щим свадебную вуаль, — это был труп, он был
убит на войне еще до того, как был призван на
службу, на войне, которая могла стать Войной
Реванша за 1880 год, с его гетрами, помпонами,
сверкающими кирасами, дьявольски величест-
венный труп, уже давно забальзамированный,
более холодный, чем саван, с пустым животом,
звенящим как барабан. Это не имеет значения!
Это не важно! Мы теперь знаем, какой была
последняя война, знаем., что она не могла при-
нести нам победу, что в этом бесплодном чре-
ве, забитом резиной и битумом, не нашлось
места и ростку истины, но чем является эта
война, мы, честно говоря, не знаем, мы не зна-
ем о ней ничего. Мы не верим в нее, точнее, мы
не называем ее по имени. В эти дни я стараюсь
взглянуть на нее глазами всего мира, и вместе
с тем спрашиваю себя, может ли весь мир
85
смотреть на нее такими глазами, как у меня.
Вызываемое этой войной чувство не похоже на
ужас, который мы все ждали, к которому зара-
нее готовили наши сердца. Она замораживает
мир, она его парализует, она высушила слюну
во рту у самых наглых болтунов, и меня никто
не заставит поверить, что такой ветеран, как
г-н Вотэль, сохранил способность краснеть,
даже если для этого ость основания. «Эй, — го-
ворит она, — это я, война. Я лишь чуть-чуть
опоздала. Почему же вы стоите, разинув рты?»
Мы осматриваем ее с головы до ног, молча, мы
даже не хотим ее проклинать. Конечно, она не
приносит с собой ни обновления, ни радости,
но она не похожа и на Фурию, она прячет руки
в складках своей юбки, она хочет что-то доба-
вить — она собирается поболтать с нами или
убить нас?
Я пишу все это не для того, чтобы предска-
зать дату начала войны. Я просто думаю, что
эти строки покажутся не такими абсурдными в
будущем. Войны никогда не были чистыми, но
эта, самая грязная из всех, — просто чудо не-
чистоты. На определенной ступени падения
человеческое лицо выражает что-то вроде ко-
леблющегося оцепенения, демонстрирует ви-
димость бедствия, отвращение, дрожь постыд-
ной печали: можно сказать, что война наслаж-
дается сожалением о преступлении, которое
еще не совершено, которое специально откла-
86
дывается, чтобы заранее вкусить всю горечь
сожаления, сожаления девственного, еще не-
тронутого. Именно эта нища ей подходит, это
белое тело, эта кровь с молоком: она и сама мо-
лода, моложе, чем мы думаем, последний от-
прыск древнего рода, который скрывает в
своем чреве новую расу воинов, абсолютно но-
вую, еще неизвестную всем нам. «Война не ре-
шилась назвать свое имя», — написал несколь-
ко недель тому назад юноша двадцати лет.
Дело в том, что у нее еще нет имени.
«Новая война» не потому новая, что ведется
новыми машинами, как хотят нам внушить не-
счастные пародисты из крупных газет. Никто
не уверен, что эта войне! унесет больше жиз-
ней, чем другая, вероятно даже, что она убьет
меньше. Мы не ждем, что будущее глубоко
осудит ее злодеяния, осудит разрушения, кото-
рые она причинит. Мы не удивимся, если она
разочарует даже тех, кто испытывает перед
ней ужас, — она родилась и продолжает жить
под знаком разочарования. Можно усомнить-
ся, что она внушит к себе ненависть, если она
не соизволила заставить себя полюбить, — у
нее, в отличие от прежних войн, была лишь не-
деля, а не месяц, чтобы от души насладиться
фанфарами и певцами. Пропаганда чрезмерно
подчеркивает спокойствие, достоинство, сме-
лую решительность мобилизованных. Я делаю
вывод, что десять тысяч проходимцев и сто ты-
87
сяч слабоумных, режиссеры всех так называе-
мых национальных ярмарок, не осмелились на
этот раз воспользоваться старыми программа-
ми, программами времен второй Империи,
времен кампаний в Мексике и Севастополе,
вызывающими теперь отвращение даже в за-
бегаловках. Короче, шлюхи не у дел. Но кажет-
ся, они нигде не у дел, и этот странный факт
что-то должен значить. Говорят, что одно и то
же предзнаменование нависло над миром, что
вселенский сброд познал тот вид стыда, к кото-
рому способен, стыд суеверного страха. Во-
круг этих событий, называемых по привычке
войной, дабы во что бы то пи стало присоеди-
нить их к уже пройденным испытаниям, — так
туберкулезный больной до конца дней гово-
рит: «Мой запущенный насморк», «Мой дур-
ной насморк». Вокруг этих событий — молча-
ние, молчание и ожидание, которые радио на-
прасно старается заполнить тысячью голосов
многоязычного шута. Впрочем, кажется, будто
со дня на день эти голоса собьются с ритма, по-
перхнутся на финальных нотах, охрипнут —
что вполне естественно можно будет объяс-
нить снижением температуры в Европе, кли-
матическим феноменом, который жители этих
стран едва ли могут вообразить. Но если утом-
ляются голоса, то утомляется и аудитория, и
этот заразительный недуг должен иметь более
загадочную причину, чем сезонная хрипота. В
сущности, эти люди задают себе один и тот же
88
вопрос в одно и то же время, одни спрашива-
ют, почему они говорят, другие — почему слу-
шают, зачем, с какой целью, можно было бы
обойтись и без этого. Война разочарует даже
ее организаторов, она пока еще не вышла за
пределы расходов, предусмотренных этими
господами, но она уже аккумулирует запасы,
которые когда-то сжирала за один час. Склады
боеприпасов наполняются до краев, ложь вра-
щается вокруг земного шара и возвращается в
исходную точку, в этой монотонной циркуля-
ции можно пользоваться одним, и тем же пуч-
ком волн. Выставка открыта, но никто не при-
ходит, контролеры зевают возле касс, громко-
говорители ревут у пустых дорожек, водопад
света обрушивается гигантскими волнами, го-
ловокружительной пеной к ногам разряжен-
ной парочки провинциалов, зашедшей сюда
случайно и спрашивающей, как найти выход.
Никогда Зло не было таким щедрым на дурные
мысли, неудачные действия, никогда оно не ла-
скало себя с 'таким сладострастием, никогда
оно не проявляло такой фантазии. Возможно,
оно не сомневается больше в своем могущест-
ве и в нашем несчастье. Можно сказать, что
новая война, как извращенный подросток, де-
лает вид, что не замечает ох’ромных игрушек,
предназначенных для лжи и убийств.
Париж. Сегодняшнее положение француз-
ского духовенства сильно отличается от того,
89
что можно было наблюдать в 1914 году, когда
большинство священников служило санитара-
ми и врачами. Высшее командование призыва-
ет их сегодня стать офицерами, в силу того
уважения, которое они вызывают у людей,
Многие получат необходимую для этой цели
специальную подготовку (Бразильские днев-
ники).
Рим. Публикация первой энциклики. Рог vo-
ntade expressa de sua Santidadef afim de evitar
indiscrecoes, a Gendarmerie pontifical montou gu-
ar da junto as porlas da tipografia e to das as pesso-
as que dali saiam erarn rigorosa-menle revistadas*
(Бразильские дневники).
* Волею Его Святейшества во избежание криво-
толков панская гвардия несет охрану у ворот типо-
графии, и все выходящие оттуда подвергаются тща-
тельному досмотру. — Пер. с португ. А. П. Шур буле-
ва.
Я каждый вечер закрываю эту тетрадь и ре-
шаю не открывать ее больше, по крайней мере
какое-то время. И каждое утро я вновь сажусь
в тени, возле стены, под высыхающим манго-
вым деревом, плоды которого едва висят на
мертвых черенках, падают один за одним и
разбиваются о твердую землю. Стена напро-
тив меня изрешечена неподвижными свето-
выми пятнами, она шелушится, протирается,
очищается под солнцем, она заражена солнеч-
ной чесоткой, которая навсегда останется для
меня абстрактным знаком крайней нищеты,
безнадежной и неисцелимой. В глубине этого
дворика в шестьдесят футов шириной жара
скапливается словно стоячая вода, один го-
ризонтальный слой за другим, с неодинаковой
температурой, и достаточно слабому ветерку
колыхнуться но направлению к раскаленно-
му каналу дороги, как к потоку воды катится
другой поток — поток пылающего воздуха.
91
Лист, упавший с дерева, сразу же хрустит под
пальцами, ломается как стекло, и не проходит
и дня, как его не отличить от остального му-
сора; солнце все превращает в прах, без цвета
и без запаха, в прах более мрачный, чем от-
вратительная мешанина из дождя, снега и гря-
зи. Этот гнусный клочок земли, прокаженный
дворик, открытый неподвижному небу, сразу
же зеленеет, как только наступает вечер, пре-
вращается в уединенное место, словно неиз-
менные жара и свет поддерживают жизнь в
установленной точке, в странном равновесии,
создающем иллюзию — или, быть может, ре-
альность — молчания, в то время как дом за
моей спиной — как обычно, как всегда, друзья
мои! — полон криков, споров, произносимых
па трех языках оскорблений, на которые отве-
чают эксцентричные попугаи, великие клоуны,
разукрашенные в желтое, голубое, ярко-крас-
ное и в веронскую зелень, черные ястребы
с чешуйчатой головой, нервно переступающие
с одной ноги на другую, стервятники, столь же
привычные взгляду, как и куры. Я подтягиваю
стол ближе к себе, я прислоняюсь к спинке
стула, а спинку стула прислоняю к стене, я
знаю, что эта теневая сторона мне подходит
и что мне сразу же придется поменять ее на
другую, более вредную для моего здоровья, на
пятнистую, как шумовка, тень от кроны дере-
ва. Я не выбирал этого места, и его мне никто
не навязывал, просто мне легко передвигаться
92
здесь на своих костылях. Время проходит здесь
мимо меня и движется дальше, а куда идти
мне? То единственное, что важно в моем воз-
расте, уже не вернется. Я пишу это не из тще-
славия, Бог свидетель! Идея возвращения вы-
зывает во мне — увы! — не благородное возму-
щение, а совсем другое чувство. Она меня
пугает. Если я, как и весь мир, приближаюсь
к своему концу, то лицо мира обращено к то-
му, что начинается, что не перестает начинать-
ся, что начинается и никогда не повторяется
вновь, — к тебе, победа! Каждый шаг назад
приближает меня к смерти или же к тому, что
разрешается называть этим именем, к единст-
венному, чего мог бы опасаться свободный чело-
век, к той, чьи цепи разорвал Хрис тос, — к фа-
тальности упущенных, утраченных жизней, к
судьбе, к фату му, ко всем фатально стям сразу:
к фатальное™ крови, расы, обычаев, а также к фа-
тальности наших ошибок или наших неудач, к
Року, от которого никто не ускользает, если бро-
сается вперед. Я, конечно же, не бросался впе-
ред чаще, чем кто-либо другой, но я никогда не
верил, что чего-то достиг, я оказывался, може'г
быть, даже дальше от своей цели, чем думал. И
теперь, зажатый между столом и стеной, я уве-
рен, что не сдвинусь и на дюйм. За неимением
лучшего я протягиваю руку к своей тетради,
чтобы не закрывать ее пустой. Мой вчерашний
труд, несомненно, не стоил многого, а сегод-
няшний — лишь выход из проделанной бреши.
93
В этой абсолютно чуждой моему сердцу стране
я почти все старался откладывать на завтра. Но
я нахожусь в ссылке еще недолго, я еще не
успел построить для себя новое «завтра» — по-
строю ли я его вообще когда-нибудь, будет ли у
меня завтрашний день в Бразилии, возможно
ли это? Мое «завтра» остается во Франции, у
него ее цвет, у него запах детского утра, оно не
может мне здесь пригодиться. Здесь время для
меня измеряется тенью,
Единственное, что приносит мне некото-
рую свежесть, — это чувство смешного. Я уже
столкнулся лицом к лицу с войной двадцать лет
назад, я вошел в войну, как вошел бы в Довиль,
в дом из хрусталя, ученик коллежа, имеющий
двадцать франков в неделю. И она сделала
меня еще беднее, она отнимала все, что у меня
было, день за днем, не считая, не ведя учета,
чтобы я не знал, много я отдал или мало, отдал
или просто потерял. Она пришла искать меня в
бразильском Сертао, на берегу необъятной
реки, которая течет неизвестно откуда и несет
свои воды неизвестно куда, течет чтобы течь,
несет свои воды сама не зная зачем, на тысячи
миль, через миллионы гектаров земли, о кото-
рой никто не знает, богатая она или бедная,
зуда, где столб превращается в дерево, а дере-
во в столб, в зависимости от часа и времени
года. Почему час и время года? Сухость и вла-
га, вот что разделяет здесь год — бродячий
94
скот или набивает себе брюхо, или страдает
от голода и околевает, зарывшись с головой в
ядовитую траву, из которой химические фу-
рии солнца создают неусваиваемое вещество,
что-то вроде минерального яда. У меня нет не-
нависти к этой стране, я не мог бы сказать, что
ее люблю, я полюбил бы ее, если бы она смогла
меня полюбить, если бы она была способна на
такой обмен, к которому нас приучила наша
старая земля. Но наша старая земля удержива-
ет нас, она не отдает* никого. Уже столетия она
думает лишь о своем голоде и своей жажде,
она ждет, чтобы человек каждый день был с
ней рядом, она ждет его улыбки и ласки. Ждет,
чтобы мы ласкали ее! Ее зеленый и рыжий мох
причесан, блестит1, благоухает, словно мех ред-
кого животного, а эта земля показывает нам
свою жалкую шкуру, продырявленную со всех
сторон, грубую и клочковатую, кишащую па-
разитами, расчесываемую лишь колючим кус-
тарником, промываемую лишь ливнем, потрес-
кавшуюся на спине, с язвами и ранами, очища-
емыми лишь грязной жирной рекой во время
паводков. Фармацевты из Академии, которых
у нас называют местными поэтами или как-то
похоже — слово выскользнуло из памяти, —
охотно посчитали бы ее мачехой, не думая,
чего стоило бы облагородить эти пейзажи,
если каждая пядь французской земли была,
без сомнения, оплачена человеческой жизнью.
Эта же огромная, запущенная земля, где про-
95
стой муниципалитет имеет размеры государст-
ва, а провинции — размером с континент, за
десять веков не выпила крови больше, чем
один-единственный из наших богатых свобод-
ных городов. Когда она увидит столько же
страданий, когда люди на ней будут* столько же
страдать, страдать за нее, они поймут ее язык
или научат ее своему, но пока, слава Богу, она
еще не говорит, она не пробуждает даже жела-
ния начать разговор. Это вечное молчание
приводит к вечной слепоте, оно лишь мешает*,
оно становится тяжелее с течением времени!
Не испытав этой тяжести, я никогда не пове-
рил бы, что наши французы столь болтливы —
самая маленькая деревня у нас, пересеченная
на мотоцикле со скоростью восемьдесят кило-
метров в час, заполнит наши уши наполовину
радостным, наполовину нежным шепотом, все-
гда немного насмешливым, он вас еще долго
будет преследовать, и когда наступит вечер, вы
положите голову на подушку, он еще будет
жужжать в ваших висках. Здесь же все иначе,
ничего похожего. Если после двадцати лье вер-
хом на лошади в ваших висках жужжит, то
бесполезно искать какой-то скрытый смысл в
этой невнятной тайне — вы близки к тому, что-
бы получить солнечный удар, вот и все. При-
мите аспирин и ложитесь спать.
Единственное, что приносит мне некото-
рую свежесть, — это чувство смешного. Жара
96
не расплавляет здесь вещи словно жир, она на-
столько резко меняет видимый образ, что он
полностью теряет свою форму, разлагается на
дрожащие части. Мой собственный внешний
вид никогда не был особо внушительным, мое
тело не занимало много места, но теперь, когда
я стал инвалидом, меня мой внешний вид боль-
ше не стесняет. Я не испытываю никакой по-
требности согласовывать с ним свою жизнь
или приносить ему в жертву что бы то ни было.
Я могу смеяться над ним без принуждения, это
что-то вроде запретного развлечения, как, на-
пример, у бедняги Монтерлана, который ни-
когда не завершит свой старый коллоквиум с
самим собой. Я моху смеяться над собой, но
могу также и плакать.
Это правда, что на расстоянии и при этом
жестоком солнце, разлагающем все до фиоле-
товых теней, раскаляющем мельчайшие час-
тички серой неосязаемой пыли, некоторые су-
щества, уже позабытые, внезапно выходят из
оцепенения, словно насекомые, впадающие в
безумный экстаз при дневном свете. Боже
мой! Их никто не звал, они убегают, они разбе-
гаются в разные стороны, захватываемые, за-
сасываемые, попадающие в плен к огромной
светящейся сфере, которая бросает их в центр
пожарища, их всех, еще дымящихся от влаж-
ности могил, в пиджаках, испачканных плесе-
нью, с паутиной в волосах... Они остаются
97
здесь столько, сколько нужно, неподвижные и
не ведающие о своей судьбе, отягощенные той
особой серьезностью мечтательных персона-
жей, которые мерзнут под ливнем артиллерий-
ского огня и зябко поднимают воротник, удер-
живая в задумчивости руку у подбородка, пока
последняя кровь тонкой дымящейся струйкой
стекает между лопаток. Засуха освобождает
большое число призраков, которых все счита-
ли забытыми, прощенными, но которые про-
должают жить в грязной луже вашего подсо-
знания, в каком-нибудь старом разочаровании,
колеей пересекающим вашу душу, — нужно
совсем немного стоячей воды, чтобы появи-
лась дурная мысль. Богу угодно, чтобы это су-
ровое солнце окончательно осушило во мне
все источники горечи!
У каждого из нас достаточно разочарова-
ний, скорее всего, наша доля разочарований
установлена заранее, мы не испытываем разо-
чарований больше, чем в силах их испытать, не
рискуя впасть в отчаяние. В конце концов мы
разочаровываем сами себя, но нам нравится
облекать свои разочарования в плоть, назы-
вать их именем первого встречного, случайно
оказавшегося рядом, подобно суеверным лю-
дям, которые обвиняют в своих несчастьях ле-
стницу или солонку. Я должен верить, что не
был рожден для возвышенных разочарований,
и могу судить, насколько посредственным
98
было их воплощение в невинных людей, не-
винно одетых в черное, в людей, которых тро-
пическая жара вытащила на дневной свет после
долгого пребывания в подземных жилищах. Я
увидел, как на моих глазах съеживается, быст-
рее, чем листок бумаги в нечи, г-н Анри Мас-
сис. Не сам г-н Анри Массис, конечно же, а его
изображение, которое я хранил и которое ста-
ло ненужным. Настоящий Анри Массис, слава
Богу, в безопасности, в каком-нибудь подходя-
щем доме, не в его вкусе, но с представлением,
что он занимается этим уже давно, с далеких
дней своей юности, вероятнее всего, в ка-
ком-нибудь отделе цензуры, — военный цен-
зор, офицер цензуры. И он мог мне по-братски
советовать просить об отпущении грехов у
отца Кордовани!
Я хотел бы говорить об этом неумело, так
же неловко, как я об этом думаю: трудность за-
ключается не в том, чтобы любить своего
ближнего, как самого себя, она заключается в
том, чтобы любить самого себя так, чтобы
строгое соблюдение предписаний не навреди-
ло ближнему. Прощать оскорбления было бы
следствием естественной предрасположенно-
сти души, если бы мы могли легко прощать
друг друга за то, что были глупыми. Я прошу
прощения, что все еще веду речь о г-не Масси-
се, то есть обо мне, так как черный человек,
плененный, как жук, лучами солнца, принадле-
99
жит к тем созданиям, относительно которых я
себя иногда спрашиваю, не должен ли я отве-
тить, зачем я их создал и кто меня об этом про-
сил. Г-ну Массису простительно, а может быть,
даже достойно уважения, что он сочетался
браком сам с собой, едва расставшись с детст-
вом, под портретами Паскаля или, по меньшей
мере, какого-то другого знатного буржуа из
Пор-Рояля. Так и г-н Монтерлан, в том же са-
мом возрасте, приклеился к одному знатному
вельможе, сочувствующему анархистам и же-
ноненавистнику, который, возможно, был по-
хож внешне и манерами на его первого испо-
ведника из иезуитов. У меня хватает безумия
думать об этих странных парах как об уникаль-
ных существах, кричать об обмане перед ли-
цом несчастных, которые, будучи уже от рож-
дения в той или иной степени лишены глубо-
кой искренности, проводят в труде двадцать
лет, делая одно и то же, обращаясь за помощью
к вымышленному персонажу, ожидая от него
на самом деле той безопасности, которую раб
получает от своего хозяина, и но той же цене.
Я начинаю замечать некоторые вещи, кото-
рые, опасаюсь, являются новыми только для
меня. Жизнь жестока, и общество не менее
жестоко, чем жизнь; не потому ли оно и ис-
требляет посредственность, чтобы защитить
лучших? Нелегко возвыситься над жизнью,
стать героем или святым, но также нелегко
100
стать и министром или академиком. Общество
не менее свирепо и требовательно, чем жизнь,
почти до такой степени, что оно не трогает или
даже поощряет такого рода союзы, вот в чем
дело. Это г-н Массис, или г-н Монтерлан, или
г-н Моррас должны взять на себя лично ответ-
ственность за элементарную нищету, за унизи-
тельность человеческой жизни, за смерть до-
рогого человека или за предательство друга,
должны спастись или погубить себя, но на са-
мом деле именно иезуит, важный вельможа и
женоненавистник, знатный буржуа из Пор-Ро-
яля или римский законодатель из иллюзорной
Реальной Страны, именно они подвергаются
испытаниям, не менее жестоким, чем то, что
общество налагает на своих подданных, если
они желают спастись. В такой паре старший но
рождению проглатывает неизбежное униже-
ние, так как каким бы незаметным и малень-
ким он ни был, он единственный из них имеет
желудок, однако представительный супруг хо-
дит на службу и с безупречным достоинством
приносит домой плевки на золотом блюде. За-
чем трудиться, чтобы быть тем, кем желаешь
быть, если общество признает за лживым
двойником те привилегии и льготы, в которых
оно отказывает изобретательной посредствен-
ности, имеющей такого покровителя? И по-
скольку общество включается в игру, то поче-
му бы посредственности также в нее не вклю-
читься, зачем ей отвергать этих забавных,
101
странных и порочных людей, подходящих для
того, чтобы быть платой за некоторое превос-
ходство, признаваемое всем миром у его двой-
ника? Земля переполнена двойственными со-
зданиями, подлыми и пошлыми под своим
собственным именем, которые вполне естест-
венно оказываются наглыми под полученным
однажды псевдонимом. Но есть и не такие про-
стые случаи. Я, например, хорошо знаю г-на
Ш. Moppacaf знаю, на какие он способен зло-
памятства и низости, свойственные дурному
священнику, профессору и Клеветнику. Но ес-
ли он, под этими тремя титулами, эти низости
совершает, то он же осуждает их от имени во-
ображаемого Реставратора французского Ор-
дена и тут же все ему прощает. Так и г-н Поль
Клодель, чиновник и прихожанин, с ног до го-
ловы в галунах и с полными карманами, сжи-
раемый, благодаря молодому Рембо, вшами
г-на Тюрелюра, отправляется на Патмос, чтобы
прикоснуться к жетонам Общества Гнома и
Рона. Я не верю этим искренним людям, я не
считаю их больше искренними. Общество не
портит индивидов в том смысле, как это пони-
мал Руссо, но этих оно безусловно портит, оно
портит всех тех, кто получает больше, чем дает,
портит своих любимцев, своих избранников.
Если правда, что у человека есть железа, управ-
ляющая социальным обменом, то у знамени-
тых она несоменно чудовищно гипертрофиро-
вана, они похожи на изображенную когда-то
102
Барнумом корову, вымя которой превосходило
по размерам тело самого животного и лежало,
пригвожденное к земле, способное выделять
только ветер.
Кажется глупым включать г-на Монтерла-
на, г-на Клоделя, г-на Массиса или г-на Морра-
са в беспорядочную классификацию избран-
ников, Но общество, словно Бог, спасает или
осуждает на муки, и одно лишь спасение важ-
но, так как степень блаженства должна неиз-
бежно быть пропорциональной возможностям
каждого. Я, впрочем, не собираюсь утверждать,
будто г-н Монтерлан, г-н Моррас, г-н Клодель
и г-н Массис были в одинаковой степени из-
бранными или даже лучше, чем другие, обес-
печенными, Они, напротив, занимают нижний
круг эмпирея, где находятся Престолы и Пове-
лители металла, угля, нефти, Серафимы Рос-
товщичества. Остается лишь удивляться тому
немногому, что они все требуют, убогости их
реальных, искренних намерений, курьезно не
совпадающих с тем, о чем они когда-то заявля-
ли, во время своей хищной молодости, вероят-
но, чтобы обескураживать соперников. Для то-
го, кто способен видеть, судьба г-на Морраса
является такой же пошлой, как и судьба г-на
Массиса, и того и другого в конце концов при-
брали одни и те же руки. Все эти люди не были
созданы для счастья, общество ничего не дает
голодным, в этом одна из тайн его авторитета.
103
Мир находится во власти людей, которые не
были созданы для счастья.
Если бы я выступал здесь как литературный
критик, я не позволил бы себе смеха ради
написать в одной строке имена г-на Морраса и
г-на Массиса. Я не могу даже утверждать, что
эти имена вообще вышли бы из-под моего
пера. Война, которую я — как и весь мир — по-
лагал, что жду, не стала, благодаря странной
перемене, лишь самым губительным разочаро-
ванием моей жизни, это сумма всех моих
прежних разочарований, она само разочарова-
ние, вся тяжесть разочарования, которую я
могу вынести, не надрываясь. Наводнение бы-
ло столь внезапным, что я сразу же обнаружил
себя в воде, она доходила мне до горла, черная
вода, которую солнце этой страны не могло бы
поднять и на один градус. Когда на поверхно-
сти появляется труп, я пытаюсь его опознать,
но это не я его вытащил.
Повторяю, я не предлагаю свои разочарова-
ния как пример для подражания. Я считаю, что
мое самолюбие лишь частично удовлетворено
разочарованием в г-не А. Массисе, я очень хо-
рошо понимаю, что такая неудача вызвала бы
улыбку у г-на Жида. Из моего скромного опы-
та отношений с людьми я знаю, что нет такой
лжи, на которую я не был бы способен в подхо-
дящий момент, так как лжец умеет лгать в со-
104
ответствии с тем, что от него ждут, он сообща-
ет мечте взгляд и голос. Между прочим, самая
глупая ложь относится неизвестно к чему, по-
добно красоте дьявола. Но слабость ложных
утверждений состоит в том, что их нужно
удерживать вместе, что они связаны внутрен-
ней логикой, настолько строгой, что разобла-
чение одного из них грозит дать ключ ко всем
остальным, так как у каждого из нас нет двух
способов лгать самому себе.
С тех пор, как я написал Обман, я не верю
больше обманщикам, по крайней мере я стал
относиться ко лжи совсем иначе. Эта книга
принесла мне немало горя, я закончил ее по-
трясенный, словно от испытания, которое вы-
ше моих сил, и до последней строки я еще не
знал, был аббат Сенабр обманщиком или нет, я
этого не знаю и сейчас, я просто перестал зада-
вать себе этот вопрос. Чтобы заслужить имя
обманщика, нужно, чтобы он был абсолютно
ответственным за свою ложь, нужно, чтобы он
сам ее порождал, а у любой лжи есть лишь
один Отец, и этот Отец не от мира сего. Я счи-
таю, что ложь — это паразит, любой лгун — это
паразит, он чешется там, где зуд. Разумеется,
не запрещено защищаться от лжи и по-друго-
му, потому что какой бы чуждой она не каза-
лась нашей природе, какое бы отвращение она
у нас не вызывала — или, может быть, в силу
этого отвращения, — мы не уверены, что она
105
не найдет участливого отклика в глубинах на-
шего Я, какого-то загадочного соответствия,
преждевременного согласия на это гнусное
оплодотворение. Нет лжи вообще, есть порож-
дения лжи, ложь не является абстрактным тво-
рением человека, и лгать играя значит лгать
неудачно, что хорошо известно дипломатам из
церкви и других мест, каждая ложь живуча, и в
благоприятных условиях воспроизводится бы-
стрее, чем винная мушка. Попытка ее класси-
фикации по родам и видам была бы таким же
напрасным занятием, как и стремление осуж-
дать лгуна за ложь. Опыт учит нас очень не-
многому в отношении эволюции этой болезни,
которая, по примеру сифилиса, почти всегда
щадит людей посредственных и сразу же пора-
жает своей гнилью до костей людей сильных,
здоровых и чистых. Некоторые люди, стыдя-
щиеся своей слабости или своих недостатков,
неспособные встретить их лицом к лицу, под-
няться над искупительным унижением, в опре-
деленный час своей жизни пытались краду-
чись выбраться из самих себя, подобно волку,
убегающему из подозрительного места. Мно-
гие убегали не один раз, безнаказанно исполь-
зовали эту ужасную возможность. Обманщик
выбрался лишь один раз, но он не смог вер-
нуться. Легко сказать, что он сделал это нароч-
но, но что мы об этом знаем? То, что он оста-
вил, не подает сигнала его взгляду, и, повер-
нувшись лицом к дверям, которые так похожи
106
друг на друга, он отчаивается найти свою, он
не осмеливается даже попробовать вставить
свой ключ в замок, боясь получить ночным
горшком по голове от разгневанного хозяина.
Да и зачем? Общество примет его таким, как
он есть, в его глазах он даже предпочтительнее
других. «Я хорошо знаю, что вы не тот, за кого
себя выдаете, но я также не являюсь тем,
чем собираюсь стать. Мне дано имя Порядка,
а заслуживаю я лишь имя Компромисса. Мне
смешно, если выше меня есть Благо, от которо-
го я отказываюсь, так как ниже меня есть лишь
Самое Худшее. Или Я, или Ничто. Я бросил
этот вызов самому Богу, и он его не принял.
Проклятие, наложенное на мир, на мировой
разум, настигает меня лишь косвенно, как бы
нехотя. Между прочим, меня не лишили пита-
ния, и это важно. „Кесарю кесарево", вот язык,
который я понимаю, и он до скончания времен
обеспечит равновесие моего бюджета. Я до-
вольно богат, чтобы обеспечить гражданское
состояние, которого у меня требуют. Мне не
важно, чем вы являетесь на самом деле, я не
исследую ни сердце, ни почки, мои службы не
располагают необходимым для этой цели обо-
рудованием. Следовательно, вам не о чем бес-
покоиться. Я возьму у вас только то, что мне и
так уже принадлежит, — ложь, которая будет
вам без большой пользы, но не без риска, и ко-
торую, с моей помощью, вы заставите добы-
вать одну сотню за другой. Что касается того,
107
что вы добровольно утратили, то я воздержусь
пока это возвращать. Вы обречены не знать
себе цены, обречены любое название, любую
функцию принимать от меня. Я ненавижу ин-
дивида, мне важны лишь учреждения. Даже
опытный в своей профессии, искренний чело-
век скорее наносит мне ущерб своей напрас-
ной скрупулезностью и своим постоянным
контролем, чем помогает мне своей добросове-
стной работой. Лживый судья, лживый солдат,
лживый мыслитель, лживый священник не да-
ют мне, безусловно, ничего особенного, но они
многое дают тому духу, который мне нравится.
Они дорожат своей функцией, будучи неспо-
собны дорожить собой, они дорожат своей
функцией, как чесоточный клещ кожей, они
зависят 07’ ее авторитетности так же, как это
насекомое от крови своего кормильца. Они го-
рят желанием использовать ее авторитетность,
так как любая авторитетность согласована со
мной и от меня исходит. Увеличение числа об-
манщиков не только не компрометирует меня,
но и увеличивает могущество Государства. В
обществе, которое состояло бы только из об-
манщиков, Государство было бы богом, обман-
щики превратили бы его в божество. На самом
деле, нужен был бы по меньшей мере бог, что-
бы сообщить реальность видимости и творить
нечто из ничего. Поэтому идите смело вперед,
но не к цели, которую перед вами когда-то по-
ставило Провидение, а по узкой дорожке, ко-
108
торую я прочертил перед вами и которая, не
скрою от вас, движется по кругу. Вращаться по
кругу — это и значит идти вперед. Я не обе-
щаю вам ничего в будущем, я гарантирую вам
движение вперед. Было безумием ждать от
меня, что я что-то добавлю к вашей посредст-
венной сущности, я не располагаю тайной
жизни. Почести и звания, которыми я вас за-
брасываю, дадут1 лишь иллюзию роста и увели-
чения веса. Когда вы умрете, у Бога будет лишь
одна забота — развернуть метры золотой или
серебряной фольги и извлечь вас из этого объ-
емистого конверта, словно маленький леде-
нец».
Я пишу все эти банальности нс без грусти.
Они опротивели мне не меньше, чем вам. Я де-
лаю вид, что смеюсь прямо в лицо авторитетам,
тогда как на самом деле огорчаюсь, что вижу
их зависимость от первого встречного. Ясно,
что в репертуаре у Общества есть лишь не-
большое количество фигур, и столетний опыт
их использования гарантирует успех, однако
ему необходимо полностью обновить свои пей-
зажи и костюмы, проявить больше требовате-
льности к своему персоналу. Для обманщиков,
играющих свои роли, остался только подходя-
щий их таланту театр, и в конце концов я пред-
почитаю видеть их скорее на сцене, чем в зале.
Нам хотелось бы, чтобы они перестали лгать,
чтобы им с трудом удавалось делать это естест-
109
венно, даже с огоньком. Однако эти господа не
только не делают свою работу угрюмо, она, ка-
жется, задевает их самолюбие, они весело под-
мигивают публике. Короче, люди начинают ви-
деть леденец сквозь обертку, этот спектакль
становится опасным для несчастных бедняков,
и тот, кто его обновляет, должен быть осторож-
ным перед Богом.
Нельзя не почувствовать этот любопытный
трепет неизбежного официального бесстыдст-
ва. Видимо, настали слишком деликатные вре-
мена для грязной лжи, когда-то лежавшей на
том же самом столе в столовой и уплетаемой за
обе щеки голодной публикой. Я задаю себе во-
прос, может ли эта пропагандистская стряпня
рассчитывать на искреннее внимание своей
клиентуры, я скорее поверю, что эти скромные
специалисты покраснеют, застигнутые за
своей работой, и заставят друг друга пробовать
свои супы. Есть впечатление, что они с трево-
гой дожидаются момента, когда придется идти
в гардероб, сменить свою блузу на смокинг и
столкнуться с иронией хозяйки дома, не отста-
ющей от моды: «Фи, дорогой! А я еще прини-
мала тебя за художника!»
Кризис ложного стыда у подчиненных лишь
подчеркивает явную растерянность высших
контролеров Морали. Религия Морали подта-
чивается разновидностью модернизма, кото-
110
рый, в случае модернизма религиозного, заме-
няет догмы и обряды элегантным символиз-
мом, способным привлечь к традиционным
верованиям самые изысканные умы. Пиетет
перед людьми на площади, которых военное
время должно мгновенно превратить в Гениев
и Героев, утратил свой суеверный характер по-
пулярной религиозности. Те формулы, к кото-
рым еще никто не осмелился прикоснуться,
которые, несомненно, являются незаменимы-
ми, тихонько прокрадываются в текст, стара-
ясь пройти незамеченными перед критикой и
гиперкритикой. С этой точки зрения чтение
газет не так поучительно, как радио. Голоса
дикторов доходят до пас со всех концов света,
мужские или женские, скорее, ни мужские и
ни женские, бесполые, с одним и тем же оттен-
ком лживого сочувствия, лживой эмоциональ-
ности, лживой правдивости, симулированного
гнева, едкой наглости, которые неизбежно
пробуждают в памяти образ пожилой дамы, бе-
седующей со своим зятем. Им лучше бы подо-
шла простая монотонность, тогда как они, бла-
годаря высшим ступеням своего искусства, со-
четают крайнюю монотонность с крайним
разнообразием, они вынуждают думать о гри-
масах, которые шутник-электрик мог бы вы-
звать на лице мертвеца. Но есть и пассажи —
подчеркнутые, вероятно, голубым карандашом
цензора, — которые взывают к душе слушате-
ля. Тогда их голос повышается, дрожит, вибри-
111
рует на серьезной ноте, но не может полно-
стью перекрыть свист неизвестного паразита,
какое-то шушуканье, чей-то извиняющийся
шепот, просьбу о снисхождении, какой-то тай-
ный и смиренный призыв к жалости впечатли-
тельных. Никакая аудитория не может быть
столь жестокой, чтобы ответить оскорблением
или даже шуткой на призыв «Пролетарии всех
стран, соединяйтесь!», приносящий нам каж-
дый вечер, через тысячи миль, улыбку и бег-
лый взгляд диктора из Москвы.
Я, разумеется, не стану утверждать, что мир
устал ото лжи, может быть, он лгал всегда еще
больше, чем сегодня, мне это неизвестно, но,
возможно, никто никогда не видел, как цирку-
лирует ложь. Сегодня сама ложь больна, ее
терзает тайная болезнь. Ту ложь, которую мы
когда-то считали полной сил, цветущей, с
влажными ноздрями и блестящей шерстью,
всегда готовую откликнуться на первый зов,
достаточно крепкую, чтобы в одиночку тащить
за собой колесницу триумфатора, сегодня мы
едва ли сможем признать в этом облезлом,
паршивом звере, с желтыми зубами, сонно по-
щипывающем редкую траву на склоне горы и
просыпающемся лишь от удара палки хозяина.
Понятно, что я не говорю о случайной, неожи-
данной лжи, с грехом пополам продолжающей
оказывать услуги, которых ждут от нее често-
любивые мальчишки и мошенники. Как и у
112
всех паразитов, у нее огромная способность к
сопротивлению. Я говорю о лжи более чистой
породы, выведенной за тысячелетия вождями
человечества, благодаря их кропотливому труду,
о благородном животном, к которому Древние
возводили когда-то своих богов и полубогов.
Если истина больна, то и ложь тоже. Анти-
истина необъяснимым образом разделяет судь-
бу Истины, подделывает ее, как бы заимствуя
ее божественную субстанцию. Точно так же и,
несомненно, в силу тех же самых удивитель-
ных причин ослабление Добродетели настоль-
ко же усилило соответствующий Порок. Если
бы все это происходило в истории людей и на-
родов, то имело бы другую окраску, было бы
более рельефным. Короче, это применение
принципа Карно к нравственной жизни пред-
ставляется мне на самом деле полезным для
философских рассуждений глупцов. Мир, по-
терявший жизненную силу, вероятно, гибнет и
сам, исчезает, утрачивает различие между доб-
ром и злом, утрачивает безвозвратно. Мир
идет к тому, чтобы умереть от холода. Мир
медленно скользит к низшему равновесию,
всякая Ложь имеет частичку истины, всякая
Истина — частичку лжи, они не располагаются
рядом друг с другом, но смешиваются так, что
вводят в заблуждение и ненависть дьявола и
милосердие Бога. Добавлю, что когда мир дой-
дет до крайней степени падения, его дела не
113
будут идти хуже. Вероятно даже, что Добропо-
рядочные Дамы и Господа, в окружении Доб-
ропорядочных Священников, будут намерены
вступить, согласно их постоянному обещанию,
единственному, которое они были способны
дать, в эру успокоения, весьма благоприятную
ддя благочестивых занятий, для торжества из-
бранных, для переговоров о выгодных сделках.
Если бы наступление Царства Божьего не долж-
но было удивить дремлющий мир, нам не гово-
рили бы об Ангеле и о трубе.
Я прекрасно знаю, что эти предположения
вызовут лишь зевоту у заинтересованных. Лю-
ди научились спать стоя, и приближается час,
когда вся артиллерия Земли, выстрелив разом,
не выведет их из состояния полусна, позволя-
ющего заниматься своими обычными делами,
или, как говорили иезуиты, выполнять свой го-
сударственный долг. Они говорят друг другу, с
наполовину прикрытыми глазами: «Какой гал-
деж!», — но в сущности как раз тишина их и
испугала бы, тишина разбудила бы их, по край-
ней мере тишина безмолвия. Но такой тишины
мы не услышим уже никогда.
Я знаю также, что предсказание успокое-
ния может показаться идиотским — даже в
силу всеобщего разложения ценностей жиз-
ни — в мире, опустошенном войной. Тем хуже.
Я не верю в войну, я не верю в эту войну, я счи-
114
таю, что мир создает себе иллюзию войны так
же, как старый эротоман, гримасничающий и
вгоняющий в краску самого бесстыдного под-
ростка, создает себе иллюзию желания и его
неистовства. Мир знает, что его ждет, он бьет-
ся в истерике, уже выступила пена на губах,
мышцы на лице сжимаются в судороге, но кро-
ме этого — да, кроме этого! — он еще и смотрит
на себя со стороны, он уткнул свой нос в зерка-
ло. Можно было бы назвать это приступом лихо-
радки, но если бы вставили ему в зад термометр,
то ртуть не поднялась бы ни на градус.
Я не верю в вашу войну, я отказываю ей в
своей вере, я спрашиваю, получила ли она хоть
чью-то веру. Она была неизбежна, остановим-
ся на этом. Жизнь стала столь убогой, ваша
ложь — столь мало соблазнительной, а ваши
обманщики — столь скучными, что юноши
предпочитают ей игру, в которую играют лишь
один раз. Другие безропотно встречают ее ли-
цом к лицу — и это хорошо, этого достаточно.
Очевидно, что мы не могли все сдохнуть толь-
ко ради того, чтобы немецкая молодежь раз-
влекалась, но поскольку эти храбрецы этого
хотят, то они это получат. Вот, я думаю, собы-
тие, вернувшееся к своим точным пропорци-
ям, а все остальное — литература.
Я не верю в войну, я не верю в эту войну,
г-н Гитлер верит в нее не больше, чем я, а
115
г-н Сталин еще меньше. Г-н Муссолини верит
в нее немного больше, но это то, чего он боит-
ся, он верит в страх, который у него есть. Один
миллион, два миллиона, двадцать миллионов
мертвецов не смогли бы, впрочем, ничего из-
менить, нельзя дать имя войны этому чудовищ-
ному бегству народов от исторической ответ-
ственности, которую они чувствуют неспособ-
ными принять на себя.
Мир убегает в войну, чтобы убежать от не-
меньшего испытания, ставшего для него невы-
носимым, убежать от мира, от испытания ми-
ром. По взаимному согласию никто никогда не
намерен был говорит о мире, или же этот мир
имел другое имя, его называли передышкой.
Мир — это великий труд, осуществляемый ве-
ликим народом, навязываемый им от имени ве-
ликой веры. Чтобы сегодня найти в себе муже-
ство и отважиться на такой труд, чтобы пойти
навстречу огромным опасностям, необходимо
не только чтобы народ поверил в свои силы, но
и чтобы он поверил в ценность тех благ, кото-
рые мир должен охранять. Всегда есть немало
причин умереть, хороших или дурных, легко
умереть от безделья, от отчаяния, но чтобы
жить, требуется много постоянства и любви.
Ваше общество больше не заслуживает, чтобы
его любили. Заслуживало ли вообще когда-ни-
будь Общество постоянства и любви? Важно
следующее: оно создавало по крайней мере ил-
116
люзию того, что оно их заслуживает. Старики
оставляли его разочарованными, но его авто-
ритет в прежние времена был достаточно си-
лен, чтобы на время дать надежду каждому
вновь рождающемуся поколению. Уверены ли
вы, что то же самое можно будет сказать и о
вашем?
Я говорю, что Мир должен быть риском,
приключением. В глазах многих людей мир от-
ныне стал риском, от которого не стоит ’груда
убегать. Эта речь вызовет, как минимум, улыб-
ки у милых прелатов и дипломатов, изучавших
жизнь в приемных и верящих, что, опустошив
все корзины для бумаг, можно получить исто-
рию мира, «Откуда этот господин взял, что
мир — это приключение? Как раз, когда надое-
дают приключения, и заключают мир». Разу-
меется. Народы приходят к миру, как старые
девы к набожности, потеряв свой последний
зуб. Ну и что! Ваш мир обходится дорого. Если
мир требует, чтобы мы съедали каждую чет-
верть века десять миллионов мертвецов, чтобы
ему стало противным мясо, и не соглашается
за время этого короткого промежутка полно-
стью перейти на вегетарианский режим, то
игра, как говорится, не стоит свеч.
Он прекрасен, этот Мир, только люди инте-
ресуются тем, что вы собираетесь в него вло-
жить. Войну намного легче наполнить, чем
117
мир. И вы приглашаете несчастных бедняков
вернуться. Они вам сразу же отвечают: «Это
не вы к нам, а мы к вам могли бы вернуться.
Мы знаем, где наш дом. И эта священная вой-
на, которой вам, дорогие господа, очень хоте-
лось, будет проходить в другом месте, и нам
лучше быть там, а не у вас».
Войну легче наполнить, чем мир. Г-н Жак
Маритен дает консультации о справедливой
войне. В целом, если я правильно понимаю,
наша война справедлива, потому что она была
нам навязана, она является легитимным актом
самозащиты. Точнее было бы сказать, что мы
не отвечаем за ее несправедливость. Я думаю,
утверждать, что война была действительно
справедливой, не может никто, пока не утвер-
дился мир. Справедливый мир и делает войну
справедливой. Нет сомнений, что ваше обще-
ство недостаточно справедливо для справедли-
вого мира.
Вы напрасно будете повторять, что ваше об-
щество несправедливо не больше, чем обще-
ства, ему предшествовавшие, что оно даже ме-
нее несправедливо, что итог благоприятен для
вас, но ваши подсчеты нас ничуть не интересу-
ют, и мы ничего не понимаем в ваших цифрах.
Важен именно результат. Уважительно при-
влекая к нему ваше доброжелательное внима-
ние, мы оказываем вам услугу, заявляя, что все
118
плохо, мы избавляем вас от нелепого ожида-
ния, пока, как в Испании, вы не получите пулю
в задницу. Ваш народ не верит больше в Спра-
ведливость. Писать эту претенциозную фразу
стыдно, описывать в высоком стиле истины
обычного опыта отвратительно, потому что
вам, шутникам, это позволит ответить тем же
тоном, раздуться от важности! Что ж, над спра-
ведливым словом смеется весь мир, ему пле-
вать на справедливость, и это, можегг быть,
остановит на время ваши ораторские приемы.
Иначе совершенно невозможно объяснить
вселенское безумие войн. Народ больше не ве-
рит в мир, и именно потому, что он не верш*
больше в справедливость. Народ выходит из
состояния мира так же легко, как выходят из
разрушенного дома, он не чувствует больше
себя в нем в безопасности -— снаружи или
внутри, какая разница? Древние общества
укрывались соломой, и иногда там шел дождь,
и даже грозы. Ваше общество укрывается за
бетоном, но жители боятся, что не дождь им
свалится на голову, а сама крыша.
Повторяю, мне не стоило бы выносить об-
винения современному Обществу, присоеди-
няя тем самым свой слабый голос к голосам
людей, которых я оцениваю невысоко, а имен-
но, к безутешному хору набожных литера-
торов, разносящих по миру лишь пустоту и
глупость своего кафедрального красноречия.
119
Обвинять общество — легкая задача, сохраня-
ющая право кормиться из рук грешника, пред-
варительно наплевав в его доме, или от имени
Доброго Повелителя проклинать блага, не от-
казываясь их же принимать во имя Наимень-
шего из Зол. И в связи с этим я не смог бы
слишком настойчиво предостерегать его апо-
логетов от использования некоторых аргумен-
тов, не столь безобидых, как те, что они обыч-
но представляют. То, что нельзя простить
современному Обществу, что разочаровывает
в нем, так это скандальная диспропорция
средств, которыми оно располагает, и резуль-
татов, которые оно получает. Оно требует от
нас многого, оно чрезвычайно требовательно,
мы каждый год выплачиваем в его руки разо-
рительный страховой взнос, и от каких опас-
ностей оно нас уберегает? Что оно дает нам
взамен тех свобод, от которых заставило отка-
заться, или тех, что мы предусмотрительно со-
хранили в своей собственности, но которыми
пользуется оно? Чего стоят эти преимущества
нашего отказа от того, что оно уже решило
взять себе в Италии, Германии или России?
Стоят ли они бесчисленных мертвецов в веро-
ломных войнах, в войнах без начала и конца?
Хорошо бы банкротство современного мира
имело характер всеобщей ликвидации. Можно
было бы сказать, что он не добился успеха, что
у него не было шанса, можно было бы о нем
пожалеть. Но этот банкрот, по уши в долгах,
120
продолжает навязывать народу спектакль, и
насмешка над чем-то хоть отдаленно похожим
на благополучие уже даже не шифруется или
шифруется так, что ее легко понять. Если бы
только речь шла о миллиардах! Весь мир знает,
что ни один из этих миллиардов никогда не
стоил больше пяти франков, что просто однаж-
ды двести миллионов переложили из правой
руки в левую, вот и все. Никто не верит больше
в миллиарды национального бюджета, уже нет
того несчастного бедняка, который способен
вообразить, что билет стоимостью в пятьдесят
франков, вытащенный им из кармана вместе с
пуговицей от брюк и веревкой, будет иметь не-
что общее с этими баснословными миллиарда-
ми, и, в сущности, в каком-то смысле окажется
прав. Плевать па миллиарды, но есть личное и
материальное. Считается вполне нормальным,
что обществу, имеющему триллионы, нечем
заплатить за литр бензина, и все же оно охотно
отправляется в путешествие. Считается, что
если оно живет в кредит, то это тем не менее
свидетельствует о совершенстве технологий и
об огромных средствах, которые имеются в
распоряжении его Хозяев. Но следовало бы
считать, что его хозяева идиоты, если инже-
нер, чиновник, ученый или даже кюре ничем
не отличаются от бездарного художника или
поэта, который время от времени ходит пропу-
стить кружечку, увивается за девицами, сидит
с ними в кафе в велюровом берете, гуляет иод
121
ручку, напевая непристойные куплеты, как
обычный парень из Латинского квартала. Если
все эти люди остались хоть на что-то способ-
ными и если машина общества, вместо того
чтобы производить блага, выплевывает лишь
эту слизь, то, вероятно, это делается нарочно.
Мы-то хорошо знаем, что мы другие, что благо-
получие не является делом техники, но обще-
ство этого не знает. В этих условиях такие
люди, как вы и я, сделали бы ошибку, предоста-
вив ему решать проблему благополучия и сча-
стья, решать, чрезмерно ее упростив. В его гла-
зах, в глазах тех тысяч существ, которые на
него похожи, то, что раньше называли приви-
легиями, теперь, оказывается, служит другому
авторитету, не тому, что был дан им от рожде-
ния. Гигантская машина покрывает нас своей
священной тенью. Ясно, что несчастный зем-
леделец Десятого Года едва ли мог отвечать за
медлительность прогресса перед своим сеньо-
ром, буяном и пьяницей, таким же неотесан-
ным, как и он сам, — и, между прочим, и тот и
другой объявлялись от имени прогресса неве-
жественными. Современный правящий класс
долго использовал этот миф, так как идея про-
гресса уже два столетия оправдывает смире-
ние униженных. «Буржуа жестоки, — говори-
ли они, — но они добиваются всего, что поже-
лают. Когда у них не будет достаточно денег,
они, может быть, возьмутся изобретать сча-
стье. Наши правнуки увидят это своими гла-
122
зами». Мы все в той или иной мере извлекаем
пользу из веры униженных и несчастных в
прогресс. Было бы справедливо, если бы мы
разделили судьбу Бога, даже если не верим в
него.
Короче, общество прежних времен еще
могло притворяться, что оно создано добрым
Богом. Несчастные бедняки, не умевшие чи-
тать, мешали подняться к истокам некоторых
традиций, иногда весьма забавных, традиций
столь же необходимых и почитаемых, как и за-
коны природы. Их хозяева в большинстве слу-
чаев назначались уже от рождения, и не счита-
лось злом видеть в них простые инструменты
воли провидения, едва ли наделенные сознани-
ем. Что касается нового общества, то оно каза-
лось созданным для нас, для нашей пользы, с
такой строгой логикой, что несправедливость
никогда не казалась следствием слепого слу-
чая, возмущающего сердце, но не разум. Ввиду
того, что мы верим его создателям, было бы
бесполезно держать нас за дураков.
Признаюсь, есть соблазн объявлять о каждой
угрожающей миру катастрофе тоном учите-
ля, решающего на наглядном примере, путем
простого применения тройного правила, ка-
кую-нибудь техническую проблему: «Я вас об
этом и предупреждал. У меня имеется прове-
ренный метод, позволяющий избегать таких
крупных неприятностей». Когда так говорят
революционеры, они, по крайней мере, имеют
перед нами одно преимущество — их уже про-
возгласили врагами Общества. Революционеры
не позволят поставить себя у подножия стены,
они спокойно утверждают, что предъявят до-
казательства, как только общество перестанет
существовать. А мы?
Апологеты католицизма должны были дей-
ствовать с осторожностью. Еще полвека назад
нас считали глупцами, нам хотели запретить
смотреть на закат. У этой неприятной для на-
124
шего самолюбия ситуации были тем не менее
преимущества. И прежде всего она потихонь-
ку, незаметно возвращала нас к той исходной
точке, когда первые христиане, в свое время,
не стремились завоевать репутацию льстецов
перед мудрецами и власть имущими этого
мира. Лишенные авторитета, мы оставили себе
другой ресурс — мы должны были заставить
себя полюбить. Убежденные в своей принад-
лежности прошлому, мы не имели оснований
опасаться двусмысленности настоящего и
крупных разочарований будущего. Подозре-
вая нас в обскурантизме, никто не думал свя-
зывать нашу деятельность с прогрессом. Се-
годня об этом уже и речи не может быть. Надо
ли себя с этим поздравлять, я не знаю. Духов-
ные лица весьма дорожат авторитетом, это их
право, но можно считать странным, что, пред-
сказывая каждый день крах материалистиче-
ского общества, они демонстрируют готов-
ность подняться на эстраду, тогда как первый
треск заставляет нас усомниться в прочности
гигантских подмостков. Древнее общество не
отказывало им в таком авторитете, можно
даже сказать, что оно им его давало в избытке,
если этот вид жажды вообще можно утолить.
Но старое общество было христианским. Этот
авторитет естественно входил в должность, в
звание. Надеяться получить такой авторитет,
или его эквивалент, в обществе нехристиан-
ском мне кажется слишком рискованным.
125
Придется заплатить за то, что когда-то было
дано даром, и в какой валюте?
Правило заключается в том, чтобы прокра-
дываться в любые места, чего бы это ни стоило,
с иллюзией, что всегда в крайнем случае мож-
но выйти отгуда, куда зашел. Это мечта подро-
стка, ничтожность которой докажет ближай-
шее будущее.
Я знал время, когда наша позиция не отли-
чалась от позиции анархистов. Когда совре-
менное Общество не осуждало пас как откры-
тых врагов, оно удерживало нас в стороне. Тем
самым оно признавало себя ответственным за
наше бессилие. Завтра его притворная и лю-
безная обструкция будет в тысячу раз опаснее,
чем насилие. Когда оно начнет тщательно очи-
щать каждый участок почвы, бывшей когда-то
христианской, где евангельское семя сумело
пустить росток, оно торжественно поднимет
барьеры перед генеральными штабами, и ка-
кой из них хоть однажды сопротивлялся со-
блазну триумфального шествия, с духовым ор-
кестром впереди? «Покажите, — скажут
нам, — что вы можете сделать, на вас смотрят
люди, они ждут, когда мы с вами решим, каков
результат этого грандиозного испытания. К ва-
шему сведению! Мы довели совестливость до
желания подметать улицы, и если желаете, мы
даже возьмем на себя расходы на поливку».
126
Католики много говорят и пишут, пишут и
говорят, и можно опасаться, что и в будущем
они будут много писать и говорить. Случись са-
мое ничтожное событие — брачный союз г-на
Гитри или эпидемия фурункулеза, — и мы мо-
жем быть уверены, что на следующее утро, к
завтраку, будем иметь точку зрения католика.
Они делают вид, что верят, будто эта работа до-
ступна каждому, будто первая лицензия за во-
семьсот франков в месяц окажется для этого
вполне пригодной. Мы же считаем, что нет ни-
чего труднее, чем всего лишь говорить, выска-
зываться о скромных фактах повседневной
жизни, иногда болезненных, иногда комичных,
часто сразу и комичных и болезненных, гово-
рить на христианском языке; эта работа требу-
ет гораздо больше проницательности и любви,
чем обычно проявляют журналисты, даже если
они примерные прихожане. В конце концов и
Наш Спаситель, Иисус Христос, разве делал
когда-нибудь что-то иное?
Говорить на христианском языке, на язы-
ке, который проникает в сердце, завоевывает
его, — я не хочу говорить лишь об ортодок-
сальном языке, одобренном цензорами, безу-
пречном. Христианский язык, Боже мой!..
Сколько раз, начиная с детства, вы действи-
тельно собирались говорить как христианин?
О! несомненно, существует христианский стиль,
как когда-то существовал и стиль высокий, су-
127
гцествует даже новый христианский стиль,
чтобы не писать нео-христианский, и это —
увы! — все, что осталось у нас от знаменитого
католического возрождения, в которое мы
вкладывали столько надежд, столько лет под-
ряд. Мы располагаем одним выразительным
литературным средством, используемым почти
исключительно журналистами и эссеистами,
несомненно, скромным, но, к счастью, заме-
нившим не имевшую возраста риторику, с фи-
гурами полуторастолетней давности. Любой
молодой и грамотный католик может теперь
наполнить свою авторучку чернилами, еще
не погустевшими от времени, и эта комбина-
ция дешевого топлива дает среднему читателю
иллюзию подлинных цветов и плодов, а Кло-
дель, Жамм, Пеги из-за этого пустяка из смо-
лы преграждают себе сегодня легкий доступ
на любой рынок. Для опытного дегустатора
эта смола создает основу смеси, так как имеет
мало кислоты. Малосведущие обитатели двор-
цов полагают, что по нему узнают вкус иро-
нии, а иногда даже, если доза смолы слишком
сильна, то и вкус кисловатой наглости. Лишь
бы эта риторика подошла, в добрый путь! Я
выше уже говорил о католическом возрожде-
нии, которое мы приветствовали в 1910 го-
ду. Религиозная общественность еще не зна-
ла войны или же, узнав ее, испытывала по
отношению к ней лишь раздраженную недо-
верчивость... Новая литературная микстура
128
дает ей сегодня иллюзию, будто чудо свер-
шилось.
Говоря об этом, я не считаю, что недооцени-
ваю безусловно похвальные усилия самых
обыкновенных интерпретаторов католическо-
го сознания. Оно постепенно возвращает дове-
рие к себе, и, вероятно, чтобы удержать это до-
верие, необходимо разговаривать с противни-
ком тоном определенной уверенности или
даже вызова. Однако единственное неудобст-
во вызовов состоит в том, что их, случается, и
принимают.
Я утверждаю, что некоторые аргументы
стали для нас настолько привычными, что мы
не можем себе представить их опасность. Они
не были опасными, но они станут такими. Пока
нас принимали за слабоумных, удерживая в
стороне от великих движений современного
ми ра нос ре дств ом невин ных суеверий про-
шлого столетия, мы могли позволить себе по-
вторять ио любому поводу, «что в Евангелии
находится решение социальных проблем». И
разумеется, так дело и обстоит. Но мы понима-
ли, что такое утверждение подвержено самым
разным интерпретациям, и часто утверждали,
что из слишком ясно выраженной истины сле-
дуют слишком рискованные для нас выводы:
«Евангелие дает решение всех социальных
проблем. Так, католики вполне правомерно
129
приняли то, что содержится в истинах Еванге-
лия. Если бы католики были у власти, эти проб-
лемы были бы решены. Голосуйте за кандида-
тов-католиков ».
Разумеется, в тот момент никто не думал «о
том, чтобы составить умозаключение в такой
форме, и никто не верил, что мы когда-то по-
желаем извлекать выгоду из двусмысленности.
Эта банальность служила нам для внутреннего
пользования, она успокаивала нашу совесть.
«Решение социальных проблем находится jb
Евангелии, — считал католик, — и очень пе-
чально, если несчастья нашего времени и за-
кон конкуренции мешают мне, по крайней ме-
ре в этот момент, их там разыскать. Увы! Какая
жестокость, что приходится делать состояние я
мире без Бога, я, разумеется, предпочел бы бо-
гатеть под властью святого Людовика. Но это
не имеет значения! Как вчера вечером мне
сказал мой исповедник-иезуит, не стоит начи-
нать игру, уступив противнику все места в ад-
министративном совете».
О да, в те времена Евангелие еще могло слу-
жить в качестве алиби некоторым несчастным,
впрочем, скорее глупым, чем извращенным.
Они, конечно, не чувствовали себя предназна-
ченными пожертвовать собой ради социаль-
ной справедливости, им было достаточно знать,
что она вообще где-то существует, где-то запи-
130
сана черным по белому и, может быть, насту-
пит однажды, если злые люди пообещают на
самом деле не злоупотреблять своими преиму-
ществами... В мире можно встретить немало
эгоистов, которые, за неимением нежности в
сердце, пользуются сочувствующим воображе-
нием: у них всегда есть веская причина сэконо-
мить свои деньги, но они с волнением мечтают
о том хорошем, что сделали бы, если бы стали
миллионерами.
Великая немилость для Церкви —подвер-
гаться так долго преследованиям без мучени-
ков. Удары, нанесенные по ее учреждениям,
по ее доктринам, не получили сверхъестест-
венной компенсации в виде пролитой крови.
Натурализм XIX века опустошил Церковь столь
безжалостно, что его нельзя сравнить ни с од-
ним из величайших движений в Истории. И это
обошлось ему в меньшее количество жертв,
чем самой банальной ереси прошлого. Мы
предпочли бы поверить, что Церковь испыты-
вает нехватку мучеников. К несчастью, более
верно было бы думать, что они были у нее, что
они были готовы к подвигу, — только Бог этого
не хотел.
Мир прекрасно знает — по крайней мере
Князь этого мира, — что христианство, в сущ-
ности, не является идеологией, но он постоян-
но, систематически действует так, как если бы
131
это было одно и то же. Он экономит свое тело
и свою кровь, потому что не хочет больше при-
знавать публично ни тела, ни крови. На протя-
жении последнего столетия он притворялся,
что противопоставляет лишь одну идеологию
другой; и благодаря уловке в этом нескончае-
мом споре католическое сознание, испившее,
между прочим, вдоволь оскорблений, насытив-
шееся презрением, оказывается готовым, ког-
да придет час, считать ценной, восхитительной
любую уступку, будь она даже простой вежли-
востью, любой компромисс в том, что оно на-
зывает своими идеями. У мира, вероятно, есть
свои причины так обращаться с вашими идея-
ми. Как раз ваших идей он и опасается. Ваши
идеи пользуются теперь уважением элиты и
тех, кто когда-то презрительно третировал вас
как попов, передразнивая вас вороньим карка-
ньем, испытывая вслед за вами то же самое не-
определенное чувство недоверия, страха, горе-
чи и желания, но адресуя его власть имущим,
от которых им уже нечего больше ждать. Коро-
че, ваши идеи, когда-то осмеянные, теперь, как
вы любите говорить, «принимаются всерьез»,
и это странное возрождение загадочным обра-
зом совпадает с самым безобразным духовным
кризисом, какой только был известен миру. Он
свидетельствует о столь универсальном помра-
чении благодати Христа, что пробуждает, даже
в вашем рационалистическом воображении,
слова о горе последних времен.
132
Благодати Христа и боится мир, а не вас, не
ваших «идей». Он вам охотно даст любую фор-
му авторитета, о который вы его попросите, у
него есть авторитет, который нужно перепро-
дать, он уже не знает, что с этим авторитетом
делать. Завтра же, если вы пожелаете, будет
создан Институт, учреждена премия по Като-
лической Литературе, Католической Живопи-
си, Католической Скульптуре и даже Католи-
ческой политической и финансовой Эконо-
мии, по прикладным Католическим наукам, так
что же? Глупо было бы думать, что лаицизм бу-
дет вечно прятаться под одной и той же одеж-
дой, которую он носит уже сто лет, будет вечно
проявляться в форме подлых антиклерикаль-
ных преследований. Современное Государст-
во, медленно движущееся к тоталитаризму,
тогда находилось на подъеме, было наполнено
энергией. Любой компромисс с вами казался
ему опасным до тех пор, пока наш народ, отре-
занный от исторической традиции, уже ничего
в его глазах не воплощавшей, сохранял христи-
анский смысл понятий чести, справедливости,
бедности, легитимной власти. Зарождающаяся
капиталистическая демократия жила в ужас-
ном предчувствии неожиданного соглашения
между разгромленным ею народом и низшими
слоями духовенства, также вышедшими из на-
рода, дорожившими, как и он, своей укоренен-
ностью в древнем христианском мире, в ста-
ром французском христианстве, которое, имея
133
прочные связи с Верховным Понтификом, тем
не менее никогда не соглашалось быть послуш-
ным инструментом римской политики. Была
эта относительная независимость благом или
злом, мне неведомо, да и не мне это решать. Я
имею право констатировать простой факт,
между прочим, всем известный. Крайняя цент-
рализация сегодняшней Церкви, абсолютная
покорность католического сознания сильно
облегчают сделки одной власти с другой, тогда
как раньше они приносили Государству лишь
слабые гарантии. Государство считает, что боль-
ше не обязано опасаться непредвиденных им-
пульсов христианского инстинкта, и Револю-
ция 1848 года, о которой мало что известно,
была, несомненно, последним проявлением
уничтоженного защитного рефлекса. Совре-
менное Государство уверено, что уже никогда
не окажется лицом к лицу пред какими-либо
неконтролируемыми силами. Народ Франции
дехристианизирован. Народ нельзя вновь вер-
нуть в христианство ни за десять лет, ни за сто-
летие, и здесь не помогут ни маленькие кни-
жечки, ни благоразумная пресса. Прежде чем
повторно обратить его в христианство, надо
сначала дать ему образование, принести извне
то, чего ему недостает, и что охраняет от него
Государство, прекрасно понимающее, что про-
исходит. Это лишь видимый парадокс. Я впол-
не допускаю, что какой-нибудь благородный
христианин мог каким-то сверхъестественным
134
образом оказаться ниже порядочного молодо-
го человека, послушного всем, предписаниям,
преданно соблюдающего все наставления Бога
и Церкви. Но я еще раз подтверждаю, что со-
временное Государство не имеет весомых при-
чин опасаться этого храброго юношу, потому
что этот вид людей ему известен, оно следило
за его рождением и развитием, оно уверено,
что будет держать его в повиновении столько,
сколько захочется, то есть пока оно будет на-
слаждаться переговорами с верховными упол-
номоченными.
Мораль католика остается нетронутой, но
больше нет ни католической совести, ни като-
лического сознания. То, что называют католи-
ческим сознанием, подошло бы любому тота-
литарному Государству. Одного слова «нун-
ция» было, например, достаточно, чтобы
настроить так называемое католическое созна-
ние против франкистских репрессий в стране
басков. Я охотно верю, что сами иезуиты, глав-
ные создатели такой экстраординарной дрес-
суры и, вероятно, единственные, кто извлекает
из нее пользу, всегда стремились к совершен-
ству, однако это уже дрессировка на манеже,
это дрессировка в цирке. Иезуиты стреми-
лись — как я, по крайней мере, предполагаю —
погружаться в молчание, по своей собственной
воле. Но этого было мало, чтобы признать жен-
ственный характер религиозных масс. Этим
135
несчастным было недостаточно просто мол-
чать, молчание на самом деле было высшим до-
стоинством, на которое они способны. При ма-
лейших переменах в голосе хозяина они или
рыдают, или хохочут, словно услышали оче-
редную сальность. Единственное, что некото-
рые из них сохранили из своей убогой юнос-
ти, — это истерическая потребность льстить
учителю, подражать каждой гримасе его лица.
Я видел, как они хохотали над казненными
в Гернике или в Майорке, точно так же облег-
чая свои внутренности, так же спеша изба-
виться от их содержимого, опустошиться, как
и прежде, когда они все вместе, развернув в
одном направлении свои веселые головы, поте-
шались над несчастным лентяем, одиноко под-
нявшимся над своей партой и сжимающим
хрупкие плечи под потоками кладбищенской
иронии учителя, словно под струями ноябрь-
ского дождя.
Современное Государство хорошо понима-
ет труд католика, его благотворительность, его
деятельность, то есть католика из чисто клери-
кальной организации. Оно ничего не понимает
в традиционном французском католичестве,
не понимает француза, традиционного католи-
ка, героя уже выродившегося древнего христи-
анства Франции. Пока этот феномен сущест-
вовал, пока он встречался под обликом самого
простого крестьянина, светское государство
136
не могло спокойно спать. Оно тратило милли-
арды, чтобы изолировать его от нации, оно ра-
зорялось на освещение, чтобы порядочный че-
ловек показался более темным просвещенным
гражданам. Оно настраивало против него под-
растающее поколение, оно заставляло моло-
дежь стыдиться суеверий или предрассудков,
иногда — увы! — на самом деле дурных, кото-
рые несчастный бедняк, неспособный отли-
чить существенное} от излишнего, защищал
пядь за пядыо с непоколебимым упрямством
предков. Я говорю в лицо тем наглецам, у кото-
рых на устах лишь фразы, заимствованные из
социальных энциклик, — этот защитник сам
был беззащитен. В это время учитель, воору-
женный авторитетом Науки, развращал кре-
стьянских юношей, а духовенство, честное, но
ленивое и несообразительное, отравленное
любопытным комплексом неполноценности,
думало лишь о том, чтобы сохранить прихо-
жан, и не желало ничего ни видеть, ни слы-
шать, как будто отказ от по меньшей мере за-
бавной набожности мог несчастного человека
привести к полной потере веры. «Не смущайте
простодушных!» — перебивая друг друга, вос-
клицали храбрые священники. Но поскольку с
каждым днем становилось все труднее и труд-
нее скрывать от паствы изобретение железной
дороги, телефона, фонографа или химических
удобрений, дурачки из семинарии, немногим
более грамотные, чем остальные, предсказы-
137
вавшие банкротство не Современного Мира, а
Науки, старались сделать доступными для доб-
ропорядочных женщин аргументы г-на Брюне-
тьера.
Скажут, что я всегда говорю о таком хрис-
тианине, которого сам никогда не видел, и что
мне легко противопоставлять этого легендар-
ного персонажа тому, что сегодня представ-
ляют клерикальные организации. Я мог бы
ограничиться ответом, что этот последний до-
рого обходится, что его себестоимость крайне
завышена, что следует учитывать беседы о тру-
де, общества, бесчисленные группировки, не
говоря уже об огромном бюджете прессы и
рекламы. Если у нас еще нет униформы, то
скоро это произойдет. Короче, этот персонаж
один поглощает почти все наши ресурсы,
и уже нетрудно предсказать, что наступит
час, когда мы, следуя примеру партий, будем
заниматься только НАШИМИ бедняками,
НАШИМИ больными, НАШИМИ детьми. Учи-
тывая эти условия, уже никто не смог бы нас
упрекнуть, что мы хотим разъяснить один
спорный вопрос.
Было бы ребячеством думать, что современ-
ное Государство, политическое выражение на-
турализма, было посвящено в это дело вечного
антиклерикализма. Оно наносило свои удары
даже не по клерикализму, оно притворялось,
138
что верит, будто клерикализм и христианст-
во — это одно и то же, оно использовало про-
тив Церкви, как легимного наследника фран-
цузского христианства, как самой непопуляр-
ной из партий, предрассудок национализма,
пришедший из глубины веков, — древнее не-
доверие француза по отношению к слишком
богатым и жирным монахам, старую злобу и
разочарование, эксплуатировашиеся уже гуге-
нотами. Об этих предрассудках, этих предвзя-
тостях, об этой злопамятности я ничего не ска-
жу. Позволю только напомнить, что наш народ
всегда считал себя лично задетым, сталкиваясь
с лицимерием и обманом, что он ненавидел в
равной степени естественно и искренне и не-
достойных священников, и ворующих лоша-
дей цыган.
Современное Государство лишь притворя-
лось, что питает неприязнь к клерикализму,
тогда как на самом деле никогда не упускало
возможности договариваться с ним. Да и поче-
му бы не договариваться? В вас оно ненавиде-
ло старую Францию, а не только старый ре-
жим, как оно утверждало, а вы, в эпоху присое-
динения, делали вид, будто верите ему. Старая
Франция — это христианская страна, страна,
если угодно, крестьянская и христианская. Но
зачем говорить об этом? Что вам до этих лю-
дей? В сущности, вы никогда на самом деле не
понимали ее, почти никогда не любили. Дикие
139
ульи, расположенные в расщелинах дубов, и
чтобы добраться до них, нужно было быть гим-
настом. Уже давно ваши реалисты мечтают из-
готовить из этих дубов комоды с маленькими
ящичками. Если бы Бог не вмешивался, клери-
кальный гений давно бы восстановил христи-
анство согласно методам нормализации, в со-
ответствии с четырьмя известными принципа-
ми:
1)	установить характеристики взаимозаме-
няемости, позволяющие использовать любой
элемент в любой совокупности;
2)	отбросить те из существующих моделей,
которые без особых неудобств можно заме-
нить другими, находящимися по соседству;
3)	определить те качества, которые должны
появиться в результате;
4)	проверить неоспариваемыми методами,
что эти результаты обладают требующимися
качествами.
Современное Государство является анти-
христианским в своих основах, оно было анти-
клерикальным только на время, которое требо-
валось, чтобы добиться, посредством шантажа,
вашего доброжелательного нейтралитета. Ему
ни в коем случае не может понравиться, если
вы создадите сплоченный кружок прихожан,
хорошо воспитанных, послушных вашим на-
ставлениям, осведомленных обо всех переме-
нах на фронте, изучивших общую философию
политики, редко применяемую к отдельным
140
случаям, но способную найти оправдание лю-
бой уступке, сделанной во имя Наименьшего
Зла, оправдание, абсолютное в принципе, но
соглашательское на практике. Оно не надеется
больше на уничтожение христианства или же,
по крайней мере, признает, что предприятие
окажется более длительным и трудным, чем
представляли демагоги. Пока же, наученные
прошлыми испытаниями, вы можете быть уве-
рены, что оно не будет больше тратить време-
ни и огорчать мирных и почтительных граж-
дан, требующих лишь права практиковать
свою религию, одно из предписаний которой
состоит в покорности существующим властям.
Ч'1‘о я говорю, не покорности, а любви. Госу-
дарство реал ис го в любимо, оно этого и не тре-
бовало! Оно намерено поймать вас на слове. Я
пишу это не ради смеха. Поспешите извлечь из
преследований, которым вас подвергают в Рос-
сии и Германии, всю возможную выгоду и ока-
занную вам честь. Это, вероятно, последняя
ошибка Государства реалистов, его последний
приступ слепого насилия. Еще одна неосто-
рожность, и если бы Пий XI не умер вовремя,
нацизму, может быть, и хватило бы безумия
явить нам мучеников. Теперь порядок полно-
стью восстановлен, и есть бесконечно большая
вероятность, что пророческие статьи в Osserva-
tore Romano не помешали бы немецким солда-
там-католикам с радостью отпраздновать их
вход в Варшаву и даже обнаружить там свежее
141
пиво. Государство реалистов будет все больше
и больше нуждаться в вас. Оно не сможет от-
ныне выпутаться из затеянного при помощи
новой прессы, так как оно многое ей обещало
и не сдержало слова. Перед раскрытыми две-
рями бойни нельзя обещать слишком много,
разве что рай в ином мире, и неужели вы дума-
ли, что Государство реалистов само возьмет на
себя обязанность рассылать соболезнования
по семьям? Государство реалистов не сможет
больше обойтись без вас. Оно не сможет не
скомпрометировать вас вместе с собой.
Неприятный пример с г-ном Гитлером ни-
сколько не опровергает этот тезис. Г-н Гитлер
не заслуживает имени реалиста, хотя он такой
же лжец и клятвопреступник, как г-н Муссо-
лини и г-н Франко. Г-н Гитлер — отчаявшийся
человек. Если бы г-н Гитлер был реалистом, он
давно позабыл бы об унижениях своего несча-
стного детства, упущенной юности, проигран-
ной войны. Повелитель Германии на самом
деле — ее раб, он даже в горечи триумфа, ни-
когда не равного его ненависти, не теряет свя-
зи с Германией 1918 года, с поражением и по-
зором своей страны. Г-н Гитлер не является
реалистом, потому что он живет скорее в про-
шлом, чем в настоящем, он мстит. Даже сегодня,
даже в этот час, этот роковой человек повора-
чивается лицом к живым, чтобы настичь мерт-
вых, он даже не стремится к реваншу, он тра-
142
тит огромные силы на задачу, которую нельзя
решить без погрешностей, так как если бы все
зависело только от него, то Германия никогда
не была — никогда, никогда, никогда — той за-
бавной пациенткой, которой самый ничтож-
ный политик Центральной Европы раздавал
пощечины. Если он об этом не говорит, то я
знаю почему. Как только он закрывает глаза,
как только сжимается перевязанная пружина,
он начинает видеть и слышать. Он хватает
Фоха за горло, он между двумя Библиями рас-
плющивает лицо похожего на священника Вуд-
ро Вильсона, он бьет в курносое лицо Клеман-
со своим ефрейторским сапогом, на котором
еще не успела высохнуть грязь Эпаржа. И кро-
ме того, он говорит, говорит, он перекрикивает
своей пьяной руганью сердитые разрывы ар-
тиллерийских снарядов, от которых дрожат
микрофоны, перекрикивает эти тихие безжа-
лостные женевские голоса, выносившие в про-
шлом Германии приговор. Г-н Гитлер связан с
этими мертвецами, в каком-то отношении он и
сам уже мертв. Г-н Гитлер — мертвец, вернув-
шийся с того света, он призрак. Такого рода со-
здания нельзя называть реалистами, не иска-
жая смысл этого слова.
В борьбе против священников бог побеж-
денной Германии, бог немецкого Поражения
повинуется законам погребения своей страны,
закону ее судьбы. Он опустошает кладбища
143
ЧТ!Н!1Ш1НШЕ1Н
старой партии Центра, он разрушает могилы
г-на Эрцбергера и г-на Штреземана. Рядом с
покрытыми плесенью костями, рассыпающи-
мися между пальцев, он снова лепит для себя
улыбающуюся отвислую нижнюю губу одного
и круглую розовую физиономию другого, он
вместе с Фохом наблюдает, как льются позор-
ные слезы Ретонд, он намерен освистать их
своим каленым железом... О! Я прекрасно
знаю, вы хотели бы представлять себе своего
врага не так банально. «Кто же это, если не ре-
бенок, — думаете вы, — такой, какого мы ви-
дим в наших коллежах и называем лентяем, по-
тому что он почти не моется, грызет ногти и
рассказывает своим сверстникам бесконечные
истории, а они отказываются их передавать ис-
поведнику. Тот тоже рассказывает истории,
но, к несчастью, именно эти истории и доходят
до нас. Как мы выглядим перед этими маль-
чишками, мы, достойные люди? Конечно, дья-
вол придирчиво отбирает свои инструменты,
но мы все же заслуживали иной участи, мы
ожидали от Бога настоящего бедствия».
Что ж, Ваше превосходительство, бедствия,
посылаемые Богом, именно таковы. Бог ждет
от своих бедствий, что они заставят вас вер-
нуться к самим себе, что они унизят ваше ве-
ликолепие, и, между нами говоря, вы нуждае-
тесь в таком холодном душе. Бедствием, послан-
ным Богом, стали дети, даже запущенные дети,
144
ошибка прилежного детства, одним словом,
плохие ученики, лентяи, да, лентяи. Мы не зна-
ем точно, куда они отправились, но они не вер-
нулись. Как говорят порядочные люди, у г-на
Гитлера вид человека, который «еще не вер-
нулся». Если вы способны разгадать фигуру
человека, проконсулы с мощной шеей и силь-
ными челюстями не остановили бы ваше
внимание и на минуту. Это лживые монстры,
желающие вашей лести, ваших ласк, вашей
изысканности, вашей лжи. Вы уже полностью
вернулись, и они хотят вернуться вместе с
вами. Но Гитлер сегодня такой же, как вчера,
он «не вернулся», он не вернется никогда, это
окончательно. Я признаю, что его болезненное
лицо не из тех, на которых г-н Профессор во
время сложного объяснения охотно останав-
ливает свой взгляд. Смешной нос, непослуш-
ная челка, вульгарно сжатые губы — это лицо
школьника, несчастного школьника, которого
никто никогда не ждет в приемной, который
всегда последний на уроках латыни. Я думаю,
что мы напрасно бы стали искать в его лице не-
обузданность страстей или горечь, оно выра-
жает, скорее, удивление. Но это хроническое
удивление к десятому году жизни становится
болезнью, от которой не излечиваются никог-
да. Во время своей поездки в Германию г-ну Ги
представился экстраординарный случай услы-
шать, как Фюрер выступал против плохой жи-
вописи в защиту хорошей, честной, добротно
145
сделанной. Знаменитый академик видит в не-
нависти г-на Гитлера к Ван Гогу или к Пикассо
доказательство нечистой совести. По какому
праву? Г-н Гитлер имеет об искусстве точно та-
кое же представление, как и аббат Вефлеем-
ский, или генерал Кастено, или огромное боль-
шинство членов католической «Аксьон». Г-н
Франсуа Коги, также испытывая неприязнь к
нашему декадансу, некогда организовал, с по-
мощью г-жи Камиллы Моклер, выставку доб-
ротной живописи в салонах «Фигаро». Г-н Гит-
лер оказался бы там совершенно кстати. Г-н
Гитлер думает так же, как и весь мир, то есть
наши политические, дипломатические, религи-
озные и военные элиты. Я даже спрашиваю
себя, не беспокоится ли он, чтобы у нацист-
ских фильмов была та же эстетическая цен-
ность, что и у «Осыпавшейся Розы», премьеру
которой почтили своим присутствием Карди-
нал и Нунций. Различие в том, что аббат Виф-
леемский, генерал Кастено, Кардинал и Нун-
ций, в сущности, смеются над Подлинным Ис-
кусством, г-н же Коти верит в него, а г-н
Гитлер верит еще больше. Г-н Гитлер верит в
Подлинное Искусство, но он знает то, чего бед-
ный Франсуа не знал никогда, он знает, что
другие будут над ним смеяться, и поэтому он
еще не вернулся.
Г-н Гитлер верит в Подлинное Искусство.
Он верит и в другие великие вещи. Его обла-
146
ченный в униформу отец верил, что можно
управлять таможней, а Гитлер верит, что мож-
но управлять Прекрасным Искусством, верит в
апостольство жандармов. Он верил в Армию, в
Войну, в своего Императора с рыцарским ду-
хом Арийцев, а также, вероятно, в объедине-
ние жирных тартюфов из Центра, потому что
он родился католиком. Он верил, что трудолю-
бивый юноша хорошего поведения в конце
концов всегда всего добьется своим упорст-
вом, что рабочий обогащается сбережениями,
что вегетарианский режим продлевает челове-
ческую жизнь благодаря исключению кишеч-
ных ферментов. Он верил, что благосклон-
ность лишь изредка ошибающейся фортуны
безошибочно возвращается к добросовестно-
му труженику, как голубь в голубятню. Он
даже верил, что безупречно несущий службу
ефрейтор всегда вместе с уважением своих на-
чальников получал и галун младшего офицера.
Все это ребячество! Конечно же. Вы уже
давно вернулись, но г-н Гитлер, он еще не вы-
шел из детства, сколько раз вам об этом гово-
рить? И несомненно, вы совсем не ошибетесь,
если станете утверждать, что столь наивные
иллюзии — это признак посредственности. Ил-
люзии г-на Гитлера были посредственными,
только сам г-н Гитлер не имел отношения к по-
средственности. Он носит в своем сердце не-
счастную и ничтожную философию истории и
147
человека, которая ничем не обязана Монтеню,
гуманистам, которую мы обычно встречаем
только у безоружных дурачков. Вы смотрите
на них улыбаясь, и они уже краснеют, стесня-
ясь того, что с таким пылом отстаивали. «Что
это такое, мой друг? Это и есть та тетрадь, ко-
торую вы прятали под партой, здесь есть даже
стихи! Я ее конфискую. А вы перепишите де-
сять раз список неправильных глаголов». Но
его, этого Гитлера, этого лентяя, его вы нс за-
ставите почувствовать стыд. Он рожден для
того, чтобы лентяи взяли реванш у профессо-
ров, и он об этом даже не подозревает, он все-
гда с почтением относился к хорошим учени-
кам, к лучшим умам класса. Он ничего не пони-
мает в вашей иронии. Те, с кем вы обычно
имеете дело, прекрасно ее понимают, но он —
нет, и в этом его сила и его гений. Он всегда
твердо верит в Прекрасную Живопись, но вам
он больше не верит. Он и ненавидит вас, чтобы
вам не верить. Он ненавидит вас, чтобы боль-
ше вас не бояться. Он ненавидит вас за вашу
изящную ложь и изобретательность, но в кон-
це концов будет обманут1 грубо и бесхитрост-
но, самым бесстыдным образом. Он ненавидит
вас, чтобы позволить несчастному ефрейтору
вырвать из ваших рук Макиавелли и проткнуть
вас им, словно простым штыком.
Я не хочу навязывать такой образ Гитлера
никому. Для меня он ни в коей мере не являет-
148
ся карикатурой. Изысканные академики, дип-
ломаты от Церкви и вообще все скептики
ошиблись бы, ожидая, что Мститель, который
должен явиться, будет создан но их подобию,
будет говорить на их языке. Я думаю, что, ско-
рее всего, они примут его за глупца, что они до
конца, до самого последнего писка, будут наде-
яться! остановить его своим авторитетом, свои-
ми реверансами. Дьявол, обезьяна Бога, может
быть уверен, что рождение Антихриста не про-
изведет в мире больше шума, чем рождение
Нашего Спасителя, Иисуса Христа. Великие
события или ниже или выше всяких слов, вели-
кие события немы. И да будет’ так!
Если бы Гитлер родился реалистом, как на-
пример Штреземан, он знал бы, что полити-
ка — это наука возможного, и был бы сегодня
лишь серым членом Рейхстага. Но он мало за-
ботился о том, что возможно, а что невозмож-
но, он в 1918-м был человеком, сгорающим от
стыда, у него не было другого достойного вы-
хода, кроме самоубийства или действия. И он
бросился в действие, как горящий человек бро-
сается в воду. С вами такое несчастье не слу-
чится никогда.
Мы немного знаем о его детстве, о его юно-
сти, о войне, которую он начал, которую он,
разумеется, сделал похожей и на свою юность,
и на свое детство, которую он мог бы продол-
149
жать до порога своей зрелости. Он сознатель-
но и не без отваги остался в своем детстве, в
своей юности и в своей войне. Ему, следова-
тельно, не доставало и сознания и мужества.
Не доставало также и гордости. Гордости ему
судьба не пожалела, и создается даже впечат-
ление, что он пренебрегает ею воспользовать-
ся, что он держит ее в свернутом состоянии,
словно огромное крыло, тогда как Муссолини,
например, охлушает нас напрасным хлопаньем
двух своих обрубков. Чтобы объяснить, поче-
му разочарования детства, юности и войны не
сделали из этого гордеца банального револю-
ционера, почему они не поглотили тот наив-
ный конформизм, которым полны первые
страницы Mein Kampff почему они, если вам
это интересно, не воспитали в нем отвращения
к Прекрасной Живописи, я имею право во
всем этом видеть доказательство, что он при-
надлежит к тому типу людей, которых реализм
использует со времен сотворения мира, к той
человеческой икре, к прозрачному студню, ко-
торый поглощают прожорливые Авторитеты,
гигантские киты, неуязвимые под толстым
панцирем жира, — короче, он родился Почти-
тельным Человеком.
Я думаю, что здесь реалисты теряют почву
под ногами. Г-н Моррас, например, не был
рожден почтительным, но у него было чувство
почтительности, как у Евреев было чувство де-
150
нег. Список знаков Уважения и Почтения ему
столь же привычен, как маклеру валютный ры-
нок, и он играет на повышение или на пониже-
ние с холодным и ясным сердцем. Если бы мы,
вы или я, написали о Христе исполненные не-
нависти и никогда позже не отвергнутые стра-
ницы Дороги в Рай, мы, может быть, смогли бы
говорить о Церкви с любезной сдержанностью,
но мы бы не пошли дальше, из осторожности.
Однако не имеет никакого значения, любит ли
г-н Моррас то, к чему относится с почтитель-
ностью, он уважет то, что считает полезным,
он уважает само уважение, он видит в нем
одно из самых надежных средств управления,
один из самых мощных видов оружия, не про-
тив несправедливости или лжи — нет, конечно
же, — а против мятежей, которые ложь и не-
справедливость порождают. Для человека, ко-
торый раз и навсегда отверг великую авантю-
ру Искупления, такая точка зрения не лишена
ни логики, ни даже красоты. «Дела — это тоже
деньги», — важно поясняет герой Дюма-сына.
То же самое можно было бы сказать и о почти-
тельности Морраса.
Такие реалисты, как г-н Моррас и, несо-
мненно, большинство французов, не сумели
бы составить точного представления о Почти-
тельном Немце, немецком юноше, родившем-
ся почтительным, о почтительном сыне толсту-
хи Германии. Каким бы худым он сам ни был,
151
г-н Гитлер принадлежит толстухе Германии, у
него нет и капли острой славянской или бал-
тийской крови, он принадлежит к Германии
толстяков. Эти люди способны проглатывать
тонны пива и безнаказанно выплевывать его в
поэзию, в музыку и даже в метафизику, но са-
мая маленькая доза иронии, если только она
впрыснута поглубже, в толщу их дермы, вызы-
вает тотчас же в их здоровом и розовом теле
смертельную судорогу. Ирония мгновенно раз-
лагает весь жир толстых немцев. Г-н Гитлер
в 1918 году уже столкнулся с этим — и стал ху-
дым.
Начиная с этого сентября я думаю о г-не
Гитлере как о мертвеце. И, посчитав его мерт-
вецом, я не чувствую злобы. Немецкий Неиз-
вестный Солдат — это он, почему мы раньше
этого не замечали? В том, что его судьба реше-
на, я в этот момент не сомневаюсь. Эта война
его отвергает, он остается на пороге этой но-
вой войны, в ее роковой тени, он не войдет в
эту войну, что бы ни случилось. Победоносная
Германия не признает себя в нем. Он не узнает
себя в побежденной Германии. Непрочный
мост между этим человеком и Германией, сое-
динявший 1918-й с 1939-м, внезапно рушится,
и пока мир тревожится, он смотрит с противо-
положного берега, как течет серая вода. По-
бежденная или победившая, Германия сделает
из него бога.
152
Эти слова предназначены г-ну Моррасу,
любому реалисту, в том числе и из евреев. Бли-
жайшее будущее обязательно наполнит их
смыслом, который будет не совсем таким, ка-
кой даю я им сам, ограничиваясь воображени-
ем, отпущенным педанту.
Г-н Гитлер — отчаявшийся человек. Уже
шесть лет Европа живет под знаком отчаяния
этого бедняка из Германии, несчастного не-
мецкого ефрейтора, который, кажется, почти
всегда удивляется тому, что с ним происходит.
Хотя в конце? концов он, благодаря бессозна-
тельной мимикрии, и научился придавать свое-
му лицу выражение высшего офицера — офи-
цера фортуны, разумеется. В чертах этого лица
я не нахожу ничего примечательного, разве что
иногда, в случайные мгновения, чудесно улы-
бающиеся глаза и губы — они у него, несо-
мненно, от матери, если судить по той плохой
фотографии, которую публиковали в газетах.
Но не эта улыбка подожгла Германию.
Я написал однажды, что мир переполнен гне-
вом глупцов. Мир переполнен до краев. Пред-
сказывая это наводнение, я ошибся лишь в од-
ном — я говорил о глупцах, словно сам был из
тех, кого называют умными. Моя вина еще серь-
езнее, потому что я никогда и не думал о том, что-
бы принести в жертву братоубийственной нена-
висти это множество глупцов, которые, между
прочим, в моих глазах остаются последним, низ-
шим слоем странного, необъяснимого, непобеди-
мого народа — слоем, или точнее пеной, пустой,
переливающейся пеной рафинированных, спе-
циально выращенных глупцов, глупцов выс-
шего класса, слабоумных дегенератов. Глупцы,
вместе взятые, представляются мне, скорее,
разновидностью жертв, а глупость — естест-
венной защитной реакцией, подобной чешуй-
чатому панцирю на хребте слишком тяжело
навьюченных ослов. Из поколения в поколе-
ние глупцы учились понимать все неправиль-
154
но, или не понимать вовсе. Самые первые из
них, может быть, были очень довольны, что
стали глупыми. Первые глупцы, возможно, де-
лали вид, что верят всему, что им говорят
Власть Имущие, Честные, Невинные; затем дру-
гие дошли до того, что поверили им действи-
тельно, они решили слепо придерживаться
всего искреннего, правдивого, благочестивого
и справедливого, кто бы эти качества не при-
писывал себе официально, и менять свое мнение
только с разрешения сверху, всегда, между
прочим, очевидно небескорыстного, свидетель-
ствуя перед нотариусом, что тот, кому они до
сих пор верили, не является на самом деле ни
правдивым, ни благочестивым, ни искренним, ни
справедливым. Все это сильно упрощает вещи.
Я говорю о глупцах, а не о идиотах, крети-
нах или сумасшедших. Вселенная идиота, кре-
тина или сумасшедшего — это дикая стихия
творения, где истину можно обнаружить лишь
случайно. Она никогда не обнаруживает себя
во вселенной глупца, который, наоборот, ее
первый принцип устанавливает сам, дедуциру-
ет как теорему. Вселенная глупца — это логи-
ка, глупец всегда логичен, его доказательст-
ва — самые упрямые из всех, что существуют.
Никто в этом мире так не безоружен перед
глупцом, как мудрец; мудрость этого мира —
sapientia mundi •— была изобретена, чтобы экс-
плуатировать глупца, она абсолютна бессильна
155
его убедить; глупцу было бы слишком легко
обернуть против нее ее же аргументы, поймать
ее на слове. Я всегда думал, что Сорванец и
Глупец были одним и тем же существом, насто-
ящее имя которого, священное имя мы узнаем
позже. Никто, кроме Бога, не разговаривал с
сорванцом на его собственном языке. Никакая
логика, кроме логики Евангелия Блаженных,
не способна разбить, как стекло, логику глуп-
ца, вытащить его живым из-под панциря.
Кретин, безумец, идиот принадлежат Богу,
мы можем верить, что они были нужны ему
именно такими, что они, лишенные благодати,
воздадут ему славу по-своему. Но глупец — это
ваше произведение, это творение общества
или, по меньшей мере, такая удачная деформа-
ция человека, что она имеет видимость творе-
ния. Чтобы понять положение глупца в обще-
стве, которое его использует и в то же время
защищает, обеспечивает не только безопасно-
стью, но и многим другим, эту несгибаемую
веру в видимость вещей, превращающую Бува-
ра и Пекюше в чудовищную разновидность
святых и стоиков, следует считать ханжеской в
мире христиан. Я говорю о ханжеской вере.
Р. П. Кордовани прекрасно знает, кто такой
ханжа, он может здесь лишь притворяться, что
путает его с простым и набожным человеком.
В Церкви есть чисто человеческая сторона, эта
сторона обнаруживает себя как скандал, и этот
156
скандал следует преодолеть. Бог от нас этого
требует. Ханжа, как и глупец, предпочитает
скандалу тупость. Прежде чем считать их тру-
сами, нужно узнать, было ли это испытание им
но силам. Ни открытая несправедливость, ни
циничное преступление, кажется, не оправды-
вают существования, а тем более, размноже-
ния глупцов. Эти разновидности скандала про-
воцируют возмущение или отвращение, созда-
ют мятежника или жертву, осознающих свое
унижение. Но обман ядовит. Мы все узнаем,
не сегодня, так завтра, этот глубокий укус, эту
глухую, тайную боль, эту болезненную дрожь
корней человеческой души, эту острую судо-
рогу. Возможно, даже вероятно, что Наш Гос-
подь тоже знал эту боль. Проклятия, адресо-
ванные фарисеям, имеют уникальный акцент
гнева и тревоги, выражают нечто сходное с не-
выносимым оцепенением. Можно войти в по-
ложение глупца, оказавшегося лицом к лицу с
действительно мучительными формами лице-
мерия. Эти несчастные предпочитают принять
все целиком, и это — способ все целиком от-
вергнуть. Словно герои Леона Блуа, эти люди
не желают знать больше. Либо отказывают
себе в грамотности. Но послушайте меня вни-
мательно, поймите ‘го, что я хочу сказать, — это
вы изгнали их из мира Разума.
Я говорил когда-то о безопасности глупцов.
Это верно, что она сильно испытывает наше
157
терпение. Но это не имеет значения! Теперь я
стараюсь видеть вещи более ясно. Я спраши-
ваю себя, какой ценой эта безопасность была
завоевана в ходе столетий, какими разочарова-
ниями, какими бесчисленными унижениями,
проглоченными в бессилии и молчании, фор-
мировалась шаг за шагом нелепая гордость
глубцов, абсурдное достоинство расы, привы-
кающей к скандалам, постепенно приучаемой
к своей роли искупительной жертвы, не только
безропотной, но и бессознательной. Посколь-
ку у фарисея чувствительное сердце, он не лю-
бит видеть, как плачут. Глупец искупает грехи
фарисея, как бедный искупает грехи богатого.
Но позже это станет более понятным.
Я всегда старался не обедать в городе. Одна-
ко и немногих исключений из этого правила
достаточно, чтобы узнать, что умные люди,
когда они вместе молчат, случайно, на мгнове-
ние, становятся похожими на глупцов, и я
спрашиваю себя, должен ли я их так же жа-
леть. Эти люди называют себя скептиками, и,
Боже мой, истина в том, что они верят в суще-
ствование, они ни в коей мере не являются
скептиками в отношении предмета своего
скептицизма. Каждый день, проснувшись, они
обнаруживают, что были обмануты, но меньше
всего они предполагают, что их обманут на
следующий день, так как это испортило бы им
все удовольствие. Взамен каждой иллюзии,
158
раздавленной отполированным ногтем боль-
шого пальца, в их благоухающем воротнике
появляется еще двадцать таких насекомых. Ко-
роче, обыкновенный глупец спокойно ужива-
ется со своими вшами, тогда как скептик все
время чешется. Вероятно, потому что у него во-
обще много свободного времени.
Этих кривляк фарисею ничуть не следует
опасаться, он их и не опасается, он их, между
прочим, не щадит. Зачем, если они знают его
тайну? Тогда как множество глупцов его вооб-
ще не знают, а если знают, то охотно забыва-
ют, зарывают в глубинах коллективной памя-
ти, вместе с воспоминаниями о мучениях и
тревогах, пережитых когда-то их предками, в
то время, когда несчастные еще цеплялись за
палку о двух концах, распятые между «да» и
«нет», между тезисом и гипотезой, между
практикой и принципом, между относитель-
ным и абсолютным. Глупцы будут до конца
придерживаться той концепции мироздания,
общества, жизни, которая избавляет их от соб-
ственного суждения и от выбора. Но что по-
том? Ну что ж, я скажу вам это. Гнев глупцов
переполнит мир, и фарисейская цивилизация,
уродливая дочь неудачного христианства, по-
жнет свою судьбу.
Я хорошо понимаю, что эти новые отступле-
ния от темы рискованны и рассуждения о
159
глупцах могут просто убить читателя. Первая
часть Больших Кладбищ, посвященная той же
теме, также не удовлетворила многих. Что ж
вы хотите? Я делаю все, что могу, это не моя
вина, я стараюсь понять. Как вы уже, несо-
мненно, догадались, я не слитком хорошо от-
личаю себя от толпы, и, если требуется в этом
признаться, мне такое положение нравится.
Вначале я шел к глупцам так, как светские
дамы идут в народ, но с этим покончено, таким:
я себя уже не представляю. Теперь я понадаю к
ним так естественно, что, вернувшись, иногда
не понимаю, как я там оказался с пустыми ру-
ками. Раньше чтение газет всегда сопровожда-
лось уколом в сердце, неожиданным ударом
под ложечку, который мой старый друг Дрю-
мон невинно принимал за симптом печеноч-
ных колик, а теперь, когда мне случается бесе-
довать с лгуном, я его больше не слушаю, я на
него просто смотрю. Я вновь занял место среди
зевак, с другой стороны гигантской освещен-
ной витрины. Я еще немного страдаю, как и
все нищие, которые меня окружают, но это от
холода, и я, с полными руками, пытаясь удер-
жать увесистый солдатский котелок, бормочу
себе под нос: «Ну и что? Не все ли равно? Это
меня всегда согреет».
Лично у меня никогда не складывались от-
ношения с моими домовладельцами. Но вот
пришло время, когда лучшие умы французов
160
пытаются решить жилищный кризис. После
Мюнхена я менял одну меблированную комна-
ту за другой. Сегодня я на улице.
Каждое письмо, которое я получаю, — а пись-
ма большая редкость — приносит мне одну и
ту же фразу: «Мы ничего не можем сказать,
мы знаем об этом не больше, чем вы». Правда
ли это? Они тоже там стали нищими? И мы
вместе ночуем под мостом? Что касается меня
самого, то я остаюсь по эту сторону океана, я
размышляю о нем, я размышляю о себе, я раз-
мышляю об этом заброшенном создании, как о
далеком родственнике. Он мне стал в тысячу
раз более чужим, чем тот ребенок, к которому
мы оба восходим, более чужим, чем мое детст-
во. Я интересуюсь, что делает здесь этот бродя-
га? Мои друзья уже не являются целиком мои-
ми, по крайней мере, они любили его всегда
только из-за меня, поскольку это не он подпи-
сывает мои книги. И все же там, на каждой
странице, встречается его изнуренное лицо,
словно отражается в стекле витрины. Они его,
конечно же, не признали бы, нет даже уверен-
ности, что они его встретят, они не должны
взойти на тот же тротуар одиночества. Пусть
они не будут его разыскивать! Что до меня, то
я ни о чем не жалею. Когда мы должны будем
умереть, каждый в свою очередь, он и я, я не
буду жалеть ни о чем. После стольких лет нам
стало не о чем говорить, и так как он всегда
161
оставлял себе неприятности, то именно я уе-
хал. Бог его благослови1. Мы вместе вступили в
ту войну, мы не смогли быть вместе в эту. По-
следняя уже не была слишком щедрой, но в
этой, честное слово, нет места для нас двоих.
Я считаю бесполезным объяснять более
основательно свои мысли по этому поводу.
Если я прав, то все, что кажется в этой книге
темным и запутанным, рано или поздно прояс-
нится. Но что я, впрочем, предвижу? У меня
есть какое-то предчувствие грядущих разоча-
рований, потому что я уже не раз был разоча-
рован и, как и все несчастные бедняки, почти
всегда в одном и том же месте. Это место стало
чувствительным, оно сообщает мне о переме-
нах времен. Если бы я был похитрее, я краснел
бы от такой заурядной предусмотрительности,
которая едва ли заслуживает своего имени.
Можно многое сказать о предусмотрительно-
сти хитрых людей. Хитрецы предвидят неожи-
данные неприятности, но они не чувствуют,
как приближаются землетрясения, их преду-
смотрительность — это предусмотрительность
высшего класса, она бесполезна, как и они
сами. Хитрецы страдают лишь после того, как
поняли, несчастные бедняки страдают, не по-
нимая, зачем; и когда хитрецы начинают пони-
мать, бедняки уже изнывают от боли. И все по-
вторяется вновь.
Прошлой ночью я наблюдал, как падает
дождь на этот тропический лес, который слиш-
ком часто путают с его знаменитым экватори-
альным собратом. Это лес малорослый, но бес-
крайний и непроходимый, его огромные опол-
зни покрывают весь материк приземистыми,
словно присевшими на корточки, деревьями,
со скрученными от жажды ветвями. Миллио-
ны их безобразных рук скованы кабелем ги-
гантских лиан, в которых не осталось уже поч-
ти ничего от растений, которые высохли на-
столько, что звенят от прикосновения пальцев.
Еще несколько недель назад я считал этот лес
дошедшим до крайнего предела ветхости, гото-
вым рассыпаться в пыль и смешаться с прожа-
ренной и пропеченной почвой, более твердой,
чем кирпич, и вот воскресший, позеленевший,
раздувшийся от воды, разрывая панцирь своей
коры, он выталкивает вперед свой низкий бы-
чий лоб, покрытый новой курчавой шевелю-
163
рой. Он со всех сторон сжимает наш малень-
кий дом из извести и глины, вынюхивая брешь
через стволы кораллового дерева, он мгновен-
но уничтожил бы и коралл, и дом, если бы
вскоре вновь не начал мучаться жаждой, уже
до следующего сезона. Это он, а не его велико-
лепный экваториальный соперник, со всей его
надменностью, это он, этот карлик, неминуемо
возвращает то, что потерял, окружает шаг за
шагом города, прежде чем раздавить их как
стекло, и там внизу, к западу, даже одерживает
верх над терпением и хитростью колонизато-
ров-иезуитов. Я думаю, что делал бы мой друг,
явившийся сюда с лугов Фонтенбло и ничего
не увидевший, ничего не заметивший по доро-
ге, если бы проснулся завтра утром перед этим
безграничным горизонтом, перед этим бес-
крайним морем мирной зелени, закрывающей
все, что только можно увидеть, кроме примос-
тившейся на скале маленькой деревни с коло-
кольней. «Это — лес», — сказал бы он. Но это
не совсем лес, это лес без воды, лес-мученик,
лес-Тантал, умирающий от жажды десять ме-
сяцев в году, слушающий далекий грохот рек и
водопадов... Смельчаки за столом шикарной
пивной, наблюдающие через стекло, как чер-
неет асфальт на площади Сен-Жермен~де-Пре,
и сожалеющие, что позабыли надеть свой
плащ, не могут вообразить, что значит здесь
падающий дождь, что значит здесь его грохот,
что значит его едкий пар... Я слушал, как он
164
гремит по крыше, — так как у нас нет потолка
и верхние балки ничем не закрыты, то каж-
дое утро, пока черепицы еще влажны, первый
рассветный бриз, пробравшись под стропила,
чуть слышно потрескивает, словно шелк. Этот
дождь не вызывает в памяти привычный нам
образ разрывающейся на части грозовой тучи,
скорее, это река, величественный ноток или
огромный ковчег, плывущий между небом и
землей, это перемирие, мир, прощение, все-
ленское помилование, самый глубокий и сла-
достный сон, повторяющийся каждую ночь. И
тем не менее мне прекрасно известно, что он
не принесет с собой этой стране пи спасения,
ни, тем более, отдыха и сна. Он не сможет за
два месяца восстановить этот кривой лес, он не
выпрямит ветви деревьев, их деформирован-
ные судорогой, связанные суставы, он лишь
превратит их в закаленных инвалидов, в мон-
стров, превосходящих силой любого атлета из
наших французских лесов. Его деревья отра-
жают сталь топоров, от огня они чернеют, но
не погибают, они засасывают корнями свою
собственную золу, делают из нее сок, который
внезапно взрывается в необъяснимо зеленых,
свежих и чистых ростках. Эта любовь калеки к
жизни внушала мне уже несколько месяцев от-
вращение. И сегодня мне стыдно написать об
этом три страницы, мое писательство внушает
мне отвращение. Да, действительно, я думаю,
что знаю, что мне рассказывать об этой земле
165
друзьям в один зимний провансальский вечер,
рассказывать громко и ясно, перед потрески-
вающим в камине огнем. С пером же в руке
мне совестно обижать эту жестокую нищету, и
я не стремлюсь, как все бездомные литерато-
ры, разжиться деньгами и, цинично сорвав с
этого больного мира последние лохмотья,
изобразить его полностью голым, порадовать
старых дев и домохозяек, основных клиентов
передвижных библиотек. Если бы я был в этих
местах лишь временным гостем, то, те, кто со
мной хоть немного знаком, прекрасно знают,
не передал бы впечатления об «увиденном» в
печать, я и Францию покинул, чтобы до по-
следних дней своих больше этим не занимать-
ся... Я даже зарекся не говорить об этой стране
ни слова, пока, приехав вновь, не почувствовал
себя свободным от этого обязательства, не по-
чувствовал себя благожелательным наблюда-
телем, простым свидетелем. Я чувствую себя
вправе говорить об этом теперь, потому что
судьба моей скромной персоны оказалась свя-
занной с ее судьбой, мои усилия — с ее усилия-
ми, моя нищета — с ее нищетой. Я уже не на-
блюдаю за ней извне, я нахожусь внутри, и моя
жена и дети едят ее хлеб, правда, в переносном
смысле слова, так как пшеница здесь почти не
растет и мы питаемся не хлебом, а рисом. Я на-
хожусь внутри, и в этом нет ничего ни стран-
ного, ни достойного зависти, так как это «внут-
ри» открыто всему миру и требует тридцать
166
шесть часов трястись в поезде и сменить не-
сколько лошадей. Но это не так важно. Я оста-
вил железную дорогу позади, я видел, как кон-
чаются рельсы, как тонкую сталь съедают сор-
няки, Я видел последний вокзал и последний
мост. Передо мной, справа и слева, на тысячи
квадратных лье ползет и ползет приземистый
лес, ползет к Матта Гросу, к Парагваю, к Ама-
зонке и еще дальше, к Тихому океану. Если вы
здесь прочертите прямые линии на карте, то
они едва ли пересекут точки городов! Но и по-
зади меня, хоть и пронзаемый насквозь желез-
нодорожной веткой, также смыкается лес, у
него долгая жизнь, и расступается он лишь пе-
ред Беллу-Аризопте, большой зеленой столи-
цей провинции Минас, названной так не пото-
му, что люди здесь испытывали страх, а пото-
му, что лес уже не может поглотить горы руды,
настоящие железные горы. Он расступается
лишь четырьмя сотнями километров ниже, мы
ощущаем всю эту массу между собой и бли-
жайшим городом, с его улицами и садами —
этот город, между прочим, моложе меня, он ме-
ньше, чем за срок человеческой жизни, отвое-
ван у растительного начала, как Голландия у
моря. И чтобы город здесь осел навсегда, лес
выталкивает на сухие, цвета ржавчины, хреб-
ты изможденный авангард своих войск.
Так я рассказываю вам об этой стране, но
сам себе я говорю о ней иначе. То, что я гово-
167
рю сам себе, нельзя описать, и когда мне будет
больше нечего о ней сказать, я ее пойму и по-
люблю. Я уже достаточно долго живу, чтобы
понять, что Баррес никогда не любил своей Ло-
тарингии, так же как г-н Ш. Моррас — своего
Прованса, они лишь страстно стремились к
ним, а это не одно и то же, и чем чаще я вижу,
как они страдают от своей бесстрастной госпо-
жи, чем чаще я слышу их стоны, тем меньше я
верю, что их наслаждение настоящее. Грубый
характер этой картины мешает мне продол-
жить. И все же я хотел бы, чтобы в ней узнали
себя и некоторые литераторы, и апологеты
Церкви.
Да, было бы в каком-то смысле желательно
ничего не рассказывать об этой стране, так как
все эти фразы, несомненно, только вводят и
меня и вас в заблуждение, они лишь отдаляют
меня от нее, а вас, вероятно, к ней не прибли-
жают. Но что я могу поделать? Самый большой
риск — быть беспристрастным. Занимаясь
этим трудом уже двадцать лет, я только сейчас
начинаю понимать, что не ошибся, что я был
на самом деле осужден на этот язык условно-
стей, то есть на язык писателя. Я никогда не
принимал этот язык всерьез, случалось так, что
я его ненавидел. Но поймите, Бог дал мне лишь
это средство взволновать вас тем, что я люблю,
я не заслужил ничего, кроме шарманки, кото-
рую я и кручу перед вашими окнами, мои ста-
168
рые друзья! Когда я был молодым, мне удава-
лось лишь кончиками пальцев вращать рукоят-
ку, низко склонив голову к своей несчастной
мельнице. Но с этим покончено. Поразмыслите
хоть чуть-чугь, сделайте одолжение! Я уже не
могу принимать эту вещь за шедевр, изготов-
ленный мастером, я ношу его слишком давно, и
ремень протер мне плечо. Я буду молоть, пока
мельница не станет пустой, вот и все, я остав-
лю ее Богу пустой, и даже постараюсь натереть
до блеска, прежде чем умру, не в надежде по-
разить музыкантов в раю, а из гордости своей
профессией. Впрочем, играю я уже не под ва-
шими окнами, подумайте и об этом. Старик
сменил тротуар, старик перестал связываться с
консьержками и полицией. Я уже не жду, что
за стеклом покажется дружественное лицо, я
не бросаю свой взгляд на роскошные первые
этажи и на мансарду с геранью. Моя музыка
доходит до вас с края света, она — свидетельство
не искусства, а постоянства. Когда вы переста-
нете ее слышать, это будет не моя вина. Я смело
завершу свою карьеру уличного певца в стране
без улиц и дорог — если только вы вообще
когда-то верили, что слышали мой голос. Бес-
смертна не моя песня, а сам факт, что я пою.
Был один человек, который хорошо пони-
мал эту страну. Это один из тех колонистов,
которые живут неизвестно где, возле малень-
кого источника, в зеленой ложбине бескоиеч-
169
кого жераиса, усеянного черными камнями.
Его нашли мертвым и похоронили согласно
обычаю, на площади, где он упал, где Бог поже-
лал взять его к себе. Высокий крест у его изго-
ловья служит нам маяком, когда мы возвраща-
емся верхом на лошади, ночью. Это наша оби-
тель. Какого черта мы оба делали на дороге,
если он умер рядом со мной!
51 каждый день спрашиваю себя, для кого я
пишу. Для кого, но не зачем. Да, для кого?
Я могу сомневаться, на самом ли деле я хо-
роший писатель, так как четыре года войны не
убедили меня когда-то стать настоящим воен-
ным, а сегодня наличие шестерых моих детей
не убеждает меня, что я хороший отец и семь-
янин. У отца, писателя или солдата, у меня
всегда было впечатление, что я не знаю своего
ремесла, что мне неведомы его азы, что меня
никто ему не обучал. Я подхожу к своим обя-
занностям как к длинным и сложным излише-
ствам, я дохожу до того, что полагаюсь на свои
пальцы, хуже того, я уверен, что Бог обнару-
жит мои ложные решения. Это убеждение не
дает мне многого в жизни, но оно не подталки-
вает меня и к отчаянию, потому что мне в ко-
нечном счете интересно, а есть ли на самом
деле кто-то, кто знает основы своего ремесла, и
есть ли у ремесла эти основы? Люди в один
171
прекрасный день говорят: «Я военный, я писа-
тель, я отец», — и при этом делают невозмути-
мое лицо, взамен его естественного выражения.
(Повторим, что я всегда обращаюсь к людям
авторитетным, влиятельным, и мог бы еще раз
сказать, что намерен их разочаровать. Мы не
упрекаем серьезных мужей в том, что они об-
мануты, мы упрекаем их в том, что они и обма-
нуты, и серьезны одновременно, что они на-
прасно стараются выглядеть серьезными, неу-
жели это не ясно?)
Я могу сомневаться, действительно ли я хо-
роший писатель, но я все же нашел своих чита-
телей, и, приведены мои бумаги в порядок или
нет, закон еще не позволяет, например, г-ну
Жозе Жермену или г-ну Полю Ребо подавать
против меня жалобу за незаконное использо-
вание их профессии. У меня есть читатели, у
меня даже много читателей, я удивляюсь, что
их так много, я не перестаю этому удивляться
вот уже тринадцать лет, и никто из моих дру-
зей не сможет мне здесь возразить. Дело не в
том, что меня принимают за трудного автора,
вовсе нет! Я пишу о том, как я надеюсь и как
страдаю, и если я не могу быть справедливЬ1м
судьей тому, что написал, то я все же хорошо
знаю свои надежды и свои страдания — мате-
риал надежный и обыкновенный, который
можно всегда раздобыть. Вы скажете, что ум-
172
ный читатель всегда отдает автору больше, чем
у него находит, и что талантливый модельер
может легко биться об заклад, что сумел бы вы-
кроить элегантное платье из велюра, потрачен-
ного на штаны плотника. Я этого не отрицаю.
Возможно, моя грубая искренность будет дей-
ствовать как стимул, ведь некоторые изнежен-
ные желудки в конце концов оказываются спо-
собны переваривать лишь домашний хлеб.
Богу угодно, чтобы я стал таким хлебом'. Я опа-
саюсь, скорее, того, как воспримут мои наме-
рения, опасаюсь подозрений в том, что я на-
рочно говорю о вульгарных разочарованиях,
чтобы лучше скрыть — из осторожности — ра-
зочарование более глубокое и тайное. Так вот,
я не разочарован, ничто меня не разочаровало,
в точном смысле этого слова, меня самое сла-
бое разочарование привело бы к молчанию, в
этом я клянусь. Настоящее разочарование мо-
жет быть лишь по поводу того, что мы любим, а
у меня никогда не хватало сил, чтобы разоча-
роваться в том, что я люблю. Ни жизнь, ни
люди не разочаровали меня, и не разочаруют
никогда. То, что меня обмануло, — обмануло
лишь по видимости, это я сам себя обманул. Я
хотел сделать вид, что страдаю больше, чем в
силах вынести, даже больше, чем завещал Бог,
я изобрел себе такое утешение. Но был ли я
сам разочарован? Такое предположение ка-
жется мне теперь слишком лестным. Мне не
хватало мужества, вот в чем дело.
173
То, что я люблю, никогда не приносило мне
разочарований, но другие были разочарованы
тем, что я люблю, это я могу подтвердить. Я бе-
зутешно страдаю от разочарования в глупцах,
страдаю по-своему, на свой манер, не так, как
страдают глупцы, потому что я вижу гримасу
их разочарования, а они ее увидеть не могут,
они не чувствуют себя ни уродливыми, ни
смешными. Но я это чувствую. Я не мог бы вы-
терпеть лишь пошлый и позорный обман, ког-
да кончается все тем, что и обманщику и обма-
нутому одинаково стыдно друг перед другом.
Этот спектакль для меня невыносим.
«Ну так не смотрите1...» — скажут мне. Но
как я могу это сделать? Ведь я смотрю сам на
себя. О, я не стремлюсь к какому-то сверхъес-
тественному предназначению, я не думаю, что
Бог произвел меня на свет, чтобы я страдал
вместе с глупцами, я сожалел бы тогда, что не
стал святым, что упустил возможность однаж-
ды подняться на небо и стать Покровителем
Глупцов. Но есть конечно сторона моей души,
с ними загадочно связанная, созвучная, кото-
рая чудом сохранилась. Каким чудом? Чудо в
том, чтобы быть христианином. Если бы я не
был христианином, то, очевидно, был бы глуп-
цом, хотя и не знаю, каким именно. Не демон-
стрируя никогда особой предрасположенности
ко лжи, по меньшей мере, ко лжи во имя выго-
ды, я был бы таким же, как и любой глупец, и
174
был бы способен глотать ложь огромными до-
зами. Я бы еще в юности из этой способности
извлек пользу, Боже мой, я стал бы таким сча-
стливым, я всего имел бы вдоволь, и иллюзий,
и влияния, я просто лопнул бы от счастья.
Я не знаю, для кого пишу, но знаю, почему.
Я пишу, чтобы опрадаться. Перед кем? Об этом
я вам уже говорил, и не боюсь показаться
смешным и повторить это. Перед тем ребен-
ком, которым я был. И не имеет значения, пе-
рестанет он со мной говорить или нет, я никог-
да не соглашусь с молчанием, я всегда ему буду
отвечать. Я хочу научить его страдать, я не ста-
ну предохранять его от страдания, я предпочи-
таю видеть его скорее возмущенным, чем разо-
чарованным, так как возмущение часто — это
не более чем переход к чему-то другому, а ра-
зочарование уже не принадлежит этому миру,
оно такое же тяжелое и плотное, как ад. Инте-
рес, который многие люди проявляют к наше-
му детскому диалогу, меня скорее беспокоит,
чем успокаивает, так как в конце концов они
все слышат только меня. Я все время хочу оста-
новиться, повернуться к ним и сказать: «Вни-
мание! Это уже не я успокаиваю сам себя. Я
ничуть не нуждаюсь в том, чтобы успокоиться.
И это уже не я страдаю. Все обманщики этой
планеты, мужчины или женщины, красные,
оранжевые, желтые, зеленые, голубые, синие
или фиолетовые, черные или белые, могли бы
175
поупражняться на моей шкуре — я страдал бы
от них не больше, чем от мух. Я мщу сам себе.
Мщу от имени кого ? Обманщики смеются
надо мной. То, что их обман выгоден, я, разу-
меется, не отрицаю, но этот тяжелый изнури-
тельный труд приносит им слишком мало поль-
зы. Если бы они заподозрили это, они сменили
бы профессию. Но они это не подозревают, и
как раз потому, что — обманщики, то есть про-
стофили наизнанку. „Наизнанку" — это слово,
вывернутое, словно пальцы перчаток, их на-
стоящая кожа внутри, и они выставляют на
солнце обратную сторону, теплую и окровав-
ленную. Этим вывернутым наизнанку несчаст-
ным можно без сожаления всыпать розог. Я
уже так давно не мечтал о наказании лгунов,
что их собственная ложь берет на себя эту за-
боту, ложь и на самом деле — самое жестокое,
что изобрел человек, чтобы себя мучить. Вы
предлагаете мне индульгенцию, но у меня есть
кое-что получше индульгенции, мне больше
не нужен ваш аспирин. Уже давно проблема
обмана кажется мне важной: тот, кто решит ее,
получит ключ ко всем остальным, всем тем,
что лежат в основе человеческих несчастий.
Уже давно я не принимаю больше обман за
переодетую истину, а обманщика за комедиан-
та, который намерен время от времени обнов-
лять свой гардероб у старьевщика. Обманщик
и обман делают одно и то же, в обмане есть
нечто фатальное. Если бы обманщик не былта-
176
ким, он не был бы ни правдивым, ни лжецом,
он был бы никем, он защищает свой обман, как
свою жизнь, и это на самом деле и есть его
жизнь. Что еще сказать? Поскольку общество
не смогло бы обойтись без авторитета, в том
числе и без ложного, то оно вполне оправдан-
но, хоть и цинично, эксплуатирует обманщи-
ков, использует их, а самым лучшим выплачи-
вает ренту, даже если они никогда не принад-
лежали к его слугам. Дисциплина обмана не
столь строга, как наша, обманщик не распола-
гает своим обманом как ему заблагорассудит-
ся, в соответствии со своими потребностями
или фантазиями, все виды обмана солидарны
друг с другом, я хотел когда-то доказать это
испанцам, презрительным иезуитам из Паль-
мы. И сейчас я могу позволить себе повторить,
что, несомненно, нет такого обманщика, кото-
рый мог бы обмануть дьявола, — он должен бы
быть обманщиком в квадрате. Тогда откуда
у нас этот опыт жизни, людей, когда презре-
ние становится невыносимым опьянением,
вином, не позволяющим вам приподнять голо-
ву, потому что все выпитое сразу же извер-
гается обратно? И можно уже не брать в сви-
детели незнакомца, когда Osservatore Romano
протестует против бомбардировок прибреж-
ных городов Балтики или сообщает, что им-
ператор Эфиопии только что смешал свои сле-
зы со слезами римского Паны, потрясенного
беспрецедентным нападением на маленькую
177
Финляндию со стороны ее прежних владель-
цев».
Cidade do Vaticano, 22-12-39. — О Embaixa-
dor da Espanha junto a Santa-Se, senhor Jose de
Yanguas, no decurso da audiencia de firn de ano,
offereceu a Pio XII um precioso crucilixo de Made-
ira esculpida da Egreja de Guernica, destruida du-
rante a guerra civil hespanhola.*
Да, когда есть этот взгляд на презрение как
на унизительный соблазн, когда мы подходим
к презрению как к публичному дому, не нужно
посылать читателям наложенным платежом
уведомление о своих иллюзиях по цене, уста-
новленной издательством Галлимара, нужно
делать что-то другое. Мои иллюзии никого не
интересуют, и я боюсь, что, стараясь посочув-
ствовать моим иллюзиям, все люди будут те-
шиться лишь своими собственными. Возмож-
но, было бы лучше, если бы каждый из нас за-
нялся своими покойниками, если бы мы не
оплакивали одних и тех же мертвецов.
Но есть ли у меня мертвецы, которых нуж-
но оплакивать? Как бы далеко я ни уходил в
* Посол Испании при Святом Престоле, сеньор
Хосе де Янгуас во время аудиенции, состоявшейся
в конце года, преподносит Пию XII драгоценный
деревянный крест из Герники, разрушенной во
время гражданской войны в Испании. — Пер. с пор-
туг. А. П. Шурбелева.
178
прошлое, я не помню, чтобы у меня было много
иллюзий. Иллюзия — это дешевая мечта, без-
надежная, мечта, слишком часто прививаемая
к раннему опыту, мечта будущих нотариусов.
Я грезил, да, но я хорошо знал, что это были
мечты. Иллюзия — это недоношенная мечта,
мечта карлика, соразмерная росту ребенка, а
мои мечты, они были чрезмерными — иначе
зачем мечтать? Именно поэтому у меня нет и
разочарований. Если бы я начал жизнь снова, я
хотел бы еще больше мечтать, потому что
жизнь бесконечно более величественна и пре-
красна, чем я считал, чем мне представлялось
даже во сне, еще маленькому. Я мечтал о свя-
тых и о героях, пренебрегая промежуточными
формами человеческого вида, и я замечаю, что
эти промежуточные формы едва ли и сущест-
вуют, что в счет идут лишь святые и герои.
Промежуточные формы — это каша, магма,
взятая пригоршней наугад из всего остального,
и этот студень не заслуживал бы даже имени,
если бы свяггые и герои не дали бы ему свое-
го — не дали бы ему имени человека. Короче,
именно благодаря героям и святым я и есть, ге-
рои и святые наполнили меня когда-то мечта-
ми и уберегли от иллюзий. Я никогда не прини-
мал, например, ханжей за христиан, вояк за
солдат, никогда не путал со взрослыми уродли-
вых детей, обросших шерстью. Кому они слу-
жат, всегда интересовался я. В сущности, мне
и сейчас это интересно. Фактически, они для
179
меня бесполезны. Именно от этого страдают
тиком советники реалистов, именно это дает
смысл моей убогой жизни — во всем осталь-
ном такой же пошлой и глупой... Из меня под
страхом голодной смерти стремились сделать
практичного мальчика. Так вот, мои мечты
меня кормят. Лицемеры, вояки и взрослые во-
обще были для меня бесполезны, я должен был
найти других покровителей — Дониссана, Ме-
ну-Сегре, Шанталя, Шеванса. Из рук моих ге-
роев я и ем свой хлеб.
Вы скажете мне, что к вам это не имеет от-
ношения, что если мне нравится продолжать
разговаривать с тем ребенком, которым я был,
то эта трогательная семейная сцена оставляет
вас равнодушными, что вам на этого мальчуга-
на совершенно наплевать. Это ваша право.
Я не могу согласиться с вашим мнением, но это
меня не волнует. Я охотно соглашусь не брать
грех на душу и оставить свой образ столь же
претенциозным и неуклюжим, как рисунок
школьника на полях книги. Любую записан-
ную тайну ждет огласка. Еще несколько лет,
и под лаком мастера глупость, как и пле-
сень, станет явной со всех сторон. Как шедев-
ры, так и люди, быстрее портятся от искренно-
сти, одна только ложь избегает гниения, высы-
хает не разлагаясь, постепенно приобретая
глянец и твердость камня. Ложь — это мине-
рал.
180
Я не рассчитываю избежать порчи. Я пре-
красно знаю, что та живая человеческая прав-
да, которую находят в моих книгах, будет, как
и я сам, съедена стихами. Я хочу, чтобы мы
истлели вместе. И для этого, слава Богу, уже
кое-что сделано — в том числе немного и с
моей стороны! По крайней мере, меня никогда
всерьез не принимали за «творца», в том смыс-
ле, который охотно вкладывают в это слово
мои коллеги из Общества Литераторов. Я со-
единил все испорченные элементы, словно вя-
занку хвороста, и жду, что их сожрет тот тай-
ный и живой огонь, без которого ничто не мо-
жет возродиться. Мысли тех, кто здесь и там
начинал вместе со мной, кто великодушно
льстит себе, что каким-то чудом связал свою
судьбу с моей, — их мысли не оставляют мне
иллюзий. Упаси Бог, сохранить то, что они лю-
бят! Действительно, вместо того чтобы хра-
нить то, что мы любим, наша любовь скорее от-
метит то место, где начинается гниение, что-то
вроде следов руки на плодах.
Я уже не льщу себе, что пишу для неболь-
шого круга своих друзей, такая претензия ка-
жется мне сегодня смешной. Правду говоря, я
вообще больше не знаю, для кого нишу, я и не
стремлюсь это узнать, я не желал бы теперь
идти кому-либо навстречу, не из гордости, ко-
нечно же, но потому что я не уверен, что могу
по своему желанию распоряжаться тем, что у
181
меня есть, и потом, я, вероятно, не предложил
бы вам самое лучшее, желательно, чтобы вы
сами сделали свой выбюр. Слово «банальный»
меня уже давно не пугает. В печи банальностей
сгорает весь мир. Я не театральный актер, и у
меня нет предубеждения против печей, я хотел
бы надеяться, что мои книги и будут такой пе-
чью, где каждый мог бы свободно испечь свой
хлеб — но увы! Это также всего лишь мечта!
Здесь для меня нет повода для скромности, я не
знаю, скромный я человек или нет, и если бы я
им был, то зачем об этом спрашивать? Есть
много способов быть искренним, я хотел бы
ими пользоваться, я хотел бы даже быть глупо
искренним, чтобы сбить спесь с хитрецов, ко-
пающихся в чужих намерениях, словно свиньи
в поисках трюфелей, Всякая тайна в каком-то
отношении глупа, любую, самую глубокую жа-
лобу может имитировать кларнет или фагот,
любое рыдание предполагает гримасу, и лучше
всего всегда играть свою роль. Чем я рискую?
Своим авторитетом? Он в вашем распоряже-
нии, если он вообще у меня остался. У меня,
как и у всех в мире, был авторитет; но я не мог
никогда им воспользоваться, я чувствую, что
заслужил право оставить его вам. Начиная, на-
пример, с публикации Больших Кладбищ то,
что я принимал за Критику, рассеялось как
дым. Критика окружает меня молчанием, кото-
рое мне хотелось бы считать величественным.
Это молчание смогло рассеять восхищение
182
знатоков, усцюкоить робких, тех, кто выслежи-
вает вас на улице, с шляпой в руке, чтобы ска-
зать: «Я не (осмелился к вам подойти, вы были
так плотно окружены». Теперь я уже никем не
окружен, это многого стоит, я говорю это не из
деликатности, я могу доказать то, что утверж-
даю. Я ничуть не считаю себя свободным по от-
ношению к своим коллегам, так красноречиво
рассуждающим о моих книгах, но никто из тех,
кто знает меня на самом деле, кто сидел за
моим столом, кто катался со мной на крас-
но-сером мотоцикле, кто был судьей моим де-
тям в их сказочных сражениях, на сцене, усе-
янной битой посудой, стеклом и бумагой, —
никто из них не осмелился бы отрицать, что са-
мый великолепный из анализов моих намере-
ний не имеет ничего общего с автором. В них я
обнаруживаю себя в вышитых золотом одея-
ниях или же не обнаруживаю вовсе, я боюсь,
что там меня не найдут и многие из тех смель-
чаков, которые, основываясь на вере этих гос-
под, считают меня непохожим на них, бедня-
ков, тогда как на самом деле я им как брат. Я
не имел никаких намерений, у меня никогда их
не было, мне просто не хватало на них свобод-
ного времени. Я больше не являюсь человеком
с намерениями, «беспокойной душой», и по-
следним признанием я должен разочаровать
своих коллег-католиков, коллекционирующих
эти бледны^ цветы кропильницы. Невозможно
расплачиваться роскошью иллюзий, когда ра-
183

ботаешь на уголке стола, в связи с переездами
без начала и без конца и обустройствами на
новом месте без конца и без начала, в связи с
курсом франка, пиастры, песеты или перемен-
чивой щедростью издателя. Я вел собачью жизнь,
это точно.
Я говорю «собачью жизнь», но не жизнь со-
баки — я не жалею, что она была такой, она
была действительно слишком рабской, слиш-
ком мучительной, слишком часто шел дождь, я
запирался на ключ, но я имел право впустить
любого прохожего, мне было нечего жалеть.
Я не собираюсь оправдывать ни свои книги
своей жизнью, ни, тем более, свою жизнь сво-
ими книгами, я хотел бы, чтобы и мои книги и
моя жизнь были однаково легко доступны, что-
бы ко мне могли приходить самой короткой до-
рогой. Г-н Поль Бурже повторял своим друзь-
ям, что отдал бы все свои романы за одну-един-
стве иную Историю Мушетты. Но я не писал
Историю Мушетты специально для г-на Поля
Бурже, История Мушетты представляется
мне одним из тех капканов, которые литерату-
ра неведомо для меня расставляет в моих кни-
гах. Я писатель, что я могу сделать? Инстру-
мент, которым я пользуюсь, вызывает у меня
ненависть, когда я несчастлив, но когда мне
случается извлекать из него пользу, я в девяти
случаях из десяти успеваю лишь удовлетво-
184
рить знатоков, посвященных. Но это не важно!
Это мой инструмент, единственный, которым
я располагаю, я не заслужил, чтобы Бог награ-
дил меня другим; я хорошо знаю, что, напри-
мер, святой улыбнулся бы, узнав о таком убо-
гом средстве прикасаться к сердцам. Это мой
и струме нт, это 'гак. Я не хотел бы, чтобы меня
самого отождествляли с этим инструментом.
Обычно люди моего ремесла жалуются, что не
могут писать, не могут взяться за перо, — за-
бавная черта их внутреннего мира, тайну кото-
рой они хранят. Я, естественно, не могу на-
звать себя справедливым судьей своего собст-
венного внутреннего мира, меня, возможно,
обманывает простой эффект перспективы, так
как я никогда не наблюдал его изнутри, я все-
гда оставался внутри. Впрочем, я уже много лет
там ничего не менял, я жил там как потерпев-
ший кораблекрушение на острове, как ребе-
нок в саду. Но этот сад похож на все осталь-
ные, разве что свет там, несомненно, немного
ярче, особенность, которая от меня когда-то
ускользала, которая бросается мне в глаза се-
годня, потому что, вследствие возраста и уста-
лости, я в конце концов стал отдавать себе от-
чет, что всегда пользовался этим светом, всегда
встречал его лицом к лицу и всегда отворачи-
вался. Вместо того чтобы выразить те немно-
гие чувства, которые меня вдохновляют, кото-
рые составляют мою душу, — я удивляюсь, что
они снабжают меня материалом для работы, и
185
не понимаю, чей это дар, что это за чудо. Этот
дар я хотел бы разделить, это единственная ми-
лость, которую я желал бы совершить, именно
этот дар, непередаваемый, невыразимый. Мои
страдания — это страдания первого встречно-
го, но первый встречный проходит мимо них,
не узнавая, и если я следую за ним, то протяги-
ваю ему лишь горсть муки, которая и так ему
хорошо знакома. «У меня дома этого вдо-
воль», — говорит он. Я не могу научить его де-
лать из этой муки хлеб, отличный от моего. И
все же именно этим хлебом я хочу его накор-
мить.
Я спрашиваю, моху ли я когда-нибудь осме-
литься отказаться от такой забавной тайны. В
этом одиночестве, под бразильским солнцем
сезона бурь, окруженных! своими странными
горбатыми коровами с огромным зобом, кото-
рые так же отличаются от наших, как рисунок
школьника начальных классов от профессио-
нального чертежа, — здесь я нахожу эту тайну
не такой уж и глупой, точнее, я не забочусь
больше о том, какой она была. Весь мир, любой
писатель должен был однажды почувствовать
то, что чувствую я, — занозу непоправимой
ошибки, но он чувствовал лишь потребность от
нее избавиться. «В сущности, — говорят, — вы
жалуетесь, что Мушетта никогда не читала Ис-
торию Мушетты. Шутник! Разве для нее она
была написана?..» Я не знаю, что ответить.
Мое несчастье как раз и состоит в том, что я не
186
могу ответить. Я загнан в тупик, но я не знаю,
что из него нет выхода. И я неустанно его ра-
зыскиваю. Они же — они уже давно приняли
окончательное решение. «Мы отсюда не выбе-
ремся, никогда. Останемся здесь. Устроимся».
Я хочу признаться, что не слышу никого из тех,
кто остался с той стороны стены, но я не
признаюсь, и мне не поверят, что я рад одино-
честву. Я не нашел там для себя комфорта, как
например г-н Поль Клодель, поднимающий, ка-
жется, каждый год все выше и выше ограду,
над которой возвышается гордое знамя Орде-
на Храма. За ней он терпеливо поливает туч-
ные овощи своей карьеры могущественного
чиновника и администратора Общества.
«Неужели, — говорят, — вы хотели бы, что-
бы г-н Поль Клодель был похож на героев сво-
их книг? Или на ваших героев? Разве вы похо-
жи на сельского священника, на Дониссана, на
Шанталя?» Я не похож на героев своих книг,
но, по крайней мере, я не лгу в своих книгах,
моя жизнь не лжет в моих книгах, моя жизнь
ни о чем не говорит, моя жизнь молчит. Если
бы вы заставили ее говорить, она рассказала
бы почти такую же историю, как ваша. Я не
могу никому ее ставить в пример, я верю, что
самые отъявленные хитрецы не смогли бы най-
ти в ней ничего, кроме урока естественной лег-
кости, — не сносить терпеливо неприятности,
но считать, что вас не обокрали, что у вас есть
все, что нужно, чтобы выбраться, не теряя до-
187
стоинства. Моя жизнь не препятствует моим
книгам, она течет в своем углу, отодвигает но-
гой упавшее полено, посматривает за семей-
ным котелком и старается плакать лишь в уста-
новленный день, когда весь мир лежит в посте-
ли. Но я не могу терпеть, когда жизнь г-на
Поля Клоделя прогуливается по его суровым
книгам, как по римскому монастырю, еврей-
скому храму или вавилонскому дворцу, обши-
тая галунами до самого живота, покрытая таким
же количеством медалей, как и флаг капеллы, с
карманами, набитыми ценными бумагами, об-
лигациями и акциями учредителя.
«Вы отвратили меня от Этого и Того, — пи-
сал мне накануне юный незнакомец, — проще
говоря, вы меня оторвали от самого себя, не
без боли, и к тому же сильной, так как я защи-
щался от вас, я защищал каждую пядь моей
жизни». Я не стану оталкивать ни этого незна-
комца, ни кого-либо из тех, кто на него похож.
Они из-за меня оставили гораздо более бога-
тые и надежные дома, чем мой, тем хуже! Мой
дом — это, несомненно, не тот дом, который
они ожидают увидеть, но это и их дом, он от-
крыт для всех. Я доволен, что моя жизнь так
плохо устроена, что в нее можно войти, как на
мельницу. И если мне позволят продолжить
сравнение, я добавлю, что не сожалею, что
проделал такой длинный путь через океан, по-
тому в этой стране нашел если и не дом моей
188
мечты, то по меньшей мере тот, что лучше все-
го подходит дли жизни, нашел дом, предназна-
ченный для меня. На дверях здесь нет замков,
на окнах — стекол, над комнатами — потолка,
и отсутствие последнего позволяет найти все
то, что в других домах спрятано. Над балками
видны стропила белесого или серого цвета, на
которые кладут розовые черепицы; их боль-
шие граненые тени едва ли становятся меньше
днем, а вечером, кажется, лишь чернеют при
свете наших ламп; неровный гребень стен,
куда убегают призрачные крысы, которых
нельзя увидеть нигде в другом место, которые
необъяснимым образом оставляют нетронуты-
ми нашу кукурузу и маниоку; экстравагантные
летучие мыши и огромные черные майские
жуки — бронированные машины из черной
стали, одновременно столь хрупкие, что ма-
ленькая капелька, словно пуля, сбивает их на
землю. Что же касается открытого дома, то
можно сказать, что этот дом открыт! Он обра-
щен к открытой, распахнутой стране, где лишь
изредка видны зубчатые нити заборов, к
огромному коридору в четыреста лье шири-
ной, в тысячу длиной. К нам приходит любой,
кто хочет, по какой угодно дороге — оборван-
цы пастухи на своих высоких, и еще более обо-
рванных, чем они, седлах, со сбруями из бече-
вы, с одной шпорой, пристегнутой к голой
ноге, жители Байи, бродяги, старые негры с ко-
жей цвета пыли или сосед, проехавший шесть-
189
десят километров верхом, чтобы вернуть коро-
ву, подкованную нашим клеймом, а взамен
просит лишь тарелку фейжао. Они приходят
на рассвете или вечером, это не имеет значе-
ния! Кирпичный очаг еще хранит жар, и на
нем варится красная фасоль в речной воде, по-
золоченной от глины, которая всегда остается
на дне кувшина. Между этими путниками и
нами нет ничего, кроме этой земли, которая от
заката до восхода солнца через все свои отвер-
стия, большие и маленькие, вдыхает ночной
воздух. Мы все во власти путников, во власти
их милосердия. Топот неподкованных лошадей
не звенит но камням, он обманывает бдитель-
ность собак. Мы все во власти путника, как в
деснице Божьей. Мы всегда будем во власти
путника, я и мои книги!
«л никогда, никогда, — написал я однажды
(уже давно), — никогда мы не позволим себе
оскорблять глупцов». Я теперь понимаю, что
такой наивный вызов мог сделать только я.
Или эта фраза вообще не имеет смысла, или
она значит: «Я не позволю никогда себя
оскорблять, не позволю разделить оскорбле-
ние с глупцами». На самом деле именно это
оскорбление я и разделяю, именно с ним нахо-
жу себя связанным. Мои претензии могут за-
ставить улыбнуться любой изысканный ум,
представление о том, что я сам и есть справед-
ливость — это представление самого скромно-
го крестьянина, всерьез воспринявшего пропо-
веди на обедне. Я разделяю оскорбление с
глупцом, меня разрывают те же самые проти-
воречия, повседневный опыт бессилия их ре-
шить, и вместо того чтобы вызывать униже-
ние, он, напротив, со скрытым презрением к
другим формам невежества, внушает первые
191
элементы мудрости. Глупец, например, уделя-
ет, возможно, не меньше, чем я, внимания не-
которым проявлениям сакрального оппорту-
низма. Я хорошо знаю, что некоторые члены
Церкви одобрили завоевание Абиссинии,
стерпели на Страстной неделе налет на Тира-
ну, благословили бомбардировки Барселоны
или Герники, не осудили агрессию против
Финляндии, отрезанной, впрочем, от русских
по договору 1917 года. Я хорошо знаю, что
смешно осыпать цветами Евреев, преследуе-
мых в Германии во имя принципов, которы-
ми когда-то пользовались для их истребления
католические Короли. Я знаю, что индивиду-
альный обет бедности, провозглашенный свя-
тыми отшельниками, печально контрастирует
с богатством и скупостью слишком многих
конгрегаций. Он, глупец, все это чувствует
как и многое другое. Он чувствует это в доста-
точной мере, чтобы страдать, по крайней ме-
ре страдать по своей воле, бесплатно, так,
как всем нравится. Он потерял эту привиле-
гию. И у него еще меньше иронии, сохранив-
шейся у высокоразвитых эгоистов. Зажатый
между великолепием государственных учреж-
дений и естественной посредственностью лю-
дей, словно между ветвями одного дерева,
христианин может выбрать лишь между свя-
тостью, бегством в святость, и защитой от
уничтожения, то есть от отчаяния. Глупец на-
шел иное средство: он обманывает убогость
192
вульгарной религиозности, становясь ханжой,
обманывает убогость клерикализма, становясь
клерикалом. Он ждет от своего конформизма
тех же самых преимуществ, которые скептику
дает его систематический скептицизм, — и тот
и другой овладевают искусством ничему не
удивляться, чтобы, сэкономив силы, возму-
щаться чем бы то ни было. Возмущение — это
не окончательный отказ от любви, как презре-
ние, возмущение идет не от скупого сердца.
Тот, кто презирает, начинает с презрения к са-
мому себе, выводит себя из игры. Презирают,
находясь внизу, а возмущаться можно только
отталкиваясь от некоторой высоты, где нужно
во что бы то ни стало удержаться и не краснеть
за самого себя. Тот, кто возмущается, не может
избежать мучительной обязанности изучения
частностей, итог которого будет всегда для них
неблагоприятным, потому что возмущение ни-
чего не значит, если не представляет собой
непроизвольный крик оскорбленного созна-
ния, бессильного вместить в себя целиком,
например, героя или святого, в молитве или в
действии. Если бы наш Господь не возмущался
фарисеями, то я охотно бы написал, что возму-
щение — это знак слабости. В чем же дело?
Мы прекрасно знаем, что этот крик не смогли
задержать, мы хотели бы, чтобы эта болезнен-
ная сторона нашего существа хранила мужест-
венное молчание, но не желаем оставаться пас-
сивными и инертными перед уколами лжи.
193
Богу угодно, чтобы мы взглянули однажды на
несправедливость ясным и чистым взглядом,
увидели бы ее насквозь и приняли, не подчи-
няясь,
Я знаю, что мне не найти подходящих выра-
жений. «В целом, на что же жалуется Берна-
нос? — скажут хитрецы. — Что он не столь же
хитер, как мы? Правда в том, что он невероят-
но наивный человек. Неужели он думает, что
мы сменим свое ремесло, чтобы вылечить его
от этих причуд? Несправедливо поместить в
каждом человеке такой нескромный орган, ко-
торый испускает крики в адрес всякого прохо-
дящего мимо негодяя, разумный человек сра-
зу же решается его упразднить, так как наш
пример ему доказывает, что этот орган не бо-
лее необходим для жизни, чем аппендикс или
желчный пузырь. Между прочим, даже семи-
летний ребенок понял бы, что именно этот ор-
ган, а не проходящий мимо негодяй мешает
этому писателю спокойно спать. И именно ему
он и подчиняется, то ли из упрямства, то ли из
глупости. Было бы еще понятно, если бы он об-
ращал свои жалобы к себе подобным, страдаю-
щим тем же недугом, что и он, но нам не следу-
ет радоваться, когда наших глупцов подверга-
ют тому же самому испытанию, которое так
мучительно воздействует на нервы г-на Берна-
носа. Лучше, чтобы сознание этих смелых лю-
дей, извлекая выгоду из наших маленьких хит-
194
ростей, не получало бы никакого ущерба. Так в
чем же в конце концов нас упрекают? Не мы
же изобрели глупца, и имеет ли кто-нибудь
право утверждать, что это мы вывели это се-
мейство слабоумных, которое, без нас, ничем
особым внутри человеческого вида не выделя-
лось, ни одним свойством или признаком? Ко-
торое, не будь нас, так и осталось бы неназван-
ным? Мы не просим г-на Бернаноса ручаться
за нашу ложь. Так чего же он хочет? Мы отве-
тим за эту ложь перед Спасителем, и если тогда
какое-то количество наших старых глупцов,
развращенных отцом Мушетпш, обвинит нас
в том, что мы их обманули, мы скажем Богу:
„Господи, помилуй! Но когда-то всех слабоум-
ных, ущербных, ограниченных приводили в
Церковь, чтобы они оставили в покое уваль-
ней, похожих на тех, что нас обвиняют. И это
заслуга г-на Бернаноса, это он мешает им спать
спокойно1*».
Все это было бы правдой, истинной прав-
дой, такой же истинной, как Клеман В отель,
если бы глупец был тем, что о нем думают хит-
рецы, то есть беззлобным человеком; я утверж-
даю, что он не добр и не зол, скорее, я сам при-
надлежу к беззлобным глупцам, хотя Бог и пре-
доставил мне, тем не менее, дар речи. Тревога,
почти физическое ощущение удушья, причи-
няемого проявлениями цинизма, на которые
мир обычно взирает с благосклонностью, —
195
это, на самом деле, реакция глупца, это способ
укрыться в самом себе, замаскированный от-
каз от понимания. Но настоящий глупец узна-
ет себя по следующему признаку: повторное
испытание его укрепит, закалит, увеличит тол-
щину его кожи. Дело в том, что он получает
удары молча, экономит свои мнения с такой же
заботой, как боксер свое дыхание. Он еще не
уверен, что получает удары, он сталкивается с
ними как со стеной, он не испытывает никако-
го возмущения против тех, кто ему их наносит,
поскольку в целом эти удары не предназначе-
ны ему лично, он бродит среди лжи и лицеме-
рия, словно старающийся разобраться в па-
рижских улицах крестьянин, которого толка-
ют прохожие. Я не утверждаю, что молчание
глупца — это молчание стоика, но это и не мол-
чание подлеца, как многие думают. Глупец не
любит разговаривать о тех вещах, которые его
оскорбили, это закрытая 'гема, это тайна посте-
пенного посвящения, согласно которой можно
игнорировать испытания из страха оказаться
смешным. Короче, когда родился легковерным
или даже простофилей, не следует говорить
о каких-либо разочарованиях, кроме сексуаль-
ных.
Да, всякий раз, когда я пишу слово «глу-
пец», я с грустью думаю, что глупцы, благодаря
наивному защитному рефлексу и чтобы из-
бежать подозрения в принадлежности к этой
196
презираемой расе, сами старались придать
этому слову оскорбительный смысл. Поэтому
только что высказанный мной намек о стран-
ной стыдливости, удерживающей их от мятеж-
ной совести и делающей их легкой добычей
циников и дармоедов, вероятно, не будет по-
нят; будем считать, что я насмехаюсь над чув-
ством столь универсальным, что оно, напротив,
должно нам внушать что-то вроде религиозно-
го страха, поскольку пришло это чувство из
глубины веков и свидетельствует, что мы из
столетия в столетие отказывались от наименее
способных из нас. Это перманентный заговор
бесстыжих эксплуататоров и трусов, которые,
будучи не в состоянии их оправдать, участвуют
в спектакле с серьезным и благородным содер-
жанием, словно в игре, правила которой им не-
известны. Это напоминает мне один факт, о
котором сообщила какая-то газета: в минувшее
воскресенье, во дворе, огороженном для стро-
ительства, на окраине одной из наиболее люд-
ных улиц Парижа три хулигана изнасиловали
девочку, сначала попытавшись ее задушить.
Респектабельные прохожие, опрошенные по-
лицией, отвечали просто: «Мы думали, что эти
молодые люди развлекались».
Я часто мечтаю о свойственной глупцам
стыдливости, к несчастью, никто не желает
мечтать вместе со мной. Поймите, это красиво,
когда говорят, что человек не меняется, это де-
197
лает вам честь, при дамах, во время чая. Под
предлогом, что человек не меняется, не так
опасно щекотать его в одних и тех же местах,
но эта машина нервов, прекрасно отрегулиро-
ванная, может однажды дать короткое замы-
кание. Властители мира извлекают, очевидно,
большую выгоду из стыдливости глупцов, но
они ошибаются, принимая за естественное то
чувство, которое вгоняет молодых людей в кра-
ску. Стыдливость глупцов — это не стыдли-
вость кроткой Девственности. Кроткая Девст-
венность краснеет, потому что не знает. Глупец
молчит, потому что прекрасно знает, до чего вла-
стители мира могут дойти. Юная бретонка, Бе-
кассина, родившаяся честной, которую нище-
та вынуждает поступить — как говорят — на
службу, могла в деревне воспитываться на ил-
люзиях о порядочности ее пятидесятилетних
хозяев. Когда несколько раз эти лысые господа
далеко за полночь проберутся в домашних та-
почках в ее комнату, под предлогом по-отцов-
ски предостеречь от соблазнов столицы, у нее
не так много останется от этих иллюзий, но она
станет с большим отвращением говорить о не-
которых скабрезных темах, по меньшей мере
из сочувствия, если не из добродетели. «Это
хорошая и очень порядочная девушка, скром-
ная и неболтливая, молчит как могила», — от-
кровенничают друг с другом лысые господа до
того дня, пока, став опытной, Бекассина не ста-
нет по-своему циничной и, сделавшись уже на-
198
стоящей шлюхой, не наградит этих лысых гос-
под сифилисом.
Властители мира должны были бы сомне-
ваться в Бекассине именно потому, что она мол-
чит. Вместо того чтобы безрассудно позволять
себе, на глазах у Госпожи, некоторую фамиль-
ярность с хозяином, она удваивает старания на
службе. «Эта девушка меняется в лучшую сто-
рону», — констатирует Госпожа в восхище-
нии. Уважение глупцов к власть имущим не яв-
ляется таким благоприятным симптомом, как
считают некоторые неглупые люди.
Чтобы представить властителей мира в
уменьшенном виде, приходится, пользуясь
всемогуществом осведомителей, объяснять их
поведение в домашней обстановке, это имеет
огромное значение, а вы, кажется, видите здесь
лишь странную привычку, к которой каждый
рано или поздно приспособится. Я называю
эту странность революцией. Она датируется
установлением парламентской системы, гово-
рите вы? Не совсем так... Фикция всеобщего
избирательного права была, наоборот, ублю-
дочным решением, итоговым компромиссом,
высшим усилием власти, лишенной какого-ли-
бо религиозного характера или даже всякой
реальной легитимности, ее попыткой затерять-
ся в анонимности. Эта попытка была неудач-
ной. Принципы избирательной системы уже
199
не защищают властителей мира, и те старают-
ся в ней спрятаться без особой веры в успех.
Были эти принципы достаточными или нет?
Допустим, что были. Запишем просто, что влас-
тители мира чересчур злоупотребляли их экст-
раординарной терпимостью. Медленным, но
необратимым движением, которое я сравню,
если позволите, с сокращениями матки при ро-
дах, эти принципы тихонько выталкивают вла-
стителей наружу. Вы имеете полное право же-
лать восстановления принципов власти, доро-
гие коллеги, дорогие инженеры. К несчастью,
орган защиты и питания слишком тяжело бо-
лен, он покрыт глубокими язвами. Чтобы его
вылечить, необходимо сначала позволить уда-
лить то, что находится внутри, и вы хотите,
чтобы я сказал, что именно? Мы, впрочем, хо-
рошо понимаем, что великолепие принципа
должно компенсировать посредственность лю-
дей, и общества были вправе извлечь все воз-
можное из этого закона своей природы. Тем не
менее современная жизнь делает все более и
более трудной и ненадежной эту постоянную
подмену принципа человеком, который его
представляет. Тем лучше! Так можно дойти и
до того, что принципы были созданы для чело-
века, а не человек для принципов. «Укрепим
принцип!» — воскликнут хором смельчаки,
взволнованные, что запахло жареным. Но,
укрепляя принцип, вы рискуете сделать гораз-
до более энергичными те сокращения, посред-
200
ством которых этот орган стремится удалить
ядовитый плод, истощающий свою субстан-
цию. Если народы еще терпят своих властите-
лей, то только потому, что слово «Властитель»
пробуждает в их сознании лишь смутный об-
раз, ничем не наполненный. Короче, тот, кто
хвастливо заявляет, что в одно и то же время и
укрепляет безопасность власти, и восстанавли-
вает принцип ее авторитета, кажется нам зна-
менитым лжецом-простофилей. У современно-
го общества нет никакой надежды на восста-
новление идеи справедливости, но сильнее
всего оно должно опасаться восстановления
идеи авторитарной власти. Когда такая идея
будет восстановлена, современное общество
прикажет долго жить.
Обычная ошибка мастеров маневра — ве-
рить, что осуществляешь свой собственный
маневр, тогда как на самом деле участвуешь в
чужом, в силу иллюзии, похожей на иллюзию
путешественника, разглядывающего, как тро-
гается поезд напротив его окна. Если маневры
могут спасти, то вот время, которое вы расце-
ниваете как свободное, и мы видим, как натя-
гиваются ваши цепи. Было ли легче в Эфио-
пии, чем в Испании, было ли легче в Гернике,
чем в Польше, было ли легче в Варшаве, чем в
Финляндии, было ли легче в Хельсинки, чем
будет завтра в Брюсселе, Бухаресте или Жене-
ве, но если вы ждете последней части спектак-
201
ля, последней ставки, то я боюсь, что будет
слишком поздно, что вам придется пойти на
значительно больший риск, что вас ждет не
просто дипломатическая неудача, но страшная
духовная катастрофа.
Я, как всегда, пишу это с грубой искренно-
стью, так как в конце концов честь христиани-
на мне, возможно, не менее дорога, чем вам,
потому что я связан с нею, как и вы, я во-
лей-неволей разделил бы ее судьбу, я не пере-
жил бы ее, как и вы. И именно потому, что я яв-
ляюсь всего лишь бедняком, я чувствую надви-
гающиеся удары еще издалека, я привык к
ним, со мной не церемонятся. Ничто не защи-
щает меня от оскорблений, меня не согревают
ни мои достоинства, ни чувство ответственно-
сти, ни почтительность ближнего, ни даже —
неважно, поверите ли вы мне! — мое собствен-
ное мнение о себе и своей жизни. Я гол и без-
защитен перед оскорблением, так же гол, как и
вы вместе со мной перед справедливым судьей,
гол как червяк, мне так легче констатировать,
что ветер развернулся на Север, и когда я сту-
чу зубами, не сомневайтесь, завтра пойдет
снег.
Когда кто-то говорит «Да» или «Нет», люди
сразу же принимают его за озлобленного фа-
натика. Они настолько привыкли лгать, что эти
два слова кажутся им оскорблением, вызовом,
эквивалентным слову Камбронны. Поэтому я
позволю себе пожалеть, что их не произносят
202
по поводу происходящего в Абиссинии, и мне
придется сказать, что я мечтал когда-то о Папе,
способном наложить запрет на действия своей
страны, со всеми подобающими церемониями
XII века, шутники! Напротив, я утверждаю, что
его имя, не произносимое даже тихим шепо-
том, в тот момент подразумевалось всем ми-
ром. Кто знает? Возможно, достаточно было
просто открыть рот. Весь мир верил бы, что его
услышит. Вскоре, может быть, завтра.
Нет, мой дорогой Кордовани, вам не удаст-
ся меня воодушевить! Я считаю, что говорю
без воодушевления, но мыслю я еще более хо-
лодно. Когда Жак Маритен выступает в защи-
ту своих евреев, не только во имя христиан-
ского милосердия, но и во имя определенной
мистики, модной у обращенных евреев, или,
скорее, вышедшей из моды, он, возможно, не-
много воодушевлен. Я нет. В то время, когда
тысячи жителей Эфиопии — также семитов,
мой дорогой Жак, хотя и принадлежащих к
низшей разновидности семитов, еще не обра-
щенных, — глотали газ, тогда, повторю, самый
слабенький шепот Верховного Понтифика
мгновенно перекрыл бы свист бомб с ипритом.
Признайтесь, об этом даже скучно говорить,
что армия, много раз благословленная, вероят-
но, лучшими католиками мира — уже столетия
обладающими привилегией представлять пап
Святой Церкви, — представила нам первый
203
пример тотальной войны. Представится ли еще
раз упущенная возможность? Я не знаю. По
крайней мере, признайтесь, что во время вто-
рого опыта — Крестового похода в Испанию —
шепота уже было недостаточно, не правда ли?
У мира уже были более стойкие уши, как вы
считаете?.. Вскоре, может быть, завтра...
Преподобные отцы иезуиты могут гордить-
ся, что воспитали у католиков способность
иметь единое мнение, дело лишь в том, чтобы
узнать, лежит в основе этой покорности равно-
душие или нет. Испытывал ли на самом деле
разум католика страдания на спектакле, где
беззащитный народ глотал иприт? Нет ника-
ких доказательств. Если ему ничего не стоило
молчание, то как он сам может судить о таком
забавном опыте? Намного лучше. Никто не
упускает из виду, вопреки красочным демонст-
рациям Общества рабочей христианской моло-
дежи, что та разновидность католического
мнения, о которой я говорю, формируется в
кругах добропорядочной буржуазии, с пра-
вильным образом мысли. Представим себе та-
кой диалог:
«— Дорогое дитя, поздравляю тебя, ты так
отважно сопротивлялся некоторым общим на-
ставлениям, что противники религии не упус-
тят возможность использовать это против нас.
Вопреки Маритену, Мориаку, Бернаносу —
этот, впрочем, вообще не серьезен — вы пол-
204
костью осознали, в соответствии со словами
знаменитого гуманиста Шарля Морраса по по-
воду Святой Пятницы 7 апреля 1939 года в Ти-
ране, что „политика — это не эротика".
— О, вы знаете, мой Отец, будем справедли-
вы, я не чувствовал большой боли, когда смол-
чал. Абиссинцы меня интересуют не больше,
чем чехи, на которых мне наплевать, как
наплевать и на албанцев, и на басков. Все это
меня не касается. Мы находим весьма полез-
ным, что г-н Муссолини отправился в путеше-
ствие к Негусу, это принесет пользу в Корсике
и Тунисе, где у нас большой интерес. Что каса-
ется генерала Франко, мы больше не заботим-
ся о его совести, как и он о нашей. Мы видим в
этом воине тип человека властного, цепкого,
как Кавеньяк, и вы не обижайтесь, мой Отец,
ваши иезуиты там многое преувеличивали, на-
чиная с установления Республики. Их всех
приняли бы за христианских демократов. Я
всегда думал, что нехорошо льстить народу,
это приводит к тому, что ему надоедает рабо-
тать, и рано или поздно приходится возвра-
щаться к решительным мерам. Видите ли, в
сущности мы всегда приходим к согласию,
наши политические и общественные взгляды
те же, что и у вас, чего де еще требовать? То,
что не интересует вас, интересно нам. Практи-
чески, это не имеет никакого значения. Мы ко-
пим силы из корыстных побуждений, мы это
признаем. Вы копите их в надежде ускорить
205
наступление Царства Божьего, то есть, если ве-
рить Евангелию, царства бедных, слабых и уг-
нетенных, Поэтому и вы и мы знаем, что еще
много воды утечет, и наши пра-пра-правнуки
будут выпутываться, как смогут’. Ожидая этого,
мы весьма неплохо живем в переходном состо-
янии, и это даже подтверждает наше спасе-
ние».
То, что католическая буржуазия Франции
холодно взирала, как поджаривают негров,
еще ничего не доказывает. Нет больше других
судей, кроме этих людей, которые все имеют
судебных привратников в своем роду и ког-
да-то не могли произнести слово «Закон», не
снимая челюсть, но когда Крупные Газеты ста-
ли говорить скрупулезным юридическим то-
ном Сообщества Наций о «Пактомании», со-
глашениях и конференциях, эти столь серьез-
ные люди не смогли сдержать приступов
смеха. «Противопоставить подписи такому ре-
алистичному политику, как Муссолини, какого
черта! Сила, вот единственное, что идет в рас-
чет», — они говорили это, потому что считали
себя сильными.
Газеты сообщаю!' о вторжении в Данию, за-
тем в Норвегию. Ничто так не похоже на сме-
лость, как отчаяние, говорят они, и весьма ве-
роятно, что г-н Гитлер играет здесь ва-банк,
ставит все на последнюю карту. Я испытываю,
если верить им, тайное отвращение. Я не мох1
бы представить себе г-на Гитлера игроком в
бридж. Чтобы утверждать, что г-н Гитлер
ошибся в своих расчетах, нужно быть уверен-
ным, что он считает так же, как вы. Если вы в
этом не уверены, несдержанная радость старо-
го Чемберлена должна была бы наполнить
наши сердца предчувствием похорон.
Есть немало мыслей, которые я не осмелил-
ся бы высказать там, возле вас, под вашими
взглядами, мои дорогие друзья! Ничто не мо-
жет меня отвлечь от них здесь, я не могу их ни-
кому доверить, у меня нет друзей, я вступил
без друзей в эту войну, дети мои.
207
Мне неведомо, что французская публика
думает о событиях в Норвегии, и, может быть,
она вообще об этом не думает. Но в этом оди-
ночестве все кажется какой-то зловещей ин-
термедией. Смешное предпочитают ужасному
или, по крайней мере, ужасное может воспри-
ниматься лишь в небольших количествах.
Ужас всегда оставляют на завтра.
Когда я возвращаюсь один вечером на ло-
шади, лес, такой темный, служит мне убежи-
щем, и я спрашиваю себя, почему люди этой
страны так его опасаются, это вовсе не лес
призраков, так как каждое из этих крючкова-
тых, изогнутых, раскинувших свои ветви дере-
вьев — это призрак дерева, и здесь, внутри,
нет места для призраков настоящих. Но вне-
запный переход этих сумерек к огромному, го-
ловокружительному одиночеству верцдас все-
гда является для сердца причудливым испы-
танием. Полностью я к нему не привыкну
никогда.
Сильные дожди прекратились, ночи стали
невыразимо прозрачными. Об этом даже стыд-
но писать, кажется, что выдаешь какую-то тай-
ну, так как эти ночи еще не принадлежат лите-
ратуре. Их никогда не касалась ее морда. Хотя
рио заметно стал ниже, пройти по нему в тем-
ноте довольно трудно из-за сыпучих и крутых
берегов, где проваливается нога лошади. Я го-
208
ворил себе вчера, слушая шум темной воды,
что человека по имени Гитлер — вы знаете,
мне эта идея часто приходит в голову — боль-
ше нет. Я спрашиваю себя, всегда ли он носил
имя «Гитлер», которое, кажется, никому не
принадлежит. Это, без сомнения, был один из
тех хитрых и ловких бродяг, неутомимых пут-
ников, которых было так много в былые време-
на, благодаря нищете и войне. О, ночью ког-
да-то было полным-полно таких людей, но вы
проходили мимо, их не замечая, их голод еще
не имел значения для вас, дураков! И он, гры-
зущий на скамье свою краюху хлеба с сосис-
кой, вместе со своим единственным товари-
щем — собственным запахом, теплым запахом
нищего, замышлял написать книгу, которую
озаглавит «Моя борьба», то есть «Мой Голод»,
книгу из одной страницы, одной-единствен-
ной, сотни раз разжеванной и пережеван-
ной, сотни раз выплюнутой вместе с едкой
слюной.
— И эта ваша знаменитая книга, г-н Адольф,
о ней со смехом вспоминали в закусочной, как
она идет?
— Идет, идет!
Но это он сам шел нарасхват, бедолага! И
однажды ночью город также пошел, город и
его фонари, словно огромный манеж, под зву-
ки духовых, быстрее, еще быстрее, еще быст-
рее, и он соскользнул со своей скамьи на тро-
туар, он пошел, спокойный, высокомерный,
209
пошел за своей мечтой по гладким бетонным
плитам, прекрасно вымытым, дышащим све-
жестью, — чудесная постель.
Мы были бы счастливы услышать из уст са-
мого г-на Чемберлена категоричное утвержде-
ние, что он хорошо разглядел г-на Гитлера в
Берхтсгадене, так как мы, мы его не видели ни-
когда. С этой стороны сцены мы видим только
демократию, и уже пять лет демократия танцу-
ет танец Страха. Она на самом деле боится или
только делает вид? Она отступает, потому что
продвигается противник или только для того,
чтобы позволить ему продвинуться? Защитит-
ся ли сама демократия, как она защитила негу-
са, своим Невмешательством? Я отказываюсь
ответить, но я считаю, что знаю, почему отка-
зался и Чемберлен.
Народ не желает диктаторов, а демократия
не знает, что делать с народом, с тех пор как
народ стал спрашивать, кому же он служит. У
демократии дурные мысли, у демократии нечи-
стые мысли... Г-н Чемберлен никогда не станет
диктатором, но он чувствует зуд в том самом
месте, где у диктатора находится его диктату-
ра, и он не может удержаться и не почесать
там. И в этот раз, в Норвегии, это был сам акро-
бат, собственной персоной, кувыркавшийся на
своем парашюте, гримасничавший над фьор-
дами и вытаскивавший свои петарды. Демо-
кратия всегда держит нос по ветру.
210
Да, конечно, вы можете отвергать такой
язык. Но не только от меня зависит, как разго-
варивать с другими, я думаю, что вам я это уже
говорил. Это же мне нравится, потому что под-
ходит к теме — к демократии. Ваши хозяева —
трусы, не стоит труда об этом даже писать, это
и так видно, это чувствуется. Ваши хозяева —
подлецы. Но существует немало разновидно-
стей трусости. Ваши хозяева беспомощны. Но
существует немало разновидностей беспомощ-
ности. Беспомощность ваших хозяев — самая
опасная. Они неспособны действовать, они ни
в чем не доходят до конца, у них ничего не по-
лучается. Им нравится проваливать любое
дело, они проваливают его ради того, чтобы
провалить. Эти несчастные не смогли бы раз-
жечь огонь в мире, в людях, они способны
только подливать масла в чужой огонь, приго-
варивая, что делают это ненарочно, что просто
случайно чихнули. После этого они перепрыг-
нут с одной ноги на другую и вытаращат глаза,
потому что такие нравственные типы предпо-
читают смотреть на любое свинство так, как
будто здесь они оказались случайно, а вернув-
шись, они сменят рубашку. Я не знаю, почему
эти рассуждения вам не нравятся. Мне же еще
больше не нравится смотреть, как вы осуждае-
те ваших хозяев, словно они сделаны не из
того же материала, что и вы. Когда ученик ре-
гулярно проваливается на экзаменах, то про-
фессора прежде всего спрашивают себя, дурак
211
он или просто лентяй. Но ваши хозяева — вряд
ли дураки, так как дураки редко выходят в
премьер-министры, и, вместо того чтобы пре-
даваться лени, они до преклонного возраста де-
монстрируют неистовую активность. Их неудачи,
следовательно, объясняются каким-то поро-
ком, я ищу этот порок, я не верю, что они про-
сто неудачники. Всегда неудачливый хозяин
может быть только недостойным хозяином. Но
существует сто способов быть недостойным.
Существует сто способов быть порочным.
Я ничего не нахожу в этих фразах, вроде бы
оскорбительных для религиозных людей, так
как каждому известно, что священники не со-
вершают ошибок, тесно связанных, по край-
ней мере в глазах их врагов, с пороками пуб-
личной и частной жизни. И людям религиоз-
ным позволено верить, что, например, Лютер
перевернул всю Европу только для того, чтобы
жениться на Катерине де Бор во времена, ког-
да нравы были настолько нестрогими, что при-
сутствие сожительницы в доме священника
было таким же естественным, как и в доме по-
номаря. Что касается меня, то я до сих пор не
позволял гению упрощений себя подталкивать,
и мне, между прочим, абсолютно безразлично,
что чиновники содержат танцовщиц. Я даже с
охотой согласился бы, что большинство этих
стариков об этом даже не думает, или уже не
думает, так как в преклонном возрасте полити-
ка — это порок, которого, как и скупости, все-
212
гда достаточно, и он вполне способен погло-
тить любую сексуальность, даже ненормаль-
ную. Я лишь утверждаю, что их политическая
импотенция имеет те же признаки, что и импо-
тенция сексуальная, что у нее те же отвратитель-
ные противоречия, та же бескорыстная ложь,
та же притворная наглость, та же болезненная
тяга к унижениям, то же болезненное, в одно и
то же время и неистовое и холодное бесстыд-
ство — короче, они делают политику так же,
как порочные старики занимаются любовью. Кро-
ме того, я утверждаю, что демократия устала
работать лишь для их удовольствия, устала
быть всегда возбужденной ради маньяка, кото-
рый в конце концов становится бешеным. Я
предсказываю вам, что их желание, долгое время
подавляемое, может внезапно вырваться и вы-
плеснуться в злобный, непристойный, непред-
сказуемый кризис покорности, послушания,
жертвенности, а демократия, у которой не будет
возможности встретиться в этот высший миг
со своим хозяином, со своим самцом, бросится
на грудь к г-ну Гитлеру, или к г-ну Сталину,
рыдая: «Я не могу так больше, заберите меня!»
Если бы война завтра закончилась, какой
смысл имела бы эта книга для всего мира —
или даже только для моих друзей? Или для
меня самого? Но у этой войны также нет смыс-
ла. Если он у нее когда-нибудь появится, то он
появится и у книги.
Мы докатились до того, что приборы для
ТСФ поставляются сирийцем. Много раз акку-
мулятор, обеспечивающий радиостанцию пи-
танием, привязанный к спине лошади, сгру-
жался где-то по дороге. И вдруг однажды вече-
ром, когда мы уже отчаялись добиться успеха,
когда мы уже ничего не желали, случилось
чудо, по-своему уникальное в современном
мире. Незнакомый и, разумеется, неузнавае-
мый голос затрещал в ящике, словно пойман-
ный зверь, неизвестно откуда появившийся
голос, неизвестно откуда свалившийся и ока-
завшийся в ловушке. Повернув наудачу ручку,
я заставил его замолчать, я был обязан его
убить, одним голосом больше или меньше, ка-
кое это имеет значение! Пространство теперь
наполнено этими паразитами, голосом Лондо-
на, голосом Нью-Йорка, голосом Парижа,
единственным голосом, усиленным микрофо-
ном, единственным шепотом, единственным
214
дыханием, достаточным для этого глобального
оплодотворения, когда весь космос заполняет-
ся сверху донизу, вся небесная сфера гудит не-
видимыми насекомыми, собирающимися слоя-
ми, но не смешивающимися, все небо кишит
голосами, как труп личинками мух. И что же
потом? О, вы можете смеяться, но это еще не
все неожиданности. В ящике этот шум не бу-
дет храниться вечно, найдут средство упразд-
нить ваши радиоприемники, и голоса, словно
электрические белки в час бури, запрыгают
везде, малейший металлический контакт вызо-
вет внезапный треск в насыщенном звуками
воздухе, малейшее нарушение равновесия
приведет к грому. Вы не осмелитесь даже вы-
сморкаться.., И что потом? Потом, вы, дураки,
услышите совсем другую музыку, они изобре-
тут, как вас убивать шумом, подобно тому, как
вас убивают газом.
Я знаю, что многие читатели найдут эти
прогнозы смешными. Им мне нечего сказать,
они мне даже симпатичны. Мне нравятся те,
кого эти прогнозы развлекают, те, кого они
возбуждают. Что ж! Уже пятьдесят лет нет ни
одного научного открытия, которое не исполь-
зовалось бы в конечном счете на войне, и когда
вы, на другом конце света, считаете, что по
крайней мере в эту минуту находитесь в укры-
тии от любого замысла врага, и вдруг узнаете,
что какая-то часть вашего голоса, вашего соб-
215
ственного голоса, находится где-то в воздухе,
где-то неподалеку от вас, днем и ночью, что ее
громкость может время от времени чрезмерно
возрастать и перекрывать то, что осталось у
вас, что ничто не защищает вас от нее, кроме
маленькой конструкции из миниатюрных де-
талей, кроме механической игрушки, и эта но-
вость вас нисколько не удивит, то как вам по-
нравится такая шутка? Что ж, эти голоса вы
завтра услышите, хотите вы этого или нет. Вы
услышите и его владельца и даже — почему
нет? — увидите его. И он, благодаря какому-то
новому чуду, увидит вас и услышит, и вы на-
прасно будете стараться разговаривать шепо-
том, высовывать нос за дверь только ночью, от
него никто не скроется даже ночью, от него
ничто не будет скрыто, кроме смерти. И если
хотите, то я скажу вам, что уже давным-давно,
задолго до этого времени, было предрешено,
что вы, собаки, станете слишком подлыми, что-
бы вас убивать!
Каждый вечер мы собираемся вокруг вол-
шебного ящика. Иногда я слышу его издалека,
с большого расстояния, так как шум, который
он создает, не похож ни на что другое в эти чу-
десные ночи. Я останавливаю свою лошадь, я
замираю под дождем из светляков, и большие
серые зебу замирают тоже. Мы поставили
ящик в большой общей комнате, на самом луч-
шем, что у нас было из мебели, — на старом
216
сундуке минейро, который нам трудно защи-
тить от ливней, но тем не менее его великолеп-
ное дерево еще светится от легчайшего при-
косновения воска, как дрожит струна гитары
от легчайшего прикосновения пальца... Свет
керосиновой лампы слабыми струйками под-
нимается к огромным балкам под крышей, к
почти черным черепицам, съеденным мхом,
испачканным то здесь, то там бледно-розовым
вином. Благодаря отсутствующему потолку
мы, начиная с первой звезды, можем наблю-
дать за обыкновенными маленькими летучими
мышами, перелетающими с места на место. Я
подъезжаю. Я усаживаюсь как можно дальше,
на пороге нашей маленькой часовни, единст-
венного уголка роскоши в моем доме, с чу-
десным алтарем времен рококо, необычайно
элегантным в глиняных стенах этих суровых
сооружений. С этого места мне поначалу при-
ходится слышать лишь что-то вроде забавной
жалобы, то хрипящей, то свистящей, словно у
кого-то простужены бронхи. Я вижу, как скло-
няется под лампой смуглая голова моей жены,
светловолосые затылки моих дочерей, и отвра-
тительное механическое легкое начинает де-
кламировать голосом с настолько искусно по-
ставленным тембром, что кажется, будто и на
самом деле он не исходит из горла человека, а
принадлежит ему самому, — не голос, но со-
вершенная его имитация, и вещи, которые оно
говорит, кажутся — увы! — также имитация-
217
ми, они не являются ни ложными, ни истинны-
ми, дозировка истины и лжи так же умело по-
добрана, как и обезличенный тембр орато-
ра-автомата. Мы каждый вечер узнаем, что
союзническим правительствам еще никогда в
ходе последней войны не удавалось добиться
столь полного единства взглядов, стремлений,
что самые большие трудности будут решены
со дня на день, в духе взаимопонимания, и так
далее, и тому подобное. Когда же это кончит-
ся?
Бедность всегда наполняла меня дарами,
цену которым я понимал лишь позже, так как,
видимо, не могу похвалиться таким же вели-
кодушным сердцем, как у нее. Но я люблю
Бедность за ее милосердие, за ее тонкую про-
ницательность, за ее чудесное внимание. На-
пример, до сих пор она меня лишала этих вол-
шебных ящиков, мне это стыдно говорить, так
как можно найти бесконечно много гораздо
более несчастных очагов, чем мой. Но это не
важно! Следовательно, Бедность хотела этого,
не та или иная Бедность, но моя, избранная
мною, та, которой я доверился раз и навсегда,
которая будет отчитываться за мою жизнь. У
каждого бедняка есть его особенная Бедность,
созданная по его образу и подобию, его ан-
гел-хранитель, его ангельский Министр Бедно-
сти. Вы на самом деле думаете, что у меня нет
претензий заполучить ту Бедность, которая
218
когда-то была у Святого Франциска Ассизско-
го? Очевидно, что моя Бедность гораздо более
скромна, но именно поэтому мы вместе, она и
я, поэтому мы подходим друг другу, и в конце
концов всегда друг друга понимаем. Она всегда
делает вид, что ей ничего не нужно, она ничего
у меня не просит, она получает то, что хочет,
благодаря своим прелестным и безгрешным
хитростям, она не отнимает у меня последнее,
но плутует со мной, и когда считает меня рас-
серженным, то встает в игре на мою сторону,
что ей, между прочим, легко удается, так как
все мы у нее в рукаве. Короче, Бедность не
только не принесла мне испытаний, но и убе-
регла от глупостей, и если бы бедняки — я го-
ворю, бедняки, но не униженные бедняки! —
хотели быть искренними, они, как и я, призна-
лись бы, что их Бедность с ними заодно, что
она чудесная и милая экономка, но бережет
она не продукты, а их жизнь.
Вы скажете, что вам безразлично, буду я бо-
гат или нет, что это вас совсем не касается...
Да, несомненно, на эту тему там, у вас, не
очень охотно говорят, но я, простите, больше
не у вас, и не считаю себя обязанным считать-
ся с вашей стыдливостью. Впрочем, ваша стыд-
ливость не похожа на мою. Когда меня уже
влекло к чему-то неизведанному, я открыл в
Бедности столько радости, сколько знает чело-
век благородного происхождения, мое удов-
219
летворение было таким же. Опасаюсь ли я вам
показаться смешным? Нисколько! И я сумел
сам передать эту радость некоторым читате-
лям, имена которых я никогда не узнаю! Я не
враг чрезмерного изобилия, так как оно — та-
кой же тяжкий груз, как и слава, я восхищаюсь
теми, кто им не раздавлен, я жалею остальных,
кто не родился для такого риска. Что мне от-
вратительно — так это то, чего вы все желаете,
чем вы все гордитесь, что вы называете одним
гнусным словом: непринужденность. Быть не-
принужденным... чувствовать себя непринуж-
денно... особенно в уборной... вот что я имел в
виду: можно чувствовать себя непринужденно
лишь на ночном горшке.
Мне приятно заметить, что я не «чувствовал
себя непринужденным» в своих книгах, и мои
книги, взамен, тоже никогда не были «непри-
нужденными». Я могу это сказать без всякой
горечи, так как не имею чести быть неизвест-
ным писателем, — мои книги продаются. Это
доказывает, что большое число людей читает
их, не понимая, или, может быть, покупает, —
увы! — не читая. Мои книги продаются, но
публика, к несчастью, не знает, что большие
тиражи не делают нас богатыми; они приносят
нам, вместе с известностью, только возмож-
ность заниматься выгодной работой, для ко-
торой литература не больше чем повод или али-
би.
220
Что же вы хотите! Я часто говорил о Бедно-
сти. Я старался говорить о ней с благородст-
вом, и мне было бы весьма стыдно, если бы вы
хоть на мгновение могли подумать, что я судил
о ней издалека, как дилетант, из любопытства,
подобно молодому Бурже, наблюдавшему за
людьми высшего общества, благодаря щедрым
чаевым, сунутым в руку портье. Но жалея
меня, вы бы напрасно потратили время, я не
заслуживаю, чтобы меня жалели. Я «вступил в
Бедность» так же, как вступил в войну, в самом
скромном чине, и как в армии бедняков, так и в
другой, настоящей, я не поднялся даже до еф-
рейтора. Я был, если вам угодно, в рядах самой
древней в мире аристократии, той, где глава —
Иисус Христос, а коннетабль — Святой Фран-
циск Ассизский. Но и там я лишь мелкий дво-
рянин. Но это не важно! Это не имеет значе-
ния! Этого достаточно, чтобы я смиренно чув-
ствовал солидарность с участью бедных людей.
Вы не поверите, насколько это важно для хрис-
тиан! Нас тысячи и тысячи по всему миру, ко-
торый редко осмеливается на высокомерное
обращение с таким братством — и не только из
уважения к нашим известным кузенам, Благо-
родным Принцам Бедности, великим сеньорам
Нищеты, но и потому, что мы стараемся честно
хранить Священный Закон нашего ордена. Мы
живем плодами своего труда, а не накопленной
прибыли, живем и работаем день за днем, и
наш труд и наша жизнь — это один и тот же
221
хлеб: ранет quotidianurn. Вопреки знаменитой
аксиоме «все свое ношу с собой», мы никогда
не уступали дорогу непокорному и скрытному
лакею, все наше имущество всегда у нас за
спиной, иногда — увы! — очень далеко за спи-
ной, так далеко, что нам, вместе с женой и де-
тишками, приходится с грустью останавли-
ваться и с тоскливым сердцем его ожидать,
Признаюсь, это небольшое испытание, оно
нам по силе, но оно уже ничем не отличается
от испытаний, поджидающих наших Хозяев,
благодаря ему мы не унижаемся, не опускаем-
ся до грубости. Несомненно, кто-то скажет,
что мы все бедны в силу случая. Так в чем же
дело? Станем бедными от рождения! Принцу,
чтобы он стал принцем, разве не давали тот же
хлеб, что и нам? Мы не давали обета бедности,
как многие монахи, уютно себя, между про-
чим, чувствовавшие. Сам Бог дал этот обет за
нас, и если мы от него уклоняемся, то он за
нами присматривает, он сам остается бедным,
чтобы поддержать нас, он пробил дыры в на-
ших ладонях, чтобы мы ничего не могли в них
сохранить. Мы бедны как законные Короли,
лишь по милости Бога.
Я пишу: «Мы», — и спрашиваю, имею ли я
еще право это писать. Б этом стерильном лесу,
где змей гораздо больше, чем птиц, в этом
огромном логове у слова «бедность» уже нет
того древнего смысла, который когда-то ему
222
давали. Бедность здесь — только зло, убиваю-
щее людей в глубинах их одиночества, словно
дизентерия, лихорадка или тиф. О, мои древ-
ние города, переполненные людьми!
Может быть, я тоже, не зная этого, бегу от
Бедности. Может быть, я и не заслуживаю,
чтобы меня слушали, когда я говорю о своих
старых компаньонах из нашего древнего брат-
ства. Я говорю, что мир будет спасен Бедными,
и именно той их разновидностью, которую я
только что описал, теми, кого современное об-
щество хоть и не уничтожает, но устраняет, по-
тому что они так же не могут к нему приспосо-
биться, как и оно не может их в себе раство-
рить. Общество будет устранять бедных до тех
нор, пока их изобретательная терпеливость не
станет, рано или поздно, причиной его жесто-
кости. Я говорю, что бедные спасут мир, и они
спасут его, сами того не желая, они спасут его
и ничего не попросят взамен, не зная цену
тому, что они совершили, они проделают эту
колоссальную работу и не возьмут, естествен-
но, ни гроша. Кажется, что они спорят с апте-
карем, булочником, бакалейщиком, домовла-
дельцем, совершают в конце каждого месяца
удивительные комбинации, стремятся посто-
янно решать проблемы, гораздо более слож-
ные, чем квадратура круга, удлиняют одежду,
чинят детскую обувь, накладывают заплатку на
рукав, чтобы не протирался в локте, покупают
223
дешевый поливалентный сироп, вылечивающий
бронхит, ангину, корь, скарлатину, одинаково
полезный и для десен новорожденного и для
ревматизма дедушки. Бедные стараются днем
и ночью размышлять над этими трудными проб-
лемами, но под предлогом их разрешения они
проводят время в фантазиях, что проблемы
уже решены, в мечтах, что все долги оплачены
и что они снова, как у них называется, встали
на ноги. К несчастью, именно этих ног им и не
хватает, и если бы они каким-то чудом выпла-
тили свои долги, они все равно не сдвинулись
бы с места. И никогда, никогда они не заметят
простой, даже слишком простой истины: они
никогда не узнают, что бесконечно легче зара-
ботать сто франков, чем сэкономить пять су,
что уравновесить на кончике иглы свой невоз-
можный бюджет труднее, чем стать миллионе-
ром, что деньги приходят к тому, кто их берет.
Так ученик коллежа бросает издали взгляды на
девушку из пивной, вместо того чтобы подойти
и схватить ее за задницу. Они не желают полу-
чить деньги сегодня же, сразу, они надеются на
завтра, на послезавтра, на воскресенье, и это и
есть та надежда, которую они любят, которая
делает такой дорогой их жизнь, ужасную
сложность которой они даже не замечают, —
ее мелочная, нескончаемая тревога.
Надежда, вот слово, которое я хотел напи-
сать. Весь остальной мир желает, стремится,
224
отстаивает права, требует и называет все это
надеждой, потому что не имеет ни терпения,
ни чести, он хочет лишь наслаждаться, а на-
слаждение не может ждать, в прямом смысле
этого слова; ожидание наслаждения нельзя
назвать надеждой, это, скорее, бред, агония.
Впрочем, мир живет слишком быстро, мир
не имеет времени надеяться. У внутренней жиз-
ни современного человека слишком быстрый
ритм, чтобы там могло возникнуть и выжить
такое горячее и хрупкое чувство, он пожимает
плечами при мысли об этой целомудренной по-
молвке с будущим. Идея Вильгельма Оранско-
го, что нет необходимости в надежде, чтобы
начать действовать, в тысячу раз более истин-
на, чем верил сам этот великий человек. На-
дежда слишком приятная пища для честолюби-
вого, она рискует расстрогать его сердце. Со-
временный мир не имеет времени ни для
надежды, ни для любви, ни для мечты. Именно
бедняки надеются, точно так же как святые
любят и искупают за нас грехи. Традиция
скромной надежды — в руках бедняков, кото-
рые хранят ее так же, как старые работницы
тайну кружева, тайну некоторых его узелков,
недоступных механической имитации. Вы ска-
жете, что беднякам, живущим надеждой, не на
что надеяться, кроме самой жизни. Конечно
же, это так... я даже добавлю, что чем более
трудной оказывается их жизнь, тем больше
они должны надеяться на компенсацию. Вери-
225
те ли вы, что может быть навсегда потерян
труд этих молчаливых, проворных пчел — мед,
переполняющий их ульи? Разумеется, никто
еще не задает вопрос, потому что земля еще у
политехнических скотов, но время придет —
не пришло ли оно уже? Не чувствуете ли вы
на вашем лбу, на ваших руках первой свеже-
сти рассвета? — день придет, когда те, кто бе-
жит сегодня за спиной своих безжалостных,
жестоких хозяев, транжирящих человеческую
жизнь как ничего не стоящий материал, наби-
вающих человеческими жизнями свои горны и
наковальни, остановятся изнуренные на доро-
ге, ведущей в никуда. Что ж, тогда, может
быть, — но зачем об этом говорить? — слово
Бога исполнится, и добрые наследуют землю
просто потому, что они не потеряли привычки
надеяться в мире отчаявшихся людей. Они на-
следуют землю, но ненадолго; они будут вла-
деть ею и, может быть, даже не заметят этого,
их невинность нарушит баланс, и исчезнет
равновесие в мире. Не находите ли вы эти сло-
ва слишком величественными? Послушайте,
они еще недостаточно величественны. Вы счи-
таетесь Властителями вселенского мнения, и
вы изучили лишь самую доступную его сторо-
ну, вы, как Христофор Колумб, который выса-
дился на Багамские острова, а верил, что поко-
рил Индию. И, между прочим, позвольте мне
вам об этом сказать, ваша колоссальная рек-
ламная машина, в те первые годы, когда она
226
еще только была запущена, только и делала,
что это мнение будоражила, встряхивала и пе-
ремешивала. Вы призывали народы стремить-
ся к Выгоде, как сейчас призываете воору-
жаться; и самые жадные толпятся возле вас в
ожидании добычи, эта гримасничающая и жес-
тикулирующая толпа закрыла от вас горизонт,
их крики заполнили, накрыли, затопили молча-
ние миллионов людей. Но в настоящее время
вам надо действовать. Вы обещали ликвидацию
общества, резервы которого, впрочем, нагло
транжирили, и глупцы подсчитывают прибыль
от этой операции, тогда как вы уже знаете,
что она оставит после себя лишь огромные
убытки. Тогда вам придется созидать. Мы счи-
тали вас гордыми философами: согласно этой
философии человек — это двуногое животное,
его движущая сила — это интерес, Бог — это
счастье, а мистическое <— это инстинкт. Опыт
покажет нам, чего эта философия стоит, Соиз-
вольте меня понять. Не принимайте это за шут-
ку, Вы перевернули общество, но вы не воссоз-
дадите его с этими людьми. Созидать — это
всегда работа любви, Следовательно, вам рано
или поздно придется сделать обращение к че-
ловечеству, которое вы знаете очень плохо, ко-
торое вы даже отказываетесь узнать, потому
что его существование свело бы на нет ваши
тезисы, человечество — не реалист, в том
смысле, который вы вкладываете в это слово,
Другое человечество, другой вид людей, от ко-
227
торых, как вы считаете, оно не будет требовать
ничего, потому что оно нуждается в том же, в
чем и вы. Возможно, оно не потребует, оно
даже не сформулирует свои претензии, и, на-
верное, оно даже не будет мстить. Но вы не вы-
несете его терпения, его святого терпения. То,
что вы уничтожите, оно поднимет за вашей
спиной, поднимет один раз, десять раз, сто, оно
неугомимо будет собирать все, что вы уроните,
и с улыбкой вручать вам. То представление, ко-
торое вы составили о жизни, становится столь
грубым в вашем подсознании, что вы верите,
что нашли в насилии последнюю тайну господ-
ства, тогда как повседневный опыт доказывает,
что скромное человеческое терпение постоян-
но, уже много тысячелетий подряд, обрекает
на недачу дикие силы природы. Вы не торжест-
вуете над терпением бедняка — patientia раи-
регит non peribil in cLelerntim.
Я пишу эти строки в доме старого пастуха,
теперь уже пустом. Он такой старый, такой из-
ношенный, что кажется даже немного горба-
тым, врастающим понемногу в землю, так что
гигантская трава поднимается до крыши и
окружает его влажным шелестом. Слабеющий
свет дня доходит ко мне словно сквозь огром-
ную толщу воды бледно-зеленого цвета, невы-
разимо нежного, земляные стены, захвачен-
ные корнями травы, кишат молчаливой жизью,
как и сама почва. Уходя из этого странного
228
мира, не созданного для людей, из этих расти-
тельных глубин, бедная мысль, которую я на-
ивно посвящаю тем, кого люблю, не сможет,
разумеется, преодолеть и первый круг тени. О!
Я и не рассчитываю, что она преодолеет океан!
Я совсем не чувствую себя совестью мира. Но
мне достаточно высказать и ту небольшую час-
тичку истины, которой я располагаю, которую
я разместил здесь, под прикрытием лгунов.
Если бы это зависело только от меня, я хотел
бы закопать ее еще глубже, потому что мне она
дорога, и именно ее я храню, а не ту, которая
была одобрена и узаконена. Именно эту исти-
ну я храню или, по крайней мере, то, что от нее
осталось, что я не растерял в дурацких спора к,
где мог бы и лишиться ее полностью. Я встре-
тился со своей частичкой истины, как каждый
из вас встретился со своей, и я слишком позд-
но понял, что не добавлю к ней ничего, что моя
единственная надежда ее использовать — в
том, чтобы согласовать мои свидетельства и
мою жизнь. Немногие люди отвергают свою
истину, может быть, даже никто... они доволь-
ствуются тем, чтобы ее смягчить, ослабить,
растворить. «Они разбавляют свое вино во-
дой», — какой справедливой и глубокой кажет-
ся мне эта популярная фраза. Но не ко всем ви-
дам предательства по отношению к самому
себе она подходит. Так и Поль Клодель ког-
да-то принес нашим юношам девственное и
сильное вино, хотя и немного излишне арома-
229
газированное, и огненная грубость Тюрелюра
была сделана из этого напитка, а не из бесцвет-
ной жидкости, конечно же. Но густая смола не
способна утолить никакую жажду. Зачем сила,
зачем наука, зачем искусство, если не для того
чтобы сделать Евангелие недосягаемым для не-
счастных! Бессовестный обманщик, которому
Рембо протянул свой стакан, стал щедрым ви-
ночерпием для Принцев, Священников, Писа-
телей, Ученых и Фарисеев.
yl все больше и больше понимаю, что ничего
не добавлю к той истине, которую храню, у
меня нет на этот счет иллюзий. Я сам должен
примериваться к ней, так как она во мне зады-
хается, я ее тюрьма, а не алтарь. Улыбка, кото-
рую я ей одолжил, — это моя собственная
улыбка. Я освобожусь от своей истины, только
когда умру, и если бы я умер за нее, я освобо-
дился бы вместе с ней, я убежал бы с ней в
светлый мир без грез. Тем временем, пока моя
задача не решена, мы будем рядом друг с дру-
гом, она и я, между нами разыграется настоя-
щая драма, и мой труд — и не только он один —
не добавит к ней ничего. Разве это так важно,
чтобы мой труд сохранился? Благодарность,
которой я жду, — вот что меня переживет, но
это будет другой век, другое время, другая зем-
ля и другая душа, она не будет обо мне знать
ничего, даже моего имени. В тысячи раз до-
стойнее воскреснуть, чем выжить.
231
Если бы я на самом деле знал, для кого я все
это говорю, то мне бы не хватило смелости
продолжить. Но я все меньше и меньше пони-
маю, для кого я это говорил когда-то, для кого я
говорю сейчас, я говорю словно наощупь, и ни-
какая улыбка меня отныне не расстроит. Впро-
чем, я не желаю никого волновать. Я боюсь, что
вскоре мы окажемся далеко от эпохи слезливых
любезностей, у всех у нас нос уже на огне нако-
вальни, а это не очень подходящая температура
для такого рода секреций. Я никогда не хотел,
чтобы вы умилялись над бедными, я боюсь, что
эта глава будет еще одним недоразумением меж-
ду вами и мной. Поскольку мы, возможно, гово-
рим не об одних и тех же бедных. Бедняки, кото-
рых вы привыкли видеть, — то есть те, которых
находят не потрудившись поискать, — чаще все-
го либо ложные бедняки, либо бедняки-неудач-
ники, бедняки, упустившие свой шанс, — так же
мало достойны своего величественного имени,
как маркиз имени папы, — одержимые но-
стальгией по богатству, тянущиеся к чужим день-
гам, как бабочки к огню, неудачники, из кото-
рых счастливый случай мгновенно бы сделал
дурных богачей, или дурачки, которых собст-
венное легкомыслие выбросило из изобилия в
нищету, которые суетятся внизу под склоном,
как мокрицы на дне бутылки. Б огромном кор-
теже богачей эти люди играют ту же роль, что
и слуги-оруженосцы в старой армии, они идут
сзади, но у них нож в кармане штанов, и когда
232
воины сделают свое дело, они могут иногда
прикончить раненого, могут ограбить убито-
го.., Бедняков много, это правда, но не так лег-
ко обнаружить тех, кого мы имеем в виду. В
Солони довольно много зайцев, но житель
бульвара Рошешуар истопчет пару новых са-
пог, прежде чем увидит одного. Настоящие бед-
няки убегают от богатых, настоящие бедняки
живут рядом друг с другом, помогают друг дру-
гу и умирают рядом друг с другом, это и есть
негласный знак призвания к Бедности. Если на-
стоящие бедняки не становятся богатыми, то
не потому что были слишком глупы для это-
го — как им, впрочем, случается часто верить
самим, — дело в том, что они этого не хотят,
понимаете? Они не восприимчивы к священ-
ной жажде aura sacra fames, как другие невос-
приимчивы к туберкулезу, и чаще всего сами
об этом не подозревают, ибо, как и весь мир,
охотно верят, что думают прежде всего о день-
гах, и не отдают себе отчета о том времени, ко-
торое тратят на все остальное. Они не стали
богачами, потому что этого не хочет Бог, он от-
метил их своей печатью, он избрал их и дал им
ту благодать, в которой отказывает многим
смелым монахам, раздувшимся от своей значи-
мости, отказывает тем, кто гордится, что поме-
нялся своей судьбой с неизлечимыми больны-
ми, отказывает отцам семейства, отравленным
поставщиками, одним словом, всем, кто ведет
собачью жизнь и лишь мечтает о комфорта-
233
бельном существовании, лишенном любых ма-
териальных забот, Многие вполне уважаемые
люди под предлогом служения интересам об-
щества делают его достоянием свою скупость.
Предсказывая приход Бедности, я не демонст-
рирую никакой особенной проницательности: в
обществе униженном, провалившемся в нищету,
вполне естественно использовать определенные
преимущества, наилучшим образом к этой нище-
те приспособленные. Весь мир знает — нет нико-
го глупее корыстного человека, я говорю о чело-
веке не только разорившемся, но и оказавшемся
в силу обстоятельств неспособным вернуть то,
что он потерял, «встать на ноги», если использо-
вать его собственное выражение. Человек, кото-
рый еще только «встает на ноги», — едва ли чело-
век, это нечто бесформенное, личинка в шелко-
вом коконе. Он временно выключен из игры. Но
когда я предсказываю, что царство бедных будет
коротким, я знаю, что на самом деле власть дана
им не для того, чтобы господствовать, подчинять
других, что их порядок и их справедливость не от
мира сего, что роль бедных в человеческом обще-
стве подобна роли женщины в семье или роли
тех старых родственниц, оставшихся девствен-
ницами, которые иногда олицетворяют собой
честь дома, заботятся о его процветании, иску-
пают, кроме всего прочего, грехи его обитате-
лей, но умирают с сожалением, что были обу-
зой для всех.
Те, кто меня прочтут, — если эта книга ког-
да-нибудь выйдет в свет, — возможно найдут,
что я мало говорю о войне. Дело в том, что, по
правде, мне нечего о ней сказать. Войны нет,
Троянская война еще не состоялась и, несо-
мненно, из-за наличия г-на Жироду в системе
пропаганды. Именно наличие г-на Жироду до-
казывает, что мы ничего не хотим понять в
этой войне, что моя страна прилежно старает-
ся остаться в неведении о том, кто ее защища-
ет, о том, что она рискует потерять, что уже
почти потеряла, если каким-нибудь чудом в по-
следний момент не появится человек, говоря-
щий от своего сердца, от своего чрева. Г-н Жи-
роду — это один из тех изысканных умов, ко-
торые, переходя от ужасного к смешному,
рано или поздно заканчивают гротеском. Не-
сколькими месяцами ранее можно было бы по-
пытать счастья и отправить его в Берхтсгаден с
целью доказать г-ну Гитлеру, что он недоста-
235
точно тактичен. Сегодня уже слишком поздно.
Все эти интеллектуалы не знают, куда идут, но
те, кто их подталкивает, знают это очень хоро-
шо, в совершенстве. Так исчезает невосполни-
мый разрыв между народом Франции и так на-
зываемой элитой — французский народ почти
весь переписан в знаменитом журнале В, по-
ставлен под подозрение Священным Союзом
крупных газет, называемых «национальными»,
архиепископов и комитета Форже, давно уже
перешедшего на сторону г-на Муссолини или
г-на Франко, то есть к формам, непосредственно
ассимилированным гитлеровским нацизмом.
Речь идет о том, чтобы не разговаривать с на-
родом, но лишь делать вид, разговаривать с ним
на таком языке, который он не может понять.
Завтра г-на Поля Валери попросят переделать
Марсельезу, а г-на Жоржа Орика или Франси-
са Пуленса, или еще лучше, автора Серых пе-
сен г-на Рональдо Дна — сочинить музыку...
На первых страницах этой книги я уже пи-
сал, что вошел в войну, как в дом своей юнос-
ти. По крайней мере, я верил, что вернулся в
него. Но несколькими строчками ниже я напи-
сал, что чувствовал себя мертвецом, которого
выбросили из дома живых. Я спрашиваю себя
теперь, а не был ли я живым, и не выбросили
ли меня из дома мертвых?
Они говорят; «Это странная война». Но эта
война не странная, это война мрачная, как по-
236
хороны. Точнее, она похожа на похороны, но
не мрачные, она похожа на Праздник всех свя-
тых под серым небом, с цветами и семьями
вдоль дорог, опустевших на зиму. Можно ска-
зать, что все эти люди, собравшиеся на празд-
ничную церемонию на открытом воздухе, на-
чинают украдкой поглядывать на своих мерт-
вецов и беспокоиться об обеденном часе.
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ ВОЙНЫ
ЖОРЖА БЕРНАНОСА
В необъятных пространствах двухмерной все-
ленной Рунета есть ресурс «Военная литература»
(militera.lib.ru), в каком-то отношении образцовый
из числа себе подобных. Кажется, дневники Ж. Бер-
наноса были бы там не только весьма кстати, но и
заметно выделялись бы на фоне заботливо подо-
бранной мемуаристики и эпистолярной литерату-
ры. Но сразу возникает вопрос, в каком из разделов
сайта их следовало бы разместить, Вроде бы и пере-
чень рубрик исчерпывающий — «Первоисточни-
ки», «Дневники и письма», «Военные мемуары»,
«Биографии», «Живая история», «Военная исто-
рия», «Военная мысль», «Исследования», «Пропа-
ганда», «Публицистика», «Проза войны», «Поэзия
войны», «Техника и оружие» и др., — но ловишь
себя на мысли, что в любой из них «Униженные
дети» будут выглядеть по крайней мере странно.
Понятно, что эта книга не имеет отношения ни к во-
енной мысли, ни к военной истории, ни к публици-
стике: событийная гилетика войны — передвиже-
ния войск, планы стратегов, судьбы близких и дру-
зей на фронтах сражений — выражена в ней слабо.
238
Да и как компендиум импрессий человека, оказав-
шегося волей судьбы вдалеке от всех театров воен-
ных действий, вряд ли она может быть поставлена
рядом со свидетельствами очевидцев. Более того,
Бернанос намеренно смешивает как события, так и
личные переживания времен двух мировых войн.
Зачем? Его внимание обращено не к какой-то опре-
деленной войне, а к самому эйдосу войны, к Войне,
которая, по словам Гераклита, — «отец всех и царь
всех: одних она объявляет богами, других людьми,
одних творит рабами, других — свободными».1
Хотя отечественный читатель уже имел возмож-
ность познакомиться с Берпапосом и его книгами,2
нелишне будет напомнить о событиях его жизни,
нашедших отражение в дневниках 1939—1940 го-
дов. Еще до первой мировой войны он становит-
ся активистом националистической организации
«Аксьон франсез», руководимой писателем и поли-
тическим деятелем Шарлем Моррасом. Патриоти-
ческие и даже монархические убеждения юности
подтолкнули Бернаноса пойти на фронт доброволь-
цем, несмотря па то, что из-за слабого здоровья он
был признан негодным для службы в армии. Берна-
нос — типичный представитель того поколения за-
падноевропейских интеллектуалов, которое, благо-
даря книгам Э. М. Ремарка известно как «потерян-
ное». В 1919 году, после четырех лет в окопах, он
выходит из «Аксьон франсез»; и сохраняемое до
конца жизни разочарование и Моррасом, и «пра-
1 Фрагменты ранних греческих философов.
Часть I. М., 1989. С. 202.
2 См.: Бернанос Ж. 1) Под солнцем сатаны. М.,
1978; 2) Сохранять достоинство. М., 1988.
239
вым» патриотизмом красной нитью проходит по
страницам этой книги. Так, Бернанос пишет: «Воз-
можно, ваше правительство будет стоить немного-
го, но оно всегда будет лучше, чем враг, и поэтому
мы довольны им, как и остальные. Дайте ему все,
что оно попросит, не требуя отчета, и вам скажут,
что эта последняя жертва незначительна, потому
что такой отчет был бы совершенно бесполезным. И
не шевелитесь, пока вам не прикажут, лучше подни-
мите руки вверх, ничего не трогайте, и тогда за вами
будет очень легко наблюдать». Наш читатель дол-
жен легко узнать пафос такого «патриотизма», по-
тому что именно им сегодня насыщен воздух Рос-
сии.
В 1917 году, во время одного из отпусков с фрон-
та Бернанос женился на Жанне Галъбер д'Арк, даль-
ней родственнице брата Жанны д'Арк. Этот брак
был хотя и не безоблачным (главным образом из-за
материальных проблем), но все же счастливым и
принес Жоржу и Жанне шестерых детей. В 1933
году Бернанос попал на мотоцикле в тяжелую ката-
строфу, долгое время был прикован к постели и
остался инвалидом.
Необходимость кормить семью толкает его вна-
чале в Испанию, на Мальорку, а затем, в 1938 году, в
Бразилию, где он и провел всю войну. Несмотря на
свой чуть ли не мистический страх перед радио, за-
метный и в «Униженных детях», Бернанос писал
тексты радиопередач для Би-Би-Си и для француз-
ских радиостанций. Вернувшись после войны во
Францию, он до последних дней занимался журна-
листикой. Умер он в июле 1948 года.
Война для Берианоса — определенный экзи-
стенциальный опыт, выражаясь языком философ-
240
ских трактатов. Или испытание, если перейти на
лексику религиозно-мистических медитаций, более
близкую автору. И дело здесь не в характерной для
христианина логике провиденциализма, «филосо-
фии трагедии», предполагающей за любым, даже
самым страшным, несчастьем некий скрытый выс-
ший смысл. Предполагающей, что война — либо ис-
купительное наказание за прошлое, либо максима-
льно эффективное наставление на будущее. Одна
из причин, в силу которой Бернаиос сторонится по-
добной логики в своих рассуждениях, — в том, что
европейская цивилизация в XX столетии уже слиш-
ком далеко ушла от благословенных времен, когда
«даже у самых законченных подлецов и извращен-
цев чувство присутствия Христа в Церкви» было не-
искоренимым. Если же теперь это чувство все же
оказалось вырвано с корнем, то какой прок в боже-
ственных наставлениях и наказаниях?
Но ость и другая, возможно, более существенная
для Бернапоса, причина. Дело в том, что провиден-
циализм в любом случае, еще до этих выводов-пред-
положений, пред-полагает, в самом точном смысле
этого глагола, бытие «войны-в-мире» или, по мень-
шей мере, «войны-и-мира». Это не та Война, кото-
рая является как «Отец всех вещей», потому что
здесь пред-полагается, что война не может быть, по
меньшей мере, Отцом мира. Опа лишается чистоты
феномена, если ее видят в «горизонте» мира. Мы
должны научиться смотреть войне в лицо; только
такой прямой взгляд, как убежден Бернанос, досто-
ин человека. Разыскивая же смысл войны для буду-
щего мира, усваивая ее уроки, мы теряем эту пози-
цию «лицом к лицу». Всякая война как бы «не реша-
ется назвать свое имя», но дело в том, что этого
241
имени у нее и нет. «Великие события или ниже или
выше всяких слов, великие события немы. И да бу-
дет так!»
Эта война трансцендентна миру, она приходит с
его обратной стороны. Это — не столько война («у
которой нет имени»), сколько состояние войны, о
котором Гегель писал, что оно «показывает субстан-
цию... как индивидуальность, развивающуюся в аб-
страктную отрицательность, как мощь, в которой
особая самостоятельность отдельных лиц и состоя-
ние их погруженности во внешнее наличное бытие
владения, а также и в природную жизнь ощущается
как нечто ничтожное; эта же мощь способствует со-
хранению всеобщей субстанции через образ мысли
этой субстанции, благодаря которому отдельные
лица жертвуют как чем-то суетным своим природ-
ным и обособленным наличным бытием»? Далекий
от спекулятивного языка философии Бернанос в
полной мере ощущает негативную мощь состояния
войны, а людей, объединенных отрицанием целого
и через отрицание это же целое сохраняющих и
утверждающих, он называет «верующими универ-
сальной церкви, церкви воинов, живых и мертвых».
Что же в этой церкви — напомним, для католика
Бернаноса слово «церковь» является священным, и
зря пользоваться им он не станет — будет соответ-
ствовать причастию? Не остается ли война в мире,
где Власть и Золото превратили Дух в полезную
вещь, в эрзац духовного, единственно возможным
хронотопом Священного? Во всяком случае, харак-
терный для «Униженных детей» антиклерикализм
3 Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. 3.
Философия духа. М., 1977. С. 364.
242
не раз позволяет предположить, что, по мнению ав-
тора, актуальная церковь Церковью уже не являет-
ся...
При чтении дневников Берианоса возникает
устойчивое ощущение, что он во что бы то ни стало
стремится забежать вперед, стремится не для того,
чтобы угадать контуры послевоенного мира, а с
иной целью. В своих предсказаниях он как раз, нао-
борот, чаще всего ошибается — достаточно вспом-
нить его предчувствие, что грядущая война будет
вестись уже без Гитлера. Это стремление связано,
скорее, с опытом предыдущей войны, с опытом заб-
вения. Еще до того, как произошло событие, Берна-
нос хочет подготовить все условия, чтобы память о
нем осталась целостной. Хотя слово «целостный»
не совсем точно. В западной историографии есть
термин, прекрасно передающий суть дела, но в оте-
чественный научный лексикон еще не вошед-
ший, — коммеморация. Буквальное его значение,
связанное с практиками захоронения и поминове-
ния близких, а следовательно, со стремлением со-
хранить память о них, позволяет использовать этот
термин и в более широком смысле. Об ушедшем в
иной мир близком человеке помнят до тех пор, пока
в памяти живет его лицо (некоторым счастливцам
удается даже разговаривать'.). В широком смысле
коммеморация — это стремление «оживить» про-
шлое, со всеми соответствующими техниками и ри-
туалами, с политическими стратегиями и риториче-
скими фигурами.
В этом отношении, механизмы коллективной па-
мяти работают так же, как и механизмы памяти ин-
дивидуальной. Война — это травматическое собы-
тие, и по законам психологической компенсации
243
память о нем будет, скорее всего, ложной. Мы мо-
жем сохранить в памяти все события войны, но тот
же самый закон компенсации услужливо расставит
их так, что они, эти события, станут элементами со-
вершенно ложной картины. Все элементы, каждый
по отдельности, истинны, а картина в целом — лож-
на. Чтобы избежать этого, следует сохранить не
только события, по и наше к ним отношение. Ин-
тенциональный акт, в котором рождается значение
события, — если мы его не сможем воспроизвести,
то и значение будет утрачено, событие окажется
бессмысленным, и произойти это может весьма ско-
ро. Более того, и само паше отношение, следова-
тельно, должно быть истинным, а нс ложным, долж-
но соответствовать вызову судьбы в облике войны.
Некоторые историки, из числа тех, что работали
со свидетельствами заключенных, прошедших че-
рез лагеря смерти, сталкиваются с аналогичной
проблемой.4 Они называют се проблемой «глубин-
ной памяти». Эта проблема не только психологиче-
ская, но и лингвистическая — нужно не только
вспомнить вытесненные в беспамятство события,
но и найти для рассказа о них соответствующий
язык. Для узников лагерей смерти это значило най-
ти в человеческом языке слова для нечеловеческих
состояний. Для Берианоса — найти в языке Мира
слова, передающие Войну.
Именно этим книга дневников Берианоса «Уни-
женные дети» интересна читателю нашей страны.
Страны, где память о той войне прошла через все
4 См. напр.: Friedlander S. When Memory Comes.
New York, 1979; Langer L. Holocaust Testimonies: The
Ruins of Memory. New Haven, 1991.
244
ступени и стадии ложных воспоминаний — мар-
шальских, генеральских, — через лейтенантскую и
окопную «правду». Был вырублен не один лес ради
того, чтобы все эти воспоминания увидели свет, а на
самом деле — для того чтобы навсегда похоронить
под грудой многотысячных тиражей живую память.
Не будет большим преувеличением сказать, что в
России первая правдивая и честная книга о второй
мировой войне, появившаяся спустя полвека после
ее окончания, — роман Виктора Астафьева «Про-
кляты и убиты». Книга с характерным девизом:
«Один только Бог знает правду об этой войне». Дело
не в том, что многие годы любая память о ней была
подконтрольна (и подцензурна) огромной армии
пропагандистов. Дело в том, что все, кто писал о
войне, всегда знали, в чем правда (а то, что ей не со-
ответствовало, было, следовательно, несуществен-
ным и не заслуживающим внимания). Тогда как еще
со времен Сократа известно: истина на стороне
того, кто не знает. Бернанос находится именно на
этой стороне.
В. Ю. Быстров
Бернанос Ж,
Б51 Униженные дети: Дневники 1939—1940 / Пер. с
фр. В. Ю. Быстрова. СПб.: «Владимир Даль», 2005. —
248 с. — (Сер. «Дневники XX века»).
ISBN 5-93615-046И
Французский писатель Ж. Бернанос (1888—1948) в
своих дневниках намеренно смешивает события и лич-
ные переживания двух мировых войн. Его внимание об-
ращено к самому образу войны, к Войне, которая, по ело-
вам Гераклита, — отец всех и царь всех».
УДК 82/821
ББК 84
Литературно-художешпвенное издание
Жорж Бернанос
УНИЖЕННЫЕ ДЕТИ
Дневник
1939—1940
Утверждено к печати
Редколлегией серии «Дневники XX века»
Редактор издательства Т. В, Глушенкова
ИД № 01286 от 22,03.2000
Подписано в печать 9.02.05. Формат 70x100 Ч32.
Бумага офсетная. Гарнитура Балтика. Печать офсетная.
Усл. печ, л. 10.4. Уч.-изд. л. 6.9. Тираж 1500 экз.
Тип. зак. № 3869
Издательство «Владимир Даль»
193036, Санкт-Петербург, ул. 7-я Советская, д. 19
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ГУП «Типография «Наука»
199034, Санкт-Петербург, 9лишит 12