♦♦♦♦ КРОК-ЦЕНТР
AlffllU
VOEPAHUL
WIIIIOIIU
A.C.IM
ДЖЕССИ
И
МОРГИАНА
СОБРАНИЕ
СОЧИНЕНИИ
КРОК-Центр
Екатеринбург
1993
ББК 84Р1
Г85
Составитель В. И. Бугров
А.Грин
Г85 Джесси и Моргиана: Сборник.— Екатеринбург:
КРОК-Центр, 1993,—576 с.
В четвертый том сочинений Александра Грина вошли рома-
ны «Бегущая по волнам», «Джесси и Моргиана» и сборник
рассказов «Знаменитая книга».
В пер.: 100000 экз. С15.
г 4734100000-11
8В2(03)-93
ISBN 5-85779-075-1 (том 4)
ISBN 5-85779-071-9
© КРОК-Центр, состав,
оформл., 1993
О Дезирада, как мало мы обрадо-
вались тебе, когда из моря вырос-
ли твои склоны, поросшие манце-
ниловыми лесами.
Л.Шадурн
ГЛАВА I
Мне рассказали, что я очутился в Лиссе благодаря
одному из тех резких заболеваний, какие наступают
внезапно. Это произошло в пути. Я был снят с поезда
при беспамятстве, высокой температуре и помещен в
госпиталь.
Когда опасность прошла, доктор Филатр, дружески
развлекавший меня все последнее время перед тем, как
я покинул палату,— позаботился приискать мне квар-
тиру и даже нашел женщину для услуг. Я был очень
признателен ему, тем более, что окна этой квартиры
выходили на море.
Однажды Филатр сказал:
— Дорогой Гарвей, мне кажется, что я невольно
удерживаю вас в нашем городе. Вы могли бы уехать,
когда поправитесь, без всякого стеснения из-за того, что
я нанял для вас квартиру. Бее же, перед тем как
путешествовать дальше, вам необходим некоторый
уют,— остановка внутри себя.
Он явно намекал, и я вспомнил мои разговоры с ним
о власти Несбывшегося. Эта власть несколько ослабела
5
благодаря острой болезни, но я все еще слышал иногда,
в душе, ее стальное движение, не обещающее исчезнуть
Переезжая из города в город, из страны в страну,
я повиновался силе более повелительной, чем страсть
или мания.
Рано или поздно, под старость или в расцвете лет,
Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь
понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди
своего мира, тягостно спохватись и дорожа каждым днем,
всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь раз-
глядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен
ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку,
чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты?
Между тем время проходит, и мы плывем мимо высо-
ких, туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня.
На эту тему я много раз говорил с Филатром. Но
этот симпатичный человек не был еще тронут прощаль-
ной рукой Несбывшегося, а потому мои объяснения не
волновали его. Он спрашивал меня обо всем этом и
слушал довольно спокойно, но с глубоким вниманием,
признавая мою тревогу и пытаясь ее усвоить.
Я почти оправился, но испытывал реакцию, вызван-
ную перерывом в движении, и нашел совет Филатра
полезным; поэтому, по выходе из госпиталя, я поселился
в квартире правого углового дома улицы Амилего,
одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем
конце улицы, близ гавани, за доком,— место корабель-
ного хлама и тишины, нарушаемой, не слишком назой-
ливо, смягченным, по расстоянию, зыком портового дня.
Я занял две большие комнаты: одна — с огромным
окном на море; вторая была раза в два более первой.
В третьей, куда вела вниз лестница,— помещалась при-
слуга. Старинная, чопорная и чистая мебель, старый
дом и прихотливое устройство квартиры соответствова-
ли относительной тишине этой части города. Из комнат,
расположенных под углом к востоку и югу, весь день не
уходили солнечные лучи, отчего этот ветхозаветный
покой был полон светлого примирения давно прошедших
лет с неиссякаемым, вечно новым солнечным пульсом.
Я видел хозяина всего один раз, когда платил деньги.
То был грузный человек с лицом кавалериста и тихими,
вытолкнутыми на собеседника голубыми глазами. Зай-
6
дя получить плату, он не проявил ни любопытства, ни
оживления, как если бы видел меня каждый день.
Прислуга, женщина лет тридцати пяти, медлитель-
ная и настороженная, носила мне из ресторана обеды й
ужины, прибирала комнаты и уходила к себе, зная
уже, что я не потребую ничего особенного и не пущусь
в разговоры, затеваемые большей частью лишь для того,
чтобы, болтая и ковыряя в зубах, отдаваться рассеян-
ному течению мыслей.
Итак, я начал там жить; и прожил я всего—двадцать
шесть дней; несколько раз приходил доктор Филатр.
ГЛАВА II
Чем больше я говорил с ним о жизни, сплине,
путешествиях и впечатлениях, тем более уяснял сущ-
ность и тип своего Несбывшегося. Не .скрою, что оно
было громадно и — может быть—потому так неотвязно.
Его стройность, его почти архитектурная острота вы-
росли из оттенков параллелизма. Я называю так двой-
ную игру, которую мы ведем с явлениями обихода и
чувств. С одной стороны, они естественно терпимы в
силу необходимости: терпимы условно, как ассигнация,
за которую следует получить золотом, но с ними нет
соглашения, так как мы видим и чувствуем их возмож-
ное преображение. Картины, музыка, книги давно ут-
вердили эту особость, и хотя пример стар, я беру его за
неимением лучшего. В его морщинах скрыта вся тоска
мира. Такова нервность идеалиста, которого отчаяние
часто заставляет опускаться ниже, чем он стоял,—
единственно из страсти к эмоциям.
Среди уродливых отражений жизненного закона и его
тяжбы с духом моим я искал, сам долго не подозревая
того,— внезапное отчетливое создание: рисунок или венок
событий, естественно свитых и столь же неуязвимых
подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре
наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого сти-
хотворения Таких строчек всегда—только четыре.
Разумеется, я узнавал свои желания постепенно и
часто не замечал их, тем упустив время вырвать корни
этих опасных растений. Они разрослись и скрыли меня
7
под своей тенистой листвой. Случалось неоднократно,
что мои встречи, мои положения звучали как обманчи-
вое начало мелодии, которую так свойственно человеку
желать выслушать прежде, чем -он закроет глаза. Горо-
да, страны время от времени приближали к моим
зрачкам уже начинающий восхищать свет едва наме-
ченного огнями, странного, далекого транспаранта,— но
все это развивалось в ничто; рвалось, подобно гнилой
пряже, натянутой стремительным челноком. Несбывшее-
ся, которому я протянул руки, могло восстать только
само, иначе я не узнал бы его и, действуя по примерно-
му образцу, рисковал наверняка создать бездушные
декорации. В другом роде, но совершенно точно, можно
видеть это на искусственных парках, по сравнению со
случайными лесными видениями, как бы бережно выну-
тыми солнцем из драгоценного ящика.
Таким образом я понял свое Несбывшееся и покорил-
ся ему.
Обо всем этом и еще много о чем—на тему о
человеческих желаниях вообще—протекали мои беседы
с Филатром, если он затрагивал этот вопрос.
Как я заметил, он не переставал интересоваться моим
скрытым возбуждением, направленным на предметы вооб-
ражения. Я был для него словно разновидность тюльпана,
наделенная ароматом, и если такое сравнение может
показаться тщеславным, оно все же верно по существу.
Тем временем Филатр познакомил меня со Стерсом,
дом которого я стал посещать. В ожидании денег, о чем
написал своему поверенному Лерху, я утолял жажду
движения вечерами у Стерса да прогулками в гавань,
где под тенью огромных корм, нависших над набереж-
ной, рассматривал волнующие слова, знаки Несбывше-
гося: «Сидней»,— «Лондон»,— «Амстердам»,— «Тулон»..
Я был или мог быть в городах этих, но имена гаваней
означали для меня другой «Тулон» и вовсе не тот
«Сидней», какие существовали действительно; надписи
золотых букв хранили неоткрытую истину.
Утро всегда обещает-.
говорит Монс,—
После долготерпенил днл
Вечер грустит и прощает-.
8
Так же, как «утро» Монса,— гавань обещает всегда;
ее мир полон необнаруженного значения, опускающего-
ся с гигантских кранов пирамидами тюков, рассеянного
среди мачт, стиснутого у набережных железными бока-
ми судов, где в глубоких щелях меж тесно сомкнутыми
бортами молчаливо, как закрытая книга, лежит в тени
зеленая морская вода. Не зная — взвиться или упасть,
клубятся тучи дыма огромных труб; напряжена и удер-
жана цепями сила машин, одного движения которых
довольно, чтобы спокойная под кормой вода рванулась
бугром.
Войдя в порт, я, кажется мне, различаю на горизон-
те, за мысом, берега стран, куда направлены бушприты
кораблей, ждущих своего часа; гул, крики, песня, демо-
нический вопль сирены — все полно страсти и обеща-
ния. А над гаванью—в стране стран, в пустынях и
лесах сердца, в небесах мыслей—сверкает Несбывшееся—
таинственный и чудный олень вечной охоты.
ГЛАВА Ш
Не знаю, что произошло с Лерхом, но я не получил от
него столь быстрого ответа, как ожидал. Лишь к концу
пребывания моего в Лиссе Лерх ответил, по своему
обыкновению, сотней фунтов, не объяснив замедления.
Я навещал Стерса и находил в этих посещениях
невинное удовольствие, сродни прохладе компресса,
приложенного на больной глаз. Стере любил игру в
карты, я — тоже, а так как почти каждый вечер к нему
кто-нибудь приходил, то я был от души рад перенести
часть остроты своего состояния на угадывание карт
противника.
Накануне дня, с которого началось многое, ради чего
сел я написать эти страницы, моя утренняя прогулка
по набережным несколько затянулась, потому что, вне-
запно проголодавшись, я сел у обыкновенной харчевни,
перед ее дверью, на террасе, обвитой растениями типа
плюща с белыми и голубыми цветами. Я ел жареного
мерлана, запивая кушанье легким красным вином.
Лишь утолив голод, я заметил, что против харчевни
швартуется, пароход, и, обождав, когда пассажиры его
9
начали сходить по трапу, я погрузился в созерцание
сутолоки, вызванной желанием скорее очутиться дома
или в гостинице. Я наблюдал смесь сцен, подмечая
черты усталости, раздражения, сдерживаемых или яв-
ных неистовств, какие составляют душу толпы, когда
резко меняется характер ее движения. Среди экипажей,
родственников, носильщиков, негров, китайцев, пасса-
жиров, комиссионеров и попрошаек, гор багажа и тре-
ска колес я увидел акт величайшей неторопливости,
верности себе до последней мелочи, спокойствие, прини-
мая во внимание обстоятельства, почти развратное,—
так неподражаемо, безупречно и картинно произошло
сошествие по трапу неизвестной молодой девушки, по-
видимому небогатой, но, казалось, одаренной тайнами
подчинять себе место, людей и вещи.
Я заметил ее лицо, когда оно появилось над бортом
среди саквояжей и сбитых на сторону шляп. Она сошла
медленно, с задумчивым интересом к происходящему
вокруг нее. Благодаря гибкому сложению, или иной
причине, она совершенно избежала толчков. Она ничего
не несла, ни на кого не оглядывалась и никого не
искала в толпе глазами. Так спускаются по лестнице
роскошного дома к почтительно распахнутой двери. Ее
два чемодана плыли за ней на головах смуглых носиль-
щиков. Коротким движением тихо протянутой руки,
указывающей, как поступить, чемоданы были водруже-
ны прямо на мостовой, поодаль от парохода, и она села
на них, смотря перед собой разумно и спокойно, как
человек, вполне уверенный, что совершающееся должно
совершаться и впредь согласно ее желанию, но без
какого бы то ни было утомительного с ее стороны
участия.
Эта тенденция, гибельная для многих, тотчас оправ-
дала себя. К девушке подбежали комиссионеры и не-
сколько других личностей как потрепанного, так и
благопристойного вида, создав атмосферу нестерпимого
гвалта. Казалось, с девушкой произойдет то же, чему
подвергается платье, если его—чистое, отглаженное,
спокойно висящее на вешалке — срывают торопливой
рукой.
Отнюдь... Ничем не изменив себе, с достоинством
переводя взгляд от одной фигуры к другой, девушка
ю
сказала что-то всем понемногу, раз рассмеялась, раз
нахмурилась, медленно протянула руку, взяла карточку
одного из комиссионеров, прочла, вернула бесстрастно
и, мило наклонив головку, стала читать другую. Ее
взгляд упал на подсунутый уличным торговцем стакан
прохладительного питья; так как было действительно
жарко, она, подумав, взяла стакан, напилась и вернула
его с тем же видом присутствия у себя дома, как во
всем, что делала. Несколько волосатых рук, вытянув-
шись над ее чемоданами, бродили по воздуху, ожидая
момента схватить и помчать, но все это, по-видимому,
мало ее касалось, раз не был еще решен вопрос о
гостинице. Вокруг нее образовалась группа услужли-
вых, корыстных и любопытных, которой, как по прика-
зу, сообщилось ленивое спокойствие девушки.
Люди суетливого, рвущего день на клочки мира
стояли, ворочая глазами, она же по-прежнему сидела
на чемоданах, окруженная незримой защитой, какую
дает чувство собственного достоинства, если оно врож-
денное и так слилось с нами, что сам человек не
замечает его, подобно дыханию.
Я наблюдал эту сцену не отрываясь. Вокруг девушки
постепенно утих шум; стало так почтительно и прилич-
но, как будто на берег сошла дочь некоего фантастиче-
ского начальника всех гаваней мира. Между тем на ней
были (мысль невольно соединяет власть с пышностью)
простая батистовая шляпа, такая же блузка с матрос-
ским воротником и шелковая синяя юбка. Ее потертые
чемоданы казались блестящими потому, что она сидела
на них. Привлекательное, с твердым выражением лицо
девушки, длинные ресницы спокойно-веселых темных
глаз заставляли думать по направлению чувств, вызы-
ваемых ее внешностью. Благосклонная маленькая рука,
опущенная на голову лохматого пса,—такое напраши-
валось сравнение к этой сцене, где чувствовался глухой
шум Несбывшегося.
Едва я понял это, как она встала; вся ее свита с
возгласами и чемоданами кинулась к экипажу, на
задке которого была надпись «Ютель Дувр*. Подойдя,
девушка раздала мелочь и уселась с улыбкой полного
удовлетворения. Казалось, ее занимает решительно все,
что происходит вокруг.
11
Комиссионер вскочил на сиденье рядом с возницей,
экипаж тронулся, побежавшие сзади оборванцы отста-
ли, и, проводив взглядом умчавшуюся по мостовой пыль,
я подумал, как думал неоднократно, что передо мной,
может быть, снова мелькнул конец нити, ведущей к
запрятанному клубку.
Не скрою,—я был расстроен, и не оттого только, что
в лице неизвестной девушки увидел привлекательную
ясность существа, отмеченного гармонической цельно-
стью, как вывел из впечатления. Ее краткое пребывание
на чемоданах тронуло старую тоску о венке событий,
о ветре, поющем мелодии, о прекрасном камне, найден-
ном среди гальки. Я думал, что ее существо, может
быть, отмечено особым законом, перебирающим жизнь с
властью сознательного процесса, и что, став в тень
подобной судьбы, я наконец мог бы увидеть Несбывше-
еся. Но печальнее этих мыслей — печальных потому, что
они были болезненны, как старая рана в непогоду,—
явилось воспоминание многих подобных случаев, о кото-
рых следовало сказать, что их по-настоящему не было.
Да, неоднократно повторялся обман, принимая вид
жеста, слова, лица, пейзажа, замысла, сновидения и
надежды, и, как закон, оставлял по себе тлен. При
желании я мог бы разыскать девушку очень легко.
Я сумел бы найти общий интерес, естественный по-
вод не упустить ее из поля своего зрения и так или
иначе встретить желаемое течение неоткрытой реки.
Самым тонким движениям насущного души нашей я
смог бы придать как вразумительную, так и приличную
форму. Но я не доверял уже ни себе, ни другим, ни
какой бы то ни было громкой видимости внезапного
обещания.
По всем этим основаниям я отверг действие и воз-
вратился к себе, где провел остаток дня среди книг.
Я читал невнимательно, испытывая смуту, нахлынув-
шую с силой сквозного ветра. Наступила ночь, когда,
усталый, я задремал в кресле.
Меж явью и сном встало воспоминание о тех мину-
тах в вагоне, когда я начал уже плохо сознавать свое
положение. Я помню, как закат махал красным платком
в окно, проносящееся среди песчаных степей. Я сидел,
полузакрыв глаза, и видел странно меняющиеся профи-
12
ли спутников, выступающие один из-за другого, как на
медали. Вдруг разговор стал громким, переходя, каза-
лось мне, в крик; после того губы беседующих стали
шевелиться беззвучно, глаза сверкали, но я перестал
соображать. Вагон поплыл вверх и исчез.
Больше я ничего не помнил,—жар помрачил мозг.
Не знаю, почему в тот вечер так назойливо предста-
вилось мне это воспоминание; но я готов был признать,
что его тон необъяснимо связан со сценой на набереж-
ной. Дремота вила сумеречный узор. Я стал думать о
девушке, на этот раз с поздним раскаянием.
Уместны ли в той игре, какую я вел сам с собой,—
банальная осторожность? бесцельное самолюбие? даже—
сомнение? Не отказался ли я от входа в уже раскры-
тую дверь только потому, что слишком хорошо по-
мнил большие и маленькие лжи прошлого? Был полный
звук, верный тон,—я слышал его, но заткнул уши,
мнительно вспоминая прежние какофонии. Что, если
мелодия была предложена истинным на сей раз ор-
кестром?!
Через несколько столетних переходов желания чело-
века достигнут отчетливости художественного синтеза.
Желание избегнет муки смотреть на образы своего мира
сквозь неясное, слабо озаренное полотно нервной смуты.
Оно станет отчетливо, как насекомое в янтаре. Я, по
сравнению, имел предстать таким людям, как «Дюран-
да» Летьерри предстоит стальному Левиафану Трансат-
лантической линии. Несбывшееся скрывалось среди гор,
и я должен был принять в расчет все дороги в направ-
лении этой стороны горизонта. Мне следовало ловить
все намеки, пользоваться каждым лучом среди туч и
лесов. Во многом—ради многого—я должен был дейст-
вовать наудачу.
Едва я закрепил некоторое решение, вызванное та-
ким оборотом мыслей, как прозвонил телефон, и, ото-
гнав полусон, я стал слушать. Это был Филатр. Он
задал мне несколько вопросов относительно моего состо-
яния. Он пригласил также встретиться завтра у Стерса,
и я обещал.
Когда этот разговор кончился, я, в странной толчее
чувств, стеснительной, как сдержанное дыхание, позво-
нил в отель «Дувр». Делам такого рода обычна мысль,
13
что все, даже посторонние, знают секрет вашего настро-
ения. Ответы, самые безучастные, звучат как улика.
Ничто не может так внезапно приблизить к чужой
жизни, как телефон, оставляя нас невидимыми, и тот-
час, по желанию нашему,— отстранить, как если бы мы
не говорили совсем. Эти бесцельные для факта сообра-
жения отметят, может быть, слегка то неспокойное
состояние, с каким начал я разговор.
Он был краток. Я попросил вызвать Анну Макферсон,
приехавшую сегодня е пароходом «Гранвиль». После
незначительного молчания деловой голос служащего
объявил мне, что в гостинице нет упомянутой дамы, и
я, зная, что получу такой ответ, помог недоразумению
точным описанием костюма и всей наружности неизве-
стной девушки.
Мой собеседник молчаливо соображал. Наконец он
сказал:
— Вы говорите, следовательно, о барышне, недавно
уехавшей от нас на вокзал. Она записалась—«Биче
Сениэль».
С большей, чем ожидал, досадой я послал замечание.
— Отлично. Я спутал имя, выполняя некое поруче-
ние. Меня просили также узнать»
Я оборвал фразу и водрузил трубку на место. Это
было внезапным мозговым отвращением к бесцельным
словам, какие начал я произносить по инерции. Что
переменилось бы, узнай я, куда уехала Биче Сениэль?
Итак, она продолжала свой путь—наверное в духе
безмятежного приказания жизни, как это было на
набережной,— а я опустился в кресло, внутренне за-
стегнувшись и пытаясь увлечься книгой, по первым
строкам которой видел уже, что предстоит скука сче-
том из пятисот страниц.
Я был один, в тишине, отмериваемой стуком часов.
Тишина мчалась, и я ушел в область спутанных очер-
таний. Два раза подходил сон, а затем я уже не
слышал и не помнил его приближения.
Так, незаметно уснув, я пробудился с восходом солнца.
Первым чувством моим была улыбка. Я приподнялся и
уселся в порыве глубокого восхищения,— несравненного,
чистого удовольствия, вызванного эффектной неожи-
данностью.
14
Я спал в комнате, о которой упоминал, что ее стена,
обращенная к морю, была, по существу, огромным ок-
ном. Оно шло от потолочного карниза до рамы в полу,
а по сторонам на фут не достигало стен. Его створки
можно было раздвинуть так, что стекла скрывались. За
окном, внизу, был узкий выступ, засаженный цветами.
Я проснулся при таком положении восходящего над
чертой моря солнца, когда его лучи проходили внутрь
комнаты вместе с отражением волн, сыпавшихся на
экране задней стены.
На потолке и стенах неслись танцы солнечных при-
видений. Вихрь золотой сети сиял таинственными ри-
сунками. Лучистые веера, скачущие овалы и кидающи-
еся из угла в угол огневые черты были, как полет в
стены стремительной золотой стаи, видимой лишь в
момент прикосновения к плоскости. Эти пестрые ковры
солнечных фей, мечущийся трепет которых, не прекра-
щая ни на мгновение ткать ослепительный арабеск,
достиг неистовой быстроты, были везде — вокруг, под
ногами, над головой. Невидимая рука чертила странные
письмена, понять значение которых было нельзя, как в
музыке, когда она говорит. Комната ожила. Казалось,
не устоя пред нашествием отскакивающего с воды
солнца, она вот-вот начнет тихо кружиться. Даже на
моих руках и коленях беспрерывно соскальзывали яр-
кие пятна. Все это менялось неуловимо, как будто в
встряхиваемой искристой сети бились прозрачные мо-
тыльки. Я был очарован и неподвижно сидел среди
голубого света моря и золотого—по комнате. Мне было
отрадно. Я встал и, с легкой душой, с тонкой и
безотчетной уверенностью, сказал всему «Вам, знаки и
фигуры, вбежавшие с значением неизвестным и все же
развеселившие меня серьезным одиноким весельем,—
пока вы еще не скрылись—вверяю я ржавчину своего
Несбывшегося. Озарите и сотрите ее!»
Едва я окончил говорить, зная, что вспомню потом
эту полусонную выходку с улыбкой, как золотая сеть
смеркла; лишь в нижнем углу, у двери, дрожало еще
некоторое время подобие изогнутого окна, открытого на
поток искр, но исчезло и это. Исчезло также то настро-
ение, каким началось утро, хотя его след не стерся до
сего дня.
15
ГЛАВА IV
Вечером я отправился к Стерсу. В тот вечер у него
собрались трое: я, Андерсон и Филатр.
Прежде чем прийти к Стерсу, я прошел по набереж-
ной до того места, где останавливался вчера пароход.
Теперь на этом участке набережной не было судов, а
там, где сидела неизвестная мне Биче Сениэль, стояли
грузовые катки.
Итак,—это ушло, возникло и ушло, как если бы его
не было. Воскрешая впечатление, я создал фигуры из
воздуха, расположив их группой вчерашней сцены:
сквозь них блестели вечерняя вода и звезды огней
рейда. Сосредоточенное усилие помогло мне увидеть
девушку почти ясно; сделав это, я почувствовал еще
большую неудовлетворенность, так как точнее очертил
впечатление. По-видимому, началась своего рода «сер-
дечная мигрень»—чувство, которое я хорошо знал и
хотя не придавал ему особенного значения, все же
нашел, что такое направление мыслей действует как
любимый мотив. Действительно—это был мотив, и я,
отчасти развивая его, остался под его влиянием на
неопределенное время
Раздумывая, я был теперь крайне недоволен собой
за то, что оборвал разговор с гостиницей. Эта торопли-
вость— стремление заменить ускользающее положи-
тельным действием—часто вредила мне. Но я не мог
снова узнавать то, чего уже не захотел узнавать, как
бы ни сожалел об этом теперь. Кроме того, прелестное
утро, прогулка, возвращение сил и привычное отчисле-
ние на волю случая всего, что не совершенно определено
желанием, перевесили этот недочет вчерашнего дня
Я мысленно подсчитал остатки сумм, которыми мог
располагать и которые ждал от Лерха: около четырех
тысяч. В тот день я получил письмо: Лерх извещал,
что лишь недавно вернувшись из поездки по делам,
он, не ожидая скорого требования денег, упустил сде-
лать распоряжение, а возвратясь, послал — как я
и просил—тысячу. Таким образом, я не беспокоился
о деньгах.
С набережной я отправился к Стерсу, куда пришел,
уже застав Филатра и Андерсона.
16
Стере, секретарь ирригационного комитета, был вы-
сок и белокур. Красивая голова, спокойная курчавая
борода, громкий голос и истинно мужская улыбка,
изредка пошевеливающаяся в изгибе усов,— отличались
впечатлением силы.
Круглые очки, имеющие сходство с глазами птицы, и
красные скулы Андерсона, инспектора технической
школы, соответствовали коротким вихрам волос на его
голове; он был статен и мал ростом.
Доктор Филатр, нормально сложенный человек, с
спокойными движениями, одетый всегда просто и хоро-
шо, увидев меня, внимательно улыбнулся и, крепко
пожав руку, сказал:
— Вы хорошо выглядите, очень хорошо, Гарвей.
Мы уселись на террасе. Дом стоял отдельно, среди
сада, на краю города.
Стере выиграл три раза подряд, затем я получил
карты, достаточно сильные, чтобы обойтись без при-
купки.
В столовой, накрывая на стол и расставляя приборы,
прислуга Стерса разговаривала с сестрой хозяина отно-
сительно ужина.
Я был заинтересован своими картами, однако начи-
нал хотеть есть и потому с удовольствием слышал, как
Дэлия Стере назначила подавать в одиннадцать, следо-
вательно—через час. Я соображал также, будут ли на
этот раз пирожки с ветчиной, которые я очень любил и
не ел нигде таких вкусных, как здесь, причем Дэлия
уверяла, что это выходит случайно.
— Ну,—сказал мне Стере, сдавая карты,— вы поку-
паете? Ничего?! Хорошо.— Он дал карты другим, по-
смотрел свои и объявил:—Я тоже не покупаю.
Андерсон, затем Филатр прикупили и спасовали.
— Сражайтесь,— сказал доктор,— а мы посмотрим,
что сделает на этот раз Гарвей.
Ставки по условию разыгрывались небольшие, но мне
не везло, и я был несколько раздражен тем, что проиг-
рывал подряд. Но на ту ставку у меня было сносное
каре: четыре десятки и шестерка; джокер мог быть
у Стерса, поэтому следовало держать ухо востро.
Итак, мы повели обычный торг, я — медленно и
беспечно, Стере — кратко и сухо, но с торжественностью
17
двух слепых, ведущих друг друга к яме, причем каж-
дый старается обмануть жертву.
Андерсон, смотря на нас, забавлялся, так были мы
все увлечены ожиданием финала; Филатр собирал карты.
Вошла Дэлия, девушка с поблекшим лицом, загоре-
лым и скептическим, такая же белокурая, как ее брат,
и стала смотреть, как я с Стерсом, вперив взгляд во
лбы друг другу, старались увеличить—выигрыш или
проигрыш?—никто не знал, что.
Я чувствовал у Стерса сильную карту—по едва
приметным особенностям манеры держать себя; но силь-
нее ли моей? Может быть, он просто меня пугал?
Наверное, то же самое думал он обо мне.
Дэлию окликнули из столовой, и она ушла, бросив:
— Гарвей, смотрите не проиграйте.
Я повысил ставку. Стере молчал, раздумывая—со-
гласиться на нее или накинуть еще. Я был в отличном
настроении, но тщательно скрывал это.
— Принимаю,— ответил наконец Стере.— Что у вас?
Он приглашал открыть карты. Одновременно с зву-
ком его слов мое сознание, вдруг выйдя из круга игры,
наполнилось повелительной тишиной, и я услышал осо-
бенный женский голос, сказавший с ударением: «.„Бегу-
щая по волнам». Это было, как звонок ночью. Но более
ничего не было слышно, кроме шума в ушах, поднявше-
гося от резких ударов сердца да треска карт, по ребру
которых провел пальцами доктор Филатр.
Изумленный явлением, которое, так очевидно, не имело
никакой связи с происходящим, я спросил Андерсона:
— Вы сказали что-нибудь в этот момент?
— О нет!—ответил Андерсон.—Я никогда не мешаю
игроку думать.
Недоумевающее лицо Стерса было передо мной, и я
видел, что он сидит молча. Я и Стере, занятые схват-
кой, могли только называть цифры. Пока это пробегало
в уме, впечатление полного жизни женского голоса
оставалось непоколебленным.
Я открыл карты без всякого интереса к игре, проиг-
рал пяти трефам Стерса и отказался играть дальше.
Галлюцинация—или то, что это было,—выключила
меня из настроения игры. Андерсон обратил внимание
на мой вид, сказав:
18
— С вами что-то случилось?!
— Случилась интересная вещь,—ответил я, желая уз-
нать, что скажут другие.—Когда я играл, я был исключи-
тельно поглощен соображениями игры. Как вы знаете, не-
возможны посторонние рассуждения, если в руках кара В
это время я услышал—сказанные вне или внутри меня—
слова: «Бегущая по волнам». Их произнес незнакомый
женский голос. Поэтому мое настроение слетела
— Вы слышали, Филатр?—сказал Стере.
— Да. Что вы услышали?
— «Бегущая по волнам»,—повторил я с недоумением.—
Слова ясные, как ваши слова.
Все были заинтересованы. Вскоре, сев ужинать, мы
продолжали обсуждать случай. О таких вещах отлично
говорится вечером, когда нервы настороже. Дэлия, сде-
лав несколько обычных замечаний иронически-серьез-
ным тоном, явно указывающим, что она не подсмеива-
ется только из вежливости, умолкла и стала слушать,
критически приподняв брови.
— Попробуем установить,—сказал Стере,—не было ли
вспомогательных агентов вашей галлюцинации. Так, я
однажды задремал и услышал разговор. Это было похоже
на разговор за стеной, когда слова неразборчивы. Смысл
разговора можно было понять по интонациям, как упреки
и оправдания. Слышались ворчливые, жалобные и гневные
ноты. Я прошел в спальню, где из умывального крана
быстро капала вода, так как его неплотно завернули.
В трубе шипел и бурлил, всхлипывая, воздух. Таким обра-
зом, поняв, что происходит, я рассеял внушение. Поэтому
зададим вопрос: не проходил ли кто-нибудь мимо террасы?
Во время игры Андерсон сидел спиной к дому, лицом
к саду; он сказал, что никого не видел и ничего не
слыхал. То же сказал Филатр, и, так как никто, кроме
меня, не слышал никаких слов, происшествие это оста-
лось замкнутым во мне. На вопросы, как я отнесся к
нему, я ответил, что был, правда, взволнован, но теперь
лишь стараюсь понять.
— В самом деле,— сказал Филатр,— фраза, которую
услышал Гарвей, может быть объяснена только глубоко
затаенным ходом наших психических часов, где не
видно ни стрелок, ни колесец. Что было сказано перед
тем, как вы услышали голос?
19
— Что? Стере спрашивал, что у меня на картах,
приглашая открыть.
— Так.—Филатр подумал немного.—Заметьте, как
это выходит: «Что у вас?» Ответ слышал один Гарвей, и
ответ был: «Бегущая по волнам».
— Но вопрос относился ко мне,— сказал я.
— Да. Только вы были предупреждены в ответе.
Ответ прозвучал за вас, и вы нам повторили его.
— Это не объяснение,— возразил Андерсон после
того, как все улыбнулись.
— Конечно, не объяснение. Я делаю простое сопо-
ставление, которое мне кажется интересным. Согласен,
можно объяснить происшествие двойным сознанием Ри-
бо, или частичным бездействием некоторой доли мозга,
подобным уголку сна в нас, бодрствующих как целое
Так утверждает Бишер. Но сопоставление очевидно. Оно
напрашивается само, и, как ответ ни загадочен,— если
допустить, что это—ответ,—скрытый интерес Гарвея
дан таинственными словами, хотя их прикладной смысл
утерян. Как ни поглощено внимание игрока картами,
оно связано в центре, но свободно по периферии. Оно
там в тени, среди явлений, скрытых тенью. Слова
Стерса: «Что у вас?» могли вызвать разряд из области
тени раньше, чем, соответственно, блеснул центр вни-
мания. Ассоциация с чем бы то ни было могла быть
мгновенной, дав неожиданные слова, подобные трещи-
нам на стекле от попавшего в него камня. Направление,
рисунок, число и длина трещин не могут быть высчита-
ны заранее, ни сведены обратным путем к зависимости
от сопротивления стекла камню. Таинственные слова
Гарвея есть причудливая трещина бессознательной сферы.
Действительно—так могло быть, но, несмотря на
складность психической картины, которую набросал
Филатр, я был странно задет. Я сказал:
— Почему именно слова Стерса вызвали трещину?
— Так чьи же?
Я хотел сказать, что, допуская действие чужой
мысли, он самым детским образом считается с расстоя-
нием, как будто такое действие безрезультатно за
пределами четырех футов стола, разделяющих игроков,
но, не желая более затягивать спор, заметил только, что
объяснения этого рода сами нуждаются в объяснениях.
20
— Конечно,— подтвердил Стере.—Если недостовер-
но, что мой обычный вопрос извлек из подсознательной
сферы Гарвея представление необычное, то надо все
решать снова. А это недостоверно, следовательно, недо-
стоверно и остальное.
Разговор в таком роде продолжался еще некоторое
время, крайне раздражая Дэлию, которая потребовала,
наконец, переменить тему или принять успокоительных
капель. Вскоре после этого я распрощался с хозяевами
и ушел; со мной вышел Филатр.
Шагая в ногу, как солдаты, мы обогнули в молчании
несколько углов и вышли на площадь. Филатр пригла-
сил зайти в кафе. Это было так странно для моего
состояния, что я согласился. Мы заняли стол у эстрады
и потребовали вина. На эстраде сменялись певицы и
танцовщицы. Филатр стал снова развивать тему о тре-
щине на стекле, затем перешел к случаю с натурали-
стом Вайторном, который, сидя в саду, услышал разго-
вор пчел. Я слушал довольно внимательно.
Стук упавшего стула и чье-то требование за спиной
слились в эту минуту с настойчивым тактом танца.
Я запомнил этот момент потому, что начал испытывать
сильнейшее желание немедленно удалиться. Оно было
непроизвольно. Не могло быть ничего хуже такого со-
стояния, ничего томительнее и тревожнее среди веселой
музыки и яркого света. Еще не вставая, я заглянул в
себя, пытаясь найти причину и спрашивая, не утомлен
ли я Филатром. Однако было желание сидеть—именно
с ним—в этом кафе, которое мне понравилось. Но я уже
не мог оставаться. Должен заметить, что я повиновался
своему странному чувству с досадой, обычной при вся-
кой несвоевременной помехе. Я взглянул на часы, ска-
зал, что разболелась голова, и ушел, оставив доктора
допивать вино.
Выйдя на тротуар, я остановился в недоумении, как
останавливается человек, стараясь угадать нужную ему
дверь, и, подумав, отправился в гавань, куда неизменно
попадал вообще, если гулял бесцельно. Я решил теперь,
что ушел из кафе по причине простой нервности, но
больше не жалел уже, что ушел.
«Бегущая по волнам».. Никогда еще я не размышлял
так упорно о причуде сознания, имеющей относитель-
21
ный смысл,—смысл шелеста за спиной, по звуку кото-
рого невозможно угадать, какая шелестит ткань. Лег-
кий ночной ветер, сомнительно умеряя духоту, кружил
среди белого света электрических фонарей тополевый
белый пух. Б гавани его намело по угольной пыли у
каменных столбов и стен так много, что казалось, что
север смешался с югом в фантастической и знойной
зиме. Я шел между двух молов, когда за вторым от
меня увидел стройное парусное судно с корпусом, напо-
минающим яхту. Его водоизмещение могло быть около
ста пятидесяти тонн. Оно было погружено в сон.
Ни души я не заметил на его палубе, но, подходя
ближе, увидел с левогр борта вахтенного матроса. Си-
дел он на складном стуле и спал, прислонясь к борту.
Я остановился неподалеку. Было пустынно и тихо.
Звуки города сливались в один монотонный неясный
шум, подобный шуму отдаленно едущего экипажа;
вблизи меня—плеск воды и тихое поскрипывание ка-
ната единственно отмечали тишину. Я продолжал смот-
реть на корабль. Его коричневый корпус, белая палуба,
высокие мачты, общая пропорциональность всех частей
и изящество основной линии внушали почтение. Это
было судно-джентльмен. Свет дугового фонаря мола
ставил'его отчетливые очертания на границе сумерек, в
дали которых виднелись черные корпуса и трубы паро-
ходов. Корма корабля выдавалась над низкой в этом
месте набережной, образуя меж двумя канатами и
водой внизу навесный угол.
Мне так понравилось это красивое судно, что я пред-
ставил его своим. Я мысленно вошел по его трапу к себе,
в свою каюту, и я был—так мне представилось—с той
девушкой. Не было ничего известно, почему это так, но
я некоторое время удерживал представление.
Я отметил, что воспоминание о той девушке не уходи-
ло; оно напоминало всякое другое воспоминание, удер-
жанное душой, но с верным живым оттенком. Я время
от времени взглядывал на него, как на привлекатель-
ную картину. На этот раз оно возникло и отошло
отчетливее, чем всегда. Наконец мысли переменились
Желая узнать название корабля, я обошел его, став
против кормы, и, всмотревшись, прочел полукруг рель-
ефных золотых букв: БЕГУЩАЯ ПО ВОЛНАМ.
22
ГЛАВА V
Я вздрогнул,— так стукнула в виски кровь. Вздох—
не одного изумления,— большего, сложнейшего чувст-
ва,—задержал во мне биение громко затем заговорив-
шего сердца. Два раза я перевел дыхание, прежде чем
смог еще раз прочесть и понять эти удивительные
слова, бросившиеся в мой мозг, как залп стрел. Этот
внезапный удар действительности по возникшим за
игрой странным словам был так внезапен, как если
человек схвачен сзади. Я был закружен в мгновенно
обессилевших мыслях. Так кружится на затерянном
следу пес, обнюхивая последний отпечаток ноги.
Наконец, настойчиво отведя эти чувства, как отво-
дят рукой упругую, мешающую смотреть листву, я стал
одной ногой на кормовой канат, чтобы ближе нагнуться
к надписи. Она притягивала меня. Я свесился над
водой, тронутой отдаленным светом. Надпись находи-
лась от меня на расстоянии шести-семи футов. Пре-
красно была озарена она скользившим лучом. Слово
«Бегущая» лежало в тени, «по» было на границе тени и
света, и заключительное «волнам» сияло так ярко, что
заметны были трещины в позолоте.
Убедившись, что имею дело с действительностью, я
отошел и сел на чугунный столб собрать мысли. Они
развертывались в такой связи между собой, что требовался
более мощный пресс воли, чем тогда мой, чтобы охватить
их все одной, главной мыслью; ее не было. Я смотрел в тьму,
в ее глубокие синие пятна, где мерцали отражения огней
рейда. Я ничего не решал, но знал, что сделаю, и мне это
казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопре-
деленном и точен среди неизвестности.
Встав, я подошел к трапу и. громко сказал:
— Эй, на корабле!
Вахтенный матрос спал или, быть может, слышал
мое обращение, но оставил его без ответа.
Я не повторил окрика. В этот момент я не чувство-
вал запрета, обычного, хотя и незримого, перед само-
вольным входом в чужое владение. Видя, что часовой
неподвижен, я ступил на трап и очутился на палубе.
Действительно, часовой спал, опустив голову на ру-
ки, протянутые по крышке бортового ящика. Я никогда
23
не видел, чтобы простой матрос был одет так, как этот
неизвестный человек. Его дорогой костюм из тонкого
серого шелка, воротник безукоризненно белой рубашки
с синим галстуком и крупным бриллиантом булавки,
шелковое белое кепи, щегольские ботинки и кольца на
смуглой руке, изобличающие возможность платить
большие деньги за украшения,— все эти вещи были
несвойственны простой службе матроса. Кроме того—
смуглые, чистые руки, без шершавости и мозолей, и
упрямое, дергающееся во сне, худое лицо с черной,
заботливо расчесанной бородой являли без других до-
казательств, прямым внушением черт, что этот человек
не из низшей команды судна. Колеблясь разбудить его,
я медленно прошел к трапу кормовой рубки, так как из
ее приподнятых люков шел свет. Я надеялся застать
там людей. Уже я занес ноту, как меня удержало и
остановило легкое невидимое движение. Я повернулся и
очутился лицом к лицу с вахтенным.
Он только что кончил зевать. Его левая рука была
засунута в карман брюк, а правая, отгоняя сон, про-
шлась по глазам и- опустилась, потирая большим паль-
цем концы других. Это был высокий, плечистый чело-
век, выше меня, с наклоном вперед. Хотя его опущенные
веки играли в невозмутимость, под ними светилось
плохо скрытое удовольствие—ожидание моего смуще-
ния. Но я не был ни смущен, ни сбит и взглянул ему
прямо в глаза. Я поклонился.
— Что вы здесь делаете?—строго спросил он, мед-
ленно произнося эти слова и как бы рассматривая их
перед собой.— Как вы попали на палубу?
— Я взошел по трапу,— ответил я дружелюбно, без
внимания к возможным недоразумениям с его стороны,
так как полагал, что моя внешность достаточно крас-
норечива в любой час и в любом месте.—Я вас оклик-
нул, вы спали. Я поднялся и, почему-то не решившись
разбудить вас, хотел пойти вниз.
— Зачем?
— Я рассчитывал найти там кого-нибудь. Как
я вижу,— прибавил я с ударением,— мне следует на-
звать себя: Томас Гарвей.
Вахтенный вытащил руку из кармана. Его тяжелые
глаза совершенно проснулись, и в них отметилась нере-
24
шительность чувств — помесь флегмы и бешенства. Дол-
жно быть, первая взяла верх, так как, сжав тубы, он
неохотно наклонил голову и сухо ответил:
— Очень хорошо. Я — капитан Вильям Гез. Какому
обстоятельству обязан я таким ранним визитом?
Но и более неприветливый тон не мог бы обескура-
жить меня теперь. Я был на линии быстро восходящего
равновесия, под защитой всегр этого случая, во всем
объеме его еще не установленного значения.
— Капитан Гез,— сказал я с улыбкой,— если счи-
тать третий час ночи началом дня,— я, конечно, явился
безумно рано. Боюсь, что вы сочтете повод неуважитель-
ным. Однако необходимо объяснить, почему я взошел на
палубу. Некоторое время я был болен, и мое состояние,
по мнению врачей, станет еще лучше, чем теперь, если
я немного попутешествую. Было признано, что плавание
на парусном судне, несложное существование, лишенное
даже некоторых удобств, явится, так сказать, грубой
физиологической правдой, необходимой телу иногда
точно так, как грубая правда подчас излечивает недуг
моральный. Сегодня, прогуливаясь, я увидел этот ко-
рабль. Он, сознаюсь, меня пленил. Откладывать свое
дело я не решился, так как не знаю, когда вы подни-
мете якорь, и подумал, что завтра могу уже не застать
нас. Во всяком случае — прошу меня извинить. Я в
состоянии заплатить, сколько надо, и с этой стороны у
нас не было бы причины остаться недовольным. Мне
также совершенно безразлично, куда вы направитесь.
Затем, надеюсь, что вы меня поняли,—я думаю, что
устранил досадное недоразумение. Остальное зависит
теперь от вас.
Пока я говорил это, Гез уже мне ответил. Ответ
заключался в смене выражений его лица, значение
которой я мог определить как сопротивление. Но разго-
вор только что начался, и я не терял надежды.
— Я почти уверен, что откажу вам,—сказал Гез,—
тем более, что это судно не принадлежит мне. Его
владелец—Браун, компания «Арматор и Груз». Прошу
нас сойти вниз, где нам будет удобнее говорить.
Он произнес это вежливым ледяным тоном вынуж-
денного усилия. Его жест рукой по направлению к
трапу был точен и сух.
25
Я спустился в ярко озаренное помещение, где, кроме
нас двух, никого не было. Беглый взгляд, брошенный
мной на обстановку, не дал впечатления, противореча-
щего моему настроению, но и не разъяснил ничего, хотя
казалось мне, когда я спускался, что будет иначе. Я увидел
комфорт и беспорядок. Я шел по замечательному ковру.
Отделка помещения обнаруживала богатство строителя
корабля.. Мы сели на небольшой диван, и в полном
свете я окончательно рассмотрел Геза.
Его внешность можно было изучать долго и остаться
при запутанном результате. При передаче лица авторы,
как правило, бывают поглощены фасом, но никто не
хочет признать значения профиля. Между тем профиль
замечателен потому, что он есть основа силуэта—
одного из наиболее резких графических решений целого.
Не раз профиль указывал мне второго человека в
одном,— как бы два входа с разных сторон в одно
помещение. Я отвожу профилю значение комментария и
только в том случае не вспоминаю о нем, если профиль
и фас, со всеми промежуточными сеченйями, уравнены
духовным балансом. Но это встречается так редко, что
является исключением. Равно нельзя было присоединить
к исключениям лицо Геза. Его профиль шел от корней
волос откинутым, нервным лбом — почти отвесной ли-
нией длинного носа, тоскливой верхней и упрямо выда-
ющейся нижней губой — к тяжелому, круто завернуто-
му подбородку. Линия обрюзгшей щеки, подпирая глаз,
внизу была соединена с мрачным усом. Согласно языку
лица, оно выказывалось в подавленно-настойчивом вы-
ражении. Но этому лицу, когда оно было обращено
прямо,— широкое, насупленное, с нервной игрой скла-
док широкого лба — нельзя было отказать в привлека-
тельной и оригинальной сложности. Его черные краси-
вые глаза внушительно двигались под изломом низких
бровей. Я не понимал, как могло согласоваться это
сильное и страстное лицо с флегматическим тоном Геза —
настолько, что даже ощущаемый в его словах ход
мыслей казался невозмутимым. Не без основания ожи-
дал я, в силу противоречия этого, неприятного, по его
смыслу, эффекта, что подтвердилось немедленно.
— Итак,— сказал Гез, когда мы уселись,—я мог бы
взять пассажира только с разрешения Брауна. Но, при-
26
знаюсь, я против пассажира на грузовом судне С этим
всегда выходят какие-нибудь неприятности или хлопоты.
Кроме того, моя команда получила вчера расчет, и я не
знаю, скоро ли соберу новый комплект. Возможно, что
«Бегущая» простоит месяц, прежде чем удастся наладить
рейс. Советую вам обратиться к другому капитану.
Он умолк и ничем не выразил желания продолжать
разговор. Я обдумывал, что сказать, как на палубе
раздались шаги и возглас: «Ха-ха!», сопровождаемый,
должно быть, пьяным широким жестом.
Видя, что я не встаю, Гез пошевелил бровью, при-
стально осмотрел меня с головы до ног и сказал:
— Это вернулся наконец Бутлер. Прошу вас не
беспокоиться. Я немедленно возвращусь.
Он вышел, шагая тяжело и широко, наклонив голо-
ву, как если бы боялся стукнуться лбом. Оставшись
один, я осмотрелся внимательно. Я плавал на различ-
ных судах, а потому был убежден, что этот корабль, по
крайней мере при его постройке, не предназначался
перевозить кофе или хлопок. О том говорили как его
внешний вид, так и внутренность салона. Большие
круглые окна—«иллюминаторы», диаметром более двух
футов, какие никогда не делаются на грузовых кораб-
лях, должны были ясно и элегантно озарять днем. Их
винты, рамы, весь медный прибор отличался тонкой
художественной работой. Венецианское зеркало в мас-
сивной раме из серебра; небольшие диваны, обитые
дорогим серо-зеленым шелком; палисандровая отделка
стен; карнизы, штофные портьеры, индийский ковер и
три электрических лампы с матовыми колпаками в
фигурной бронзовой сетке были предметами подлинной
роскоши—в том виде, как это технически уместно на
корабле. На хорошо отполированном, отражающем лам-
пы столе—дымчатая хрустальная ваза со свежими
розами. Вокруг нее, среди смятых салфеток и стаканов
с недопитым вином, стояли грязные тарелки. На ковре
валялись окурки. Из приоткрытых дверей буфета све-
шивалась грязная тряпка.
Услышав шаги, я встал и, не желая затягивать
разговора, спросил Геза по его возвращении,—будет ли
он против, если Браун даст мне согласие плыть на
«Бегущей» в отдельной каюте и за приличную плату.
27
— Вы считаете, что бесполезно говорить об этом со
мной’
— Мне показалось,— заметил я,— что ваше мнение
связано не в мою пользу такими соображениями, кото-
рые являются уважительными для вас.
Гез медлил. Я видел, что мое намерение снестись с
Брауном задело его. Я проявил вежливую настойчи-
вость и изъявил желание поступить наперекор Гезу.
— Как вам будет угодно,— сказал Гез.— Я остаюсь
при своем, о чем говорил.
— Не спорю.— Мое дружелюбное оживление прошло,
сменясь досадой,—Проиграв дело в одной инстанции,
следует обратиться к другой.
Сознаюсь, я сказал лишнее, но не раскаялся в том:
поведение Геза мне очень не нравилось.
— Проиграв дело в низшей инстанции!—ответил он,
вдруг вспыхнув. Его флегма исчезла, как взвившаяся от
ветра занавеска; лицо неприятно и дерзко оживилось.—
Кой черт все эти разговоры? Я капитан, а потому пока
что хозяин этого судна. Вы можете поступать, как
хотите.
Это была уже непростительная резкость, и в другое
время я, вероятно, успокоил бы его одним вниматель-
ным взглядом, но почему-то я был уверен, что, минуя
все, мне предстоит в скором времени плыть с Гезом на
его корабле «Бетущая по волнам», а потому решил не
давать более повода для обиды. Я приподнял шляпу и
покачал головой.
— Надеюсь, мы уладим как-нибудь этот вопрос,—
сказал я, протягивая ему руку, которую он пожал
весьма сухо.—Самые невинные обстоятельства толкают
меня сломать лед. Может быть, вы не будете сердиться
впоследствии, если мы встретимся.
«Разговор кончен, и я хочу, чтобы ты убрался отсю-
да»,— сказали его глаза. Я вышел на палубу, где увидел
пожилого, рябого от оспы человека с трубкой в зубах
Он стоял, прислонясь к мачте. Осмотрев меня замкну-
тым взглядом, этот человек сказал вышедшему со мной
Гезу:
— Все-таки мне надо пойти; я, может быть, отыгра-
юсь. Что вы на это скажете?
— Я не дам денег,— сказал Гез круто и зло.
28
— Вы отдадите мне мое жалованье,—мрачно про-
должал человек с трубкой,— иначе мы расстанемся.
— Бутлер, вы получите жалованье завтра, когда
протрезвитесь, иначе у вас не останется ни гроша.
— Хорошо!—вскричал Бутлер, бывший, как я уга-
дал, старшим помощником Геза.— Прекрасные вы гово-
рите слова! Вам ли выступать в роли опекуна, когда
даже околевшая кошка знает, что вы представляете
собой по всем кабакам — настоящим, прошлым и буду-
щим?! Могу тратить свои деньги, как я желаю.
Гез не ответил, но проклятия, которые он сдержал,
отпечатались на его лице. Энергия этого заряда выли-
лась в его обращении ко мне. Неприязненный, но хлад-
нокровный джентльмен исчез. Тон обращения Геза на-
поминал брань.
— Ну как,— сказал он, стоя у трапа, когда я начал
идти по нему,— правда, «Бегущая по волнами красива,
как «Гентская кружевница»? («Гентская кружевница»
было судно, потопленное лет сто назад пиратом Киддом
Вторым за его удивительную красоту, которой все
восхищались.) Да, это многие признают. Если бы я
рассказал вам его историю, его стоимость, если бы вы
увидели его на ходу и побыли на нем один день,—
вы еще не так просили бы меня взять вас в плавание.
У вас губа не дура.
— Капитан Гез!—вскричал я, разгневанный тем бо-
лее, что Бутлер, подойдя, усмехнулся.— Если мне дейст-
вительно придется плыть на корабле этом и вы зайдете
в мою каюту, я постараюсь загладить вашу грубость, во
всяком случае, более ровным обращением с вами.
Он взглянул на меня насмешливо, но тотчас его лицо
приняло растерянный вид. Страшно удивив меня, Гез
поспешно и взволнованно произнес:
— Да, я виноват, простите! Я расстроен! Я взбешен!
Вы не пожалеете в случае неудачи у Брауна. Впрочем,
обстоятельства складываются так, что нам с вами не по
пути. Желаю вам всего лучшего!
Не знаю, что подействовало неприятнее,— грубость
Геза или этот его странный порыв. Пожав плечами, я
спустился на берег и, значительно отойдя, обернулся,
еще раз увидев высокие мачты «Бегущей по волнам», с
уверенностью, что Гез, или Браун, или оба вместе
29
должны будут отнестись к моему намерению самым
положительным образом.
Я направился домой, не замечая, где иду, потеряв
чувство места и времени. Потрясение еще не улеглось.
Ход предчувствий, неуловимых, как только я начинал
подробно разбирать их, был слышен в глубине сердца,
не даваясь сознанию. Ряд никогда не испытанных
состояний, из которых я не выбрал бы ни одного,
отмечался в мыслях моих редкими сочетаниями слов,
подобных разговору во сне, и я был не властен прогнать
их. Одно, противу рассудка, я чувствовал, без всяких
объяснений и доказательств,—это, что корабль Геза и
неизвестная девушка Биче Сениэль должны иметь
связь. Будь я спокоен, я отнесся бы к своей идее о
сближении корабля с девушкой как к дикому суеверию,
но теперь было иначе,— представления возникали с той
убедительностью, как бывает при горе или испуге.
Ночь прошла скверно. Я видел сны,—много тяжелых и
затейливых снов. Меня мучила жажда. Я просыпался, пил
воду и засыпал снова, преследуемый нашествием мыслей,
утомительных, как неправильная задача с ускользнувшей
ошибкой. Это были расчеты чувств между собой после
события, расстроившего их естественное течение.
В девять часов утра я был на ногах и поехал к
Филатру в наемном автомобиле. Только с ним мог
я говорить о делах этой ночи, и мне было необходимо,
существенно важно знать, что он думает о таком
повороте «трещины на стекле*.
ГЛАВА VI
Хотя было рано, Филатр заставил ждать себя очень
недолго. Через три минуты, как я сел в его кабинете,
он вошел, уже одетый к выходу, и предупредил, что
должен быть к десяти часам в госпитале. Тотчас он
обратил внимание на мой вид, сказав:
— Мне кажется, что с вами что-то произошло!
— Между конторой Угольного синдиката и углом
набережной,—сказал я,— стоит замечательное парусное
судно. Я увидел его ночью, когда мы расстались. Назва-
ние этого корабля—«Бегущая по волнам».
30
— Как!—сказал Филатр, изумленный более, чем
даже я ожидал.— Это не шутка?! Но.„ позвольте... Ниче-
го, я слушаю вас.
— Оно стоит и теперь.
Мы взглянули друг на друга и некоторое время
сидели молча. Филатр опустил глаза, медленно припод-
няв брови; по выразительному его лицу прошел нервный
ток. Он снова посмотрел на меня.
— Да, это бьет,— заметил он.— Но есть продолже-
ние, конечно?
Предупреждая его невысказанное подозрение, что я
мог видеть «Бегущую по волнам» раньше, чем пришел
вчера к Стерсу, я сказал о том отрицательно и передал
разговор с Гезом.
— Вы согласитесь,— прибавил я при конце своего
рассказа,—что у меня могло быть только это желание.
Никакое иное действие не подходит. По-видимому, я
должен ехать, если не хочу остаться на всю жизнь с
беспомощным и глупым раскаянием.
— Да,— сказал Филатр, протягивая сигару в воз-
дух к воображаемой пепельнице.—Все так, положение,
как ни верти, щекотливое. Впрочем, это—часто вопрос
денег. Мне кажется, я вам помогу. Дело в том, что
я лечил жену Брауна, когда, по мнению других врачей,
не было уже смысла ее лечить. Назло им или из
любезности ко мне, но она спаслась. Как я вижу, Гез
ссылается на Брауна, сам будучи против вас, и это
верная примета, что Браун сошлется на Геза. Поэтому
я попрошу вас передать Брауну письмо, которое сейчас
напишу.
Договаривая последние слова, Филатр быстро уселся
за стол и взял перо.
— С трудом соображаю, что писать,— сказал он,
оборачиваясь ко мне виском и углом глаза
Он потер лоб и начал писать, произнося написанное
вслух по мере того, как оно заполняло лист бумаги.
— Заметьте,— сказал Филатр, останавливаясь,—
что Браун—человек дела, выгоды, далекий от нас с
вами, и все, что, по его мнению, напоминает причуду,
тотчас замыкает его. Теперь дальше. «Когда-то, в счаст-
ливый для вас и для меня день, вы сказали, что
исполните' мое любое желание. От всей души я надеял-
31
ся, что такая минута не наступит; затруднить вас я
считал непростительным эгоизмом. Однако случилось,
что мой пациент и родственник...»
— Эта дипломатическая неточность или, короче го-
воря, безвредная ложь, надеюсь, не имеет значения?—
спросил Филатр; затем продолжал писать и читать:
«...родственник, Томас Гарвей, вручитель сего письма,
нуждается в путешествии на обыкновенном парусном
судне. Это ему полезно и необходимо после болезни.
Подробности он сообщит лично. Как я его понял, он не
прочь был бы сделать рейс-другой в каюте...»
— Как странно произносить эти слова,— перебил
себя Филатр.—А я их даже пишу: «...каюте корабля
«Бегущая по волнам», который принадлежит вам. Вы
крайне обяжете меня содействием Гарвею. Надеюсь, что
здоровье вашей глубоко симпатичной супруги продол-
жает не внушать беспокойства. Прошу вас...»
— ...и так далее,— прикончил Филатр, покрывая
конверт размашистыми строками адреса.
Он вручил мне письмо и пересел рядом со мной.
Пока он писал, меня начал мучить страх, что судно
Геза ушло.
— Простите, Филатр,— сказал я, объяснив ему
это.— Нетерпение мое велико!
Я встал. Пристально, с глубокой задумчивостью смотря
на меня, встал и доктор. Он сделал рукой полуудержи-
вающий жест, коснувшись моего плеча; медленно отвел
руку, начал ходить по комнате, остановился у стола,
рассеянно опустил взгляд и потер руки.
— Как будто следует нам еще что-то сказать друг
другу, не правда ли?
— Да, но что?—ответил я.— Я не знаю. Я, как вы,
любитель догадываться. Заниматься этим теперь было
бы то же, что рисовать в темноте с натуры.
— Вы правы, к сожалению. Да. Со мной никогда не
было ничего подобного. Уверяю вас, я встревожен и
поглощен всем этим. Но вы напишете мне с дороги?
Я узнаю, что произошло с вами?
Я обещал ему и прибавил:
— А не уложите ли и вы свой чемодан, Филатр?!
Вместе со мной?!
Филатр развел руками и улыбнулся.
32
— Это заманчиво,— сказал он,— но... но., но..—Его
взгляд одно мгновение задержался на небольшом порт-
рете, стоявшем среди бронзовых вещиц письменного
стола. Только теперь увидел и я этот портрет—фото-
графию красивой молодой женщины, смотрящей в упор,
чуть наклонив голову.
— Ничто не вознаградит меня,— сказал Филатр,
закуривая и резко бросая спичку.—Как ни своеобразен,
как ни аскетичен, по-своему, конечно, ваш внутренний
мир,— вы, дорогой Гарвей, хотите увидеть смеющееся
лицо счастья. Не отрицайте. Но на этой дороге я не
получу ничего, потому что мое желание не может быть
выполнено никем. Оно просто и точно, но оно не сбудет-
ся никогда. Я вылечил много людей, но не сумел
вылечить свою жену. Она жива, но все равно что
умерла. Это ее портрет. Она не вернется сюда. Все
остальное не имеет для меня никакого смысла.
Сказав так и предупреждая мои слова, даже мое
молчание, которые, при всей их искренности, должны
были только затруднить этот внезапный момент взгля-
да на открывшееся чужое сердце, Филатр позвонил и
сказал слуге, чтобы подали экипаж. Не прощаясь окон-
чательно, мы условились, что я сообщу ему о посещении
мной Брауна.
Мы вышли вместе и расстались у подъезда. Вспрыг-
нув на сиденье, Филатр отъехал и обернулся, крикнув:
— Да, я этим не..—Остальное я не расслышал.
ГЛАВА VII
Контора Брауна «Арматор и Груз», как большинство
контор такого типа, помещалась на набережной, очень
недалеко, так что не стоило брать автомобиль. Я отпу-
стил шофера и, едва вошел в гавань, бросил тревожный
взгляд к молу, где видел вчера «Бегущую по волнам».
Хотя она была теперь сравнительно далеко от меня,
я немедленно увидел ее мачты и бушприт на том же
месте, где они были ночью. Я испытал полное облегчение.
День был горяч, душен, как воздух над раскаленной
плитой. Несколько утомясь, я задержал шаг и вошел
под полотняный навес портовой таверны утолить жажду.
2 «Джесси и Морги а на»
33
Среди немногих посетителей я увидел взволнованно-
го матроса, который, размахивая забытым, в возбужде-
нии, стаканом вина и не раз собираясь его выпить, но
опять забывая, крепил свою речь резкой жестикуля-
цией, обращаясь к компании моряков, занимавших уг-
ловой стол. Пока я задерживался у стойки, стукнуло
мне в слух слово «Гез», отчего я, также забыв свой
стакан, немедленно повернулся и вслушался.
— Я его не забуду,— говорил матрос.—Я плаваю
двадцать лет. Я видел столько капитанов, что если их
сразу сюда впустить, не хватит места всем стать на
одной ноге. Я понимаю так, что Гез сущий дьявол. Не
приведи бог служить под его командой. Если ему кто
не понравится, он вымотает из него все жилы. Я вам
скажу: это бешеный человек. Однажды он так хватил
плотника по уху, что тот обмер и не мог встать более
часа: только стонал. Мне самому попало; больше за мои
ответы. Я отвечать люблю так, чтобы человек весь
позеленел, а придраться не мог. Но пусть он бешеный,
это еще с полгоря. Он вредный, мерзавец. Ничего не
угадаешь по его роже, когда он подзывает тебя. Может
быть, даст стакан водки, а может быть—собьет с ног.
Это у него—вдруг. Бывает, что говорит тихо и разумно,
как человек, но если не так взглянул или промолчал—
«понимай, мол, как знаешь, отчего я молчу»—и готово.
Мы все измучились и сообща решили уйти. Ходит слух,
что уж не первый раз команда бросала его посреди
рейса. Что же?! На его век дураков хватит!
Он умолк, оставшись с открытым ртом и смотря на
свой стакан в злобном недоумении, как будто видел там
ненавистного капитана; потом разом осушил стакан и
стал сердито набивать трубку. Все это касалось меня.
— О каком Гезе вы говорите?—спросил я.—Не о том
ли, чье судно называется «Бегущая по волнам»?
— Он самый, сударь,—ответил матрос, тревожно
посмотрев мне в лицо.—Вы, значит, знаете, что это за
человек, если только он человек, а не бешеная собака!
— Я слышал о нем,—сказал я, поддерживая разго-
вор с целью узнать как можно больше о человеке, в
обществе которого намеревался пробыть неопределенное
время.—Но я не встречался с ним. Действительно ли он
изверг и негодяй?
34
— Совершенная..— начал матрос, поперхнувшись и
побагровев, с торжественной медленностью присяги,
должно быть, намереваясь прибавить—«истинам, как за
моей спиной, перебивая ответ матроса, вылетел неожи-
данный, резкий возглас: «Чепуха!» Человек подошел к
нам. Это был тоже матрос, опрятно одетый, грубого и
толкового вида.
— Совершенная чепуха,—сказал он, обращаясь ко
мне, но смотря на первого матроса.—Я не знаю, какое
вам дело до капитана Геза, но я — а вы видите, что я
не начальство, что я такой же матрос, как этот гор-
лан,— он презрительно уставил взгляд в лицо опешив-
шему оратору,— и я утверждаю, что капитан Гез, во-
первых, настоящий моряк, а во-вторых, отличнейший и
добрейшей души человек. Я служил у него с января по
апрель. Почему я ушел—это мое дело, и Гез в том не
виноват. Мы сделали два рейса в Гор-Сайн. Из всей
команды он не сказал никому дурного слова, а наш
брат—что там вилять—сами знаете, народ пестрый.
Теперь этот человек говорит, что Гез избил плотника.
Из остальных делал котлеты. Кто же поверит этакому
вранью? Мы получали порцион лучший, чем на военных
судах. По воскресеньям нам выдавали бутылку виски
на троих. Боцману и скорому на расправу Бутлеру,
старшему помощнику, капитан при мне задал здоровен-
ный нагоняй за то, что тот погрозил повару кулаком.
Тогда же Бутлер сказал: «Черт вас поймет!» Капитан
Гез собирал нас, бывало, и читал вслух такие истории,
о каких мы никогда не слыхивали. И если промеж нас
случалась ссора, Гез говорил одно: «Будьте добры друг
к другу. От зла происходит зло».
Кончив, но, видимо, имея еще много чего сказать в
пользу капитана Геза, матрос осмотрел всех присутст-
вующих, махнул рукой и, с выражением терпеливого
неодобрения, стал слушать взбешенного хулителя Геза.
Я видел, что оба они вполне искренни и что речь
заступника возмутила обвинителя до совершенного не-
истовства. В одну минуту проревел он не менее десятка
имен, взывая к их свидетельскому отсутствию. Он клял-
ся, предлагал идти с ним на какое-то судно, где есть
люди, пострадавшие от Геза еще в прошлом году, и
закончил ехидным вопросом: отчего защитник так мало
2»
36
служил на «Бегущей по волнам»? Тот с достоинством, но
с не меньшей запальчивостью рассказал, как он забо-
лел, отчего взял расчет по прибытии в Лисс. Запутав-
шись в крике, оба стали ссылаться на одних и тех же
лиц, так как выяснилось, что хулитель и защитник
знают многих из тех, кто служил у Геза в разное время.
Начались бесконечные попреки и оценки, брань и ярость
фактов, сопровождаемых биением кулака в грудь. Как
ни был я поглощен этим столкновением, я все же должен
был спешить к Брауну.
Вывеска конторы «Арматор и Груз» была отсюда
через три дома. Я вошел в прохладное помещение с
опущенными на солнечной стороне занавесями, где сре-
ди деловых столов, перестрелки пишущих машин и
сдержанных разговоров служащих ко мне вышел угрю-
мый человек в золотых очках.
Прошло несколько минут ожидания, пока он, доло-
жив обо мне, появился из кабинета Брауна; уже не
угрюмо, а приветливо поклонясь, он открыл дверь, и я,
войдя в кабинет, увидел одного из главных хозяев, с
которым мне следовало теперь говорить.
ГЛАВА VIH
Я был очень рад, что вижу дельца, настоящего
дельца, один вид которого создавал ясное настроение
дела и точных ощущений текущей минуты. Так как я
разговаривал с ним первый раз в жизни, а он меня
совершенно не знал,— не было опасений, что наш разго-
вор выйдет из делового тона в сомнительный, сочувст-
вующий тон, почти неизбежный, если дело касается
лечебной морской прогулки. В противном случае, по
обстоятельствам дела, я мог возбудить подозрение в
сумасбродстве, вызывающее натянутость. Но Браун едва
ли любил рассматривать яйцо на свет. Как собеседник,
это был человек хронически несвободной минуты, по-
жертвованной ближнему ради морально обязывающего
пойти навстречу письма.
Рыжие остриженные волосы Брауна торчали с пра-
вильностью щетины на щетке. Сухая, высокая голова с
гладким затылком, как бы намеренно крепко сжатые
36
губы и так же крепко, цепко направленный прямо в
лицо взгляд черных прищуренных глаз производили
впечатление точного математического прибора. Он был
долговяз, нескладен, уверен и внезапен в движениях;
одет элегантно; разговаривая, он держал карандаш,
гладя его концами пальцев. Он гладил его то быстрее,
то тише, как бы дирижируя порядок и появление слов.
Прочтя письмо бесстрастным движением глаз, он согнул
угол бритого рта в заученную улыбку, откинулся на
кресло и громким, хорошо поставленным голосом объя-
вил мне, что ему всегда приятно сделать что-нибудь для
Филатра или его друзей.
— Но,— прибавил Браун, скользнув пальцами по
карандашу вверх,— возникла неточность. Судно это не
принадлежит мне; оно собственность Геза, и хотя он,
как я думаю,— тут, повертев карандаш, Браун уставил
его конец в подбородок,— не откажет мне в просьбе
уступить вам каюту, вы все же сделали бы хорошо,
потолковав с капитаном.
Я ответил, что разговор был и что капитан Гез не
согласился взять меня пассажиром на борт «Бегущей по
волнам». Я прибавил, что говорю с ним, Брауном, един-
ственно по указанию Геза о принадлежности корабля
ему. Это положение дела я представил без всех его
странностей, как обычный случай или естественную
помеху.
У Брауна мелькнуло в глазах неизвестное мне сооб-
ражение. Он сделал по карандашу три задумчивые
скольжения, как бы сосчитывая главные свои мысли, и
дернул бровью так, что не было сомнения в его замеша-
тельстве. Наконец, приняв прежний вид, он посвятил
меня в суть дела.
— Относительно капитана Геза,— задумчиво сказал
Браун,—я должен вам сообщить, что этот человек
почти навязал мне свое судно. Гез некогда служил у
меня. Да, юридически я являюсь собственником этого
крайне мне надоевшего корабля; и так произошло
оттого, что Вильям Гез обладает воистину змеиным
даром горячего, толкового убеждения,— правильнее,
способности закружить голову человеку тем, что ему
совершенно не нужно. Однажды он задолжал крупную
сумму. Спасая корабль от ареста, Гез сумел вытащить
37
от меня согласие внести корабль в мой реестр. По
запродажным документам, не стоившим мне ни гроша,
оно значится моим, но не более. Когда-то я знал отца
Геза. Сын ухитрился привести с собою тень покойника—
очень хорошего, неглупого человека—и яростно умолял
меня спасти «Бегущую по волнам». Как вы видите,—
Браун показал через плечо карандашом на стену, где в
щегольских рамах красовались фотографии пароходов,
числом более десяти,— никакой особой корысти извлечь
из такой сделки я не мог бы при всем желании, а
потому не вижу греха, что рассказал вам. Итак, у нас
есть козырь против капризов Геза. Он лежит в моих
с ним взаимных отношениях. Вы едете; это решено, и
я напишу Гезу записку, содержание которой даст ему
случай оказать вам любезный прием. Гез—сложный,
очень тяжелый человек. Советую вам быть с ним насто-
роже, так как никогда нельзя знать, как он поступит.
Я выслушал Брауна без смущения В моей душе
накрепко была закрыта та дверь, за которой тщетно
билось и не могло выбиться ощущение щекотливости,
даже, строго говоря, насилия, к которому я прибегал
среди этих особых обстоятельств действия и места.
Окончив речь, Браун повернулся к столу и покрыл
размашистым почерком лист блокнота, запечатав его в
конверт резким, успокоительным движением. Я спросил,
не знает ли он истории корабля, на что, несколько
помедлив, Браун ответил:
— Оно приобретено Гезом от частного лица. Но не
могу вам точно сказать, от кого и за какую сумму.
Красивое судно, согласен. Теперь оно отчасти приспо-
соблено для грузовых целей, но его тип—парусный
особняк. Оно очень быстроходно, и, отправляясь завтра,
вы, как любитель, испытаете удовольствие скользить как
бы на огромном коньке, если будет хороший ветер.—
Браун взглянул на барометр.—Должен быть ветер.
— Гез сказал мне, что простоит месяц.
— Это ему мгновенно пришло в голову. Он уже был
сегодня и говорил про завтрашний день. Я знаю даже
его маршрут: Гель-Гью, Тоуз, Кассет, Зурбаган. Вы еще
зайдете в Дагон за грузом железных изделий. Но это
лишь несколько часов расстояния.
— Однако у него не осталось ни одного матроса.
38
— О, не беспокойтесь об этом. Такие для других
трудности — для Геза все равно, что снять шляпу с
гвоздя. Уверен, что он уже набил кубрик головорезами,
которым только мигни, как их явится легион.
Я поблагодарил Брауна и, получив крепкое напутствен-
ное рукопожатие, вышел с намерением употребить все уси-
лия, чтобы смягчить Гезу явную неловкость его положения.
ГЛАВА IX
Не зная еще, как взяться за это, я подошел к судну
и увидел, что Браун прав: на палубе виднелись матро-
сы. Но это не был отборный, красивый народ хорошо
поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез
взял первых попавшихся под руку.
Справясь, я разыскал Геза в капитанской каюте. Он
сидел за столом с Бутлером, проверяя бумаги и отсчи-
тывая на счетах.
— Очень рад вас видеть,— сказал Гез после того,
как я поздоровался и уселся. Бутлер слегка улыбнулся,
и мне показалось, что его улыбка относится к Гезу.—
Вы были у Брауна?
Я отдал ему письмо. Он распечатал, прочел, взглянул
на меня, на Бутлера, который смотрел в сторону, и
откашлялся.
— Следовательно, вы устроились,— сказал Гез, улы-
баясь и засовывая письмо в жилетный карман.—Я ис-
кренно рад за вас. Мне неприятно вспоминать ночной
разговор, так как я боюсь, не поняли ли вы меня
превратно. Я считаю большой честью знакомство с вами.
Но мои. правила действительно против присутствия
пассажиров на грузовом судне. Это надо понимать в
порядке дисциплины, и ни в каком более. Впрочем, я
уверен, что у нас с вами установятся хорошие отноше-
ния, Я вижу, вы любите море. Море! Когда произнесешь
это слово, кажется, что вышел гулять, посматривая на
горизонт. Море...—Он задумался, потом продолжал:—
Если Браун так сильно желает, я искренно уступаю и
перехожу в другой галс. Завтра чуть свет мы снимаемся.
Первый заход в Дагон. Оттуда повезем груз в Гель-Гью.
Когда вам будет угодно перебраться на судно?
39
Я сказал, что мое желание—перевезти вещи немед-
ленно. Почти приятельский тон Геза, его нежное отно-
шение к морю, вчерашняя брань и сегодняшняя учти-
вость заставили меня думать, что, по всей видимости, я
имею дело с человеком неуравновешенным, импульсив-
ным, однако умеющим обуздать себя. Итак, я захотел
узнать размер платы, а также, если есть время, взгля-
нуть на свою каюту.
— Вычтите из итога и накиньте комиссионные,—
сказал, вставая, Гез Бутлеру. Затем он провел меня по
коридору и, открыв дверь, стал на пороге, сделав рукой
широкий, приглашающий жест.
— Это одна из лучших кают,—сказал Гез, входя за
мной.— Вот умывальник, шкап для книг и несколько
еще мелких шкапчиков и полок для разных вещей. Стол—
общий, а впрочем, по вашему желанию, слуга доставит
сюда все, что вы пожелаете. Матросами я не могу
похвастаться. Я взял их на один рейс. Но слуга попался
хороший, славный такой мулат; он служил у меня
раньше, на «Эригоне».
Я был — смешно сказать—тронут: так теперешнее
обращение капитана звучало непохоже на его дрянной,
искусственно флегматичный и — потом — зверский тон
сегодняшней ночи. Неоспоримо-хозяйские права Геза
начали меня смущать; вздумай он категорически за-
явить их, я, по всей вероятности, счел бы нужным
извиниться за свое вторжение, замаскированное мнимы-
ми правами Брауна. Но отступить, то есть отказаться
от плавания, я теперь не мог. Я надеялся, что Гез
передумает сам, желая извлечь выгоду. К великому
моему удовольствию, он заговорил о плате, одном из
наилучших регуляторов всех запутанных положений.
— Относительно денег я решил так,— сказал Гез,
выходя из каюты,— вы уплачиваете за стол, помещение
и проезд двести фунтов. Впрочем, если это для вас
дорого, мы можем потолковать впоследствии.
Мне показалось, что из глаза в глаз Геза, когда он
умолк, перелетела острая искра удовольствия назвать
такую сумасшедшую цифру. Взбешенный, я пристально
всмотрелся в него, но не выдал ничем своего удивления.
Я быстро сообразил, что это мой козырь. Уплатив Гезу
двести фунтов, я мог более не считать себя обязанным
40
ему ввиду того, как обдуманно он оценил свою уступчи-
вость.
— Хорошо,— сказал я,—я нахожу сумму незатруд-
нительной. Она справедлива.
— Так,—ответил Гез тоном испорченного вдруг на-
строения. Возникла натянутость, но он тотчас ее замял,
начав жаловаться на уменьшение фрахтов; потом, как
бы спохватясь, попрощался:—Накануне отплытия всег-
да много хлопот. Итак, это дело решенное.
Мы расстались, и я отправился к себе, где немедлен-
но позвонил Филатру. Он был рад услышать, что дело
слажено, и мы условились встретиться в четыре часа
дня на «Бегущей по волнам», куда я рассчитывал
приехать значительно раньше. После этого мое время
прошло в сборах. Я позавтракал и уложил вещи, устав
от мыслей, за которые ни один дельный человек не дал
бы ломаного гроша; затем велел вынести багаж и
приехал к кораблю в то время, когда Гез сходил на
набережную. Его сопровождали Бутлер и второй по-
мощник— Синкрайт, молодой человек с хитрым, непри-
ятным лицом. Увидев меня, Бутлер вежливо поклонил-
ся, а Гез, небрежно кивнув, отвернулся, взял под руку
Синкрайта и стал говорить с ним. Он оглянулся на
меня, затем все трое скрылись в арке Трехмильного
проезда.
На корабле меня, по-видимому, ждали. Из дверей
кухни выглянула голова в колпаке, скрылась, и немед-
ленно явился расторопный мулат, который взял мои
вещи, поместив их в приготовленную каюту.
Пока он разбирал багаж, а я, сев в кресло, делал
ему указания, мы понемногу разговорились. Слугу звали
Гораций, что развеселило меня, как уместное напомина-
ние о Шекспире в одном из наиболее часто цитируемых
его текстов. Гораций подтвердил указанное Брауном
направление рейса, как сам слышал это, но в его
болтовне я не отметил ничего странного или особенного
по отношению к кораблю. Особенное было только во мне.
«Бехущая по волнам» шла без груза в Дагон, где
предстояло грузить ее тремястами ящиков железных
изделий. Наивно и представительно красуясь здоровен-
ной грудью, обтянутой кокосовой сеткой, выпячивая ее,
как петух, и скаля на каждом слове крепкие зубы,
41
Гораций, наконец, проговорился. Эта интимность воз-
никла вследствие золотой монеты и разрешения доку-
рить потухшую сигару. Его сообщение встревожило
меня больше, чем предсказания шторма.
— Я должен вам сказать, господин,— проговорил
Гораций, потирая ладони,—что будет очень, очень весе-
ло. Вы не будете скучать, если правда то, что я под-
слушал. В Дагоне капитан хочет посадить девиц, дам —
прекрасных синьор. Это его знакомые. Уже приготовле-
ны две каюты. Там уже поставлены: духи, хорошее
мыло, одеколон, зеркала; постлано тонкое белье. А так-
же закуплено много вина. Вино будет всем—и мне
и матросам.
— Недурно,—сказал я, начиная понимать, какого
рода дам намерен пригласить Гез в Дагоне.— Надеюсь,
они не его родственницы?
В выразительном лице Горация перемигнулось все,
от подбородка до вывернутых белков глаз. Он щелкнул
языком, покачал головой, увел ее в плечи и стал
хохотать.
— Я не приму участия в вашем веселье,—сказал я—
Но Гез может, конечно, развлекаться, как ему нравится
С этим я отослал мулата и запер дверь, размышляя
о слышанном.
Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а
также, в ожидании наживы, присочинять небылицы,
которыми надеются угодить, я ограничился тем, что
принял пока к сведению веселые планы Геза, и так как
вскоре после того был подан обед в каюту (капитан
отправился обедать в гостиницу), я съел его, очень
довольный одиночеством и кушаньями. Я докуривал
сигару, когда Гораций постучал в дверь, впустив изне-
могающего от зноя Филатра. Доктор положил на койку
коробку и сверток. Он взял мою руку левой рукой и
сверху дружески прикрыл правой.
— Что же это?—сказал он.— Я поверил по-настоя-
щему, только когда увидел на корме ваши слова и —
теперь—вас; я окончательно убедился. Но трудно ска-
зать, в чем сущность моего убеждения. В этой коробке
лежат карты для пасьянсов и шоколад, более ничего.
Я знаю, что вы любите пасьянсы, как сами говорили об
этом: «Пирамида» и «Красное-черное».
42
Я был тронут. По молчаливому взаимному соглаше-
нию мы больше не говорили о впечатлении случая с
«Бегущей по волнам», как бы опасаясь повредить его
странно наметившееся хрупкое очертание. Разговор был
о Гезе. После моего свидания с Брауном Филатр гово-
рил с ним в телефон, получив более полную характери-
стику капитана.
— По-видимому, ему нельзя верить,— сказал Фи-
латр.— Он вас, разумеется, возненавидел, но деньги ему
тоже нужны; так что хотя ругать вас он остережется,
но я боюсь, что его ненависть вы почувствуете. Браун
настаивал, чтобы я вас предупредил. Ссоры Геза много-
численны и ужасны. Он легко приходит в бешенство,
редко бывает трезв, а к чужим деньгам относится как
к своим. Знайте также, что, насколько я мог понять из
намеков Брауна, «Бегущая по волнам» присвоена Гезом
одним из тех наглых способов, в отношении которых
закон терзается, но молчит. Как вы относитесь ко всему
этому?
— У меня два строя мыслей теперь,— ответил я.—
Их можно сравнить с положением человека, которому
вручена шкатулка с условием: отомкнуть ее по приезде
на место. Мысли о том, что может быть в шкатулке,—
это один строй. А второй—обычное чувство путешест-
венника, озабоченного вдобавок душевным скрипом от-
ношений к тем, с кем придется жить.
Филатр пробыл у меня около часа. Вскоре разговор
перешел к интригам, которые велись в госпитале против
него, и обещаниям моим написать Филатру о том, что
будет со мной, но в этих обыкновенных речах неотступ-
но присутствовали слова: «Бегущая по волнам», хотя
мы и не произносили их. Наш внутренний разговор
был другой. След утреннего- признания Филатра еще
мелькал в его возбуждении. Я думал о неизвестном.
И сквозь слова каждый понимал другого в его тайном
полнее, чем это возможно в заразительном, увлекающем
признании.
Я проводил его и вышел с ним на набережную.
Расставаясь, Филатр сказал:
— Будьте с легкой душой и хорошим ветром!
Но по ощущению его крепкой, горячей руки и взгля-
ду я услышал больше, как раз то, что хотел слышать.
43
Надеюсь, что он также услышал невысказанное поже-
лание мое в моем ответе:
— Что бы ни случилось, я всегда буду помнить о вас.
Когда Филатр скрылся, я поднялся на палубу и сел
в тени кормового тента. Взглянув на звук шагов, я
увидел Синкрайта, остановившегося неподалеку и сде-
лавшего нерешительное движение подойти. Ничего не
имея против разговора с ним, я повернулся, давая
понять улыбкой, что угадал его намерение. Тогда он
подошел, и лишь теперь я заметил, что Синкрайт
сильно навеселе, сам чувствует это, но хочет держаться
твердо. Он представился, пробормотал о погоде и, ду-
мая, может быть, что для меня самое важное — обрести
чувство устойчивости, заговорил о Гезе.
— Я слышал,—сказал он, присматриваясь ко мне,—
что вы не поладили с капитаном. Верно, поладить с ним
трудно, но, если уж вы с ним поладили,— этот человек
сделает все. Я всей душой на его стороне; скажу прямо:
это—моряк. Может быть, вы слышали о нем плохие
вещи; смею вас уверить,— все клевета. Он вспыльчив и
самолюбив,— о, очень горяч! Замечательный человек!
Стоит вам пожелать—и Гез составит партию в карты
хоть с самим чертом. Велик в работе и маху не даст в
баре: три ночи может не спать. У нас есть также
библиотека. Хотите, я покажу ее вам? Капитан много
читает. Он и сам покупает книги. Да, это образованный
человек. С ним стоит поговорить.
Я согласился посмотреть библиотеку и пошел с
Синкрайтом. Остановясь у одной двери, Синкрайт вы-
нул ключи и открыл ее. Это была большая каюта,
обтянутая узорным китайским шелком. В углу стоял
мраморный умывальник с серебряным зеркалом и туа-
летным прибором. На столе черного дерева, замечатель-
ной работы, были бронзовые изделия, морские карты,
бинокль, часы в хрустальном столбе; на стенах — атмос-
ферические приборы. Хороший ковер и койка с тонким
бельем, с шелковым одеялом,— все отмечало любовь к
красивым вещам, а также понимание их тонкого дейст-
вия. Из полуоткрытого стенного углубления с дверцей
виднелась аккуратно уложенная стопа книг; несколько
книг валялось на небольшом диване. Ящик с книгами
стоял между стеной и койкой.
44
Я осматривался с недоумением, так как это помеще-
ние не могло быть библиотекой. Действительно, Синк-
райт тотчас сказал:
— Каково живет капитан? Это его каюта. Я ее
показал затем, что здесь во всем самый тонкий вкус.
Вот сколько книг! Он очень много читает. Видите, все
это книги, и самые разные.
Не сдержав досады, я ответил ему, что мои правила
против залезания в чужое жилье без ведома и согласия
хозяина.
— Это вы виноваты,— прибавил я.— Я не знал, куда
иду. Разве это библиотека?
Синкрайт озадаченно помолчал: так, видимо, изуми-
ли его мои слова.
— Хорошо,— сказал он угасшим тоном.—Вы сдела-
ли мне замечание. Оно, допустим, правильное замеча-
ние, однако у меня вторые ключи от всех помещений,
и...— Не зная, что еще сказать, он закончил:—Я думаю,
это пустяки. Да, это пустяки,—уверенно повторил Син-
крайт.— Мы здесь все — свои люди.
— Пройдем в библиотеку,—предложил я, не желая
останавливаться на его запутанных объяснениях.
Синкрайт запер каюту и провел меня за салон, где
открыл дверь помещения, окруженного по стенам ряда-
ми полок. Я определил на глаз количество томов тыся-
чи в три. Вдоль полок, поперек корешков книг, были
укреплены сдвижные медные полосы, чтобы книги не
выпадали во время качки. Кроме дубового стола с
письменным прибором и складного стула, здесь были
ящики, набитые журналами и брошюрами.
Синкрайт объяснил, что библиотека устроена преж-
ним владельцем судна, но за год, что служит Синкрайт,
Гез закупил еще томов триста.
— Браун не ездит с вами?—спросил я.— Или он
временно передал корабль Гезу?
На мою хитрость, цель которой была заставить
Синкрайта разговориться, штурман ответил уклончиво,
так что, оставив эту тему, я занялся книгами. За моим
плечом Синкрайт восклицал: «Смотрите, совсем новая
книга, и уже листы разрезаны!* или: «Впору универси-
тету такая библиотека». Вместе с тем завел он разговор
обо мне, но я, сообразив, что люди этого сорта каждое
45
излишне сказанное слово обращают для своих целей,
ограничился внешним положением дела, пожаловав-
шись, для разнообразия, на переутомление.
Я люблю книги, люблю держать их в руках, пробегая
заглавия, которые звучат как голос за таинственным
входом или наивно открывают содержание текста.
Я нашел книги на испанском, английском, французском
и немецком языках и даже на русском. Содержание их
было различное: история, математика, философия, ред-
кие издания с описаниями старинных путешествий,
морских битв, книги по мореходству и справочники, но
более всего романы, где рядом с Теккереем и Мопасса-
ном пестрели бесстыдные обложки парижской альков-
ной макулатуры.
Между тем смеркалось; я взял несколько книг и по-
шел к себе. Расставшись с Синкрайтом, провел в своей
отличной каюте часа два, рассматривая карты—пода-
рок Филатра. Я улыбнулся, взглянув на крап: одна
колода была с миниатюрой корабля, плывущего на всех
парусах в резком ветре, крап другой колоды был
великолепный натюрморт—золотой кубок, полный до
краев алым вином, среди бархата и цветов. Филатр
думал, какие колоды купить, ставя себя на мое место.
Немедленно я разложил трудный пасьянс, и, хотя он
вышел, я подозреваю, что только по невольной в чем-то
ошибке.
В половине восьмого Гораций возвестил, что капитан
просит меня к столу—ужинать.
Когда я вошел, Гез, Бутлер, Синкрайт уже были за
столом в общем салоне.
ГЛАВА X
Гез кратко приветствовал меня, и я заметил, что он
не в духе, так как избегал моего взгляда.
Бутлер, наиболее симпатичный человек в этой ком-
пании, откашлявшись, сделал попытку завязать общий
разговор путем рассуждения о предстоящем рейсе, но
Гез перебил его хозяйственными замечаниями касатель-
но провизии и портовых сборов. На мои вопросы, отно-
сящиеся к плаванию, Гез кратко отвечал:. «Да», «нет».
46
«увидим». В течение ужина он ни разу сам не обратился
ко мне.
Перед ним стоял большой графин с водкой, которую
он пил методически, медленно и уверенно, пока не
осушил весь графин. Его разговор с помощниками пока-
зал мне, что новая, наспех нанятая команда—лишь
наполовину кое-что стоящие матросы; остальные были
просто портовый сброд, требующий неусыпного надзора.
Они говорили еще о людях и отношениях, которые мне
были неизвестны. Бутлер с Синкрайтом пили если и не
так круто, как Гез, то все же порядочно. Никто не
настаивал, чтобы я пил больше, чем хочу сам. Я выпил
немного. Прислуживая, Гораций возился с моим прибором
несколько тщательнее, чем у других, желая, должно быть,
показать, как надо обходиться с гостями. Гез, приметив
это, косо посмотрел на него, но ничего не сказал.
Из всего, что было, сказано за этой неловкой и
мрачной трапезой, меня заинтересовали следующие сло-
ва Синкрайта:
— Луиза пишет, что она пригласила Мари, а та,
должно быть, никак не сможет расстаться с Юлией,
почему придется дать им две каюты.
Все расхохотались своим, имеющим, конечно, особое
значение, мыслям.
— У нас будут дамы,—сказал, вставая из-за стола
и взглядом наблюдая меня, Гез.— Вас это не беспокоит?
Я ответил, что мне все равно.
— Тем лучше,—заявил Гез.
Наверху раздался крик, но не крик драки, а крик
делового замешательства, какие часто бывают на ко-
рабле. Бутлер отправился узнать, в чем дело; за ним
вскоре вышел Синкрайт. Капитан, стоя, курил, и я
воспользовался уходом помощников, чтобы передать ему
деньги. Он взял ассигнации особым надменным жестом,
очень тщательно пересчитал и подчеркнуто поклонился.
В его глазах появился значительный и веселый блеск.
— Партию в шахматы?—сказал он учтиво.—Если
вам угодно.
Я согласился. Мы поставили шахматный столик и
сели. Фигуры были отличной слоновой кости, хорошей
художественной работы. Я выразил удивление, что ви-
жу на грузовом судне много красивых вещей.
47
Хотя Гез был наверняка пьян, пьян привычно и
естественно для него,— он не выказал своего опьянения
ничем, кроме голоса, ставшего отрывистым, так как он
боролся с желудком.
— Да,— сказал Гез,—были ухлопаны деньги. Как
вы, конечно, заметили, «Бегущая по волнам» — бриган-
тина, но на особый лад. Она выстроена согласно лично-
му вкусу одного... он потом разорился. Итак,— Гез по-
вертел королеву,— с женщинами входит шум, трепет,
крики; конечно — беспокойство. Что вы скажете о путе-
шествии с женщинами?
— Я не составил взгляда на такое обстоятельство,—
ответил я, делая ход
— Вам это должно нравиться,— продолжал Гез, де-
лая соответствующий ход так рассеянно, что я увидел
всю партию.—Должно, потому что вы—я говорю это
без мысли обидеть вас — появились на корабле более
чем оригинально. Я угадываю дух человека.
— Надеюсь, вы пригласили женщин не для меня?
Он молчал, трудясь над задачей, которую я поставил
ему ферязью и конем. Внезапно он смешал фигуры и
объявил, что проиграл партию. Так повторилось два
раза; наконец я обманул его ложной надеждой и
объявил мат в семь ходов. Гез был красен от раздраже-
ния. Когда он ссыпал шахматы в ящик стола, его руки
дрожали.
— Вы сильный игрок,— объявил Гез.— Истинное на-
слаждение было мне играть с вами. Теперь поговорим о
деле. Мы выходим утром в Дагон, там берем груз и
плывем в Гель-Гью. Вы не были в Гель-Гью? Он лежит
по курсу на Зурбаган, но в Зурбагане мы будем не
раньше как через двадцать—двадцать пять дней.
Разговор кончился, и я ушел к себе, думая* что
общество капитана несколько утомительно.
Остаток вечера я просидел за книгой, уступая время
от времени нашествию мыслей, после чего забывал, что
читаю. Я заснул поздно. Эта первая ночь на судне
прошла хорошо. Изредка просыпаясь, чтобы повернуть-
ся на другой бок или поправить подушки, я чувствовал
едва заметное покачивание своего жилища и засыпал
опять, думая о чужом, новом, неясном.
48
ГЛАВА XI
Я еще не совсем выспался, когда, пробудясь на
рассвете, понял, что «Бегущая по волнам» больше
не стоит у мола. Каюта опускалась и поднималась
в медленном темпе крутой волны. Начало звякать и
скрипеть по углам; было то всегда невидимое соотноше-
ние вещей, которому обязаны мы бываем ощущением
движения. Шарахающийся плеск вдоль борта, неровное
сотрясение, неустойчивость тяжести собственного тела,
делающегося то грузнее, то легче, отмечали каждый
размах судна.
На палубе раздавались шаги, как когда ходят по
крыше над головой. Встав, я посмотрел в иллюминатор
на море и увидел, что оно омрачено ветром с мелким
дождем. По радости, охватившей меня, я понял,
как бессознательно еще вчера испытывал неуверен-
ность, неуверенность бессвязную, выразить которую яс-
ной причиной сознание не может по отсутствию мате-
риала. Я оделся и позвонил, чтобы принесли кофе.
Скоро пришел Гораций, объявив, что повар только
начал топить плиту, почему предложил вина, но я
решил обождать кофе, а от вина отказался, ограничи-
ваясь полустаканом холодного пунша, который держал
всегда в дороге и дома. Спросив, где мы находимся, я
узнал, что, не будь дождя, Лисс был бы виден на
расстоянии часа пути.
— Хороший ветер,— прибавил Гораций.— Капитан
Гез держит вахту, так что вам завтракать без него.
При этом он посмотрел на меня просто, как бы без
умысла, но я понял, что этот человек подмечает все
отношения.
Первые часы отплытия всегда праздничны и напря-
женны, при солнце или дожде,— все равно; поэтому я с
нетерпением вышел на палубу. Меня охватило хорошо
знакомое, любимое мною чувство полного хода, не ли-
шенное беспричинной гордости и сознания живописного
соучастия. Я был всегда плохим знатоком парусной
техники как по бегучему, так и по стоячему такелажу,
но зрелище развернутых парусов над закинутым, если
смотреть вверх, лицом таково, что видеть их, двигаясь
с ними,— одно из бескорыстнейших удовольствий, не
49
требующих специального знания. Просвечивающие, стя-
нутые к концам рей острыми углами, великолепные
парусные изгибы нагромождены вверху и вокруг. Их
полет заключен среди резко неподвижных снастей. Па-
руса мчат медленно ныряющий корпус, а в них, давя
вперед, нагнетая и выпирая, запутался ветер.
«Бегущая по волнам» шла на резком попутном ветре
со скоростью, как я взглянул на лаг, пятнадцати
морских миль. В серых пеленах неба таилось неопреде-
ленное обещание солнечного луча. У компаса ходил Гез.
Увидев меня, он сделал вид, что не заметил, и отвер-
нулся, говоря с рулевым.
Пробыв на палубе более получаса, я сошел вниз,
где застал Бутлера, дожидающегося завтрака; и мы
повели разговор. Я ожидал расспросов с его стороны,
но этот человек вел себя так, как если бы давно знал
меня; мне такая манера нравилась. Вскоре явился
Синкрайт, отсыревший и просвеженный; вчерашний
хмель сказывался у него бледностью; руки дрожали.
В то время как сумрачный Бутлер говорил мало, Синк-
райт говорил много и надоедливо. Так, он подробно,
мелочно ругал каждого из матросов, обращаясь ко мне
с разъяснениями, которых я не спрашивал. Потом он
начал напоминать Бутлеру подробности вчерашнего
обеда в гостинице, копаясь в отношениях с неизвестны-
ми мне людьми. Им овладела похмельная нервность.
Между тем, желая точно знать направление и все
заходы корабля, я обратился к Бутлеру с просьбой
рассказать течение рейса, так как не полагался на
слова Геза.
Не дав ничего сказать Бутлеру, которому было,
пожалуй, все равно — говорить или не говорить, Синк-
райт тотчас предложил сходить вместе с ним в каю-
ту Геза, где есть подробная карта. Мне не хотелось
лезть к Гезу, относительно которого следовало, даже в
мелочах, держаться настороже, тем более — с Синкрай-
том, сильно не нравящимся мне всей своей повадкой, и
я колебался, но, подумав, решил, что идти все-таки
лучше, чем просить Синкрайта об одолжении принести
карту. Я встал, и мы прошли в каюту Геза, где
Синкрайт вынул из клеенчатой папки несколько мор-
ских карт, разыскав ту, которая требовалась.
50
— Я слышал,— сказал Синкрайт,—что вам все рав-
но, куда мы плывем, поэтому вначале я удивился,
услышав ваше желание.
— Мне это действительно все равно,—ответил я,
морщась от его угодливой улыбки,— но такое отноше-
ние не мешает законному любопытству.
Синкрайт ненатурально и без нужды захохотал,
вызвав тем у меня желание хлопнуть его по плечу,
сказав:
«Вы подделываетесь ко мне на всякий случай, но,
милый мой, я это отлично вижу».
Я стоял у стола, склонясь над картой. Раскладывая
ее, Синкрайт отвел верхний угол карты рукой, сделав
движение вправо от меня, и, машинально взглянув по
этому направлению, я увидел сбоку чернильного прибо-
ра фотографию под стеклом. Это было изображение
девушки, сидевшей на чемоданах.
ГЛАВА ХП
Я узнал ее сразу благодаря искусству фотографа и
особенности некоторых лиц быть узнанными без колеба-
ния на любом, даже плохом изображении, так как их
черты вырезаны твердой рукой сильного впечатления,
возникшего при особых условиях. Но это было не плохое
изображение. Неизвестная сидела, облокотясь правой
рукой; левая рука лежала на сдвинутых коленях. Осо-
бый, интимный наклон головы к плечу смягчал чин-
ность позы. На девушке было темное платье с кружев-
ным вырезом. Снимаясь, она улыбнулась, и след улыбки
остался на ее светлом лице.
Главной моей заботой было теперь, чтобы Синкрайт
не заметил, куда я смотрю. Узнав девушку, я тотчас
опустил взгляд, продолжая видеть портрет среди ме-
ридианов и параллелей, и перестал понимать слова
штурмана. Соединить мысли с мыслями Синкрайта
хотя бы мгновением на этом портрете—казалось мне
нестерпимо.
Хотя я видел девушку всего раз, на расстоянии, и не
говорил с ней,— это воспоминание стояло в особом
порядке. Увидеть ее портрет среди вещей Геза было для
51
меня словно живая встреча. Впечатление повторилось,
но теперь—резко и тяжело; оно неестественно соеди-
нялось с личностью Геза. В это время Синкрайт сказал:
— Отсюда идет течение; даже при слабом ветре
можно сделать...
— От десяти до двенадцати миль,—сказал Гез по-
зади меня. Я не слышал, как он вошел.— Синкрайт,—
продолжал Гез,—ваша вахта началась четыре минуты
назад. Ступайте, я покажу карту.
Синкрайт, спохватясь, ринулся и исчез.
Обветренное лицо Геза носило следы плохо проведен-
ной ночи. Он курил сигару. Не снимая дождевого плаща
и сдвинув на затылок фуражку, Гез оперся рукой о
карту, водя по ней дымящимся концом сигары и говоря
о значении пунктиров, красных линий, сигналов. Я по-
нял лишь, что он рассчитывает быть в Гель-Гью дней
через пять-шесть. Затем он скинул кожаный плащ,
фуражку и сел, вытянув ноги. Я сел к портрету затыл-
ком, чтобы избежать случайного, щекотливого для меня
разговора. Я чувствовал, что мой интерес к Биче Сени-
эль еще слишком живо всколыхнут, чтобы пройти неза-
меченным такому пройдохе, как Гез,— навязчивое само-
внушение, обычно приводящее к результату, которого
стремишься избежать.
Взгляд Геза был устремлен на пуговицы моего жи-
лета. Он медленно поднимал голову; встретясь наконец
с моим взглядом, капитан, прокашлявшись, стал проти-
рать глаза, отгоняя рукой дым сигары.
— Как вам нравится Синкрайт?—сказал он, протя-
гивая руку к столу — стряхнуть пепел. При этом, не
поворачиваясь, я знал, что, взглянув мельком на стол,
он посмотрел на портрет. Этот рассеянный взгляд ниче-
го не сказал мне. Я рассматривал Геза по-новому.
Он предстал теперь на фоне потаенного, внезапно уста-
новленного мной отношения к той девушке, и от
сильного желания понять суть отношения — но понять
без расспросов—я придал его взгляду на портрет раз-
нообразное значение. Как бы там ни было, Филатр
оказался прав, когда заметил, что «обозначается дейст-
вие», а он сказал это. Я сам, открыв портрет, был уже
твердо, окончательно убежден, что события приведут
к действию.
62
Итак, я ответил на вопрос о Синкрайте:
— Синкрайт, как всякий человек первого дня пути,—
человек, похожий на всех: с руками и головой.
— Дрянь человек,— сказал Гез. Его несколько злоб-
ное утомление исчезло; он погасил окурок, стал вдруг
улыбаться и тщательно расспросил меня, как я себя
чувствую—во всех отношениях жизни на корабле От-
ветив, как надо, то есть бессмысленно по существу и
прилично-разумно по форме, я встал, полагая, что Гез
отправится завтракать. Но на мое о том замечание
Гез отрицательно покачал головой, выпрямился, хлоп-
нул руками по коленям и вынул из нижнего ящика
стола скрипку.
Увидев это, я поддался соблазну сесть снова. Задум-
чиво рассматривая меня, как если бы я был нотный
лист, капитан Гез тронул струны, подвинтил колки и
наладил смычок, говоря:
— Если будет очень противно, скажите немедленно.
Я молча ждал. Зрелище человека с желтым лицом,
с опухшими глазами, сунувшего скрипку под бороду и
делающего головой движения, чтобы удобнее пристро-
ить инструмент, вызвало у меня улыбку, которую Гез
заметил, немедленно улыбнувшись сам, снисходительно
и застенчиво. Я не ожидал хорошей игры от его
больших рук и был удивлен, когда первый же такт
показал значительное искусство. Это был этюд Шопена.
Играя, Гез встал, смотря в угол, за мою спину; затем
его взгляд, блуждая, остановился на портрете. Он снова
перевел его на меня и, доигрывая, опустил глаза.
Спенсер советует устраивать скрипичные концерты в
помещениях, обитых тонкими сосновыми досками на
полфута от основной стены, чтобы извлечь резонанс,
необходимый, по его мнению, для ограниченной силы
звука скрипки. Но не для всякой композиции хорош
этот рецепт, и есть вещи, сила которых в их содержа-
нии. Шепот на ухо может иногда потрясти, как гром, а
гром — вызвать взрыв смеха. Этот страстный этюд и
порывистая манера Геза вызвали все напряжение, ка-
кое мы отдаем оркестру. Два раза Гез покачнулся при
колебании судна, но с нетерпением возобновлял пре-
рванную игру. Я услышал резкие и гордые стоны,
жалобу и призыв; затем несколько ворчаний, улыбок,
53
смолкающий напев о былом—Гез, отняв скрипку, стал
сумрачно ее настраивать, причем сел, вопросительно
взглядывая на меня.
Я похвалил его игру. Он, если и был польщен, ничем
не показал этого. Снова взяв инструмент, Гез принялся
выводить дикие фиоритуры, томительные скрипучие
диссонансы — и так, притворно, увлекся этим, что я
понял необходимость уйти. Он меня выпроваживал.
Видя, что я решительно встал, Гез опустил смычок и
пожелал приятно провести день—несколько насмешли-
вым тоном, на который теперь я уже не обращал
внимания. И я сам хотел быть один, чтобы подумать о
происшедшем.
ГЛАВА ХШ
Ища случая разрешить загадку портрета, хотя и не
имел для этого ни определенных надежд, ни обдуман-
ного, готового плана, я перебрался на палубу и уселся
в шезлонг.
Единственным человеком, которого без особого мо-
рального насилия над собой я мог бы вовлечь в интере-
сующий меня разговор, был Бутлер. Куря, я стал ожи-
дать его появления. У меня было предчувствие, что
Бутлер придет.
Меж тем погода улучшилась; хветер утратил рез-
кость, сырость исчезла, и солнечный свет окреп; хотя
ярко он еще не вырывался из туч, но стал теплее тоном.
Прошло четверть часа, и Бутлер действительно появил-
ся, если не навеселе, то прогнав тяжкий вчерашний
хмель стаканчиком полезных размеров.
Мне показалось, что он доволен, увидев меня. Не
теряя времени, я пригласил его выкурить сигару, взял
бодрый, живой тон, рассказал анекдот и, когда увидел,
что он изменил несколько напряженную позу на непри-
нужденную и стал связно произносить довольно длин-
ные фразы,—сказал ему, что «Бе1ущая по волнами—
самое великолепное парусное судно, какое мне приходи-
лось видеть.
— Оно было бы еще лучше,—сказал Бутлер,—для
нас, конечно, если бы могло брать больше груза. Один
54
трюм. Но и тот рассчитан не для грузовых операций.
Мы кое-что сделали, сломав внутренние перегородки, и
тем увеличили емкость, но все же грузить более двухсот
тонн немыслимо. Теперь, при высокой цене фрахта, еще
можно существовать, а вот в прошлом году Гез наделал
немало долгов.
Я узнал также, что судно построено Нэдом Сениэль
четырнадцать лет назад. При имени «Сениэль* воздух
сошелся в моем горле. Я сохранил внимательную непо-
движность лица.
— Оно выстроено для прогулок,— говорил Бутлер,—
и было раз в кругосветном плавании. Дело, видите ли,
в том, что род ныне умершей жены Сениэля в родстве с
первыми поселенцами, основателями Гель-Гью; те были
выкинуты, очень давно, на берег с брига, называвшего-
ся, как и наше судно, «Бегущая по волнам». Значит, эта
история отчасти фамильная, и жена Сениэля выбрала
для корабля тоже такое название. Лет пять назад Нэд
Сениэль разорился, когда цена на хлопок пошла вниз.
Продал корабль Гезу. Гез с самого начала капитаном
«Бегущей»; я здесь недавно. Вся история мне известна
от Геза.
— Следовательно,—спросил я,— Гез купил судно
после разорения Сениэля?
Смутясь, Бутлер стал молча заклеивать слюной от-
ставший сигарный лист. Он неловко вышел из положе-
ния, сказав:
— Теперь, кажется, оно перешло к Брауну. Да, оно
так. Впрочем, денежные дела — не моя забота.
Рассчитывая, что на днях мы поговорим подробнее, я
не стал больше спрашивать его о корабле. Кто сказал
«А», тот скажет и «Б», если его не мучить. Я перешел к
Гезу, выразив сожаление, крайне смягченное по остроте
своего существа, что капитан бездетен, так как его
жизнь, по-видимому, довольно беспутна; она лишена
правильных семейных забот.
— Детей?!— сказал Бутлер, делая круглые глаза. Он
был невероятно изумлен. Мысль иметь детей Гезу край-
не поразила Бутлера.—Да он никогда не был женат.
Что это вам пришло в голову?
— Простая самонадеянность Я был уверен, что ка-
питан Гез женат.
55
— Никогда. Может быть, вы подумали это потому,
что увидели на его столе портрет барышни; ну, так это
дочь Сениэля.
Я молчал. Бутлер стал смотреть на носок своего
сапога. Я внимательно наблюдал за ним. На его крутом,
замкнутом лице выступила улыбка — начало улыбки.
Я не ожидал решительных конфиденций, так как
чувствовал, что подошел вплотную к разгадке того
обстоятельства, о котором, как о несомненно интимном,
Бутлер навряд ли стал бы распространяться подробнее
малознакомому человеку. После улыбки, которая нача-
ла возникать в лице Бутлера, я сам признал бы
подобные разъяснения предательством.
Бутлер усиленно затянулся сигарой, стряхнул пепел
с колен и ушел, сославшись на дела.
Я остался. Я думал, не следовало ли рассказать
Бутлеру о моей встрече на берегу с Биче Сениэль, но
вспомнил, что мне, в сущности, ничего не известно об
отношениях Геза и Бутлера. Он мог передать этот
разговор капитану, вызвав тем новые осложнения. Кроме
того, почти одновременное прибытие девушки и корабля
в Лисс—не произошло ли с ведома и согласия обеих
сторон? Разговор с Бутлером как бы подвел меня к
запертой двери, но не дал ключа от замка; узнав кое-что,
я, как и раньше, знал очень немного о том, почему
фотография Биче Сениэль украшает стол Геза. Человече-
ские отношения бесконечно разнообразны, я встречал
случаи, когда громадный интерес к темному положению
распиливался простейшим решением, иногда — пустяком.
С другой стороны, надо было признать, что портрет доче-
ри Сениэля, очень красивой и на редкость привлекатель-
ной девушки, не мог быть храним Гезом безотносительно
к его чувствам. Со всем тем странно было бы допустить
взаимную близость этих двух столь непохожих людей.
Не делая решительных выводов, то есть представляя
их, но оставляя в сомнении, я заметил, как мои раз-
мышления о Биче Сениэль стали пристрастны и беспо-
койны. Воспоминание о ней вызывало тревогу; если ми-
молетное впечатление ее личности было так пристально,
то прямое знакомство могло вызвать чувство еще более
сильное и, вероятно, тяжелое, как болезнь. Не один раз
наблюдал я это совершенное поглощение одного сущест-
56
ва другим — женщиной или девушкой. Мне случалось
быть в положении, требующем точного взгляда на свое
состояние, и я никогда не мог установить, где подлин-
ное начало этой мучительной приверженности, столь
сильной, что нет даже стремления к обладанию; встре-
ча, взгляд, рука, голос, смех, шутка—уже являются
облегчением, таким мощным среди остановившей всю
жизнь одержимости единственным существом, что ра-
дость равна спасению. Но я был на большом расстоянии
от прекрасной опасности, и я был спокоен, если можно
назвать спокойствием упорное размышление, лишенное
терзающего стремления к встрече.
Меж тем солнце пробилось наконец сквозь туманные
облачные пласты; по яркому морю кружилась пена.
Вскоре я отправился к себе вниз, где, никем не потре-
воженный, провел в чтении около трех часов. Я читал
две книги—одна была в душе, другая в руках.
Приближалось время обеда, который, по корабель-
ным правилам, подавался в час дня. Качать стало
медленнее и не так сильно, как утром. Я решил обедать
один по той причине, что обед приходился на вахтен-
ные часы Бутлера и мне предстояло, следовательно,
сидеть с Гезом и Синкрайтом. Я никогда не чувствовал
себя хорошо в обществе людей, относительно которых
ломал голову над каким-либо обстоятельством их жиз-
ни, не имея возможности прямо о том сказать. Это о
Гезе; что касается Синкрайта,—его ползающая улыбка
и сальный взгляд были мне нестерпимы.
Вызвав Горация, я сговорился с ним, узнав, что обед
будет несколько раньше часа, потому что близок Дагон,
где, как известно, Гез должен погрузить железо.
Скоро мне в каюту подали обед. Я отобедал и,
заслышав на палубе оживление, вышел наверх.
ГЛАВА XIV
«Бегущая по волнам» приближалась к бухте, раски-
нутой широким охватом отступившего в глубину берега.
Оттуда шел смутный перебой гула. Гез, Бутлер и
Синкрайт стояли у борта. Команда тянула фалы и
брасы, переходя от мачты к мачта
67
Берег развертывался мрачной перспективой фабрич-
ных труб, опоясанных слоями черного дыма. Береговая
линия, где угрюмые фасады, акведуки, мосты, краны,
цистерны и склады теснились среди рельсовых путей,
напоминала затейливый силуэт, так было здесь все
черно от угля и копоти. Стон ударов по железу набра-
сывался со всех концов зрелища; грохот паровых моло-
тов, цикады маленьких молотков, пронзительный визг
пил, обморочное дребезжание подвод—все это, если
слушать, не разделяя звуков, составляло один крик.
Среди рева металлов, отстукивая и частя, выбрасывали
гнилой пар сотни всяческих труб. У молов, покрытых
складами и сооружениями, вид которых напоминал
орудия пытки,—так много крюков и цепей болталось
среди этих подобий Эйфелевой башни,— стояли баржи
и пароходы, пыля выгружаемым каменным углем.
«Бегущая по волнам» опустила якорь Паруса упали,
потом исчезли. Встретив Бутлера, я спросил, долго ли
мы пробудем в Дагоне. Он сказал, что скоро начнут
грузить, и действительно, прошло около получаса, как
буксир подвел к нам четырехугольный тяжелый баркас,
из трюма которого носильщики стали таскать по .трапу
крепкие деревянные ящики. Чистая палуба «Бегущей»
покрылась грязью и пылью. Я ушел к себе, где некото-
рое время слышал однообразную звуковую картину,
топот босых ног, стук брошенного на скат ящика и
хриплые голоса. Так продолжалось часа два. Наконец
установилась относительная тишина. Все рабочие, как
я видел это в иллюминатор, сошли на шаланду, и
буксир потащил ее в порт.
Вскоре после этого к навесному трапу, опущенному
по той стороне корабля, где находилась моя каюта,
подплыла лодка, управляемая наемным лодочником.
Шлюпка прошла так близко от иллюминатора, что я
бегло рассмотрел ее пассажиров. Это были три женщи-
ны: рыжая, худенькая, с сжатым ртом и прищуренными
глазами; крупная, заносчивого вида, блондинка, и
третья — бледная, черноволосая, нервного, угловатого
сложения. Махая руками, эти три женщины встали,
смотря наверх и выкрикивая какие-то отчаянные при-
ветствия. На их плечах были кружевные накидки;
волосы подобраны с грубой пышностью, какой принято
58
поражать в известных местах; сильно напудренная,
театрально подбоченясь, в шелковых платьях, кольцах
и ожерельях, компания эта быстро пересекла круглый
экран пространства, открываемого иллюминатором. Я за-
метил картонки и чемоданы. Гез получил гостей.
Даже не поднимаясь на палубу, я мог отлично
представить сцену встречи женщин. Для этого не требо-
валось изучения нравов. Пока я мысленно видел плохую
игру в хорошие манеры, а также ненатурально под-
черкнутую галантность,—в отдалении послышалось,
как весь отряд бредет вниз. Частые шаги женщин
и тяжелая походка мужчин проследовали мимо моей
двери, причем на слова, сказанные кем-то вполголоса,
раздался взрыв смеха.
В каюте Геза стоял портрет неизвестной девушки.
Участники оргии собрались в полном составе. Я плыл
на корабле с темной историей и подозрительным капи-
таном, ожидая должных случиться событий, ради цели
неясной и начинающей оборачиваться голосом чувства,
так же странного при этих обстоятельствах, как ревни-
вое желание разобрать, о чем шепчутся за стеной.
Во всем крылся великий и опасный сарказм, заро-
дивший тревогу. Я ждал, что Гез сохранит в распутстве
своем, по крайней мере, возможную элегантность,—так
я думал по некоторым его личным чертам; но поведение
Геза заставило ожидать худших вещей, а потому я
утвердился в намерении совершенно уединиться. Силь-
нее всего мучила меня мысль, что, выходя на палубу
днем, я рисковал, против воли, быть втянутым в удалую
компанию. Мне оставались—раннее, еще дремотное ут-
ро и глухая ночь.
Пока я так рассуждал, стало смеркаться. Береговой
шум раздавался теперь глуше; я слышал, как под окрики
Бутлера ставят паруса, делаются приготовления плыть
далее. Брашпиль начал выворачивать якорь, и погромы-
хивающий треск якорной цепи некоторое время был
главным звуком на корабле. Наконец произвели поворот.
Я видел, как черный, в огнях, берег уходит влево и океан
расстилает чистый горизонт, озаренный закатом. Смотря
в иллюминатор, я по движению волн, плывущих на меня,
но отходящих по борту дальше, назад, минуя окно,
заметил, что «Бегущая» идет довольно быстро.
69
Из столовой донесся торжествующий женский крик;
потом долго хохотал Синкрайт. По коридору промчался
Гораций, бренча посудой. Затем я слышал, как его распе-
кали. После того неожиданно у моей двери раздались
шаги, и подошедший стукнул. Я немедленно открыл дверь.
Это был надушенный и осмелевший Синкрайт, в
первом заряде разгульного настроения. Когда дверь
открылась,— из салона, сквозь громкий разговор, по-
слышалось треньканье гитар.
Повинуясь моему взгляду, Синкрайт закрыл дверь и
преувеличенно вежливо поклонился.
— Капитан Гез просит вас сделать честь пожало-
вать к столу,— заявил он.
— Передайте капитану мою искреннюю благодар-
ность,— ответил я с досадой,— но скажите также, что
я отказываюсь.
— Надеюсь, вас можно убедить,— продолжал Синк-
райт,— тем более, что все мы будем очень огорчены.
— Едва ли вы убедите меня. Я намерен провести
вечер один.
—. Хорошо!—сказал он удивленно и вышел, пов-
торяя:— Жаль, очень жаль!
Предчувствуя дальнейшие покушения, я взял перо,
бумагу и сел к столу. Я начал писать Лерху, рассчиты-
вая послать это письмо при первой остановке. Я хотел
иметь крупную сумму.
На второй странице письма снова раздался настойчи-
вый стук; не дожидаясь разрешения, в каюту вступил Гез.
ГЛАВА XV
Я повернулся с неприятным чувством зависимости,
какое испытывает всякий, если хозяева делаются бесце-
ремонными.
Гез был в смокинге. Его безукоризненной, в смысле
костюма, внешности дико противоречила пьяная судо-
рога лица. Он был тяжело, головокружительно пьян.
Подойдя так близко, что я, встав, отодвинулся, опаса-
ясь неустойчивости его тела, Гез оперся правой рукой о
стол, а левой подбоченился. Он нервно дышал, стараясь
стоять прямо, и сохранял равновесие при качке тем, что
60
сгибал и распрямлял колено. На мою занятость письмом
Гез даже не обратил внимания.
— Хотите повеселиться?—сказал он, значительно
подмигивая, в то время как его острый, холодный
взгляд безучастного к этой фразе лица внимательно
изучал меня.—Я намерен установить простые, друже-
ские отношения. Нет смысла жить врознь.
— Синкрайт был,— заметил я, как мог, миролюби-
во.—Он, конечно, передал вам мой ответ.
— Я не поверил Синкрайту, иначе я не был бы здесь,—
объявил Гез.— Бросьте это! Я знаю, что вы сердитесь
на меня, но всякая ссора должна иметь конец. У нас
очень весело.
— Капитан Гез,— сказал я, тщательно подбирая
слова и чувствуя приступ ярости; я не хотел поддаться
гневу, но видел, что вынужден положить конец дерзко-
му вторжению, оборвать сцену, начинающую делать
меня дураком в моих собственных глазах.—Капитан Гез,
я прошу вас навсегда забыть обо мне как о компаньоне
по увеселениям. Ваше времяпрепровождение для вас
имеет, надо думать, и смысл и оправдание; более я не
могу позволить себе рассуждать о ваших поступках. Вы
хозяин, и вы у себя. Но я тоже свободный человек,
и если вам это не совсем понятно, я берусь повторить
свое утверждение и доказать, что я прав.
Сказав так, я ждал, что он пробурчит извинение и
уйдет. Он не изменил позу, не шелохнулся, лишь стал
еще бледнее, чем был. Откровенная, неистовая нена-
висть светилась в его глазах. Он вздохнул и засунул
руки в карманы.
— Вы нанесли мне оскорбление,— медленно произнес
Гез.— Еще никто» Вы выказали мне презрение, и я вас
предупреждаю, что оно попало туда, куда вы метили.
Этого я вам не прощу. Теперь я хочу знать: как вы
представляете наши отношения дальше?! Хотел бы я
знать, да! Не менее тридцати дней продлится мой рейс.
Даю слово, что вы раскаетесь.
— Наши отношения точно определены,—сказал я,
по видя смысла уступать в ему тоне.—Вы подучили двести
фунтов, причем я с вами не торговался Взамен я получил
эту каюту, но ваше общество в придачу к ней — не
слишком ли незавидная компенсация?
61
Был один момент, когда, следя за выражением лица
Геза, я подумал, что придется выбросить его вон. Одна-
ко он сдержался. Пристально смотря мне в глаза, Гез
засунул руку во внутренний карман, задержал там ее
порывистое движение и торжественно произнес:
— Я тотчас швырну вам эти деньги назад!
Он вынул руку, оказавшуюся пустой, с гневом опу-
стил ее и, повторив, что вернет деньги, добавил: «Вам не
придется хвастаться своими деньгами»,— затем вышел,
хлопнув дверью.
После этого я немедленно запер каюту ключом' и
стал у двери, прислушиваясь.
В столовой наступила относительная тишина; мелан-
холически звучала гитара. Там стали ходить, перегова-
риваться; еще раз пронесся Гораций, крича на ходу:
«Готово, готово, готово!» Все показывало, что попойка не
замирает, а развертывается. Затем я услышал шум
ссоры, женский горький плач и — после всего этого —
хоровую песню.
Устав прислушиваться, я сел и погрузился в раз-
думье. Гез сказал правду, трудно было ждать впереди
чего-нибудь хорошего при этих условиях. Я решил, что
если ближайший день не переменит всей этой злобной
нечистоты в хотя бы подобие спокойной жизни,— самое
лучшее для меня будет высадиться на первой же
остановке. Я был сильно обеспокоен поведением Геза.
Хотя я не видел прямых причин его ненависти ко мне,
все же сознавал, что так должно быть. Он был естест-
вен в своей ненависти. Он не понимал меня, я — его.
Поэтому, с его характером, образовалось военное поло-
жение, и с гневом, с тяжелым чувством безобразия
минувшей сцены, я лег, но лег не раздеваясь, так как
не знал, что еще может произойти.
Улегшись, я закрыл глаза, скоро опять открыв их.
При моем этом состоянии сон был прекрасной, но
наивной выдумкой. Я лежал так долго, еще раз обду-
мывая события вечера, а также объяснение с Гезом
завтра утром, которое считал неизбежным. Я стал
наконец надеяться, что когда Гез очнется — если только
он сможет очнуться,— я сумею заставить его искупить
дикую выходку, в которой он едва ли не раскаивается
уже теперь. Увы, я мало знал этого человека!
62
ГЛАВА XVI
Прошло минут пятнадцать, как, несколько успоко-
ясь, я представил эту возможность. Вдруг шум, слыш-
ный на расстоянии коридора, словно бы за стеной,
перешел в коридор. Все или почти все вышли оттуда,
возясь около моей двери с угрожающими и беспокойны-
ми криками. Было слышно каждое слово.
— Оставьте ее!—закричала женщина.
Вторая злобно твердила:
— Дура ты, дура! Зачем тебя черт понес с нами?
Послышался плач, возня; затем ужасный, истериче-
ский крик:
— Я не могу, не могу! Уйдите, уйдите к черту,
оставьте меня!
— Замолчи!—крикнул Гез. По-видимому, он зажи-
мал ей рот.—Иди сюда. Берите ее, Синкрайт!
Возня, молчание и трение о стену ногами, перемеши-
ваясь с частым дыханием, показали, что упрямство или
другой род сопротивления хотят сломить силой Затем
долгий, неистовый визг оборвался криком Геза: «Она
кусается, дьявол!»—и позорный звук тяжелой пощечи-
ны прозвучал среди громких рыданий. Они перешли в
вопль, и я открыл дверь.
Мое внезапное появление придало гнусной картине
краткую неподвижность. На заднем плане, в дверях
салона, стоял сумрачный Бутлер, держа за талию
раскрасневшуюся блондинку и наблюдая происходящее
с невозмутимостью уличного прохожего. Гез тащил в
салон темноволосую девушку; тянул ее за руку. Ее лиф
был расстегнут, платье сползло с плеч, и, совершенно
ошалев, пьяная, с закрытыми глазами, она судорожно
рыдала; пытаясь вырваться, она едва не падала на
Синкрайта, который, увидев меня, выпустил другую
руку жертвы. Рыжая женщина, презрительно подбоче-
нясь, смотрела свысока на темноволосую и курила,
отбрасывая руку от рта резким движением хмельной
твари.
— Пора прекратить скандал,—сказал я твердо.—
Довольно этого безобразия. Вы, Гез, ударили эту жен-
щину.
— Прочь!—крикнул он, наклонив голову.
63
Одновременно с тем он опустил руку так, что не
ожидавшая этого женщина повернулась вокруг себя и
хлопнулась спиной о стену. Ее глаза дико открылись.
Она была жалка и мутно, синевато бледна.
— Скотина!—Она говорила, задыхаясь и хрипя,
указывая на Геза пальцем.— Это он! Негодяй ты! По-
слушайте, что было,—обратилась она ко мне.— Было
пари. Я проиграла. Проигравший должен выпить бу-
тылку. Я больше пить не могу. Мне худо. Я выпила
столько, что и не угнаться этим соплякам. Насильно со
мной ничего не сделаешь. Я больна.
— Идешь ты?—сказал Гез, хватая ее за шею.
Она вскрикнула и плюнула ему в лицо. Я успел
поймать занесенную руку капитана, так как его кулак
мелькнул мимо меня.
— Ступайте, ступайте!—испуганно закричал Синк-
райт.— Это не ваше дело!
Я боролся с Гезом. Видя, что я заступился, женщина
вывернулась и отбежала за мою спину. Изогнувшись,
Гез отчаянным усилием вырвал от меня свою руку. Он
был в слепом бешенстве. Дрожали его плечи, руки;
тряслось и кривилось лицо. Он размахнулся; удар при-
шелся мне по локтю левой руки, которой я прикрыл
голову. Тогда, с искренним сожалением о невозможно-
сти сохранять далее мирную позицию, я измерил рас-
стояние и нанес ему прямой удар в рот, после чего Гез
грохнулся во весь рост, стукнув затылком.
— Довольно! Довольно!—закричал Бутлер.
Женщины, взвизгнув, исчезли. Бутлер встал между
мной и поверженным капитаном, которого, приподняв
под мышки, Синкрайт пытался прислонить к стенке.
Наконец Гез открыл глаза и подобрал ншу; видя, что
он жив, я вошел в каюту и повернул ключ.
Все трое говорили за дверью промеж себя, и я время от
времени слышал отчетливые ругательства. Разговор пере-
шел в подозрительный шепот; потом кто-то из них выразил
удивление коротким восклицанием и ушел наверх довольно
поспешно. Мне показалось, что это Синкрайт. В то же
время я приготовил револьвер, так как следовало ожидать
продолжения. Хотя нельзя было допустить избиения жен-
щины— безотносительно к ее репутации,—в чувствах моих
образовалась скверная муть, подобная оскомине.
64
Послышались шаги возвратившегося Синкрайта. Это
был он, так как, придя, он громко сказал:
— Однако наш пассажир молодец! И то правду
сказать, вы первый начали!
— Да, я погорячился,—ответил, вздохнув Гез.—Ну,
что же, я наказан—и за дело; мне нельзя так распу-
скаться. Да, я вел себя безобразно. Как вы думаете, что
теперь сделать?
— Странный вопрос. На вашем месте я немедленно
уладил бы всю историю.
— Смотрите, Гез!—сказал Бутлер; понизив голос, он
прибавил:—Мне все равно, но—знайте, что я сказал.
И не забудьте.
Гез медленно рассмеялся.
— В самом деле!—сказал он.—Я сделаю это немед-
ленно.
Капитан подошел к моей двери и постучал кулаком
с решимостью нервной, прямой натуры.
— Кто стучит?—спросил я, поддерживая нелепую игру.
— Это я, Гез. Не бойтесь открыть. Я жалею о том,
что произошло.
— Если вы действительно раскаиваетесь,— возразил
я, мало веря его заявлению,— то скажете мне то же
самое, что теперь, но только утром.
Раздался странный скрип, напоминающий скрежет.
— Вы слушаете?—сказал Гез сумрачно, подавлен-
ным тоном.—Я клянусь вам. Вы можете мне поверить.
Я стыжусь себя. Я готов сделать что угодно, только
чтобы иметь возможность немедленно пожать вашу
РУКУ-
Я знал, что битые часто проникаются уважением и—
как это ни странно—иногда даже симпатией к тем,
кто их физически образумил. Судя по тону и смыслу
настойчивых заявлений Геза, я решил, что сопротив-
ляться будет напрасной жестокостью. Я открыл дверь
и, не. выпуская револьвера, стоял на пороге.
Взгляд Геза объяснял все, но было уже поздно.
Синкрайт захватил дверь. Пять или шесть матросов,
по-видимому сошедших вниз крадучись, так как я
шагов не слышал, стояли наготове, ожидая приказания.
Гез вытирал платком распухшую iy6y.
— Кажется, я имел глупость вам поверить,—сказал я.
3 «Джесси и Моргиана»
65
— Держите его,—обратился Гез к матросам.— От-
нимите револьвер!
Прежде чем несколько рук успели поймать мою
руку, я увернулся и выстрелил два раза, но Гез отде-
лался только тем, что согнулся, отскочив в сторону.
Прицелу помешали толчки. После этого я был обезору-
жен и притиснут к стене. Меня держали так крепко,
что я мог только поворачивать голову.
— Вы меня ударили,—сказал Гез.—Вы все время
оскорбляли меня. Вы дали мне понять, что я вас
ограбил. Вы держали себя так, как будто я ваш слуга.
Вы сели мне на шею, а теперь пытались убить. Я вас не
трону. Я мог бы заковать вас и бросить в трюм, но не
сделаю этого. Вы немедленно покинете судно. Не голо-
вой вниз,—я не так жесток, как болтают обо мне
разные дураки. Вам дадут шлюпку и весла. Но я больше
не хочу видеть вас здесь.
Этого я не ожидал, и хотя был сильно встревожен,
мой гнев дошел до предела, за которым я предпочитал
все опасности моря и суши дальнейшим издевательст-
вам Геза.
— Вы затеваете убийство,—сказал я.— Но помните,
что до Дагона никак не более ста миль, и, если я попаду
на берег, вы дадите ответ суду.
— Сколько угодно,— ответил Гез.—За такое редкое
удовольствие я согласен заплатить головой. Вспомните,
однако, при каких странных условиях вы появились на
корабле! Этому есть свидетели. Покинуть «Бегущую по
волнам» тайно—в вашем духе. Этому будут свидетели.
Он декламировал, наслаждаясь грозной ролью и
закусив удила. Я оглядел матросов. То был подвыпив-
ший, мрачный сброд, ничего не терявший, если бы ему
даже приказали меня повесить. Лишь молчавший до
сего Бутлер решился возразить:
— Не будет ли немного много, капитан?
Гез так посмотрел на него, что тот плюнул и ушел.
Капитан был совершенно невменяем. Как ни странно,
именно эти слова Бутлера подстегнули мою решимость
спокойно сойти в шлюпку. Теперь я не остался бы ни
при каких просьбах. Мое негодование было безмерно
и перешагнуло всякий расчет.
— Давай шлюпку, подлец!—сказал я.
66
Все мы быстро поднялись наверх Стоял мрак, но
скоро принесли фонарь. «Бегущая» легла в дрейф. Все
это совершалось безмолвно,—так казалось мне, потому
что я был в состоянии напряженной, болезненной отре-
шенности. Матросы принесли мои вещи. Я не считал их
и не проверял. Значение совершающегося смутно маячи-
ло в далеком углу сознания. Были приспущены тали, и
я вошел в шлюпку, повисшую над водой. Со мной вошел
матрос, испуганно твердя: «Смотрите, вот весла». Затем
неизвестные руки перебросили мои вещи. Фигур на
борту я не различал. «К дьяволу!» — сказал Гез. Матрос,
двигая фонарем, яркое пятно которого создавало на
шлюпке странный уют, держался за борт, ожидая,
когда меня спустят вниз. Наконец шлюпка двинулась и
встряхнулась на поддавшей ровной волне. Стало качать.
Матрос отцепил тали и исчез, карабкаясь по ним вверх
Все было кончено. Волны уже отнесли шлюпку от
корабля так, что я видел, как бы через мостовую, ряд
круглых освещенных окон низкого дома.
ГЛАВА XVII
Я вставил весла, но продрлжал неподвижно сидеть,
с невольным бесцельным ожиданием. Вдруг на палубе
раздались возгласы, крики, спор и шум—так внезапно
и громко, что я не разобрал, в чем дело. Наконец
послышался требовательный женский голос, прогово-
ривший резко и холодно:
— Это мое дело, капитан Гез. Довольно, что я так хочу!
Все дальнейшее, что я услышал, звучало изумлением
и яростью. Гез крикнул:
— Эй вы, на шлюпке! Забирайте ее!—Он прибавил,
обращаясь неизвестно к кому:—Не знаю, где он ее
прятал!
Второе его обращение ко мне было, как и первое, без
имени:
— Эй вы, на шлюпке!
Я не удостоил его ответом.
— Скажите ему сами, черт побери!—крикнул Гез.
— Гарвей!—раздался свежий, как будто бы знакомый
голос неизвестной и невидимой женщины.—Подайте
67
шлюпку к трапу, он будет спущен сейчас. Я еду с вами.
Ничего не понимая, я между тем сообразил, что, судя
по голосу, это не могла быть кто-нибудь из компании
Геза. Я не колебался, так как предпочесть шлюпку
безопасному кораблю возможно лишь в невыносимых,
может быть, угрожающих для жизни условиях. Трап
стукнул; отвалясь и наискось упав вниз, он коснулся
воды. Я подвинул шлюпку и ухватился за трап, всмат-
риваясь наверх до боли в глазах, но не различая фитур.
— Забирайте вашу подругу! — сказал Гез.— Вы,
я вижу, ловкач.
— Черт его разорви, если я пойму, как он ухитрил-
ся это проделать!—воскликнул Синкрайт.
Шагов я не слышал. Внизу трапа появилась строй-
ная закутанная фигура, махнула рукой и перескочила
в шлюпку точным движением. Внизу было светлее, чем
смотреть вверх, на палубу. Пристально взглянув на
меня, женщина нервно двинула руками под скрывав-
шим ее плащом и села на скамейку рядом с той,
которую занимал я Ее лица, скрытого кружевной
отделкой темного покрывала, я не видел, лишь поймал
блеск черных глаз. Она отвернулась, смотря на корабль.
Я все еще удерживался за трап.
— Как это произошло?—спросил я, теряясь от изум-
ления.
— Какова наглость!—сказал Гез сверху.—Плывите,
куда хотите, и от души желаю вам накормить акул!
— Убийца!—закричал я—Ты еще ответишь за эту
двойную гнусность! Я желаю тебе как можно скорее
получить пулю в лоб!
— Он получит пулю,— спокойно, почти рассеянно
сказала неизвестная женщина, и я вздрогнул. Ее появ-
ление начинало меня мучить,— особенно эти беспечные,
твердые глаза.
— Прочь от корабля!—сказала она вдруг и повер-
нулась ко мне.—Оттолкните его веслом.
Я оттолкнулся, и нас отнесло волной. Град насмешек
полетел с палубы. Они были слишком гнусны, чтобы их
повторять здесь. Голоса и корабельные огни отдалились.
Я машинально греб, смотря, как судно, установив пару-
са, взяло ход. Скоро его огни уменьшились, напоминая
ряд искр.
68
Ветер дул в спину. По моему расчету, через два часа
должен был наступить рассвет. Взглянув на свои часы
с светящимся циферблатом, я увидел, именно, без пяти
минут четыре. Ровное волнение не представляло опасно-
сти. Я надеялся, что приключение окончится все же
благополучно, так как из разговоров на «Бегущей»
можно было понять, что эта часть океана между Гари-
бой и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего
меня занимал теперь вопрос, кто и почему сел со мной
в дикую ночь.
Между тем стало если не светлеть, то яснее видно.
Волны отсвечивали темным стеклом. Уже я хотел обра-
титься с целым рядом естественных и законных вопро-
сов, как женщина спросила:
— Что вы теперь чувствуете, Гарвей?
— Вы меня знаете?
— Я знаю, как вас зовут; скажу вам и свое имя:
Фрези Грант.
— Скорее мне следовало бы спросить вас,—сказал я,
снова удивясь ее спокойному тону,—да, именно спросить,
как чувствуете себя вы—после своего отчаянного поступка,
бросившего нас лицом к лицу в этой проклятой шлюпке
посреди океана? Я был потрясен; теперь я, к этому, еще
оглушен. Я вас не видел на корабле. Позволительно ли
мне думать, что вас удерживали насильно?
— Насильно?!—сказала она, тихо и лукаво смеясь.—
О нет, нет! Никто никбгда не мог удержать меня
насильно, где бы то ни было. Разве вы не слышали, что
кричали вам с палубы? Они считают вас хитрецом,
который спрятал меня в трюме или еще где-нибудь, и
поняли так, что я не хочу бросить вас одного.
— Я не могу знать что-нибудь о вас против вашей
воли. Если вы захотите, вы мне расскажете.
— О, это неизбежно, Гарвей. Но только подождем.
Хорошо?
Предполагая, что она взволнована, хотя удивительно
владеет собой, я спросил, не выпьет ли она немного
вина, которое у меня было в баулах.—чтобы укрепить
нервы.
— Нет,—сказала она.— Я не нуждаюсь в этом. Но
вы, конечно, хотели бы увидеть, кто эта, непрошеная,
сидит с вами. Здесь есть фонарь.
69
Она перегнулась назад и вынула из кормового кам-
буза фонарь, в котором была свеча. Редко я так
волновался, как в ту минуту, когда, подав ей спички,
ждал света.
Пока она это делала, я видел тонкую руку и
железный переплет фонаря, оживающий внутри ярким
огнем. Тени, колеблясь, перебежали в лодке. Тогда
Фрези Грант захлопнула крышку фонаря, поставила
его между нами и сбросила покрывало. Я никогда не
забуду ее—такой, как видел теперь.
Вокруг неб стоял отсвет, теряясь среди перекатов
волн. Правильное, почти круглое лицо с красивой,
нежной улыбкой было полно прелестной, нервной игры,
выражавшей в данный момент, что она забавляется
моим возрастающим изумлением. Но в ее черных глазах
стояла неподвижная точка; глаза, если присмотреться
к ним, вносили впечатление грозного и томительного
упорства; необъяснимую сжатость, молчание,—большее,
чем молчание сжатых туб. В черных её волосах блестел
жемчуг гребней. Кружевное платье оттенка слоновой
кости, с открытыми гибкими плечами, так же безупреч-
но белыми, как лицо, легло вокруг стана широким
опрокинутым веером, из пены которого выступила, по-
качиваясь, маленькая нога в золотой туфельке. Она
сидела, опираясь отставленными руками о палубу кор-
мы, нагнувшись ко мне слегка, словно хотела дать
лучше рассмотреть свою внезапную красоту. Казалось,
не среди опасностей морской ночи, а в дальйем углу
дворца присела, устав от музыки и толпы, эта удиви-
тельная фигура.
Я смотрел, дивясь, что не ищу объяснения. Все
перелетело, изменилось во мне, и хотя чувства правиль-
но отвечали действию, их острота превозмогла всякую
мысль. Я слышал стук своего сердца в груди, шее,
висках; оно стучало все быстрее и тише, быстрее и
тише. Вдруг меня охватил страх; он рванул и исчез.
— Не бойтесь,—сказала она. Голос ее изменился, он
стал мне знаком, и я вспомнил, когда слышал его.—Я вас
оставлю, а вы слушайте, что скажу. Как станет светать,
держите на юг и гребите так скоро, как хватит сил.
С восходом солнца встретится вам парусное судно, и оно
возьмет вас на борт. Судно идет в Гель-Гью, и, как вы туда
70
прибудете, мы там увидимся. Никто не должен знать,
что я была с вами,—кроме одной, которая пока скрыта.
Вы очень хотите увидеть Биче Сениэль, и вы встретите
ее, но помните, что еИ нельзя сказать обо мне. Я была
с вами потому, чтобы вам не было жутко и одиноко.
— Ночь темна,—сказал я, с трудом поднимая взгляд,
так как утомился смотреть.—Волны, одна волны кругом!
Она встала и положила руку на мою голову. Как
мрамор в луче, сверкала ее рука.
— Для меня там,— был тихий ответ,— одни волны,
и среди них есть остров; он сияет все дальше, все ярче.
Я тороплюсь, я спешу; я увижу его с рассветом. Про-
щайте! Все ли еще собираете свой венок? Блестят ли его
цветы? Не скучно ли на темной дороге?
— Что мне сказать вам?—ответил я.—Вы здесь, это
и есть мой ответ. Где остров, о котором вы говорите?
Почему вы одна? Что вам угрожает? Что хранит вас?
— О,— сказала она печально,—не задумывайтесь о
мраке. Я повинуясь себе и знаю, чего хочу. Но об этом
говорить нельзя.
Пламя свечи сияло; так был резок его блеск, что я
снова отвел глаза. Я видел черные плавники, пересека-
ющие волну, подобно буям; их хищные движения вокруг
шлюпки, их беспокойное снование взад и вперед отда-
вало угрозой.
— Кто это?—сказал я—Кто эти чудовища вокруг нас?
— Не обращайте внимания и не бойтесь за меня,—
ответила она.—Кто бы ни были они в своей жадной
надежде, ни тронуть меня, ни повредить мне они боль-
ше не могут.
В то время, как она говорила это, я поднял глаза.
— Фрези Грант!—вскричал я с тоской, потому что
жалость охватила меня.—Назад!..
Она была на воде, невдалеке, с правой стороны, и ее
медленно относило волной. Она отступала, полуоборо-
тясь ко мне, и, приподняв руку, всматривалась, как
если бы уходила от постели уснувшего человека, опаса-
ясь разбудить его неосторожным движением. Видя, что
я смотрю, она кивнула и улыбнулась.
Уже не совсем ясно видел я, как быстро и легко она
бежит прочь,—совсем как девушка в темной, огромной
зале.
п
И тотчас дьявольские плавники акул или других
мертвящих нервы созданий, которые показывались, как
прорыв снизу черным резцом, повернули стремглав в ту
сторону, куда скрылась Фрези Грант, бегущая по вол-
нам, и, скользнув отрывисто, скачками, исчезли.
Я был один; покачивался среди волн и смотрел на
фонарь; свеча его догорала.
Хор мыслей пролетел и утих. Прошло некоторое
время, в течение которого я не осознавал, что делаю и
где нахожусь; затем такое сознание стало появляться
отрывками. Иногда я старался понять, вспомнить—с
кем и когда сидела в лодке ‘молодая женщина в
кружевном платье.
Понемногу я начал грести, так как океан изменился.
Я мог определить юг. Неясно стал виден простор волн;
вдали над ними тронулась светлая лавина востока,
устремив яркие копья наступающего огня, скрытого
облаками. Они пронеслись мимо восходящего солнца,
как паруса. Волны начали блестеть; теплый ветер бо-
ролся со свежестью; наконец утренние лучи согнали
призрачный мир рассвета, и начался день.
Теперь не было у меня уже той живой связи с
ночной сценой, как в момент действия, и каждая
следующая минута несла новое расстояние,— как меж-
ду поездом и сверкнувшим в его конце прелестным
пейзажем, летящим—едва возник—прочь, в горизон-
тальную бездну. Казалось мне, что прошло несколь-
ко дней, и я только помнил. Впечатление было разор-
вано собственной силой. Это наступление громадного
расстояния произошло быстрее, чем ветер вырывает
из рук платок. Тогда я не был способен правильно
судить о своем состоянии. Оно прошло сложный, труд-
ный путь, не повторимый ни при каком возбуждении
мысли. Я был один в шлюпке, греб на юг и, задумчиво
улыбаясь, присматривался к воде, как будто ожидал
действительно заметить след маленьких ног Фрези
Грант.
Я захотел пить и, так как бочонок для воды оказал-
ся пуст, осушил бутылку вина. На этот раз оно не
произвело обыкновенного действия. Мое состояние было
ни нормально, ни эксцессивно—особое состояние, кото-
рое не с чем сравнить, разве лишь с выходом из темных
72
пещер на приветливую траву. Я греб к югу, пристально
рассматривая горизонт.
В одиннадцать двадцать утра на горизонте показа-
лись косые паруса с кливерами, стало быть, небольшое
судно, шедшее, как указывало положение парусов, к
юго-западу при половинном ветре. Рассмотрев судно в
бинокль, я определил, что взяв под нижний угол к
линии его курса, моту встретить его не позднее, чем
через тридцать—сорок минут. Судно было изрядно на-
гружено, шло ровно, с небольшим креном.
Вскоре я заметил, что меня увидели с его палубы.
Судно сделало поворот и стало двигаться на меня, в то
время как я сам греб изо всех сил. На расстоянии
далеко хватающего крика я мог уже различить без
бинокля несколько человек, всматривающихся в мою.
сторону. Один из них смотрел в зрительную трубу,
причем схватил за плечо своего соседа, указывая ему на
меня движением трубы. Появление судна некоторое
время казалось мне нереальным; лишь начав различать
лица, я встрепенулся, поняв свое положение. Судно
легло в дрейф, готовясь меня принять; я был от него на
расстоянии десяти минут поспешной гребли. Подплы-
вая, я увидел восемь человек, считая женщину, сидевг
шую на борту боком, держась за ванту, и понял по
выражению лиц, что все они крайне изумлены.
Когда между мной и шкуной оказалось расстояние,
незатруднительное для разговора, мне не пришлось
начать первому. Едва я открыл рот, как с палубы
закричали, чтобы я скорее подплывал. После того, среди
сочувственных восклицаний, на дно шлюпки упал бро-
шенный матросом причал, и я продел его в носовое
кольцо.
— Все потонули, кроме вас?—сказал долговязый
шкипер, в то время как я ступал на спущенный
веревочный трап.
— Сколько дней в море?—спросил матрос.
— Не набрасывайтесь на пищу!—испуганно заявила
женщина. Она оказалась молодой девушкой; ее левый
глаз был завязан черным платком. Здоровый голубой
глаз смотрел на меня с ужасом и упоением.
Я ответил, когда ступил на палубу, причем случайно
пошатнулся и был немедленно подхвачен.
73
— Мой случай—совершенно особый,— сказал я.—
Позвольте мне сесть.— Я сел на быстро подставленное
опрокинутое ведро.— Куда вы плывете?
— Он не так слаб!—заметил шкипер.
— Мы держим в Гель-Гью,—сообщил одинокий го-
лубой глаз.—Теперь вы в безопасности. Я принесу
виски.
Я осмотрел этих славных людей. Они переживали
событие. Лишь спустя некоторое время они освоились с
моим присутствием, сильно их волновавшим, и мы нача-
ли объясняться.
ГЛАВА XVHI
Судно, взявшее меня на борт, называлось «Нырок».
Оно шло в Гель-Гью из Сан-Риоля с грузом черепахи.
Шкипер, он же хозяин судна, Финеас Проктор, имел
шесть человек команды; шестой из них был помощник
Проктора, Нэд Тоббоган, на редкость неразговорчивый
человек лет под тридцать, красивый и смуглый. Девуш-
ка с завязанным глазом была двоюродной племянницей
Проктора и пошла в рейс потому, что трудно было
расстаться с ней Тоббогану, ее признанному жениху;
как я узнал впоследствии, не менее важной причиной
была надежда Тоббогана обвенчаться с Дэзи в Гель-
Гью. Словом, причины ясные и благие. По случаю
присутствия женщины, хотя бы и родственницы, Про-
ктор сохранил в кармане жалованье повара, рассчитав
его под благовидным предлогом; пищу варила Дэзи.
Сказав это, я возвращаюсь к прерванному рассказу.
Пока я объяснялся с командой шкуны, моя шлюпка
была подведена к корме, взята на тали и поставлена
рядом с шлюпкой «Нырка». Мой багаж уже лежал на
палубе, у моих ног. Меж тем паруса взяли ветер, и
шкуна пошла своим путем.
— Ну,—сказал Проктор, едва установилось подобие
внутреннего равновесия у всех нас,—выкладывайте,
почему мы остановились ради вас и кто вы такой.
— Это история, которая вас удивит,—ответил я
после того, как выразил свою благодарность, крепко пожав
его руку.—Меня зовут Гарвей. Я плыл туда же, куда
74
вы плывете теперь, в Гель-Гью, на судне «Бегущая по
волнам», под командой капитана Геза, и был ссажен им
вчера вечером на шлюпку после крупной ссоры.
В моем положении следовало быть откровенным, не
касаясь внутренних сторон дела. Таким образом все
предстало в естественном и простом виде: я сел за
плату (не называя цифры, я намекнул, что она была
прилична и уплачена своевременно). Я должен был
также сочинить цель, с какой пустился в этот рейс,
чтобы быть правдивым для наступившего положения.
В другом месте и другому человеку мне пришлось бы
рассказать истину, когда я думал, что... Словом, экипаж
«Нырка» только изредка набивал трубки, чтобы вооду-
шевленней следить за моим рассказом. Мне поверили,
потому что я не скрывал той правды, какую они ждали.
У меня (так я объяснил) было желание познако-
миться с торговой практикой парусного судна, а также
разузнать требования и условия рынка в живом ком-
мерческом действии. Выдумка имела успех. Проктор,
длинный, полуседой человек с спокойным мускулисто-
гладким лицом, тотчас сказал:
— Вот это правильная была мысль. Я всегда гово-
рил, что, сидя на месте и читая биржевые газеты, как
раз купишь хлопок вместо пеньки или патоки.
Остальное в моем рассказе не требовало искажения,
отчего характер Геза, после того как я посвятил слу-
шателей в историю с пьяной женщиной, немедленно
стал предметом азартного обсуждения.
— Его надобыло просто убить,—сказал Проктор.—
И вы не отвечали бы за это.
— Он не успел».— заметил один матрос.
— Никогда бы я не сошел в шлюпку; только си-
лой,— продолжал Проктор.
— Он был один,— вмешалась стоявшая тут же Дэзи.
Платок мешал ей смотреть, и она вертела головкой.—
А ты, Тоббоган, разве остался бы насильно?
— Это сказал дядя,—возразил Тоббоган.
— Ну хотя бы и дядя.
— Что с тобой, Дэзи?—спросил Проктор.—Экая у
тебя прыть в чужом деле!
— Вы правильно поступили,—обратилась она ко мне.—
Лучше умереть, чем быть избитым и выброшенным за
7Б
борт, раз такое злодейство. Отчего же вы не дадите
виски? Смотри, он ее зажал!
Она взяла из рассеянной руки Проктора бутылку,
которую, в увлечении всей этой историей, шкипер дер-
жал между колен, и налила половину жестяной круж-
ки, долив водой. Я поблагодарил, заметив, что не болен
от изнурения
— Ну, все-таки,—заметила она критическим тоном,
означавшим, что мое положение требует обряда.—
И вам будет лучше.
Я выпил, сколько мог.
— О, это не по-нашему!—сказал Проктор, опроки-
дывая остаток в рот.
Тем временем я рассмотрел девушку. Она была темно-
волосая, небольшого роста, крепкого, но нервного, трепет-
ного сложения, что следует понимать в смысле порыви-
стости движений. Когда она улыбалась, походила на
снежок в розе. У нее были маленькие загорелые руки и
босые тонкие ноги, производившие под краем юбки впе-
чатление отдельных живых существ, потому что она
беспрерывно переминалась или скрещивала их, шевеля
пальцами. Я заметил также, как взглядывает на нее
Тоббоган. Это был выразительный взгляд влюбленного на
божество, из снисхождения научившееся приносить ви-
ски и делать вид, что болит глаз. Тоббоган был серьез-
ный человек с правильным, мужественным лицом за-
думчивого склада. Его движения несколько противоре-
чили его внешности, так, например, он делал жесты к
себе, а не от себя, и когда сидел, то имел привычку
охватывать колени руками. Вообще он производил впе-
чатление замкнутого человека. Четыре матроса «Нырка»
были пожилые люди, хозяйственного и тихого поведе-
ния, в свободное время один из них крошил листовой
табак или пришивал к куртке отпоровшийся воротник;
другой писал письмо, третий устраивал в широкой
бутылке пейзаж из песку и стружек, действуя, как
японец, тончайшими палочками. Пятый, моложе их и
более живой, чем остальные, часто играл в карты сам с
собой, тщетно соблазняя других принять неразоритель-
ное участие. Его звали Больт. Я все это подметил, так
как провел на шкуне три дня, и мой первый день
окончился глубоким сном внезапно приступившей уста-
76
лости. Мне отвели койку в кубрике. После виски я съел
немного вареной солонины и уснул, открыв глаза, когда
уже над столом раскачивалась зажженная лампа.
Пока я курил и думал, пришел Тоббоган. Он обра-
тился ко мне, сказав, что Проктор просит меня зайти к
нему в каюту, если я сносно себя чувствую. Я вышел.
Волнение стало заметно сильнее к ночи. Шкуна, приле-
гая с размаха, поскрипывала на перевалах Опустясь
через тесный люк по крутой лестнице, я прошел за
Тоббоганом в каюту Проктора. Это было чистое помеще-
ние сурового типа и так невелико, что между столом и
койкой мог поместиться только мат для вытирания ног.
Каюта была основательно прокурена.
Тоббоган вышел со мной, затем открыл дверь и исчез,
надо быть, по своим делам, так как послышался где-то
вблизи его разговор с Дэзи. Едва войдя, я понял, что
Проктор нуждается в собеседнике: на столе был наре-
занный, на опрятной тарелке, копченый язык, и стояла
бутылка. Шкипер не обманул меня тем, что начал с
торговли, сказав: «Не слышали ли вы что-нибудь отно-
сительно хлопковых семян?» Но скоро выяснилась вся
моя невинность, а затем Проктор перешел к самому
интересному: разговору снова о моей истории. Теперь он
выражался тщательнее, чем утром, метя, очевидно, на
должную оценку с моей стороны.
— Нам надо сговориться,— сказал Проктор,— как
действовать против капитана Геза. Я—свидетель, я по-
добрал вас, и хотя это случилось единственный раз
в моей жизни, один такой раз стоит многих других.
Мои люди тоже будут свидетелями. Как вы говорили,
что «Бе1ущая по волнам» идет в Гель-Гью, вы должны
будете встретиться с негодяем очень скоро. Не думаю,
чтобы он изменил курс, если даже, протрезвясь, стру-
сит. У него нет оснований думать, что вы попадете на
мою шкуну. В таком случае надо условиться, что вы
дадите мне знать, если разбирательство дела произой-
дет, когда «Нырок» уже покинет Гель-Гью. Это—уго-
ловное дело.
Он стал соображать вслух, рассчитывая дни, и так
как из этого ничего не вышло, потому что трудно
предусмотреть случайности, я предложил ему говорить
об этом в Гель-Гью.
77
— Ну вот, это еще лучше,—сказал Проктор.— Но
вы должны знать, что я за вас, потому что это неслы-
ханно. Бывало, что людей бросали за борт, но не
ссаживали, по крайней мере—как на сушу—за сто
миль от берега. Будьте уверены, что ваша история
прогремит всюду, где ставят паруса и бросают якорь.
Гез—конченный человек, я говорю правду. Он лишился
рассудка, если' смог поступить так. Однако нам следует
теперь выпить, без чего спасение неполное. Теперь вы—
как новорожденный и примете морское крещение. Удив-
ляюсь вам,— заметил он, наливая в стаканы.— Я удив-
лен, что вы так спокойны. Клянусь, у меня было
впечатление, что вы подымаетесь на «Нырок», как в
собственную квартиру! Хорошо иметь крепкие нервы.
А то...
Он поставил стакан и пристально посмотрел на
меня.
— Слушаю вас,— сказал я.—Не бойтесь говорить,
о чем вам будет угодно.
— Вы видели девушку,—сказал Проктор.— Конечно,
нельзя подумать ничего, за что» Одним словом, надо
сказать, что женщина на парусном судне—исключи-
тельное явление. Я это знаю.
Он не смутился и, как я правильно понял, считал
неприятной необходимостью затронуть этот вопрос по-
сле истории с компанией Геза, Поэтому я ответил
немедленно:
— Славная девушка; она, может быть, ваша дочь?
— Почти что дочь, если она не брыкается.— сказал
Проктор.—Моя племянница. Сами понимаете, таскать
девушку на шкуне,—это значит править двумя рулями,
но тут она не одна. Кроме того, у нее очень хороший
характер. Тоббоган за одну копейку получил капитал,
так можно сказать про них; и меня, понимаете, бесит,
что они, как ни верти, женятся рано или поздно; с этим
ничего не поделаешь.
Я спросил, почему ему не нравится Тоббоган.
— Я сам себя спрашивал,—; отвечал Проктор,— и
простите за откровенность в семейных делах, для вас,
конечно, скучных» Но иногда» гм» хочется поговорить.
Да, я себя спрашивал и раздражался. Правильного
ответа не получается. Откровенно говоря, мне отврати-
78
тельно, что он ходит вокруг нее, как глухой и слепой,
а если она скажет: «Тоббоган, влезь на мачту и спу-
стись головой вниз»,— то он это немедленно сделает в
любую погоду. По-моему, нужен ей другой муж. Это
между прочим, а все пусть идет, как идет.
К тому времени ром в бутылке стал на уровне ярлыка,
и оттого казалось, что качка усилилась. Я двигался
вместе со стулом и каютой, как на качелях, иногда
расставляя ноги, чтобы не свернуться в пустоту. Вдруг
дверь открылась, пропустив Дэзи, которая, казалось,
упала к нам сквозь наклонившуюся на меня стену, но,
поймав рукой стол, остановилась в позе канатоходца.
Она была в башмаках, с брошкой на серой блузе и в
черной юбке. Ее повязка лежала аккуратнее, ровно
зачеркивая левую часть лица.
— Тоббоган просил вам передать,—сказала Дэзи,
тотчас вперяя в меня одинокий голубой глаз,—что он
простоит на вахте сколько нужно, если вам некогда.—
Затем она просияла и улыбнулась.
— Вот это хорошо,—ответил Проктор,—а я уж
думал, что он ссадит меня, благо есть теперь запасная
шлюпка.
— Итак, вы очутились у нас—молвила Дэзи, смот-
ря на меня с стеснением.—Как подумаешь, чего только
не случается в море!
— Случается также,—начал Проктор и, обождав,
когда из бесконечного запаса улыбок на лице девушки
распустилась новая, выжидательная, закончил:—Слу-
чается, что она уходит, а они остаются.
Дэзи смутилась. Ее улыбка стала исчезать, и я,
понимая как должно быть ей любопытно остаться,
сказал:
— Если вы имеете в виду только меня, то, кроме
удовольствия, присутствие вашей племянницы ничего
не даст.
Заметно довольный моим ответом, Проктор сказал:
— Присядь, если хочешь.
' Она села у двери в ногах койки и прижала руку
к повязке.
— Все еще болит,—сказала Дэзи.—Такая досада!
Очень глупо чувствуешь себя с перекошенной физио-
номией.
те
Нельзя было не спросить, и я спросил, чем повреж-
ден глаз.
— Ей надуло,— ответил за нее Проктор.—Но нет
ничего такого вроде лекарства.
— Не верьте ему,—возразила Дэзи.—Дело было
проще. Я подралась с Вольтом, и он наставил мне
фонарей..
Я недоверчиво улыбнулся.
— Нет,—сказала она,—никто не дрался. Просто от.
угля, я засорила глаз углем.
Я посоветовал примачивать крепким чаем.
Она подробно расспросила, как это делают.
— Хотя один глаз, но я первая вас увидела,—
сказала Дэзи.—Я увидела лодку и вас. Это меня так
поразило, что показалось, будто лодка висит в воздухе
Там есть холодный чай,—прибавила она, вставая.—
Я пойду и сделаю, как вы научили. Дать вам еще
бутылку?
— Н-нет,—сказал Проктор и посмотрел на меня
сложно, как бы ожидая повода сказать «да». Я не хотел
пить, поэтому промолчал.
— Да, не надо, сказал Проктор уверенно.— И завтра
такой же день, как сегодня, а этих бутылок всего три.
Так вот, она первая увидела вас, и когда я принес
трубу, мы рассмотрели, как вы стояли в лодке, опустив
руки. Потом вы сели и стали быстро грести.
Разговор еще несколько раз возвращался к моей
истории, затем Дэзи ушла, и минут через пять после
того я встал. Проктор проводил меня в кубрик.
— Мы не можем предложить вам лучшего помеще-
ния,— сказал он.—У нас тесно. Потерпите как-нибудь,
немного уже осталось плыть до Гель-Гью. Мы будем,
думаю я, вечером послезавтра или же к вечеру.
В кубрике было двое матросов. Один спал, другой
обматывал рукоятку ножа тонким, как шнурок, ремнем.
На мое счастье, это был неразговорчивый человек. За-
сыпая, я слышал, как он напевает низким, густым
голосом:
Волна бесконечна,
Век землю обходит она,4
Не зная беспечно
Ни неба, ни дна!
80
ГЛАВА XIX
Утром ветер утих, но оставался попутным, при ясном
небе. «Нырок» делал одиннадцать узлов в час на ровной
килевой качке. Я встал с тихой душой и, умываясь на
палубе из ведра, чувствовал запах моря. Высунувшись
из кормового люка, Тоббоган махнул рукой, крикнув:
— Идите сюда, ваш кофе готов!
Я оделся и, проходя мимо кухни, увидел Дэзи,
которая засучив рукава, жарила рыбу. Повязка отсут-
ствовала, а от опухоли, как она сообщила, осталось
легкое утолщение внутри нижнего дека.
— Я вся отсырела,—сказала Дэзи,—я так усердно
лечилась чаем!
Выразив удовольствие, что случайно дал полезный
совет, я спустился в небольшую каюту с маленьким
окном в стене кормы, служившую столовой, и сел на
скамью к деревянному простому столу, где уже сидел
Тоббоган Он смотрел на меня с приязнью и несколько
раз откашлялся, но не находил слов или не считал
нужным говорить, а потому молчал, изредка оглядыва-
ясь. По-видимому, он ждал рыбу или невесту, вернее то
и другое. Я спросил, что делает Проктор. Юн спит»,—
сказал Тоббоган; затем начал сгребать крошки со стола
ребром ладони и оглянулся опять, так как послышалось
шипение. Дэзи внесла шипящую сковородку с поджа-
ренной рыбой. Неожиданно Тоббоган обрел дар слова.
Он стал хвалить рыбу и спросил, почему девушка—
босиком.
— В прошлый раз она наступила на гвоздь,—ска-
зал Тоббоган, подвигая мне сковородку и начиная есть
сам.—Она, знаете, неосторожна; как-то чуть не упала
за борт.
— Мне нравится ходить босиком,—отвечала Дэзи,
наливая нам кофе в толстые стеклянные стаканы;
потом села и продолжала:—Мы плыли по месту, где
пять миль глубины. Я перегнулась и смотрела в воду:
может быть, ничего не увижу, а может, увижу, как это
глубоко-
— К северу от Покета,—сказал Тоббоган.
— Вот именно, там. Вдруг закружилась голова, и
я повисла; меня тянет упасть. Тоббоган зверски схватил
81
меня и поволок, как канат. Ты был очень бледен,
Тоббоган, в эту минуту!
Он посмотрел на нее; голод здоровяка и нежность
влюбленного образовали на его лице нервную тень.
— Упасть недолго,— сказал он.
— Вам было страшно на лодке?—спросила меня
девушка, постукивая ножом.
— Положи нож,—сказал с беспокойством Тоббоган.—
Если упадет на ногу, будешь опять скакать на одной ноге.
— Ты несносен сегодня,—заметила Дэзи, улыбаясь
и демонстративно втыкая нож возле его локтя. Во-
ткнувшись, нож задрожал, как бы стремясь вырвать-
ся.—Вот так ты трепещешь! У вас, верно, есть книги?
Мне иногда скучно без книг.
Я пообещал, думая, что разыщу подходящее для нее
чтение. «Кроме того,—сказал я, желая сделать приятное
человеку, заметившему меня среди моря одним глазом,—
я ожидаю в Гель-Гью присылки книг, и вы сможете взять
несколько новых романов». На самом деле я солгал,
рассчитывая купить ей несколько томов по своему выбору.
Дэзи застеснялась и немного скокетничала, медленно
подняв опущенные глаза. Это у нее вышло удачно: в
каюте разлился голубой свет. Тоббоган стал смущенно
благодарить, и я видел, что он искренно рад невинному
удовольствию девушки.
ГЛАВА XX
День проходит быстро на корабле. Он кажется дол-
гим вначале: при восходе солнца над океаном смешива-
ешь пространство с временем. • Когда-то еще наступит
вечер! Однако, не забывая о часах, видишь, что подан
обед, а там набегает ночь. После обеда, то есть карто-
феля с солониной, компота и кофе, я увидел карты и
предложил Тоббогану сыграть в покер. У меня была
целы отдать десять-двадцать фунтов, но так, чтобы это
считалось выигрышем. Эти люди, конечно, отказались
бы взять деньги, я же не хотел уйти, не оставив им
некоторую сумму из чувства благодарности. По случай-
ным, отдельным словам можно было догадаться, что
дела Проктора не блестящи.
82
Когда я сделал такое предложение, Дэзи преврати-
лась в вопросительный знак, а Проктор, взяв карты,
отбросил их со вздохом и заявил:
— Эта проклятая картонная шайка дорого стоила
мне в свое время, а потому дал клятву и сдержу ее—
не играть даже впустую.
Меж тем Тоббоган согласился сыграть—из вежливо-
сти, как я думал,—но когда оба мы выложили на стол
по нескольку золотых, его глаза выдали игрока.
— Играйте,—сказала Дэзи, упирая в стол белые
локти с ямочками и положив меж ладоней лицо,— а я
буду смотреть.—Так просидела она, затаив дыхание
или разражаясь смехом при проигрыше одного из нас,
все время. Как прикованный, сидел Проктор, забывая о
своей трубке; лишь по его нервному дыханию можно
было судить, что старая игрецкая жила ходит в нем
подобно тугой леске. Наконец он ушел, так как били
его вахтенные часы.
Таким образом, я погрузился в бой, обнажив грудь и
сломав конец своей шпаги. Я мог безнаказанно мошен-
ничать против себя потому, что идея нарочитого проиг-
рыша меньше всего могла прийти в голову Тоббогану.
Когда играют двое, покер весьма часто дает крупные
комбинации. Мне ничего не стоило бросать свои карты,
заявляя, что проиграл, если Тоббоган объявлял значи-
тельную для него сумму. Иногда, если мои карты
действительно оказывались слабее, я открывал их, что-
бы не возникло подозрений. Мы начали играть с мелочи.
Тут Тоббоган оказался словоохотлив. Он смеялся, разго-
варивал сам с собой, выигрывая, критиковал мою так-
тику. По моей милости ему везло, отчего он приходил
во все большее возбуждение. Уже восемнадцать фунтов
лежало перед ним, и я соразмерял обстоятельства,
чтобы устроить ровно двадцать. Как вдруг, при новой
моей сдаче, он сбросил все карты, прикупил новых пять
и объявил двадцать фунтов.
Как ни была крупна его карта или просто реши-
мость пугнуть, случилось, что моя сдача составила пять
червей необыкновенной красоты: десятка, валет, дама,
король и туз. С этакой-то картой я должен был
платить ему свой собственный, по существу, выигрыш!
— Идет,—сказал я.—Открывайте карты.
83
Трясущейся рукой Тоббоган выложил каре и посмот-
рел на меня, ослепленный удачей. Каково было бы ему
видеть моих червей! Я бросил карты вверх крапом и
подвинул ему горсть золотых монет.
— Здорово я вас обчистил!—вскричал Тоббоган,
сжимая деньги.
Случайно взглянув на Дэзи, я увидел, что она
смешивает брошенные мной карты с остальной колодой.
С ее красного от смущения лица медленно схлынула
кровь, исчезая вместе с улыбкой, которая не вернулась.
— Что у него было?—спросил Тоббоган.
— Три дамы, две девятки,—сказала девушка.—
Сколько ты выиграл, Тоббоган?
— Тридцать восемь фунтов,— сказал Тоббоган, хохо-
ча.—А ведь я думал, что у вас тоже каре!
— Верни деньги.
— Не понимаю, что ты хочешь сказать,—ответил
Тоббоган.—Но, если вы желаете...
— Мое желание совершенно обратное,—сказал я.—
Дэзи не должна говорить так, потому что это обидно
всякому игроку, а значит, и мне.
— Вот видишь,— заметил Тоббоган с облегчением,—
и потому удержи язык.
Дэзи загадочно рассмеялась.
— Вы плохо играете,— с сердцем объявила она,
смотря на меня трогательно гневным взглядом, на что
я мог только сказаты
— Простите, в следующий раз сыграю лучше.
Должно быть, мой ответ был для нее очень забавен,
так как теперь она уже искренно и звонко расхохота-
лась. Шутливо, но так, что можно было понять, о чем
прошу, я сказал:
— Не говорите никому, Дэзи, как я плохо играю,
потому что, говорят, если сказать,—всю жизнь игрок
будет только платить.
Ничего не понимая, Тоббоган, все еще в огне выигры-
ша, сказал:
— Уж на меня положитесь. Всем буду говорить, что
вы играли великолепно!
— Так и быть,— ответила девушка,—скажу всем
то же и я.
Я был чрезвычайно смущен, хотя скрывал это, и
84
ушел под предлогом выбрать для Дэзи книги. Разыскав
два романа, я передал их матросу с просьбой отнести
девушке.
Остаток дня я провел наверху, сидя среди канатов.
Около кухни появлялась и исчезала Дэзи; она сти-
рала.
«Нырок» шел теперь при среднем ветре и умеренной
качке. Я сидел и смотрел на море.
Кто сказал, что море без берегов—скучное, однооб-
разное зрелище? Это сказал многий, лишенный имени.
Нет берегов,—правда, но такая правда прекрасна. Го-
ризонт чист, правилен и глубок. Строгая чистота круга,
полного одних волн, подробно ясных вблизи; на отдале-
нии они скрываются одна за другой; на горизонте же
лишь едва трогают отчетливую линию неба, как если
смотреть туда в неправильное стекло. Огромной мерой
отпущены пространство и глубина, которую, постепенно
начав чувствовать, видишь под собой без помощи глаз.
В этой безответственности морских сил, недоступных ни
учету, ни ясному сознанию их действительного могуще-
ства, явленного вечной картиной, есть заразительная
тревога. Она подобна творческому инстинкту при его
пробуждении.
Услышав шаги, я обернулся и увидел Дэзи, подхо-
дившую ко мне с стесненным лицом, но она тотчас же
улыбнулась и, пристально всмотревшись в меня, села на
канат.
— Нам надо поговорить,—сказала Дэзи, опустив
руку в карман передника.
Хотя я догадывался, в чем дело, однако притворил-
ся, что не понимаю. Я спросил:
— Что-нибудь серьезное?
Она взяла мою руку, вспыхнула и сунула в нее —
так быстро, что я не успел сообразить ее намере-
ние,—тяжелый сверток. Я развернул его. Это были
деньги—те тридцать восемь фунтов, которые я проиг-
рал Тоббогану. Дэзи вскочила и хотела убежать, но
я ее удержал. Я чувствовал себя весьма глупо и хотел,
чтобы она успокоилась.
— Вот это весь разговор,—сказала она, покорно
возвращаясь на свой канат. В ее глазах блестели слезы
смущения, на которые она досадовала сама.—Спрячьте
85
деньги, чтобы я их больше не видела. Ну зачем это было
подстроено? Вы мне испортили весь день. Прежде всего,
как я могла объяснить Тоббогану? Он даже не поверил
бы. Я побилась с ним и доказала, что деньги следует
возвратить.
— Милая Дэзи,— сказал я, тронутый ее гордо-
стью,— если я виноват, то, конечно, только в том, что не
смешал карты. А если бы этого не случилось, то есть не
было бы доказательства,—как бы вы тогда отнеслись?
— Никак, разумеется; проигрыш есть проигрыш. Но
я все равно была бы очень огорчена. Вы думаете—я не
понимаю, что вы хотели? Оттого, что нам нельзя пред-
ложить деньги, вы вознамерились их проиграть, в виде,
так сказать, благодарности, а этого ничего не нужно.
И я не принуждена была бы делать вам выговор.
Теперь поняли?
— Отлично понял. Как вам понравились книги?
Она помолчала, еще не в силах сразу перейти на
мирные рельсы.
— Заглавия интересные. Я посмотрела только загла-
вия—все было некогда. Вечером сяду и прочитаю. Вы
меня извините, что погорячилась. Мне теперь совестно
самой, но что же делать? Теперь скажите, что вы не
сердитесь и не обиделись на меня
— Я не сержусь, не сердился и не буду сердиться
— Тогда все хорошо, и я пойду. Но есть еще разго-
вор».
— Говорите сейчас, иначе вы раздумаете.
— Нет, это я не могу раздумать, это очень важно.
А почему важно? Не потому, что особенное что-нибудь,
однако я хожу и думаю: угадала или не угадала? При
случае поговорим. Надо вас покормить, а у меня еще не
готово, приходите через полчаса.
Она поднялась, кивнула и поспешила к себе на
кухню или еще в другое место, связанное с ее деловым
днем.
Сцена эта заставила меня устыдиться: девушка по-
казала себя настоящей хозяйкой, тогда как—надо
признаться—я вознамерился сыграть роль хозяина. Но
что она хотела еще подвергнуть обсуждению? Я мало
думал и скоро забыл об этом; как стемнело, все сели
ужинать, по случаю духоты, наверху, перед кухней.
86
Тоббоган встретил меня немного сухо, но так как о
происшествии с картами все молчаливо условились не
поднимать разговора, то скоро отошел; лишь иногда
взглядывал на меня задумчиво, как бы говоря: «Она
права, но от денег трудно отказаться, черт подери».
Проктор, однако, обращался ко мне с усиленным раду-
шием, и если он знал что-нибудь от Дэзи, то ему был,
верно, приятен ее поступок; он на .что-то хотел намек-
нуть, сказав: «Человек предполагает, а Дэзи располага-
ет!» Так как в это время люди ели, а девушка убирала
и подавала, то один матрос заметил:
— Я предполагал бы, понимаете, съесть индейку.
А она расположила солонину.
— Молчи,— ответил другой,—завтра я поведу тебя
в ресторан.
На «Нырке» питались однообразно, как питаются
вообще на небольших парусниках, которым за десять-
двадцать дней плавания негде достать свежей прови-
зии и негде хранить ее. Консервы, солонина, макароны,
компот и кофе—больше есть было нечего, но все погло-
щалось огромными порциями. В знак душевного мира, а
может быть, и различных надежд, какие чаще бывают
мухами, чем пчелами, Проктор налил всем по стакану
рома. Солнце давно село. Нам светила керосиновая
лампа, поставленная на крыше кухни.
Баковый матрос закричал:
— Слева огонь!
Проктор пошел к рулю. Я увидел впереди «Нырка»
многочисленные огни огромного парохода. Он прошел так
близко, что слышен был стук винтового вала. В простран-
ствах под палубами среди света сидели и расхаживали
пассажиры. Эта трехтрубная высокая громада, когда
мы разминулись с ней, отошла, поворотившись кормой,
усеянной огненными отверстиями, и расстилая колеблю-
щуюся, озаренную пелену пены.
«Нырок» сделал маневр, отчего при парусах заняты
были все, а я и Дэзи стояли, наблюдая удаление парохода.
— Вам следовало бы попасть на такой пароход,—
сказала девушка.—Там так отлично. Все удобно, все
есть, как в большой гостинице. Там даже танцуют. Но
я никогда не бывала на роскошных пароходах. Мне
даже послышалось, что играет музыка.
87
— Вы любите танцы?
— Люблю конфеты и танцы
В это время подошел Тоббоган и встал сзади, засу-
нув руки в карманы
— Лучше бы ты научила меня,— сказал он,—как
танцевать.
— Это ты так теперь говоришь. Ты не можешь: уже
я учила тебя
— Не знаю отчего,—согласился Тоббоган,—но, ког-
да держу девушку за талию, а музыка вдруг раздастся,
ноги делаются, точно мешки. Стою: ни взад, ни вперед.
Постепенно собрались опять все, но ужин был кон-
чен, и разговор начался о пароходе, в котором Проктор
узнал «Лео».
— Он из Австралии; это рейсовый пароход Тихооке-
анской компании. В нем двадцать тысяч тонн.
— Я говорю, что на «Лео» лучше, чем у нас,—
сказала Дэзи.
— Я рад, что попал к вам,— возразил я,—хотя бы
уж потому, что мне с тем пароходом не по пути.
Проктор рассказал случай, когда пароход не остано-
вился принять с шлюпки потерпевших крушение. Отсюда
пошли рассказы о разных происшествиях в океане. Созда-
лось словоохотливое настроение, как бывает в теплые вечера,
при хорошей погоде и при сознании, что близок конец пути.
Но как ни искушены были эти моряки в историях о
плавающих бутылках, встречаемых ночью ледяных горах,
бунтах экипажей и потрясающих шквалах, я увидел, что
им неизвестна история «Марии Целесты», а также пяти-
месячное блуждание в шлюпке шести человек, о которых
писал М Твен, положив тем начало своей известности.
Как только я кончил говорить о «Целесте», богатое
воображение Дези закружило меня и всех самыми
неожиданными догадками. Она была чрезвычайно
взволнована и обнаружила такую изобретательность
сыска, что я не успевал придумать, что ей отвечать.
— Но может ли быть,— говорила она,—что это про-
изошло так..
— Люди думали пятьдесят лет,—возражал Проктор,
но, кто бы ни возражал, в ответ слышалось одно:
— Не перебивайте меня! Вы понимаете: обед стоял
на столе, в кухне топилась плита! Я говорю, что на них
88
напала болезнь! Или может быть, они увидели мираж!
Красивый берег, остров или снежные горы! Они поехали
на него все.
— А дети?—сказал Проктор.—Разве не оставила
бы ты детей, да при них, скажем, ну, хотя двух
матросов?
— Ну что же!—Она не смущалась ничем.—Дети хо-
тели больше всего. Пусть мне объяснят в таком случае!
Она сидела, подобрав ноги, и, упираясь руками в
палубу, ползала от возбуждения взад-вперед.
— Раз ничего не известно, понимаешь?—ответил
Тоббоган.
— Если не чума и мираж,—объявила Дэзи без
малейшего смущения,—значит, в подводной части была
дыра. Ну да, вы заткнули ее языком; хорошо. Пред-
ставьте, что они хотели сделать загадку..
Среди ее бесчисленных версий, которыми она сыпала
без конца, так что я многое позабыл, слова о «загадке»
показались мне интересны; я попросил объяснить.
— Понимаете—они ушли,— сказала Дэзи, махнув
рукой, чтобы показать, как ушли,— а зачем это было
нужно, вы видите по себе. Как вы ни думайте, решить
эту задачу бессильны и вы, и я, и он, и все на свете.
Так вот,—они сделали это нарочно. Среди них, верно,
был такой человек, который, может быть, любил приду-
мывать штуки. Это—капитан. «Пусть о нас останется
память, легенда, и никогда чтобы ее не объяснить
никому!» Так он сказал. По пути попалось им судно.
Они сговорились с ним, чтобы пересесть на него, и
пересели, а свое бросили.
— А дальше?—сказал я, после того как все устави-
лись на девушку, ничего не понимая.
— Дальше не знаю.— Она засмеялась с усталым
видом, вдруг остыв, и слегка хлопнула себя по щекам,
наивно раскрыв рот.
— Все знала, а теперь вдруг забыла,—сказал Про-
ктор.— Никто тебя не понял, что ты хотела сказать.
— Мне все равно,—объявила Дэзи.—Но вы—поняли?
Я сказал «да» и прибавил:
— Случай этот так поразителен, что всякое объяс-
нение, как бы оно ни было правдоподобно, остается
бездоказательным.
89
— Темная история,— сказал Проктор.—Слышал я
много басен, да и теперь еще люблю слушать. Однако
над иными из них задумаешься. Слышали вы о Фрези
Грант?
— Нет,—сказал я, вздрогнув от неожиданности.
— Нет?
— Нет?—подхватила Дэзи тоном выше.—Давайте
расскажем Гарвею о Фрези Грант. Ну, Вольт,—обрати-
лась она к матросу, стоявшему у борта,—это по твоей
специальности. Никто не умеет так рассказать, как ты,
историю Фрези Грант. Сколько раз ты ее рассказывал?
— Тысячу пятьсот два,—сказал Вольт, крепкий че-
ловек с черными глазами и ироническим ртом, спрятан-
ным в курчавой бороде скифа.
— Уже врешь, но тем лучше. Ну, Вольт, мы сидим в
обществе, в гостиной, у нас гости. Смотри отличись.
Пока длилось это вступление, я заставил себя слу-
шать, как посторонний, не знающий ничего.
Вольт сел на складной стул. У него были приемы
рассказчика, который ценит себя. Он причесал бороду
пятерней вверх, открыл рот, слегка свесив язык, обвел
всех присутствующих взглядом, провел огромной ла-
донью по лицу, крякнул и подсел ближе.
— Лет сто пятьдесят назад,—сказал Вольт,—из
Бостона в Индию шел фрегат «Адмирал Фосс». Среди
других пассажиров был на этом корабле генерал Грант,
и с ним ехала его дочь, замечательная красавица,
которую звали Фрези. Надо вам сказать, что Фрези
была обручена с одним джентльменом, который года
два уже служил в Индии и занимал военную долж-
ность. Какая была должность,—стоит ли говорить?
Если вы скажете—«стоит», вы проиграли, так как я
этого не знаю. Надо вам сказать, что когда я раньше
излагал эту занимательную историю, Дэзи всячески
старалась узнать, в какой должности был жених-джен-
тльмен, и если не спрашивает теперь..
— То тебе нет до этого никакого дела,— перебила
Дэзи.—Если забыл, что дальше,—спроси меня, я тебе
расскажу.
— Хорошо,—сказал Вольт.—Обращаю внимание на
то, что она сердится. Как бы то ни было, «Адмирал
Фосс» был в пути полтора месяца, когда на рассвете
90
вахта заметила огромную волну, шедшую при спокой-
ном море и умеренном ветре с юго-востока. Шла она с
быстротой бельевого катка. Конечно, все испугались, и
были приняты меры, чтобы утонуть, так сказать, кра-
сиво, с видимостью, что погибают не бестолковые моря-
ки, которые никогда не видали вала высотой метров в
сто. Однако ничего не случилось. «Адмирал Фосс» по-
полз вверх, стал на высоте колокольни св.Петра и
пошел вниз так, что, когда спустился, быстрота его
хода была тридцать миль в час. Само собою, что паруса
успели убрать^ иначе встречный, от движения, ветер
перевернул бы фрегат волчком.
Волна прошла, ушла и больше другой такой волны
не было. Когда солнце стало садиться, увидели остров,
который ни на каких картах не значился; по пути
«Фосса» не мог быть на этой широте остров. Рассмотрев
его в подзорные трубы, капитан увидел, что на нем не
заметно ни одного дерева. Но он был прекрасен, как
драгоценная вещь, если положить ее на синий бархат и
смотреть снаружи, через окно: так и хочется взять. Он
был из желтых скал и голубых гор, замечательной
красоты.
Капитан тотчас записал в корабельный журнал, что
произошло, но к острову не стал подходить, потому что
увидел множество рифов, а по берегу отвес, без бухты
и отмели. В то время как на мостике собралась толпа
и толковала с офицерами о странном явлении, явилась
Фрези Грант и стала просить капитана, чтобы он
пристал к острову — посмотреть, какая это земля.
«Мисс, —сказал капитан,—я могу открыть новую Аме-
рику и сделать вас королевой, но нет возможности
подойти к острову при глубокой посадке фрегата,
потому что мешают буруны и рифы. Если же снарядить
шлюпку, это нас может задержать, а так как возникло
опасение быть застигнутыми штилем, то надобно спе-
шить нам к югу, где есть воздушное течение».
Фрези Грант, хотя была доброй девушкой,—вот,
скажем, как наша Дэзи... Обратите внимание, джентль-
мены, на ее лицо при этих словах. Так я говорю о
Фрези. Ее все любили на корабле. Однако в ней сидел
женский черт, и если она чего-нибудь задумывала,
удержать ее являлось задачей.
91
— Слушайте! Слушайте!—воскричала Дэзи, подпирая
подбородок рукой и расширяя глаза.—Сейчас начинается!
— Совершенно верно, Дэзи,—сказал Вольт, обкусы-
вая свой грязный ноготь.— Вот оно и началось, как это
бывает у барышень. Иначе говоря, Фрези стояла, заку-
сив губу. В это время, как на грех, молодой лейтенант,
вздумал ей сказать комплимент. «Вы так легки,—сказал
он,—что при желании могли бы пробежать к острову
по воде, не замочив ног». Что ж вы думаете? «Пусть
будет по вашему, сэр,—сказала она.—Я уже дала себе
слово быть там, я сдержу его или умру». И вот, прежде
чем успели протянуть руку, вскочила она на поручни,
задумалась, побледнела и всем махнула рукой. «Про-
щайте!—сказала Фрези.—Не знаю, что делается со
мной, но отступить уже не могу». С этими словами она
спрыгнула и, вскрикнув, остановилась на волне, как
цветок. Никто, даже ее отец, не мог сказать слова, так
все были поражены. Она обернулась и, улыбнувшись,
сказала: «Это не так трудно, как я думала. Передайте
моему жениху, что он меня более не увидит. Прощай и
ты, милый отец! Прощай, моя родина!»
Пока это происходило, все стояли, как связанные.
И вот с волны на волну, прыгая и перескакивая, Фрези
Грант побежала к тому острову. Тогда опустился ту-
ман, вода дрогнула, и, когда туман рассеялся, не было
видно ни девушки, ни того острова, как он поднялся из
моря, так и опустился снова на дно. Дэзи, возьми
платок и вытри глаза.
— Всегда плачу, когда доходит до этого места,—
сказала Дэзи, сердито сморкаясь в вытащенный ею из
кармана Тоббогана платок.
— Вот и вся история,— закончил Вольт.—Что было
на корабле потом, конечно, не интересно, а с тех пор
пошел слух, что Фрези Грант иногда видели то тут, то
там, ночью или на рассвете. Ее считают заботящейся о
потерпевших крушение, между прочим; и тот, кто ее
увидит, говорят, будет думать о ней до конца жизни.
Вольт не подозревал, что у него не было никогда
такого внимательного слушателя, как я. Но это замети-
ла Дэзи и сказала:
— Вы слушали, как кошка мышь. Не встретили ли
вы ее, бедную Фрези Грант? Признайтесь!
92
Как не был шутлив вопрос, все моряки немедленно
повернули головы и стали смотреть мне в рот.
— Если это была та девушка,— сказал я, естествен-
но, не рискуя ничем,—девушка в кружевном платье и
золотых туфлях, с которой я говорил на рассвете,—то,
значит, это она и была.
— Однако!—воскликнул Проктор.—Что, Дэзи, вот
тебе задача.
— Именно так она и была одета,—сказал Вольт.—
Вы раньше слышали эту сказку?
— Нет, я не слышал ее,—сказал я, охваченный
порывом встать и уйти,— но мне почему-то казалось,
что это так.
На этот раз разговор кончился, и все разошлись.
Я долго не мог заснуть: лежа в кубрике, прислушиваясь
к плеску воды и храпу матросов, я уснул около четы-
рех, когда вахта сменилась. В это утро все проспали
несколько дольше, чем всегда. День прошел без проис-
шествий, которые стоило бы отметить в их полном
развитии. Мы шли при отличном ветре, так что Вольт
сказал мне:
— Мы решили, что вы нам принесли счастье. Чест-
ное слово. Еще не было за весь год такого ровного рейса.
С утра уже овладело мной нетерпение быть на
берегу. Я знал, что этот день—последний день плава-
ния, и потому тянулся он дольше других дней, как
всегда бывает в конце пути. Кому не знаком зуд в
спине? Чувство быстроты в неподвижных ногах? Рас-
стояние получает враждебный оттенок. Существо наше
усиливается придать скорость кораблю; мысль, множе-
ство раз побывав на воображаемом берегу, должна
неохотно возвращаться в медлительно ползущее тело.
Солнце всячески уклоняется подняться к зениту, а
достигнув его, начинает опускаться со скоростью чело-
века, старательно метущего лестницу.
После обеда, то уходя на палубу, то в кубрик,
я увидел Дэзи, вышедшую из кухни вылить ведро с во-
дой за борт.
— Вот, вы мне нужны,— сказала она, застенчиво
улыбаясь, а затем стала серьезной.— Зайдите в кухню,
как я вылью это ведро, у борта нам говорить неудобно,
хотя, кроме глупостей, вы от меня ничего не услышите.
93
Мы ведь не договорили вчера. Тоббоган не любит, когда
я разговариваю с мужчинами, а он стоит у руля и
делает вид, что закуривает.
Согласившись, я посидел на трюме, затем прошел в
кухню за крылом паруса.
Дэзи сидела на табурете и сказала: «Сядьте», причем
хлопнула по коленям руками. Я сел на бочонок и
приготовился слушать.
— Хотя это невежливо,—сказала девушка,—но ме-
ня почему-то заботит, что я не все знаю. Не все вы
рассказали нам о себе. Я вчера думала. Знаете, есть
что-то загадочное. Вернее, вы сказали правду, но об,
одном умолчали. А что это такое—одно? С вами в море
что-то случилось. Отчего-то мне вас жаль. Отчего это?
— О том, что вы не договорили вчера?
— Вот именно. Имею ли я право знать? Решительно—
никакого. Так вы и не отвечайте тогда.
— Дэзи,— сказал я, доверяясь ее наивному любо-
пытству, обнаружить которое она могла, конечно, толь-
ко по невозможности его укротить, а также—ее прони-
цательности,—вы не ошиблись. Но я сейчас в особом
состоянии, совершенно особом, таком, что не мог бы
сказать так, сразу, Я только обещаю вам не скрыть
ничего, что было на море, и сделаю это в Гель-Гью.
— Вас испугало что-нибудь?—сказала Дэзи и, по-
молчав, прибавила:—Не сердитесь на меня. На меня
иногда находит, что все поражаются; я вот все время
думаю о вашей истории, и я не хочу, чтобы у вас
осталось обо мне память, как о любопытной девчонке.
Я был тронут. Она подала мне обе руки, встряхнула
мои и сказала:
— Вот и все. Было ли вам хорошо здесь?
— А вы как думаете?
— Никак. Судно маленькое, довольно грязное, и ника-
кого веселья. Кормеж тоже оставляет желать многого.
А почему вы сказали вчера о кружевном платье и
золотых туфлях?
— Чтобы у вас стали круглые глаза,— смеясь, отве-
тил я ей.—Дэзи, есть у вас отец, мать?
— Были, конечно, как у всякого порядочного чело-
века. Отца звали Ричард Бенсон. Он пропал без вести в
Красном море. А моя мать простудилась насмерть лет
94
пять назад. Зато у меня хороший дядя; кисловат,
правда, но за меня пойдет в огонь и воду. У него нет
больше племяшей. А вы верите, что была Фрези Грант?
— А вы?
— Это мне нравится! Вы, вы, вы!—верите или нет?!
Я безусловно верю и скажу—почему.
— Я думаю, что это могло быть,—сказал я.
— Нет, вы опять шутите. Я верю потому, что от этой
истории хочется что-то сделать. Например, стукнуть
кулаком и сказать: «Да, человека не понимают».
— Кто не понимает?
— Все. И он сам не понимает себя.
Разговор был прерван появлением матроса, пришед-
шего за огнем для трубки. «Скоро ваш отдых»,—сказал
он мне и стал копаться в углях. Я вышел, заметив, как
пристально смотрела на меня девушка, когда я уходил.
Что это было? Отчего так занимала ее история, одна
половина которой лежала в тени дня, а другая—в
свете ночи?
Перед прибытием в Гель-Гью я сидел с матросами и
узнал от них, что никто из моих спасителей ранее в этом
городе не был. В судьбе малых судов типа «Нырка»
случаются одиссеи в тысячу и даже в две и три тысячи
миль—выход в большой свет. Прежний капитан «Нырка»
был арестован за меткую стрельбу в казино «Фортуна».
Проктор был владельцем «Нырка» и половины шкуны
«Химена». После ареста капитана он сел править «Ныр-
ком» и взял фрахт в Гель-Гью, не смущаясь расстоянием,
так как хотел поправить свои денежные обстоятельства.
ГЛАВА XXI
В десять часов вечера показался маячный огонь; мы
подходили к Гель-Гью.
Я стоял у штирборта с Проктором и Вольтом, наблю-
дая странное явление. По мере того как усиливалась
яркость огня маяка, верхняя черта длинного мыса,
отделяющего гавань от океана, становилась явственно
видной, так как за ней плавал золотистый туман—
обширный световой слой. Явление это свойственное
лишь большим городам, показалось мне чрезмерным для
95
сравнительно небольшого Гель-Гью, о котором я слы-
шал, что в нем пятьдесят тысяч жителей. За мысом
было нечто вроде желтой зари. Проктор принес трубу,
но не рассмотрел ничего, кроме построек на мысе, и
высказал предположение, не есть ли это отсвет большо-
го пожара.
— Однако нет дыма,—сказала подошедшая Дэзи.—
Вы видите, что свет чист; он почти прозрачен.
В тишине вечера'я начал различать звук, неопреде-
ленный, как бормотание; звук с припевом, с гулом труб,
и я вдруг понял, что это—музыка. Лишь я открыл рот
сказать о догадке, как послышались далекие выстрелы,
на что все тотчас обратили внимание.
— Стреляют и играют!—сказал Вольт.—Стреляют
довольно бойко.
В это время мы начали проходить маяк.
— Скоро узнаем, что оно значит,—сказал Проктор,
отправляясь к рулю, чтобы ввести судно на рейд. Он
сменил Тоббогана, который немедленно подошел к нам,
тоже выражая удивление относительно яркого света и
стрельбы.
Судно сделало поворот, причем паруса заслонили
открывшуюся гавань. Все мы поспешили на бак, ничего
не понимая, так были удивлены и восхищены развер-
нувшимся зрелищем, острым и прекрасным во тьме,
полной звезд.
Половина горизонта предстала нашим глазам в бле-
ске иллюминации. В воздухе висела яркая золотая сеть;
сверкающие гирлянды, созвездия, огненные розы и ша-
ры электрических фонарей были, как крупный жемчуг
среди золотых украшений. Казалось, стеклись сюда
огни всего мира. Корабли рейда сияли, осыпанные
белыми лучистыми точками. На барке, черной внизу, с
освещенной, как при пожаре, палубой вертелось, рассы-
пая искры, огненное, алмазное колесо, и несколько ракет
выбежали из-за крыш на черное небо, где, медленно
завернув вниз, потухли, выронив зеленые и голубые
падучие звезды. В это же время стала явственно слышна
музыка; дневной гул толпы, доносившийся с набереж-
ной, иногда заглушал ее, оставляя лишь стук барабана,
а потом отпускал снова, и она отчетливо раздавалась
по воде,—то, что называется: «играет в ушах». Играл
96
не один оркестр, а два, три., может быть, больше, так
как иногда наступало толкущееся на месте смешение
звуков, где только барабан знал, что ему делать. Рейд
и гавань были усеяны шлюпками, полными пассажиров
и фонарей. Снова началась яростная пальба. С шлюпок
звенели гитары; были слышны смех и крики.
— Вот так Гель-Гью,— сказал Тоббоган.— Какая
нам, можно сказать, встреча!
Береговой отсвет был так силен, что я видел лицо
Дэзи. Оно, сияющее и пораженное, слегка вздрагивало.
Она старалась поспеть увидеть всюду; едва ли замеча-
ла, с кем говорит, была так возбуждена, что болтала не
переставая.
— Я никогда не видела таких вещей,—говорила она.—
Как бы это узнать? Впрочем.. О! О! О! Смотрите, еще
ракета! И там; а вот—сразу две. Три! Четвертая! Ура!—
вдруг закричала она, засмеялась, утерла влажные гла-
за и села с окаменелым лицом.
Фок упал. Мы подошли с приспущенным гротом, и
«Нырок» бросил якорь вблизи железного буя, в кольцо
которого был поспешно продет кормовой канат. Я бро-
дил среди суматохи, встречая иногда Дэзи, которая
появлялась у всех бортов, жадно оглядывая сверкаю-
щий рейд.
Все мы были в несколько приподнятом, припадочном
состоянии.
— Сейчас решили,—сказала Дэзи, сталкиваясь со
мной.—Все едем; останется один матрос. Конечно, и вы
стремитесь попасть скорее на берег?
— Само собой.
— Ничего другого не остается,—сказал Проктор.—
Конечно, все поедем немедленно. Бели приходишь на
темный рейд и слышишь, что бьет три склянки, ясно—
торопиться некуда, но в таком деле и я играю ногами.
— Я умираю от любопытства! Я иду одеваться! А! О!—
Дэзи поспешила, споткнулась и бросилась к борту.—
Кричите им! Давайте кричать! Эй! Эй! Эй!
Это относилось к большому катеру на корме и носу
которого развевались флаги, а борты и тент были
увешаны цветными фонариками.
— Эй, на катере!—крикнул Вольт так громко, что
гребцы и дамы, сидевшие там веселой компанией, пере-
4 «Джесси и Моргиана»
97
стали грести.—Приблизьтесь, если не трудно, и объяс-
ните, отчего вы не можете спать!
Катер подошел к «Нырку», на нем кричали и хохотали.
Как он подошел, на палубе нашей стало совсем
светло, мы ясно видели их, они—нас.
— Да это карнавал!—сказал я, отвечая возгла-
сам Дэзи.—Они в масках; вы видите, что женщины
в масках!
Действительно, часть мужчин представляла теат-
ральное сборище индейцев, маркизов, шутов; на женщи-
нах были шелковые и атласные костюмы различных
национальностей. Их полумаски, лукавые маленькие
подбородки и обнаженные руки несли веселую маска-
радную жуть.
На шлюпке встал человек, одетый в красный камзол
с серебряными пуговицами и высокую шляпу, украшен-
ную зеленым пером.
— Джентльмены!—сказал он, неистово скрежеща
зубами и, показав нож, потряс им.—Как смеете вы
явиться сюда, подобно грязным трубочистам к ослепи-
тельным булочникам? Скорее зажигайте все, что горит.
Зажгите ваше судно! Что вы хотите от нас?
— Скажите,—крикнула, смеясь и смущаясь, Дэзи,—
почему у вас так ярко и весело? Что произошло?
— Дети, откуда вы?—печально сказал пьяный тол-
стяк в белом балахоне с голубыми помпонами.
— Мы из Риоля,— ответил Проктор—Соблаговолите
сказать что-либо дельное.
— Они действительно ничего не знают!—закричала
женщина в полумаске.— У нас карнавал, понимаете?!
Настоящий карнавал и все удовольствия, какие хотите!
— Карнавал! — тихо и торжественно произнесла
Дэзи.—Господи, прости и помилуй!
— Это карнавал, джентльмены,—повторил красный
камзол. Он был в экстазе.—Нигде нет; только у нас по
случаю столетия основания города. Поняли? Девушка
недурна. Давайте ее сюда, она споет и станцует. Бед-
няжка, как пылают ее глазенки! А что, вы не украли
ее? Я вижу, что она намерена прокатиться
— Нет, нет!—закричала Дэзи.
— Жаль, что нас разъединяет вода,— сказал Тоббо-
ган, я бы показал вам новую красивую маску.
98
— Вы, что же, не понимаете карнавальных шуток?—
спросил пьяный толстяк.—Ведь это шутка!
— Я- я. понимаю карнавальные шутки,—ответил
Тоббоган нетвердо, после некоторого молчания,— но по-
нимаю еще, что слышал такие вещи без всякого карна-
вала, или как там оно называется.
— От души вас жалеем!—закричали женщины.—
Так вы присматривайте за своей душечкой!
— На память!—вскричал красный камзол. Он раз-
махнулся и серпантинная лента длинной спиралью
опустилась на руку Дэзи, схватившей ее с восторгом.
Она повернулась, сжав в кулаке ленту, и залилась
смехом.
Меж тем компания на шлюпке удалилась, осыпая
нас причудливыми шуточными проклятиями и советуя
поспешить на берег.
— Вот какое дело!—сказал Проктор, скребя лоб.
Дэзи уже не было с нами.
— Конечно. Пошла одеваться,—заметил Вольт.—
А вы, Тоббоган?
— Я тоже поеду,— медленно сказал Тоббоган, раз-
мышляя о чем-то.—Надо ехать. Должно быть, весело;
а уж ей будет совсем хорошо.
— Отправляйтесь,—решил Проктор,—а я с ребята-
ми тоже посижу в баре. Надеюсь, вы с нами? Помните
о ночлеге. Вы можете ночевать на «Нырке», если хотите.
— Бели будет необходимость,—ответил я, не зная
еще, что может быть,—я воспользуюсь вашей добротой.
Вещи я оставлю пока у вас.
— Располагайтесь, как дома,— сказал Проктор.—
Места хватит.
После того все весело и с нетерпением разошлись
одеваться. Я понимал, что неожиданно создавшееся,
после многих дней затерянного пути в океане, торжест-
венное настроение ночного праздника требовало выхо-
да, а потому не удивился единогласию этой поездки.
Я видел карнавал в Риме и Ницце, но карнавал побли-
зости тропиков, перед лицом океана, интересовал и
меня. Главное же, я знал и был совершенно убежден
и том, что встречу Биче Сениэль, девушку, память о
которой лежала во мне все эти дни светлым и неясным
движением мыслей.
<•
99
Мне пришлось собираться среди матросов, а потому
мы взаимно мешали друг другу. В тесном кубрике,
среди раскрытых сундуков, едва было где повернуться.
Вольт взял взаймы у Перлина. Чеккер у Смита. Они
считали деньги и брились наспех, пеня лицо куском мыла.
Кто зашнуровывал ботинки, кто считал деньги. Вольт
поздравил меня с прибытием, и я, отозвав его, дал ему
пять золотых на всех. Он сжал мою руку, подмигнул,
обещал удивить товарищей громким заказом в гостинице
и лишь после того открыть, в чем секрет.
Напутствуемый пожеланиями веселой ночи, я вышел на
палубу, где стояла Дэзи в новом кисейном платье и
кружевном золотисто-сером платке, под руку с Тоббоганом,
на котором мешковато сидел синий костюм с малиновым
галстуком; между тем его правильному, загорелому лицу
так шел раскрытый ворот просмоленной парусиновой блу-
зы. Фуражка с ремнем и золотым якорем окончательно
противоречила галстуку, но он так счастливо улыбался,
что мне не следовало ничего замечать. Гремя каблуками,
выполз из каюты и Проктор; старик остался верен своей
поношенной чесучовой куртке и голубому платку вокруг
шеи; только его белая фуражка с черным прямым козырь-
ком дышала свежестью материнской заботы Дэзи.
Дэзи волновалась, что я заметил по ее стесненному
вздоху, с каким оправила она рукав, и нетвердой
улыбке. Глаза ее блестели. Она была не совсем уверена,
что все хорошо на ней. Я сказал:
— Ваше платье очень красиво.
Она засмеялась и кокетливо перекинула платок
ближе к тонким бровям.
— Действительно вы так думаете?—спросила она.—
А знаете, я его шила сама.
— Она все шьет сама.—сказал Тоббоган.
— Если, как хвастается, будет ему женой, то...—
Проктор договорил странно:—Такую жену никто не
выдумает, она родилась сама.
— Пошли, пошли!—закричала Дэзи, счастливо ог-
лядываясь на подошедших матросов.— Вы зачем долго
копались?
— Просим прощения, Дэзи,— сказал Вольт.—Спры-
скивались духами и запасались сувенирами для здеш-
них барышень
100
— Все врешь,—сказала она.—Я знаю, что ты же-
нат. А вы, что вы будете делать в городе?
— Я буду ходить в толпе, смотреть; зайду поужи-
нать и—или найду пристанище, или вернусь переноче-
вать на «Нырок».
Б то время матросы попрыгали в шлюпку, стоявшую
на воде у кормы. Шлюпка «Бе1ущей» была подвешена к
талям, и Дэзи стукнула по ней рукой, сказав:
— Баша берлога, в которой вы разъезжали. Как
думаешь,— обратилась она к Проктору,— могло уже
явиться сюда это судно: «Бе1ущая по волнам»?
— Уверен, что Гез здесь,—ответил Проктор на ее
вопрос мне.—Завтра, я думаю, вы займетесь этим де-
лом, и вы можете рассчитывать на меня.
Я сам ожидал встречи с Гезом и не раз думал, как
это произойдет, но я знал также, что случай имеет
теперь иное значение, чем простое уголовное преследо-
вание. Поэтому, благодаря Проктора за его сочувствие
и за справедливый гнев, я не намеревался ни торопить-
ся, ни заявлять о своем рвении.
— Сегодня не день дел,— сказал я,— а завтра я все
обдумаю.
Наконец мы уселись; толчки весел, понесших нас
прочь от «Нырка» с его одиноким мачтовым фонарем,
ввели наше внутреннее нетерпеливое движение в круг
общего движения ночи. Среди теней волн плескался,
рассыпаясь подводными искрами, блеск огней. Огнен-
ные извивы струились от набережной к тьме, и музы-
ка стала слышна, как в зала Мы встретили несколько
богато разукрашенных шлюпок и паровых катеров,
казавшихся веселыми призраками, так ярко были они
озарены среди сумеречной волны. Иногда нас окликали
хором, так что нельзя было разобрать слов, но я по-
нимал, что катающиеся бранят нас за мрачность нашей
поездки. Мы проехали мимо парохода, превращенного
в люстру, и стали приближаться к набережной. Там
шла, бежала и перебегала толпа. Среди яркого света
увидел я восемь лошадей в султанах из перьев, катав-
ших огромное сооружение из башенок и ковров, увитое
апельсинным цветом. На платформе этого сооружения
плясали люди в зеленых цилиндрах и оранжевых сюр-
туках; вместо лиц были комические, толстощекие маски
101
и чудовищные очки. Там же вертелись дамы в коротких
голубых юбках и полумасках; они, махали длинными
шарфами, отплясывали, подбоченясь весьма лихо. Вок-
руг несли факелы.
— Что они делают?—вскричала Дэзи.—Это кто же
такие?
Я объяснил ей, что такое маскарадные выезды и как
их устраивают на юге Европы. Тоббоган задумчиво
произнес:
— Подумать только, какие деньги брошены на пустяки!
— Это не пустяки, Тоббоган,—живо отозвалась де-
вушка.—Это праздник. Людям нужен праздник хоть
изредка. Эта ведь хорошо—праздник! Да еще какой!
Тоббоган, помолчав, ответил:
— Так или не так, я думаю, что если бы мне дать
одну тысячную часть этих загубленных денег,—я по-
строил бы дом и основал бы неплохое хозяйство.
— Может быть,—рассеянно сказала Дэзи.—Я не
буду спорить, только мы тогда, после двадцати шести
дней пустынного океана, не увидели бы всей этой
красоты. А сколько еще впереди!
— Держи к лестнице!—закричал Проктор матро-
су.—Убирай весла!
Шлюпка подошла к намеченному месту—каменной
лестнице, спускающейся к квадратной площадке, и
была привязана к кольцу, ввинченному в плиту. Все
повыскакивали наверх. Проктор запер вокруг весел
цепь, повесил замок, и мы разделились. Как раз непо-
далеку была гостиница.
— Вот мы пока и пришли,—сказал Проктор, отходя
с матросами,—а вы решайте, как быть с дамой, нам с
вами не по пути.
— До свидания, Дэзи,—сказал я танцующей от
нетерпения девушке. \
— А_.—начала она и посмотрела мельком на Тоббо-
гана.
— Желаю вам веселиться,— сказал моряк.— Ну,
Дэзи, идем.
Она оглянулась на меня, помахала поднятой вверх
рукой, и я почти сразу потерял их из вида в пронося-
щейся ураганом толпе, затем осмотрелся, с волнением
ожидания и с именем, впервые, после трех дней, снова
102
зазвучавшим как отчетливо сказанное вблизи: «Биче
Сениэль*. И я увидел ее незабываемое лица
С этой минуты мысль о ней не покидала уже меня,
и я пошел в направлении главного движения, которое
заворачивало от набережной через открытую с одной
стороны площадь. Я был в неизвестном городе,—чувст-
во, которое я особенно люблю. Но, кроме того, он
предстал мне в свете неизвестного торжества, и, погру-
зясь в заразительно яркую суету, я стал рассматривать,
что происходит вокруг; шел я не торопясь и никого не
расспрашивал, так же, как никогда не хотел знать
названия поразивших меня своей прелестью и ориги-
нальностью цветов. Впоследствии я узнавал эти назва-
ния. Но разве они прибавляли красок и лепестков?
Нет, лишь на цветок как бы садился жук, которого
не стряхнешь.
ГЛАВА ХХП
Я знал, что утром увижу другой город—город, как
он есть, отличный от того, какой я вижу сейчас,—
выложенный, под мраком, листовым золотом света, оза-
ряющего фасады. Это были по большей части двухэтаж-
ные каменные постройки, обнесенные навесами веранд
и балконов. Они стояли тесно, сияя распахнутыми
окнами и дверями. Иногда за углом крыши чернели
веера пальм; в другом месте их ярко-зеленый блеск,
более сильный внизу, указывал невидимую за стенами
иллюминацию. Изобилие бумажных фонарей всех цве-
тов, форм и рисунков мешало различить подлинные
черты города. Фонари свешивались поперек улиц, пыла-
ли на перилах балконов, среди ковров; фестонами тяну-
лись вдаль. Иногда перспектива улицы напоминала
балет, где огни, цветы, лошади и живописная теснота
людей, вышедших из тысячи сказок, в масках и без
масок, смешивали шум карнавала с играющей по всему
городу музыкой.
Чем более я наблюдал окружающее, два раза перей-
дя прибрежную площадь, прежде чем окончательно
избрал направление, тем яснее видел, что карнавал не
был искусственным весельем, ни весельем по обязанно-
103
сти или приказу,—горожане были действительно одер-
жимы размахом, который получила затея, и теперь
размах этот бесконечно увлекал их, утоляя, может
быть, давно нараставшую жажду всеобщего пестрого
оглушения.
Я двинулся, наконец, по длинной улице в правом
углу площади и попал так удачно, что иногда должен
был останавливаться, чтобы пропустить процессию
всадников—каких-нибудь средневековых бандитов в
латах или чертей в красных трико, восседающих на
мулах, украшенных бубенчиками и лентами. Я выбрал
эту улицу из-за выгоды ее восхождения в глубь и в верх
города, расположенного рядом террас, так как здесь, в
конце каждого квартала, находилось несколько ступеней
из плитняка, отчего автомобили и громоздкие карнаваль-
ные экипажи не могли двигаться; но не один я искал
такого преимущества. Толпа была так густа, что народ
шел прямо по мостовой. Это было бесцельное движение
ради движения и зрелища. Меня обгоняли домино,
шуты, черти, индейцы, негры, «такие» и настоящие,
которых с трудом можно было отличить от «таких»;
женщины, окутанные газом, в лентах и перьях; разве-
вались короткие и длинные цветные юбки, усеянные
блестками или обшитые белым мехом. Блеск глаз, лука-
вая таинственность полумасок, отряды матросов, про-
кладывающих дорогу взмахами бутылок, ловя кого-то в
толпе с хохотом и визгом; пьяные ораторы на тумбах,
которых никто не слушал или сталкивал невзначай
локтем; звон колокольчиков, кавалькады принцесс и
гризеток, восседающих на атласных попонах породи-
стых скакунов; скопления у дверей, где в тумане мель-
кали бешеные лица и сжатые кулаки; пьяные врастяж-
ку на мостовой; трусливо пробирающиеся домой кошки;
нежные голоса и хриплые возгласы, песни и струны;
звук поцелуя и хоры криков вдали,—таково было
настроение Гель-Гью этого вечера. Под фантастическим
флагом тянулось, грозное полотно навесов торговых
ларей, где продавали лимонад, фисташковую воду, воду
со льдом содовую и виски, пальмовое вино и орехи,
конфеты и конфетти, серпантин и хлопушки, петарды
и маски, шарики из липкого теста и колючие сухие
орехи, вроде репья, выдрать шипы которых из волос или
104
ткани являлось делом замысловатым. Время от времени
среди толпы появлялся велосипедист, одетый медведем,
монахом, обезьяной или Пьеро, на жабо которого тотчас
приклеивались эти метко -бросаемые цепкие колючие
шарики. Появлялись великаны, пища резиновой куклой
или гремя в огромные барабаны. На верандах танцева-
ли; я наткнулся на бал среди мостовой и не без труда
обошел его. Серпантин был так густо напущен по
балконам и под ногами, что воздух шуршал. За время,
что я шел, я получил несколько предложений самого
разнообразного свойства: выпить, поцеловаться, играть
в карты, проводить танцевать, купить,—и женские
руки беспрерывно сновали передо мной, маня округлен-
ным взмахом поддаться общему увлеченью. Видя, что
чём дальше, тем идти труднее, я поспешил свернуть в
переулок, где было меньше движения. Повернув еще раз,
я очутился на улице, почти пустой. Справа от меня,
загибая влево и восходя вверх, тянулась, сдерживая
обрыв, наклонная стена из глыб дикого камня. Над ней,
по невидимым снизу дорогам, беспрерывно стучали ко-
леса, мелькали фонари, огни сигар. Я не знал, какое я
занимаю положение в отношении центра города; посто-
яв, подумав и выбрав из своего фланелевого костюма
все колючие шарики и обобрав шлепки липкого теста,
которое следовало бы запретить, я пошел вверх, среди
относительной темноты. Я прошел мимо веранды, где,
подбежав к ее краю, полуосвещенная женщина перегну-
лась ко мне, тихо позвав: «Это вы, Сульт?»—с любовью
и опасением в вздрогнувшем голосе. Я вышел на свет, и
она, сконфуженно засмеясь, исчезла.
Поднявшись к пересекающей эту улицу мостовой, я
снова попал в дневной 1ул и ночной свет и пошел влево,
как бы сознавая, что должен прийти к вершине угла
тех двух направлений, по которым шел вначале и посла
Я был на широкой, залитой асфальтом улице. В ее
конце, бывшем неподалеку, виднелась площадь. Туда
стремилась толпа. Через головы, перемещавшиеся впере-
ди меня с быстротой схватки, я увидел статую, возвы-
шающуюся над движением. Это была мраморная фигу-
ра женщины с приподнятым лицом и протянутыми
руками. Пока я проталкивался к ней среди толпы, ее
поза и весь вид были мне не вполне ясны. Наконец, я
105
подошел близко, так, что увидел высеченную ниже ее
ног надпись и прочитал ее. Она состояла из трех елок
«БЕГУЩАЯ ПО ВОЛНАМ»
Когда я прочел эти слова, мир стал темнеть, и слово,
одно слово могло бы объяснить все. Но его не было.
Ничто не смогло бы отвлечь меня от этой надписи. Она
была во мне, и вместе с тем должно было пройти
таинственное действие времени, чтобы внезапное стало
доступно работе мысли. Я поднял голову и рассмотрел
статую. Скульптор делал ее с любовью. Я видел это по
безошибочному чувству художественной удачи. Все ли-
нии тела девушки, приподнявшей ногу, в то время как
другая отталкивалась, были отчетливы и убедительны.
Я видел, что ее дыхание участилось. Ее лицо было не
тем, какое я знал,—не вполне тем, но уже то, что я
сразу узнал его, показывало, как приблизил тему ху-
дожник и как, среди множества представлявшихся ему
лиц, сказал: «Вот это должно быть тем лицом, какое
единственно может быть высечено». Он дал ей одежду
незамечаемой формы, подобной возникающей в вообра-
жении,—без ощущения ткани; сделал ее складки про-
зрачными и пошевелил их. Они прильнули спереди, на
ветру. Не было невозможных мраморных волн, но выра-
жение стройной отталкивающей ноги передавалось
ощущением, чуждым тяжести. Ее мраморные глаза,—
эти условно видящие, но слепые при неумении изобра-
зить их глаза статуи, казалось, смотрят сквозь мрамор-
ную тень. Ее лицо улыбалось. Тонкие руки, вытянутые
с силой внутреннего порыва, которым хотят опередить
самый бег, были прекрасны. Одна рука слегка пригиба-
ла пальцы ладонью вверх, другая складывала их нетер-
пеливым, восхитительным жестом душевной игры.
Действительно, это было так: она явилась, как рука,
греющая и веселящая сердца И как ни отделенно от
всего, на высоком пьедестале из мраморных морских
див, стояла «Бегущая по волнам»—была она не одна.
За ней грезился высоко поднятый волной бушприт
огромного корабля, несущего над водой эту фигуру,—
прямо, вперед, рассекая город и ночь
Настолько я владел чувствами, чтобы отличить неза-
висимое впечатление от впечатления, возникшего с боль-
106
шей силой лишь потому, что оно поднято обстоятельст-
вами. Эта статуя была центр—главное слово всех
других впечатлений. Теперь мне кажется, что я слышал
тогда, как стоял шум толпы, но точно не могу утверж-
дать. Я очнулся потому, что на мое плечо твердо и
выразительно легла мужская рука. Я отступил, увидев
внимательно смотрящего на меня человека в треуголь-
ной шляпе с серебряным поясом вокруг талии, затяну-
той в старинный сюртук. Красное седое лицо с трепе-
тавшей от удивления бровью тотчас изменило выраже-
ние, когда я спросил, чего он хочет.
— А!—сказал человек и, так как нас толкали герои
и героини всех пьес всех времен, отошел ближе к
памятнику, сделав мне знак приблизиться. С ним было
еще несколько человек в разных костюмах и трое в
масках, которые стояли, как бы тоже требуя или
ожидая объяснений.
Человек, сказавший «Ан, продолжал:
— Кажется, ничего не случилось. Я тронул вас
потому, что вы стоите уже около часа, не сходя с места
и не шевелясь, и это показалось нам подозрительным.
Я вижу, что ошибся, поэтому прошу извинения.
— Я охотно прощаю вас,—сказал я,—если вы так
подозрительны, что внимание приезжего к этому заме-
чательному памятнику внушает вам опасение, как бы
я его не украл.
— Я говорил вам, что вы ошибаетесь,—вмешался
молодой человек с ленивым лицом.— Но,—прибавил он,
обращаясь ко мне,—действительно, мы стали ломать
голову, как может кто-нибудь оставаться так погру-
женно-неподвижен среди трескучей карусели толпы.
Все эти люди хотя и не были пьяны, но видно было,
что они провели день в разнообразном веселье.
— Это приезжий,—сказал третий из группы, драпи-
руясь в огненно-желтый плащ, причем рыжее перо на
его шляпе сделало хмельной жест. У него и лицо было
рыжим: веснушчатое, белое, рыхлое лицо с полупечаль-
ным выражением рыжих бровей, хотя бесцветные бле-
стящие глаза посмеивались.—Только у нас в Гель-Гью
есть такой памятник.
Не желая упускать случая понять происходящее, я
поклонился им и назвал себя. Тотчас протянулось ко мне
107
несколько рук с именами и просьбами не вменить недора-
зумение ни в обиду, ни в нехороший умысел. Я начал
с вопроса: подозрение чего могли возыметь они все?
— Вот что,—сказал Бавс, человек в треугольной
шляпе,— может быть, вы не прочь посидеть с нами?
Наш табор неподалеку, вот он.
Я оглянулся и увидел большой стол, вытащенный,
должно быть, из ресторана, бывшего прямо против нас,
через мостовую. На скатерти, сползшей до камней мос-
товой, были цветы, тарелки, бутылки и бокалы, а
также женские полумаски,— надо полагать—трофеи
некоторых бесед. Гитары, банты, серпантин и маскарад-
ные шпаги сталкивались на этом столе с локтями
восседающих вокруг него десяти—двенадцати человек.
Я подошел к столу с новыми своими знакомыми, но так
как не хватало стульев, Бавс поймал пробегающего
мимо мальчишку, дал ему пинка, серебряную монету, и
награжденный притащил из ресторана три стула, после
чего, вздохнув, шмыгнул носом и исчез.
— Мы привели новообращенного,—сказал Трайт, вла-
делец огненного плаща.—Вот он. Его имя Гарвей, он стоял
у памятника, как на свидании, не отрываясь и созерцая.
— Я только что приехал,— сказал я, усаживаясь,—
и действительно в восхищении от того, что вижу, чего не
понимаю и что действует на меня самым необыкновенным
образом. Кроме того, возбудил неясные подозрения.
Раздались восклицания, смысл которых был и дру-
желюбен и бестолков. Но выделился человек в маске: из
тех словоохотливых, настойчиво расталкивающих ров-
ным голосом все остальные, более горячие голоса людей,
лицо которых благодаря этой черте разговорной на-
стойчивости есть тип, видимый даже под маской.
Я слушал его более чем внимательно.
— Знаете ли вы,—сказал он,—о Вильямсе Гобсе и его
странной судьбе? Сто лет назад здесь был пустой, как
луна берег, и Вильямс Гобс, в силу предания, которому
верит, кто хочет верить, плыл на корабле «Бегущая по
волнам» из Европы в Бомбей. Какие у него были дела с
Бомбеем—есть указания в городском архиве-
— Начнем с подозрений,—перебил Бавс.—Есть пар-
тия, или, если хотите, просто решительная компания,
поставившая себе вопросом чести..
108
— У них нет чести,— сказал совершенно пьяный
человек в зеленом домино,—я знаю эту змею, Парана;
дух из него вон и дело с концом!
— Вот мы и думали,—ухватился Бавс за ничтож-
ную паузу в разговоре,—что вы их сторонник, так как
прошел час._
— ...есть указания в городском архиве,— поспешно
вставил свое слово рассказчик.—Итак, я рассказываю
легенду об основании города. Первый дом построил
Вильямс Гобс, когда был выброшен на отмели среди
скал. Корабль бился в шторме, опасаясь неизвестного
берега и не имея возможности пересечь круговращение
ветра. Тогда капитан увидел прекрасную молодую де-
вушку, взбежавшую на палубу вместе с гребнем волны.
«Зюйд-зюйд-ост и три четверти румба!»—сказала она
можно понять как чувствовавшему себя капитану...
— Совсем не то,— перебил Бавс,—вернее, разговор
был такой: «С вами говорит Фрези Грант; не пугайтесь
и делайте, что скажу...»
— «Зюйд-зюйд-ост и три четверти румба»,—быстро
договорил человек в маске.—Но я уже сказал это. Так
вот, все спаслись по ее указанию—выброситься на
мель, и она, конечно, исчезла, едва капитан поверил,
что надо слушаться. С Гобсом была жена, так напуган-
ная происшествием, что наотрез отказалась плавать по
морю. Через месяц сигналом с берега был остановлен
бриг «Полина», и спасшиеся уехали с ним, но Гобс не
захотел ехать, потому что не мог справиться с женой,—
так она испугалась во время шторма. Им оставили
припасов и одного человека, не пожелавшего покинуть
Гобеа, так как он был ему чем-то крупно обязан. Имя
этого человека Нэд Хорт; и так началась жизнь первых
молодых колонистов, которые нашли здесь плодородную
землю и прекрасный климат. Они умерли восемьдесят
лет назад. Медленно идет время.
— Нет, очень быстро,—возразил Бавс.
— Конечно, я рассказал вам самую суть,— продол-
жал мой собеседник,—и только провел прямую линию,
а обстоятельства и подробности этой легенды вы найде-
те в нашем архиве. Но — слушайте дальше.
— Известно ли вам,—сказал я,—что существует
корабль с названием: «Бегущая по волнам»?
109
— О, как же!—ответил Бавс.—Это была прихоть
старика Сениэля. Я его знал. Он из Гель-Гью, но лет
десять назад разорился и уехал в Сан-Риоль. Его
родственники и посейчас живут здесь.
— Я видел это судно в лисском порту, отчего и
спросил вас.
— С ним была странная история,— сказал Бавс.—
С судном, не с Сениэлем. Впрочем, может быть, он его
продал.
— Да, но произошла следующая история,— нетерпе-
ливо перебил человек в маске.—Однажды™
Вдруг один человек, сидевший за столом, вскочил и
протянул сжатый кулак по направлению автомобиля,
объехавшего памятник Бегущей и остановившегося в
нескольких шагах от нас. Тотчас вскочили все.
Нарядный черный автомобиль среди того пестрого и
оглушительного движения, какое происходило на пло-
щади, был резок, как неразгоревшийся, охваченный
огнем уголь. В нем сидело пять мужчин, все некоетюми-
рованные, в вечерней черной одежде и цилиндрах, и две
дамы—одна некрасивая, с поблекшим жестким лицом,
другая молодая, бледная и высокомерная. Среди муж-
чин было два старика. Первый, напоминающий разжи-
ревшего, оскаленного бульдога, широко расставив лок-
ти, курил, ворочая ртом огромную сигару; другой сме-
ялся, и этот второй произвел на меня особенно непри-
ятное впечатление. Он был широкоплеч, худ, с угрюмо
запавшими щеками, высоким лбом и собранными под
ним в едкую улыбку чертами маленького, мускулистого
лица, сжатого напряжением и сарказмом.
— Вот они!—закричал Бавс.—Вот червонные вале-
ты карнавала! Добс, Коутс, бегите к памятнику! Эти
люди способны укусить камень!
Вокруг автомобиля и стола столпился народ. Все
встали. Стулья поопрокидывались; с автомобиля отвеча-
ли криками угроз и насмешек.
— Что?! Караулите?—сказал толстый старик.—
Смотрите, не прозевайте!
— С этим не прозеваешь!—вскричало зеленое до-
мино, взмахивая револьвером.— Можете кататься, уез-
жать, приезжать или разбить себе голову—как хотите!
Второй старик закричал, высунувшись из автомобиля:
по
— Мы отобьем вашей кукле руки и ноги! Это про-
изойдет скоро! Вспомните мои слова, когда будете
подбирать осколки для брелоков!
Вне себя, Бавс начал рыться в кармане и побежал к
автомобилю. Машина затряслась, сделала поворот, отъ-
ехала и скрылась, сопровождаемая свистками и апло-
дисментами. Тотчас явились два полисмена в обрывках
серпантиновых лент, с нетвердыми жестами; они стали
уговаривать Бавса, который, дав в воздух несколько
выстрелов, остановил велосипедиста, желая отобрать у
него велосипед для погони за неприятелем. Остолбенев-
ший хозяин велосипеда уже начал оглядываться, куда
прислонить машину, чтобы, освободясь, дать выход сво-
ему гневу, но полисмен не допустил драки. Я слышал
сквозь шум, как он кричал:
— Я все понимаю, но выберите другое место сводить
счеты!
Во время этого столкновения, которое было улажено
неизвестно как, я продолжал сидеть у покинутого
стола. Ушли—вмешаться в происшествие или развлечь-
ся им—почти все; остались—я, хмельное зеленое доми-
но, локоть которого неизменно срывался, как только он
пытался его поставить на край стола, да словоохотли-
вый и методический собеседник. Происшествие с авто-
мобилем изменило направление его мыслей.
— Акулы, которых вы видели на автомобиле,—гово-
рил он, следя, слушаю ли я его внимательно,—затеяли
всю историю. Из-за них мы здесь и сидим. Один,
худощавый, это Кабон, у него восемь паровых мельниц;
с ним толстый—Тукар, фабрикант искусственного
льда. Они хотели сорвать карнавал, но это не удалось.
Таким образом...
Его перебило возвращение всей застольной группы,
занявшей свои места с гневом и смехом. Дальнейший
разговор был так нервен и непоследователен,—причем
часть обращалась ко мне, поясняя происходящее, дру-
гая вставляла различные замечания, спорила и переби-
вала,—что я бессилен восстановить ход беседы. Я пил
с ними, слушая то одного, то другого, пока мне не стало
ясным положение дела.
Разумеется, под открытым небом, среди толпы, заня-
той увеселительными делами, сидение за этим столом
ш
разнообразилось всякими инцидентами. Знакомые моих
хозяев появлялись с приветствиями, шептали им на ухо
или, таинственно отведя их для секретной беседы,
составляли беспокойный фон, на котором мелькал
дождь конфетти, сыпавшийся из хорошеньких ручек.
Покушение неизвестных масок взбесить нас танцами
за нашей спиной, причем не прекращались разные весе-
лые бедствия, вроде закрывания сзади рукой глаз
или изымания стула из-под привставшего человека
вместе с писком, треском, пальбой, топотом и чепуховы-
ми выкриками, среди мелодий оркестров и яркого све-
та, над которым, улыбаясь, неслась мраморная «Beiy-
щая по волнам»,—все это входило в наш разговор и
определяло его.
Как ни прекрасен был вещественный повод вражды
и ненависти, явленный одинокой статуей,—вульгарной
оказалась сущность ее между людьми. Основой ее были
старые счеты и материальные интересы. Еще пять лет
назад часть городских дельцов требовала заменить
изваяние какой-нибудь другой статуей или совсем очи-
стить площадь от памятника, так как с ним связывал-
ся вопрос о расширении портовых складов. Большая
часть намеченного под склады участка принадлежала
Грасу Парану. Фамилия Парана была одной из самых
старых фамилий города. Параны занимались торговлей
и административной деятельностью. Это были удачли-
вые и сильные люди, с тем выгодным для них знанием
жизни, которое одно само по себе, употребленное для
обогащения, верно приводит к цели. Богатство их уве-
личивалось по законам роста дерева; оно не особенно
выделялось среди других состояний, пока в 1863 году
Элевзий Паран, дед нынешнего Граса Парана, не уви-
дел среди глыб обвала на своем участке, замкнутом с
одной стороны горами, ртутной лужи и не зачерпнул
этого тяжелого вещества.
— Стоит вам взглянуть на термометр,— сказал
Бавс,—или на пятно зеркального стекла, чтобы вспом-
нили это имя: Грас Паран. Ему принадлежит треть
портовых участков и сорок домов. Кроме капитала,
заложенного по железным Дорогам, шести фабрик, зе-
мель и плантаций, свободный оборотный капитал Пара-
на составляет около ста двадцати миллионов!
112
Грас Паран развелся с женой, от которой у него не
было детей, и усыновил племянника, сына младшей
сестры, Георга Герда. Через несколько лет Паран снова
женился на молодой девущке. Расстояние возрастов
было таково: Парану—пятьдесят лет, его жене—восем-
надцать и Герду—двадцать четыре. Против воли Пара-
на Герд стал скульптором. Он провел в Италии пять
лет, учился по мастерским Фарнези, Ависа, Гардуччи и,
возвратясь, увидел хорошенькую молодую мачеху, с
которой завязалась у него дружба, а дружба перешла
в любовь. Оба были решительными людьми. Сначала
уехала в Европу она, затем—он, и более не вернулись.
Когда в Гель-Гью был поднят вопрос о памятнике
основанию города, Герд принял участие в конкурсе, и
его модель, которую он прислал, необыкновенно понра-
вилась. Она была хороша и привлекала надписью «Бе-
гущая по волнами, напоминающей легенду, море, кораб-
ли; и в самой этой странной надписи было- движение.
Модель Герда (еще не знали, что это Герд) воскресила
пустынные берега и мужественные фигуры первых посе-
ленцев. Заказ был послан, имя Герда открыто, статуя
перевезена из Флоренции в Гель-Гью при отчаянном
противодействии Парана, который, узнав, что память
его позора увековечена его же приемным сыном, пус-
тил в ход деньги, печать и шантаж, но ему не уда-
лось добиться замены этого памятника другим. У Пара-
на нашлись могущественные враги, поддержавшие ре-
шение города. В дело вмешались страсти и самолюбие.
Памятник был поставлен.  Лицо Бегущей ничем не
напоминало жену Парана, но своеобразное искажение
чувств, связанных неотступной мыслью об ее измене,
привело к маниакальному внушению: Паран остался
при убеждении, что Герд в этой статуе изобразил
Химену Паран.
Одно время казалось—вся история остановилась у
точки. Однако Грас Паран, выждав время, начал жес-
токую борьбу, поставив задачей жизни убрать памят-
ник; и достиг того, что среди огромного числа родствен-
ников, зависящих от него людей и людей подкупленных
был поднят вопрос о безнравственности памятника, чем
привлек на свою сторону людей, бессознательность ко-
торых ноет от старых уколов, от мелких и больших
из
обид, от злобы, ищущей лишь повода,— людей с темны-
ми, сырыми ходами души, чья внутренняя жизнь скры-
та и обнаруживается иногда непонятным поступком, в
основе которого, однако, лежит мировоззрение, мстящее
другому мировоззрению—без ясной мысли о том, что
оно делает. Приемы и обстоятельства этой борьбы при-
вели к попыткам разбить ночью статую, но подкуплен-
ные для этой цели люди были схвачены группой слу-
чайных прохожих, заподозривших неладное в их пове-
дении. Наконец, постановление города праздновать свое
столетие карнавалом, которому также противодейство-
вали Паран и его партия, довело этого человека до
открытого бешенства. Были угрозы; их слышали и
Передавали по городу. Накануне карнавала, то есть
третьего дня, в статую произвели выстрел разрывной
пулей, но она отбила только верхний угол подножия
памятника. Стрелявший скрылся; и с этого часа не-
сколько решительных людей установили охрану, сев за
тот самый стол, где я сидел с ними. Тем временем
нападающая сторона, не скрывая уже своих намерений,
открыто поклялась разбить статую и обратить общее
веселье в торжество мрачного замысла.
Таков был наш разговор, внимать которому приходи-
лось с тем большим напряжением, что его течение часто
нарушалось указанными выше вещественными и неве-
щественными порывами.
Карнавалы, как я узнал тогда же, происходили в
Гель-Гью и раньше благодаря французам и итальян-
цам, представленным значительным числом всего круга
колонии. Но этот карнавал превзошел все прочие. Он
был популярен. Его причина была красива. Взаимный
яд двух газет и развитие борьбы за памятник, ставшей
как бы нравственной борьбой, придали ему оттенок
спортивный; неожиданно все приняло широкий размах
Город истратил на украшения и на торжество часть
хозяйственных сумм,—что еще подлило масла в огонь,
так как единодейственники Парана мгновенно оклеве-
тали врагов; те же при взаимном наступательном громе
вытащили из-под сукна старые, неправильно решенные
в пользу Парана дела. Грузоотправители, нуждающиеся
в портовой земле под склады, возненавидели защитни-
ков памятника, так как Паран объявил свое решение:
114
не давать участка, пока на площади стоит, протянув
руки, «Бегущая по волнам».
Как я видел по стычке с автомобилем, эта статуя,
имеющая для меня теперь совершенно особое значение,
действительно подвергалась опасности. Отвечая на во-
прос Бавса, согласен ли я держать сторону его друзей,
то есть присоединиться к охране, я, не задумываясь,
сказал: «Да». Меня заинтересовало также отношение к
своей роли Бавса и всех других. Как выяснилось, это
были домовладельцы, таможенные чины, торговцы, один
офицер; я не ожидал ни гимнов искусству, ни сладких
или восторженных замечаний о глубине тщательно
охраняемых впечатлений. Но меня удивили слова Бавса,
сказавшего по этому поводу: «Нам всем пришлось так
много думать о мраморной Фрези Грант, что она стала
как бы наша знакомая. Но и то сказать, это—совер-
шенство скульптуры. Городу не хватало точки, а те-
перь точка поставлена. Так многие думают; уверяю вас».
Так как подтвердилось, что гостиницы переполнены,
я охотно принял приглашение одного крайне шумного
человека без маски, одетого жокеем, полного, нервного,
с надутым красным лицом. Его глаза катались в орби-
тах с удивительной быстротой, видя и подмечая все. Он
напевал, бурчал, барабанил пальцами, возился шумно
на стуле, иногда врывался в разговор, не давая никому
говорить, но так же внезапно умолкал, начиная, рас-
крыв рот, рассматривать лбы и брови говорунов. Сказав
свое имя—«Ариногел Кук»—и сообщив, что живет за
городом, а теперь заблаговременно получил номер в
1’остинице, Кук пригласил меня разделить его помещение.
— От всей души,— сказал он.—Я вижу джентльме-
на и рад помочь Вы меня не стесните. Я вас стесню.
Предупреждаю заранее. Бесстыдно сообщаю вам, что я—
сплетник; сплетня—моя болезнь, я люблю сплетничать
и, говорят, достиг в этом деле известного совершенства.
Как видите, кругом — богатейший материал. Я любопы-
тен и могу вас замучить вопросами. Особенно я нападаю
на молчаливых людей вроде вас. Но я не обижусь, если
вы припомните мне это признание с некоторым наме-
ком, когда я вам надоем.
Я записал адрес гостиницы и едва отделался от
Кука, желавшего немедленно показать мне, как я буду
115
с ним жить. Еще некоторое время я не мог встать из-за
стола, выслушивая кое-кого по этому же поводу, но,
наконец, встал и обошел памятник. Я хотел взглянуть
на то место, куда ударила разрывная пуля.
ГЛАВА ХХШ
С правой стороны от стола и памятника движение
развивалось меньше, так как по этой стороне две улицы
были преграждены рогатками ради единства направле-
ния экипажей, отчего езда могла происходить через
одну сторону площади, сламываясь на ней прямым
углом, но не скрещиваясь, во избежание столкновений.
С этой стороны я и обошел статую. Один угол мрамор-
ного подножия был действительно сбит, но, к счастью,
эта порча являлась мало заметной для того, кто не
знал о выстреле. С этой же стороны, внизу памятника,
была вторая надпись: «Георг Герд, 5 декабря 1909 г.».
Среди ночи за следом маленьких ног вырезали по волне
мрачный зигзаг острые плавники. «Не скучно ли на
темной дороге?»—вспомнил я приветливые слова. Две
дамы в черных кружевах, с закрытыми лицами, под
руку, пробежали мимо меня и, заметив, что я рассмат-
риваю последствия выстрела, воскликнули:
— Стрелять в женщину!—Это сказала одна из них;
другая ответила:
— Должно быть, человек был сумасшедший!
— Просто дурак,— возразила первая.—Однако идем.
Она начала шептать, но я слышал:
— Вы знаете, есть примета. Надо ее попросить...—
остальное прозвучало, как а?! о?! Неужели!»
Маски рассмеялись коротким, грудным смешком сек-
рета и любви, затем тронулись по своим делам.
Я хотел вернуться к столу, как, оглядываясь на
кого-то в толпе, ко мне быстро подошла женщина в
пестром платье, отделанном позументами, и в полумаске.
— Вы тут были один?—торопливо проговорила она,
возясь одной рукой возле уха, чтобы укрепить свою
полумаску, а другую протянув мне, чтобы я не ушел.—
Постойте, я передаю поручение. Вам через меня одна
особа желает сообщить- (Иду!—крикнула она на зов
116
из толпы.) Сообщить, что она направилась в театр. Там
вы ее найдете по желтому платью с коричневой бахро-
мой. Это ее подлинные слова. Надеюсь,—не перепутае-
те?—и женщина двинулась отбежать, но я ее задер-
жал. Карнавал полон мистификаций. Я сам когда-то
посылал многих простачков искать несуществующее ли-
цо, но этот случай показался мне серьезным. Я ухватил-
ся за конец кисейного шарфа, держа натянувшую его
всем телом женщину, как пойманную лесой рыбу.
— Кто вас послал?
— Не разорвите!-?- сказала женщина, оборачиваясь
так, что шарф спал и остался в моей руке, а она
подбежала за ним.—Отдайте шарф! Эта самая женщи-
на и послала: сказала и ушла; ах, я потеряю своих!
Иду!—закричала она на отдалившийся женский крик,
звавший ее.—Я вас не обманываю. Всегда задержат
вместо благодарности! Ну?! — она выхватила шарф,
кивнула и убежала.
Может ли быть, что тайно от меня думал обо мне
некто? О человеке, затерянном ночью среди толпы охва-
ченного дурачествами и танцами чужого города? В моем
волнении был смутный рисунок действия, совершающе-
гося за моей спиной. Кто перешептывался, кто указы-
вал на меня? Подготовлял встречу? Улыбался в тени?
Неузнаваемый, замкнуто проходил при свете? «Да, это
Ниче Сениэль,— сказал я,— и больше никто». В эту ночь
л думал о ней, я ее искал, всматриваясь в прохожих.
«Есть связь, о которой мне неизвестно, но я здесь, я
слышал, и я должен идти!» Я был в том безрассудном,
схватившем среди непонятного первый навернувшийся
смысл, состоянии, когда человек думает о себе как бы
вне себя, с чувством душевной ощупи. Все становится
закрыто и недоступно; указано одно действие. Осмот-
рясь и спросив прохожих, где театр, я увидел его
вблизи, на углу площади и тесного переулка. В здании
стоял шум. Все окна были распахнуты и освещены. Там
бушевал оркестр, притягивая нервное напряжение раз-
летающимся, как шлейф, мотивом. В вестибюле стоял
ад; я пробивался среди плеч, спин и локтей, в духоте,
запахе пудры и табаку, к лестнице, по которой сбегали
и взбегали разряженные маски. Мелькали веера, цветы,
туфли и шелк. Я поднимался, стиснутый в плечах, и
ш
получил некоторую свободу лишь наверху, где влево
увидел завитую цветами арку большого фойе. Там
танцевали. Я оглянулся и заметил желтое шелковое
платье с коричневой бахромой.
Эта фигура безотчетно нравящегося сложения под-
нялась при моем появлении с дивана, стоявшего в левом
от входа углу зала; минуя овальный стол, она задела
его, отчего оглянулась на помеху и, скоро подбежав ко
мне, остановилась, нежно покачивая головкой. Черная
полумаска с остро прорезанными глазами, блестевшими
немо и выразительно, и стесненная улыбка полуоткры-
того рта имели лукавый смысл затейливого секрета. Ее
костюм был что-то среднее между матинэ и маскарад-
ной фантазией. Его контуры, широкие рукава и низ
короткой юбки были отделаны длинной коричневой
бахромой. Маска приложила палец к губам; другой
рукой, растопырив ее пальцы, повертела в воздухе так
и этак, сделала вид, что закручивает усы, коснулась
моего рукава, затем объяснила, что знает меня, нарисо-
вав в воздухе слово «Гарвей*. Пока это происходило, я
старался понять, каким образом она знает вообще, что
я, Томас Гарвей,—есть я сам, пришедший по ее указа-
нию. Уже я готов был признать ее действия требующи-
ми немедленного и серьезного объяснения. Между тем
маска вновь покачала головой, на этот раз укоризнен-
но, и, указав на себя в грудь, стала бить по губам
пальцем, желая вразумить меня этим, что хочет услы-
шать от меня, кто она.
— Я вас знаю, но я не слышал вашего голоса,—
сказал я—Я видел вас, но никогда не говорил с вами.
Она стала на момент неподвижной; лишь ее взгляд
в черных прорезях маски выразил глубокое, горькое
удивление. Вдруг она произнесла чрезвычайно смешным,
тоненьким, искаженным голосом:
— Скажите, как мое имя?
— Вы послали за мной?
Множество усердных кивков было ответом.
Я более не спрашивал, но медлил. Мне казалось, что,
произнеся ее имя, я как бы коснусь зеркально-гладкой
воды, замутив отражение и спугнув образ. Мне было хоро-
шо знать и не называть. Но уже маленькая рука схвати-
ла меня за рукав, тряся и требуя, чтобы я назвал имя
118
— Биче Сениэль!—тихо сказал я, первый раз про-
изнеся вслух эти слова.— Лисс, гостиница «Дувр». Там
останавливались вы дней восемь тому назад. Я в стран-
ном положении относительно вас, но верю, что вы
примете мои объяснения просто, как все просто во мне.
Не знаю,—прибавил я, видя, что она отступила, урони-
ла руки и молчит, молчит всем существом своим,—
следовало ли мне узнавать ваше имя в гостинице.
Ее рот дрогнул, полуоткрылся с намерением что-то
сказать. Некоторое время она смотрела на меня прямо
и тихо, закусив губу, потом быстрым движением отки-
нула полумаску, и я увидел Дэзи. Сквозь ее заметное
огорчение скользнула улыбка удовольствия явиться
вместо другой.
— Не хочу больше прятаться,—сказала она, протя-
гивая мне руку.— Вы не сердитесь на меня? Однако
прощайте, я тороплюсь.
Она стала тянуть руку, которую я бессознательно
задержал, и отвернула лицо. Когда ее рука освободи-
лась, она отошла, и, стоя вполуоборот, стала надевать
полумаску.
Не понимая ее появления, я видел все же, что
девушка намеревалась поразить меня костюмом и не-
ожиданностью. Я испытал мерзкое угнетение.
— Я был уверен,—сказал я, следуя за ней,—что вы
уже спите на «Нырке». Отчего вы не подошли, когда я
стоял у памятника?
Дэзи повернулась. Ее лицо снова было скрыто.
Платье это очень шло к ней: на нее оглядывались,
проходя, мужчины, взглядывая затем на меня,—но я
чувствовал ее горькую растерянность. Дэзи проговорила,
останавливаясь среди слов:
— Это верно, но я так задумала. Ну, что же вы
смутились? Я не. хочу и не буду вам мешать. Я пришла
просто потому, что подвернулся недорого этот наряд, и
хотела вас развеселить. Так вышло, что Тоббоган задер-
жался в одном месте, и я немного помешалась среда
мелкого изобилия. Вас увидела случайно. Вы стояли у
памятника, один. Неужели это действительно сделана
Фрези Грант? Как странно! Меня всю исщипали, пока
дошла. Ох, будет мне от Тоббогана! Побегу успокаивать
«го. Идите, идите, раз вам нужно,—прибавила она,
119
направляясь к лестнице и видя, что я пошел за ней.—
Я теперь знаю дорогу и сама разыщу своих. Всего
хорошего!
Мне незачем и не надо было идти вместе, но, сам
растерявшись, я остановился у лестницы, смотря, как
она медленно спускается, слегка наклонив голову и
перебирая бахрому на груди. В ее вдруг потерявших
гибкость спине и плечах чувствовалось трогательное
стеснение. Она не обернулась. Я стоял, пока Дэзи не
затерялась среди толпы; потом вернулся в фойе, вздохнув
и бесконечно жалея, что ответил на приветливую шалость
девушки невольной обидой. Это произошло так скоро, что
я не успел как следует ни пошутить, ни выразить
удовольствие. Я выругал себя грубым животным, и хотя
это было несправедливо, пробирался среди толпы с беспо-
лезным раскаянием, тягостно упрекая себя.
В эту минуту танцы прекратились, смолкла и музы-
ка. Из противоположных дверей навстречу мне шли
двое: высокий морской офицер с любезным крупным
лицом, которого держала под руку только что ушедшая
Дэзи. По крайней мере это была ее фигура, ее желтое
с бахромой платье. Меня как бы охватило ветром/ и
перевернутые вдруг чувства остановились. Вздрогнув,
я пошел им навстречу. Сомнения не было: маскарадный
двойник Дэзи была Биче Сениэль, и я это знал теперь
так же верно, как если бы прямо видел ее лицо. Еще
приближаясь, я уже отличил все ее внутреннее скрытое
от внутреннего скрытого Дэзи, по впечатлению основной
черты этой новой и уже знакомой фигуры. Но я от-
метил все же изумительное сходство роста, цвета волос,
сложения, телодвижений и, пока это пробегало в уме,
сказал, кланяясь:
— Биче Сениэль, это вы. Я вас узнал.
Она вздрогнула.
Офицер взглянул на меня с улыбкой удивления. Я уже
твердо владел собой и ждал ответа с совершенной
уверенностью. Лицо девушки слегка покраснело, и она
двинула вверх нижней губой, как будто полумаска
мешала ей видеть, и рассмеялась, но неохотно.
— Биче Сениэль?—сказала она искусственно равно-
душным голосом, чистым и протяжным.—Ах, извините,
я не знаю ее. Я—не она.
120
Желая выйти из тона карнавальной забавы, я про-
должал:
— Прошу меня извинить. Я не только знаю вас, но
мы имеем общих знакомых. Капитан Гез, с которым
я плыл сюда, вероятно прибыл на днях; может быть,
даже вчера.
— О! А!—воскликнула она с серьезным недоуме-
нием.—Я не так самонадеянна, чтобы отрицать дальше.
Увы, маска не защита. Я поражена, потому что вижу
вас первый раз в жизни. И я должна увенчать ваш
триумф.
Прикрыв этими словами тревогу, она сняла полума-
ску, и я увидел Биче Сениэль. Мгновение она рассмат-
ривала меня. Я поклонился и назвал себя.
— Мне кажется, что и вы поражены результатами
вашей проницательности,—заметила она.—Сознаюсь,
что я ничего не понимаю.
Я стоял, показывая молчанием и взглядом, что объ-
яснение предпочтительно без третьего лица. Она тотчас
поняла это и, взглянув на офицера, сказала:
— Мой племянник, Ботвель. Да, так: я вижу, что
надо поговорить.
Ботвель, стоявший сложив руки, переводя взгляд от
Биче ко мне, заметил:
— Дорогая тетя, вы наказаны непостижимо уму. Вы
утверждали, что даже я не узнал бы вас. Я схожу
к Нувелю уговориться относительно поездки в Латорн.
Условившись, где разыщет нас, он кивнул и, круто
повернувшись, осмотрел зал; потом щелкнул пальцами,
направляясь к группе стоявших под руку женщин
тяжелой, эластичной походкой. Подходя, он поднял
руку, махая ею, и исчез среди пестрой толпы.
Биче смотрела на Меня с усилием встревоженной
мысли. Я сознавал всю трудность предстоящего разгово-
ра, почему медлил, но она первая спросила, когда мы
сели в глубине цветочной беседки:
— Вы плыли на «Бегущей»?—Сказав это, она всунула
мизинец в прорез полумаски и стала ее раскачивать.
Каждое ее движение мешало мне соображать, отчего я
начал говорить сбивчиво. Я сбивался потому, что не хотел
вначале говорить о ней, но когда понял, что иначе
невозможно, порядок и простота выражений вернулись.
121
Я был очень благодарен Биче за внимание и спокой-
ствие, с каким она слушала рассказ о сцене на набе-
режной, то есть о себе самой. Она улыбнулась лишь,
когда я прибавил, что, звоня в «Дувр», вызвал Анну
Макферсон.
— Я слушаю, слушаю,— сказала она; затем—очень
серьезно:— Я поняла, что передали вы обо мне, я пред-
ставляю это.
Вскоре после того Биче снова надела полумаску»
отчего я почувствовал себя спокойнее и увереннее.
Теперь лишь по движению губ Биче мог судить я об ее
отношении к моему рассказу.
Как только я рассказал о набережной, стало воз-
можным говорить о сегодняшнем вечере.
— Теперь вам придется мне верить, потому что я сам
не понимаю многого; считаю многое незаслуженной удачей.
Мне не хотелось упоминать о Дэзи, но выхода не было.
Я рассказал о ее шутке и о второй встрече с совершенно
таким же, желтым, отделанным коричневой бахромой
платьем, то есть с самой Биче. Я сказал еще, что
лишь благодаря такому настойчивому повторению од-
ного и того же костюма я подошел к ней с полной
уверенностью.
— Следовательно, вы рассчитывали встретить mchhI—•
спросила она.—О, действительно это сложно! Да, но
еще—Гез. Конечно, он вам говорил обо мне?!
— Нет.
— Платье, этот костюм,—мы еще, пожалуй, поймем.
Было два таких платья. Я купила его сегодня в одной
мастерской.—Она тронула бахрому на груди и продол-
жала:—Войдя туда, я увидела свой костюм среди
нескольких других; в общем оставалось уже не много.
Я указала этот. Хозяйка объяснила мне, что ей сделала
заказ на два таких костюма неизвестная дама, но что
можно продать их, так как заказчица не явилась.
Тогда я взяла один. Второй, следовательно, попал к
вашей знакомой совершенно случайно. Что же еще
могло быть?
— Должно быть, так,—ответил я, стараясь не ус-
ложнять объяснения, которое, предполагая тройную ра-
зительную случайность, все же умещалось в уме.—
Я хочу сказать теперь о Гезе и корабле.
122
— Здесь нет секрета,—ответила Биче, подумав.—
Мы путаемся, но договоримся. Этот корабль наш, он
принадлежал моему отцу. Гез присвоил его мошенниче-
ской проделкой. Да, что-то есть в нашей встрече, как во
сне, хотя я не мшу понять! Дело в том, что я в Гель-Гью
только затем, чтобы заставить Геза вернуть нам «Beiy-
щую». Вот почему я сразу назвала себя, когда вы
упомянули о Гезе. Я его жду и думала получить
сведения.
Снова начались музыка, танцы; пол содрогался. Сло-
ва Биче о «мошеннической проделке» Геза показали ее
отношение к этому человеку настолько ясно, что при-
сутствие в каюте капитана портрета девушки потеряло
для меня свою темную сторону. В ее манере говорить и
смотреть была мудрая простота и тонкая вниматель-
ность, сделавшие мой рассказ неполным; я чувствовал
невозможность не только сказать, но даже намекнуть
о связи особых причин с- моими поступками. Я умолчал
поэтому о происшествии в доме Стерса
— За крупную сумму,сказал я,—Гез согласился
предоставить мне -каюту на «Бегущей по волнам», и мы
поплыли, но после скандала, разыгравшегося при недо-
стойной обстановке с пьяными женщинами, когда я
вынужден был прекратить безобразие, Гез выбросил
меня на ходу в открытое море. Он был так разозлен, что
пожертвовал шлюпкой, лишь бы избавиться от меня. На
мое счастье утром я был взят небольшой шкуной,
шедшей в Гель-Гью. Я прибыл сюда сегодня вечером.
Действие этого рассказа было таково, что Биче
немедленно сняла полумаску и больше уже не надевала
ее, как будто ей довольно было разделять нас. Но она
не вскрикнула и не негодовала шумно, как это сделали
бы на ее месте другие; лишь, сведя брови, стесненно
нздохнула.
— Недурно!—сказала она с выражением, которое
стоило многих восклицательных знаков.—Следователь-
но, Гез... Я знала, что он негодяй. Но я не знала, что он
может быть так страшен.
В увлечении я хотел было заговорить о Фрези Грант,
и мне показалось, что в неровном блеске устремлен-
ии х на меня глаз и бессознательном движении руки,
легшей на край стола концами пальцев, есть внутрен-
123
нее благоприятное указание, что рассказ о ночи на
лодке теперь будет уместен. Я вспомнил, что нельзя
говорить, с болью подумав: «Почему?» В то же время
я понимал—почему, но отгонял понимание. Оно еще
было, пока, лишено слов.
Не упоминая, разумеется, о портрете, прибавив,
сколько мог, прямо идущих к рассказу деталей, я
развил подробнее свою историю с Гезом, после чего
Биче, видимо, доверяя мне, посвятила меня в историю
корабля и своего приезда.
«Бегущая по волнам» была выстроена ее отцом для
матери Биче, впечатлительной, прихотливой женщины,
умершей восемь лет назад Капитаном поступил Гез;
Бутлер и Синкрайт не были известны Биче; они начали
служить, когда судно уже отошло к Гезу. После того
как Сениэль разорился и остался только один платеж,
по которому заплатить было нечем, Гез предложил
Сениэлю спасти тщательно хранимое, как память о
жене, судно, которое она очень любила и не раз путе-
шествовала на нем,— фиктивной передачей его в собст-
венность капитану. Гез выполнил все формальности;
кроме того, он уплатил половину остатка долга Сениэля
Затем, хотя ему было запрещено пользоваться суд-
ном для своих целей, Гез открыто, заявил право собст-
венности и отвел «Бетущую» в другой порт. Обстоятель-
ства дела не позволяли обратиться к суду. В то время
Сениэль надеялся, что получит значительную сумму по
ликвидации одного чужого предприятия, бывшего с ним
в деловых отношениях, но получение денег задержалось,
и он не мог купить у Геза свой собственный корабль,
как хотел. Он думал, что Гез желает денег.
— Но он не денег хотел,— сказала Биче, задумчиво
рассматривая меня.—Здесь замешана я. Это тянулось
долго и до крайности надоело.— Она снисходительно
улыбнулась, давая понять мыслью, передавшейся мне,
что произошло.— Ну, так вот. Он не преследовал меня
в том смысле, что я должна была бы прибегнуть к
защите; лишь писал длинные письма, и в последних
письмах его (я все читала) прямо было сказано, что он
удерживает корабль по навязчивой мысли и предчувст-
вию. Предчувствие в том, что если он не отдаст обратно
«Бетущую»—моя судьба будет., сделаться,—да, да!—
124
его, видите ли, женой. Да, он такой. Это странный
человек, и то, что мы говорили о разных о нем мнениях,
вполне возможно. Его может изменить на два-три дня
какая-нибудь книга. Он поддается внушению и сам же
вызывает его, прельстившись добродетельным, напри-
мер, героем или мелодраматическим негодяем с «искрой
в душе». А?—Она рассмеялась.— Ну, вот видите теперь
сами. Но его основа,—сказала она с убеждением,—это
черт знает что! Вначале он,—по крайней мере, у нас,—
был другим. Лишь изредка слышали о разных его
подвигах, на что не обращали внимания.
Я молчал, она улыбнулась своему размышлению.
— «Бегущая по волнам»!—сказала Биче, откидыва-
ясь и трогая полумаску, лежащую у нее на коленях.—
Отец очень стар. Не знаю, кто старше—он или его
трость; он уже не ходит без трости. Но деньги мы
получили. Теперь, на расстоянии всей огромной, долго,
бурно, счастливо и содержательно прожитой им своей
жизни,— образ моей матери все яснее, отчетливее ему,
и память о том, что связано с ней,—остра. Я вижу, как
он мучается, что «Бегущая по волнам» ходит туда-сюда
с мешками, затасканная воровской рукой. Я взяла чек
на семь тысяч... Вот-вот: читаю в ваших глазах: «Отваж-
ная, смелая»... Дело в том, что в Гезе есть,—так мне
кажется, конечно,— известное уважение ко мне. Это не
помешает ему взять деньги. Такое соединение чувств
называется «психологией». Я навела справки и решила
сделать моему старику сюрприз. В Лиссе, куда указы-
вали мои справки, я разминулась с Гезом всего на один
день; не зная, зайдет он в Лисс или отправится прямо
и Гель-Гью,—я приехала сюда в поезде, так как все
равно он здесь должен быть, это мне верно передали.
Писать ему бессмысленно и рискованно, мое письмо не
должно быть в этих руках. Теперь я готова удивляться
еще и еще, сначала, решительно всему, что столкнуло
пас с вами. Я удивляюсь также своей откровенности—
нс потому, чтобы я не видела, что говорю с джентльме-
ном, но... это не в Моем характере. Я, кажется, взволно-
палась. Вы знаете легенду о Фрези Грант?
— Знаю.
— Ведь это—«Бегущая». Оригинальный город Гель-
Гью. Я очень его люблю. Строго говоря, мы, Сениэли,—
125
герои праздника: у нас есть корабль с этим названием
«Бегущая по волнам»; кроме того, моя мать родом из
Гель-Гью; она — прямой потомок Вильямса Гобеа, одно-
го из основателей города.
— Известно ли вам,—сказал я,—что корабль пере-
уступлен Брауну так же мнимо, как ваш отец продал
его Гезу?
— О да! Но Браун ни при чем в этом деле. Обязан
сделать все Гез. Вот и Ботвель.
Приближаясь, Ботвель смотрел на нас между фигур
толпы и, видя, что мы, смолкнув, выжидательно на него
смотрим, поторопился дойти.
— Представьте, что случилось,—сказала ему Биче.—
Наш новый знакомый, Томас Гарвей, плавал на «Бегу-
щей» с Гезом. Гез здесь или скоро будет здесь.
Она не прибавила ничего больше об этой истории,
предоставляя мне, если я хочу сам, сообщить о ссоре и
преступлении Геза. Меня тронул ее такт; коротко под-
твердив слова Биче, я умолчал Ботвелю о подробностях
своего путешествия.
Биче сказала:
— Меня узнали случайно, но очень, очень сложным
путем. Я вам расскажу. Тут мы пооткровенничали слегка.
Она объяснила, что я знаю ее задачу в подлинных
обстоятельствах.
— Да,—сказал Ботвель,—мрачный пират преследует
нашу Биче с кинжалом в зубах. Это уже все знают;
настолько, что иногда даже говорят, если нет другой темы.
— Смейтесь!—воскликнула Биче.—А мне, без смеха,
предстоит мучительный разговор!
— Мы вместе с Гарвеем войдем к Гезу,—сказал
Ботвель,— и будем при разговоре.
— Тогда ничего не выйдет.— Биче вздохнула.—Гез
отомстит нам всем ледяной вежливостью, и я останусь
ни с чем.
— Вас не тревожит.»—Я не сумел кончить вопроса,
но девушка отлично поняла, что я хочу сказать.
— О-о!—заметила она, смерив меня ясным толчком
взгляда.— Однако ночь чудес затянулась. Нам идти,
Ботвель.— Вдруг оживясь, засмеявшись так, что стала
совсем другой, она написала в маленькой записной
книжке несколько слов и подала мне.
126
— Вы будете у нас?—сказала Биче.—Я даю вам
свой адрес. Старая красивая улица, старый дом, два
старых человека и я. Как нам поступить? Я вас пригла-
шаю к обеду завтра.
Я поблагодарил, после чего Биче и Ботвель встали.
Я прошел с ними до выходных дверей зала, теснясь
среди маскарадной толпы. Биче подала руку.
— Итак, вы все помните?—сказала она, нежно при-
открыв рот и смотря с лукавством.—Даже то, что
происходит на набережной? (Ботвель улыбался, не по-
нимая.) Правда, память—ужасная вещь! Согласны?
— Но не в данном случае.
— Ав каком? Ну, Ботвель, это все стоит рассказать
Герде Торнстон. Ее надолго займет^ Не гневайтесь,—
обратилась ко мне девушка,—я должна шутить, чтобы
не загрустить. Все сложно! Так все сложно. Вся жизнь!
Я сильно задета в том, чего не понимаю, но очень хочу
понять. Вы мне поможете завтра? Например,—эти два
платья. Тут есть вопрос! До свиданья
Когда она отвернулась, уходя с Ботвелем, ее лицо,—
как я видел его профиль,—стало озабоченным и недо-
умевающим. Они прошли, тихо говоря между собой, в
дверь, где оба одновременно обернулись взглянуть на
меня; угадав это движение, я сам повернулся уйти.
Я понял, как дорога мне эта, лишь теперь знакомая
девушка. Она ушла, но все еще как бы была здесь.
Получив град толчков, так как шел всецело погру-
женный в свои мысли, я, наконец, опамятовался и
вышел из зала по лестнице, к боковому выходу на
улицу. Спускаясь по ней, я вспомнил, как всего час
назад спускалась по этой лестнице Дэзи, задумчиво
теребя бахрому платья, и смиренно, от всей души
пожелал ей спокойной ночи.
ГЛАВА XXIV
Захотев есть, я усмотрел поблизости небольшой ре-
сторан, и хотя трудно было пробиться в хмельной
тесноте входа, я кое-как протиснулся внутрь. Все столы,
проходы, места у буфета были заняты; яркий свет,
табачный дым, песни среди шума и криков совершенно
127
закружили мое внимание. Найти место присесть было
так же легко, как продеть канат в игольное отверстие.
Вскоре я отчаялся сесть, но была надежда, что освобо-
дится фут пространства возле буфета, куда я тотчас и
устремился, когда это случилось, и начал есть стоя, сам
наливая себе из наспех откупоренной бутылки. Обста-
новка не располагала задерживаться. В это время за
спиной раздался шум спора. Неизвестный человек растал-
кивал толпу, протискиваясь к буфету и отвечая наглым
смехом на возмущение посетителей. Едва я всмотрелся в
него, как, бросив есть, выбрался из толпы, охваченный
внезапным гневом: этот человек был Синкрайт.
Пытаясь оттолкнуть меня, Синкрайт бегло оглянул-
ся; тогда, задержав его взгляд своим, я сказал:
— Добрый вечер! Мы еще раз встретились с вами!
Увидев меня,- Синкрайт был так испуган, что попя-
тился на толпу. Одно мгновение весь его вид выражал
страстную, мучительную тоску, желание бежать,
скрыться,— хотя в этой тесноте бежать смогла бы разве
лишь кошка.
— Фу, фу!—сказал он наконец, отирая под козырь-
ком лоб тылом руки.—Я весь дрожу! Как я рад, как
счастлив, что вы живы! Я не виноват, клянусь! Это—
Гез. Ради бога, выслушайте, и вы все узнаете! Какая
это была безумная ночь! Будь проклят Гез; я первый
буду вашим свидетелем, потому что я решительно ни
при чем!
Я не сказал ему еще ничего. Я только смотрел, но
Синкрайт, схватив меня за руку, говорил все испуган-
нее, все громче. Я отнял руку и сказал:
— Выйдем отсюда.
— Конечно- Я всегда.»
Он ринулся за мной, как собака. Его потрясению
можно было верить тем более, что на «Бегущей», как я
узнал от него, ожидали и боялись моего возвращения в
Дагон. Тогда мы были от Дагона на расстоянии всего
пятидесяти с небольшим миль. Один Бутлер думал, что
может случиться худшее.
Я повел его за поворот угла в переулок, где, сев на
ступенях запертого подъезда, выбил из Синкрайта всю
умственную и словесную пыль—относительно моего де-
ла. Как я правильно ожидал, Синкрайт, видя, что его
128
нс ударили, скоро оправился, но говорил так почтитель-
но, так подобострастно и внимательно выслушивал
малейшее мое замечание, что эта пламенная бодрость
дорого обошлась ему.
Произошло следующее.
С самого начала, когда я сел на корабль, Гез стал
соображать, каким образом ему от меня отделаться,
удержав деньги. Он строил разные планы. Так, напри-
мер, план — объявить, что «Бегущая по волнам» отпра-
вится из Дагона в Сумат. Гез думал, что я не захочу
далекого путешествия и высажусь в первом порту.
Однако такой план мог сделать его смешным. Его
настроение, после отплытия из Лисса, стало очень
скверным, раздражительным. Он постоянно твердил:
«Будет неудача с этим проклятым Гарвеем».
— Я чувствовал , его нежную любовь,— сказал я,— но
не можете ли вы объяснить, отчего он так меня ненавидит?
— Клянусь вам, не знаю!—вскричал Синкрайт.—
Может быть... трудно сказать. Он видите ли, суеверен.
Хотя мне ничего не удалось выяснить, но я почувст-
вовал умолчание. Затем Синкрайт перешел к скандалу.
Гез поклялся женщинам, что я приду за стол, так как
дамы во что бы то ни стало хотели видеть «таинствен-
ного», по их словам, пассажира и дразнили Геза моим
презрением к его обществу. Та женщина, которую уда-
рил Гез, держала пари, что я приду на вызов Синкрайт
га. Когда этого не случилось, Гез пришел в ярость на
всех и на все. Женщины плыли в Гель-Гью; теперь они
покинули судно. «Бегущая» пришла вчера вечером. По
словам Синкрайта, он видел их первый раз и не знает,
кто они. После сражения Гез вначале хотел бросить
меня за борт, и стоило больших трудов его удержать.
Но в вопросе о шлюпке капитан рвал и метал. Он
помешался от злости. Для успеха этой затеи он готов
был убить сам себя.
— Здесь,— говорил Синкрайт,—то есть когда вы
уже сели в лодку, Бутлер схватил Геза за плечи и стал
трясти, говоря: «Опомнитесь! Еще не поздно. Верните
«то!» Гез стал как бы отходить. Он еще ничего не
говорил, но уже стал слушать. Может быть, он это и
сделал бы, если бы его крепче прижать. Но тут явилась
дама,— вы знаете...
1 •Лжссси и Моргиана»
129
Синкрайт остановился, не зная, разрешено ли ему
тронуть этот вопрос. Я кивнул. У меня был выбор
спросить: «Откуда появилась она?»—и тем, конечно,
дать повод счесть- себя лжецом — или поддержать удоб-
ную простоту догадок Синкрайта. Чтобы покончить на
втором, я заявил:
— Да. И вы не могли понять?!
— Ясно,—сказал Синкрайт,—она была с вами, но
как? Этим мы все были поражены. Всего минуту она и
была на палубе. Когда стало нам дурно от испуга,—что
было думать обо всем этом? Гез снова сошел с ума. Он
хотел задержать ее, но как-то произошло так, что она
миновала его и стала у трапа. Мы окаменели. Гез велел
спустить трап. Вы отъехали с ней. Тогда мы кинулись
в вашу каюту, и Гез клялся, что она пришла к вам
ночью в Лиссе. Иначе не было объяснения. Но после
всего случившегося он стал так пить, как я еще не
видал, и твердил, что вы все подстроили с умыслом,
который он узнает когда-нибудь. На другой день не
было более жалкого труса под мачтами сего света, чем
Гез. Он только и твердая что о тюрьме, каторжных
работах и двадцать раз в сутки учил всех, что и как
говорить, когда вы заявите на него. Матросам он разда-
вал деньги, поил их, обещал двойное жалованье, лишь бы
они показали, что вы сами купили у него шлюпку.
— Синкрайт,— сказал я после молчания, в котором
у меня наметился недурной план, полезный Биче,—вы
крепко ухватились за дверь, когда я ее открыл...
— Клянусь!.—начал Синкрайт и умолк на первом
моем движении.
Я продолжал:
— Это было, а потому бесполезно извиваться. По-
следствия не требуют комментариев. Я не упомяну о вас
на суде при одном условии.
— Говорите, рада бога; я сделаю все!
— Условие совсем не трудное. Вы ни слова не
скажете Гезу о том, что видели, меня здесь.
— Готов промолчать сто лет: простите меня!
— Так. Где Гез—на судне или на берегу?
— Он съехал в небольшую гостиницу на набереж-
ной. Она называется «Парус и Пар». Если вам угодно,
я провожу вас к нему.
— Думаю, что разыщу сам. Ну, Синкрайт, пока что
наш разговор кончен.
— Может быть, вам нужно еще что-нибудь от меня?
— Поменьше пейте,—сказал я, немного смягченный
его испугом и рабством.—А также оставьте Геза.
— Клянусь.—начал он, но я уже встал. Не знаю,
продолжал он сидеть на ступенях подъезда или ушел в
кабак. Я оставил его в переулке и вышел на площадь,
где у стола около памятника не застал никого из
прежней компании. Я спросил Кука, на что получил
указание, что Кук просил меня идти к нему в гостиницу.
Движение уменьшалось. Толпа расходилась; двери
запирались. Из сумерек высоты смотрела на засыпаю-
щий город «Бегущая по волнам», и я простился с ней,
как с живой.
Разыскав гостиницу, куда меня пригласил Кук, я был
проведен к нему, заетав его в постели. При шуме Кук
открыл глаза, но они снова закрылись. Он опять открыл
их. Но все равно спал По крайнему усилию этих
спящих, тупо открытых глаз я видел, что он силится
сказать нечто любезное. Усталость, надо быть, была
велика. Обессилев, Кук вздохнул, пролепетал, узнав
меня: «Устраивайтесь»,—и с треском завалился на дру-
гой бок.
Я лег на поставленную вторую кровать и тотчас
закрыл глаза. Тьма стала валиться вниз; комната
перевернулась, и я почти тотчас заснул.
ГЛАВА XXV
Ложась, я знал, что усну крепко, но встать хотел
рано, и это желание—рано встать—бессознательно
разбудило меня Когда я открыл глаза, память была
пуста, как после обморока Я не мог поймать ни одной
мысли до тех пор, пока не увидел выпяченную нижнюю
губу спящего Кука Тогда смутное прояснилось, и, мгно-
венно восстановив события, я взял со стула часы. На
мое счастье, было всего половина десятого утра.
Я тихо оделся и, стараясь не разбудить своего
хозяина, спустился в общий зал, где потребовал.креп-
кого чаю и письменные принадлежности. Здесь я напи-
v
131
сал две записки: одну—Биче Сениэль, уведомляя ее,
что Гез находится в Гель-Гью, с указанием адреса;
вторую — Проктору с просьбой вручить мои вещи по-
сыльному. Не зная, будет ли удобно напоминать Дэзи о
ее встрече со мной, я ограничился для нее в этом письме
простым приветом. Отправив записки через двух комис-
сионеров, я вышел из гостиницы в парикмахерскую, где
пробыл около получаса.
Время шло чрезвычайно быстро. Когда я направился
искать Геза, было уже четверть одиннадцатого. Стоял
знойный день. Не зная улиц, я потерял еще около
двадцати минут, так как по ошибке вышел на набереж-
ную в ее дальнем конце и повернул обратно. Опасаясь,
что Гез уйдет по своим делам или спрячется, если
Синкрайт не сдержал клятвы, а более всего этого
желая опередить Биче, ради придуманного мной плана
ущемления Геза, сделав его уступчивым в деле корабля
Сениэлей,—я нанял извозчика. Вскоре я был у гостини-
цы «Парус и Пар», белого грязного дома, с стеклянной
галереей второго этажа, лавками и трактиром внизу.
Вход вел через ворота, налево, по темной и крутой
лестнице. Я остановился на минуту собрать мысли и
услышал торопливые, догоняющие меня шаги. «Остано-
витесь!»— сказал запыхавшийся человек. Я обернулся.
Это был Бутлер с его тяжелой улыбкой.
— Войдемте на лестницу,—сказал он.— Я тоже иду
к Гезу. Я видел, как вы ехали, и облегченно вздохнул.
Можете мне не верить, если хотите. Побежал догонять
вас. Страшное, гнусное дело, что говорить! Но нельзя
было помешать ему. Если я в чем виноват, то в том,
почему ему нельзя было помешать. Вы понимаете?
Ну, все равно. Но я был на вашей стороне; это так.
Впрочем, от вас зависит — знаться со мной или смот-
реть как на врага.
Не знаю, был я рад встретить его или нет. Гневное
сомнение боролось во мне с бессознательным доверием к
его словам. Я сказал: «Его рано судить». Слова Бутлера
звучали правильно; в них был и горький упрек себе и
искренняя радость видеть меня живым. Кроме того,
Бутлер был совершенно трезв. Пока я молчал, за фаса-
дом, в глубине огромного двора, послышались шум,
крики, настойчивые приказания. Там что-то происходи-
132
ло. Не обратив на это особого внимания, я стал поды-
маться по лестнице, сказав Бутлеру:
— Я склонен вам верить; но не будем теперь гово-
рить об этом. Мне нужен Гез. Будьте добры указать, где
его комната, и уйдите, потому что мне предстоит очень
серьезный разговор.
— Хорошо,— сказал он.—Вот идет женщина. Узна-
ем, проснулся ли капитан. Мне надо ему сказать всего
дна слова; потом я уйду.
В это время мы поднялись па второй этаж и шли по
тесному коридору с выходом на стеклянную галерею
слева. Направо я увидел ряд дверей,—четыре или пять,—
разделенные неправильными промежутками. Я остано-
вил женщину. Толстая крикливая особа лет сорока с
повязанной платком головой и щеткой в руках, узнав,
что мы справляемся, дома ли Гез, бешено показала на
противоположную дверь в дальнем конце.
— Дома ли он — не хочу и не хочу знать!— объявила
опа, быстро заталкивая пальцами под платок выбивши-
еся грязные волосы и приходя в возбуждение.— Ступай-
ге сами и узнавайте, но я к этому подлецу больше ни
шагу. Как он на меня гаркнул вчера! Свинья и подлец
наш Гез! Я думала он меня стукнет. «Ступай вон!» Это
— мне! Дома,— закончила она, свирепо вздохнув,—уже
стрелял. Я на звонки не иду; черт с ним; так он теперь
стреляет в потолок. Это он требует, чтобы пришли.
Недавно опять пальнул. Идите, и если спросит, не
н пдели ли вы меня, можете сказать, что я ему не слуга.
Там женщина,— прибавила толстуха.— Развратник!
Она скрылась, махая щеткой. Я посмотрел на Бутлера.
<>н стоял, задумчиво разглядывая дверь. За ней было
II1XO.
Я начал стучать, вначале постучав негромко, потом
с силой. Дверь шевельнулась, следовательно, была не на
ключе, но нам никто не ответил.
Стучите громче,— сказал Бутлер,—он, верно, сно-
|Ц| заснул.
Вспомнив слова прислуги о женщине, я пожал пле-
чи ми и постучал опять. Дверь открылась шире; теперь
между ней и притолокой можно было просунуть руку.
Я вдруг почувствовал, что там никого нет, и сообщил
ио Бутлеру.
133
— Там никого нет,— подтвердил он.—Странно, но
правда. Ну что же, давайте откроем.
Тогда я, решившись, толкнул дверь, которая, отойдя,
ударилась в большой шкап, и вошел, крайне поражен-
ный тем, что Гез лежит на полу.
ГЛАВА XXVI
— Да,— сказал Бутлер после молчания, установив-
шего смерть,— можно было стучать громко или тихо—
все равно. Пуля в лоб, точно так, как вы хотели.
— Я подошел к трупу, обойдя его издали, чтобы не
ступить в кровь, подтекавшую к пороху из прострелен-
ной головы Геза.
Он лежал на спине, у стола, посредине комнаты,
наискось к входу. На нем был белый костюм. Согнутая
правая нога отвалилась коленом к двери; расставлен-
ные и тоже согнутые руки имели вид усилия припод-
няться. Один глаз был наполовину открыт, другой,
казалось, высматривает из-под неподвижных ресниц.
Растекавшаяся по лицу и полу кровь не двигалась,
отражая, как лужа, соседний стул; рана над переноси-
цей слегка припухла. Гез умер не позже получаса,
может быть—часа назад. Большая комната имела не-
убранный вид. На полу блестели револьверные гильзы.
Диван с валяющимися на нем газетами, пустые бутыл-
ки по углам, стаканы и недопитая бутыль на столе,
среди сигар, галстуков и перчаток; у двери—темный
старинный шкап, в бок которому упиралась железная
койка с наспех наброшенным одеялом,— вот все, что я
успел рассмотреть, оглянувшись несколько раз. За голо-
вой Геза лежал револьвер. В задней стене, за столом,
было раскрытое окно.
Дверь, стукнувшись о шкап, отскочила, начав мед-
ленно закрываться сама. Бутлер, заметив это, распах-
нул ее настежь и укрепил.
— Мы не должны закрываться,—резонно заметил он.—
Ну что же, следует идти звать, объявить, что капитан
Гез убит,—убит или застрелился. Он мертв.
Ни он, ни я не успели выйти. С двух сторон коридо-
ра раздался шум; справа кто-то бежал, слева торопливо
134
шли несколько человек. Бежавший справа, дородный
мужчина с двойным подбородком и угрюмым лицом,
заглянул в дверь; его лицо дико скакнуло, и он пробе-
жал мимо, махая рукой к себе; почти тотчас он вернул-
ся и вошел первым. Благоразумие требовало не прояв-
лять суетливости, поэтому я остался, как стоял, у сто-
ла. Бутлер, походив, сел; он был сурово бледен и нервно
потирал руки. Потом он встал снова.
Первым, как я упомянул, вбежал дородный человек.
Он растерялся. Затем, среди разом нахлынувшей тол-
пы,—человек пятнадцати,—появилась молодая женщи-
на или девушка в светлом полосатом костюме и шляпе
с цветами. Она тесно была окружена и внимательно,
осторожно спокойна. Я заставил себя узнать ее. Это
была Биче Сениэль, сказавшая, едва вошла и заметила,
что я тут: «Эти люди мне неизвестны».
Я понял. Должно быть, это понял и Бутлер, видев-
ший у Геза совершенно схожий портрет, так как
испуганно взглянул на меня. Итак, поразившись, мы
продолжали ее не знать. Она этого хотела, стало быть,
имела к тому причины. Пока, среди шума и восклица-
ний, которыми еще более ужасали себя все эти ворвав-
шиеся и содрогнувшиеся люди, я спросил Биче взгля-
дом. «Нет»,—сказали ее ясные, строго покойные глаза,
и я понял, что мой вопрос просто нелеп.
В то время как набившаяся толпа женщин и муж-
чин, часть которых стояла у двери, хором восклицала
«округ трупа,— Биче, отбросив с дивана газеты, села
и слегка, стесненно вздохнула. Она держалась прямо и
замкнуто. Она постукивала пальцами о ручку дивана,
потом, с выражением осторожно переходящей грязную
улицу, взглянула на Геза и, поморщась, отвела взгляд.
— Мы задержали ее, когда она сходила по лестнице,—
объявил высокий человек в жилете, без шляпы, с худым,
жадным лицом. Он толкнул красную от страха жену.—
Вот то же скажет жена. Эй, хозяин! Гарден! . Мы оба
задержали ее на лестнице!
— А вы кто такой?—осведомился Гарден, оглядывая
меня. Это был дородный человек, вбежавший первым.
Женщина, встретившая нас в коридоре, все еще была
со щеткой. Она выступила и показала на Бутлера,
потом на меня.
13S
— Бутлер и тот джентльмен пришли только что,
они еще спрашивали—дома ли Гез. Ну, вот—только
зайти сюда.
— Я помощник убитого,—сказал Бутлер.—Мы при-
шли вместе; постучали, вошли и увидели.
Теперь внимание всех было сосредоточено на Биче.
Вошедшие объявили Гардену, что пробегавший по двору
мальчик заметил соскочившую из окна на лестницу
нарядную молодую даму. Эта лестница, которую я
увидел, выглянув в окно, вела под крышу дома, проходя
наискось вверх стены,-и на небольшом расстоянии под
окном имела площадку. Биче сделала движение сойти
вниз, затем поднялась наверх и остановилась за высту-
пом фасада. Мальчик сказал об этом вышедшей во двор
женщине, та позвала мужа, работавшего в сарае, и
когда они оба направились к лестнице, послышался
выстрел. Он раздался в доме, но где,— свидетели не могли
знать. Биче уже шла внизу, мимо стены, направляясь к
воротам. Ее остановили. Еще несколько людей выбежали
на шум. Биче пыталась уйти. Задержанная, она не хотела
ничего говорить. Когда какой-то мужчина вознамерился
схватить ее за руку, она перестала сопротивляться и
объявила, что вышла от капитана Геза потому, что она
была заперта в комнате. Затем все поднялись в коридор
и теперь не сомневались, что поймали убийцу.
Пока происходили все эти объяснения, я был так
оглушен, сбит и противоречив в мыслях, что, хотя
избегал подолту смотреть на Биче, все же еще раз
спросил ее взглядом, незаметно для других, и тотчас ее
взгляд мне точно сказал: «нет». Впрочем, довольно было
видеть ее безыскусственную чуждость происходящему.
Я подивился этому возвышенному самообладанию в
таком месте и при подавляющих обстоятельствах. Все,
что говорилось вокруг, она выслушивала со вниманием,
видимо, больше всего стараясь понять, как произошла
неожиданная трагедия. Я подметил некоторые взгляды,
которые как бы совестились останавливаться на ее лице,
так было оно не похоже на то, чтобы ей быть здесь.
Среди общего волнения за стеной раздались шаги; люди,
стоявшие в дверях, отступили, пропустив представителей
власти. Вошел комиссар, высокий человек в очках, с длин-
ным деловым лицом; за ним врач и два полисмена.
136
— Кем был обнаружен труп?—спросил комиссар,
оглядывая толпу.
Я, а затем Бутлер сообщили ему о своем мрачном
визите.
— Вы останетесь Кто хозяин?
— Я.— Гарден принес к столу стул, и комиссар сел;
расставив колена и опустив меж них сжатые руки, он
некоторое время смотрел на Геза, в то время как врач,
подняв тяжелую руку и помяв пальцами кожу лба
убитого, констатировал смерть, последовавшую, по его
мнению, не позднее получаса назад.
Худой человек в жилете снова выступил вперед и,
указывая на Биче Сениэль, объяснил, как и почему она
была задержана во дворе.
При появлении полиции Биче не изменила положе-
ния, лишь взглядом напомнила мне, что я не знаю ее.
Теперь она встала, ожидая вопросов; комиссар тоже
нетал, причем по выражению его лица было видно, что
он признает редкость такого случая в своей практике.
— Прошу вас сесть,— сказал комиссар.—Я обязан
< оставить предварительный протокол. Объявите ваше имя.
— Оно останется неизвестным,— ответила Биче, са-
дясь на прежнее место. Она подняла голову и, начав
было краснеть, прикусила губу.
Комиссар сказал:
— Хозяин, удалите всех, останутся—вы, дама и вот
пп два джентльмена. Неизвестная, объясните ваше
поведение и присутствие в этом доме.
— Я ничего не объясню вам,— сказала Биче так
решительно, хотя мягким тоном, что комиссар с особым
вниманием посмотрел на нее.
В это время все, кроме Биче, Гардена, меня и Бутлера,
покинули комнату. Дверь закрылась За ней слышны
ш.1 in шепот и осторожные шаги любопытных.
— Вы отказываетесь отвечать на вопрос?—спросил
комиссар с той дозой официального сожаления к моло-
.... и красоте главного лица сцены, какая была
о спущена ему характером его службы.
— Да.— Биче кивнула.— Я отказываюсь отвечать
II я желаю сделать заявление. Я считаю это необходи-
мы м После того вы или прекратите допрос, или он
будет продолжаться у следователя.
137
— Я слушаю вас.
— Конечно, я непричастна к этому несчастью или
преступлению. Ни здесь, ни в городе нет ни одного
человека, кто знал бы меня.
— Это — все?—сказал комиссар, записывая ее сло-
ва.—Или, может быть, подумав, вы пожелаете что-ни-
будь прибавить? Как вы видите, произошло убийство
или самоубийство; мы, пока что, не знаем. Бас видели
спрыгнувшей из окна комнаты на площадку наружной
лестницы. Поставьте себя на мое место в смысле отно-
шения к вашим действиям.
— Они подозрительны,—сказала девушка с видом
человека, тщательно обдумывающего каждое слово.—
С этим ничего не поделаешь. Но у меня есть свои сообра-
жения, есть причины, достаточные для того, чтобы
скрыть имя и промолчать о происшедшем со мной. Если
не будет открыт убийца, я, конечно, буду вынуждена
дать свое—о! — очень несложное показание, но объ-
явить— кто я, теперь, со всем тем, что вынудило меня
явиться сюда,—мне нельзя. У меня есть отец, восьмиде-
сятилетний старик. У него уже был удар. Если он
прочтет в газетах мою фамилию, это цожет его убить.
— Вы боитесь огласки?
— Единственно. Кроме того, показание по существу
связано с моим именем, и, объявив, в чем было дело, я,
таким образом, все равно что назову себя.
— Так,—сказал комиссар, поддаваясь ее рассуди-
тельному, ставшему центром настроения всей сцены
тону.— Но не кажется ли вам, что, отказываясь дать
объяснение, вы уничтожаете существенную часть дозна-
ния, которая, конечно, отвечает вашему интересу?
— Не знаю. Может быть, даже—нет. В этом-то и
горе. Я должна ждать. С меня довольно сознания
непричастности, если уж я не моту иначе помочь себе.
— Однако,— возразил комиссар,—не ждете же вы,
что виновный явится и сам назовет себя?
— Это как раз единственное, на что я надеюсь пока.
Откроет себя, или откроют его.
— У вас нет оружия?
— Я не ношу оружия.
— Начнем по порядку,—сказал комиссар, записы-
вая, что услышал
138
ГЛАВА XXVII
Пока происходил разговор, я, слушая его, обдумы-
вал, как отвести это,— несмотря на отрицающие пре-
ступление внешность и манеру Биче,— яркое и сильное
подозрение, полное противоречий. Я сидел между окном
и столом, задумчиво вертя в руках нарезной болт с
глухой гайкой. Я механически взял его с маленького
••тола у стены и, нажимая гайку, заметил, что она
свинчивается. Бутлер сидел рядом. Рассеянный интерес
к такому странному устройству глухого конца на болте
вставил меня снять гайку. Тогда я увидел, что болт
этот высверлен и набит до краев плотной темной
массой, напоминающей засохшую краску. Я не успел
ковырнуть странную начинку, как, быстро подвинув-
шись ко мне, Бутлер провел левую руку за моей спиной
к этой вещи, которую я продолжал осматривать, и, дав
мне понять взглядом, что болт следует скрыть, взял его
меня, проворно сунув в карман. При этом он кивнул.
Никто не заметил его движений. Но я успел почувство-
вать легкий запах опиума, который тотчас рассеялся.
' >того было довольно, чтобы я испытал обманный толчок
щелей, как бы бросивших вдруг свет на события утра, и
в горой, вслед за этим, более вразумительный, то есть
сознание, что желание Бутлера скрыть тайный провоз
нда ничего не объясняет в смысле убийства и ничем пе
< пасает Биче. Мало того, по молчанию Бутлера относи-
и'льно ее имени,— а как я уже говорил, портрет в каюте
Геза не оставлял ему сомнений,— я думал, что хотя и не
понимаю ничего, но будет лучше, если болт исчезнет.
Оставив Биче в покое, комиссар занялся револьве-
ром, который лежал на полу, когда мы вошли. В нем
ti.i.io семь гнезд, их пули оказались на месте.
— Можете вы сказать, чей это револьвер?—спросил
Кутлера комиссар.
-	Это его револьвер, капитана,— ответил моряк.—
Г< । никогда не расставался с револьвером.
— Точно ли это его револьвер?
-	Это его револьвер,— сказал Бутлер.— Он мне зна-
ком, как кофейник — повару.
Доктор осматривал рану. Пуля прошла сквозь голову
н мстряла в стене. Не было труда вытащить ее из
139
штукатурки, что комиссар сделал гвоздем. Она была
помята, меньшего калибра и большей длины, чем пуля
в револьвере Геза; кроме того—никелирована.
— Риверс-бульдог,—сказал комиссар, подбрасывая
ее на ладони. Он опустил пулю в карман портфеля.—
Убитый не воспользовался своим кольтом.
Обыск в вещах не дал никаких указаний. Из карма-
нов Геза полицейские вытащили платок, портсигар,
часы, несколько писем и толстую пачку ассигнаций,
завернутых в газету. Пересчитав деньги, комиссар объ-
явил значительную сумму: пять тысяч фунтов.
— Он не был ограблен,—сказал я, взволнованный
этим обстоятельством, так как разрастающаяся слож-
ность события оборачивалась все более в худшую сторо-
ну для Биче.
Комиссар посмотрел на меня, как в окно. Он ничего
не сказал, но был крепко озадачен. После этого начался
допрос хозяина, Гардена.
Рассказав, что Гез останавливается у него четвертый
раз, платил хорошо, щедро давал прислуге, иногда не
ночевал дома и был, в общем, беспокойным гостем,
Гарден получил предложение перейти к делу по существу.
— В девять часов моя служанка Пегги пришла в
буфет и сказала, что не пойдет на звонки Геза, так как
он вчера обошелся с ней грубо. Вскоре спустился капи-
тан, изругал меня, Пегги и выпил виски. Не желая с
ним связываться, я’ обещал, что Пегги будет ему слу-
жить. Он успокоился и пошел наверх. Я был занят
расчетом с поставщиком и, часов около десяти, услышал
выстрелы, не помню—сколько. Гез угрожал, уходя, что
звонить больше он не намерен,—будет стрелять. Не знаю,
что было у него с Пегги,—пошла она к нему или нет.
Вскоре снова пришла Пегги и стала рыдать. Я спросил,
что случилось. Оказалось, что к Гезу явилась дама, что
ей страшно не идти и страшно идти, если Гез позвонит.
Я выпытал все же, что она идти не намерена, и, сами
знаете, пригрозил. Тут меня еще рассердили механики
со «Спринга»: они стали спрашивать, сколько трупов
набирается к вечеру в моей гостинице. Я пошел сам и
увидел капитана стоящим на галерее с этой барышней.
Я ожидал криков, но он повернулся и долго смотрел на
меня с улыбкой. Я понял, что он меня просто не видит.
но
Я стал говорить о стрельбе и пенять ему. Он сказал:
«Какого черта вы здесь?» Я спросил, что он хочет. Гез
сказал: «Пока ничего». И они оба прошли сюда. Постав-
щик ждал; я вернулся к нему. Затем прошло, должно
быть, около получаса, как снова раздался выстрел.
Меня это начало беспокоить, потому что Гез был теперь
по один. Я побежал наверх и, представьте, увидел, что
жильцы соседнего дома (у нас общий двор) спешат мне
навстречу, а среди них эта неизвестная барышня. Дверь
Геза была раскрыта настежь. Там стояли двое: Бут-
лер,—я знаю Бутлера,— и с ним вот они. Я заглянул,
увидел, что Гез лежит на полу, потом вошел вместе
с другими.
— Позовите женщину, Пегги,—сказал комиссар.
Не надо было далеко ходить за ней, так как она
вертелась у комнаты; когда Гарден открыл дверь, Пегги
поспешила вытереть передником нос и решительно по-
дошла к столу.
— Расскажите, что вам известно,—предложил комис-
сар после обыкновенных вопросов: как зовут и сколько лет.
— Он умер, я не хочу говорить худого,— торжествен-
но произнесла Пегги, кладя руку под грудь.—Но только
вчера я была так обижена, как никогда. С этого все
началось.
— Что началось?
— Я не то говорю. Он пришел вчера поздно; да,—
Гез. Комнату он, уходя, запер, а ключ взял с собой,
почему я не могла прибрать. Я еще не спала; я слы-
шала, как он стучит наверху: идет, значит, домой.
Я поднялась приготовить ему постель и стала делать
гут, там—ну, что требуется. Он стоял все время спиной
ко мне, пьяный, а руку держал в кармане, за пазухой.
Он все поглядывал, когда я уйду, и вдруг закричал:
«Ступай прочь отсюда!» Я возразила, конечно (Пегги с
достоинством поджала губы, так что я представил ее
лицо в момент окрика), я возразила насчет моих обя-
шпностей. «А это ты видела?»—закричал он. То есть
видела ли я стул. Потому что он стал махать стулом
над моей головой. Что мне было делать? Он мужчина и,
конечно, сильнее меня. Я плюнула и ушла. Вот он утром
1 воиит._
— Когда это было?
141
— Часов в восемь. Я бы и минуты заметила, знай
кто-нибудь, что так будет. Я уже решила, что не пойду.
Пусть лучше меня прогонят. Я свое дело знаю. Меня
обвинять нечего и нечего.
— Вы невинны, Пегги,—сказал комиссар.— Что же
было после звонка?
— Еще звонок. Но как все верхние ушли рано, то
я знала, кто такой меня требует.
Биче, внимательно слушавшая рассказ горячего пя-
типудового женского сердца, улыбнулась. Я был рад
видеть это доказательство ее нервной силы.
Пегги продолжала:
— -.стал звонить на разные манеры и все под чужой
звонок; сам же он звонит коротко: раз, два. Пустил
трель, потом начал позвякивать добродушно и—снова
своим, коротким. Я ушла в буфет, куда он вскоре
пришел и выпил, но меня не заметил. Крепко выругался.
Как его тут не стало, хозяин начал выговаривать мне:
«Ступайте к нему, Пегги; он грозит изрешетить пото-
лок»,— палить то есть начнет. Меня, знаете, этим не
испугаешь. У нас и не то бывает. Господин комиссар
помнит, как в прошлом году мексиканцы заложили
дверь баррикадой и бились: на шестерых—три..
— Вы храбрая женщина, Пегги,—перебил комис-
сар,— но это дело прошедшее. Говорите об этом.
— Да, я не трус, это все скажут. Если мою жизнь
рассказать,—будет роман. Так вот, начало стучать там,
у Геза. Значит, всаживает в потолок пули. И вот,
взгляните...
Действительно, поперечная толстая балка потолка
имела такой вид, как если бы в нее дали зала
Комиссар сосчитал дырки и сверил с числом цайденных
на полу патронов; эти числа сошлись. Пегги продолжала:
— Я пошла к нему; пошла не от страха, пошла я
единственно от жалости Человек, так сказать, не
помнит себя. В то время я была на дворе, а потому
поднялась с лестницы от ворот. Как я поднялась,
слышу—меня окликнули Вот эта барышня; извините,
не знаю, как вас зовут. И сразу она мне понравилась
После всех неприятностей вижу человеческое лицо. «У вас
остановился капитан Вильям Гез?— так она меня спро-
сила.— В каком номере он живет?» Значит, опять он, но
142
выйти ему у меня из головы и, тем более, от такого
лица. Даже странно было мне слушать. Что ж! Каждый
ходит, куда хочет. Иа одной веревке висит разное белье.
Я ее провела, стукнула в дверь и отошла. Гез вышел.
Вдруг стал он бледен, даже задрожал весь; потом
покраснел и сказал: «Это вы! Это вы! Здесь!» Я стояла.
Он повернулся ко мне, и я пошла прочь. Ноги тронулись
сами, и все быстрее. Я думала: только бы не услышать
при посторонних, как он заорет свои проклятия! Одна-
ко на лестнице я остановилась,— может быть, позовет
подать или принести что-нибудь, но этого не случилось.
Я услышала, что они, Гез и барышня, пошли в галерею,
где начали говорить, но что—не знаю. Только слышно:
«Гу-гу, ry-iy, iy-iy». Ну-с, утром без дела не сидишь.
Каждый ходит, куда хочет. Я побыла внизу, а этак
через полчаса принесли письма маклеру из первого
номера, и я пошла снова наверх кинуть их ему под
дверь; постояла, послушала: все тихо. Гез не звонит.
Вдруг—бац! Это у него выстрел. Вот он какой был
выстрел! Но мне тогда стало только смешно. Надо
звонить по-человечески. Ведь видел, что я постучала;
значит приду и так. Тем более, это при посторонних.
Пришла нижняя и сказала, что надо подмести буфет:
ей некогда. Ну-с, так сказать, Лиззи всегда внизу,
около хозяина; она—туда, она—сюда, и, значит, мне
надо идти. Вот тут, как я поднялась за щеткой, вошли
наверх Бутлер с джентльменом и опять насчет Геза:
«Дома ли он?» В сердцах я наговорила лишнее и прошу
меня извинить, если не так сказала, только показала
на дверь, а сама скорее ушла, потому что, думаю, если
ты меня позвонишь, так знай же, что я не вертелась у
двери, как собака, а была по своим делам. Только уж
работать в буфете не пришлось, потому что навстречу
бежала толпа. Вели эту барышню. Вначале я думала,
что она сама всех их ведет. Гарден тоже прибежал сам
не свой. Вот когда вошли,—я и увидела... Гез готов.
Записав ее остальные, ничего не прибавившие к уже
сказанному, различные мелкие показания, комиссар
отпустил Пегги, которая вышла, пятясь и кланяясь.
Наступила моя очередь, и я твердо решил, сколько
будет возможно, отвлечь подозрение на себя, как это ни
било трудно при обстоятельствах, сопровождавших за-
143
держание Биче Сениэль. Сознаюсь,— я ничем, конечно,
не рисковал, так как пришел с Бутлером, на глазах
прислуги, когда Гез уже был в поверженном состоянии.
Но я надеялся обратить подозрение комиссара в новую
сторону, по кругу пережитого мною приключения, и
рассказал откровенно, как поступил со мной Гез в море.
О моем скрытом, о том, что имело значение лишь для
меня, комиссар узнал столько же, сколько Браун и Гез,
то есть ничего. Связанный теперь обещанием, которое дал
Синкрайту, я умолчал об его активном участии. Бутлер
подтвердил мое показание. Я умолчал также о некоторых
вещах, например, о фотографии Биче в каюте Геза и
запутанном положении корабля в руках капитана, с
целью сосредоточить все происшествия на себе. Я говорил,
тщательно обдумывая слова, так что заметное напряже-
ние Биче при моем рассказе, вызванное вполне понятными
опасениями, осталось напрасным. Когда я кончил, прямо
заявив, что шел к Гезу с целью требовать удовлетворения,
она, видимо, поняла, как я боюсь за нее, и в тени ее
ресниц блеснуло выражение признательности.
Хотя флегматичен был комиссар, давно привыкший
к допросам и трупам, мое сообщение о себе, в связи с
Гезом, сильно поразило его; Он не однажды переспросил
меня о существенных обстоятельствах, проверяя то,
другое сопутствующими показаниями Бутлера. Бутлер,
слыша, что я рассказываю, умалчивая о появлении
неизвестной женщины, сам обошел этот вопрос, очевид-
но понимая, что у меня есть основательные причины
молчать. Он стал очень нервен, и комиссару иногда
приходилось направлять его ответы или вытаскивать
их клещами дважды повторенных вопросов. Хотя и я не
понимал его тревоги, так как оговорил роль Бутлера
благоприятным для него упониманием о, в сущности,
пассивной, даже отчасти сдерживающей роли старшего
помощника,— он, быть может, встревожился как винов-
ный в недонесении. Так или иначе, Бутлер стал гово-
рить мало и неохотно. Он потускнел, съежился. Лишь
один раз в его лице появилось неведомое живое уча-
стие,— какое бывает при внезапном воспоминании. Но
оно исчезло, ничем не выразив себя.
По ставшему чрезвычайно серьезным лицу комиссара
и по количеству исписанных им страниц я начал
144
понимать, что мы все трое не минуем ареста. Я сам
поступил бы так же на месте полиции. Опасение это
немедленно подтвердилось.
— Объявляю,— сказал комиссар, встав,—впредь до
выяснения дела арестованными: неизвестную молодую
кснщину, отказавшуюся назвать себя, Томаса Гарвея и
Элиаса Бутлера.
В этот момент раздался странный голос. Я не сразу
его узнал: таким чужим, изменившимся голосом загово-
рил Бутлер. Он встал, тяжело, шумно вздохнул и
е неловкой улыбкой, сразу побледнев, произнес:
— Одного Бутлера. Элиаса Бутлера.
— Что это значит?—спросил комиссар.
— Я убил Геза.
ГЛАВА XXVIII
К тому времени чувства мои были уже оглушены и
пхвачены так сильно, что даже объявление ареста
• пилось развитием одной и той же неприятности; но
неожиданное признание Бутлера хватило по оцепенев-
шим нервам, как новое преступление, совершенное
на глазах всех. Биче Сениэль рассматривала убийцу
расширенными глазами и, взведя брови,.следила с при-
<• । альностью глубокого облегчения за каждым его дви-
жением. Комиссар перешел из одного состояния в дру-
го<‘,— из состояния запутанности к состоянию иметь
|дссь, против себя, подлинного преступника, которого
читал туповатым свидетелем,—с апломбом чиновника,
'(риписывающего каждый, даже невольный успех влия-
нию своих личных качеств.
— Этого надо было ожидать,— сказал он так значи-
тельно, что, должно быть, сам поверил своим словам.—
)лиас Бутлер, сознавшийся при свидетелях,— садитесь
и изложите, как было совершено преступление.
Я решил,— начал Бутлер, когда сам несколько
«гноился с перенесением тяжести сцены, целиком обру-
шенной на него и бесповоротно очертившей тюрьму,— я
решил рассказать все, так как иначе не будет понятен
। г.-чай с убийством Геза. Это — случай, я не хотел его
пивать. Я молчал потому, что надеялся для барышни
146
на благополучный исход ее задержания. Оказалось
иначе. Я увидел, как сплелось подозрение вокруг невин-
ного человека. Объяснения она не дала, следовательно,
ее надо арестовать. Так, это правильно. Но я не мог
остаться подлецом. Надо было сказать. Я слышал, что
она выразила надежду на совесть самого преступника.
Эти слова я обдумывал, пока вы допрашивали других,
и не нашел никакого другого выхода, чем этот,— встать
и сказать: Геза застрелил я.
— Благодарю вас,—сказала Биче с участием,—вы
честный человек, и- я, если понадобится, помогу вам.
— Должно быть, понадобится,—ответил Бутлер, по-
давленно улыбаясь.— Ну-с, надо говорить все. Итак, мы
прибыли в Гель-Гью с контрабандой из Дагона. Четы-
реста ящиков нарезных болтов. Желаете посмотреть?
Он вытащил предмет, который тайно отобрал от
меня, и передал его комиссару, отвинтив гайку.
— Заказные формы,— сказал комиссар, осмотрев
начинку болта.— Кто же изобрел такую уловку?
— Должен заявить,—пояснил Бутлер,—что все дело
вел Гез. Это его связи, и я участвовал в операции лишь
деньгами. Мои отложенные за десять лет триста пять-
десят фунтов пошли как пай. Я должен был верить
Гезу на слово. Гез обещал купить дешево, продать
дорого. Мне приходилось, по нашим расчетам, прибли-
зительно тысяча двести фунтов. Стоило рискнуть. Зна-
ли обо всем лишь я, Гез и Синкрайт. Женщины, которые
плыли с нами сюда, не имели отношения к этой погруз-
ке и ничего не подозревали. Гез был против Гарвея, так
как по крайней мнительности опасался всего. Не очень
был доволен, откровенно сказать, и я, потому что,
как-никак, чувствуешь себя спокойнее, если нет посто-
ронних. После того как произошел скандал, о котором
вы уже знаете, и несмотря на мои уговоры человека
бросили в шлюпку миль за пятьдесят от Дагона, а
вмешаться как следует—значило потерять все потому,
что Гез, взбесившись, способен на открытый грабеж,—
я за остальные дни плавания начал подозревать капи-
тана в намерении увильнуть от честной расплаты. Он
жаловался, что опиум обошелся вдвое дороже, чем он
рассчитывал, что он узнал в Дагоне о понижении цен,
так что прибыль может оказаться значительно меньше.
146
Таким образом капитан подготовил почву и очень этим
меня тревожил. Синкрайту было просто обещано пять-
десят фунтов, и он был спокоен, зная, должно быть, что
псе пронюхает и добьется своего в большем размере, чем
надеется Гез. Я ничего не говорил, ожидая, что будет в
Гель-Гью. Еще висела эта история с Гарвеем, которую
мы думали миновать, пробыв здесь не более двух дней,
а потом уйти в Сан-Губерт или еще дальше, где и
отстояться, пока не замрет дело. Впрочем, важно было
прежде всего продать опий.
Гез утверждал, что переговоры с агентом по продаже
ему партии железных , болтов будут происходить в моем
присутствии, но когда мы прибыли, он устроил, конеч-
но, все самостоятельно. Он исчез вскоре после того, как
мы отшвартовались, и явился веселый, только стараясь
казаться озабоченным. Он показал деньги. «Вот все, что
удалось получить,—так он заявил мне.—Всего три
тысячи пятьсот. Цена товара упала, наши приказчики
предложили ждать улучшения условий сбыта или со-
гласиться на три тысячи пятьсот фунтов за тысячу сто
килограммов*.
Мне приходилось, по расчету моих и его денег,—
причем он уверял, что болты стоили ему по три гинеи
за сотню,—неправедные остатки. Я выделился, таким
образом, из расчета пятьсот за триста пятьдесят, и
между нами произошла сцена. Однако доказать ничего
было нельзя, поэтому я вчера же направился к одному
сведущему по этим делам человеку, имя которого назы-
вать не буду, и я узнал от него, что наша партия
меньше, как за пять тысяч, не может быть продана, что
цена держится крепко.
Обдумав, как уличить Геза, мы отправились в один
склад, где мой знакомый усадил меня за перегородку,
сзади конторы, чтобы я слышал разговор. Человек,
которого я не видел, так как он был отделен от меня
перегородкой, в ответ на мнимое предложение моего
'шакомого сразу же предложил ему четыре с половиной
фунта за килограмм, а когда тот начал торговаться,—
накинул пять и даж? пять с четвертью. С меня было
довольно. Угостив человека за услугу, я отправился на
корабль и, как Гез уже переселился сюда, в гостиницу,
намереваясь широко пожить,— пошел к нему, но его не
147
застал. Был я еще вечером,— раз, два, три раза — и
безуспешно. Наконец сегодня утром, около десяти часов,
я поднялся по лестнице со двора и, никого не встретив,
постучал к Гезу. Ответа я не получил, а тронув за ручку
двери, увидел, что она не заперта, и вошел. Может быть,
Гез в это время ходил вниз жаловаться на Пегги.
Так или иначе, но я был здесь один в комнате, с
неприятным стеснением, не зная, оставаться ждать или
выйти разыскивать капитана. Вдруг я услышал шаги
Геза, который сказал кому-то: «Она должна явиться
немедленно».
Так как я напряженно думал несколько дней о
продаже опия, то подумал, что слова Геза относятся к
одной пожилой даме, с которой он имел эти дела. Не
могло представиться случая узнать все. Сообразив свои
выгоды, я быстро проник в шкап, который стоит у
двери, и прикрыл его изнутри, решаясь на все. Я допол-
нил свой план, уже стоя в шкапу. План был очень
прост: услышать, что говорит Гез с дамой-агентом, и,
разузнав точные цифры, если они будут произнесены,
явиться в благоприятный момент. Ничего другого не
оставалось. Гез вошел, хлопнув дверью. Он метался по
комнате, бормоча: «Я вам покажу! Вы меня мало знаете,
подлецы».
Некоторое время было тихо. Гез, как я видел его в щель,
стоял задумчиво, напевая, потом вздохнул и сказал:
«Проклятая жизнь!»
Тогда кто-то постучал в дверь, и, быстро кинувшись
ее открыть, он закричал: «Как?! Может ли быть?! Вхо-
дите же скорее и докажите мне, что я не сплю!»
Я говорю о барышне, которая сидит здесь. Она
отказалась войти и сообщила, что приехала уговорить-
ся о месте для переговоров; каких,— не имею права
сказать.
Бутлер замолчал, предоставляя комиссару обойти
это положение вопросом о том, что произошло дальше, или
обратиться за разъяснением к Бичи, которая заявила:
— Мне нет больше причины скрывать свое имя.
Меня зовут Биче Сениэль. Я пришла к Гезу условиться,
где встретиться с ним относительно выкупа корабля
«Бегущая по волнам». Это судно принадлежит моему
отцу. Подробности я расскажу после.
148
— Я вижу уже,— ответил комиссар с некоторой
поспешностью, позволяющей сделать благоприятное для
девушки заключение,—что вы будете допрошены как
свидетельница.
Бутлер продолжал:
— Она отказалась войти, и я слышал, как Гез
говорил в коридоре, получая такие же тихие ответы. Не
знаю, сколько прошло времени. Я был разозлен тем, что
напрасно засел в шкап, но выйти не мог, пока не будет
никого в коридоре и комнате. Даже если бы Гез запер
помещение на ключ, наружная лестница, которая нахо-
дится под самым окном, оставалась в моем распоряже-
нии. Это меня несколько успокаивало.
Пока я соображал так, Гез возвратился с дамой, и
разговор возобновился. Барышня сама расскажет, что про-
изошло между ними. Я чувствовал себя так гнусно, что
забыл о деньгах. Два раза я хотел ринуться из шкапа,
чтобы прекратить безобразна Гез бросился к двери и запер
ос на ключ. Когда барышня вскочила на окно и спрыгнула
вниз, на ту лестницу, что я видел в свою щель, Гез сказал:
«О мука! Лучше умереть!» Подлая мысль двинула меня
открыто выйти из шкапа. Я рассчитывал на его смущение
и расстройство. Я решился на шантаж и не боялся
нападения, так как со мной был мой револьвер.
Гез был убит быстрее, чем я вышел из шкапа. Увидев
меня, должно быть, взволнованного и бледного, он сна-
чала отбежал в угол, потом кинулся на меня, как
отраженный от стены мяч. Никаких объяснений он не
спрашивал. Слезы текли по его лицу; он крикнул:
«Убью, как собаку!»—и схватил со стола револьвер. Тут
бы мне и конец. Вся его дикая радость немедленной
расправы передалась мне. Я закричал, как он, и увидел
его лоб. Не знаю, кажется мне это или я где-то слышал
действительно,—я вспомнил странные слова: «Он полу-
чит пулю в лоб...»—и мою руку, без прицела, вместе с
движением и выстрелом, повело куда надо, как магни-
том. Выстрела я не слышал. Гез уронил револьвер,
согнулся и стал качать головой. Потом он ухватился за
стол, пополз вниз и растянулся. Некоторое время я не
мог двинуться с места; но надо было уйти. Я открыл
дверь и на носках побежал к лестнице, все время
ожидая, что буду схвачен за руку или окликнут. Но я
149
опять, как когда пришел, решительно никого не встре-
тил и вскоре был на улице. С минуту я то уходил прочь,
то поворачивал обратно, начав сомневаться, было ли то,
что было. В душе и голове гул был такой, как если бы
я лежал среди рельс под мчавшимся поездом. Все звуки
кричали, все было страшно и ослепительно. Тут я
увидел Гарвея и очень обрадовался, но не мог радовать-
ся по-настоящему. Мысли появлялись очень быстро и
с силой. Так я, например, узнав, что Гарвей идет к Гезу—
немедленно, с совершенным убеждением порешил, что
если есть на меня какие-нибудь неведомые мне подозре-
ния, лучше всего будет войти теперь же с Гарвеем.
Я думал, что барышня уже далеко. Ничего подобного,
такого, чем обернулось все это несчастье, мне не пришло
даже в голову. Одно стояло в уме: «Я вошел и увидел,
и я так же поражен, как и все*». Пока я здесь сидел,
я внутренне отошел, а потому не мог больше молчать.
Ца этих словах показание Бутлера отзвучало
и смолкло. Он то вставал, то садился.
— Дайте вашу руку, Бутлер,—сказала Биче. Она
взяла его руку, протянутую медленно и тяжело, и
крепко встряхнула ее.— Вы тоже не виноваты, а если
бы и были виноваты, не виновны теперь.—Она обрати-
лась к комиссару:—Должна говорить я.
— Желаете дать показания наедине?
— Только так.
— Элиас Бутлер, вы арестованы. Томас Гарвей — вы
свободны и обязаны явиться свидетелем по вызову суда.
Полисмены, присутствие которых только теперь ста-
ло заметно, увели Бутлера. Я вышел, оставив Биче и
условившись с ней, что буду ожидать ее в экипаже.
Пройдя сквозь коридор, такой пустой утром и так
полный теперь набившейся изо всех щелей квартала
толпой, разогнать которую не могли никакие усилия,
я вышел через буфет на улицу. Неподалеку стоял
кэб; я нанял его и стал ожидать Биче, дополняя вооб-
ражением немногие слова Бутлера,— те, что разверты-
вались теперь в показание, тяжелое для женщины и
в особенности для девушки. Но уже зная ее немного,
я не мог представить, чтобы это показание было дано
иначе, чем те движения женских рук, которые мы видим
с улицы, когда они раскрывают окно в утренний сад.
160
ГЛАВА XXIX
Мне пришлось ждать почти час. Непрестанно огля-
дываясь или выходя из экипажа на тротуар, я был
занят лишь одной навязчивой мыслью: «Ее еще нети
Ожидание утомило меня более, чем что-либо другое* в
этой мрачной истории. Наконец я увидел Биче. Она
поспешно шла и, заметив меня, обрадованно кивнула. Я
помог ей усесться и спросил, желает ли Биче ехать
домой одна.
— Да и нет; хотя я утомлена, но по дороге мы
поговорим. Я вас не приглашаю теперь, так как очень
устала.
Она была бледна и досадовала. Прошло несколько
минут молчаливой езды, пока Биче заговорила о Гезе.
— Он запер дверь. Произошла сцена, которую я
постараюсь забыть. Я не испугалась, но была так зла,
что сама могла бы убить его, если бы у меня было
оружие. Он обхватил меня и, кажется, пытался поцело-
вать. Когда я вырвалась и подбежала к окну, я увиде-
ла, как могу избавиться от него. Под окном проходила
лестница, и я спрыгнула на площадку. Как хорошо, что
вы тоже пришли туда!
— Увы, я не мог ничем вам помочь!
— Достаточно, что вы там были. К тому же вы
старались если не обвинить себя, то внушить подозре-
ние. Я вам очень благодарна, Гарвей. Вечером вы
придете к нам? Я назначу теперь же, когда встретиться.
Я предлагаю в семь. Я хочу вас видеть и говорить с
вами. Что вы скажете о корабле?
— «Бегущая по волнам»,— ответил я,— едва ли мо-
жет быть передана вам в ближайшее время, так как,
вероятно, произойдет допрос остальной команды, Синк-
райта, и судно не будет выпущено из порта, пока права
Сспиэлей не установит портовый суд, а для этого
необходимо снестись с Брауном.
— Я не понимаю,—сказала Биче, задумавшись,—
каким образом получилось такое грозное и грязное
противоречие. С любовью был построен этот корабль. Он
возник из внимания и заботы. Он был чист. Едва ли
можно будет забыть о его падении, о тех историях,
какие произошли на нем, закончившись гибелью троих
151
людей: Геза, Бутлера и Синкрайта, которого, конечно,
арестуют.
— Вы были очень испуганы?
— Нет. Но тяжело видеть мертвого человека, кото-
рый лишь несколько минут назад говорил как в бреду
и, вероятно, искренне. Мы почти приехали, так как за
этим поворотом, налево, тот дом, где я живу.
Я остановил экипаж у старых каменных ворот
с фасадом внутри двора и простился. Девушка быстро
пошла внутрь; я смотрел ей вслед. Она обернулась
и, остановись, пристально посмотрела на меня издали,
но без улыбки. Потом, сделав неопределенное усталое
движение, исчезла среди деревьев, и я поехал в гости-
ницу.
Было уже два часа. Меня встретил Кук, который
при дневном свете выглядел теперь вялым. Цвет его
лица далеко уступал розовому сиянию прошедшей ночи.
Он был или озабочен, или в неудовольствии, по неизве-
стной причина Кук сообщил, что привезли мои вещи.
Действительно, они лежали здесь, в полном порядке, с
письмом, засунутым в щель чемодана. Я распечатал
конверт, оказавшийся запиской от Дэзи. Девушка изве-
щала, что «Нырок» уходит в обратный путь послезавт-
ра, что она надеется попрощаться со мной, благодарит
за книги и просит еще раз извинить за вчерашнюю
выходку. «Но это было смешно,— стояло в конца—Вы,
значит, видели еще одно такое же платье, как у меня
Я хотела быть скромной, но не могу. Я очень любопытна.
Мне нужно вам очень много сказать».
Как я ни был полон Биче, мое отношение к ней
погрузилось в дым тревоги и нравственного бедствия,
испытанного сегодня, разогнать которое могло только
дальнейшее нормальное течение жизни, а потому эта
милая и простая записка Дэзи была как ее улыбка.
Я словно услышал еще раз звучный, горячий голос,
меняющийся в выражении при каждом колебании на-
строения Я решил отправиться на «Нырок» завтра
утром. Тем временем состояние Кука начало меня бес-
покоить, так как он мрачно молчал и грыз ногти—
привычка, которую ненавижу. Встретившись глазами,
мы довольно долго осматривали друг друга, пока Кук,
наконец, не вышел из тягостного момента глубоким
162
вздохом и кратким упоминанием о черте. Соболезнуя,
л получил ответ, что у него припадок неврастении.
— Как я вам себя рекомендовал, это все верно,—
говорил Кук, бешено разламывая коробку,—то есть что
я сплетник, сплетник по убеждению, по призванию,
наконец—по эстетическому уклону. Но я также и
неврастеник. За завтраком был разговор об орехах.
У одного человека червь погубил урожай. Что, если бы
что случилось со мной? Мои сады! Мои замечательные
орехи! Не могу представить в белом сердце ореха—
червя, несущего пыль, горечь, пустоту. Мне стало груст-
но, и я должен отправиться домой, чтобы посмотреть,
хороши ли мои орехи. Мне не дает покоя мысль, что их,
может быть, грызут черви.
Я высказал надежду, что это пройдет у него к
вечеру, когда среди толп, музыки, затей и цветов
загремит карнавальное торжество, но Кук отнесся фи-
лософически.
— Я смотрю мрачно,— сказал он, шагая по комнате,
шсунув руки за спину и смотря в пол.— Мне рисуется
такая картина. В мраке расположены сильно озаренные
круги, а между ними—черная тень. На свет из тени
мчатся веселые простаки. Эти круги — ловушки. Там
расставлены стулья, зажжены лампы, играет музыка и
hi ого хорошеньких женщин. Томный вальс вежливо
просит вас обнять гибкую талию. Талия за талией, рука
за рукой наполняют круг звучным и упоительным
и их рем. Огненные надписи вспыхивают под ногами тан-
цующих; они гласят. «Любовь навсегда!»—«Ты муж, я
пена!»—«Люблю и страдаю и верю в невозможное
счастье!»— «Жизнь так хороша!» — «Отдадимся веселью,
п завтра—рука об руку, до гроба, вместе с тобой!..».
II ка это происходит, в тени едва можно различить
। илуэты тех же простаков, то есть их двойники. Про-
Hi'io, скажем, десять лет. Я слышу там зевоту и брань,
могильную плиту будней, попреки и свару, тайные
ни именные расчеты, хлопоты о детишках, бьющих, валя-
н I. на полу, ногами в тщетном протесте против такой
ч к ти, которую предчувствуют они, наблюдая кислую
мнительность когда-то обожавших друг друга родите-
н'(1. Жена думает о другом,— он только что прошел
мимо окна. «Когда-то я был свободен,— думает муж,—и
163
я очень любил танцевать вальс...»—Кстати,—ввернул
Кук, несколько отходя и втягивая воздух ноздрями, как
прибежавшая на болото собака,— вы не слышали ниче-
го о Флоре Салье? Маленькая актриса, приехавшая из
Сан-Риоля? О, я вам расскажу! Ее содержит Чемпс,
владелец бюро похоронных процессий Оригинал Чемпс
завоевал сердце Салье тем, что преподнес ей восхити-
тельный бархатный гробик, наполненный ювелирными
побрякушками. Его жена разузнала. И вот..
Видя, что Кук действительно сплетник, я уклонился
от выслушивания подробностей этой истории просто
тем, что взял шляпу и вышел, сославшись на неотлож-
ные дела, но он, выйдя со мной в коридор, кричал вслед
окрепшим голосом:
— Когда вернетесь, я расскажу! Тут есть еще одна
история, которая... Желаю успеха!
Я ушел под впечатлением его громкого свиста, выра-
жавшего окончательное исчезновение неврастении. Моей
целью было увидеть Дэзи, не откладывая это на завтра,
но, сознаюсь, я пошел теперь только потому, что не
хотел и не мог после утренней картины в портовой
гостинице внимать болтовне Кука.
ГЛАВА XXX
Выйдя, я засел в ресторане, из окон которого видна
была над крышами линия моря. Мне подали кушанье и
вино. Я принадлежу к числу людей, обладающих хоро-
шей памятью чувств, и, думая о Дэзи, я помнил раска-
янное стеснение,— вчера, когда так растерянно отпу-
стил ее, огорченную неудачей своей затеи. Не тронул ли
я чем-нибудь эту ласковую, милую девушку? Мне было
горько опасаться, что она, по-видимому, думала обо мне
больше, чем следовало- в ее и моем положении. Позавт-
ракав, я разыскал «Нырок», стоявший, как указала
Дэзи в записке, неподалеку от здания таможни, кормой
к берегу, в длинном ряду таких же небольших шкун,
выстроенных борт к борту.
Увидев Вольта, который красил кухню, сидя на ее
крыше, я спросил его, есть ли кто-нибудь дома.
— Одна Дэзи,— сказал матрос.— Проктор и Тоббо-
154
ган отправились по вашему делу, их позвала полиция.
Пошли и другие с ними. Я уже все знаю,— прибавил
он.—Замечательное происшествие! По крайней мере, вы
избавлены от хлопот. Она внизу.
Я сошел по трапу во внутренность судна. Здесь было
четыре двери; не зная, в которую постучать, я остано-
вился.
— Это вы Вольт?—послышался голос девушки.—
Кто там, войдите!—сказала она, помолчав.
Я постучал па голос; каюта находилась против
трапа, и я в ней не был ни разу.
— Не заперто!—воскликнула девушка.
Я вошел, очутясь в маленьком пространстве, где
справа была занавешенная простыней койка. Дэзи си-
дела меж койкой и столиком. Она была одета и
гщательно причесана, в том же кисейном платье, как
вчера, и, взглянув на меня, сильно покраснела. Я увидел
несколько иную Дэзи: она не смеялась, не вскочила
порывисто, взгляд ее был приветлив и замкнут. На
। голике лежала раскрытая книга.
— Я знала, что вы придете,— сказала девушка.—
Нот мы и уезжаем завтра. Сегодня утром разгрузились
ине рано, что я не выспалась, а вчера поздно заснула.
Вы тоже утомлены, вид у вас не блестящий. Вы видели
убитого капитана?
Усевшись, я рассказал ей, как я и убийца вошли
имеете, но ничего не упомянул о Биче. Она слушала
молча, подбрасывая пальцем страницу открытой книги.
— Вам было страшно?—сказала Дэзи, когда я кон-
чил рассказывать.— Я представляю,— какой ужас!
— Это еще так свежо,— ответил я, невольно улыб-
ну ишись, так как заметил висящее в углу желтое
платье с коричневой бахромой,— что мне трудно ска-
ни. о своем чувстве. Но ужас... это был внешний ужас.
Настоящего ужаса, я думаю, не было.
— Чему, чему вы улыбнулись?!—вскричала Дэзи, заме-
гни, что я посмотрел на платье.—Вы вспомнили? О, как вы
п т поражены! Я дала слово шжогда больше не шутить
ни Я просто глупа. Надеюсь, вы простили меня?
Разве можно на вас сердиться,— ответил я иск-
H UHO.— Нет, я не сердился. Я сам чувствовал себя вино-
пи । мм, хотя трудно сказать почему. Но вы понимаете.
155
— Я понимаю,— сказала девушка,— и я всегда зна-
ла, что вы добры. Но стоит рассказать. Вот, слушайте.
Она погрузила лицо в руки и сидела так, склонив
голову, причем я заметил, что она, разведя пальцы,
высматривает из-за них с задумчивым, невеселым вни-
манием. Отняв руки от лица, на котором заиграла ее
неподражаемая улыбка, Дэзи поведала свои приключе-
ния. Оказалось, что Тоббоган пристал к толпе игроков,
окружавших рулетку под навесом, у какой-то стены.
— Сначала,— говорила девушка, причем ее лицо
очень выразительно жаловалось,— он пообещал мне, что
сделает всего три ставки, и потом мы пойдем куда-ни-
будь, где танцуют; будем веселиться и есть, но, как ему
повезло,— ему здорово вчера повезло,— он уже не мог
отстать. Кончилось тем, что я назначила ему полчаса, а
он усадил меня за столик в соседнем кафе, и я за
выпитый там стакан шоколада выслушала столько
любезностей, что этот шоколад был мне одно мучение.
Жестоко оставлять меня одну в такой вечер,—ведь и
мне хотелось повеселиться, не так ли? Я отсидела
полчаса, потом пришла снова и попыталась увести
Тоббогана, но на него было жалко смотреть. Он продол-
жал выигрывать. Он говорил так, что следовало просто
махнуть рукой. Я не могла ждать всю ночь. Наконец
кругом стали смеяться, и у него покраснели виски. Это
плохой знак. «Дэзи, ступай домой,— сказал он, взглядом
умоляя меня.—Ты видишь, как мне везет. Это ведь для
тебя!и В то время возникло у меня одно очень ясное
представление. У меня бывают такие представления,
столь живые, что я как будто действую и вижу, что
представляется. Я представила, что иду одна по разным
освещенным улицам и где-то встречаю вас. Я решила
наказать Тоббогана и, скрепя сердце, стала отходить от
того места все дальше и дальше, а когда я подумала,
что, в сущности, никакого преступления с моей стороны
нет, вступило мне в голову только одно: «Скорее, скорее,
скорее!» Редко у меня бывает такая храбрость.. Я шла
и присматривалась, какую бы мне купить маску. Уви-
дев лавочку с вывеской и открытую дверь, я там
кое-что примерила, но мне все было не по карману,
наконец, хозяйка подала это платье и сказала, что
уступит на нем. Таких было два. Первое уже продано,—
166
как вы сами, вероятно, убедились на ком-нибудь дру-
гом,—вставила Дэзи.— Нет, я ничего не хочу знать! Мне
просто не повезло. Надо же было так случиться! Ужас
что такое, если порассудить! Тогда я ничего, конечно, не
знала и была очень довольна. Там же купила я полу-
маску, а это платье, которое сейчас на мне, оставила в
лавке. Я говорю вам, что помешалась. Потом — туда-сю-
да... Надо было спасаться, потому что ко мне начали
приставать. О-го-го! Я бежала, как на коньках. Дойдя
до той площади, я стала остывать и уставать, как
вдруг увидела вас. Вы стояли и смотрели на статую.
Зачем я солгала? Я уже побыла в театре и малость,
грешным делом, оттанцевала разка три. Одним словом
наш пострел везде поспел!—Дэзи расхохоталась.—
Одна, так одна! Ну-с, сбежав от очень пылких кавале-
ров своих, я, как говорю, увидела вас, и тут мне одна
женщина оказала услугу. Вы знаете какую. Я верну-
лась и стала представлять, что вы мне скажете. И-и-и.„
произошла неудача. Я так рассердилась на себя, что
немедленно вернулась, разыскала гостиницу, где наши
уже пели хором,— так они были хороши, и произвела
Фурор. Спасибо Проктору; он крепко рассердился
пн Тоббогана и тотчас послал матросов отвести меня на
Нырок». Представьте, Тоббоган явился под утро. Да, он
ныиграл. Было тут упреков и мне и ему. Но мы теперь
помирились.
— Милая Дэзи,— сказал я, растроганный больше,
чем ожидал, ее искусственно-шутливым рассказом,—я
пришел с вами проститься. Когда мы встретимся,— а мы
должны встретиться,— то будем друзьями. Вы не заста-
niiTc меня забыть ваше участие.
-	Никогда,—сказала она с важностью...—Вы тоже
лили ко мне очень, очень добры. Вы — такой...
-	То есть—какой?
Вы—добрый.
Вставая, я уронил шляпу, и Дэзи бросилась ее
поднимать. Я опередил девушку; наши руки встрети-
'iiici. на поднятой вместе шляпе.
Зачем так?—сказал я мягко.— Я сам. Прощайте,
I • hi!
Я переложил ее руку с шляпы в свою правую и
и ре п ко пожал. Она, затуманясь, смотрела на меня
157
прямо и строго; затем неожиданно бросилась мне на
грудь и крепко обхватила руками, вся прижавшись и
трепеща.
Что не было мне понятно,—стало понятно теперь.
Подняв за подбородок ее упрямо прячущееся лицо, сам
тягостно и нежно взволнованный этим детским поры-
вом, я посмотрел в ее влажные, отчаянные глаза, и
у меня не хватило духа отделаться шуткой.
— Дэзи.— сказал я—Дэзи!
— Ну да, Дэзи; что же еще?—шепнула она.
— Вы невеста.
— Боже мой, я знаю! Тогда уйдите скорей!
— Вы не должны,— продолжал я.—Не должны»
— Да. Что же теперь делать?
— Вы несчастны?
— О, я не знаю! Уходите!
Она, отталкивая меня одной рукой, крепко притяги-
вала другой. Я усадил ее, ставшую покорной, с бледным
и пристыженным лицом; последний взгляд свой ока
пыталась скрасить улыбкой. Не стерпев, в ужасе я
поцеловал ее руку и поспешно вышел. Наверху я встре-
тил поднимающихся по трапу Тоббогана и Проктора.
Проктор посмотрел на меня внимательно и печально.
— Были у нас?—сказал он—Мы от следователя
Вернитесь, я вам расскажу. Дело произвело шум. Тре-
тий ващ враг, Синкрайт, уже арестован; взяли и мат-
росов; да, почти всех. Отчего вы уходите?
— Я занят,—ответил я,—занят так сильно, что у
меня положительно нет свободной минуты. Надеюсь, вы
зайдете ко мне—Я дал адрес.—Я буду рад видеть вас.
— Этого я не моту обещать,—сказал Проктор, при-
щуриваясь на море и думая—Но если вы будете сво-
бодны в.„ Впрочем,-г- прибавил он с неловким лицом,—
подробностей особенных нет. Мы утром уходим.
Пока я разговаривал, Тоббоган стоял отвернувшись
и смотрел в сторону; он хмурился Рассерженный его
очевидной враждой, выраженной к тому же так наивно
и грубо, которой он как бы вперед осуждал меня,
я сказал:
— Тоббоган, я хочу пожать вашу руку и поблагода-
рить вас
— Не знаю, нужно ли это,—неохотно ответил он,
158
пытаясь заставить себя смотреть мне в глаза.— У меня
па этот счет свое мнение.
Наступило молчание, довольно красноречивое, чтобы
н рушать его бесполезными объяснениями. Мне стало
< ще тяжелее.
— Прощайте, Проктор!—сказал я шкиперу, пожи-
мая обе его руки, ответившие с горячим облегчением
конца неприятной сцены. Тоббоган двинулся и ушел, не
обернувшись.—Прощайте! Я только что прощался с Дэзи.
Уношу о вас обоих самое теплое воспоминание и крепко
благодарю за спасение.
— Странно вы говорите,—отвечал Проктор.—Разве
за такие вещи благодарят? Всегда рад помочь человеку.
Плюньте на Тоббогана. Он сам не знает, что говорит.
— Да, он не знает, что говорит.
— Ну, вот видите!—Должно быть, у Проктора были
сомнения, так как мой ответ ему заметно понравился.—
Люди встречаются и расходятся. Не так ли?
— Совершенно так.
Я еще раз пожал его руку и ушел. Меня догнал
I юльт.
— Со мной-то и забыли попрощаться,— весело ска-
зал он, вытирая запачканную краской руку о колено
штанов. Совершая обряд рукопожатия, он прибавил:—
>1, извините, понял, что вам не по себе. Еще бы, такие
события! Прощайте, желаю удачи!
Он махнул кепкой и побежал обратно.
Я шел прочь бесцельно, как изгнанный, никуда не
стремясь, расстроенный и удрученный. Дэзи была суще-
ство, которое меньше всего в мире я хотел бы обидеть.
>1 припоминал, не было ли мной сказано нечаянных
• лов, о которых так важно размышляют девушки. Она
нравилась мне, как теплый ветер в лицо; и я думал, что
ши могла бы войти в совет министров, добродушно
осведомляясь,’ не мешает ли она им писать? Но, кроме
с-пнания, что мир время от времени пускает бродить
ЩТей, даже не позаботившись обдернуть им рубашку,
ЯОДол которой они суют в рот, красуясь торжественно
и пугливо, не было у меня к этой девушке ничего
нрис сального или знойного, что могло бы быть выраже-
но вопреки воле и памяти. Я надеялся, что ее порыв
• 'ичлен и что она сама улыбнется над ним, когда
169
потекут привычные дни. Но я был благодарен ей за ее
доверие, какое она вложила в смутившую меня отчаян-
ную выходку, полную безмолвной просьбы о сердечном,
о пылком, о настоящем.
Я был мрачен и утомлен; устав ходить по еще почти
пустым улицам, я отправился переодеться в гостиницу.
Кук ушел. На столе он оставил записку, в которой
перечислял места, достойные посещения этим вечером,
указав, что я смогу разыскать его за тем же столом у
памятника. Мне оставался час, и я употребил время
с пользой, написав коротко Филатру о происшествиях в
Гель-Гью. Затем я вышел и, опустив письмо в ящик, был
к семи, после заката солнца, у Биче Сениэль.
ГЛАВА XXXI
Я застал в гостиной Биче и Ботвеля. Увидев ее,
я стал спокоен. Мне было довольно ее видеть и говорить
с ней. Она была сдержанно оживлена, Ботвель озабочен
и напряжен.
— Много удалось сделать,— заявил он.— Я был
у следователя, и он обещал, что Биче будет выделена
из дела, как материал для газет, а также в смысле ее
личного присутствия на суде. Она пришлет свое пока-
зание письменно. Но я был еще кое-где и всюду остав-
лял деньги. Можно было подумать, что у меня карманы
прорезаны. Биче, вы будете хоть еще раз покупать
корабли?
— Всегда,. как только мое право нарушит кто-ни-
будь. Но я действительно получила урок. Мне было нс
так весело,— обратилась она ко мне,—чтобы я захотела
тронуть еще раз что-нибудь сыплющееся на голову. Но
нельзя было подумать.
— Негодяй умер,— сказал Ботвель.— Я пошлю Бут-
леру в тюрьму сигар, вина и цветов. Но вы, Гарвей, вы—
неповинный и не замешанный ни в чем человек,—
каково было вам высидеть около трупа эти часы?
— Мне было тяжело по другой причине,—ответил я,
обращаясь к девушке, смотревшей на меня с раздумьем
и интересом.—Потому, что я ненавидел положение,
бросившее на вас свою терпкую тень. Что касается
160
обстоятельств дела, то они хотя и просты по существу,
но странны, как встреча после ряда лет, хотя это всего
лишь движение к одной точке.
После того были разобраны все моменты драмы в их
отдельных, для каждого лица, условиях. Ботвель неясно
представлял внутреннее расположение помещений гос-
। иницы. Тогда Биче потребовала бумагу, которую Бот-
нель тотчас принес. Пока он ходил, Биче сказала:
— Как вы себя чувствуете теперь?
— Я думал, что приду к вам.
Она приподняла руку и хотела что-то быстро ска-
чать, по-видимому, занимавшее ее мысли, но, изменив
выражение лица, спокойно заметила:
— Это я знаю. Я стала размышлять обо всем стара-
тельнее, чем до приезда сюда. Вот что...
Я ждал, встревоженный ее спокойствием больше, чем
то было бы вызвано холодностью или досадой. Она
улыбнулась.
— Еще раз благодарю за участие,—сказал Биче.—
ботвель, вы принесли сломанный карандаш.
— Действительно,— ответил Ботвель.— Но эти дни
повернулись такими чрезвычайными сторонами, что ка-
рандаш, я ожидаю,— вдруг очинится сам! Гарвей согла-
сен со мной.
— В принципе — да!
— Однако возьмите ножик,— сказала Биче, смеясь и
подавая мне ножик вместе с карандашом.— Это и есть
нужный принцип.
Я очинил карандаш, довольный, что она не сердится.
Ниче недоверчиво пошатала его острый конец, затем
стала чертить вход, выход, комнату, коридор и лестницу.
Я стоял, склонясь над ее плечом. В маленькой
пюрдой руке карандаш двигался с такой правильно-
ггыо и точностью, как в прорезах шаблона. Она словно
пппь обводила видимые ей одной линии. Под этим
|ертежом Биче нарисовала контурные фшуры: мою,
Нут лера, комиссара и Гардена. Все они были убедитель-
ны, как японский гротеск. Я выразил уверенность, что
• in мастерство и легкость оставили более значительный
• юд в ее жизни.
Я не люблю рисовать,—сказала она и, забавля-
•»*•»., провела быструю, ровную, как сделанную линейкой
•й*ссси и Моргиана»
161
черту.—Нет. Это для меня очень легко. Если вы охот-
ник, могли бы вы находить удовольствие в охоте на кур
среди двора? Так же и я. Кроме того, я всегда предпо-
читаю оригинал рисунку. Однако хочу с вами посовето-
ваться относительно Брауна. Вы знаете его, вы с ним
говорили. Следует ли предлагать ему деньги?
— По всей щекотливости положения Брауна, в ка-
ком он находится теперь, я думаю, что это дело надо
вести так, как если бы он действительно купил судно
у Геза и действительно заплатил ему; Но я уверен, что
он не возьмет денег, то есть возьмет их лишь на бумаге.
На вашем месте я поручил бы это дело юристу.
— Я говорил,— сказал Ботвель.
— Но дело простое,—настаивала Биче,—Браун да-
же сообщил вам, что владеет кораблем мнимо, не
в действительности.
— Да, между нас это так бы было,— без бумаг и
формальностей. Но у дельца есть культ формы, а так
как мы предполагаем, что Брауну нет ни нужды, ни
охоты мошенничать, получив деньги за чужое имущест-
во,—незачем отказывать ему в формальной деловой
опрятности, которая составляет часть его жизни.
— Я еще подумаю^—сказала Биче, задумчиво смот-
ря на свой рисунок и обводя мою фигуру овальной
двойной линией.—Может быть, вам кажется странным,
но уладить дело с покойным Гезом мне представлялось
естественнее, чем сплести теперь эту официальную без-
делушку. Могу ли я смутить Брауна, явившись к нему?
— Почти наверное,— ответил я.—Но почти наверное
он выкажет смущение тем, что отправит к вам своего
поверенного, какую-нибудь лису, мечтавшую о взятке, а
поэтому не лучше ли сделать первый такой шаг самой?
— Вы правы. Так будет приятнее и ему и мне. Хотя..
Нет, вы действительно правы. У нас есть план,—про-
должала Биче, устраняя озабоченную морщину, играв-
шую между ее тонких бровей, меняя позу и улыбаясь.—
План вот в чем: оставить пока все дела и отправиться
на «Бегущую». Я так давно не была на палубе, которую
знаю с детства! Днем было жарко. Слышите, какой
шум? Нам надо встряхнуться.
Действительно, в огромные окна гостиной проникали
хоровые крики, музыка, весь праздничный гул собрав-
1«2
шегося с новыми силами карнавала. Я немедленно
согласился. Ботвель отправился распорядиться о выез-
де. Но я был лишь одну минуту с Биче, так как вошли
ее родственники, хозяева дома—старичок и старушка,
круглые, как два старательно одетых мяча, и я был
представлен им девушкой, с облегчением убедясь, что
они ничего не знают о моей истории.
— Вы приехали повеселиться, посмотреть, как тут
гуляют?—сказала хозяйка, причем ее сморщенное лицо
извинялось за беспокойство и шум города—Мы теперь
не выходим, нет. Теперь все не так. И карнавал плох. В мое
время один Бреденер запрягал двенадцать лошадей.
Карльсон выпустил «Океанию»—замечательный павиль-
он на колесах, и я была там главной Венерой. У Лакотта
в саду фонтан бил вином» О, как мы танцевали!
—' Все не то,—сказал старик, который, казалось,
седел, пушился и уменьшался с каждой минутой, так
он был дряхл.—Нет желания даже выехать посмотреть.
В тысяча восемьсот» ну, все равно, я дрался на дуэли
с Осборном. Он был в костюме «Кот в сапогах». Из меня
вынули три пули. Из него—семь. Он помер.
Старички стояли рядом, парой, погруженные в неви-
димый древний мох; стояли с трудом, и я попрощался
с ними.
— Благодарю вас,—сказала старушка неожиданно
твердым голосом,—вы помогли Биче устроить все это
дело. Да, я говорю о пиратах Что же, повесили их?
Раньше здесь было много пиратов.
— Очень, очень много пиратов!—сказал старик, пе-
чально качая головой.
Они все перепутали. Я заметил намекающгй взгляд
Биче и, поклонясь, вышел вместе с ней, догоняемый
старческим шепотом:
— Все не то... не то» Очень много пиратов!
ГЛАВА XXXII
Отъезжая с Биче и Ботвелем, я был стеснен, отлично
понимая, что стесняет меня. Я был неясен Биче, ее отчет-
ливому представлению о людях и положениях Я вышел
из карнавала в действие жизни, как бы просто открыв
КЗ
тайную дверь, сам храня в тени свою душевную линию,
какая, переплетясь с явной линией, образовала узлы.
В экипаже я сидел рядом с Биче, имея перед собой
Ботвеля, который, по многим приметам, был для Биче
добрым приятелем, как это случается между молодыми
людьми разного пола, связанными родством, обоюдной
симпатией и похожими вкусами. Мы начали разговари-
вать, но скоро должны были оставить это, так как, едва
выехав, уже оказались в действии законов игры,—того
самого карнавального перевоплощения, в каком я кру-
жился вчера. Экипаж двигался с великим трудом,
осыпанный цветным бумажным снегом, который почти
весь приходился на долю Биче, так же как и серпан-
тин, медленно опускающийся с балконов шуршащими
лентами. Публика дурачилась, приплясывая, хохоча и
крича. Свет был резок и бесноват, как в кругу пожара.
Импровизированные оркестры с кастрюлями, тазами и
бумажными трубами, издававшими дикий рев, шата-
лись по перекресткам. Еще не было процессий и корте-
жей; задавала тон самая ликующая часть населения—
мальчишки и подростки всех цветов кожи и компании
на балконах, откуда нас старательно удили серпантином.
Выбравшись на набережную, Ботвель приказал воз-
нице ехать к тому месту, где стояла «Бегущая по
волнам», но, попав туда, мы узнали от вахтенного с
баркаса, что судно уведено на рейд,. почему наняли
шлюпку. Нам пришлось обогнуть несколько пароходов,
оглашаемых музыкой и освещенных иллюминацией. Мы
стали уходить от полосы берегового света, погрузясь в
сумерки и затем в тьму, где, заметив неподвижный
мачтовый огонь, один из лодочников сказал:
— Это она.
— Рады ли вы?—спросил я, наклоняясь к Биче.
— Едва ли.— Биче всматривалась.—У меня нет чув-
ства приближения к той самой «Бегущей по волнам»,
о которой мне рассказывал отец, что ее выстроили на
дне моря, пользуясь рыбой пилой и рыбой-молотком,
два поплевывающих на руки молодца-гиганта: «Замы-
сел» и «Секрет».
— Это пройдет,— заметил Ботвель.—Надо только
приехать и осмотреться. Ступить на палубу ногой,
топнуть. Вот и все.
164
— Она как бы больна,—сказала Биче.—Недуг фор-
мальностей.» и довольно жалкое прошлое.
— Сбилась с пути,— подтвердил Ботвель, вызвав
смех.
— Говорят, ’ нашли труп,—сказал лодочник, при-
сматриваясь к нам. Он, видимо, слышал обо всем этом
деле.— У нас разное говорили».
— Вы ошибаетесь,—возразила Биче,—этого не мог-
ло быть.
Шлюпка стукнулась о борт. На корабле было тихо.
— Эй, на «Бегущей»!—закричал, вставая, Ботвель.
Над водой склонилась неясная  фигура. Это был
агент, который, после недолгих переговоров, приправ-
ленных интересующими его намеками благодарности,
позвал матроса и спустил трап.
Тотчас прибежал еще один человек; за ним третий.
Это были Гораций и повар. Мулат шумно приветствовал
меня. Повар принес фонарь. При слабом, неверном свете
фонаря мы поднялись на палубу.
— Наконец-то!—сказала Биче тоном удовольствия,
когда прошла от борта вперед и обернулась.— В каком
же положении экипаж?
Гораций объяснил, но так бестолково и суетливо, что
мы, не дослушав, все перешли в салон. Электричество,
вспыхнув в лампах, осветило углы и предметы, на
которые я смотрел несколько дней назад. Я заметил,
что прибрано и подметено плохо; видимо, еще не улег-
лось потрясение, вызванное катастрофой.
На корабле остались Гораций, повар, агент, выжида-
ющий случая проследить ходы контрабандной торговли,
и один матрос; все остальные были арестованы или
получили расчет из денег, найденных при Гезе. Я не
особо вникал в это, так как смотрел на Биче, стараясь
уловить ее чувства.
Она еще не садилась. Пока Ботвель разговаривал с
поваром и агентом, Биче обошла салон, рассматривая
обстановку с таким вниманием, как если бы первый раз
была здесь. Однажды ее взгляд расширился и затих, и,
проследив его направление, я увидел, что она смотрит
ни сломанную женскую гребенку, лежавшую на буфете.
— Ну, так расскажите еще,— сказала Биче, видя,
как я внимателен к этому ее взгляду на предмет
165
незначительный и красноречивый.—Где вы помеща-
лись? Где была ваша каюта? Не первая ли от трапа?
Да? Тогда пройдемте в нее.
Открыв дверь в эту каюту, я объяснил Биче положе-
ние действовавших лиц и как я попался, обманутый
мнимым раскаянием Геза.
— Начинаю представлять,—сказала Биче.—Очень'
все это печально. Очень грустно! Но я не намереваюсь
долго быть здесь. Взойдемте наверх.
— То чувство не проходит?
— Нет. Я хожу, как по чужому дому, случайно
оказавшемуся похожим. Разве не образовался привкус,
невидимый след, с которым я так долго еще должна
иметь дело внутри себя? О, я так хотела бы, чтобы этого
ничего’не было!
— Вы оскорблены?
— Да, это настоящее слово. Я оскорблена. Итак,
взойдемте наверх.
Мы вышли. Я ждал, куда она поведет меня, с волне-
нием—и не ошибся: Биче остановилась у трапа.
•— Вот отсюда,— сказала она, показывая рукой
вниз, за борт.—И—один! Я, кажется, никогда не по-
чувствую, не представлю со всей силой переживания,
как это могло быть. Один!
— Как—один?!—сказал я, забывшись. Вдруг вся кровь
хлынула к сердцу. Я вспомнил, что сказала мне Фрези
Грант. Но было уже поздно. Биче смотрела на меня с
тягостным, суровым неудовольствием. Момент молчания
предал меня. Я не сумел ни поправиться, ни твердостью
взгляда отвести тайную мысль Биче, и это передалось ей.
— Гарвей,—сказала она с нежной и прямой силой,
впервые зазвучавшей в ее веселом, беспечном голосе,—
Гарвей, скажите мне правду!
ГЛАВА ХХХШ
— Я не лгал вам,—ответил я после нового молча-
ния, во время которого чувствовал себя, как оступив-
шийся во тьме и теряющий равновесие. Ничто нельзя
было изменить в этом моменте. Биче дала тон. Я должен
был ответить прямо или молчать. Она не заслуживала
166
уверток. Не возмущение против запрета, но стремление
к девушке, чувство обиды за нее и глубокая тоска
вырвали у меня слова, взять обратно которые было уже
нельзя.—Я не лгал, но я умолчал. Да, я не был один,
Биче, я был свидетелем вещей, которые вас поразят.
В лодку, неизвестно как появившись на палубе, вошла
и села Фрези Грант, «Бегущая по волнам».
— Но, Гарвей!—сказала Биче. При слабом свете
фонаря ее лицо выглядело бледно и смутно.—Говорите
тише!.. Я слушаю.
Что-то в ее тоне напомнило мне случай детства,
когда, сделав лук, я поддался увещаниям жестоких
мальчишек—ударить выгибом дерева этого самодельно-
го оружия по земле. Они не объяснили мне, зачем это
нужно, только твердили «Ты сам увидишь». Я смутно
чувствовал, что дело неладно, но не мог удержаться от
искушения и ударил. Тетива лопнула.
— Это соскользнуло, как выпавшая на рукав искра.
Замяв ее, я рассказал Биче о том, что сказала мне
Фрези Грант; как она была и ушла... Я не умолчал
также о запрещении говорить ей, Биче, причем мне не
было дано объяснения. Девушка слушала, смотря в
сторону, опустив локоть на борт, а подбородок в ладонь
— Не говорить мне,—произнесла она задумчиво,
улыбаясь голосом.—Это надо понять Но отчего вы
сказали?
— Вы должны знать отчего, Биче.
— С вами раньше никогда не случалось таких
вещей?-—спросила девушка, как бы не слыша моего
ответа.
— Нет, никогда.
— А голос, голос, который вы слышали, играя
в карты?
— Один-единственный раз.
— Слишком много для одного дня,—сказала Биче,
вздохнув. Она взглянула на меня мельком, тепло, с легкой
печалью; потом, застенчиво улыбнувшись, сказала:—
Пройдемте вниз. Вызовем Ботвеля. Сегодня я должна
раньше лечь, так как у меня болит голова А та—
другая девушка? Вы ее встретили?
— Не знаю,—сказал я совершенно искренне, так
как такая мысль о Дэзи мне до того не приходила в
167
голову, но теперь я подумал о ней с странным чувством
нежной и тревожной помехи.—Биче, от вас зависит—
я хочу думать так,— от вас зависит, чтобы нарушенное
мною обещание не обратилось против меня!
— Я вас очень мало знаю, Гарвей,—ответила Биче
серьезно и стесненно.— Я вижу даже, что я совсем вас
не знаю. Но я хочу знать и буду говорить о том завтра.
Пока что, я—Бичи Сениэль, и это мой вам ответ.
Не давая мне заговорить, она подошла к трапу
и крикнула вниз:
— Ботвель! Мы едем!
Все вышли на палубу. Я попрощался с командой,
отдельно поговорил с агентом, который сделал вид, что
моя рука случайно очутилась в его быстро понимающих
пальцах, и спустился к лодке, где Биче и Ботвель
ждали меня. Мы направились в город. Ботвель расска-
зал, что, как он узнал сейчас, «Бегущую но волнам»
предположено оставить в Гель-Гью до распоряжения
Брауна, которого известили по телеграфу обо всех
происшествиях.
Биче всю дорогу сидела молча. Когда лодка вошла
в свет бесчисленных огней набережной, девушка тихо
и решительно произнесла:
— Ботвель, я навалю на вас множество неприятных
забот. Вы без меня продадите этот корабль с аукциона
или., как придется.
— Что?!—крикнул Ботвель тоном веселого ужаса.
— Разве вы не поняли?
— Потом поговорим,—сказал Ботвель и, так как
лодка остановилась у ступеней каменного схода набе-
режной, прибавил:—Чертовски неприятная история—
все это, вместе взятое. Но Биче неумолима. Я вас
хорошо знаю, Биче!
— А вы?—спросила девушка, когда прощалась со
мной.—Вы одобряете мое решение?
— Вы только так и могли поступить,— сказал я, от-
лично понимая ее припадок брезгливости.
— Что же другое?—Она задумалась.—Да, это так.
Как ни горько, но зато стало легко. Спокойной ночи,
Гарвей! Я завтра извещу вас.
Она протянула руку, весело и резко ножав мою,
причем в ее взгляде таилась эта смущающая меня
забота с примесью явного недовольства,—мной или
собой?—я не знал. На сердце у меня было круто и
тяжело.
Тотчас они уехали. Я посмотрел вслед экипажу и
пошел к площади, думая о разговоре с Биче. Мне был
ну ясен шум толпы. Заметя свободный кеб, я взял его и
скоро был у того’места, с какого вчера увидел статую
Фрези Грант. Теперь я вновь увидел ее, стараясь убе-
дить себя, что не виноват. Подавленный, я вышел из
кеба. Вначале я тупо и оглушено стоял,—так было
|дссь тесно от движения и беспрерывных, следующих
один другому в тыл, замечательных по разнообразию,
богатству и прихотливости маскарадных сооружений.
По первый мой взгляд, первая слетевшая через всю
толпу мысль — была: Фрези Грант. Памятник возвы-
шался в цветах; его пьедестал образовал конус цветов,
небывалый ворох, сползающий осыпями жасмина, роз и
магнолий. С трудом рассмотрел я вчерашний стол; он
। спорь был обнесен рогатками и стоял ближе к памят-
нику, чем вчера, укрывшись под его цветущей скалой.
Гам было тесно, как в яме. При моем настроении,
полном не меньшего гула, чем какой был вокруг, я не
мог сделаться участником застольной болтовни. Я не
пошел к столу. Но у меня явилось намерение пробиться
। толпе зрителей, окружавшей -подножие памятника,
чтобы смотреть изнутри круга. Едва я отделился от
< гены дома, где стоял, прижатый движением, как,
поддаваясь беспрерывному нажиму и толчкам, был
отнесен далеко от первоначального направления и no-
il и к памятнику со стороны, противоположной столу,
•и которым, наверное, так же, как вчера, сидели Бавс,
Кук и другие, известные мне по вчерашней сцене.
Попав в центр, где движение, по точному физическо-
му закону, совершается медленнее, я купил у продавца
масок лиловую полумаску и, обезопасив себя таким
простым способом от острых глаз Кука, стал на один из
• толбов, которые были соединены цепью вокруг' «Бегу-
щей». За это место, позволяющее избегать досадного
перемещения, охраняющее от толчков и делающее чело-
«< i.a выше толпы на две или на три головы, я заплатил
"го владельцу, котопый сообщил мне. в порыве благодар-
ности, что он занимает его с утра,— импровизирован-
йый промысел, наградивший пятнадцатилетнего сорван-
ца золотой монетой.
Моя сосредоточенность была нарушена. Заразитель-
ная интимность происходящего—эта разгульная, лег-
комысленная и торжественная теснота, опахиваемая
напевающим пристукиванием оркестров, размещенных
в разных концах площади,—соскальзывала в самую
печальную душу, как щекочущее перо. Оглядываясь,
я видел подобие огромного здания, с которого снята
крыша. На балконах, в окнах, на карнизах, на кры-
шах, навесах подъездов, на стульях, поставленных
в экипажах, было полно зрителей. Высоко над пло-
щадью вились сотни китайских фигурных змеев. Гут-
таперчевые шары плавали над головами. По протяну-
тым выше домов проволокам шумел длинный огонь
ракет, скользящих горизонтально. Прямой угол двух
свободных от экипажного движения сторон площади,
вершина которого упиралась в центр, образовал цепь
переезжающего сказочного населения; здесь было что
посмотреть, и я отметил несколько выездов, достойных
упоминания.
Медленно удаляясь, покачивалась старинная золо-
тая карета, с ладьеобразным низом и высоким сиденьем
для кучера,—но такая огромная, что сидящие в ней
взрослые казались детьми. Они были в костюмах эпохи
Ватто. Экипажем управлял Дон-Кихот, погоняя четвер
ку богато убранных золотой, спадающей до земли сет
кой, лошадей огромным копьем. За каретой следовала
длинная настоящая лодка, полная капитанов, матро
сов, юнг, пиратов и Робинзонов; они размахивали кар
тонными топорами и стреляли из пистолетов, причем
звук выстрела изображался голосом, а вместо пуль
вылетали плоские суконные крысы. За лодкой, раскачи
вая хоботы, выступали слоны, на спинах которых сиде
ли баядерки, гейши, распевая игривые шансонетки. Н<>
более всех других затей привлекло мое внимание сде-
ланное двухсаженное сердце—из алого плюша. One
было, как живое; вздрагивая, напрягаясь или падал,
причем трепет проходил по его поверхности, оно медлен
но покачивалось среди обступившей его группы масок,
роль амура исполнял человек с огромным пером, кото
рым он ударял, как копьем, в ужасную плюшевую рану
170
Другой; с мордой летучей мыши, стирал губкой иници-
ал ы, которые писала на поверхности сердца девушка в
белом хитоне и зеленом венке, но как ни быстро она
писала и как ни быстро стирала их жадная рука, все
же не удавалось стереть несколько букв. Из левой
стороны сердца, прячась и кидаясь внезапно, извива-
лась отвратительная змея, жаля протянутые- вверх ру-
ки, полные цветов; с правой стороны высовывалась
прекрасная голая рука женщины, сыплющая золотые
монеты в шляпу старика-нищего. Перед сердцем стоял
человек ученого вида, рассматривая его в огромную
лупу, и что-то говорил барышне, которая проворно
стучала клавишами пишущей машины.
Несмотря на наивность аллегории, она производила
< ильное впечатление; и я следя за ней, еще долго видел
дымящуюся верхушку этого маскарадного сердца, пока
не произошло замешательства, вызванного остановкой
процессии. Не сразу можно было Понять, что стряслось.
Образовался прорыв, причем передние выезды отдали-
те)., продолжая свой путь, а задние, напирая под
усиливающиеся крики нетерпения, замялись на месте,
гик как против памятника остановилось высокое,
। ранного вида сооружение. Нельзя было сказать, что
око изображает. Это был как бы высокий ящик, с
Донным навесом спереди; его внутренность была задра-
пирована опускающимися до колес тканями. Оно двига-
Юеь без людей; лишь на высоком передке сидел возница
| закрытым маской лицом. Наблюдая за ним, я увидел,
чи> он повернул лошадей, как бы намереваясь выйти из
1ИЧ1И, причем тыл его таинственной громады, которую
<ш катил, был теперь повернут к памятнику по прямой
Мнии. Очень быстро образовалась толпа; часть людей,
•ымереваясь помочь, кинулась к лошадям; другая, раз-
«инная кулаками перед лицом возницы, требовала
уьрагься прочь. Сбежав с своего столба, я кинулся к
юдпей стороне сооружения, еще ничего не подозревая,
io смутно обеспокоенный, так как возница, соскочив
< козел, погрузился в толпу и исчез. Задняя стена
ружения- вдруг взвилась вверх; там, прижавшись
и углу стоял человек. Он был в маске. и что-то делал
ы р(‘вкой, опускавшейся сверху. Он замешкался, пото-
чу что наступил на ее конец.
171'
Мысль этого момента напоминала свистнувший мимо
уха камень: так все стало мне ясно, без точек и
запятых. Я успел кинуться к памятнику и, разбросав
цветы, взобраться по выступам цоколя на высоту, где
моя голова была выше колен «Бегущей». Внизу сбилась
дико загремевшая толпа, я увидел направленные на
меня револьверы и пустоту огромного ящика, верх
которого приходился теперь на уровне моих глаз.
— Стегайте, бейте лошадей!—закричал я, ухватясь
левой рукой за выступ подножия мраморной фигуры, а
правую протянув вперед. Еще не зная, что произойдет,
я чувствовал нависшую невдалеке тяжесть угрозы и
готов был принять ее на себя.
Всеобщее оцепенение едва не помогло ужасной затее.
В дальнем конце просвета сооружения оторвалась чер-
ная тень, с шумом ахнула вниз и, взвившись перед
самым моим лицом, повернулась. Это была продолгова-
тая чугунная штамба, весом пудов двадцать, пущенная,
как маятник, на крепком канате. Она повернулась в
тот момент, когда между ее слепой массой и моим
лицом прошла тень женской руки, вытянутой жестом
защиты. Удар плашмя уничтожил бы меня вместе со
статуей, как топор — стеариновую свечу, но поворот
штамбы сунул ее в воздухе концом мимо меня, на дюйм
от плеча статуи. Она остановилась и, завертясь, умча-
лась назад. Этот обратный удар был ужасен. Он снес
боковой фасад ящика, раздробив его с громом, бросив-
шим лошадей прочь. Сооружение качнулось и рухнуло.
‘Две лошади упали, путаясь ногами в постромках; дру-
гие вставали на дыбы и рвались, волоча развалины
среди разбегающейся толпы. Весь дрожа от нервного
потрясения, я сбежал вниз и прежде всего взглянул на
статую Фрези Грант. Она была прекрасна и невредима.
Между тем толпа хлынула со всех концов площади
так густо, что, потеряв шляпу и оттесненный публикой
от центра сцены, где разъяренное скопище уничтожало
опрокинутую дьявольскую машину, я был затерян, как
камень, упавший в воду. Некоторое время два-три
человека вертелись вокруг меня, ощупывая и предлагал
услуги свои, но, так как нас ежеминутно грозило сбить
с ног стремительное возбуждение, я был естественно и
очень скоро отделен от всяких доброхотов и мог бы,
172
если бы хотел, присутствовать далее зрителем; но я
поспешил выбраться. Повсюду раздавались крики, что
нападение — дело Граса Парана и его сторонников.
Таким образом карнавал был смят, превращен в чрез-
вычайное, центральное событие этого вечера; по всем
улицам спешили на площадь группы, а некоторые
мчались бегом. Устав от шума, я завернул в переулок и
нс коре был дома.
Я пережил настроение, которое улеглось не сразу.
Я садился, но не мог сидеть и начинал ходить, все еще
полный впечатлением мигнувшей мимо виска внезапной
смерти, которую отвела маленькая таинственная рука.
Я слышал треск опрокинутого обратным ударом соору-
жения. Вся тяжесть сцен прошедшего дня соединилась
с этим последним воспоминанием. Чувствуя, что не
засну, я оглушил себя такой порцией виски, какую сам
счел бы в иное время чудовищной, и зарылся в постель,
нс имея более сил ни слышать, ни смотреть, как бьется
огромное плюшевое сердце, исходя ядом и золотом,
болью и смехом, желанием и проклятием.
ГЛАВА XXXIV
Я проснулся один, в десять часов утра. Кука не было.
Его постель стояла нетронутой. Следовательно, он не
ночевал, и, так как был только рад случайному одиноче-
ству, я более не тревожил себя мыслями о его судьбе.
Когда я оделся и освежил голову потоками ледяной
поды, слуга доложил, что меня внизу ожидает дама. Он
гакже передал карточку, на которой я прочел: «Густав
Иреннер, корреспондент «Рифа»». Догадываясь, что могу
видеть Биче Сениэль, я поспешно сошел вниз. Довольно
мне было увидеть вуаль, чтобы нравственная и нервная
чомота, благодаря которой я проснулся с неопределен-
ной тревогой, исчезла, сменясь мгновенно чувством та-
кой сильной радости, что я подошел к Биче с искрен-
ним, невольным возгласом:
— Слава богу, что это вы, Биче, а не другой кто-ни-
йудь, кого я не знаю.
Она, внимательно всматриваясь, улыбнулась и под-
няла вуаль.
173
— Как вы бледны!—сказала, помолчав, девушка.—
Да, я уезжаю; сегодня или завтра, еще неизвестно.
Я пришла так рано потому, что... это необходимо.
Мы разговаривали, стоя в небольшой гостиной, где
была дверь в сад, обнесенный глухой стеной. Кроме Биче,
с кресла поднялся, едва я вошел, длинный молодой
человек с красным тощим лицом, в пенсне и с портфелем.
Мне было тяжело говорить ,с ним, так как, не глядя на
Биче, я видел лишь ее одну, и даже одна потерянная
минута была страданием; но Густав Бреннер имел
право надоесть, раскланяться и уйти. Извиняясь перед
девушкой, которая отошла к двери и стала смотреть
в сад, я спросил Бреннера, чем могу быть ему полезен;
Он посвятил меня в столь мне хорошо известное дело
смерти капитана Геза и выразил желание получить
для газеты интересующие его сведения о моем сложном
участии.
Не было другого выхода отделаться от него. Я сказал:
— К сожалению, я не тот, которого вы ищете. Вы—
жертва случайного совпадения имен*, тот Томас Гарвей,
который вам нужен, сегодня не ночевал. Он записан
здесь под фамилией Ариногел Кук, и, так как он мне
сам в том признался, я не вижу надобности скрывать эта
Благодаря тяжести, лежавшей у меня на сердце, пото-
му что слова Биче об ее отъезде были только что произне-
сены, я сохранил совершенное спокойствие Бреннер , насто-
рожился; даже его уши шевельнулись от неожиданности.
— Одно слово... прошу вас» очень вас прошу,—
поспешно проговорил он, видя, что я намереваюсь
уйти.—Ариногел Кук?.. Томас Гарвей... его рассказ.,
может быть вам известно»
— Вы должны меня извинить,—сказал я твердо,—
но я очень занят. Единственное, что я моту указать,—это
место, где вы должны найти мнимого Кука. Он—у стола,
который занимает добровольная стража «Бегущей». На
нем розовая маска и желтое домино.
Биче слушала разговор. Она, повернув голову, смот-
рела на меня с изумлением и одобрением. Бреннер
схватил мою руку, отвесил глубокий, сломавший его
длинное тело поклон и, поворотясь, кинулся аршинны-
ми шагами уловлять Кука.
Я подошел к Биче.
П4
— Не будет ли вам лучше в саду?—сказал я.—
Я вижу в том углу тень.
Мы прошли и сели; от входа нас заслоняли розовые
кусты.
— Биче,— сказал я,— вы очень, очень серьезны, Что
произошло? Что мучает вас?
Она взглянула застенчиво, как бы издалека, закусив
губу, и тотчас перевела застенчивость в так хорошо
такомое мне, открытое упорное выражение.
— Простите мое неумение дипломатически окру-
жать вопрос,— произнесла девушка.— Вчера.. Гарвей!
Окажите мне, что вы пошутили!
— Как бы я мог? И как бы я смел?
— Не оскорбляйтесь. Я буду откровенна, Гарвей,
•гипс же, как были откровенны вы в театре. Вы сказали
тогда не много и — много. Я—женщина, и я вас очень
хорошо понимаю. Но оставим пока это. Вы мне расска-
щли о Фрези Грант, и я вам поверила, но не так, как,
может быть, хотели бы вы. Я поверила в это, как в
недействительность, выраженную вашей душой, как ве-
рят в рисунок Калло, Фрагонара, Бердслэя; я не била
<• нами тогда. Клянусь, никогда так много не говорила
I о себе и с таким чувством странной досады! Но если
ил я поверила, я была бы, вероятно, очень несчастна.
— Биче, вы не правы.
— Непоправимо права. Гарвей, мне девятнадцать лет.
Яся жизнь для меня чудесна. Я даже еще не знаю ее как
•ледует. Уже начал двоиться мир, благодаря вам: два
«келтых платья, две «Бегущие по волнам» и—два человека
к «дном!—Она рассмеялась, но неспокоен был ее смех—Да,
। очень рассудительна,—прибавила Биче задумавшись,—
। >то, должно быть, нехороша Я в отчаянии от этого!
Биче,—сказал я, ничуть не обманываясь блеском
«с глаз, но говоря только слова, так как ничем не мог
передать ей самого себя,—Биче, все открыто для всех.
Для меня—закрыта Я слепа. Я вижу тень на
кеке, розы и. вас, но я слепа в том смысле, какой вас
(«лает для меня почти неживым. Но я шутила У каж-
101-0 человека свой мир. Гарвей, этого не било?!
Биче, это било,—сказал я.—Простите меня.
Она взглянула с легким, задумчивым утомлением,
♦•гем, вздохнув, встала.
ггъ
— Когда-нибудь мы встретимся, быть может, и по-
говорим еще раз. Не так это просто. Вы слышали, что
произошло ночью?
Я не сразу понял, о чем спрашивает она. Встав сам,
я знал без дальнейших объяснений, что вижу Биче
последний раз; последний раз говорю с ней; моя тревога
вчера и сегодня была верным предчувствием. Я вспом-
нил, что надо ответить.
— Да, я был там,—сказал я, уже готовясь расска-
зать ей о своем поступке, но испытал такое же мозговое
отвращение к бесцельным словам, какое было в Лиссе,
при разговоре со служащим гостиницы «Дувр», тем
более, что я поставил бы и Биче в необходимость
завянуть конченный разговор. Следовало сохранить
внешность недоразумения, зашедшего дальше, чем пола-
гали.
— Итак, вы едете?
— Я еду сегодня.—Она протянула руку.—Прощайте,
Гарвей,—сказала Биче, пристально смотря мне в глаза.—
Благодарю вас от всей души. Не надо; я выйду одна.
— Как все распалось,—сказал я.—Вы напрасно
провели столько дней в пути. Достигнуть цели и отка-
заться от нее,— не всякая женщина могла бы поступить
так. Прощайте, Биче! Я буду говорить с вами еще долго
после того, как вы уйдете.
В ее лице тронулись какие-то, оставшиеся непроиз-
несенными, слова, и она вышла. Некоторое время я
стоял, бесчувственный к окружающему, затем увидел,
что стою так же неподвижно,— не имея сил, ни жела-
ния снова начать жить,—у себя в номере. Я не помнил,
как поднялся сюда. Постояв, я лег, стараясь победить
страдание какой-нибудь отвлекающей мыслью, но мог
только до бесконечности представлять исчезнувшее ли-
цо Биче.
— Если так,— сказал я в отчаянии,— если, сам не
зная того, я стремился к одному горю,— о Фрези Грант,
нет человеческих сил терпеть! Избавь меня от страдания!
Надеясь, что мне будет легче, если я уеду из Гель-
Гью, я сел вечером в шестичасовой поезд, так и но
увидев более Кука, который, как стало известно впо-
следствии из газет, был застрелен при нападении на
дом Граса Парана. Его двойственность, его мрачный
176
сарказм и смерть за статую Фрези Грант, за некий
свой, тщательно охраняемый угол души,— долго волно-
вали меня, как пример малого знания нашего о людях.
Я приехал в Лисс в десять часов вечера, тотчас
направясь к Филатру. Но мне не удалось поговорить
с ним. Хотя все окна его дома были ярко освещены,
а дверь открыта, как будто здесь что-то произошло,—
меня никто не встретил при входе. Изумленный, я дошел
до приемной, наткнувшись на слугу, имевшего расте-
рянный и праздничный вид
— Ах,—шепотом сказал он,—едва ли доктор может-
Я даже не знаю, где он. Они бродят по всему дому'—он
и его жена. Тут у нас такое произошло! Только что,
перед вашим приходом...
Поняв, что произошло, я запретил докладывать о себе
и, повернув обратно, увидел через раскрытую дверь моло-
дую женщину, сидевшую довольно далеко от меня на
низеньком кресла Доктор стоял, держа ее руки в своих,
спиной ко мна Виноватая и простивший были совершенно
поглощены друг другом. Я и слуга тихо, как воры,
прошли один за другим на носках к выходу, который
теперь был тщательно заперт. Едва ступив на тротуар, я
с стеснением подумал, что Филатру все эти дни будет не
до друзей. К тому же его положение требовало, чтобы он
первый захотел теперь видеть меня у себя.
Я удалился с особым настроением, вызванным слу-
чайно замеченной сценой, которая, среди вечерней ти-
шины, напоминала мне внезапный порыв Дэзи: единст-
венное, чем я был равен в эту ночь Фалатру, нашедше-
му свое несбывшееся. Я услышал, как она говорит,
шепча: «Да,—что же мне теперь делать?»
Другой голос, звонкий и ясный, сказал мягко, под-
сказывая ответ: «Гарвей,— этого не било?»
— Было,— ответил я опять, как тогда.— Это было.
Биче, простите меня.
ГЛАВА XXXV
Известив доктора письмом о своем возвращении, я,
не дожидаясь ответа уехал в Сан-Риоль, где месяца три
был занят с Лерхом делами продажи недвижимого
177
имущества, оставшегося после отца. Не так много очи-
стилось мне за всеми вычетами по закладным и вексе-
лям, чтобы я, как раньше, мог только телеграфировать
Лерху. Но было одно дело, тянувшееся уже пять лет, в
отношении которого следовало ожидать благоприятного
для меня решения
Мой характер отлично мирится как с недостатком
средств, так и с избытком их. Подумав, я согласился
принять заведывание иностранной корреспонденцией
в чайной фирме Альберта Витмер и повел странную
двойную жизнь, одна часть которой представляла де-
ловой день, другая—отдельный от всего вечер, где
сталкивались и развивались воспоминания С болью
я вспомнил о Биче, пока воспоминание о ней не остано-
вилось, приняв характер печальной и справедливой
неизбежности... Несмотря на все, я был счастлив, что не
солгал в ту решительную минуту, когда на карту было
поставлено мое достоинство—мое право иметь собствен-
ную судьбу, что бы ни думали о том другие. И я был
рад также, что Биче не поступилась ничем в ясном саду
своего душевного мира, дав моему воспоминанию искн
реннее восхищение, какое можно сравнить е восхищени-
ем мужеством врага, сказавшего опасную правду перед
лицом смерти. Она принадлежала к числу немногих
людей, общество которых приподнимает. Так размыш-
ляя, я признавал внутреннее состояние между мной и
ею взаимно законным и мог бы жалеть лишь о том, чти
я иной, чем она. Едва ли кто-нибудь когда-нибудь
серьезно жалел о таких вещах.
Мои письменные показания, посланные в суд, проис-
ходивший в Гель-Гыо, совершенно выделили Бутлера по
делу о высадке меня Геэом среди моря, но оставили
открытым вопрос о появлении неизвестной женщины,
которая сошла в лодку. О ней не было упомянуто ни на
суде, ни на следствии, вероятно во взаимному уговору
подсудимых между собой, отлично понимающих, как
тяжело отразилось бы это обстоятельство на их судьбе.
Они воспользовались моим молчанием на сей счет и
могли объяснять его, как хотели. Матросы понесли
легкую кару за участие в контрабандном промысле;
Синкрайт отделался годом тюрьмы. Ввиду хлопот Бот-
веля и некоторых затрат со стороны Биче Бутлер был
178
4
осужден всего на пять лет каторжных работ. По окон-
чании их он уехал в Дагон, где поступил на угольный
пароход, и на том его след затерялся.
Когда мне хотелось отдохнуть, остановить внимание
на чем-нибудь отрадном и легком, я вспоминал Дэзи,
ворочая гремящее, не покидающее раскаяние безвинной
вины. Эта девушка много раз расстраивала и веселила
меня, когда, припоминая ее мелкие, характерные дви-
жения или едены, какие прошли при ее участии, я
невольно смеялся и отдыхал, видя вновь, как она
возвращает мне проигранные деньги или, поднявшись
на цыпочки, бьет пальцами по губам, стараясь заста-
вить понять, чего кочет. В противоположность Биче,
образ которой постепенно становился прозрачен, начи-
ная утрачивать ту власть, какая могла удержаться
лишь прямым поворотом чувства,— неизвестно где нахо-
дящаяся Дэзи была реальна, как рукопожатие, сопро-
вождаемое улыбкой и приветом. Я ощущал ее личность
так живо, что мог говорить с ней, находясь один, без
чувства странности или нелепости, во когда воспомина-
ние повторяло ее нежный и горячий порыв, причем я не
мог прогнать ощущение прильнувшего ко мне тела этого
полуребенка, которого надо было, строго говоря, гла-
дить по голове,—я спрашивал себя:
— Отчего я не был с ней добрее и не поговорил так,
как она хотела, ждала, надеялась? Отчего не попытал-
ся хоть чем-нибудь ее рассмешить?
В один из своих приездов в Лете я остановился
перед лавкой, на окне которой была выставлена модель
парусного судна,—большое, правильно оснащенное из-
делие, изображавшее каравеллу времен Васко да-Гама.
Это была одна из тех вещей, интересных и практически
ненужных, которые годами ожидают покупателя, , пока
не превратятся в неотъемлемый инвентарь самого поме-
щения, где 'вначале их задумано было продать. Я рас-
смотрел ее подробно, как рассматриваю все, затронув-
шее самые корни моих симпатий. Мы редко можем
сказать в таких случаях, что собственно привлекло нас,
почему такое рассматривание подобно разговору,— на-
стоящему, увлекательному общению. Я не торопился
заходить в лавку. Осмотрев маленькие паруса, важную
безжизненность палубы, люков, впитав всю обречен-
179
ность этого карлика-корабля, который, при полной
соразмерности частей, способности принять фунтов пять
груза и даже держаться на воде и плыть, все-таки не
мог ничем ответить прямому своему назначению, кроме
как в воображении человеческим,—я решил, что кара-
велла будет моя.
Вдруг она исчезла. Исчезло все: улица и окно. Чьи-то
теплые руки, охватив голову, закрыли мне глаза. Ис-
пуг,— но не настоящий, а испуг радости, смешанный с
нежеланием освободиться и, должно быть, с глупой
улыбкой, помешал мне воскликнуть. Я стоял, затеплев
внутри, уже догадываясь, что сейчас будет, и мигая под
шевелящимися на моих веках пальцами, негромко спросил:
— Кто это такой?
— «Бегущая по волнам*,— ответил голос, который
старался быть очень таинственным.—Может быть, теперь
угадаете?
— Дэзи?! — сказал я, снимая ее руки с лица, и она
отняла их, став между мной и окном.
— Простите мою дерзость,—сказала девушка, краснея
и нервно смеясь. Она смотрела на меня своим прямым,
веселым взглядом и говорила глазами обо всем, чего не мог-
ла скрыть—Ну, мне, однако, везет! Ведь это второй раз, что
выстоите задумавшись, а я прохожу сзади! Вы испугались?
Она была в синем платье и шелковой коричневой
шляпе с голубой лентой. На мостовой лежала пустая
корзинка, которую она бросила, чтобы приветствовать
меня таким замечательным способом. С ней шла огром-
ная собака, вид которой, должно быть, потрясал мосек;
теперь эта собака смотрела на меня, как на вещь,
которую, вероятно, прикажут нести.
— Дэзи, милая Дэзи,— сказал я,—я счастлив вас
видеть! Я очень виноват перед вами! Вы здесь одна? Ну,
здравствуйте!
Я пожал ее вырывавшуюся, но не резко, руку. Она
привстала на цыпочки и, ухватясь за мои плечи, поце-
ловала меня в щеку.
— Я вас люблю, Гарвей,—сказала она серьезно и
кротко.—Вы будете мне как брат, а я—ваша сестра.
О, как я вас хотела видеть! Я многого не договорила.
Вы видели Фрези Грант?! Вы боялись мне сказать это?!
С вами это случилось? Представьте, как я была пора-
1«о
жена и восхищена! Дух мой захватывало при мысли,
что моя догадка верна. Теперь признайтесь, что — так!
— Это — так,—ответил я с той же простотой и
свободой, потому что мы говорили на одном языке. Но
не это хотелось мне ввести в разговор.
— Вы одна в Леге?
Зная, что я хочу знать, она ответила, медленно
покачав головой:
— Я одна, и я не знаю, где теперь Тоббоган. Он
очень меня обидел тогда; может быть—и я обидела его,
но это дело уже прошлое. Я ничего не говорила ему,
пока мы не вернулись в Риоль, и там сказала, и
сказала также, как отнеслись вы. Мы оба плакали с
ним, плакали долго, пока не устали. Еще он настаивал;
еще и еще. Но Проктор, великое ему спасибо, вмешался.
Он поговорил с ним. Тогда Тоббоган уехал в Кассет.
Я здесь у жены Проктора; она содержит газетный
киоск. Старуха относится хорошо, но много курит до-
ма,— а у нас всего три тесные комнаты, так что можно
задохнуться. Она курит трубку! Представьте себе! Те-
перь—вы. Что вы здесь делаете, и сделалась ли у вас—
жена, которую вы искали?
Она побледнела, и глаза ее наполнились слезамц.
— О, простите меня! Язык мой — враг мой! Ваша
сестра очень глупа! Но вы меня вспоминали немного?
— Разве можно вас забыть?—ответил я, ужасаясь
при мыелй, что мог не встретить никогда Дэзи.—Да, у
меня сделалась жена вот... теперь. Дэзи, я любил вас,
сам не зная того, и любовь к вам шла вслед другой
любви, которая пережилась и окончилась.
Немногие прохожие переулка оглядывались на нас,
зажигая в глазах потайные свечки нескромного любо-
пытства.
— Уйдем отсюда,—сказала Дэзи, когда я взял ее
руку и, не выпуская, повел на пересекающий переулок
бульвар.— Гарвей, милый мой, сердце мое, я исправлюсь,
я буду сдержанной, но только теперь надо четыре
стены. Я не могу ни поцеловать вас, ни пройтись
колесом. Собака... ты тут. Ее зовут «Хлопе». А надо бы
назвать «Гавс». Гарвей!
— Дэзи?!
— Ничего. Пусть будет нам хорошо!
181
эпилог
I
Среди разговоров, которые происходили тогда между
Дэзи и мной и которые часто кончались под утро,
потому что относительно одних и тех же вещей откры-
вали мы как новые их стороны, так и новые точки
зрения,— особенной любовью пользовалась у нас тема о
путешествии вдвоем по всем тем местам, какие я посе-
щал раньше. Но это был слишком обширный план,
почему его пришлось сократить. К тому времени я
выиграл спорное дело, что дало несколько тысяч, весьма
помогших осуществить наше желание. Зная, что все
истрачу, я купил в Леге, неподалеку от Сан-Риоля,
одноэтажный каменный дом с садом и свободным земель-
ным участком, впоследствии засаженным фруктовыми
деревьями. Я составил точный план внутреннего устрой-
ства дома, приняв в расчет все мелочи уюта и первого
впечатления, какое должны произвести комнаты на вхо-
дящего в них человека, и поручил устроить это моему
приятелю Товалю, вкус которого, его уменье заставить
вещи говорить знал еще с того времени, когда Товаль
имел собственный дом. Он скоро понял меня,—тотчас, как
увидел мою Дэзи. Он нее была скрыта эта затея, и вот мы
отправились в путешествие, продолжавшееся два года.
Для Дэзи, всегда полной своим внутренним миром и
очень застенчивой, несмотря на ее внешнюю смелость,
было мучением высиживать в обществе целые часы или
принимать, поэтому она скоро устала от таких центров
кипучей общественности, как Париж, Лондон, Милан,
Рим, и часто жаловалась на потерянное, по ее выраже-
нию, время. Иногда, сказав что-нибудь, она вдруг скон-
фуженно умолкала, единственно потому, что обращала
на себя внимание. Скоро подметив это, я ограничил
наше общество—хотя оно и менялось—такими людь-
ми, при которых можно было говорить или не говорить,
как этого хочется. Но и тогда способность Дэзи перено-
ситься в чужие ощущения все же вызывала у нее
стесненный вздох. Она любила приходить сама и только
тогда, когда ей хотелось самой.
182
Ио лучшим ее развлечением было ходить со мной по
улицам, рассматривая дома. Она любила архитектуру и
понимала в ней толк. Ее трогали старинные стены, с
рвами и деревьями вокруг них; какие-нибудь цветущие
уголки среди запустения умершей эпохи, или чистень-
кие, новенькие домики, с бессознательной грацией со-
размерности всех частей, что встречается крайне редко.
Она могла залюбоваться фронтоном; запертой глухой
дверью среди жасминной заросли; мостом, где башни и
арки отмечены над быстрой водой глухими углами
теней; могла она тщательно оценить дворец и подме-
тить стиль в хижине. По всему этому я вспомнил о доме
в Леге с затаенным коварством.
Когда мы вернулись в Сан-Риоль, то остановились в
гостинице, а на третий день я предложил Дэзи съез-
дить в Леге посмотреть водопады. Всегда согласная, что
бы я ей ни предложил, она немедленно согласилась и по
своему обыкновению не спала до двух часов, все размыш-
ляя о поездке. Решив что-нибудь, она загоралась и уже
не могла успокоиться, пока не приведет задуманное в
исполнение. Утром мы были в Леге и от станции проехали
на лошадях к нашему дому, о котором я сказал ей, что
здесь мы остановимся на два дня, так как этот дом
принадлежит местному судье, моему знакомому.
На ее лице появилось так хорошо мне известное
стесненное и любопытное выражение, какое бывало
всегда при посещении неизвестных людей. Я сделал вид,
что рассеян и немного устал.
— Какой славный дом!—сказала Дэзи.— И он стоит
совсем отдельно; сад, честное слово, заслуживает внима-
ния! Хороший человек этот судья.—Таковы были ее
заключения от предметов к людям.
— Судья как судья,— ответил я.—Может быть, он и
великолепен, но что ты нашла хорошего, милая Дэзи,
в этом квадрате с двумя верандами?
Она не всегда умела выразить, что хотела, поэтому
лишь соединила свои впечатления с моим вопросом
одной из улыбок, которая отчетливо говорила: «При-
творство—грех. Ведь ты видишь простую чистоту ли-
ний, лишающую строение тяжести, и зеленую черепицу,
и белые стены с прозрачными, как синяя вода, стекла-
ми; эти широкие ступени, по которым можно сходить
ш
медленно, задумавшись, к огромным стволам, под тень
высокой листвы, где в просветах солнцем и тенью
нанесены вверх яркие и пылкие цветы удачно располо-
женных клумб. Здесь чувствуешь себя погруженным
в столпившуюся у дома природу, которая, разумно и
спокойно теснясь, образует одно целое с передним и бо-
ковым фасадами. Зачем же, милый мой, эти лишние
слова, каким ты не веришь сам?»
Вслух Дэзи сказала:
— Очень здесь хорошо—так, что наступает на сердце.
Нас встретил Товаль, вышедший из глубины дома.
— Здорово, друг Товаль. Не ожидала вас встре-
тить!— сказала Дэзи.—Вы что же здесь делаете?
— Я ожидаю хозяев,—ответил Товаль очень удачно,
в то время как Дэзи, поправляя под подбородком ленту
дорожной шляпы, осматривалась, стоя в небольшой
гостиной. Ее быстрые глаза подметили все: ковер, лаки-
рованный резной дуб, камин и тщательно подобранные
картины в ореховых и малахитовых рамах. Среди них
была картина Гуэро, изображающая двух собак: одна
лежит спокойно, уткнув морду в лапы, смотря челове-
ческими глазами; другая, встав, вся устремлена на
невидимое явление.
— Хозяев нет,— произнесла Дэзи, подойдя и рас-
сматривая картину,— хозяев нет. Эта собака сейчас
лайнет. Она пустит лай. Хорошая картина, друг Товаль!
Может быть, собака видит врага?
— Или хозяина,— сказал я.
— Пожалуй, что она залает приветливо. Что же
нам делать?
— Для вас приготовлены комнаты,— ответил То-
валь, худое, острое лицо которого, с большими снисхо-
дительными глазами, рассеклось загадочной улыбкой.—
Что касается судьи, то он, кажется, здесь.
— То есть Адам Корнер? Ты говорил, что так зовут
этого человека.—Дэзи посмотрела на меня, чтобы я объ-
яснил, как это судья здесь, в то время как его нет.
— Товаль хочет, вероятно, сказать, что Корнер скоро
приедет.
Мне при этом ответе пришлось сильно закусить губу,
отчего вышло вроде: «ычет, ыроятно, ызать, чьо, ырнер
оро рыедет».
184
— Ты что-то ешь?—сказала моя жена, заглядывая
мне в лицо.—Нет, я ничего не понимаю. Вы мне не ответи-
ли, Товаль, зачем вы здесь оказались, а вас очень приятно
ш-третить. Зачем вы хотите меня в чем-то запутать?
— Но, Дэзи,—умоляюще вздохнул Товаль,— чем же
я виноват, что судья—здесь?
Она живо повернулась к нему гневным движением, еще
не успевшим передаться взгляду, но тотчас рассмеялась.
— Вы думаете, что я дурочка?—поставила она вопрос
И|>ямо.—Если судья здесь и так вежлив, что послал вас
рассказывать о себе таинственные истории, то будьте
добры ему передать, что мы—тоже, может быть,— здесь!
Как ни хороша была эта игра, наступил момент
объяснить дело.
— Дэзи,— сказал я, взяв ее за руку,— оглянись 'и
знай, что ты у себя. Я хотел тебя еще немного помучить,
по ты уже волнуешься, а потому благодари Товаля за
его заботы. Я только купил; Товаль потратил множест-
ио своего занятого времени на все внутреннее устройст-
ве Судья действительно здесь, и этот судья—ты. Тебе
еудить, хорошо ли вышло.
Пока я объяснял, Дэзи смотрела на меня, на Товаля,
ил Товаля и на меня.
— Поклянись,— сказала она, побледнев от радости,—
поклянись страшной морской клятвой, что это... Ах, как
глупо! Конечно же, в глазах у каждого из вас сразу по
одному дому! И я-то и есть судья?! Да будь он грязным
сираем.„
Она бросилась ко мне и вымазала меня слезами
шхторга. Тому же подвергся Товаль, старавшийся не
потерять своего снисходительного, саркастического, по-
। v стороннего экспансии вида. Потом начался осмотр, и
когда он, наконец, кончился, в глазах Дэзи перелива-
н1 ь все вещи, перспективы, цветы, окна и занавеси,
ник это бывает на влажной поверхности мыльного
ну тыря. Она сказала:
Не кажется ли тебе, что все вдруг может исчез-
нуть?
— Никогда!
Ну, а у меня жалкий характер; как что-нибудь
•... хорошо, так немедленно начинаю бояться, что у
меня отнимут, испортят, что мне не будет уже хорошо.-
1»
II
У каждого человека—не часто, не искусственно, но
само собой, и только в день очень хороший, среди
других, просто хороших дней наступает потребность
оглянуться, даже побыть тем, каким был когда-то. Она
сродни перебиранию старых писем. Такое состояние
возникло однажды у Дэзи и у меня по поводу ее
желтого платья с коричневой бахромой, которое она
хранила как память о карнавале в честь Фрези Грант,
«Бегущей по волнам», и о той встрече в театре, когда я
невольно обидел своего друга. Однажды начались вос-
поминания и продолжались, с перерывами, целый день,
за завтраком, обедом, прогулкой, между завтраком и
обедом и между работой и прогулкой. Говоря о насущ-
ном, каждый продолжал думать о сценах в Гель-Гью я
на «Нырке», который, кстати сказать, разбился год
назад в рифах, причем спаслись все. Как только отчет-
ливо набегало прошлое, оно ясно вставало и требовало
обсуждения, и мы немедленно принимались переживать
тот- или другой случай, с жалостью, что он не может
снова повториться—теперь—без неясного своего буду-
щего. Было ли это предчувствием, что вечером воспоми-
нания оживут, или тем спокойным прибоем, который
напоминает человеку, достигшему берега, о бездонных
пространствах, когда он еще не знал, какой берег скрыт
за молчанием горизонта,—сказать может лишь нелю-
бовь к своей жизни, равнодушное психическое исследо-
вание. И вот мы заговорили о Биче Сениэль, которую
я любил.
— Вот эти глаза видели Фрези Грант,— сказала
Дэзи, прикладывая пальцы к моим векам.—Вот эта рука
пожимала ее руку.—Она прикоснулась к моей руке.—
Там, во рту, есть язык, который с ней говорил. Да, я знаю,
это кружит голову, если вдумаешься туда,—но потом
делается серьезно, важно, и хочется ходить так, чтобы
не просыпать. И это не перейдет ни в кого: оно только
в тебе!
Стемнело; сад скрылся и стоял там, в темном одипо*
честве, так близко от нас. Мы сидели перед домом,
когда свет окна озарил Дика, нашего мажордома,
человека на все руки. За ним шел, всматриваясь и
186
улыбаясь, высокий человек в дорожном костюме. Его
in горевшее, неясно знакомое лицо попало в свет, и он
сказал:
— «Бегущая по волнам»!
— Филатр! — вскричал я, подскакивая и вставая.—
Я знал, что встреча должна быть! Я вас потерял из
пида после трех месяцев переписки, когда вы уехали,
как мне говорили,— не то в Салер, не то в Дибль. Я сам
провел два года в разъездах. Как вы нас разыскали?
Мы вошли в дом, и Филатр рассказал нам свою
историю. Дэзи сначала была молчалива и вопроситель-
на, но, начав улыбаться, быстро отошла, принявшись, по
своему обыкновению, досказывать за Филатра, если он
останавливался. При этом она обращалась ко мне,
поясняя очень рассудительно и почти всегда невпопад,
как то или это происходило,— верный признак, что она
• (ушаст очень внимательна
Оказалось, что Филатр был назначен в колонию
прокаженных, миль двести от Леге, вверх по течению
Танассы, куда и отправился с женой вскоре после моего
-и,езда в Европу. Мы разминулись на несколько дней
иссго.
— След найден,—сказал Филатр,—я говорю о том,
по должно вас заинтересовать больше, чем «Мария
11,|'леста», о которой рассказывали вы на «Нырке». Эго..
— «Бегущая по волнам»!—быстро подстегнула его
плавную речь Дэзи и, вспыхнув от верности своей
нн-адки, уселась в спокойной позе, имеющей внушить
«сем: «Мне только это и было нужно сказать, а затем я
молчу».
Вы правы. Я упомянул «Марию Целесту». Дорогой
Гарвей, мы плыли на паровом катере в залив; я и два
 жащих биологической станции из Оро, с целью охоты.
Ночь застала нас в скалистом рукаве, по правую сторону
ичрова Капароль, и мы быстро прошли это место, чтобы
«•становиться у леса, где утром матросы должны были
«пасти дрова. При повороте катер стал пробиваться
ди-Ди слоя плавучего древесного хлама. В том месте были
• «тни небольших островков, и маневры катера по извивам
©ободной воды привели нас к спокойному круглому
«л ливу, стесненному высоко раскинувшимся лиственным
in несом. Опасаясь сбиться с пути, то есть, вернее, удли-
187
нить его неведомым блужданием по этому лабиринту,
шкипер ввел катер в стрелу воды между огромных
камней, где мы и провели ночь. Я спал не в каюте, а на
палубе и проснулся рано, хотя уже рассвело.
Не сон увидел я, осмотрев замкнутый круг залива, а
действительное парусное судно, стоявшее в двух кабель-
товых от меня, почти у самых деревьев, бывших выше
его мачт. Второй корабль, опрокинутый, отражался на
глубине. Встряхнутый так, как если бы меня, сонного,
швырнули с постели в воду, я взобрался на камень и,
соскочив, зашел берегом к кораблю с кормы, разобрав в
клочья куртку: так было 1усто заплетено вокруг, среди
лиан и стволов. Я не ошибся. Это была «Бегущая по
волнам», судно, покинутое экипажем, оставленное воде,
ветру и одиночеству. На реях не было парусов. На мой
крик никто не явился. Шлюпка, полная до половины
водой, лежала на боку, на краю обрыва. Я поднял
заржавевшую пустую жестянку, вычерпал воду и, как
весла лежали рядом, достиг судна, взобравшись на
палубу по якорному тросу, с кормы.
По всему можно было судить, что корабль оставлен
здесь больше года назад. Палуба проросла травой; у
бортов намело листьев и сучьев. По реям, обвив их,
спускались лианы, стебли которых, усеянные цветами,
раскачивались, как обрывки снастей. Я сошел внутрь и
вздрогнул, потому что маленькая змея, единственно
оживляя салон, явила мне свою причудливую и краси*
во-зловещую жизнь, скользнув по ковру за угол коридо«
ра. Потом пробежала мышь. Я зашел в вашу каюту, где
среди беспорядка, разбитой посуды и валяющихся на
полу тряпок, открыл кучу огромных карабкающихся
жуков грязного зеленого цвета. Внутри было душно-'
нравственно душно, как если бы меня похоронили здесь,
причислив к жукам. Я опять вышел на палубу, затем и
кухню, кубрик; вежде был голый беспорядок, полный
мусора и москитов. Неприятная оторопь, стеснение и
тоска напали на меня. Я предоставил розыски шкиперу,
который подвел в это время катер к «Бегущей», и ого
матросам, огласившим залив возгласами здорового
изумления и ретиво принявшимся забирать все, что
годилось для употребления. Мои знакомые, служащие
биологической станции, тоже поддались азарту нахо-
188
док и провели полдня, убивая палками змей, а также
обшаривая все углы, в надежде открыть следы людей.
По журнала и никаких бумаг не было; лишь в столе
капитанской каюты, в щели дальнего угла ящика
петря л обрывок письма; он хранится у меня, и я по-
। ажу вам его как-нибудь.
— Могу ли я надеяться, что вы прочтете это письмо,
которого я не хотел- Должно быть, писавший разорвал
письмо сам. Но догадка есть также и вопрос, который
решать не мне.
Я стоял на палубе, смотря на верхушки мачт и
першины лесных великанов-деревьев, бывших выше
мачт, над которыми еще выше шли безучастные, краси-
вые облака. Оттуда свешивалась, как застывший
дождь, сеть лиан, простирая во все стороны щупальца,
надеющихся, замерших завитков на конце висящих
стеблей. Легкий набег ветра привел в движение эту
перепутанную по всему устойчивому на их пути армию
озаренных солнцем спиралей и листьев. Один завиток,
раскачиваясь взад-вперед очень близко от клотика
I рот-мачты, не повис вертикально, когда ветер спал, а
остался под небольшим утлом, как придержанный на
подъеме маятник. Он делал усилие. Слегка поддал
ветер, и, едва коснувшись дерева, завиток мгновенно
обпился вокруг мачты, дрожа, как струна.
Дэзи, став тихой, неподвижно смотрела на Филатра
сквозь пелену слез, застилавших ее глаза.
— Что с тобой?—сказал я, сам взволнованный, так
как ясно представил все, что видел Филатр.
— О,—прошептала она, боясь говорить громко, что-
'•1.1 не расплакаться.— Это так прекрасно! И так груст-
но и так хорошо, что это все—так!
Я имел глупость спросить, чем она так поражена.
Не знаю,—ответила Дэзи, вытирая глаза.—По-
|пм я узнаю. Рассказывайте, дорогой доктор.
Заметив ее нервность, Филатр сократил рассказ
«пой.
Они выбрались из лабиринта островов с изрядным
। рудом. Надеясь когда-нибудь встретить меня, Филатр
постарался разузнать через Брауна о судьбе «Бегущей».
1ншь спустя два месяца он получил сведения. «Бегущая
ко волнам» была продана Эку Летри за полцены и ушла
189
в Аквитэн тотчас после продажи под командой капита-
на Геруда. С тех пор о ней никто ничего не слышал.
Стала ли она жертвой темного замысла, неизвестного
никому плана, или спаслась в дебрях реки от преследо-
ваний врага; вымер ли ее экипаж от эпидемии, или,
бросив судно, погиб в чаще от голода и зверей?— узнать
было нельзя. Лишь много лет спустя, когда по Тавассе
стали находить золото, возникло предположение аван-
тюры, золотой мечты, способной обращать взрослых 1
детей, но и с этим, кому была охота, мирился только
тот, кто не мог успокоиться на неизвестности. «Бегу-
щая» была оставлена там, где на нее случайно наткнул
ся катер, так как не нашлось охотников снова разыски
вать ограбленное дотла судно, с репутацией, питающей
суеверия.
— Но этого не довольно для меня и вас,— сказал
Филатр, когда переговорили и передумали обо всем,
связанном с кораблем Сениэлей.—Не дальше как вчера
я встретил молодую даму—Биче Сениэль.
Глаза Дэзи высохли, и она задержала улыбку.
— Биче Сениэль?—сказал я, понимая лишь теперь,
как было мне важно знать о ее судьбе.
— Биче Каваз.
Филатр задержал паузу и прибавил:
— Да. На пароходе в Риоль. Ее муж, Гектор Канги
был с ней. Его жене нездоровилось, и он пригласи !
меня, узнав, что я врач. Я не знал, кто она, но начм ।
догадываться, когда, услышав мою фамилию, она cnj«>
сила, знаю ли я Томаса Гарвея, жившего в Лисс»-
Я ответил утвердительно и много рассказал о вас. Ост»»
рожность удерживала меня передать лишь нам с вам»
известные факты того вечера, когда была игра в кар! и
у Стерса, и некоторые другие обстоятельства, «?/< /
порядка, чем те, о каких принято говорить в случайны»
знакомствах. Но, так как разговор коснулся истории
корабля «Бегущая пи волнам», я счел нужным раса »
зать, что видел в лесном заливе. Она говорила сдержим
но, и даже это мое открытие корабля вывело ее и»
спокойного состояния только на один момент, когда он •
сказала, что об этом следовало бы непременно узнан
вам. Ее муж, замечательно живой, остроумный и при м
ный человек, рассказал мне, в свою очередь, о том, .
190
часто видел первое время после свадьбы во сне,— вас,
на шлюпке вдвоем с молодой женщиной, лицо которой
было закрыто. Тогда обнаружилось, что ему известна
паша история, и разговор, став откровеннее, вернулся к
событиям в Гель-Гью. Теперь он велся непринужденно.
Ни одного слова не было сказано Биче Каваз об ее
отношении к вам, но я видел, что она полна уверенной
задумчивости—издали, как берег смотрит на другой
берег через синюю равнину воды.
— «Он мог бы быть более близок вам, дорогая
Виче,— сказал Гектор Каваз,— если бы не трагедия с
Гезом. Обстоятельства должны были сомкнуться. Их
разорвала эта смута, эта внезапная смерть».
— «Нет, жизнь,— ответила молодая женщина,
пзглядывая на Каваза с доверием и улыбкой.— В те дни
жизнь поставила меня перед запертой дверью, от кото-
|юй я не имела ключа, чтобы, с его помощью убедиться,
не есть ли это имитация двери. Я не стучусь в наглухо
закрытую дверь. Тотчас же обнаружилась невозмож-
ность поддерживать отношения. Не понимаю—значит,
не существует!»
— «Это сказано запальчиво!»—заметил Каваз.
— «Почему?—она искренне удивилась.—Мне. хочет-
ся всегда быть только с тобой. Что может быть скром-
нее, дорогой доктор?»
— «Или грандиознее»,— ответил я, соглашаясь с ней.
У нее был небольшой жар—незначительная простуда
И расстался под живым впечатлением ее личности—впе-
чатлением неприкосновенности и приветливости. В Сан-
1’иоле я встретил Товаля, зашедшего ко мне; увидев мое
ими в книге гостиницы, он, узнав, что я тот самый доктор
•Иялатр, немедленно сообщил все о вас. Нужно ли гово-
рить, что я тотчас собрался и поехал, бросив все дела
колонии? Совершенно верно. Я стал забывать. Биче Каваз
и|нсила меня, если я вас встречу, передать вам ее письмо.
Он порылся в портфеле и извлек небольшой конверт,
н.1 котором стояло мое имя. Посмотрев на Дэзи, которая
застенчиво и поспешно кивнула, я прочел письмо. Оно
'|.ию в пять строчек: «Будьте счастливы. Я вспоминаю
и«< с признательностью и уважением. Биче Каваз».
— Только-то.„—сказала разочарованная Дэзи.—
I ожидала большего.— Она встала, ее лицо загоре-
191
лоск—Я ожидала, что в письме будет признано право
и счастье моего мужа видеть все, что он хочет и
видит,— там, где хочет. И должно еще было быть: «Вы
правы, потому что это сказали вы, Томас Гарвей,
который не лжет».— И вот это скажу я за всех: Томас
Гарвей, вы правы. Я сама была с вами в лодке и видела
Фрези Грант, девушку в кружевном платье, не боящую-
ся ступить ногами на бездну, так как и она видит то,
чего не видят другие. И то, что она видит,— дано всем;
возьмите его! Я, Дэзи Гарвей, еще молода, чтобы судить
об этих сложных вещах, но я опять скажу: «Человека
не понимают». Надо его понять, чтобы увидеть, как
много невидимого. Фрези Грант, ты есть, ты бежишь, ты
здесь! Скажи нам: «Добрый вечер, Дэзи! Добрый вечер,
Филатр! Добрый вечер, Гарвей!»
Ее лицо сияло, гневалось и смеялось. Невольно я встал
с холодом в спине, что сделал тотчас же и Филатр,—
так изумительно зазвенел голос моей жены. И я услы-
шал слова, сказанные без внешнего звука, но так
отчетливо; что Филатр оглянулся.
— Ну вот,— сказала Дэзи, усаживаясь и облегченно
вздыхая,—добрый вечер и тебе, Фрези!
— Добрый вечер!—услышали мы с моря.—Добрый
вечер, друзья! Не скучно ли вам на темной дороге?
Я тороплюсь, я бегу»
Автор посвящает эту книгу
Нине Николаевне Грин
Рассудок тут бессилен, а потому
не тратьте ваших доводов. Доволь-
но будет сказать вам, что вопрос
касается сердечных дел.
Р.Стивенсон. «Сент-И в»
ГЛАВА I
Существует старинное гаданье на зеркалах: смотреть
через зеркало в другое зеркало, поставленное напротив
первого так, что они дают взаимное отражение—сияю-
щий бесконечный коридор, уставленный параллельными
Ридами свечей. Гадающая девушка (так гадают только
чции девушки) смотрит в тот коридор; что она там
унидит — то, значит, с ней и случится.
Однажды,— было это весной, в половине двенадцато-
го часа вечера,— девушка Джесси Тренган забавлялась
щ.|(неописанным способом, сидя одна у себя в спальне.
<>на поставила против туалетного зеркала второе, за-
• гл а две свечи и воззрилась в сверкающий туннель
отражения.
Джесси Тренган через месяц должен был исполниться
циадцать один год. Это была своенравная, веселая и
। н>рая девушка. Описать ее наружность—дело нелегкое
1• есси и Моргиана*
193
Бесчисленные литературные попытки такого рода—
лучшее тому доказательство. Еще никто не дал увидеть
женщину с помощью чернил или типографской краски.
Случается изредка различить явственно лоб, губы, гла-
за или догадаться, как выглядят за ухом волосы, но
более того — никогда. Самые удачные иллюстрации
только смущают; говоришь: «Да, она могла быть и
такой»,— но ваше скрученное или разбросанное впечат-
ление всегда иное, хотя бы оно было бессильно дать
точный образ. Переход к дальнейшему непоследовате-
лен, но необходим: у Джесси были темные волосы,
красивое и открытое лицо, стройное и привлекательное
телосложение. Ее профиль вызывал в душе образ втя-
нутого дыханием к нижней губке лепестка, а фас был
подобен звонкому и веселому «здравствуйте». В понятие
красоты, по отношению к Джесси, природа вложила
свет и тепло, давая простор лучшим чувствам всякого
смотрящего на нее человека, за исключением одного: это
была ее родная сестра, Моргиана Тренган, опекунша
Джесси.
Сидя перед зеркалом с насмешливой, но довольной
улыбкой, Джесси вдруг почувствовала стеснение; затем —
раздражение и досаду. Так всегда действовала на нес
всякая неожиданная помеха со стороны Моргианы.
Появясь в комнате, Моргиана сказала:
— О, Джесси! Как тебе не стыдно? Разве ты но
изучила еще свое лицо?!
Джесси оторвалась от забавы, но не ответила по
причине, которую мы тотчас поймем. Насколько хороша
была младшая сестра, настолько же безобразна и не-
приятна была старшая. Но ее безобразие не возбуждало
сострадания, так как холодная, терпкая острота свети-
лась в ее узких, темно высматривающих глазах.
Среди некрасивых женских лиц огромное большинст
во их смягчено — подчас даже трогает—достоинством,
покорностью, благородством или весельем. Ничего тако
го нельзя было сказать о Моргиане Тренган, с ее лицом
врага; то было безобразие воинственное, знающее, иэу
чившее себя ,так же тщательно, как изучает свои чертм
знаменитая актриса или кокотка. Моргиана была ко
ротко острижена, ее большая голова казалась покрытой
темной шерстью. Лишь среди преступников встречаются
194
лица, подобные ее плоскому, скуластому лицу с тонки-
ми губами и больным выражением рта; ее жалкие брови
придавали тяжелому взгляду оттенок злого и беспо-
мощного усилия. С тоской ожидал зритель улыбки на
этом неприятном лице, и точно,— улыбка изменяла его:
оно делалось ленивым и хитрым. Моргиана была угло-
вата, широкоплеча, высока; все остальное—крупный
шаг, большие, усеянные веснушками руки и торчащие
уши—делало рассматривание этой фигуры занятием
неловким и терпким. Она носила платья особо приду-
манного покроя: глухие и черствые, темного цвета,
окончательно зачеркивающие ее пол и, в общем, напо-
минающие дурной сон.
Отец сестер умер четыре года тому назад; за год
раньше умерла мать.
Джон Тренган был адвокатом, жил широко и не
оставил наследства; Джесси получила большое наслед-
ство от дяди, брата отца, а Моргиана,—назначенная
опекуншей сестры до ее совершеннолетия,— имела, по
завещанию этому, небольшое поместье с каменным до-
мом, названное «Зеленой флейтой»; весь остальной капи-
тал—сорок пять тысяч фунтов и большой городской
дом — принадлежал Джесси.
Против мрачной фигуры сестры шелковый японский
халат Джесси был нестерпимым напоминанием о разни-
це между ними, а также — об их возрастах: тридцати
пяти—Моргианы и двадцати—Джесси.
— Тебе нет нужды гадать о женихах,—продолжала
Моргиана, наслаждаясь мрачностью девушки,— больше,
чем надо, будет их у тебя.
Джесси вспыхнула и резко толкнула зеркало, кото-
рое чуть не упало.
— Зачем ты издеваешься надо мной, Мори? Мне
рассказала горничная, что есть такое гаданье. Я забав-
ляюсь. Почему это тебя так злит?
— Да, злит, и будет всегда злить,— ответила Морги-
ана с откровенностью постороннего человека в отноше-
нии себя самой.— Посмотри на меня, а затем обратись
к своему любимому зеркалу. Такой урод, как я, обязан
раздражаться, видя твое лицо.
— Разве я виновата, Мори?—с упреком произнесла
девушка, и ей стало жалко сестру.— Представь, я так
195
привыкла к тебе, что не знаю даже, хороша ты или
дурна!
— Я дурна. Безжалостно, безобразно дурна.
— Зачем ты меня так ненавидишь? — вскричала
Джесси, с отчаянием всматриваясь в пристальные глаза
Моргианы.— Уже давно мучаешь ты меня такими сце-
нами. Я не знаю, не знаю, почему мы с тобой родились
такими разными! Поверь, я часто плачу, когда вспоми-
наю о тебе и твоих страданиях!
— Я не ненавижу тебя,—тихо ответила Моргиана,
с ревностью изучая взволнованное лицо сестры, которо-
му игра чувств придала еще большую прелесть.— Я тебя
очень люблю, Джесси. Люблю тебя внутреннюю. Но
наряд твой, праздник твоего лица и красивого, строй-
ного тела,— мне более чем ненавистен. Я хотела бы,
чтобы от тебя остался один голос; тогда и мои слова
были бы так же нежны, так же искренни и натураль-
ны, как твоя детская речь.
— Я не виновата,— растерянно повторила Джесси.
Бесстыдные душевные содрогания Моргианы внушали
ей страх; хотя часто она наблюдала их, но жестокая
откровенность сестры всегда угнетала ее.
— Все, что ты говоришь, понятно,— продолжала
Джесси.—Я все понимаю. О, если бы ты смягчилась! Будь
доброй, Мори! Стань выше себя; сделайся мужественной!
Тогда изменится твое лицо. Ты будешь ясной, и лицо
твое станет ясным... Пусть оно некрасиво, но оно будет
милым. Знай, что изменится лицо твое!—повторила
Джесси так горячо, что прослезилась и засмеялась.
— Девочка, что ты знаешь об этом? — пробормотала
Моргиана.—Ты не знала никогда моих мук и никогда
не узнаешь их. Они безобразны, как я.
— Я часто думала,— сказала Джесси,— о загадке
рождения. Мы родились от одних и тех же людей:
матери и отца наших, но почему ты вынуждена тер
заться, а я — нет?
— Я тоже думала об этом,— ответила, помолчап,
Моргиана,— и мне одно объяснение кажется правили
ным, как оно ни чудовищно по своему существу. Ты не
ребенок, и тебе следует знать о рисунке, который висел
в спальне нашей матери, когда она была беременна
мной. Это был этюд Гарлиана к его картине «Пленники
196
Карфагена», изображающей скованных гребцов галеры.
Этюд представлял набросок мужской головы,— головы
каторжника — испитого, порочного, со всеми мерзкими
страстями его отвратительного существования: смесь
шимпанзе с идиотом. У беременных женщин бывают
необъяснимые прихоти. Наша мать приказала повесить
этюд напротив изголовья своей кровати и подолгу
смотрела на него, привлекаемая тайным чувством, ка-
кое вызывала в ее состоянии эта повесть ужаса и греха.
Впоследствии она сама смеялась над своей причудой и
ничем не могла ее объяснить. Мне было восемнадцать
лет, когда мама рассказала мне об этом случае; при
этом ее глаза наполнились слезами, и она гладила меня
по щеке, склоняясь надо мной с тревогой и утешением.
Впоследствии я нашла в сочинениях по патологии
указания на восприимчивость беременных женщин к
зрительным впечатлениям. Не ясно ли тебе, что мать
нарисовала меня сама?
Стараясь не понимать, о чем говорит Моргиана,
Джесси, беспомощно напряженная и порозовевшая, си-
дела, широко раскрыв глаза.
— Этого не могло быть, Мори; это лишь мнитель-
ность,—утешала она сестру.— Что-нибудь другое, чего
мы не знаем. Будь добра, прекратим такой разговор, он
очень тяжел.
— Ты права,—сказала Моргиана,—существо, подоб-
ное тебе, имеет право возмущаться страданиями и не
подпускать их к своей особе. Я не могу вызывать любовь,
и потому я не скоро еще научусь делать приятное.
Эти слова, сказанные равнодушно, без горечи и надеж-
ды, сильно потрясли Джесси.
— О, Мори!—воскликнула она, стараясь притянуть
к себе каменную руку сестры.—Ты нуждаешься в люб-
им? Люби меня, но просто, и я буду тебя любить всем
сердцем. Ведь ты — сестра моя!
— Довольно,— сказала Моргиана, освобождая руку
и хмурясь.— Сейчас я очень далека от тебя и не слышу
гноих слов. Я пришла не для упражнений в чувствах.
По согласишься ли ты переехать в «Зеленую флейту» на
го время, пока здесь будет происходить ремонт?
Джесси молчала, всматриваясь в сестру. Хотя была
пня взволнована и расстроена, нечто, подобное едва
197
слышным шагам подкрадывающегося человека, внуши-
ло ей прямой и твердый ответ.
— Нет,—сказала она, и ее правдивое лицо повтори-
ло эти слова.
— Нет?
— Нет, Мори, нет,— повторила Джесси, стараясь быть
шутливой.— «Зеленая флейта» действует мне на нервы.
Там очень глухо. Мне жаль, конечно, но я предпочитаю
- остаться здесь.
— Ты не намерена, однако, просидеть в Лиссе все лето?
— Отнюдь. Я, может быть, поеду к Еве Страттон,
в ее виллу «Цветущий горошек».
— Как хочешь,— проговорила Моргиана, не считая
уместным настаивать и обдумывая свое.—Спокойной
ночи.
— Спокойной ночи, Мори,— зевнула Джесси, потяги
ваясь.
Она встала. Моргиана напутственно улыбнулась ей
и ушла.
ГЛАВА II
Джесси, или Джермена Тренган, была девушкой, не
представляющей ничего особенного на требовательный
взгляд искателя даровитой оригинальности или грацн
озного тщеславия. Она была большей частью погружена
в свои мысли, а впечатлению отдавалась полностью,
если оно захватывало ее. Все мысли имели для нее
интерес новизны,— безразлично, думал ли кто-нибудь
одинаково с ней или нет о каком-либо обстоятельстве
Она не заботилась о впечатлении, какое производила
на окружающих, и не подозревала, что ее естествен
ность в речах и поступках заставляет ум работав,
сильнее, чем очарование девушки-вундеркинда, преслс
дующей модные цели, предписанные последней книгой
шестимесячного пророка. Иногда она подозревала, что
ею любуются,— по поводу, неясному для нее,— и, остан
ляя причину на совести заподозренного, улыбалась <
совершенно сознательным кокетством. Она любила му
зыку, сама же играла плохо, но ничуть не терзалась
этим. Ни попыток рисовать, ни тщеты настрочить стихи
198
и никакого подобного тому любительского зуда не было
у нее, как будто природа, утомясь творить сложные
существа, не знающие, что делать с собой, захотела
tn дохнуть, сказав: «Пусть она будет просто девушка».
Со всем тем была она далеко не глупа, и ее сердце так
же возмущалось и сострадало, если сталкивалось со
алом, как сердце всякой представительницы женского
пола, обратившей добрые чувства в свою монополию и
употребляющей их согласно параграфам. Она была
проста, но такой простотой, к которой других приводит
лишь трудный и болезненный опыт. Для сравнения, раз
дело идет о женщине, мы приведем избитый пример:
драгоценное платье, выглядевшее так, как будто за него
оплачено по всем доступной цене.
Следующим утром Джесси встала не в духе, но,
просив взгляд на туалетное зеркало, не смогла удер-
жаться от улыбки. Всегда ее удивляло разноречие
отражения и внутренних ощущений при дурной минуте:
молодая девушка в зеркале, с ее гладкими плечами и
о ным взглядом, казалось, никогда не знает скверного
настроения. В такие моменты Джесси чувствовала себя
чуждой своему образу и сомневалась в его правдивости.
Взгляд на зеркало снял все же паутину с ее лица.
Вчерашние мысли, возникшие после сцены с сестрой,
досаждали ей, пока она причесывалась, но властвовать
над ней не могли. По достижении совершеннолетия
Джесси намеревалась отправиться в далекое путешест-
iiiic с подругой своей, Евой Страттон, а по возвращении
поселиться в Унгане, чтобы не встречаться с сестрой.
Пока она ничего не говорила ей об этом, но не могла, в
Шубине души, простить ей то страшное оружие, кото-
рым пользовалась Моргиана во время припадков душев-
ного обнажения. Как ни жалела Джесси сестру,—
ра ум ее отказывался исходить мукой по причинам
непоправимым, как не могло бы зеленое дерево при-
жать праведным гнет упавшего на него сухого ствола.
Иное дело, если бы от нее зависело помочь Моргиане,—
и она неоднократно размышляла об этом,—Джесси не
I.(думалась бы отдать богатство и красоту.
Ненависть есть высшая степень бесчеловечности, пре-
кращенная в страсть; тот счастлив, кто не испытал ее
|(Н11мательного соседства. Джесси рассмеялась бы, если
199
бы ей сказали, что Моргиана действительно ее ненави-
дит и в ненависти своей близка к тому, чтобы рыдать
у ее ног, вымаливая прощение, как отдых от непосиль-
ной работы. Все другие женщины, красивые или хоро-
шенькие, вызывали у Моргианы лишь горькое и злое
волнение, готовое перейти в критику. Но Джесси стояла
особо, как главное слово молодости и нежности. Для
Моргианы была она — весь тот мир в едином лице,
выросший рядом с ней.
Что касается Джесси, ею овладевала иногда легкая
грусть, когда, под влиянием болезненного разговора с
сестрой, она, проходя или проезжая улицей, отыскива-
ла в толпе лица, беспощадно отмеченные природой,
с тем, чтобы в чем-то оправдать их своим ясным и
точным зрением. Но очень редко Джесси размышляла об
этих трудных, больных вещах с бесстрашием рыцаря,
пускающегося в страну чудовищ. Ее мысли, само собой,
поворачивались к иным предметам мышления. Неестест-
венное усилие рассеивалось, беспомощная философия
рушилась, и Джесси возвращалась в свой мир, радуясь,
что живет.
К завтраку Моргиана появилась степенной, со снис-
ходительно насмешливым видом, как будто не она, а
Джесси делала вчера вечером удушливые признания.
Молчаливое, вопросительное настроение сестер от ко-
ротких замечаний перешло к разговору. Так как пред-
стоял ремонт, Моргиана заявила, что на днях переедет
в «Зеленую флейту», а Джесси сообщила, что временно
переберется в библиотеку. Из библиотеки был отдель-
ный выход; та часть дома, где помещалась Джесси, нс
требовала ремонта; почти во всех остальных помещени
ях оказались изъяны. После землетрясения минувшей
зимы осыпались лепные карнизы, расстроилась пригон
ка дверей; во многих местах отстала штукатурка, по
рвав обои.
— Я буду просыпаться,— сказала Джесси, придя и
хорошее настроение,— в библиотеке, бросая невежест
венные взгляды на ученые заглавия. Однако вся науч
нал эманация заберется в меня. Я уверена, что к осени,
когда ты вернешься,— но ты будешь ведь приезжать?
я стану, без причины, профессором. Великое дело-
латынь!
200
Говоря так, она разбила яйцо и погрузила в рот
полную ложечку его содержимого. Она медленно выни-
мала ложечку из сомкнутых губ, как внезапная мысль—
«цыпленок не осуществился, погиб...» — некстати рас-
смешила ее. В скаредно-жалостной мысли этой — вы-
скажи ее кто-нибудь серьезно — клокотала пышная
глупость. По таинству ассоциации, Джесси мгновенно
представила чопорного человека, явившегося в общество
при всем параде, но забыв надеть штаны. «Цыпленок
есть принцип»,— сказал он, достойно подрагивая воло-
сатым коленом... Пища, залегшая среди белых зубов
Джесси, остановилась, от ног до головы ее потряс смех;
ни проглотить, ни выплюнуть набранное в рот она не
имела силы и, не совладав, вся краснея от страха
закашляться, Джесси прыснула смехом и яйцом прямо
на стол.
— О, мне что-то весело! — через силу произнесла
она, когда отдышалась и вытерла смешливые слезы.
Взгляд Моргианы остановился на ней с замкнутым
выражением.—Моргиана! Медведик ты плюшевый!
— Чем вызван твой припадок? — спросила ее сестра.
— Когда смешно, то все равно от чего смешно,—
оправдывалась Джесси.—Теперь уже не смешно. А из
яйца...— она одолела приступ веселья, иначе опять за-
лилась бы хохотом,— мог выйти цыпленок. Это верно,
Мори. Вот мне и стало смешно.
Если бы Моргиана не чувствовала так остро всю
правду и невинную прелесть этой пустяшной выход-
ки, ей было бы легче. Робко взглянув на сестру, Джес-
си выпрямилась, повела бровью и стала смотреть в
тарелку. Тогда, из внезапной, фальшивой прихоти, ко-
торой устыдилась сама, Моргиана громко захохотала,
и этот запоздалый смех по приказу сделал ее отврати-
тельной.
После завтрака Моргиана поднялась первой, чтобы
ехать — как она сказала Джесси — к нотариусу. Джес-
си не интересовалась деньгами; роль сестры в финансо-
вых и нотариальных делах рассматривала она как
подвиг. Они расстались миролюбиво. Затем Джесси
вспомнила о билетах; она сказала:—«Ах, ах»,— и попе-
няла себе.
201
ГЛАВА III
Вчера Джесси твердо решила развезти утром своим
знакомым порученные ей десять билетов на спектакль
в пользу престарелых музыкантов оперы. Она отклады-
вала это три дня. Вчера стояла пасмурная погода;
рассчитывая, что сегодня польет дождь, Джесси охотно
постановила употребить дурной день для посещения
семейств Ватсонов, Алербаумов, Гардингов и других
неприступных крепостей, где только она, с ее небреж-
ной и беззаботной манерой, могла пограбить, не вызы-
вая особого раздражения, свойственного самомнению,
отлитому из золота. Как раз теперь дурная погода
кончилась; небо и земля сияли, кричали. Уже с утра
Джесси коснулась стрела движения, звукнув* над ее
ухом, как брошенное на бегу слово. Но по городу ей не
хотелось ехать. «Завтра, завтра, не сегодня,— тйк ле-
нивцы говорят»,— рассеянно твердила девушка, начи-
ная расхаживать по дому без цели, но с удовольствием,
переходя из помещения в помещение. «А сегодня отдох-
ну, завтра свой урок начну!» Мебель имела выспавший-
ся, оживленный вид; на лаке блестело солнце; высокие
окна соединяли голубизну неба с раздольем паркета
или ковром — матовыми лучами, переходящими на полу
в золотой блеск. Джесси обошла все нижние комнаты;
зашла даже в кабинет Тренгана, стоявший после его
смерти нетронутым, и обратила внимание на картину
«Леди Годива».
По безлюдной улице ехала на коне, шагом, измучен-
ная, нагая женщина,— прекрасная, со слезами в глазах,
стараясь скрыть наготу плащом длинных волос. Слуга,
который вел ее коня за узду, шел, опустив голову. Хотя
наглухо были закрыты ставни окон, существовал один
человек, видевший леди Годиву,— сам зритель карти-
ны; и это показалось Джесси обманом. «Как же так,—
сказала она,— из сострадания и деликатности жители
того города заперли ставни и не выходили на улицу,
пока несчастная наказанная леди мучилась от холода
и стыда; и жителей тех, верно, было не более двух или
трех тысяч,— а сколько теперь зрителей видело Годину
* Звукнув — не ошибка.
202
на полотне?! И я в том числе. О, те жители были
деликатнее нас! Если уж изображать случай с Годивой,
то надо быть верным его духу: нарисуй внутренность
дома с закрытыми ставнями, где в трепете и негодова-
нии—потому что слышат медленный стук копыт—
столпились жильцы; они молчат, насупясь; один из них
говорит рукой: «Ни слова об этом. Тс-с!» Но в щель
ставни проник бледный луч света. Это и есть Годива».
Так рассуждая, Джесси вышла из кабинета и уви-
дела служанок, которые скатывали ковер. «Уже выко-
лачивали третьего дня,— сказала Джесси,—зачем те-
перь выносить?»
Джесси не вмешивалась в хозяйство, но если на
что-нибудь случайно обращала внимание, ей повинова-
лись беспрекословно,— вздумай она даже отменить при-
казание Моргианы. Для этого Джесси не делала ника-
ких усилий. Служанки, две молодые женщины, поспеш-
но объяснили, что ковры выносятся ввиду наступающе-
го ремонта. При этом одна из служанок, Герда, маши-
нально взглянула на трещину потолка. Джесси вспом-
нила землетрясение.
— Вы у нас уже служили тогда?
— Я служила,—ответила краснощекая, тугого сло-
жения, Эрмина.— Герда поступила через неделю после
того.
— Ну да, я припоминаю теперь,—сказала Джес-
си, рассматривая беловолосую Герду и улыбаясь.—Вы
обе с севера? Не так ли? А что, у вас бывает землетря-
сение?
Служанки переглянулись и рассмеялись.
— Никогда,—сказала Эрмина.—У нас нет ничего
такого: ни моря, ни гор. Зато у нас зима: семь месяцев,
мороз здоровый, а снег выше головы — чистое серебро!
— Какая гадость! — возмутилась Джесси.
— О, нет, не говорите так, барышня,—сказала Герда,—
П1МОЙ очень весело.
— Я никогда не видела снега,—объяснила Джесси,—
но я читала о нем, и мне кажется, что семь месяцев хо-
дить по колено в замерзшей воде—удовольствие сомни-
тельное!
Перебивая одна другую, служанки, как умели, рас-
сказали зимнюю жизнь: натопленный дом, езда в санях,
203
мороз, скрипучий снег, коньки, лыжи и то, что называ-
ется: «щеки горят».
— Но ведь это только привычка,— возразила Джес-
си, немного сердясь,— поставим вопрос прямо: хочется
вам, сию минуту, отправиться на свою родину? Как раз
там теперь... что у нас? Апрель; там теперь сани, очаг и
лыжи. Отбросьте патриотизм и взгляните на сад,— она
кивнула в сторону окна,— тогда, если хватит духа
солгать,— пожалуйста!
— Конечно, здесь о-очень красиво...— протянула Эр-
мина.
— Цветов такая масса!—сказала с жадностью Герда.
Джесси сдвинула брови.
— Да или нет? Под знамя юга или в замерзшие
болота севера?
— Что ж,— просто сказала Герда,— мы еще молоды,
поживем здесь.
— Ну, что вы за лукавое существо! — воскликнула
Джесси.— Как можете вы, в таком случае, желать, чтобы
ваше цветущее лицо было семь месяцев в году обращено
к ледяным кучам? Что это? Что это за звуки?!
Женщины умолкли, прислушиваясь. Через раскры-
тые окна слышались гневные восклицания и тяжкие,
глухие шлепки.
— Опять! — вырвалось у Эрмины.
Джесси внимательно всмотрелась в нее.
— Это еще что?!—спросила она.
— Садовник и конюх! — воскликнула Герда, порыва-
ясь бежать к окну.— Уж я унимала их вчера! Это из-за
Мальвины. Или не знаю почему. Совершенное безобразие!
— Что? Драка? — немилостиво осведомилась Джесси.
— О, барышня, не говорите на нас!
Джесси успокоила их жестом и быстро направилась
к выходу, представляя эффектный гром своего появления.
Когда, заложив руки за спину, она остановилась на
границе закоулка, отделяющего сарай от конюшни,
картина представилась ей такая: конюх Билль, без
пиджака, засучив рукава рубашки, одолевал отступаю-
щего, но все еще стойкого Саватье. Садовник, бледный
и окровавленный, смотрел на врага в упор, ловя момент
ударить правой рукой, а левой защищаясь от ударов,
падавших быстро и тяжело. Что касается Билля, то еп>
204
здоровенное лицо только раскраснелось, если не считать
ссадин на скуле. Оба напоминали собаку и кошку.
Саватье, изнемогая, вкладывал в бой все опасные чув-
ства разъяренного мужчины, в то время как Билль,
развлекаясь, метко поражал врага. Под их ногами
валялись их растоптанные шляпы. Однако Саватье
ожидало крупное торжество: Билль открыл голову, и
увесистая пощечина садовника смазала его по зазвенев-
шему уху. Удивленный Билль подступил ближе.
— Довольно,— сказала Джесси, входя между ни
ми.— Как смеете вы безобразничать в моем доме?
Бойцы остолбенели и потупились. На них было жал-
ко смотреть. Билль поднял шляпу и стоял, опустив
голову. Испуганный Саватье пытался застегнуть ворот
рубашки дрожащей рукой; их хриплое неистовое дыха-
ние звучало гневом и стыдом.
— Мы...— сказал Билль,— я... он„ Извините меня.
— Из-за чего произошла потасовка? — продолжала
Джесси ледяным тоном, рассматривая багровые рубцы
под глазами Саватье .с гримасой отвращения, как если
бы перед ней ели лимон.— Объясните причины. Рев-
ность? Оскорбление? Карты? Стойте,— приказала она,
видя, что противники, приложив кулаки к груди, наме-
рены изойти объяснениями и клятвами,— мне, пожалуй,
нет дела до этого. Пусть ваша совесть говорит с вами.
Нехорошо, Билль! Скверно, Саватье! Кстати, вы, кажет-
ся, пострадали более, чем Билль. Не оттого ли, что
Билль защищал правое дело? А? Ну, если языки целы,
скажите теперь что-нибудь, только не горячитесь.
— Клянусь Бельгией! — сказал Саватье, сплевывая
полос из своего уса,— это был чистый бокс, спорт. Но
я, оказывается, не знал, с кем связался. Билль пользу-
ется недозволенным приемом. Он..
Билль живо вытер руки о штаны и заслонил Са-
ватье, ступив вперед
— Достаточно, что Саватье ложно поклялся вам,—
заговорил он с откровенностью, имеющей расчетом вну-
шить, что искренность и нечестность — несовместимы.—
Конечно, это ссора, и я снова прошу прощения. Ссор без
причины не бывает... Но приемы были честные, в этом
я могу поклясться Ирландией и Бельгией вместе. Разве
только ему показалось, что у меня четыре руки.
205
— Хорошо,— сказала Джесси Саватье,— в чем мо-
жете вы упрекнуть Билля? Покажите.
Не осмеливаясь ослушаться, Саватье подошел к Бил-
лю и приставил ему под подбородок ребро ладони.
— Вот в этом я упрекаю тебя: свинство ударять по
горлу.
Джесси немедленно раскаялась в своем любопытстве
В жесте, который сделал Саватье, мелькнула расчетли-
вая бесчеловечность, и лицо девушки стало печальным.
— Все, я поняла,— сказала она тихо, но повелитель-
но,— теперь помиритесь. Подайте друг другу руки.
Казалось, дыханье остановилось у Билля и Саватье,
когда, изумясь и озлясь, по лицу Джесси увидели они,
что примирение неизбежно. Билль с презрением протя-
нул руку садовнику, но тот, чтобы не видеть оскверне-
ния собственной длани, отвернул голову и, не глядя,
ответил на рукопожатие; две руки злобно тряхнули
одна другую и поспешно расстались.
Джесси смотрела, сдвинув брови и тревожно полура-
скрыв рот, но, увидев, как большой палец садовника
ткнулся в ладонь конюха, расхохоталась и ушла. В то
же время решение задачи с билетами осенило ее: она
пришла к себе, сама себе заплатила за десять билетов
тройную их стоимость и облегченно вздохнула.
ГЛАВА IV
Моргиана выехала на одном из двух автомобилей
Джесси, которыми пользовалась почти безраздельно,
так как ее сестра предпочитала лошадей. Взяв от
нотариуса чек на три тысячи, Моргиана получила
по нему деньги в банке и направилась в «Зеленую
флейту».
«Зеленая флейта» — место, о котором еще будет вре-
мя сказать подробнее,— был двухэтажный каменный
дом с садом, купленный покойным Тренганом для ро-
мантической цели. Менее всего Тренган хотел обидеть
Моргиану, завещая ей это владение, но она твердо
помнила, что здесь пять лет назад жила белокурая
танцовщица, нервная и капризная, с прихотями кото-
рой считались—до смехотворного почтительно. О ней
206
иногда рассказывал своим приятелям Гобсон,— человек,
бывший при доме сторожем, управляющим и посыль-
ным. «Существует мнение,— говорил он,— что Тренган
боялся ее любви к танцам, а потому, желая удержать
ее при себе, подкупил врачей, и они уверили Хариту
Мальком в опасной болезни, которая изуродует ее ноги,
если она вернется на сцену. Она поверила и затоскова-
ла так, что осунулась. Целый месяц не выходила она из
комнат и ела так мало, что на кушаньях оставались
лишь царапины вилкой. Так вот, я однажды проходил
мимо окна поздно ночью: окно светилось, я заглянул и
увидел Хариту Мальком в платье, за которое высек бы
свою дочь. Все на ней блестело и разлеталось,— она
танцевала сама с собой, и лицо у нее было такое
счастливое, что я смотреть больше не стал, и мне
сделалось что-то нехорошо».
Кроме Гобсона с семьей, садовника и рабочих, здесь
жила женщина Нетти, на которой лежала обязанность
заботиться о порядке и чистоте в доме. Как только
Моргиана приехала и вошла в комнаты, Нетти сказала
ей: «Вот* посылка, получена на ваше имя вчера». Она
подала небольшой пакет, зашитый в желтую кожу.
Без особого волнения взяла Моргиана этот пакет*
лишь было у нее странное ощущение, что она держит
холодеющую руку сестры.
Отослав Нетти, припомнила она развитие своего
замысла и ничего похожего не нашла в себе по сравне-
нию с чувствами, вызванными впервые ее мрачным
решением. Первые эти чувства были — сомнение, отчая-
ние и страстное, тяжелое наслаждение; лишь постепен-
но перерабатывались они в привычку, ставшую законом
и надеждой помраченной души. Это была давнишняя
ненависть, обсуждаемая до мельчайших подробностей;
такая отчетливая, что напоминала тщательно уложен-
ные в чемодан — для дальней и трудной дороги—
необходимые вещи. Лишь изредка обострялась она. Ни
ужаснуться, ни отказаться Моргиана теперь уже не могла,
потому что преступная мысль стала частью ее самой.
Нет такой мысли, с какой рано или поздно не освоится
человек, если она отвечает его природе.
«Вот и исполнение»,— сказала Моргиана, задумчиво
рассматривая пакет.
207
Взяв ножницы, она разрезала кожу; под ней оказал-
ся ящичек из тонкого дерева, сколоченного гвоздями.
Введя ножницы в щель, Моргиана нажала ими дощеч-
ку, которая легко отошла, и достала завернутую в вату
коричневую коробку. Там был флакон из толстого стек-
ла, какие употребляются для духов, с плотно пригнан-
ной пробкой. На дне флакона было немного бесцветной
жидкости, ничем не отличавшейся по виду от обыкно-
венной воды и, несмотря на то, опасной, как гремучая
змея, даже более, потому что этот яд, открытый еще лет
двести назад, не убивал сразу; но тому, кто выпил его,
оставалось жить не дольше месяца и умереть, не зная,
от чего умирает. Лишенная вкуса и запаха, жидкость
не оставляла пятен, от времени не теряла силы; верная
себе, от начала до конца она оставалась бесцветной.
Тщетно стали бы искать врачи причин заболевания
у человека, не подозревающего, что он отравлен. Отрав-
ленный угасал; вялость и апатия сменялись изнуряю-
щим оживлением; он ел все меньше, без всякой охоты,
переставал нуждаться в движении; терял интерес ко
всяким занятиям; тяжелый сон первых недель сменялся
бессонницей, иногда — бредом или потерей рассудка.
У действия этого яда не было цвета — только раз он
появлялся на сцене, напоминая собой скорее внушение,
чем отраву,— и исчезал. Более никто никогда не мог
разыскать его,— даже при вскрытии и лабораторном
анализе.
Таково было содержание флакона, который Моргиа-
на держала перед собой в вытянутой руке. Ее дыхание
было стеснено характером представлений, бродивших в
ней, подобно едкому дыму, наполнившему комнату фан-
тастическими линиями и удушьем. Большей простоты —
при подавляющем ум сознании ее страшных качеств—
никто еще не держал в руках. Моргиана чувствовала
стекло флакона так остро, как если бы с ее пальцев
была содрана кожа; само прикосновение к флакону
казалось опасным, непостижимо действующим на серд-
це и мозг. Ее мысли текли с быстротой самостоятельно
звучащего, чужого голоса, движимого возбуждением, и
она только следила за ними. Моргиана подумала, что
этот флакон, быть может, еще не так давно был полон
духов. Его открывала, скрепя хрустальной затычкой,
208
эластическая рука женщины, и из граненого плена с
золотым ярлыком вылетал заманчивый аромат, внуша-
ющий нежность и удовольствие. Руки пахли духами.
Теперь там была бесцветная смерть, готовая служить
последнюю службу тому очарованию, какое ранее, за-
жмуриваясь, прибегало к флакону, повинуясь истине,
общей для цветов и сердец.
— Ей все! Мне — ничего,— сказала Моргиана, на-
клоняя флакон так, что яд перелился к пробке.—Для
нее даже смерть явится в изысканно-тайном виде;
такую смерть, по тем же причинам, какие есть у меня,
не назначит мне никогда, никто,— даже в мыслях.
Умирая, Джесси все еще будет красива, может быть,
даже красивее, чем сейчас: сильнее пахнут срезанные
цветы. Возможно, что в последние минуты ее сознание
станет ясным; признав конец, она испытает чувства
такие прелестные и тонкие, каких никогда не узнать
мне, ее тайному палачу. Но ее смерть будет смертью и
моей ненависти. Я хочу тебя любить, Джесси. Когда ты
исчезнешь, я буду тебя любить сильно и горячо; я буду
благодарна тебе. Я отдохну. Быть может, я больна?
Нет. Но я много думала— и привыкла; теперь, Джесси,
я подкрадываюсь сзади к тебе. Лишь так могу я выра-
зить мою—будущую—к тебе любовь.
Ее рука задрожала: флакон стукнул о стол и остал-
ся стоять,— безмолвный свидетель чувств, достойных
милосердного эшафота. Моргиана продолжала говорить,
отдаваясь неодолимой потребности в сообщнике, кото-
рого не было и не могло быть. Но лишь неясные
шепчущие звуки выходили из ее губ, хотя ей казалось,
что она говорит явственно. Подняв голову, она увидела
и стенном зеркале женщину чужую и бледную. «Там
я,—сказала Моргиана,—я вижу себя. Харита Мальком,
этот дом—твой опустевший флакон; на месте благоуха-
ния твоей жизни — я поселилась здесь, бесцветная и
угрюмая, как яд; такая же сильная, как он, потому что
исиву одной мыслью».
Она собрала вату, кожу, коробку, сожгла все в камине
и начала успокаиваться. Это было дурное, болезнен-
ное спокойствие. Тесня ее дыхание, стоял перед ней
••браз Джесси. «Действительно ли красива она? — раз-
мышляла Моргиана,— ее тип довольно распространен.
209
Его можно встретить даже на страницах модных жур-
налов. Подобные лица бывают также у приказчиц и
билетерш. Почти каждая девушка двигает плечами,
как Джесси».
Встрепенувшись, со смутной и едкой надеждой, вы-
звала она образ сестры и принялась изучать его, отводя
каждой черте высокомерное, банальное определение,—
с тупым удовольствием слепца, который водит концами
пальцев по лицу незнакомого человека, создавая линию
осязания. Перед ней было как бы многозначное число,
цифры которого называя вразброд, она никак не могла
получить сумму, большую девяти. Джесси, раздетая и
обезличенная, составила собрание отдельных частей,
ничем особо не поразительных для Моргианы; но так
продолжалось лишь пока не был исчерпан материал
критики; едва увидела она опять ее всю, как из нежных
ресниц Джесси блеснул стремительный, улыбающийся
взгляд; зазвучал ее, полный удовольствия жить голос;
ирипомнились ей все ее, ей лишь свойственные особен-
ности движений, и Моргиана увидела, что ее сестра
хороша, как весна.
Спрятав флакон в сумку, Моргиана вызвала Гобсо-
на, приказала привести дом в порядок и сообщила, что
приедет сюда жить до осени — не позже как через три
дня. Она вернулась в город к шести часам, но обедать
не вышла, сославшись на головную боль.
ГЛАВА V
Скучая обедать одна, Джесси вызвала по телефону
свою близкую приятельницу, Еву Страттон, и стала се
просить приехать. «Тем более,— прибавила Джесси,—
что сегодня среда; ты знаешь, что у нас по средам гости.
Наконец, ты мне просто необходима, так как я хочу
говорить. О чем? О жизни и вообще. Моргиана лечит
больную голову, сидит у себя. Да, слушаю... нехорошо
так говорить, Ева, с... Ну, и так далее, и я тебя жду».
Ева Страттон была второй дочерью Вальтера Готор
на, владельца двух типографий. Старше Джесси лишь
двумя годами. Ева была уже замужем. Ее муж занимал
должность военного агента в Корее. Они разъехались по
210
молчаливому, безгорестному согласию людей, открыв-
ших, что не нуждаются ни друг в друге, ни в брачной
жизни. Поэтому их приятельское соломенное вдовство
было легким.
Когда приехала нарядная Ева, не менее нарядная
Джесси встретила ее дружеским поцелуем, и они сели
за стол в буфетной.
Ева была высокая, тонкая фигурой, молодая женщи-
на греческого типа, с проницательным выражением рта
и глаз. Ее жизненный опыт немногим превышал опыт
Джесси, но она умела скрывать это, оставляя впечатле-
ние наблюдательности и ранней мудрости. Заметив
третий прибор, Ева спросила, кого ждет Джесси.
— Никого, то есть, вероятно, никого. Это ее прибор,
но Моргиана, должно быть, уже пообедала у себя.
— Надеюсь,— сказала Ева.
Джесси обиделась, но сдержалась.
— Ты постоянно забываешь, Ева,— заметила она
спокойно и искренно,— что Мори — моя сестра и что
мне могут быть неприятны такие твои слова.
— Она неприкосновенна?
— В том смысле—да, какой разумеешь ты. Да!
К тому же,— прибавила Джесси, взглядывая на слуг
у дверей,— мы не одни. Я знаю, ты ее не любишь,— что
делать!
— Я прямолинейна,— возразила Ева, пробуя суп
и нимало не тронутая выговором Джесси,— но когда
я ехала к тебе, я решила быть прямолинейной до
наглости. Твоя жизнь...
— Тогда поедим сначала,—сказала Джесси,— мне
тоже хочется говорить, но я хочу также есть. А ты?
— Я ем. У тебя всегда очень вкусно. Выпей вина,
Джесси. Это хорошее вино; я его знаю, потому что его
подают у нас, и год тот же самый; будем, по вину,
однолетки.
— И налижемся, как красноносые старушенции,—
добавила Джесси, нюхая свой бокал.
Она выпила и стала слушать Еву, которая расска-
1Ывала городские новости тоном приятного осуждения
Уже коснулись нескольких чужих флиртов с точки
«рения: «все это не то», а также расследовали, кто и что
думает о себе; уже размолвка Левастора с Бастером
211
попала в пронзительный свет предположений об их
прошлогодних встречах «с теми и теми»,— как обед
незаметно подошел к концу. Слуги принесли кофе, и,
стремясь соединить приятное с полезным, потому что
любила Джесси, Ева сказала: «Останемся одни, так как
нам более ничего не нужно».
— Мы сами позаботимся о себе,— сказала Джесси
прислуге,— Ева, я тебя слушаю.
— Ты все еще не куришь? — спросила Ева, извлекая
длинную папиросу из платинового портсигара.
— Нет. Не это же ты готовила мне по секрету от
слуг?
— Но у меня право, нет ничего особенного для тебя.
Я, как хочешь, не выношу посторонних, хотя бы и слуг
Ты много теряешь, отказываясь курить.
— Я люблю смотреть, как курят,— сказала Джесси,
приникая щекой к сложенным, локтями на стол, ру-
кам.— Я приметила, что ты куришь с отчаянием,—
расширив глаза и грудью вперед!
— Благодарю, я согнусь.
— Нет, не надо. Вильсон курит осторожно, кряхтя,
почти потеет, и весь вид его такой, что это — тяжелая
работа. Интересно курит Фицрой. Он положительно
играет ртом: и так, и этак скривит его, а один глаз
прищурит. По-моему, лучше всех курит Гленар: у него
очень мягкие манеры, они согласуются с его маленьки
ми сигарами. Ему это идет.
— Тебе нравится Гленар?
— Он мне нравился. Теперь я нахожу, что он на вкус
будет вроде лакрицы. Дай мне папиросу, я попробую.
Она крепко сжала мундштук губами и серьезно
поднесла спичку, причем ее лицо выражало сомнение
Закурив, Джесси случайно выпустила дым через нос,
закрыла глаза, чихнула и поспешно положила папиро-
су на пепельницу.
— Что-то не так,—сказала она.— Должно быть, это
требует мужества.
Ева рассмеялась.
— Тебе надо выйти замуж,— вот что я хотела ска
зать. Нормально ли твое положение? Моргиана значи
тельно старше тебя; кроме того, она ис._
— _.терична,— мрачно закончила Джесси.—Дальше!
212
— Выходит, что нравственно и физически ты одино-
ка, хотя обеспечена и живешь в своем доме.
— Я размышляла об этом,— сказала Джесси,— но
как быть? Я никого не люблю. Любит ли кто меня?..
— Человек пять.
— Положим, всего четыре. Говорят — брак вещь су-
ровая. Ты, например, замужем. Расскажи мне о браке.
— Но... я думаю, ты сама знаешь,— ответила Ева,
понимавшая, что в таких вопросах слова обладают
свойствами искажать существо явлений, будь то слова
самые осторожные и искренние.
— Знаю и не знаю,— продолжала Джесси, задумчи-
во смотря на Еву,— но, слушай, я не боюсь слов.
Например,— что такое «идеальный брак»?
— Идеальный брак,— сказала Ева, начиная внут-
ренне ныть,— такой брак требует очень многого...
— Давай говорить подробно,— предложила Джесси.
Личный опыт Евы напоминал полудремоту. Слегка
краснея, в то время как Джесси оставалась спокойной,
Ева продолжала:
— Очень многого... Хотя мой собственный брак под-
лежит размышлению, и я, конечно, не могу ставить в
пример... Очень, очень большая близость во всем, одина-
ковость вкусов и так далее.
— Но ведь должна быть также любовь?
— Любовь? Конечно.
— Так расскажи о любви,— о замужней любви.
— Едва ли это возможно рассказать,— объявила
Ева, которой становилось все труднее идти в тон.— Ты._
да... или нет... Например: знание географии и подлинное
путешествие. Конечно, есть разница.
— Послушай,— сказала Джесси,— быть любовницей
и быть женой — это ведь строго разделено? Или, напри-
мер: «наложница» и «любовница». Есть ли здесь сходст-
во? Как ты думаешь?
— Мы лучше это оставим,— осторожно предложи-
ла Ева,— так как я положительно не в ударе. Долж-
но быть, обильный обед. Просто я не нахожу выра-
жений.
Джесси умолкла только потому, что уважила подчерк-
ну тую последнюю фразу и поняла замешательство Евы.
Оно ей слегка передалось, в противном случае Джесси
213
охотно продолжала бы рассуждать о таких звучных,
красивых словах, как «наложница» или «страсть». Про-
должая думать о связи со словом «наложница», она
спросила:
— Не переменишь ли ты свою ложу на ту, что рядом
с моей? Она освободилась теперь.
— Непременно переменю. Но все-таки, Джесси мое
искреннее желание видеть тебя хорошо устроенной,
замужем.
— Не с кем попало, надеюсь?—заметила Джесси.—
Ты дай мне какого-нибудь погибшего человека. Я буду
его восстанавливать в его собственных глазах. Вот о чем
я мечтаю иногда. Но это глупо. Или хорошо? Отвести от
края пропасти и—постепенно, неуклонно...
— Дурочка, где ты это читала? — рассмеялась Ева.
— А не помню где,—откровенно призналась, тоже
смеясь, Джесси.
Вдруг она перестала смеяться, крикнув:
— Мори, ты опоздала. Обед мы уже скушали. Иди
пить с нами кофе!
Моргиана стояла в дверях, весело рассматривая
подруг. Снисходительно-добродушно взглянув на Джее-
си, она спокойно поздоровалась с Евой, села за стол,
взяла салфетку, бесцельно посмотрела на нее и положи-
ла на место.
— Стало легче?
— Да, Джесси. Старая мигрень, Ева. От кофе прой-
дет. У меня масса хлопот по ремонту и моему переезду.
Кроме того, в этом году рано наступил зной. Я спасаюсь
в «Зеленую флейту», наверное—до осени.
— Джесси,— и ты?
— Я не поеду, Ева. Я остаюсь здесь.
— Вы знаете, как она упряма,— сказала Моргиана
Еве после небольшого молчания.
Допив свой кофе, Моргиана возобновила примолк-
ший разговор. Теперь она была спокойна. Притворство
ее было легким, как нетрудное дело в руках опытного
мастера. Она смеялась, шутила и рассказывала с нотой
сочувствия о прекрасной танцовщице Мальком, которал
плакала и танцевала одна.
214
ГЛАВА VI
К девяти часам вечера гостей собралось пять чело-
век. Это были: Гленар, тот самый, манера курить
которого обсуждалась Евой и Джесси,— медлительный
человек двадцати девяти лет, дилетант и блондин;
Джиолати, итальянский изгнанник, замешанный в ро-
мантическую историю при дворе; сын судовладельца
1’сгард и его жена, смуглая маленькая женщина с
большими глазами, уроженка Антильских островов. Пя-
тая была Ева Страттон.
По малочисленности общества, а также из-за духоты,
центром служила квадратная угловая терраса. В этот
вечер Джиолати, вспоминая родину, пел трогательные
романсы, и детская обида светилась в его черных
глазах. Джесси, внимая певцу, разгорелась, и от того с
еще большей тоской Гленар прислушивался к ее словам,
нс в силах отвести взгляд от ее фигуры,— стряхнуть
^чарование, делавшее его смешным, что он знал и от
чего сам же приходил в раздражение. Но Джесси уже
привыкла к его отчаянно-напряженному виду и, внут-
ренне хмурясь, старалась внешне быть с ним как бы
рассеянной. Она тихо беседовала с Аронтой, женой
1’егарда, а Регард рассказывал Еве о скачках. Моргиа-
на, задумавшись, расположилась в качалке, садистиче-
ски наблюдая Гленара, который или некстати вмеши-
вался в разговор, продолжая неизменно смотреть на
Джесси, или тоскливо курил, расхаживая по террасе;
садился, вставал, снова садился, причем вид у него был
такой, что он тут же опять встанет. Он был поглощен
|К’шением: томился, терзался и пребывал в страхе, что
неудача вынудит его никогда больше не посещать
Джесси.
— Не выйти ли походить по саду? — предложил
1‘сгард, и Джесси немедленно согласилась, потому что у
нее стало ныть в спине от разлитой над террасой любви
Гленара. За ней согласились все.
Так как вечер был совершенно черный, Моргиана
щк порядилась включить свет в электрические фонари,
> мявшие на скрещениях аллей. Над деревьями возник
полусвет; лучи озарили спящую, смешанную с черным и
злотым, зелень. Тотчас, спасаясь от Гленара, Джесси
215
захватила Регарда и Моргиану; Ева пошла с Джиола-
ти, Гленар подошел к Аронте; все разошлись, условив-
шись сойтись у пруда.
Пока гуляющие были еще неподалеку друг от друга,
Гленар слышал голос Регарда, а Регард — откровенную
зевоту Аронты и скучные слова подавленного Гленара.
Но разошлись дальше, и голоса смолкли. Случилось так,
что благодаря ускоренным шагам Моргианы, шедшей
немного впереди и решительно молчавшей все время,
хотя Регард не раз обращался к ней с той мягкой
любезностью, какая бессознательно подчеркивает несча-
стье,— случилось, что они трое оказались у пруда ранее
других. Тогда, завидев спящих лебедей, Джесси захоте-
ла разбудить черного австралийского лебедя. Он, рядом
со своей белоснежной подругой, мирно отражался я
озаренной воде, спрятав голову под крыло.
Джесси ступила на покатый газон и, подобрав
платье, протянула руку; стоя у самой воды, она стала
звать лебедя: «Ноэль! Куси-муси, Ноэль, соня!» Но лебедь
спал, и, подступив еще ближе, Джесси соскользнула
ногой в воду. Ее туфля и чулок сразу промокли; Регард
подхватил ее, вывел наверх, а лебеди проснулись и,
вытянув шеи, сонно повели крыльями, приподняв их,
как бы разминаясь от сна.
Уныло поджав мокрую ногу, Джесси стояла на сухой
ноге, держась за плечо Регарда и выслушивая соответ-
ствующее замечание Моргианы; затем решительно на
правилась в дом, чтобы переменить обувь. Она шла
быстро, прихрамывая, потому что ей было противно
твердо ступать мокрой ногой. При повороте около тем
ной, стоявшей в тени листвы тутовицы она вздрогнула
и остановилась; из листвы прозвучал странный, мрач
ный голос, и, вглядевшись, Джесси различила человеки,
который ее смешил и раздражал. Гленар стоял па
деревом, делая какие-то знаки. Он вздохнул и проиэшч1
ее имя.
— Это вы? — сказала Джесси с неудовольствием.
Зачем вы прячетесь? Что там такое?
— Подойдите ко мне,— умолял Гленар.— Прошу вис,
подойдите и выслушайте. Я должен сказать вам одну
очень важную вещь.
Заинтересованная, Джесси пожала плечами.
216
— Ничего не понимаю,— ответила она,— но я к вам
в кусты не пойду, потому что промочила ногу и тороп-
люсь. Вы что-нибудь поймали? Тогда несите сюда.
Место, где стояла она, было слегка освещено, между
тем Гленар притаился в тени и не выходил. Такое
непонятное упрямство вызвало у нее жуткую мысль, что
Гленар покушался на самоубийство. Сердце ее сжалось.
— Вы не ранены?—сурово спросила Джесси.
— Ранен? Да, в смысле особом, да,— ответил Гле-
нар.— Я могу и хочу сказать все. Но я боюсь света.
Простите мою внезапную ненормальность. Это так важ-
но, что, лишь смутно различая ваше лицо, я решусь..
О, лучше бы я написал вам! Я... Нет, я не могу.
Начиная сердиться, Джесси все же не могла не
улыбнуться при догадке, вызывающей чувства винова-
тости и симпатии, но всегда лестной,— а именно, что
Гленар спрятался в листву с целью сделать ей предло-
жение. Пока она размышляла, морщась от сырости
чулка, Гленар заявил:
— Я видел, как вы пошли от пруда назад Первой
мыслью моей было — встретить вас, но это не так легко.
Я знал, что вы будете проходить здесь.
— А где Аронта?
— Должно быть, я помешался: я ушел от нее.
— Однако же вы чудак,— серьезно сказала Джес-
си, краснея и сердясь на саму себя. Внезапная мысль,
что, может быть, этот самый Гленар знает слова,
равные великой музыке, поманила ее узнать все.— Идите
сюда,— сказала Джесси, стесненно вздыхая,— выложи-
те ваши секреты. Бояться меня не надо. Я не куса-
юсь. Вылезайте, Гленар; вот уж не думала, что вы
такой трус.
Едва ли еще какое другое обращение могло бы так
обескуражить, как эти естественные слова девушки,
торопящейся обсушить ногу. Гленар стиснул зубы и
вышел на свет. Он был расстроен и бледен. Пытаясь
выразить улыбкой, что улыбается по своему адресу,
Гленар увидел темные, блестящие глаза, взглянувшие
на него с сочувствием и досадой. Это был заслуженный,
безмолвный упрек. Гленар так страдал, что в этот
момент чувствовал не любовь, а желание покончить
с объяснением, отступить от которого уже не мог.
217
— Я вас люблю,— сказал он таким тоном, как если
бы прислушивался к своим словам, проверяя, то ли
сказано, что надо сказать.
Наступило молчание. В переменившемся выражении
лица Гленара Джесси уловила черту мести за перене-
сенную боль, и она снова почувствовала сырость чулка.
— Ну вот,— сказала она, гладя Гленара по неопре-
деленно протянутой руке,— вы высказались, и вам ста-
нет легче теперь. Ничего подобного быть не может. Но,
если вы меня действительно любите, будьте добры
сходить в дом к горничной и сказать, чтобы она
мгновенно представила мне сюда зеленые чулки и серые
туфли. А затем вернитесь к Аронте и придумайте
благовидный предлог своему отсутствию.
Хотя Гленар попрощался с Джесси трагически, но,
как это ни странно, он направился исполнить ёе прось-
бу с облегчением и благодарностью. К Аронте он не
пошел, а поехал в клуб и пил до утра. Еще страннее,
что Джесси верно определила его: с этого вечера его
любовь, пережив самый страдный момент, сникла и,
понемногу, исчезла.
ГЛАВА VII
К двенадцати часам гости разъехались, и сестры
разошлись спать. Гленар не вывел Джесси из равнове-
сия, она даже была рада, что больше не увидит его. Ей
очень хотелось рассказать Моргиане о «предложении из
кустов», но, представив, как рассказывает, представила
и отношение Моргианы: «Ты была рада, надеюсь». По-
этому она ничего не сказала сестре. Хотя та подозрева-
ла, что между Джесси и Гленаром что-то произошло,
однако не пыталась ни намекнуть, ни узнать.
Наутро Джесси проснулась, как всегда, в восемь
часов и позвонила Герде, чтобы та несла воду и
шоколад. Каждое утро ей подавались в постель чашеч
ка шоколада и бокал холодной воды; если шоколад,
случалось, оставался нетронутым,— воду Джесси выпи
вала охотно и с удовольствием. Вода Лисса, добываемая
из подземных ключей, пенилась при сильной струе, до
белизны молока; на ее поверхности, уже после того как
218
она отстоялась в бокале, став прозрачной, долгое время
скакали мельчайшие брызги, а у края стекла шипели и
лопались пузырьки. Джесси проснулась с веселой ду-
шой. Как вошла Герда, девушка начала болтать с ней
о том, какие видела сны. Говоря, она смотрела на дверь
и увидела, что блеск дверной ручки померк; ручка
слегка повернулась.
— Я слышала голос и поняла, что ты не спишь,—
сказала Моргиана, останавливаясь в дверях Она взгля-
нула на поднос, зат'ем подошла к изголовью сестры и
села напротив нее, а горничная ушла.
— Кого я вижу!? Сто лет не видались!—воскликну-
ла Джесси.
Моргиана никогда не приходила утром в ее спальню,
поэтому Джесси добродушно выразила свое удивление
и прибавила:
— Мори, выпей воды. Не бойся, нам дадут еще, если
я хорошенько попрошу Герду. В ее подвалах лучшие
марки этого божественного напитка. Моргиана, не
всматривайся в меня так, черт ума нет в моем бесстыд-
ном лице... впрочем, что с тобой?
— Вялость.. Джесси, позвони Флетчеру, чтобы нам
прислали образцы обойных материй.
— Сделай милость, обойди кровать твоей сестры и
поговори сама.
— Да? Но у меня немного болит горло.
— Встало ли солнце для Флетчера?—неохотно по-
тянулась Джесси, берясь за телефонную трубку.
Она повернулась спиной к сестре, так как телефон
был у другой стороны изголовья, на особой подставке.
Моргиана смотрела на сбившиеся тяжелые волосы
Джесси, на ее статные плечи и чистоту тени под кружев-
ным вырезом. Почти с сожалением рассматривала она
сестру. Джесси отвела волосы от уха и приложила к
щеке слуховую трубку. В бокале играла вода, едва
приметными брызгами дымясь над стеклянным краем.
Момент возник; действительность стала точной, как
путь на высоту каната. Книги, ваза с цветами мешали
Моргиане отравить воду, не вставая с низкого кресла;
и она поднялась, держа руку в кармане вязаной кофты.
Там был крошечный пузырек с заранее отмеренной
дозой. В это время Джесси назвала номер и, слегка
219
повернув голову к сестре, не видя ее, сказала: «Не
позвонить ли мне немного попозже?»
У Моргианы не было сил ответить. Она уже хотела
сесть, как Джесси наклонила голову и поправила труб-
ку, чтобы лучше слышать. По-видимому, с ней начали
говорить. «Поступай, как будто никого нет, но скоро
войдут»,— мелькнуло у Моргианы. Она взяла пузырек,
вывернула пробку без скрипа и плавно повела руку с
ядом к веселящейся пузырьками воде. Из склянки
выпали капли, образовав в воде струи цвета стекла;
затем все получило обычный вид, лишь над бокалом
исчез влажный дымок.
— Обойная контора Флетчера? — сказала Джесси.—
Какая досада!
— Мори,— сказала она, внезапно оборачиваясь и,
видя, что Моргиана, не успев сесть, стоит со слабой
улыбкой, умолкла.—Ты что-то хотела сказать?—снова
заговорила Джесси.— Ты уходишь?
Правая рука Моргианы, только что обессиленная
злодейством, опустилась в карман. Моргиана села.
— Что сказал Флетчер?
— А видишь ли, станция перепутала,— объяснила
Джесси, придвигая воду к себе и держа ладонью над
бокалом, чтобы ощутить холодок брызг.—Теперь попь-
ем. Сестрица, отчего ты такая красная? Не досадуй, я
позвоню, только попью. Но что с моей водицей?.. Смот-
ри-ка!.. Она умерла!.. Была как шампанское, и вот—
грустно молчит.
— Перестояла, Джесси. Хорошо ли пить газистую воду?
— Еще как. Ну, хлопнем. Нет, сперва шоколад. Нет,
лучше вода.
Джесси подскочила в кровати и, взяв бокал, выпила
почти все. Тогда Моргиану охватило резкое оживление;
встав, она прошла несколько раз по спальне, рассуждая
о рисунке обоев, исследуя, нет ли еще трещин на
потолке, а затем, остановясь вдали, возле окна, начала
говорить о том, как будет хорош дом после ремонта, как
будет Джесси весело осенью, когда начнутся танцы и
вечера. Возбуждение заставляло ее говорить, слушая
саму себя.
— Мы получим образцы, Джесси, и тщательно, лю
бовно, вместе с тобой обдумаем цвет и рисунок для
220
каждого помещения. Все они должны быть различны и
выдержаны каждое в своем духе. Покойный дядя часто
жалел, что ему некогда заняться домом; он, как ты
знаешь, увлекался делами и женщинами. Весь прошлый
год мы собирались с тобой и ничего не сделали. Теперь
только благодаря землетрясению... Я живо помню это
утро, а ты? Как ты вскочила на подоконник и закри-
чала! Все долго смеялись потом. «В самом деле,—
подумала я тогда,— природа так равнодушна; немного
сильнее, и город потерпел бы большое бедствие». Но
природе прощают. Ты видела Хариту Мальком?
— Видела,— ответила Джесси полным печенья ртом
и допила шоколад.— В фойе «Калипсо». Мне показали.
Прошла спесивая, жуя славу. Сакраменто! В котором
ухе звенит?
— В правом. Ее история с Тренганом наделала шума.
А между тем «Зеленая флейта» — прелестное убежище,
не для тех, конечно, кто ищет бесчестья и мишуры.
Джесси уже несколько минут слушала ее нервную
речь с серьезным лицом, начиная тревожиться,— не
означает ли многословие сестры приступа к желчной
выходке—еще хуже—к истерической сцене.
— Так я позвоню опять,— сказала она, подтягивая
•деяло и берясь за телефон.— контора, контора Флетче-
ра. По поручению Моргианы Тренган. Очень рада. Ей
требуются образцы новых рисунков. Неужели только
вчера получены? Какая трагедия. Сейчас.. Моргиана,
они предлагают своего мастера!
— Откажи.
— Образцы пришлите,— продолжала Джесси,— но
мастер уже нанят Да, вы угадали. А где вы меня
видели? Хорошо,— со смехом прибавила она, отставляя
। рубку; с ней говорил Флетчер, рискнувший отпустить
комплимент.— Следовательно, пришлют. Мори, я тебя
прогоню, так как хочу одеться!
— Джесси, еще одно,— сказала Моргиана, подходя
• ней,— наши отношения были тяжелы, я знаю. Вино-
иата, конечно, я, мои нервы. Теперь будем с тобой жить
|ггко. Я говорю искренно.
Стыд свел ее губы в подобие фальшивой улыбки, но,
< гыдясь и презирая себя за подлость в эту минуту, она
повторила:
221
— Совершенно искренно; и хотя мне нелегко в этом
признаться,— я изуродована, Джесси. Так на меня и
смотри, так объясняй все.
— Ну, отлично. Какая ты смешная, Моргуся! — по-
спешно сказала Джесси, утомясь словами сестры. Ее
лицо выразило потерянность и просьбу не тревожить
больше признаниями.— Я вижу, как изнурено твое ли-
цо. Довольно об этом.
Моргиана стояла, опустив голову.
— Теперь все. Я ухожу,— сказала она.—Я, может
быть, сегодня уеду. Ты будешь рада, надеюсь?
— Мори!—вскричала Джесси, вспыхнув, с внезап-
ными слезами на глазах, полных упрека.
— Это я так... сорвалось. Прости! Следовательно,
образцы мы получим.
Моргиана кивнули и вышла; закрыв дверь, она
остановилась, прислушиваясь с больным наслаждением,
как скрежещет в ней стыд бесцельной, истерической лжи;
подло почувствовала она себя. «Вот, я сделала, я отрави-
ла ее. Этого не забыть, и я как будто оглушена. Джесси
напилась навсегда. Яд выглянул, и вода умерла».
ГЛАВА УШ
Выйдя от Джесси, Моргиана закрыла дверь и ото-
шла, крадучись, шага на три, чтобы прислушаться, не
раздадутся ли крики или падение тела, в том случае,
если яд подействует быстро. По отношению к яду у нее
не было никаких гарантий, кроме слепого доверия и
бешеной цены, заплаченной за него. Могли ее обмануть
и в ту и другую сторону: прислать строфант или
чистую воду. От таких мыслей сильнейшие сомнения
поразили ее; но мысль о воде перенести ей было труд-
нее, чем немедленную смерть сестры. Сильно волну-
ясь, она поднялась в спальню и бросилась к окну —
рассматривая флакон на свет солнца, как будто зрени-
ем могла узнать истину. «Нет, это не вода,— сказала
Моргиана, догадываясь о существе жидкости не по ее
виду, а тем чувством, какое подчас толкает разрезать
свежее с виду яблоко, чтобы затем бросить его.— Но
вода, но то самое».
222
Спрятав флакон в баул, чтобы впоследствии уничто-
жить его, Моргиана припомнила сцену в спальне. Ули-
ки исчезли, но если б возникло подозрение, что Джесси
отравлена, этот визит, в связи с тем, что она же
омрачила его, мог быть поставлен в улику. В ее пользу
были — ее истерия и тяжелый характер, о чем она
размышляла с облегчением, как о надежной защите.
Прошло так мало времени с момента, как она вышла
от ничего не подозревавшей сестры, что Джесси — в
рубашке, заспанная и теплая — назойливо представля-
лась ей. «Ты никогда не выйдешь замуж»,—сказала
Моргиана. Более на эту тему она рассуждать не смогла:
беспокойство, что Джесси уже мертва, такое сильное,
что равнялось отчаянию, заставило ее метнуться к
звонку. Горничная явилась и ответила на ее вопрос о
Джесси, что та отправилась принимать ванну. Тогда,
сказав, чтобы ей принесли кофе наверх, Моргиана
несколько успокоилась. Выпив три чашки кофе, она, по
своему расшатанному состоянию, по внезапно набегаю-
щим злым слезам, увидела, что должна уехать сего-
дня,— быть вдали, как бы умыв руки значительным
расстоянием. Немедленно принялась она собираться,
вызвала прислугу, распорядилась готовить автомобиль
и передать Джесси, что через час уезжает в «Зеленую
флейту». «Постепенно первое, самое сильное впечатление
отойдет,— рассуждала Моргиана.— Я — больная после
кризиса, о котором знаю одна я».
Между тем, узнав, что сестра собралась ехать, Джес-
си захотела было пойти к ней, но раздумала; лишь
велела сообщить себе, когда Моргиана выйдет садиться
в автомобиль. «Бог с ней,— размышляла Джесси,— она
правда несчастна до содрогания, потому что с такой
страстью погрузилась в свое уродство, хотя я к ней
привыкла и ничего особенного не нахожу. Особенное
лишь то. что мы ни в чем не похожи. Пусть едет, так
будет лучше для нее и меня».
Обычно автомобиль подавался к внутреннему подъ-
езду, на аллею круглого цветника; так подан был и
теперь. В это время Джесси получила от Моргианы
записку с сообщением об отъезде и с приглашениями.
«Она не хочет видеть меня»,—сказала Джесси и, рас-
сердись, решила не провожать Моргиану, но, как всег-
223
да, смилостивилась и пошла на подъезд. Стараясь быть
веселой и приветливой, Джесси встретила выходящую,
в сопровождении слуг с чемоданами, сестру, сказав:
«Бежишь? В «Зеленую свою флейту»? Живи там спокой-
но и к нам заглядывай. Я приеду к тебе».
Она взяла Моргиану под руку и шла так, стараясь
шагать нога в ногу.
Пристально взглянув на нее, Моргиана, удивясь сама
себе, не смогла удержать улыбку. Хорошенькая, как
цветок, девушка сияла ей глазами в глаза, надувая
пузырем щеки и подмигивая. Улыбка утоленного зла
сощурила глаза Моргианы, как нож, пробивший протя-
нутую шалить детскую руку; по всему ее телу прошла
мутная дрожь, и она стала далекой, бесчувственной;
даже смогла сказать снисходительным тоном старшей:
«Сообщай о себе; не забудь предупредить, если вздума-
ешь приехать. Будь здорова; прощай!»
Джесси заметила ее усилие говорить естественно и
отпустила руку сестры. Чтобы отвлечься, она затеяла
постоянную свою игру с шофером Слэкером, предвари-
тельно поцеловав Моргиану, которая уже усаживалась:
— Слэкер!
— Есть!
— Мотор?
- Есть!
— Бензин?
— Есть!—отвечал, уже помедлив, Слэкер; он был не
совсем в духе, так как проигрался вчера.
— Контакт?
— Есть!
— Контракт?
— Есть!
— Задок?
— Есть и задок, есть и передок,— ответил сумрачно,
всех рассмешив, Слэкер; однако на Джесси он сердиться
не мог, почему прибавил: — О карбюраторе забыли спро
сить.
— Верно,— сказала Джесси,— есть карбюратор?
— Есть!
— Ну вот, Мори,— объявила Джесси, смотря на
сестру против солнца из-под руки,—у него все есть! Так
что ты ни в чем не будешь нуждаться. Отправляйтесь!
224
Автомобиль обогнул цветник и выехал за ворота.
Сквозь решетку сада Джесси увидела, как Моргиана
взглянула на нее из-под шляпы, и взгляд этот не
понравился ей. «Ну, как хочет,— подумала Джесси,
побледнев от внезапного гнева.— Она знает, что я могла
бы сильно любить ее. Я вообще любить могу и хочу.
Коже, неужели я рада, что она уехала?»
Став пасмурной, Джесси с достоинством выпрями-
лась и вошла в дом.
ГЛАВА IX
Проводив сестру, Джесси не могла уже выйти из
дурного настроения. «Нормальна ли Моргиана? Не сле-
дует ли им разъехаться навсегда?» С этой мыслью,
никак не решая ее, она стала ходить по дому; хотя
приготовления к ремонту ограничили ее прогулку, она
нознаградила себя тем, что посмотрела, как ставят леса
и примеривают деревянные шаблоны для лепки карни-
зов. Наконец, усевшись в библиотеке, Джесси утвердила
локти между романом и коробкой шоколада, изучая
душевные движения по начертаниям автора, тронутого
плесенью демонизма. Половину перелистав, половину
прочтя, сказала она, зевая: «Чепуха! Вот чепуха!»—
и уселась в кресло, охватив колени руками.
«Так я устала от нее»,—сказала Джесси, подразуме-
вая сестру. Скучно и тускло было у нее на сердце, и
ничего не хотелось. Между тем прекрасный день звал из
всех окон к движению. В ответ его шумному блеску
Джесси сидела и молчала, как упавший смычок.
Не желая распускаться, она взглянула на часы и
ушла завтракать, но ела мало, причем пища казалась
вй не такой вкусной, как всегда. Думая разогнать
душевную оскомину ездой, она приказала заложить
•кипаж и выехала купить кружев. В экипаже Джесси
сидела нахохлясь, прикусив губу. Мрачно рассматрива-
ла она толпу, не находя в ней ни забавных, ни
живописных черт, ни материала для размышления.
Подъезжая к магазину, она нашла покупки ненужны-
ми; рассердилась и приказала кучеру повернуть назад,
что тот и сделал, выразив спиной изумление. Вскоре
Я «Джесси и Моргиана*
225
она увидела Еву Страттон, вышедшую из книжной
лавки, окликнула ее и позвала ехать, причем та внача-
ле отказывалась с шутливым возмущением, но, внима-
тельно посмотрев на девушку и став серьезной, взобра-
лась на сиденье.
— Я должна быть на одном частном докладе,—
сказала Ева,— но вид твой мне не нравится. Ты, Джес-
си, бледна.
— Я чувствую, что мне нехорошо,— отозвалась, жа-
луясь, Джесси,— но не пойму. Не простужена, выспа-
лась, а, между тем, хочется раздражаться.
Ева взяла ее руку, прохладную и вялую.
— Может быть, болит голова?
— Голова не болит, но ее давит. Слабость... Какая?
Ничто не трясет, ни руки, ни ноги. Это даже нс
слабость, а гадость. Ты поймешь, если вспомнишь чувст-
во от фальшивой ноты. Катценяммер.
— Я провожу тебя,— сказала Ева, подумав,— и если
опоздаю на доклад, то буду в глубине души рада, так
как обещала быть без особого желания. Я посижу у
тебя дома. Бывают эти штуки и со мной от неизвестной
причины. Если твои нервы устоятся, поедем к Жемчуж-
ному водопаду? Вельгофт устраивает пикник.
Кивнув глазами в знак, что подумает, Джесси ска-
зала:
— Хочу пить. Пить очень хочу. Вот и киоск. Остано-
витесь против этих бутылок! Мальчик, принеси мне
апельсиновой воды!
Она с наслаждением осушила стакан и дала знак
ехать.
— Когда уезжает твоя сестра?
— Сегодня уехала. Ева, я как-нибудь все расскажу
тебе, но не сегодня. Так хорошо поплескивает внутри
эта вода. Вот уж и лучше. Ясней видят глаза и епппс
легче. Иу-с, так что же у водопада?
Несколько ожпвясь, вступила она в обсуждение развле
чений пикника, и, когда подъехали к дому, лицо ее стало
опять полно света и свежести. Оставаясь задумчивой, она
прилегла на диван, а Ева, наблюдая за ней, просматрп
вала купленные сегодня книги и говорила о них.
— Намочи виски уксусом,— предложила она, заме
тпв, что Джесси тычет пальцем в висок.
226
Девушка отрицательно качнула головой.
— Дай мне, пожалуйста, зеркало,— сказала она и,
взяв от Евы ручное зеркало, внимательно рассмотрела
себя. Бледность прошла, но зрачки расширились и
запеклись губы.
С досадой отложив зеркало, Джесси стала думать
о пикнике. Хотя уже шатнуло ее ветром отравы, живость
ее воображения не померкла. Возможно ли не танцевать
при свете факелов, на фоне брызг звезд и теней? Все
это поманило Джесси; стараясь победить недомогание,
она позвонила, скомандовав Эрмине принести вина
и лимон. Услышав ее окрепший голос, Ева спросила:
— Тебе лучше?
— Если я не дам себе распуститься,— ответила
Джесси,—к вечеру ничего не останется.
Опустив в вино ломтик лимона, она потолкла его
ложечкой и, с вожделением посмотрев на стакан, стала
пить маленькими глоточками, приговаривая:
— Если хочешь быть счастливым, то питайся черно-
сливом, и тогда в твоем желудке заведутся незабудки.
— Как? Как?—вскричала Ева, хохоча над рассуди-
тельным речитативом девушки.
— Заведутся незабудки,— повторила Джесси, ути-
рая покрасневшие губы.
Самовнушение и вино поддержали ее. Через несколь-
ко времени Ева уехала, успокоенная относительно Джесси,
так как та оживилась и выглядела теперь хорошо; а
Джесси отправилась в туалетную комнату придумывать
платье для пикника. Выбросив из шкафов их содержи
мое, она стала примерять платья и, в разгаре своих
занятий, вдруг устала так, что у нее пропало желание
бегать по траве. Вялость и печаль охватили ее. Не
стерпев обиды, Джесси уронила голову на руки, распла-
калась и, топая ногой, старалась усмирить негодование
на несчастный день. Успокоясь, она сделалась опять
тихой и безразличной ко всему, так же, как было утром.
За час до обеда к ней заехала Елизавета Вессон в
сопровождении двух офицеров — Эльванса и Фергюсона.
Елизавета Вессон, девушка двадцати шести лет, была
неприятна Джесси за ее спокойное лицемерие и скуча-
ющий вид. Мало развеселили Джесси и спутники Вес-
сон: самовлюбленный Эльванс и бессодержательный
и*
227
Фергюсон — словоохотливый человек, не владеющий ис-
кусством беседы. Елизавету подослала Ева, чтобы со-
блазнить Джесси ехать к Жемчужному водопаду.
Сославшись на нездоровье, Джесси решительно отка-
залась. Радуясь отказу, Елизавета выразила глубокое
сожаление’ искренне пожалели о неудаче своего визита
Фергюсон и Эльванс, но в присутствии богатой Вессон,
поклонниками которой состояли ради ее богатства,
высказали свое сожаление сдержанно. Произошел обмен
фразами, которыми, как гвоздями, сколачивают искус-
ственное оживление. Оно стало более естественным,
когда начались колкости. Очень довольная, что Джесси
не будез на пикнике, Елизавета ласково заметила:
— Я страшно жалею, дорогая; вы, правда бледны,
но среди трав и цветов выглядели бы гораздо лучше.
— Почему? — серьезно спросила Джесси.
Не отвечая, Елизавета стала кротко смеяться, взгля-
дывая на мужчин, затем вздохнула и сказала, «браща-
ясь к Эльвансу
— Не правда ли, Джесси с ее милой безыскусствен-
ностью напоминает лесную фею?
— Вот именно,— мрачно кивнула Джесси.
— Царицу лесных фей,— любезно согласился Эль-
ванс, с намерением задеть Елизавету, выходка которой
была ему неприятна.
— Мы в царстве фей,— заметил Фергюсон, не дога-
дываясь, что этими словами, после сказанного Эльван
сом, отводит Елизавете второстепенное место.
— Кажется, мы кончим экскурсией в мифологию,—
вздохнула Елизавета,— для Джесси прямой выигрыш:
там все дриады и нимфы.
«О. ты хитрый, белобрысый зигзаг!» — подумала
Джесси, а вслух сказала:
— Жаль, Эльзи, что не могу сегодня составить вам
выгодный контраст с моей «безыскусственностью».
Враг зашатался, но снова открыл огонь.
— О, Джесси, милая, я вам завидую! Вам посчастли-
вилось найти какой-то средний путь между обществом
и само... хотением. Будь у меня меньше знакомых, я тоже
предпочла бы сидеть дома и читать что-нибуда>... Напри-
мер, «Одинокую красавицу» Аскррта или... Вообще, чи-
тать, мечтать...
228
Джесси подумала и небрежно сказала:
— Читать хорошо. Я купила интересную книгу «Ро-
ковой возраст». Не помню, кто автор.
Удар был нанесен крепко. Двадцатишестилетняя
Елизавета Вессон умолкла и, нервно перебрав веер,
предложила идти. Тут некстати Фергюсон начал запу-
ганно описывать место, выбранное для пикника, всех
утомил и был перебит Эльвансом, пожелавшим Джесси
скорее поправиться. Прощаясь, девушки поцеловались и
обменялись крепким рукопожатием. Наконец, все ушли.
«Правда ли, что я бледна? — подумала Джесси, под-
ходя к зеркалу.—Да, бледна; странно. Вероятно, теперь
бледна, после Елизаветы. Этакая змея! Поехать с ней —
несчастье; она под видом излияний начнет говорить
гадости обо всех».
Тут позвонил телефон. Ева вызвала Джесси.
— Ну, ты уговорилась с Эльзи? — спросила Ева.
— Елизавета была,— сказала Джесси,— стала меня
дразнить, а я ее отчитала. Хитрая, дрянная зацепа.
Я им всем сказала, что не поеду. Здоровье? Я здорова;
я только расстроена. Да, хотела ехать, а теперь не хочу.
По ты поедешь?
— Я собиралась ради тебя,— ответила, помолчав,
Ева.— Я откажусь.
— Что так?
— Должно быть, я домосед. Другое дело, если бы
поехала ты.
— Сложно, но непонятно. Ты добряша. Прощай по-
ка; завтра поговорим!
Аппетит Джесси стал капризен,— за обедом она
выпила стакан молока и съела пять апельсинов. Весь
день в доме звучало эхо ремонта: стучали молотки,
падали доски, хлопали двери. Она должна была тер-
петь этот шум, так как еще не решила, куда ехать
летом. Скудный выбор ее упирался в «Зеленую флейту»,
по там жить она не хотела; поселиться же у знакомых,
хотя бы самых интересных и милых, было не в ее
характере. Ее звали к себе Регарды; кроме того, звал
Тордул, отставной адмирал, имевший пять дочерей,
которые все нравились Джесси, но не настолько, чтобы
лсить с ними под одной крышей. Еще Джесси ожидала
письма из Гель-Гью, от школьной приятельницы. Если
229
к той не явятся ее родственники, ожидаемые с покор-
ностью существа, обреченного уступать, Джесси могла
поехать в Гель-Гью.
ГЛАВА X
Когда жара спала, дышать стало легче. Почувство-
вав себя сносно, Джесси выехала в гавань, на морской
берег, где лесная дорога, поднимаясь по скату, приводи-
ла к отвесной стене обрыва. Здесь, над развернувшимся
морем, было ветрено и высоко; но еще выше шумели
деревья; внизу шарил прибой; его белая полоса восходи-
ла и медленно соскальзывала с песка; там, под обрывом,
пролегала нижняя дорога. Экипаж остановился у ручья,
где кучер стал поить лошадей.
Отойдя к обрыву, Джесси ступила на заросший
травой край скалистой стены. Присев, она взяла камень
и кинула его. Камень понесся вниз и исчез; вдруг
обнаружил себя, стукнув по кучам гальки; можно было
различить сверху, как запрыгала галька. Джесси захо-
телось еще бросать камни. Она оглянулась на кучера
который смотрел в ее сторону, ей стало неловко забав-
ляться при нем, и она ушла за деревья. Здесь ей никто
не мешал. Собрав много камней, Джесси стала бросать
по одному и, замахиваясь по-женски, прямой рукой,
кидала через голову в море. Камень шел вниз дугой,
исчезал; видны были затем только его скачки по стука
ющим, как горох, кучам. Джесси кинула изо всей силы
камней десять, от чего заныло ее плечо. Вспомнив, как
бросают мужчины, она стала подражать их манере,-
зацепляя камень меж указательным и большим пальца
ми, а руку при броске сгибая в локте; нд, при се
неумении, локоть ударял в бок, а камень вылетал с
меньшей силой. Тогда стала она бросать по-прежнему,
вертя руку в плече. Ей нравилось, что камни делаются
как бы частью ее самой, живой частью, достигающей
головокружительного низа. Вдруг порыв ветра, поддан
сзади в затылок, сбил ее белую шляпу с атласной
лентой, полетевшую прямо перед глазами прочь, за
обрыв. Инстинктивно хватив рукой воздух, Джесси одно
мгновение была вне равновесия, так как потянулась
230
вперед. Она откинулась всем телом назад и свалилась
в траву, закрыв от страха глаза. Бездна заглянула в
нее. Так она 'лежала, стиснув руки и зубы, пока не
улеглось сердцебиение. Смерть пошутила.
Отдышавшись, Джесси сначала подобрала ноги, что-
бы чувствовать их подальше от обрыва, отползла и
лишь после того встала. Ветер растрепал волосы; они
щекотали ее лицо. Укрепив прическу, Джесси явилась
к экипажу без шляпы.
— Какой произошел случай,— сказала она куче-
ру,—большая птица, должно быть хищная, приняла
ленту за чайку, стащила с меня шляпу и была такова!
Она знала, что тот немедленно вызвался бы искать
пропажу, если бы узнал истину, но не хотела ни возни,
ни препирательств. Кучер быстро осмотрел небо и рас-
сказал случай с ребенком, которого потащил орел и
бросил в квашню с тестом.
Джесси вернулась в город; она устала и ослабела.
Мрачная, настроенная скептически, Джесси захотела
увидеть Еву, дом которой был ей почти по пути. Джесси
вошла в гостиную, где ее встретила Ева, сообщившая,
что собралось несколько человек. Вечер вышел удачен;
все оживлены, и, вообще, весело.
— Ты еще бледна,— сказала Ева.
— Опять я бледна?! — встревожилась Джесси.— Мне
это уже сказали сегодня. Очень бледна?
— Не... очень. Что же с тобой? Покажи язык.
— Вот язык,—Джесси высунула чистый язык и
увела его назад.— Прежде чем я войду, я сяду. Дай мне
пить, пожалуйста.
— Сейчас. Но чего? Воды с лимоном? Есть лимонад.
— Дай много воды, немного с вином.
Ева вышла и принесла напиток сама. Утолив жаж-
ду, Джесси сказала:
— У меня ничего не болит, но я чувствую себя
с транно,— как будто подменили мое тело: оно не смеет-
ся. А внутри — преграда, доска.
— Теперь, когда Моргиана уехала, ты отдохнешь,—
прямо сказала Ева.— Она зла и хитра.
Джесси выслушала это молча, понурясь; затем под-
няла расстроенное лицо, по которому к слабо улыбаю-
щемуся рту скользнула слеза.
231
— Ева, я отдохнула.
— Ты отойдешь, ты снова станешь сама собой,—
говорила Ева, идя с ней и гладя ее по спине.— Мне
хочется, чтобы ты вошла в наш кружок. Надеюсь, это
будет кружок.
— Я потеряла шляпу,— сообщила, оживляясь, Джес-
си,— разве я не сказала? Ветром — с обрыва в океан,
и она плавает там.
— Ужасно!
— Да, вот уж так.
Они вошли в небольшой зал, где было пять человек;
только что взглянувший на часы Регард; Фаринг, зна-
комый Евы по ботаническому музею, и Гаренн, автор
философских этюдов. Кроме мужчин, Джесси увидела
Мери Браун, служащую канцелярии музея, и Тизбу
Кольбер, девушку с тяжелым лицом, полную и сосредо-
точенную; она была секретарем профессора Миллера.
Джесси вошла прищурясь, как это понравилось ей
у одной дамы.
Ева познакомила ее со всеми, кроме Регарда, кото-
рый сказал: «Очень сожалею, что скоро должен уехать».
Как только Джесси вошла, она немедленно стала
центрам, что происходило всегда и к чему она не
прилагала никаких усилий. Она сама чувствовала это
по оттенку в улыбке мужчин, по тону краткого молча-
ния, наступившего как бы случайно. Джесси немного
смешалась, затем ей стало весело. Она встретила взгля-
ды женщин и поняла, что на нее приятно смотрети
Затем общее равновесие, нарушенное свежим впечатле-
нием, незаметно восстановилось, но уже «под знаком
Джесси». Ева, слегка ревнуя, что еще не раскрывшая
рта девушка оказалась главным лицом, сочла нужным
начать разговор шуткой:
— Бедная девочка приехала без шляпы. Как это
произошло, Джесси?
— О, так,— ответила Джесси не без кокетства,-
ветер дунул, и шляпа полетела в море! — Вспомнив испуг,
она серьезно прибавила: — Был момент очень неприят
ный. Я захотела ее схватить и чуть не полетела сама
с обрыва. Стала падать, но все-таки упала назад.
— Вы очень испугались? — спросила Мери Браун.
— Да, очень. Кровь ударила в голову.
232
— Интересно,— произнесла Тизба Кольбер безраз-
личным тоном взрослой, рассеянно наблюдающей ре-
бячьи глупости.
— Да ты, оказывается, спаслась от смерти!—вос-
кликнула взволновавшись Ева и, пересев к Джесси,
взяла ее руку.—А ты говоришь об этом так просто.
Я сама однажды чуть не попала под паровоз. Как он
проскочил мимо меня — не мшу даже представить; мо-
жет быть, я проскочила сквозь паровоз. Спас, конечно,
инстинкт, но решительного движения, каким спасаешь-
ся, никогда не припомнишь впоследствии.
Разговор об инстинкте постепенно перешел на живот-
ных. Джесси нравилось полное юмора лицо Фаринга,
который начал смешить собеседников рассказом о про-
делках своей собаки. Но она с нетерпением ждала,
когда он кончит, так как ее опять стала мучить
жажда. Наконец, Ева заметила, что Джесси водит
языком по губам и, кивнув ей, увела в буфет, где
присмотрела, чтобы Джесси напилась основательно. Она
подозревала не больше как малярию. Выпив ледяной
содовой, девушка успокоилась. Возвращаясь к обществу,
Ева рассказала, что ждет недавно приехавшего по
делам службы артиллерийского лейтенанта Финеаса
Детрея, своего дальнего родственника по матери. Она
отозвалась о нем как о недалеком и неинтересном
человеке, причем Джесси поняла, что Ева удержалась
от некрасивого слова «глуп».
Вернувшись, они застали Регарда на выходе: он
прощался. Одновременно уходила Тизба Кольбер, сразу
невзлюбившая Джесси и потерявшая надежду на обра-
щение разговора к опытам профессора Миллера, в
которых принимала участие. Выходя, Регард встретил-
ся в дверях с неизвестным офицером; ограничась покло-
ном, он пошел к выходу, а офицер появился в кругу
общего внимания.
Ева представила его, и он, медленно осматриваясь,
сел. Джесси увидела человека лет двадцати восьми,
среднего роста и правильного сложения. Темные волосы
его были коротки и густы. Серые, свежие глаза вполне
отвечали молчаливому выражению обыкновенного, здо-
рового и простого лица, в котором не было, однако, ни
самодовольства, ни грубости,— хорошее лицо честного
233
человека. Кланяясь, он был несколько неуклюж, но
улыбнулся, приподняв верхнюю губу, оттененную не
большими усами, так чисто и весело, как улыбается
человек, совесть которого спокойна.
Сделав замечание о погоде, Детрей подумал, что
перебил, может быть, интересный разговор, и пригото
вился слушать. В его беспритязательной готовности
немедленно сойти на второй план было что-то не
освобождающее внимания, а, напротив, усиливающее
внимание к нему, отчего некоторое время все ждали,
что заговорит он, по он молчал.
Присутствие офицера, хотя бы и родственника, ка-
залось Еве деликатным убожеством Так как Фарпнг
начал сообщать Гареппу политическую сплетню, Ева, в
качестве противоядия незатейливому присутствию Де-
трея, вернулась к вопросу, обсуждение которого полага
ла недоступным для артиллерийского лейтенанта.
— Сегодня вы начали, но не договорили о дружбе,—
сказала она Гаренну.— Тебя это интересовало, Джее
си,— помнишь ваши беседы? Ну, Гаренн, конечно, ваша
циничная теория должна быть расщипана. Мы с Джее
си пойдем на вас в штыки.
— Я думал, что высказался вполне,— ответил Га-
ренн.— В настоящее время моменты дружбы существуют
за трапезой, в крупных банкротствах да еще между
панегиристом и юбиляром.
— Женщины легко делаются приятельницами,—
сказала Мери Браун,— а у мужчин это связано, очевид
но, с хорошим обедом.
— Приятели — особое дело,— заметил Фарпнг.— При
ятельство — простой промысел, иногда очень выгодный.
— Женщина и мужчина делаются друзьями в браке,-
сообщила Ева,— если же этого не происходит, вина не
на нашей стороне. Джесси хочет что-то сказать.
— Что же сказать,— ответила девушка.— Чего хо
чется, то должно быть. Раз ее хочется — такой горячей
дружбы,— значит, она где-то есть. А так хочется иногда!
— Вы правы! — неожиданно ответил Детрей.
Все взглянули на него, ожидая развития этих слон,
но он, считая свою роль оконченной, снова приготовился
слушать. Молчание тянулось, пока Ева не сказала Детрсю
— Детрей, жестоко отделываться парой слов; мы ждем
234
Он усмехнулся и слегка покраснел. Его мысль о любви-
дружбе была совершенно ясна ему, но так сложна, что
выразить ее он не мог.
— Я имею в виду женщину-подругу,— сказал он
свою мысль словами, слабо напоминающими действи-
тельную его мысль о близости, незаметной и неразрыв-
ной.—Для мужчины это совершенно необходимо.
Джесси с удивлением посмотрела на него.
— Вы ошиблись,—мягко сказала она,—я не о том...
не то хотела сказать.
— В таком случае прошу меня извинить,— быстро
ответил Детрей. Он смутился.
— Я хотела сказать,— продолжала Джесси,— что
где-нибудь настоящая дружба существует и интересно
бы на нее посмотреть.
— Конечно,— сказал Детрей, снова становясь в тень.
Джесси с досадой повернулась к Гаренну, который,
помедлив, заговорил:
— Когда я думаю о женщине-друге, не о жене, не о
возлюбленной, а о друге, в охлаждающем смысле этого
слова, мне неизменно представляется лицо Джиоконды.
Довольно трудно говорить о ней, не имея перед глазами-
— Но она есть,— сказала Ева.—Я принесу миниа-
тюру, копию, купленную Страттоном в Генуе. По общему
мнению, сходство с оригиналом велико.
Довольная, что разговор поднялся на прежнюю высо-
ту, тем отстраняя в нем Детрея, которого следовало
наказать за его грубую, архаическую профессию,
Ева ушла, а Гаренн сделал еще несколько замечаний
о дружбе, доказывающих его мнение о ней как о кра-
сивой ненормальности. Ева принесла картинку в бар-
хатной рамке, величиной с книгу. Все осмотрели знаме-
нитые поджатые губы Джиоконды. Когда пришла очередь
Детрея, он взглянул на изображение и сказал, переда-
вая миниатюру Джесси:
— Да, очень похожа. Я видел портрет этой женщи-
ны на папиросных коробках.
Ева вздрогнула, а Джесси притворилась, что не
слышит. Между тем, она была в восхищении.
Наступило сосредоточенное молчание.
— Портрет изумителен,—продолжал Гаренн.—Суще-
ствует мнение, что художник имел в виду некий синтез.
235
Но, тем не менее, перед нами лицо с тонкой и сильной,
почти мускульно выраженной духовностью, которая не
может удовлетвориться дружбой женщины. В этих чер-
тах я вижу знак равенства между нею и неизвестным,
достойным. Совет, помощь, анализ и руководство, хлад-
нокровие и мудрость — все дано в этом лице и позе,
выражающих замкнутое совершенство.
Он продолжал в том же духе пристрастной импро-
визации, что, желая женщину-друга, мужчина ищет
качеств, мысль о которых возникает перед лицом Джио-
конды.
Фаринг согласился с ним, так как не имел собствен-
ного суждения. Мери заметила, что Джиоконда не
очень красива. Ева весело и возбужденно выжидала
сказать, что «Джиоконда не портрет, а мировоззрение».
Наконец, она сказала это.
— Вероятно, мы кажемся вам скучны, Детрей,—
прибавила она,— со своими рассуждениями о давно
умершей итальянке?
— Напротив,—Детрей взял снова картинку и вни-
мательно ее рассмотрел.— Нет скуки в таком опасном
лице. Женщина, изображенная здесь, опасна.
— Почему? — спросила Ева с удовольствием.
— Мне кажется, что она может предать и отравить.
Гаренн тревожно вздохнул; Ева досадовала; Мери
посмотрела на Еву и Гаренна; Фаринг, хотя был равно-
душен к искусству, нашел мнение Детрея неприличным,
а Джесси рассмеялась. Ответом Детрею было молчание;
он правильно понял его, выбранил себя и, положив
картинку, снова приготовился слушать.
Джесси стало его жаль, поэтому она сочла нужным
вступиться.
— Вы правы,— громко сказала она, всех удивив
своими словами,— точно такое же впечатление у меня.
Эта женщина напоминает дурную мысль, преступную,
может быть, спрятанную, как анонимное письмо, в бу-
кет из мака и белены. Посмотрите на ее сладкий,
кошачий рот!
— Джесси! Джесси! — воззвала Ева.
— Вы шутите! — сказал Гаренн.
— Как же я могу шутить? Я всегда говорю, что
думаю, если спор.
236
— Джесси не лукавит,— вздохнула Ева, любуясь ее
порозовевшим лицом,— но как мы все различны!
— Я вам очень признателен,— сказал Детрей, отры-
висто поклонившись девушке.— Теперь мой левый
фланг имеет прикрытие.
— А правый? — возразил Гаренн, сидевший по пра-
вую сторону от Детрея.— Я выстрелю. Вы попросту
клеветник, хотя, разумеется, честный, как и ваша пыл-
кая соумышленница. Эпоха, когда жил да Винчи,—
эпоха жестокости и интриг,— невольно соединяется ва-
ми с лицом портрета.
— Положим,— возразила Мери,— а «Беатриче» Гви-
до Рени?
Джесси сказала:
— Приятную женщину не мог нарисовать человек,
смотревший на казни ради изучения судорог; он же
позолотил мальчика, и был он вял, как вареная рыба.
Я не люблю этого хитрого умозрителя, вашего Винчи.
— Искусство выше личного поведения,— заметил
Фаринг.
— Выше или ниже,— все равно,— объявила Джесси,
успокаиваясь.— Мне нравится Венера. Та — женщина.
Большая, отрадная, теплая. Если бы у нее были руки,
опа не была бы так интересна.
— Венера Милосская,— сказал Гаренн.— По преда-
нию, царь Милоса велел отрубить ей руки за то, что
видел во сне, будто она душит его. Успокоительная
женщина!
Джесси залилась смехом.
— Отбил, я думаю, сам скульптор,— сказала девуш-
ка сквозь кашель и смех.— Он думал сделать лучше, но
не успел. Ева, у меня разболелась голова, и я поеду
домой.— Она коснулась волос.— Смотри, я забыла, что
шляпу мою сдунуло в море!
— Вот странная вещь,— воскликнул Детрей,— вы
потеряли шляпу, а я нашел шляпу. Я ехал от Ламмери-
ка нижней дорогой и увидел на щебне шляпу с белой
1СНТ0Й.
Вскочив от изумления, Джесси уставилась на Детрея
огромными глазами.
— Так неужто моя?—сказала она со стоном и смехом.
Не менее взволнованный, Детрей заявил:
237
— Сейчас вы ее увидите. Я хотел сказать, как
пришел, но заговорился. Неужели я нашел вашу шляпу?
Она в передней, завернута. Она цела.
Он быстро вышел.
— Если так,— сказала Ева,— то ты, Джесси, дочь
Поликрата!
— Ах, я хочу, чтобы это была не моя! — сердито
сказала Джесси, устав от неожиданности и, в то же
время, нетерпеливо ожидая возвращения Детрея.
— Почему? — спросил Гаренн.
— Нипочему. Так.
В это время вошел Детрей; развернув газету, он
показал, при общем веселом недоумении, подлинную
шляпу Джесси. Она была цела, чуть лишь запылена.
Как ни усиливалась девушка быть иронически при-
знательной, все же должна была рассказать Детрею
историю со шляпой. Она сделала это, кусая губы, так
как ей стало смешно. Найдя происшедшее очень стран-
ным, Джесси под конец расхохоталась и, блестя глаза-
ми, надела неожиданную находку.
Торопливо простясь со всеми, Джесси вышла и при-
ехала домой к одиннадцати часам. По приезде она
немедленно потребовала воды; у нее была нехорошая,
больная жажда. Немного отдохнув, но все еще слабая и
неспокойная, девушка разделась и, накинув пеньюар,
села к зеркалу расчесать волосы.
«Какая скверная бледность»,— сказала Джесси, на-
клоняясь, чтобы лучше рассмотреть себя. До сих пор ее
болезненные ощущения были смутны, но вид бледности
заставил ее почувствовать их отчетливее. Тревога, по-
давленность, тяжесть в висках,— чего никогда не было
с ней,— испугали Джесси мыслью о серьезном заболева-
нии. Одновременно и тоскливо думала она о Детрее,
шляпе и Джиоконде. Эти мысли бродили без участия
воли; она лениво отмечала их, допуская, что могут
явиться еще разные другие мысли, прогнать которые
она бессильна. Джесси не знала, что ее организм погру-
жен в единственно важное теперь для него дело —
борьбу с ядом. Бессознательно участвуя в этой борьбе,
она отсутствовала в мыслях своих и не могла управ-
лять ими. Хотя были они нормальны, но проходили со
странной торжественностью.
238
Надеясь, что все кончится сном, Джесси улеглась в
постель; беспокойно ворочаясь, заснула она с трудом.
Несколько раз она просыпалась в состоянии дремучей
сонливости, жадно пила воду и, ослабев, укладывалась
опять, то сбрасывая одеяло, то плотно закутываясь.
Сны ее были ярки и тяжелы.
Проснувшись окончательно в шесть, Джесси поняла,
что заболела, и приказала горничной вызвать к телефо-
ну Еву Страттон; взяв поданную ей в постель трубку
Джесси попросила прислугу Евы передать той, что
просит ее приехать, как только встанет.
Ева приехала в семь часов. Они посоветовались и
решили вызвать доктора Сурдрега, одного из лучших
врачей Лисса.
ГЛАВА XI
X
Происшествие со шляпой Джесси заняло гостей Евы
по крайней мере, на полчаса; всех удивляло редкое
совпадение. Сам Детрей был приятно озадачен этим
веселым случаем; затем ему показалось, что все подшу-
чивают над ним. Его приподнятое настроение исчезло,
тем более, что хозяйка улыбалась, но о находке не
упоминала. Действительно, Ева Страттон, мечтающая о
вечерах страстных, горячих споров, насыщенных слож-
ной работой мысли,— после которых все кажется зна-
чительным, как в судебном процессе,—получила вместо
того офицера и шляпу. Она строптиво решила пригла-
шать отныне людей только «взыскующих града». При ее
возрасте это был, конечно, особый вид ребячества, объ-
ясняемый неудачным браком, но Ева серьезно относи-
лась к своим этим стремлениям и уважала себя за них
а Детрея не уважала, что он скоро если не почувство-
вал, то подумал.
Раздумывая над этим, Детрей приписал все шляпе
Джесси, но не мог понять сложного хода женской
мысли, а потому на!дел, что, по-видимому, пора уходить.
Он встал; желая смягчить самое себя, так как была
виновата, Ева прошла с ним к выходу. Оба думали об
одном и том же, а потому, желая выцарапать романти-
ческий штрих, Ева сказала:
239
— Вам понравилась моя Джесси?
— Да,— не сразу ответил Детрей, прямо смотря на
Еву и неловко, но открыто смеясь,— да, очень понрави-
лась. Удивительно милая и особенная.
— Вы красноречивы,— заметила Ева, качая голо-
вой— Но не рассчитывайте, что я скажу ей об этом.
— Конечно — воскликнул Детрей с испугом.— Я на-
деюсь. Тем более, что вы с ней очень подходите друг
к другу.
— Тем более?..
— Право, Ева, я разучился, за три года в Покете, не
только говорить, но и думать. Я могу спутать такие
слова, как «бак, мак и табак».
— Да,— сказала Ева, серьезно, ничуть не упрекая
себя за выдумку,—Джесси Тренган прекрасная девуш-
ка. Кое-кто медлит, но я уверена, что осенью она
обвенчается.
Детрей со смехом поцеловал Еве руку.
— Всякая история имеет конец,— сказал он,— будем
надеяться, что история Джесси окончится благополучно
и скоро.
— Если захотите увидеть меня, пользуйтесь телефо-
ном. Уговоримся. Вы не скучали?
— Нет. Я с большим интересом слушал. В Покете мы
плохо себя ведем,— жизнь и служба однообразны.
— Но стройны, как ваш мундир? Мое представление
о военной службе таково: прямая линия и «ура»!
— До известной степени,— ответил Детрей, морщась.—
Прощайте!
Они расстались. Детрей жил в Ламмерике, в деревен-
ской гостинице, заканчивая топографические поручения
относительно окрестностей и реки. Солдаты, приехав-
шие с ним, квартировали в домиках местных жителей.
Было поздно возвращаться домой, тем более, что под-
нялся ветер и звезды исчезли.
Выйдя на улицу, Детрей отвязал лошадь, привязан-
ную возле подъезда, и, утвердясь в седле, поехал шагом,
размышляя о Джесси.
«Да, я не встречал таких девушек,— сказал Детрей
сам себе.—А теперь я знаю, что они есть. Она может
поманить—и пойдешь далеко,— за тысячи миль. Вот на
редкость славная девушка!»
240
Он перебрал все женские знакомства, отпущенные
ему судьбой, и только в трех случаях нашел отдаленные
черты, чем-то напоминающие Джесси; причем один слу-
чай падал, странно сказать, на старушку, второй — на
малолетнюю девочку и лишь третий соответствовал
возрасту Джесси. Это была жена капитана Гойля,
сердечная и нервная женщина, которая иногда бегала
по столу. На вопрос, зачем ей это нужно, она отвечала:
«Не знаю, но в домашней обстановке это действует
освежительно. Вы попробуйте». Старушка, о которой мы
упомянули, была некогда его квартирной хозяйкой; она
сама приносила обед; ее когда-то красивая, а теперь
сухая рука дрожала, ставя тарелку, и она произносила
одни и те же неизмененные, торжественные слова:
«Кушай, голубчик». После такого обращения Детрей
съедал все, как бы много она не ставила. Что касается
девочки, то ей едва ли было три года, и он ее никогда
ранее не видал. Девочка, опередив няньку, решительно
пошла навстречу Детрею и, охватив его ноги, сказала
тоненьким, убедительным голосом; «Дядя, пойдем к нам».
Все остальные его встречи были развлечением или
обязанностью.
Решив провести ночь в городе, Детрей, однако, спать
еще не хотел. К его услугам всегда был диван одной из
полковых канцелярий; он поехал туда, убедился, что
его место не занято никаким странником, и, потолковав
с дежурным о новостях завтрашнего приказа, отпра-
вился в дивизионный клуб. Недавно все получили жа-
лованье, а потому народу было много в баре и в
карточной. Детрею было приятно ходить среди охмелев-
ших групп со своим особенным настроением, о котором
никто не знает. Он встретил знакомых, между ними —
бывшего сослуживца Тирнаура, и сел с ним за отдель-
ный стол.
— Итак, вы еще не женились,— сказал Тирнаур,
плотный человек с веселыми, соглашающимися глазами,
смотря на руки Детрея.
— Нет, как и вы...
— Я был близок,— ответил Тирнаур,— не знаю, жа-
лею я или нет, что дело расстроилось.
— Самые эти слова ваши подозрительны,— сказал,
подходя к нему, худой, белокурый офицер в пенсне.—
241
Я вас встречал,— обратился он к Детрею,— в суде, вы
были свидетелем.
— О, да,— сказал Детрей, вспомнив имя офицера.—
Садитесь за наш стол, Безант.
— Вчера я дал слово больше никогда не играть,—
сообщил Безант, усаживаясь,— но сегодня я как-то
забыл об этом. А мои партнеры не знали, и, черт меня
побери, если я еще когда-нибудь буду прикупать к пи-
ковому тузу!
— Я слышал, что Джонни Рокерт прикупал не
с большим успехом,—сказал Тирнаур.
— Гораздо успешнее. Его выручила жена, сказав по
телефону, что в доме пожар.
— Но в следующий раз она должна будет вызвать
землетрясение?
— Она сделает больше, чего нельзя сказать об Анне
Сульфид, которая проигрывает все жалованье своего мужа.
— Все в своем роде хороши. Но что же мы будем пить?
— Я приказал подать бутылку рома,— сообщил Детрей.
— Вы оптимист,— сказал Тирнаур,— я не так само-
надеян и ограничусь шампанским.
— Дайте виски и соды,— обратился к слуге Безант,
а затем окликнул молодого артиллериста, который,
засунув руки в карманы, проходил мимо с сосредото
ченным видом:
— Не хотите ли посидеть с нами, Леклей?
— Хочу,— сказал артиллерист и уселся.
Все эти люди были знакомы друг с другом; Леклей
пожал руку Детрея и был отрекомендован ему Безаи
том как лучший стрелок по голубиным садкам. После
того все принялись пить.
— Покончим с этим и составим партию в винт,
предложил Тирнаур.
— Я согласен,— сказал Детрей.
— Не лучше ли поставить в баккара? — спроси»
Безант.— Слышите, какой шум!
— Там мечет фон Вирт,— сообщил Леклей вскользь
и со значением.
— А—сказал Безант, и все умолкли.
— Детрей, расскажите о Медалуте,— обратил»’ »
Тирнаур.— Ему предсказывали, по крайней мере, динн
зию. О нем не слышно теперь.
242
— Медалут застрелился,— сказал Детрей.
— Не может быть! — вскричали слушатели.
Детрей продолжал:
— Медалут был послан в Гель-Гью ревизовать ору-
жейные мастерские и среди хлама нашел старинный
пистолет. Он обратил внимание, что не может разгля-
деть травку фамилии мастера. Через месяц он был
вынужден обратиться к врачам, и ему предсказали, что
он может ослепнуть. Некоторое время он курил опиум;
потом зарядил пистолет пулей и покончил с собой.
— Однако,— сказал Безант.
Дым четырех сигар застлал лица беседующих.
— Я знал его,—проговорил Тирнаур.—Ему всегда что-
то мешало жить, хотя он участвовал в шести экспедициях
и не был ни разу ранен. Как твои малютки, Леклей?
— Как всегда; и, как всегда, ждут.
— Вот мысль,—сказал Брезант,—дело идет, я вижу,
о Розите и Мерседес. Я страшно давно не был в их дома
— Что скажете вы, Детрей, так проницательно
улыбнувшийся?—спросил Тирнаур.
— Лучше я буду с вами, чем мне вступать в тщет-
ную борьбу с пружинами клеенчатого дивана,— сказал
Детрей.—Я живу в Ламмерике и пристроился на эту
ночь в канцелярии.
— В таком случае устроим сбор,— предложил, во-
одушевляясь Брезант.— Хотя я и прикупал к пиковому
тузу, однако начну первым.
Он положил на тарелку золотую монету; все осталь-
ные сделали то же самоа Слугу было наказано уло-
жить в корзину сыр, фрукты, консервы, конфеты и
двенадцать бутылок; затем все это слуга снес в автомо-
биль Безанта, и компания отправилась на шоссе, среди
садов которого находился дом с обещанными Леклеем
Розитой и Мерседес. Когда Детрей усаживался, ему
что-то мешало отдаться беспечной болтовне, как если
бы он ехал прямо от Евы Страттон. Но автомобиль
выругался, и ощущение помехи исчезло.
Проехав мимо кавалерийских казарм, автомобиль
кинулся влево, на глухие огни окраины, и, резко вертя
руль на поворотах, Безант доставил компанию к началу
шоссе, где стоял скрытый деревьями одноэтажный кир-
пичный дом, погруженный во тьму.
243
Машина остановилась, и, как только ее шум затих,
путешественники увидели, что по щелям веранды пере-
секлись линии света.
— Они еще спят,— сказал Безант, входя на веранду.
Окно открылось, и в нем показалась полуодетая
женщина; прикрывшись веером, она крикнула:
.— Уже неделя, как мы питаемся только одной
яичницей!
— Неужели?—сказал Тирнаур.
— Ах, это вы, Тирнаур! Розита дома. Розита, неуже-
ли ты спишь?
— Пусть они подождут, пока я оденусь! — донесся
из глубины женский голос.
Леклей с Детреем внесли корзину и поставили посре-
дине веранды.
— Корзина! — вскричала невидимая Розита, которая
сама отлично видела все.— Тут что-то есть!
— Да, это не яичница,— сказал Тирнаур.
— Тирнаур—хороший! Тирнаур—ангел!—закричали
женщины, и окно опустело, а офицеры уселись на перилах
и стульях, прислушиваясь к суете за окном, которая скоро
кончилась; Розита открыла дверь и впустила гостей.
Розита и Мерседес были цирковые наездницы, кото-
рые отстали от труппы благодаря неверному покрови-
тельству одного местного богача, зажились и разлени-
лись. Мерседес, двадцати шести лет, выше среднего
роста, была раздражительна, смугла и черноволоса;
Розита, в противовес ей, сметливая и покладистая,
имела рыжие волосы и скромное лицо с толстыми
губами, выдающими африканского предка. Они вышли
к гостям в приличных муслиновых платьях; на Розите
было розовое, на Мерседес — голубое.
— Что же, вы нас будете угощать яичницей?--
спросил Леклей.
— Не хотите же вы, чтобы мы сами стряпали! — отвс
тила Мерседес.— Наша прислуга Салли ушла на всю ночь,
а другой прислуги мы не имеем. Съедим, что привезено.
Ойи расправили скатерть, на которой валялись карты,
и потрузили руки в корзину, а Детрей сел в стороне,
осматриваясь. Хотя его уже познакомили с хозяйками, они
еще не признавали его заслуживающим внимания, так как
не он был главным лицом. Тон давали Тирнаур и Леклей.
244
Поэтому Детрей сел, осматривая большое помещение,
служившее одновременно гостиной и столовой; в углу шел
проход ко второй комнате, где стояли кровати, а третья,
справа от веранды, была пуста и лишена мебели. В углу
помещалось пианино; два кресла у туалетного стола,
заваленного банками и альбомами; по стенам были при-
биты веера и куски ткани; несколько вееров валялись на
ковровом диване. За спиной Детрея белый с розовым
какаду перевернулся в кольце и, проскрипев клювом,
сказал с заученным выражением: «Алло, старый дурак!»
Стараясь не обращать на себя внимания, Детрей
воспользовался тем, что Мерседес отправилась с Безан-
том ставить автомобиль, для чего следовало открыть
ворота, иначе мошенники могли увести машину, а Тир-
наур и Леклей передавали Розите бутылки, и вышел
через пустую комнату на двор к кухне. Она оказалась
не запертой. Детрей усмехнулся, открыл дверь и разы-
скал свечу, которую тотчас зажег. В углу кухни стоял
ящик, набитый соломой и яйцами, так что Мерседес
была безусловно права. Кучи скорлупы валялись вдоль
стен, привлекая рои мух.
Индивидуальная вылазка Детрея объяснялась тем,
что он страшно проголодался, кроме того, он хотел
сделать сюрприз компании, подав пламенную яичницу,
кроме сыра и ветчины, по существу скучных. Разыскав
связку лука, Детрей очистил две луковицы, искрошил,
перемешал на большой сковороде с солью, полил месиво
сливочным маслом из плетеной бутылки, разбил десят-
ка два яиц; после того он зажег патентованную спир-
товку и поставил сковородку на венок синих огней. Вся
процедура заняла не более десяти минут; уже яичница
шипела и пузырилась, как за спиной Детрея раздались
глубокомысленные слова: «Главное, чтобы не подгорела».
Он обернулся, увидев Безанта, Тирнаура, Леклея, Рози-
ту и Мерседес; все они почтительно выстроившись,
наблюдали стряпню.
— Смотрите не передержите,— сказал Тирнаур.— По
всем справочникам яичница не должна жариться долее
четырех минут.
— Да, без лука,— возразил Детрей.
— Ах, она с луком—сказал Безант,— в таком слу-
in е можете мне не ставить прибор.
245
— Боже мой! Опять нас на ту же диету — вскрича-
ла Розита,— но вы, в наказание, съедите ее сами всю!
— Ну, я ему помогу,— сказала Мерседес.
— И я—воскликнул Леклей.—Я тоже хочу яичницы!
— Пустите, теперь мы достряпаем,— заявила Розита
и оттеснила Детрея.
Наконец, сковорода была перенесена в комнату, и
кушанье разошлось по тарелкам, причем женщины еже-
минутно вскакивали, спохватываясь о вещах, которые,
по безалаберности их жизни, находились в разных
углах; с трудом разыскали ложки и ножи. Однако
механический штопор лежал на видном месте, и Леклей
открыл все бутылки; вино ударило в головы, и попойка,
а с ней разноголосая болтовня прочно утвердились в ти-
хом доме на безлюдном шоссе. Но Детрей, хотя он и
делал усилия попасть в тон, не был ни пьян, ни свой
здесь; никто не знал этого; он это чувствовал сам.
Сыграв на мандолине две арии, Детрей встал с дивана
и перешел в кресло; на столике перед ним лежал тяже-
лый альбом. Едва он раскрыл его, как Мерседес, внимание
которой к этому человеку внезапно усилилось, подошла
и, став у его плеча, сзади, добродушно сказала:
— Какой грустный! Устал от яичницы! Что же, вы
не прочь поухаживать?
— Поухаживать.. За кем?—рассеянно ответил Детрей.
Она стояла совсем близко, так что его плечу стало
тепло. Однако ощущение таинственного подарка но
покидало Детрея, и он был снова такой, каким вышел
от Евы Страттон.
— Ну, разумеется, если я говорю с вами..
Мерседес не договорила и отодвинулась.
— Тирнаур весь вечер вспоминал вас,—сказал Детрсй
и перевернул страницу альбома.— Вот это я, с обручем,-
сообщила Мерседес, раздраженно дыша, от чего ее слоил
стали отрывисты.— Это же я, с лошадью. Там—Розита
Она же в пантомиме «Щуки и караси». Хотите вина?
Нет?! Ну, вас не поймешь.
Мерседес ушла, размахивая веером, как мечом. Да
трей оглянулся и увидел, что она, подбоченясь, налива
ет себе полный стакан; в это время Розита, сидя между
Безантом и Леклеем, заставляла угадать, в какой рука
у нее орех.
246
Детрей, несколько смущенный, присоединился к об-
ществу. Взглянув на него пустыми глазами, Мерседес
выпила еще один стакан и с силой выдернула бутылку
из рук Тирнаура, который хотел помешать ей налить
третий стакан. Впрочем, бутылка была почти пуста, и
она бросила ее через плечо. Попугай крикнул: «Выпьем,
черт побери!»> — и разразился хохотом.
— Теперь она будет скандалить,— шепнул Тирнаур
Детрею,— увы, постоянная история.
Мерседес была бледна и молчала. Все посмотрели на
нее. Вдруг она сорвала скатерть со стола так быстро и
ловко, что гости едва успели вскочить,— и все бутылки,
стаканы, сковорода,— весь ералаш пьяного угощения с
грохотом полетел на пол.
— Напилась-таки?— злобно сказала Розита, стирая
г платья брызги вина.— У! Я тебя ненавижу!
— Пусть он уйдет! Пусть уйдет! — взвизгивала Мер
седее, вырываясь из сдерживающих объятий Тирнау
ра.— Как он смел распоряжаться на кухне?! Он подлец!
Зачем его привели? Пусть убирается ко всем чертям
или я сию минуту зарежусь!
— Да, надо уходить,— сказал Бизанту Детрей.—
Когда я уйду, она успокоится.
— Что-нибудь произошло между вами? — осведомил
ся Леклей.
— Решительно ничего!
Между тем скандалистку уговорили выйти в сосед-
нюю комнату. Уходя, Детрей заглянул туда и увидел,
что Мерседес, мрачно всхлипывая, курит, сидя на стуле
рядом с Розитой, которая ее уговаривала и утешала.
По-видимому, мир был уже недалек.
— Убрался этот? — сказала Мерседес подруге.
— Уже ушел,— сказала Розита.— Напудрись и иди
»уда. Ведь просто смешно!
— У-у, негодяй,— прошипела Мерседес, стуча кула-
1«»м по колену.
Детрей поморщился и, распрощавшись с приятелями,
йплел на шоссе. Немного светало; когда через полчаса он
шился к канцелярии, где хотел ночевать, наступило утро.
(<н на свою лошадь, Детрей поскакал в Ламмерик.
Чувствуя, что сегодня работать не способен, он, приехав
|»>мой, опустил шторы, разделся и моментально уснул.
247
ГЛАВА ХП
Природа обычно ставит противовес безобразию челове-
ка в самих чувствах его; если хотя что-нибудь хорошо у
обойденного привлекательностью,— глаза, ноги, волосы и
голос, ему часто довольно и этого утешения. Иные на-
граждены беспечностью или же добротой и умом. Нако-
нец, самообольщение, внушение себе обладания качества-
ми иного порядка: талантом, тонкостью, оригинальностью,
способностью вызывать безотчетную симпатию. Безобразие
уступает, сглаживается, если такие качества существуют
действительно; если же таких нет, не редкость встретить
грустное снисхождение к слепоте и грубости окружающих.
Этот более чем сложный вопрос решается привычкой,
самомнением и благородством, безотносительно к ре-
зультатам решения. Исключения трагичны и редки;
такое исключение составляла Моргиана Тренган, знав-
шая себя без иллюзий, с точным пониманием, чем стала
бы ее жизнь, будь она нормальной молодой женщиной,
и с сознанием телесной тюрьмы, которая так же изуро-
довала ее, как это бывает со страстным и злым узни-
ком, посаженным на всю жизнь.
Моргиана выехала в «Зеленую флейту» с решением
не возвращаться до окончательного ухудшения здо-
ровья Джесси. Неизбежность провести несколько по-
следних дней возле постели отравленной сестры мало
страшила ее в том смысле, что она могла бы выдать
себя или навлечь подозрение. Никто не ожидал от нм»
ни рыданий, ни бурного горя, и, при странностях <*
характера, такие естественные чувства могли бы вы-
звать недоумение. Сдержанность и печаль — вот были
вся ее несложная роль, тем более, что отравление
сделало для нее Джесси чужой. Давно уже Джесси
была не сестра ей, а боль в образе молодой, красивой
девушки. Она думала теперь о Джесси, как о прошел
шей боли. Моргиана много раз убивала и хоронила <ч»
Действительность не была разительней ее страшит
грез,— была она проста и черна, как проколовшим
бумагу точка, поставленная в конце письма, полнот
ненависти. Что ненависть и любовь сродни,— неверно*»
мнение; его единственная ценность в том, что оно
заставляет думать. Любовь есть любовь.
248
Моргиана была оглушена и спокойна. Постепенно ее
дыхание стало глубже, движения увереннее; у нее не
было полного сознания происшедшего, и она не добива-
лась его. Устав от волнений, она начала думать о
недалеком богатстве, так как после смерти сестры ей
предстояло получить такую сумму, с которой легки
всякие перемены. Уже обдумала она, как поступить,
если ее замучит раскаяние; на этот случай она решила
обратиться к гипнотизеру и, не жалея денег, заставить
себя забыть. Перспектива денег оживила ее; хотя не это
она имела в виду, подготовляя смерть Джесси, но
богатство, естественно, вытекало из преступления. Она
могла уехать в другую часть света, внимательно изу-
чить общество мужчин и заставить одного из них
сносить ее безобразие. Остановясь на мелькании этого
тайного острия души, она подумала, что есть смысл
купить безвольного, красивого человека и, снисходи-
тельно разглаживая его усы, прислушиваться, как он
будет лгать ей тоном, голосом, словами и всем своим
существом, постепенно сам уродуясь внутри себя по ее
образу. Моргиана повеселела немного, развивая подроб-
ности; потом сникла, настроение ее упало, и она заня-
лась рассматриванием окрестностей.
Наступила реакция. С угрюмой и бесплодной иро-
нией Моргиана наблюдала смену пейзажей. Упадок
вызвал физически тревожное состояние, и, смешивая
(*го с тревогой душевной, она стала искать поводов для
нее. Отразив всю подозрительность, свойственную пре-
ступнику, она припомнила, как влила яд, сцену с
Джесси, лицо прислуги, и как ни старалась заметить
опасность, ее не было,— ни в ее словах, ни в движениях;
единственно — переставший пениться стакан мог бы за-
ставить Джесси впоследствии задуматься над странным
утренним визитом сестры. Но разрешение этого обстоя-
тельства имело характер психологический; по ее мне-
нию, в худшем случае, Джесси могла лишь подозревать
и молчать.
Дорога шла обширными поворотами, среди скал и
’|сспстых обрывов по отлогому скату. На исходе часа
пути открылась «Зеленая флейта»—ветреное, дикое
мес то среди обступившего вокруг леса. Он простирался
»т обрыва до береговых скал. Наконец, автомобиль
249
остановился перед старыми каменными воротами с же-
лезной решеткой. Оставив слуг убирать багаж, Моргиа-
на прошла в дом, переоделась и позвала Гобсона.
В разговоре с ним она не выказала на этот раз ни
подозрительности, ни придирок; молча посмотрела рас-
ходную ведомость, счета, выдала деньги и приказала
каждую неделю докладывать об истраченном.
Уже было все переговорено, настало молчание, и
управляющий собирал бумаги, чтобы уйти, но Моргиана
мучительно, торопливо придумывала, о чем начать гово-
рить снова, чтобы избежать пустоты. Эта пустота в ней,
наступающая всегда внезапно, пугала и томила ее.
Тогда она стала задавать вопросы. Гобсон, человек
сорока лет с полным, печальным лицом и затрудненным
выражением старых глаз, предложил снести каменный
сарай, закрывающий от солнца часть сада со стороны
двора. Моргиана оживилась, но управляющий скоро
стал не рад, что заговорил о сарае: Моргиана начала
бесконечно вычислять расходы и утомила его ненужны
ми рассуждениями.
Едва он ушел, как снова образовалась в ней пустота,
подобная пустоте замочной скважины, в которую видно
запертое, брошенное жилье. Отказавшись есть, она вы
пила чаю и стала ходить по комнатам, тщательно
осматривая каждую комнату, чтобы найти повод i
неудовольствию. Однако перед ее приездом прислуга
употребила все меры, чтобы избежать замечаний. Тща
тельно выколоченные ковры, блестящая медь дверны»
ручек и каминных решеток, цветы в столовой и спал),
не,— все вещи начали жить, ожидая ее внимания. Морг»
ана никогда не могла забыть Хариту Мальком; память <>
ней терзала и стесняла ее. То было,— сказала Морги а
на,— Харита Мальком вернулась, но в другом обрак*
У каждой Хариты сто лиц, и я — только одно из них».
Это сравнение, мучительное как позор, так возбуди
ло ее, что вся кровь хлынула в ее мозг. Моргиаи >
прислонилась к роялю и закрыла глаза. Настала така ।
ясность, такая безупречная чистота и полнота мыслей
о ненависти и нежности, что стало слышно, как стоя!
вокруг нее вещи. Маятник часов, отмечая тишин.
толкал время точными и звонкими касаниями. Его p<"ii
напоминала ровное падение капель на тугую струп,
260
Моргиана прислушалась и почувствовала, что в изнемо-
гающей тишине ее мыслей подкрадывается воспомина-
ние. Еще не зная, что это такое, она уяснила его
природу и поспешила уйти, чтобы оно замялось движе-
нием. Но это сопротивление мгновенно и точно очертило
просвет памяти. Вздохнув, она остановилась на нем с
испугом и отвращением. Это было воспоминание о паде-
нии капель яда в стакан с водой. Она снова почувство-
вала в правой руке напряжение страха, с каким,
трепеща и торопясь, влила яд. Ей представилось, что
прозрачная вода была живым существом и что яд
ранил ее насмерть. Острая жалость охватила ее, но то
была не жалость к сестре. С содроганием видела она
свою руку, согнутую, как клюв, безмолвное мелькание
капель,—побледнела и встрепенулась.
«Не отсюда ли явится опасность?»—подумала Мор-
гиана.
Ее мысли приняли странное направление, и прежде
всего она решила, что никогда не будет пить из стака-
на. Затем она поспешно поднялась в спальню, вынула
из баула флакон с ядом и стала придумывать, как
уничтожить его бесследно. Нигде в доме она не могла
спрятать флакон без болезненного опасения, что он
обнаружится, как бы хорошо ни скрыла концы, и хотя
могла бояться лишь собственного признания, воспален-
ное воображение ее изобретало такие случайности, ко-
торые существуют лишь как исключение поразительное.
Пока она размышляла, наступило время обеда; запе-
рев флакон в ящик стола, Моргиана перешла в столо-
вую, где заставила себя съесть и выпить кофе, продол-
жая видеть флакон. После обеда она вышла через
террасу и садовую дверь в лес, к узкой скалистой
трещине. Она побоялась бросить флакон в трещину,
чтобы не думать потом неотвязно о его тайном сущест-
вовании, но взяла камень и, вылив яд на траву, тща-
тельно раздробила флакон, затем разбросала осколки
как можно дальше, даже бросила вниз камень, на
котором дробила стекло, и, успокоенная, села отдохнуть
под деревом. На нее напал сон; она склонилась к земле
к проспала два часа, а проснувшись, некоторое время
но могла понять—где она и что с ней произошло.
Припомнив, она встала и поспешила домой.
251
Пока она шла, наступил вечер. Небо стояло в обла-
ках, ветер затих; молчаливый лес таил уже очаги тьмы.
Пройдя ворота, Моргиана увидела на ступенях флигеля
семейство Гобсона: его дородную, насупленную жену,
двух мальчиков, игравших на нижней ступеньке, и
самого Гобсона, поспешно вставшего, едва заметил хо-
зяйку. Поднялась также его жена, шлепнув своих
сыновей, чтобы перестали визжать; по неловким движе-
ниям этих людей Моргиана догадалась об их досаде
служить старой деве со злым ртом, после прекрасной,
доброй и вспыльчивой танцовщицы. Гобсоны хором по-
желали Моргиане доброго вечера. Решив переменить
всю прислугу, Моргиана остановилась, пристально ос-
мотрела всех этих, кивнула и прошла в подъезд. Позвав
Нетти, горничную, Моргиана поужинала, а к десяти
часам велела подать чай.
С тех пор как из золотого гнезда выпорхнула Хари-
та Мальком, ничто не было тронуто в обстановке ее
спальни и будуара, по приказанию Тренгана. Он сам не
входил в эти комнаты, боясь мучений и апоплексии;
Моргиана не входила из ненависти. Вещи Мальком—
шесть сундуков — находились в бывшей ее спальне.
Ключи от сундуков, как и все ключи дома, были у
Моргианы По завещанию дом и движимое имущество
принадлежали ей, но замысел и решение вскрыть сун-
дуки явились у нее только теперь, когда она совершила
большее. Она хотела видеть красивые вещи красивой
женщины, чтобы испытать боль, злобу и ненависть.
Кроме того, она желала почувствовать себя хозяйкой
вполне — над всем чужим, ставшим своим.
Открыв дверь верхней угловой комнаты, Моргиана
зажгла свечи на туалетном столе и сумрачно осмотре-
лась.
Туалет был роскошным. Хрустальные, золотые, сереб-
ряные и фарфоровые вещи отражались в зеркалах.
Моргиана стояла сбоку зеркала, чтобы не видеть себя.
Видны были только линия согнутого плеча и тяжело
висящая рука. У правой стены с двумя ступенями, по
которым свешивались лапы и головы тигровых шкур,
маленькая нога, сонно устремляющаяся с кровати, по
падала в щекочущую теплоту меха. Белое атласное
одеяло, драгоценные кружева, пух, серебряная кровать,
252
газовый балдахин, затканный серебряными цветами,
выражали обожание женщины и ее капризов. Огромные
зеркала с золотыми рамами из фитур фавнов и вакха-
нок были как золотые венки вокруг входов в блестящие
отражения. Шелковая обивка стен изображала гирлян-
ды роз, рассеянных в белом тумане затейливого узора.
В разных местах, не загромождая середину комнаты,
стояли высокие дорожные сундуки.
Моргиана придвинула к одному из сундуков стул,
уселась и подобрала ключ. От свечей было ярко у зер-
кала, но полутемно в углах, и Моргиана поставила их
у сундука. Откинув крышку, она увидела, что сундук
плотно набит; наверху лежал кусок светлого шелка,
прикрывавший белье.
При виде этих вещей, накупленных с неистовой
щедростью, покинутых с ненавистью, затем вновь со-
бранных аккуратно чьей-то равнодушной рукой, Морги-
ана затосковала и восхитилась; ее руки стали холодны-
ми; беспокойно и тяжело билось сердце. Нервно дыша,
начала она вынимать и складывать на полу вещи,
одержимая страстью узнать до конца запрещенный
мир. Вещей было так много, что они, утолканные,
••прессованные в сундуке, сами поднимались снизу, по
мере того, как исчезала тяжесть верхней кладки. Это
были бесчисленные слои тончайших белых материй с
лентами, с разлетающимися при движении кружевами,
легкими, как дым. Роскошное, грациозно бесстыдное
белье скользило в руках Моргианы; в огромном сундуке,
где рылась она, стоял снежно-белый хаос. Вокруг нее,
на ее коленях, на откинутой крышке белели ворохи
изысканных, ослепительных свидетелей сна и любви.
Взяв одну рубашку, Моргиана сжала ее в руке,
почти не испытав сопротивления, и, еще крепче сжав,
•мронила на ковер; упал как бы смятый батистовый
платок. С удивлением смотрела она на крошечный
комок. Сущность, практическое значение этого драго-
ценного белья стояли на втором плане в сравнении с его
качеством и ценой; то были скорее драгоценные укра-
шения, чем вещи первой — и хотя бы третьей — необхо-
димости. Очарование действовало как напев. С пересох-
шим горлом, стоя уже на коленях перед сундуком,
Моргиана не имела силы ни остановиться, ни попере-
253
чить себе. Наконец, сундук опустел. На его дне остались
желтая лента и жемчужная пуговица.
Ноги Моргианы онемели. Поднявшись, она некоторое
время стояла, держась за край сундука. «Это мое»,—
сказала она, подбрасывая ногой белье Хариты Мальком
и жадно присматриваясь к нему. Ей возразил внутрен-
ний голос, тяжелый, как удар кулаком в лицо, но она
не возмутилась теперь. Песня красивого белья звучала
в ее страшной душе; она улыбнулась и разрыдалась.
Как только припадок прошел, Моргиана вытерла
глаза и подошла к следующему сундуку. Он был выше
первого и длиннее, а внутри имел множество отделений.
Разыскав ключ, она подняла тяжелую крышку, укрепи-
ла ее распоркой и сняла листы газетной бумаги, соеди-
ненной булавками. Более спокойно уже, чем было у
первого сундука, она извлекла бальные платья, утрен-
ние и вечерние туалеты, балетные юбочки, сорти-де-
баль, шелковые трико, шарфы, боа и все разложила на
стульях с аккуратностью горничной. Начав со злобы,
она теперь прониклась уважением к миру, создавшему
женщине единство с ее гардеробом. Голова ее была
тупа, как после болезни; мысли поражены. Она никогда
не держала в руках таких красивых, как бы влюблен-
ных в себя вещей; их особый запах, в котором преобла-
дал слабый запах духов, напоминал об огнях подъездов
и балов. По размерам платьев она представила фигуру
Мальком так точно, как будто видела сама ее неболь-
шое тело, подвижное и гибкое Она очнулась у третьего
сундука, с раскрытым футляром в руках: из его атлас-
ного гнезда свешивался крупный жемчуг. На ее коленях
лежали сверкающие браслеты.
«Итак, даже не пересмотреть всего,—сказала Морги
ана, силой утомления возвращаясь к своему обычному
состоянию.— Так любят женщину, если она красива и
привлекательна. Зачем я мучаю себя, рассматривая вс«
это? Кто скажет мне: Харита Мальком?»
Она резко подошла к зеркалу. В нарядном стекло
мелькнули ее уродливые черты. Все впечатления, выне-
сенные из разгрома вещей Хариты Мальком, отравили
ее больной мозг и поддержали его в эту минуту стран-
ным явлением. Велик был отпор ее отчаяния своему
образу.. Она увидела, как переменилось все в зеркало;
254
не отражение изменилось, мрачный образ пропал, и,
закутанная в газ и цветы, с бриллиантовой диадемой
в темных волосах, выглянула из зеркала на нее жен-
щина с бледным и прелестным лицом. Ее глаза сияли,
по-детски пренебрежительно улыбалась она..
Стук в дверь оборвал то, что хотела сказать сама
себе Моргиана. Она подошла к двери и открыла ее.
Нетти вошла, но отступила за дверь, растерянно
смотря на свою госпожу. Голова Моргианы тряслась, на
ее руках висела ненатянутая до конца лайковая пер-
чатка.
— Чай подан,— сказала девушка.
— Чай?—спросила Моргиана, не понимая.
— Да, чай, как вы приказали. Теперь десять часов.
— Разве это так важно, чай?—сказала Моргиана,
улыбаясь и хмурясь.— Есть вещи важнее чая, Нетти. Но
я иду. Я буду пить чай.
ГЛАВА ХШ
Не получив на второй день жизни в «Зеленой флей-
те» роковых известий о Джесси, Моргиана успокоилась
и поверила в свое дело, а на третий день проснулась в
мучительном настроении. Она видела зловещие сны.
После завтрака Моргиана позвала Нетти и сказала ей:
— Я забыла некоторые вещи; они мне нужны, а по-
тому передайте шоферу, чтобы он поехал с моей запи-
ской в наш городской дом и привез все, что тут
обозначено.
Ее истинной целью было разведать о положении
Джесси: если она заболела, то шофер, наверное, узнал
пы о том из разговоров с прислугой. Между тем Нетти,
сложив в карман записку, медлила уходить; на вопрос
Моргианы—не нужно ли ей чего-нибудь—горничная
сказала:
— Извините, барышня, я хочу все спросить: ваша
сестра тоже приедет сюда?
— Нет, она здесь жить не будет,— ответила Моргиана
с раздражением,— но почему вы об этом беспокоитесь?
— Я ничего.. Ваша сестрица такая приветливая, и
мы думали.. Однажды она была с вами, и все мы долго
255
вспоминали после, как она сидела на крыше и нам
приказала молчать; а вы ее искали в саду.
— Мне очень приятно, что вы так привязаны к Джес-
си; но мне также очень жаль, что она жить здесь не
будет. Итак, пусть шофер выезжает немедленно.
Нетти поклонилась и ушла, а Моргиана начала
приводить в исполнение план, который представился ей
вчера, во время рассматривания вещей Хариты Маль-
ком. В ее сундуках брошено было белья, платьев и
драгоценностей на десятки тысяч; обратив это имуще-
ство в деньги, она могла в случае опасного поворота
дела бежать немедленно, не завися от денег Джесси; их
она тогда не смогла бы получить без риска очутиться
в тюрьме. Моргиана поднялась в комнату с сундуками;
там она выбрала из трех сундуков все наиболее ценное
и, взяв лист бумаги, стала составлять опись. Вчера
видела она только прихоть и блеск; сегодня каждая
вещь с приблизительной точностью указывала ей свою
цену.
Прежде всего она отложила четыре ожерелья: брил-
лиантовое, изумрудное, жемчужное и рубиновое. Затем
следовали двадцать три кольца, более всего бриллиан-
товых, но были среди них также сапфиры, александри-
ты, лунный камень, турмалины и гиацинты. Браслеты с
крупными жемчугами, восемь брошей редкой и драго-
ценной работы, бриллиантовые эгреты, старинные веера
кружев антикварной редкости, а также с рисунками
Гамона и Куанье стоили не менее бриллиантов. Послед-
ним предметом этого роскошного инвентаря оказалась
оторванная страница листа почтовой бумаги, на кото-
рой вверху сохранился перенос — одно слово: «устала».
Столбец цифр, составленный Моргианой, не понимав
шей, почему капризная женщина бросила так легко
подарки Тренгана, указывал столь значительную сумму,
что Моргиана наполовину сократила ее, думая, что
преувеличила стоимость драгоценных вещей. Однако
даже в таком виде итог указывал восемь тысяч фунтов,
и она была так приятно оглушена своей сметой, что не
могла больше быть в комнате. Между тем остальные
вещи Мальком, даже проданные за треть стоимости,
представляли тоже значительную сумму. Она решила не
говорить никому о своих открытиях и, желая обдумать,
256
как выгоднее скорее продать все, заперла драгоценно-
сти в один из сундуков, а затем отправилась на
прогулку.
За домом простиралась густая трава, доходившая до
рощи из старых деревьев, отделенных от остального
леса извилистым склоном. Так как день был жаркий,
Моргиана спустилась в ложбину и направилась по
тропе, к озеру, лежавшему ниже «Зеленой флейты». Там
собиралась она выкупаться и посидеть в тени листвы;
медленно шагая, Моргиана пришла, наконец, к решению
продать часть вещей в городе, а потом вызвать ювели-
ров в «Зеленую флейту», чтобы распродать все осталь-
ное без помехи и лишних толков. По обстоятельствам
дела никак нельзя было судить, знал Тренган о выка-
занном Харитой презрении к его любящей расточитель-
ности или не знал. Было достоверно известно, что после
се ухода он не заглядывал ни в сундуки, ни в комнату;
он сразу захворал и скоро скончался. Может быть,
Харита писала ему; у нее была своя прислуга, уехав-
шая вместе с ней; единственно она могла так деловито
все упаковать в сундуки; потому что прислуга Моргиа-
ны не знала ни что в сундуках, ни даже сколько
сундуков; Моргиана взяла ключи немедленно после
оглашения завещания и не расставалась с ними. Так
или иначе, продавать брошенное Харитой нельзя было
совершенно открыто, чтобы путем сплетен и пересудов,
после кончины Джесси, не создалось какое-нибудь осо-
бое мнение.
На это Моргиана успокоилась и, чтобы сократить
путь, повернула на тропу, пересекавшую часть леса.
Вскоре она услышала женские голоса. Листья мешали
видеть; слышались голоса, очень уверенные, с безмятеж-
ным и ленивым оттенком,—голоса девушек, спорящих,
зовущих и восклицающих более по потребности изда-
вать звуки, чем в силу других причин. Моргиана оста-
новилась с неприятным чувством; она не хотела возвра-
щаться, но не была уверена, что, следуя этой тропой,
минует веселую компанию; свернуть в сторону также не
представлялось возможным, потому что она рисковала
разодрать в чаще свой летний костюм. К женщинам,
смеявшимся неподалеку от нее, она чувствовала презре-
ние и гадость, какую, может быть, испытывает кабан
V «Джесси и Моргиана»	257
при виде козы. Рассеянно пройдя еще немного вперед,
Моргиана вдруг заметила девушек. Поворачивать было
поздно, так как они тоже ее увидели.
В нескольких шагах от Моргианы пролегла между
двух огромных камней длинная щель, по которой шла
тропа, и здесь, в тени камней, расположились отдох-
нуть девять девушек из поселка, лежавшего неподалеку
от «Зеленой флейты». Они шли купаться и удить рыбу.
Моргиана увидала коллекцию босых ног, которые мгно-
венно подобрались с тропы и упрятались в юбки, едва
показалась она, мельком осмотревшая всех и мститель-
но занывшая при виде этих черноволосых и белокурых
созданий с бессмысленными от жары, свежими, загорев-
шими лицами, сидящих и возлежащих с беспечным
изяществом молодости. Между тем, видя, что она не
решается проходить, девушки, вдруг умолкнув, вскочи-
ли и стали по сторонам щели; крепко сжав тубы, чтобы
не расхохотаться, исподтишка толкая друг друга, сто-
яли они так, смотря перед собой с неудержимой искрой
в глазах.
Шалея от злобы, Моргиана прошла сквозь этот
цветущий строй и ускорила шаг, чтобы скорее скрыться
за поворотом. Едва она миновала камни, как сзади нее
раздался взрыв хохота, разлетевшийся по лесу. Морги-
ана остановилась; ее сердце стукнуло больно и тяжело;
она медленно вздохнула и произнесла: «Хорошо».
«Хорошо,— повторила она, когда туман гнева рассе-
ялся, но таким тоном, от которого задумался бы даже
человек с крепкими нервами.— Во всяком случае одной
из вас, стройных, веселых, уже нет. Она есть пока, но
все равно что ее более нет. Посмотрим, не выйдет ли
еще что-нибудь и где-нибудь с подобными вам. Но
важно, что это будете не вы сами; будут такие же. Вам
хорошо и весело, не веселее ли будет мне?»
Обезумев от жестокости, она стала придумывать
пытки, засады, казни и издевательства и применила их
к тысячам. Теперь она могла убить без содроганий-
толпу, целые города девушек. Дьявольские мечты овла
дели ею, и видения, одно страшнее другого, сменялись и
ее ужасных фантазиях. Однако этот взрыв ярости
постепенно улегся; тогда Моргиана увидела, что мсти
тельное беспамятство завело ее далеко в лес. Замети»
258
извивающуюся прогалину, которая была удобна для
ходьбы, как тропа, Моргиана пошла по ней и скоро
увидела воду. Это был небольшой залив, отделенный от
главной озерной площади выступающими в воду скала-
ми. На том берету слышались плеск и смех, но из-за
скал не было никого видно. Вдруг, подойдя ближе,
Моргиана увидела тонкую, высокую девушку, стоявшую
по колена в воде, в тени отвесной скалы. Девушка была
нагая; она, стоя спиной к Моргиане, закручивала свои
черные волосы, собираясь обвить их вокруг головы.
При виде беззащитной фигуры Моргиана отошла за
скалу и осмотрелась. Ее тянуло ударить хорошенького
врага. Став невменяемой, Моргиана взяла из камышей
острый камень и вскарабкалась по отлогой стороне
скалы, где, среди впадин и глыб, нельзя было заметить
се с другого берега; она подползла к краю, взглянула
вниз. Девушка уже укрепила волосы, а теперь стягива-
ла вокруг головы синий платок. Будь Моргиана пумой,
она могла бы скакнуть на плечи купальщицы. Она
отдышалась, потрясла камнем и метнула его в голову
девушки, сама тотчас припав к скале. Раздался отча-
янный крик, потом громкий плач испуга и боли. Камень
попал не в голову, а по спине, едва ниже шеи. Девушка
бросилась плыть, призывая на помощь, а Моргиана
спустилась со скалы и, задыхаясь, побежала в лес,
стараясь уйти как можно дальше от озера. Ей каза-
лось, что за ней гонятся. Звук собственных шагов она
принимала за преследование. Однако никто не гнался,
и, дико улыбаясь, она остановилась у большого дерева,
выглядывая из-за ствола. Злоба ее прошла; она была
довольна и рассмеялась. «Все-таки я попала лучше, чем
ты»,— сказала Моргиана; к ней вернулось спокойствие;
она сделала крюк и пришла домой почти одновременно
с автомобилем, который только что вкатил во двор.
Шофер передал ей пакет; Моргиана отдала его Нетти,
чтобы она снесла в комнату, и спросила:
— Моя сестра не поручила вам передать что-нибудь?
— Я не видел барышню,— сказал шофер,— там гово-
рят, что ей нездоровится и что она распорядилась
отложить работы в доме.
— Если она не пишет, то нет, по-видимому, ничего
сср|>сзного,—заметила Моргиана.—Однако надо будет
269
заехать, если известие подтвердится ее запиской. Как
раз третьего дня она промочила ноги.
Зная теперь наверное, что яд подействовал, как
нужно, она испытала великое облегчение. Настроенная
спокойно и деловито, Моргиана провела день в хлопо-
тах; приказала переменить занавески в гостиной; кое-
где переставить мебель; сама проверила столовое и
постельное белье, серебро; заглянула в кладовую, где,
без особой нужды, под личным наблюдением ее, все
ящики, банки и мешки были вытащены, осмотрены пол
и стены и забиты наглухо мышиные щели. Окончив
одно, Моргиана придумывала новое дело; если же не
могла придумать так скоро, чтобы от одного занятия
немедленно перейти к другому, ей становилось беспо-
койно, как от потери. Не видя, наконец, более, над чем
присмотреть самой, она нашла неисправности в плите и
приказала ее чинить; велела выбелить сарай, протереть
стекла балконной двери, перенести картины с одной
стены на другую и повесить их выше. Не чувствуя
утомления, она сновала по дому, говоря быстро и
раздражительно, не слушая возражений, спрашивая о
множестве вещей сразу, уличая прислугу в противоре-
чии и ошибках.
Когда пришло время обеда, Моргиана села за стол и,
не отпуская Нетти, расспрашивала ее о разных хозяй-
ственных мелочах. После обеда она хотела пойти с
садовником в сад, чтобы посоветоваться, какие цветы
выбрать и перенести на балкон, но тут вдруг подгоняв-
шее ее движение прекратилось в ней: все теперь пока-
залось ей тяжелым и скучным. Уже смеркалось; Морги-
ана ушла из освещенных комнат в полутемную спальню,
уселась в кресло и отдалась мыслям о погибающей
Джесси. Как ни обманывала она себя весь день, она
думала только об этом—сознательно или бессознатель-
но. Ее расстройство усиливалось; чем безопаснее вы-
ставлял ей ум ее преступление, тем сильнее мучила ее
мнительность; как она ни боролась с ней, доказывал
себе отсутствие улик,— ей представлялось, что город
полон слухов и подозрений. Быть может, шофер слышал
уже от прислуги такие вещи, которым не смеет верить
Если так, то в «Зеленую флейту» тоже потянуло ветром
догадок; эти пересуды будут ползти из дома в дом, от
260
намека к намеку, и чем фантастичнее будут они, тем
ближе подойдут к истине. Сама медицина—так ли уж
она бессильна установить отравление, хотя бы даже и
таким ядом, действие которого развивается постепенно?
Кроме того, Джесси видела, как Моргиана стояла у под-
носа. На какие мысли может набрести девушка, захво-
рав болезнью неясной и сложной?
На нее напал страх, и она не могла более овладеть
собой. Случай на озере резко восстал в ее мрачной
памяти, представившись теперь событием более опас-
ным, чем донос. Если подруги пострадавшей заметили
издали хотя бы край синего рукава, мелькнувший из-за
скалы, они объяснили бы ранение девушки единственно
припадком бешенства у Моргианы, которую проводили
тогда взрывом беспечного хохота. Возможно, что кто-ни-
будь видел даже всю эту сцену со стороны; ни в лесу,
пи в четырех стенах нельзя быть совершенно спокой-
ным, что нет свидетелей. Довольно Моргиане быть ули-
ченной по делу купальщицы, как размышление приве-
дет к постели ее сестры. Зная о себе все, она боялась,
что то же самое знают о ней и другие, и, чтобы
отогнать страшные мысли, позвонила, приказав Нетти
принести лампу. Как только горничная внесла лампу,
неуловимое движение в лице Нетти настроило ее подо-
зрительно.
— Что значит, что вы так посмотрели на меня?—
сказала она строго.
— О, господи! — ответила Нетти,—простите меня,
парышня, но как только я внесла свет, я увидела, что
мы очень бледны, и подумала, что вы, может быть,
нездоровы.
— Ну, нет, я здорова,— возразила Моргиана с доса-
цой,— а моя бледность объясняется тем, что мне послы-
шался стук под окном, и я испугалась. Бывают ли
н этих местностях кражи и нападения?
— Случались раньше, но долго не было ничего
слышно такого,—до сегодня.
— Вот это неприятно! Где же и кого ограбили.
— Ограбления не было, барышня, но вот что про-
нзошло с одной девушкой из Манкарна,—знаете, деревня,
погорая ближе туда, к мысу? В Манкарне мы закупаем
НЩа, овощи и молочное. Девушку зовут Тилли Бальмет.
261
Ее подруга, Дженни Мотэй, приходила ко мне недавно
вернуть платье, которое я ей одолжила для танцев. Ну,
так вот, Тилли купалась и отошла от подруг, и неизве-
стно кто бросил в нее сзади камнем, да так удачно, что
рассек кожу и повредил шейный позвонок; доктор
говорил, что ей, возможно, теперь будет трудно повора-
чивать голову.
— Какой ужас — воскликнула Моргиана.— Кто же
этот изверг, изувечивший девушку?
— Ничего неизвестно, барышня. Девицы никого не
видели на берегу.
— Низкое злодеяние,— повторила Моргиана.— Зло-
деяние гнусное и бесцельное, не так ли? Мне страшно
жаль Тилли Бальмет. Вероятно, ей тяжело, особенно,
если она красива.
— Красива?! О, что вы! Конечно, она не урод, но
Дженни гораздо красивее ее. Они говорят, что видели
вас, когда вы проходили той же тропой; так вот, если
вы заметили,—та, которая повыше других, черная,
в голубом платье,—это она и была, Тилли.
— Ну, разумеется, я не обратила внимание. Подайте
мне ридикюль. Он лежит на столе.
Когда Нетти принесла ридикюль, Моргиана раскры-
ла его и вынула десять золотых монет.
— Передайте эти деньги Тилли Бальмет,—сказала
Моргиана оторопевшей Нетти,— пусть несчастная уте
шит себя какой-нибудь нехитрой покупкой. Надеюсь,
она не захочет получить новый удар в спину ради вторых
десяти гиней, но если бы это случилось, я, конечно, дам
ей с радостью, что могу.
— Бог благословит вас за доброту — ответила жен
щина, принимая деньги.— Вот уж будет она рада!
. — Может быть, а потому идите и сделайте, как вам
сказано.
Нетти ушла, а Моргиана, довольная своей хитро
стью, подумала: «Если эти дуры начали фантазировать
на мой счет, то десять гиней никак им не согласовать
с камнем в спину. Наверное, теперь они будут сокру
шаться, что обошлись дерзко с доброй старой девой,
щедрой и жалостливой».
Между тем никто не подозревал ее. После чая Моргиана
пересчитала остальные вещи Хариты Мальком, персни
262
сала их и решила отправиться в город, чтобы перегово-
рить с ювелирами.
Эту ночь она проспала спокойно, но встала разбитая
и мрачная, как после тяжелого путешествия. В то
время как она собиралась и одевалась, к ней по
утренней веселой дороге двигалась опасная гостья.
ГЛАВА XIV
Доктор Сурдрег очень внимательно осмотрел Джесси,
по, при всей добросовестности исследования, не мог
определенно назвать какую-нибудь болезнь. Он не был
обескуражен, так как немало тяжких страданий, впол-
не ясных впоследствии, начали разрушительную работу
среди разноречивых симптомов; увереннее всего он ду-
мал о малярии, скрытые формы которой очень разнооб-
разны. Сурдрег запретил шум, утомление, назначил
диету и прописал хину. Джесси жаловалась на сла-
бость и жажду; Сурдрег посоветовал пить холодный
кофе маленькими глотками. Ремонт прекратился; в доме
наступила необыкновенная тишина; явилась сиделка, и
Ева Страттон почти безотлучно находилась в доме,
следя, чтобы своенравная девушка не повредила себе
чем-нибудь, что запретил Сурдрег.
Между тем Ева перерыла все медицинские книги,
какие могла достать, но принуждена была оставить это
снятие, так как по книгам выходило, что у Джесси
одновременно—рак, туберкулез костей, гнилокровие и
бледная немочь. Джесси навещали знакомые, и мгновен-
ии ее болезнь стала предметом разговоров в гостиных.
Девушка не подозревала, что причиной этой болезни
сплетники считают неудачный «роман». А у нее не было
никаких романов.
Так прошло трое суток, в течение которых Джесси
иногда была нормально оживлена, после чего слабость
неизменно усиливалась; наконец, утром четвертого дня она
посоветовалась с Евой—не пора ли известить Моргиану?
— Как хочешь,— сказала Ева.— Разумеется извести,
с ли находишь необходимым.
— Да, я напишу ей,— сказала Джесси, подумав.—
I нахожу это необходимым. До сих пор у меня была
263
надежда, что я чего-то объелась и все кончится само
собой, а вот — мне хуже, и доктор Сурдрег больше не
улыбается, с сомнением выслушивая меня. Если я рас-
хворалась серьезно, Моргиана обидится, что ей не дали
знать.
Джесси лежала в угловой нижней комнате с мали-
новыми обоями. Отсюда через очень большие окна она
могла смотреть в сад. У ее кровати был стол, на
котором, среди цветов, книг, лекарств и письменных
принадлежностей, только она могла найти, что ей
нужно.
Написав записку, Джесси отправила ее со своим
шофером в «Зеленую флейту», извещая сестру, что за-
хворала, но просит не беспокоиться.
После этого Джесси почувствовала усталость и отки-
нулась на подушки, закрыв глаза. Когда она снова
открыла их, ее лицо было так серьезно, так полно
недоумения и досады, что Ева спросила, не чувствует
ли она болей.
— Нет, Ева, болей у меня нет,— вздохнула Джес-
си,—но, откровенно сказать, мне, правда, нехорошо.
Этого не расскажешь. Теперь легче. Во мне какое-то
неназываемое мучение и тревога.
— Скажи, хочешь ли ты чего-нибудь?
— Ничего я не хочу. Все—все равно. Жизнь пахнет
резиной.
Она приняла хину и запила ее горький вкус глотком
холодного кофе.
— Будь добра,— сказала Джесси, подбирая колени
и устраиваясь на подушках выше, причем рукава ее
капота опустились, выказывая уже заметную худобу
рук,—будь добра, дай мне какие-нибудь журналы.
— Если хочешь, я буду тебе читать.
Ева взяла с канапе пачку номеров иллюстрирован-
ного «Дом и жизнь», переложив их на край стола около
Джесси.
— Я хочу рассматривать картинки,—сказала Джес-
си,— это не обременительно голове.
— Неужели ты можешь?
— Да. Я могу. Я люблю перелистывать.
Она занялась рассматриванием иллюстраций, а Ева
поднялась уходить, потому что условилась со своим
264
отцом съездить на выставку новых изобретений. Когда
она прощалась, вошла сиделка и сообщила, что по
телефону спрашивает Детрей: может ли он заехать.
— Ах, Детрей,— сказала Ева,—я скажу ему сама,
что ты велишь, Джесси?
— Тогда скажи, пожалуйста, что я его жду к ве-
черу, когда будет не так жарко; вечером мне немно-
го легче.
— Отлично. Конечно, его визит будет недолог, так
что ты не устанешь.
— Почему ты так жестока к этому человеку?
— Инородное тело, Джесси. Всякий офицер напоми-
нает мне точку, поставленную самодовольной рукой.
— А ты напоминаешь мне запятую, со своими..
— Мерси. Но шляпу может найти любой прохожий.
— „со своими глупостями,—договорила Джесси.—
А также помни, что доктор запретил меня волновать.
— С этого бы ты и начала.
Ева повернулась идти, но Джесси поманила ее к себе
и, быстро обняв, поцеловала в нос.
— Не сердись, Ева. Я виновата.
— На тебя, конечно, трудно сердиться; однако он
ждет. Прощай и лежи спокойно. Я приеду не раньше
трех; между тремя и четырьмя.
Затем Ева прошла к телефону и сказала:
— Здравствуйте, Детрей. Что хорошего? У телефона
Ева Страттон.
Детрей очнулся от размышлений и ответил, что
ничего нет ни хорошего, ни плохого, а затем осведомил-
ся о состоянии здоровья Джермены Тренган.
— С Джесси странное, и ей довольно плохо. Вы
можете заехать; ей передано, и она будет рада вас
иидеть. От четырех до пяти; но я предупреждаю, что ей
нельзя утомляться и есть конфеты.
— Я буду послушен.—Детрей кратко объяснил, что
узнал о болезни девушки от Готорна, отца Евы, и
прибавил:—Я заходил к вам час назад. Что же с вашей
подругой?
— С Джесси? Я думаю, на днях выяснится. Пожа-
луй, не заразительное.
Детрей попрощался и отошел. Весьма довольная сухим
гоном разговора, которым наказала Детрея за вспышку
265
Джесси, Ева села в трамвай и отправилась на выстав-
ку, где ее ожидал Готорн. По специальному предрассуд-
ку, Ева редко пользовалась своими лошадьми и автомо-
билем.
Между тем, узнав, что девушка, пленившая его,
заболела, Детрей вышел из кафе с беспокойством, сразу
усилившим его внимание к Джесси, о которой он думал
все эти дни то с беззаботным удовольствием, то с рассе-
янностью, помогавшей воображению видеть ее везде, где
она не могла быть. Теперь она не выходила из его мыслей,
причиняя ему ту, всем знакомую боль, с которой никто не
согласится расстаться и которая, иногда без всякого
основания, обещает так много, что к ней прислушиваются,
как к оракулу. Было еще только одиннадцать часов.
Чтобы убить время, Детрей завел свою лошадь в манеж,
а сам отправился играть на бильярде в одну бильярд-
ную, где довольно часто бывал.
Эта игра, требующая исключительного внимания,
изобретательности и точности удара, была его любимой
игрой; ничто иное не могло так отвлечь его от болезнен-
ного ожидания четырех часов, как предстоящее упраж-
нение. Итак, он нашел лекарство, но, по раннему време-
ни, в обширной бильярдной не было еще никого, кроме
служащих и одного человека, довольно невзрачного
вида, который играл сам с собой и как будто тоже
хотел найти партнера, так как взглянул на Детрея
с надеждой. Не колеблясь, Детрей спросил:
— Хотите играть со мной?
Одинокий игрок мельком взглянул на слугу, тотчас
опустившего ресницы. Детрей не заметил этой сигнали-
зации, означавшей, что предложение исходит от игрока,
не представляющего опасности. Он натер кий мелом и
сильным ударом битка раскатил плотный треугольник
шаров по темно-зеленому сукну. В это время он думал:
«Ева сказала, что Джесси осенью, может быть, выйдет
замуж, так что я должен сделать усилие над собой».
Между тем, партнер Детрея, человек с глупым про-
филем, сжатыми губами и быстрыми глазами, предло-
жил ставкой два фунта, на что Детрей согласился.
Мысль о Джесси, среди других свойств, обладала свой-
ством обесценивать деньги. Но он понял, что игрок
силен, и это было ему решительно все равно.
266
Игра началась.
Партнер был вежлив даже в движениях; аккуратен,
осмотрителен и нетороплив, в то время как Детрей,
ставя себе сложные и трудные задачи, терпел неуспех
В первой и второй партии ему не везло: шары, которы-
ми он хотел сыграть, останавливались у луз или,
обежав борты, становились под удар противника. За
это время Детрей пришел к заключению, что тоска о
Джесси неизбежна для всякого, кто встретит ее, и
поэтому лучше не думать о ней, так как не он один
видел ее, а ее выбор сделан.
Заплатив проигрыш, он приступил к третьей партии
более разумно, чем прежде: старательно прицеливаясь и
избегая рискованных ударов с карамболями. Таким
образом ему удалось наиграть сорок очков, в то время
как его противник имел лишь тридцать девять. Видя
успех Детрея, он развернул свое искусство полностью, и
лейтенант убедился, что играет с артистом. Не прошло
десяти минут, как у невзрачного человека было уже
шестьдесят один, и сорок девять—у Детрея. Осталось
два шара: семь и одиннадцать, так что противник
начал гнаться за одиннадцатью, сыграв который, окон-
чил бы партию. Одиннадцатый шар стал под углом к
левой угловой лузе, биток же—у правого борта, так
далеко и неудобно, что положить одиннадцатый шар
лвилось трудной задачей, а удар принадлежал Детрею.
Детрей нацелился, взмахнул кием и с силой пустил
биток. В то краткое мгновенье, когда шар подлетал к
шару, ему показалось, что он ударил не точно, но
одиннадцатый шар метнулся влево и исчез в лузе:
биток, стукнув два раза о борты, покатился к шару
•семь», который стоял плотно у короткого борта, и,
чадев его, стал так, что седьмой шар был опять плотно
к борту, но у самой лузы, а биток от него — фута на
полтора. Никаким дуплетом, ни даже от трех бортов,
нельзя было положить седьмой шар; единственно — при
уменье и счастье—мог он упасть в ту же лузу, у которой
стоял, но с карамболем. Тут Детрею, ободренному судь-
бой одиннадцатого шара, пришла мысль обострить игру,
и он сказал:
— Остается один шар; выиграет партию тот, кто
сыграет семерку. Хотите утроить ставку?
267
Уверенный в превосходстве своей игры, партнер со-
гласился.
При обозначенном положении шаров из десяти
раз один раз удар бывает удачен. Детрей ударил
так сильно, что шары, стукнувшись два раза, ра-
зошлись, крутясь, как волчки; биток пополз прочь,
а семерка, вращаясь по направлению к лузе, оста-
новилась на самом ее краю, и оттого, что шар, хотя
слабее, но все еще крутился, он покачнулся и упал
в сетку.
— Случайность!—сказал, улыбаясь, Детрей непри-
ятно пораженному противнику.
Таким образом, Детрей отыграл почти все деньги и
продолжал играть, придя в своеобразное вдохновение,
партию за партией, большей частью выигрывая, к удив-
лению слуг, которые лишь одни знали, что он играет
с лучшим игроком города, Самуэлем Конторго. Они игра-
ли одиннадцатую партию. После очередного удара Кон-
торго три двузначных шара встали против луз, соблаз-
няя сыграть их все один за другим и, таким образом,
выиграть. Уже Детрей старательно натирал мелом свой
кий, собираясь приступить к охоте на эти шары, как
стенные часы отвесили четыре коротких звона. По
внезапной тоске, вызванной этим вечным напоминанием,
Детрей понял, что игры более быть не может. Изумив
Конторго, он положил кий на бильярд, вынул три
золотых и протянул противнику.
— Вы выиграли,—сказал он,— так как я должен
спешить.
Конторго понял, что значит отказ игрока выиграть
партию только потому, что пробили часы, и не взял
денег.
— Я понимаю,— сказал он, с досадой вертя шары
рукой,— что только чрезвычайно важные причины за-
ставляют вас пренебречь выгодной партией. Я сочувст-
вую вам и не могу воспользоваться вашим затрудни-
тельным положением.
Подумав, что Конторго вероятно умеет читать в мыс-
лях, Детрей кинулся к умывальнику, быстро прополо
скал руки и отправился в дом Тренган, где были ужо
Моргиана, Ева и ее отец, Вальтер Готорн.
268
ГЛАВА XV
Итак, Моргиана собиралась ехать, не подозревая,
что ее ожидает значительное событие. Когда хотела она
отдать уже приказание готовить автомобиль, вошла к
ней Нетти.
— Барышня,— сказала горничная,— к вам приеха-
ли. Там ждет одна женщина, которая сказала, что ее
к>вут Отилия Гервак.
Услышав имя Гервак, Моргиана отвернулась, чтобы
Нетти не заметила, как ее испугало это посещение.
Тяжелое предчувствие овладело ею, а вместе с тем—
нетерпение узнать как можно скорее, что значит визит
женщины, добывшей яд. Желая показать прислуге, что
посещению Отилии Гервак она не придает особого
(качения, Моргиана велела ввести посетительницу,
л шоферу — готовить автомобиль.
Из предосторожности она стала ждать Гервак в ко-
мнате, уединенной от остальных, раньше бывшей комна-
той Тренгана: так как окна гостиной были открыты,
<*на боялась, что их могут подслушать.
Скоро раздался голос Нетти, открывшей дверь, и
перед Моргианой появилась высокая женщина лет
(ридцати, с недурным свежим лицом, хорошо сложен-
ная и спокойная. В клетчатом костюме и коричневой
шляпе с белыми бархатными цветами, Отилия Гервак
ничем не выделялась бы из тысячи женщин своего типа,
нс будь ее холодные серые глаза под резко сдвинутыми
кровями так отчетливо неподвижны в выражении за-
нывшей пристальности. В ее руке был маленький
саквояж.
Войдя, она деланно улыбнулась, причем ее неприятно
резкие для молодой женщины глаза смотрели с глубо-
ким холодным молчанием на смешавшуюся Моргиану.
— Здравствуйте,— сказала Гервак.— У меня есть
I. нам небольшое дело, не очень приятное, но совершенно
неизбежное. Можно сесть?
Ее голос был вульгарен и громок.
— Разумеется,— ответила Моргиана.
Они сели. Отилия Гервак вынула платок, вытерла
ryfii.i, окинула взглядом собеседницу и заметила ее
бледность. Это было ей на руку, а потому, хорошо
269
понимая, что Моргиана взволнованно ждет, Гервак
решила не торопиться.
— Итак, это ваш дом?—сказала она, оглядыва-
ясь.—Вы живете очень уединенно. Я взяла извозчика и,
доехав до какой-то мызы около моста, отпустила его,
а сюда добралась пешком. Уж из одного этого вы
можете видеть, с какой осторожной особой имеете дело.
Не волнуйтесь, ничего страшного нет. Ах, вы!
Так воскликнув, как будто шутя журила Хозяйку,
она схватила Моргиану за руки, сжала их и оттолкну-
ла развязным жестом бесцеремонной натуры.
— Ах вы, монахиня!—повторила Гервак, беззастен-
чиво изучая ее лицо, начавшее дрожать от злости.—
Так слушайте,— продолжала она, переходя в сдержан-
ный тон,—я здесь затем, чтобы узнать,—а что узнать,
вы понимаете сами.
— Еще не было случая,— сказала Моргиана.
— Да?! Но вы получили"1.
— Конечно.
— Прекрасно.— Гервак посмотрела на нее с тонким
соображением.— Следовательно, вы ждете подходящих
обстоятельств или... как?
— Я жду»—начала Моргиана, но не кончила и
решилась прекратить выпытывание.— Надеюсь, вы но
будете добровольно затягивать вашу роль в этом деле,
о котором лучше молчать.
— Не увертывайтесь,— спокойно возразила Гервак—
Во всяком таком деле я довольно осведомлена. Я пре-
дупредила вас, что разговор будет не из приятных.
У вас есть сестра, молодая девушка. Она нездорова
третий день; лечит ее доктор Сурдрег, который вчера
вечером признался одному человеку, что находит бо
лезнь вашей сёстры странной.
— Хорошо,— сказала Моргиана, начавшая по не-
преклонному тону посетительницы догадываться о цели
ее приезда,— я вижу у вас имеются способы узнавать
судьбу жертв вашего искусства; хотя вы меня удивляе-
те, так как болезнь Джесси — обыкновенное затянувши
еся недомогание, но позвольте спросить вас: предполо
жим, что ее болезнь—действие яда. Как тогда понять
вашу настойчивость? Как недовольство результатом
или., раскаяние?
270
— Я вам объясню,— сказала Гервак тихо и вразу-
мительно.—Мы нашли, что услуга, оказанная вам, сто-
ит значительно дороже суммы, которую вы уплатили.
Фабрикация яда, очень сложная, связанная с многочис-
ленными опытами, требует значительных расходов; слу-
чился перерыв, чтобы наверстать время, нам пришлось
купить вашу дозу от одного человека за очень большие
деньги. Так как вы богаты,—во всяком случае, деньги
сестры перейдут к вам,—мы уверены, что недоразуме-
ние будет улажено.
— Я вынуждена вам верить,— ответила Моргиана
довольно спокойно,— все же я дам настоящее имя такому
наглому требованию. Оно называется шантаж.
Гервак рассмеялась.
— О, нет! Всего лишь расчет на ваше благоразумие.
Отбросьте сильные выражения и сообразите, с каким
чувством ваша сестра может прочесть письмо, говоря-
щее о роде ее болезни.
— Довод убедительный, но он имеет обратную сто-
рону, так как и я не буду молчать о тех руках, которые
продали мне флакон.
— Ну, вы еще совсем ребенок. У меня есть свидете-
1Н, что флакон был похищен вами из шкапа с токсина-
ми, после того как мой муж показал вам этот яд и
рассказал о его свойстве. Прислуга застала вас сходя-
щей со стула у шкапа, а вы объяснили ей свою
странную резвость желанием хорошенько рассмотреть
живопись на стекле.
— Так,— сказала Моргиана в раздумье,— и здесь
и должна вам верить, потому что хорошо помню разри-
сованное стекло шкапа. На стекле изображена китай-
ская цапля среди водяных листьев и камыша.
— Не ломайтесь,— презрительно сказала Гервак.—
Ни не в таком положении, чтобы посмеиваться.
— Но я «совсем ребенок», как вы сказали. Что же
мне делать, серьезно говоря? Я попытаюсь убедить вас,
•и» вымогательство пока не имеет оружия, так как яд
предназначен не для моей сестры; она ведь моя сестра.
’И я дам деньги вам добровольно. Я дам вам их из
чувства отвращения к вашим действиям. Сегодня я не
•в этого сделать. Послезавтра я буду в банке и
вин.му там крупную сумму для ремонта нашего город-
271
ского дома. А затем отправлюсь к вашему мужу и
передам деньги ему.
— Нет, не ему,—возразила Отилия Гервак,— мой
муж не знает об этом деле и знать не должен. Деньги
должна получить я.
— Вы грабите меня тайно от своего мужа, но как
тогда понимать историю с разрисованным стеклом, если
я не поддамся?
— Между собой мы уладим и не такие вопросы.
Кроме того, я требую, чтобы Гервак не знал о моем
посещении вашего дома. Вы имеете дело только со мной.
— Как хотите,— сказала Моргиана.— Для меня
единственно важны ваши угрозы, хотя бы вы скрывали
их от всех ваших родственников.
— Ну, хорошо, мы это выясним. Теперь скажите,
о какой крупной сумме идет речь.
— Вы получите двадцать пять фунтов,— произнесла
Моргиана с хорошо разыгранной наивностью,— чем, на-
деюсь, я предупредила ваши расчеты и ожидания.
Гервак внимательно посмотрела на нее, слегка улыб-
нулась и побледнела.
— Продолжайте,— сказала Гервак, смеясь,— два-
дцать пять фунтов мне, пожалуй, сразу не унести.
Скажите-ка лучше так: «Ко мне пришла дура. На, дура,
возьми десять фунтов и дай мне пять сдачи».
— Говорите тише,— холодно заметила Моргиана,—
и выражайтесь понятнее. Что вас ужалило?
— Неужели вы, пакостная, безумная пародия, но
понимаете, что такое двадцать пять фунтов?—закри-
чала Гервак, теряя самообладание.— Это цена вашего
билета в тюрьму!
Моргиана встала и подала Гервак ее саквояж, ле
жавший на столе.
— Вон — сказала она, указывая на дверь.
— Вы смеете! Вы смеете — прошипела Гервак, отхо-
дя к двери.—Тогда ругай себя, сколько хочешь!
Дав ей переступить порог, Моргиана сказала:
— Ну, будет. Вернитесь. Разговор не из легких.
Думая, что она испугалась, Гервак снова вошла
в комнату, говоря:
— Если такая вещь повторится, меня вам не удаст
ся вернуть еще раз.
272
— Яд предназначался не для сестры,— сказала
Моргиана, сумрачно подходя к стоявшей у двери Гер-
вак.— Кроме того, я еще не применяла его. Поймите, что
это так, действительно так, и тогда сами назовите
сумму.
Ее слова прозвучали настолько естественно, что Гер-
вак слегка усомнилась, точно ли Джесси Тренган от-
равлена; однако ничем не выдала своего сомнения.
— Ложь,— твердо сказала она.— Этим вы ничего
не выторгуете. Вы можете отрицать, доказывать, но
я оставлю это дело при условии, что мне будет вручено
наличными пять тысяч фунтов.
Сказав так, она села и стала стучать пальцами по
столу. Растерянное лицо Моргианы было для нее дока-
зательством, что размер суммы подтверждает угрозу.
— Да? Хорошо.— Моргиана поднялась, затем снова
машинально уселась.— Извините, я плохо соображаю,
что говорю. Очень дурно,—хотела я сказать. Я повто-
ряю, что денег у меня нет; вряд ли они будут и завтра.
Но они будут. Расходование мной денег связано с от-
четностью. Это—одна из причин, почему я прошу вас
значительно сократить цифру.
— Я ничего не могу сделать, так как сама в круп-
ных долгах,— ответила ей Гервак, считая такой ответ
естественной вежливостью при ссылке Моргианы на
обстоятельства.— Пока что единственно вы можете вы-
ручить меня. Моя дочь учится в дорогом пансионе; мы
сделали долги по заброшенному имению, которое теперь
никто не хочет купить, и я еще должна выслать
месячное содержание трем моим родственникам. Так
что мне гораздо хуже, чем вам.
— Но я ничего не решила,— сказала Моргиана,—
именно потому, что я не знаю». Хотите ли вы посмотреть
несколько вещей? Я, к счастью, вспомнила об этих... об
этом... Я принесу их.
— О чем вы говорите?
— Потерпите десять минут. Очень может быть, что
мы немедленно сговоримся.
Она поднялась, и Гервак движением руки останови-
ла ее.
— Хотите улизнуть? Или оттянуть?
— Нет, ускорить. Ждите меня здесь.
273
Оставив Гервак чувствовать себя рыбачкой, которая
не торопится тащить лесу с утопленным поплавком,
Моргиана прошла в спальню и выбрала из вещей
Хариты Мальком несколько драгоценностей; между ни-
ми алмазную диадему и бусы из брошантэта, стоимо-
стью в две тысячи фунтов. Положив эти вещи в неболь-
шой бронзовый ящичек, Моргиана вернулась с доволь-
ным видом и поставила ящик перед Гервак, говоря:
— Откройте, посмотрите, не фальшивые ли камни
в изделиях; если они настоящие, я охотно отдам их вам
вместо денег, предварительно оценив.
Гервак, быстро взглянув на нее, подняла крышку
шкатулки. Камни засветились. Там, среди темно-зеле-
ных брошантэтов, сияли крупные бриллианты, рубины
и жемчуг. Гервак опрокинула ящик и высыпала все
вещи на стол. Слегка потрогав их, она тщательно
осмотрела отдельно каждую вещь, покачала на расто-
пыренных пальцах бусы, прищурилась на диадему
и, сложив все обратно, закрыла крышку.
— Кажется, это настоящие камни,—сказала она,
замкнуто смотря на терпеливо ожидавшую Моргиану,—
некоторые из них очень дороги и очень хороши.
— Тогда я спокойна. Я принесла часть; значительно
больше лежит у меня наверху. Все это носила одна
актриса, на которую разорялся Тренган; наконец, он
выгнал ее, и после его смерти, вместе с домом, мне
достались драгоценности этой авантюристки. Разумеет-
ся, ни я, ни моя сестра не станем их носить. Я думаю,
что здесь будет тысяч на десять, не так ли?
— Нет, не так. Почти все камни второго сорта; что
касается черно-зеленых бус, то они — простое стекло.
Все остальное не так модно, что считать его в триста
фунтов соглашусь только я; ювелиры дадут двести или
двести пятьдесят—самое большей Вы говорите, что
есть еще?
— Да, и так много, что мы наберем все же тысячи
на четыре. Однако я дам вам только то, что здесь на
столе. Флакон не тронут, яд цел, и вы можете убедиться
в том, когда хотите.
— Что же, вы думаете отделаться от меня тремя
стами фунтов?
— Хотите, я покажу флакон?
274
— Покажите, голубушка; я тогда покажу вам в этом
флаконе чистую воду, которую вы туда налили.
— Для этого надо было бы распечатать посылку.
— Как — посылку? Что вы этим хотите сказать?
— Я не вскрывала ее,— сказала Моргиана, печально
и насмешливо улыбаясь.— По-видимому, я — нервно-
больна. Когда я получила пакет, мне стало казаться,
что о нем известно везде. Когда я хотела разрезать
упаковку, я едва не лишилась чувств от волнения, так
как боялась, что, взяв в руки флакон, отравлюсь от
одного прикосновения к стеклу. Я ничем не могла
победить гнетущий страх и дошла до того, что вздраги-
вала при всяком неожиданном шуме; везде мне мерещи-
лось преследование. Я прятала пакет из одного места в
другое; вставала ночью, чтобы убедиться,— не выкраден
ли он во время моего сна, и так устала от мнительно-
сти, развившейся в манию преследования, что закопала
яд в лесу, недалеко от дома. Вы можете увидеть
посылку и убедиться, что не тронуты даже печати.
Моргиана хорошо притворилась, и Отилия Гервак ей
поверила. Она слышала слова растерянной, полубезум-
ной женщины, у которой дрожали руки. Жестокая
досада на неудачу охватила Гервак, и она готова была
еже, переменив тон, согласиться взять предложенные
си драгоценности, как Моргиана, ожидая, чем разрешит-
ся молчание взяла ящичек и приоткрыла его, по-види-
мому, без всякой нужды, потом тихо опустила крышку.
В этом ее движении было ненужное,— то, что выдает
следователю искуснейших симулянтов.
— Хорошо, твердо сказала Гервак, решив узнать
истину до конца,— дело не в ваших нервах. Принесите
посылку, и я вскрою ее сама.
Моргиана как будто смутилась.
— Но я не могу,— уклончиво возразила Моргиана,—
( напугана. Мне не отделаться от мысли, что за мной
подсматривают.
— Хорошо,— объявила Гервак, сомнения которой
стали сильнее.— В таком случае поведите меня к месту,
где спрятана посылка, и я ее посмотрю.
Ради чего? Довольно, что я вам сказала об этом.
Ну, в таком случае, я верить вам не могу. Вы
играете не плохо, но я тоже хитра. Значит... мы кончили?
275
Гервак встала, смотря на ящик с камнями, и хотела
уже спросить, передает ли Моргиана ей эти драгоцен-
ности в счет уплаты, как та протянула руку к звонку.
Холодно приподняв брови, Гервак уселась на прежнее
место и стала рассматривать ногти, следя уголком
глаза за вошедшей Нетти.
— Передайте шоферу, чтобы он подождал,—сказа-
ла Моргиана прислуге,—мы отправимся на прогулку,
и уже после того я поеду в город.
«Ну, доиграем,— подумала Гервак.— В лесу она бу-
дет уверять, что пакет кто-то украл. На этом я полозку
конец наглой торговле и отправлюсь домой».
Предложив Гервак выйти с нею вместе и объявив,
что идти недалеко, Моргиана прошла через ворота,
причем женщин видели: стоявший у машины шофер,
Гобсон, и его восьмилетний сын. На узкой зеленой
тропинке, ведущей к тому месту, где Моргиана раздро-
била флакон, Гервак, слегка обескураженная уверенно-
стью, с какой ее вела Моргиана, спросила:
— Если вы едете в город, не могу ли я ехать с вами,
а затем выйти у Песчаного Круга (так называлось
предместье Лисса), чтобы сесть там в трамвай? В против-
ном случае я должна идти пешком, чтобы разыскать
лошадь где-нибудь в Брикете или Нантерре.
— Да, вы поедете со мной, если хотите,— ответила
Моргиана.— Итак, вы уверены, что я лгу.
— Я уверена, что вы забыли то место, где спрятан
наш спор.	'
Ничего; идти осталось недалеко. Спустимся; внизу
останется повернуть влево и пройти десять шагов.
Они шли теперь по границе леса, где среди высоких
деревьев виден был отлогий склон, заросший кустарни-
ком; он далее переходил в чащу. Тропа вилась неожи-
данными поворотами, обходя упавший ствол или высо-
кий камень; среди кустарника она стала едва заметной.
Зайдя в чащу, где прохладная тень скрыла ее от жар-
кого утреннего солнца, Моргиана оглянулась на Гервак,
которая, не сводя с нее серых, железных глаз, пробира-
лась среди ветвей, загораживающих путь, и указала на
плоский треугольный камень, лежавший у старого де-
рева, на краю трещины, куда сбросила осколки флако-
на. Противоположный край трещины был ниже первого
276
метра на четыре; за ним шли резкие скачки почвы вниз,
до самых береговых скал, откуда при сильном ветре
лиственно доносились залпы прибоя.
Не обращая теперь внимания на Гервак, Моргиана
приставила зонтик к дереву и, зацепив пальцами под
низ камня, стала приподнимать его, задыхаясь от
напряжения. Слегка тронувшись, камень вырвался из ее
рук и лег опять плотно.
— Он лежал на боку,— говорила Моргиана, усили-
ваясь одолеть равнодушное сопротивление тяжести,—
я смогла опрокинуть, но поднять» Тогда я подрыла его»
Найдите сук. Что-нибудь, чтобы подсунуть.
Гервак пожала плечами; заметив толстый обломок
корня, она подняла его и, по указанию Моргианы,
стала просовывать под приподнятый край камня.
Моргиана выпрямилась и схватила ее за шею.
Задыхаясь от испуга и боли, Гервак ринулась с криком;
но ее ноги поскользнулись, и она упала на камень.
— А, подлая! — закричала Гервак.— Стой, пусти!
Пусти, тебе говорят.
— Я сов-сем ре-бе-нок,— бормотала Моргиана, ста-
раясь ударить Гервак головой о камень.
Они свалились, хватая друг друга за шею и лицо.
Наконец, Моргиана, силы которой возрастали с каж-
дым движением, а левая рука не отпускала шею жерт-
вы, ухитрилась вцепиться в горло Гервак правой рукой
более основательно, чем первый раз. Она прижала ее и
стала бить затылком о камень, пока судорожное напря-
жение опрокинутого лица не стало затуманенным, как
во сне.
Гервак снова рванулась, вывернулась и стала на
четвереньки рядом с Моргианой, которая, стоя на коле-
нях, начала поспешно сталкивать ее в трещину. Ничего
нс видя, оглушенная, полузадушенная Гервак свали-
лась на краю, руки и голова ее свесились в пустоту.
Моргиана опустилась на локоть и столкнула Гервак
бешеными ударами ног, тотчас вскочив, чтобы посмот-
реть, не уцепилась ли та за камни и корни.
— Совсем ребенок,— сказала Моргиана, держась за
сердце, бившее по ребрам с хрипом и болью.— Яд здесь,
л не лгала тебе; я сама стала ядом. Теперь найди
извозчика в Брикете или Нантерре.
277
Сбросив в трещину зонтик и саквояж Отилии Гер-
вак, Моргиана пошла к озеру и посмотрела на себя
в воду. Ее лицо было все в красных пятнах; волосы
растрепались, платье измялось и выпачкалось о камни.
С трудом она привела его в порядок, затем вымыла
руки и освежила водой лицо. Она вытирала его плат-
ком, бессознательно смотря в воду, и увидела там дикие
глаза уродливой женщины. Но залив озера, в раме из
дремучих кустов, унизанных алыми цветами, был пре-
красен, и отражение в глубоком зеркале той скалы,
откуда Моргиана бросила вчера камень, было изысканно
отчетливо озарено под водой утренним лесным светом.
— Это красиво,—сказала Моргиана,—я понимаю.
Красивое—везде, его много. Но оно равнодушно. Красо-
та, власть твоя велика! Так измени мне лицо! Сделай
мои руки нежными и белыми!
Подул ветер, кусты зашумели; ответа и внимания не
было. Едва Моргиана встала, как исчезло и ее отраже-
ние, и на его месте возникла в воде ничем не омрачен-
ная, опрокинутая листва старого клена.
Моргиана возвратилась домой, переоделась и сказа-
ла Нетти, что Гервак отправилась пешком к ближай-
шей деревне, откуда ей надо быть вечером на станции
железной дороги. Рассчитывая, что, при всяком положе-
нии розысков пропавшей Гервак, ее муж не обратится
в полицию ранее, как через два дня,— скорее же нс
обратится совсем,— Моргиана прилегла отдохнуть. Как
ни странно, но расправа с торговкой ядом дала ей
запас твердости и самоуверенности. Позавтракав и
окончательно обдумав продажу вещей Мальком, Морги-
ана вышла садиться в автомобиль. Уже шофер открыл
дверцу, как у ворот дома остановился автомобиль
Джесси и Моргиана получила записку сестры.
Приехавший шофер задержался у гаража с Нетти,
а Моргиана, взяв ценности, поехала к Обергейму, круп
ному ювелиру Лисса, рассчитывая по окончании дел
посетить Джесси.
Преступление больше не мучило и не устрашало ее;
после сцены с Гервак и камня, брошенного в нагую
девушку, ей было безразлично смотреть на Джесси и
говорить с ней; но чувствовала она себя так, словно
видела сестру последний раз,— в ярком, щемящем сне.
278
ГЛАВА XVI
Когда Ева ушла, Джесси подумала, что сможет пере-
силить болезнь, если, пренебрегая слабостью, смело нач-
нет двигаться. Она вздохнула и села; однако ей сразу
стало труднее дышать, и чувство изнеможения усили-
лось. Опустив голову, девушка тихо пожаловалась себе:
«Нехорошее происходит со мной. Я забыла, что значит
быть здоровой. Как вспомнить здоровье?! О, здоровье, ты
лучше всего! Вернись ко мне! Господи, выздорови меня!»
Джесси понурилась и заплакала. Ее моральное чув-
ство болезненно обострилось; она видела себя виноватой
но всем: в характере и несчастиях Моргианы, в занос-
чивости и гордости. Она сидела и каялась; все случаи,
когда она была недовольна собой,— обозначались и ныли,
как синяки. Единственно женским путем Джесси до-
стигла среди самобичевания—своей легкой, нарядной
шляпы, найденной так неожиданно Детреем, и горько
сетовала, что приняла находку сухо, даже не расспро-
< ив подробно, как он ее нашел. «Но сегодня я рас-
спрошу. Вообще, я была жестока с людьми,— думала
Джесси, вытирая глаза,— а это так некрасиво. Ева
думает, что Детрей глуп. Но я ведь не должна ни
воспитывать его, ни учить; мое дело быть только любез-
ной. Когда я его встречу, я ему скажу одно хорошее,
и он будет ко мне привязан. Но, кажется, я еще глупее
<то_. о, Джесси, как можешь ты считать кого-нибудь
глупым с чужих слов?!»
Ее взгляд остановился на графине с водой, почти
бесполезном теперь, так как воду было ей разрешено
нить только в исключительных случаях. От этого посте-
пенно вспомнилось утреннее посещение Моргианы в
пень отъезда сестры; подробности развивались одна за
другой, и была она обеспокоена тем, что представилась
ей Моргиана, стоявшая перед подносом как бы в заме-
шательстве, когда Джесси повернулась от телефона.
Ь'нушка испугалась мысли, которая, как громом, пора-
шла ее, хотя еще не стала словами. Всей силой ужаса
и отвращения к невозможным, диким словам этой
мысли, отталкивая их мрачный напор, подобно тому,
как затаптывают вспыхнувшую ткань, Джесси закрыла
глаза, заткнула уши и со стоном повалилась ничком на
27»
кровать, судорожно бормоча первое, что приходило на
ум, лишь бы та мысль не повернулась словами. Но все
ее усилия напоминали стремление избежать укола,
прижимая ладонь к острию иглы. Вся сжавшись, она
перевела дух, и в этот момент мысль, которую она
пыталась рассеять, произнеслась ясно и точно:
«Я отравлена. Моргиана отравила меня».
Джесси охватила голову руками и вздохнула нес-
колько раз, пытаясь глубоким дыханием ослабить серд-
цебиение. Стыд угнетал ее, что некоторое время она
могла только стонать
«Боже мой!—сказала она, быстро садясь,—неужели
это—я? И это в моей душе?! Пусть от такой подлости
разорвется моя голова!»
Она шептала укоризну себе, убивалась и маялась, но
черная мысль, пробившая ее отчаянное сопротивление,
делала свое дело: в ней оживали подробности тяжелого
утра и, становясь подозрительными, все больше пугали
Джесси. Она говорила:
«Мне некому признаться в своей гнусности, как
только ей; и она должна знать. Я знаю: это фантазия,
от болезни и от книг; это не настоящая мысль. Но она
показывает...»
Джесси неистово оправдывалась, а в ней, как рыба
в воде, стояло загадочное поведение Моргианы, и она со
страхом отказывалась его обсуждать.
«Я не подозревала, что я так извращена,— продол-
жала Джесси,— бедный мой урод. Мори, я рада, что
послала тебе записку и скоро увижу твою истериче-
скую, мятежную мордочку».
В этот момент штора, опущенная с солнечной сторо-
ны, шевельнулась; тень вскочившей на карниз кошки
подняла хвост, и Джесси спугнула ее, хлопнув ладоня-
ми. «Вот так она пришла и ушла, та мысль»,— подумала
девушка, удивляясь странному припадку сознания, ко-
торое возвращалось теперь к обычному взгляду на
вещи, в связи с характером Моргианы. Но возбуждение
осталось, и, двигаясь медленно, внимательно к каждому
движению. Джесси накапала в рюмку успокоительных
капель. Выпив их, она воспользовалась отсутствием
сиделки, которая доканчивала свой завтрак, надела
шелковый зеленый халат, завязала ленты чепца, сунула
280
ноги в туфли и отправилась походить по саду; столк-
нувшись с возвращающейся сиделкой, Джесси, сконфу-
.генная, рассмеялась и остановилась.
Сиделка, женщина лет сорока, с пытливым, красным
лицом, поспешила к Джесси, протянув руки, как будто
га падала, и отчаянно загородила дорогу.
— Опять вы встали? — сокрушалась сиделка.— Раз-
ве вы не понимаете, как этим вы вредите себе? Я очень
прошу вас лечь немедленно. К тому же вам сейчас
принесут завтрак.
— Бульон и сухарики,— уныло произнесла Джесси.
— Да. Чудный бульон; чудный, горячий, я сама
смотрела за ним. Вернитесь скорей, пока не приехал
доктор Сурдрег. Уже двенадцать, и он с минуты на
минуту может приехать.
— Что же, бульон? — вздохнула Джесси.— Я съела
бы бифштекс и целую курицу. В бульоне нет спасения.
Я умственно съела бы бифштекс. Пищеводом мне ниче-
го не хочется, ничего!
— Так ложитесь тогда; вы окрепнете, и вам захо-
чется кушать.
— Нет, не захочется.
— Кто же знает больше, вы или доктор? А он велел
лям лежать.
— Надеюсь, он не узнает, что я была в саду пять
минут? — вкрадчиво улыбаясь, сказала Джесси и шмыг-
нула в сторону, мимо ловящих ее рук сиделки.— Не
волнуйтесь; вы знаете, что мне вредно волнение. Идите,
и очень скоро вернусь.
— Зачем же было тогда меня приглашать?—жалоб-
но воскликнула женщина.— Но я скажу доктору! Я не
могу равнодушно видеть, как вы себя губите!
Внушительно посмотрев на нее, Джесси запахнула
«плат и пошла к выходу. Ее сердце билось сильно и
весело. Если бы не халат и чепец, она могла бы
подумать, что выздоравливает. Но у нее был временный
прилив сил — явление, оплачиваемое впоследствии но-
вым упадком.
Влажная жара сада согревала ее лицо. Был полдень;
стволы стояли на кругах теней; цвели тюльпановые
п ренья, каштаны и персики. Улыбаясь цветам и листь-
ям. Джесси ступила в аллею, шедшую вдоль ограды
281
столбов, перемежающихся узорной чугунной решеткой,
и, пройдя к цветнику, присела на мраморную скамью.
Над цветами, вызывающими жадность к их красоте,
стояли осы. Птицы уже смолкли; лишь соловей, совсем
близко от Джесси, но спрятавшись так, что ни глаз, ни
слух не могли установить его резиденцию, неторопливо
и выразительно говорил приятными звуками, вызываю-
щими внимательную улыбку. Иногда звуки его были
подобны вопросу, раздающемуся безмятежно и деликат-
но; или напоминали увещевание, и, хотя никакая птица
не отвечала ему, он с такой отчетливостью, мелодически
чисто, неторопливо продолжал спрашивать, уговаривать
и объяснять, что Джесси невольно начала подбирать к
его упражнениям соответствующие их интонации слова.
Она знала, какие это слова, но не могла их сказать так
же, как, чувствуя сущность имени или названия, мы
иногда не можем сразу навести память на их ускольза-
ющие буквы, которыми обозначается душа слова. Джесси
не могла сказать слов; тогда она встала и пошла к розам,
росшим вдоль всей отрады. За оградой шел ступенчатый
переулок. Его противоположная сторона была тоже сте-
ной чужого сада, но не такой, как стена сада Джесси. Та
стена была высока, глуха и ограждена наверху двумя
линиями колючей проволоки.
Листва роз скрывала Джесси от переулка. Собрав-
шись отломить ветку с тремя цветками кремового от-
тенка, девушка услышала восклицание и всмотрелась
между ветвей.
За решеткой стояла молодая женщина лет двадцати
четырех. Тонкий загар ее нежного, раскрасневшегося от
зноя лица, сияющие голубые глаза и темные волосы,—
влажные на влажном, открытом лбу, под широким
полем желтой шляпы, отделанной синей лентой,—сии
скали в сердце Джесси естественное сочувствие. На
неизвестной молодой женщине было белое полотняное
платье в талию, с открытыми руками и шеей. Сгибом
локтя она прижимала к груди бумажный мешочек с
сухарями и держала руку в мешочке, забыв вынуть
сухарь. Она смотрела на розы с восторгом; Джесси ока
не видела.
— На этот раз он купил каких-то особенно вкусных,-
сказала женщина сама себе, вынув сухарик и осматри
282
нал его.— Приятно спечены.— Ее глаза снова обрати-
лись к розам.— Вот какие бывают цветы! Так охота
таких цветов!
В этих ее словах было столько жалующегося жела-
ния, что Джесси поспешила к ограде и, выйдя на свет,
сказала:
— Не откажитесь, пожалуйста, взять те цветы,
которые вам правятся,— как можно больше.
Неизвестная смутилась и рассмеялась, краснея от
неожиданности.
— Я... я... я...— залепетала она, прерывая свои слова
невольным смехом признательности,—я думала, что вас
пет и что вы не подумаете... Признаюсь, вышло неловко...
>1 это себе сказала... Я вас не видела! Хороши ваши цветы,
п.х, как они хороши!.. Как на них смотришь, знаете,
тут...— она обвела пальцем левую сторону груди,— тут
делается так нежно... Разбегаются глаза.
— Тогда зайдите в сад, и мы вместе будем смотреть.
— Нет, благодарю: во-первых, мне надо уже домой,
। затем... вы, кажется, нездоровы.
— Я, правда, нездорова! — вскричала Джесси, огор-
ченная тем, что по ее лицу можно сразу заметить
болезнь, хотя собеседница имела в виду халат и че-
пец.— Я действительно прихварываю, но походить с
нами недолго я могу. Я не знаю, как это быстро случи-
1ось, но вы мне чрезвычайно правитесь. Зайдите в сад.
— И со мной то же,— сказала женщина.—Отчего это?
— Вы правы; я, должно быть, похожа на облезлую
। <>шку. То есть, что «то же»? Вы тоже больны?
— Вы предлагаете мне цветы,— объяснила женщина
<• приветливым выражением лица, стараясь сказать
• разу, кратко, все, что думала,— но я говорю так не
•и ia цветов... Я к вам чувствую то же и тоже сразу...
Kin и вы. Значит, вы... Мне очень вас жаль! Какая у вас
К'ЗНЬ?
 Пока доктор не знает. Я слабею и худею, меня
исследовали и ничего не нашли...— Она стала печально
врывать лепесток, тронутый червем, и договорила, после
небольшого молчания: — Интересная, загадочная боль-
п | | Знаете,—сказала Джесси, слабо улыбаясь и вводя
и лившиеся волосы под чепчик,— может быть, я ошиба
• и к, но, насколько знакома я с зеркалом, кажется мне,
283
что мы с вами сильно похожи, только глаза разные.
У вас голубые.
— Это же и так же подумала сейчас я. У вас
темные, не черные.
— А как ваше имя?
— Джермена Кронвей. Неужели такое же у вас?
Джесси расхохоталась.
— Джермена Тренган,— сказала она, весело скон-
фузясь.	'
— Поразительно!—воскликнули обе в один голос.—
Надо же, чтобы было именно так!
Такой случай требует, чтобы вы навестили меня,—
сказала Джесси,—и я теперь буду вас ждать.
— Я непременно буду у вас, непременно!—с жаром
произнесла «здоровая Джесси»,— сегодня я и мой муж
должны ехать на Пальмовый остров и там гулять.
— Счастливая! — заметила ей «больная Джесси».—
А я„. мне велят только лежать.
— Но и вы будете счастливы, когда выздоровеете.
— Да, когда-то еще это будет. Без разговоров заби-
райте цветы. Нет ли у вас ножика?
— Есть ножницы, маленькие, кривые,— Джесси
Кронвей достала их из бисерного мешочка, протянув п
вырез решетки.—А руки?! Вот моя и ваша рука... Фу|
которая же моя?
— Вот это ваша, а это—моя; моя побледнела, а ваша
загорела больше.
Передернув плечами, чтобы размять занывшую от
ходьбы спину, Джесси отвернула рукава халата и начала
срезать розы всех цветов, от бледно-желтого и розовот
до пурпурного и белого. Она нарезала дамасских, ки
тайских, чайных, нуазет, мускусных, бурбонских, мохо
вых, шотландских и еще разных других, войдя сама а
азарт, желая набрать все больше и больше. Вторил
Джесси, с раскрасневшимся от удовольствия и алчно
сти, блаженным лицом, следила, как морщит брони,
теребя колючие стебли, больная бледная девушка, от
кручивая пальцами какой-нибудь непосильный для
ножниц стебель, и как она, присоединяя к букету нону»
розу, оглядывается на нее, кивая с улыбкой, обозначп
ющей, что намерена дать еще много роз. В разга|*
занятия ее отыскала сиделка. Ее возглас: «К вам при
284
ехал доктор!» помешал второй Джесси получить целый
сад роз. Джесси Тренган передала ей собранные цветы,
ножницы и сказала:
— Я рада, что вы пришли. Приходите еще.
Прижимая к груди охапку, из которой уже свеси-
лись, а затем выпали несколько роз, вторая Джесси
ответила:
— Я непременно приду, если не завтра, то скоро.
Идите скорее в дом!—и она удалилась первая, а Джесси
Тренган, став серьезной, пошла с сиделкой, взглядывав-
шей на нее крайне неодобрительно.
Сурдрег был согбенный, но бодрый старик, с посмеи-
иающимися серыми глазами и седой бородой; он имел
манеру говорить с больными как с детьми, в словах
которых надо искать не совсем то, что они говорят.
Непослушание Джесси вызвало у него особую доктор-
• кую злость, но, посмотрев на виноватое лицо девушки,
• 'урдрег лишь сказал сиделке:
— Если это повторится, я сообщу о вашей глупости
и нашу общину.
— Она не виновата, я виновата,— сказала Джесси,
садясь и вздыхая.
— Разрешите знать мне, кто виноват,— сухо ответил
Сурдрег; затем, смягчась, он сказал: — Прилягте,—и
not л поданный струсившей сиделкой листок, на кото-
ром та записывала температуру. Там стояло: 36,3—
мчером и 36,2—утром. Задумавшись, Сурдрег положил
Оумажку на стол, вынул часы и начал считать пульс.
• >и был вял, ровен и нисколько не учащен. Доктор
победил руку Джесси и спрятал часы.
Что со мной? — тревожно спросила девушка.
А вы как думаете?—ответил Сурдрег с улыбкой.
Я нездорова, но что же это... как назвать такую
..п-шь.
Любопытство,— сказал Сурдрег, прикладывая ухо
м <груди со стороны сердца.
Позволительно ли в таком случае думать, что
как бы это смягчить?., ну, осеклась на вашей
инкорнсйшей слуге.
Помолчите,— сказал Сурдрег. Он стал мять и
•мегукивать Джесси: его сильные пальцы спрашивали
t сс тело, но не получали ответа. Состояние некото-
285
рых органов,— почек и печени в том числе — внушало
сомнение, но не настолько, чтобы утвердиться в чем-ли-
бо без риска сделать ошибку.
— Видите ли, милая девочка,— сказал Сурдрег, ко-
'гда Джесси, охая от его твердых пальцев, запахнулась
халатом,— наука еще не сказала последнего слова в
отношении вас; она ничего еще не сказала. Решительно
ничего серьезного у вас нет (про себя он думал другое),
но, чтобы окончательно решить, как вам снова начать
прыгать, я должен буду послезавтра — если не произой-
дет каких-либо руководящих изменений — созвать кон-
силиум. Трудно разъяснимые случаи встречаются чаще,
чем думают. Но, чтобы там ни было, лежите, лежите и
лежите. Завтра я снова навещу вас. Старайтесь меньше
пить и принимайте в моменты расслабленности пропи-
санные мной капли.
Он встал.
— Доктор, поклянитесь мне, что я не умираю! —
взмолилась Джесси.
— Клянусь Гогом и Магогом! — сказал Сурдрег, гла-
дя ее по голове.
— Кто такие? — осведомилась Джесси басом сквозь
слезы и неудержимо расплакалась, сердитая на шутки
Сурдрега.— Я пу... пу„. пускай я умру, но вы не.» не...
должны так... Я ведь се... серьезно вас спрашиваю!..
— А я серьезно вам отвечаю: если вы будете меня
слушаться, следовать диете и не вставать, то через
неделю будете совершенно здоровы.
Джесси посмотрела на него с упреком, но скоро
утешилась. Сурдрег уехал, а девушка, выпив свой буль-
он, задремала.
Ее разбудило появление Моргианы.
ГЛАВА XVII
Моргиана посетила ювелира, показав ему часть дра-
гоценностей и, осторожно ведя разговор, убедилась, что
ее оценка вещей Хариты Мальком приблизительно вер
на, но, продавая торговцу, она должна была прими-
риться с потерей третьей части общей нормальной
суммы. Условясь получить завтра деньги за привезен
286
ное, а также доставить много других вещей, Моргиана
получила задаток и поехала к Джесси.
Ее мрачная сосредоточенность и решимость смотреть
до конца в глаза смертному делу своих рук за время
езды от магазина к дому перешли в тяжелое удоволь-
ствие, подобное терпеливому ожесточению, с каким
человек несет тяжелую кладь, утешенный тем, что
задыхается под своей ношей. Мгновениями Моргиана
была почти счастлива, что у нее нет никаких надежд,
что ее привычное отчаяние озарено так ярко и безна-
дежно. Она подъехала к дому с чувством возвращения
из долгого путешествия. Ее сердце начало теперь сильно
биться, и она уговаривала себя быть естественной. На
приветствия слуг Моргиана ответила несколькими хо-
лодными словами, тотчас спросив, как чувствует себя
Джесси. Узнав от сиделки, что положение неопределен-
ное,— девушка не выходит, а теперь спит,— Моргиана
послала сиделку взглянуть, не проснулась ли Джесси, а
сама села в гостиной, куда, почти немедленно вслед за
ней, вошли Вальтер Готорн и Ева Страттон.
Вальтер Готорн был высокий, пожилой человек,
сильного сложения, с длинной бородой и красивым
тонким лицом. Между ним и дочерью было большое
сходство. Ева вошла в оживлении, но, увидев Моргиану,
притворилась утомленной.
— Я навещаю ее,— сказала Ева.— Вы ее видели?
— Нет, еще не видела. Я едва приехала и жду
известий. Она, кажется, спит.
— Быть может...— начал Готорн.
В это время пришла сиделка и сказала, что Джесси
проснулась. Все подошли к двери больной. Моргиана,
сделав улыбку, стукнула и услышала слабый голос,
звавший войти.
Тогда совершенная необходимость лгать и играть
стала сразу естественным состоянием Моргианы, она
плавно открыла дверь, улыбнулась с порога и юмори-
стически тревожно всматривалась в осунувшееся лицо
девушки.
— Иди, иди, Мори,— сказала Джесси,— я рада, что
ты приехала. А вас трудно залучить, только болезнью,—
обратилась Джесси к Готорну, который жестом пока-
зал, как безумно занят всегда.—Ах, Ева, был доктор; он
287
говорит, что я выздоровею; но он все еще не знает, чем
я больна. Моргиана, хорошо у тебя там, в пустыне?
— Да, тихо. Ну, вот ты и допрыгалась. Ты должна
была переменить чулок, когда промочила ногу.
— Ты думаешь, от этого?
— Существует тьма легких простуд,— сказал Готорн,—
в которых врачи разбираются не так-то легко. Я читал
о знаменитом математике, не помню, кто такой, но,
решая в уме сложнейшие задачи высшей математики,
этот человек ошибался, делая простое сложение.
Моргиана подошла к столику и посмотрела сигнату
ру лекарства, потом тронула лоб Джесси и села, сказан
— У тебя жар?
— Нет ни жара, ни озноба. Неужели ты думаешь,
что я мнительна?
— Я ничего не хотела сказать.
— Впрочем,— заявила Джесси,— назавтра Сурдрег
обещал мне консилиум. Я не хочу больше говорить ofl
этом. Расскажи, Ева, о выставке!
Моргиана в высшей степени точно наблюдала сами
себя. Ей было странно и горько. Ее ненависть стояли
между ней и Джесси, невидимая никому, кроме Морги
аны,— ее двойник, с дикой и темной улыбкой. Гниент'
души образовало печальный, но руководящий otcbci
благодаря которому самообладание ей не изменяло и
она знала это — уже не могло изменить.
Ева начала рассказ:
— Много, много всего. Мы не могли всего осмотрен
однако любопытные вещи. Ну, само собой — пертуум м<*
биле, даже два. Это такие потрескивающие и постуки
вающие механизмы в стеклянных ящиках; впрочем, на
сказали, что один из них действует всего четыре дня i
второй — восемь. Потом модели аэропланов.
— Хочу летать! — вскричала Джесси.
— Обещаю вам устроить полет, когда вы попрапи
тесь,— засмеялся Готорн. Он начал говорить о полета»
летал Готорн три раза, но относился насмешливо. Ем
неожиданно возразила Моргиана.
— Но, время от времени, они падают,— скат к»
Моргиана, с искусственной горячностью,— возможно! н
падения лишает аэроплан фривольности, которую 
подчеркиваете.
288
— Я не хочу, чтобы вы меня сочли жестоким,—
ответил Готорн,— но, по-моему, смерть такого рода не
трагична, а лишь травматична. Это не более, как
поломка машины.
— Что с тобой, папа? — возмутилась Ева.
— Должно быть, я — изверг,— рассмеялся Готорн.
— Нет, вы не изверг!—вскричала Джесси.— Вы хо-
тели сказать, что падение, ломание и пылание напоми-
нает опрокинутый примус?
— ДЬгмаю, что не больше.
— Ты иногда делаешься невыносимо циничен,— за-
метила Ева.
— Они падают,— тихо заговорила Моргиана,— по
большей части молодые, полные сил, почти мальчики.
Разве не прекрасна смерть в двадцать лет?
Никто ей не ответил, потому что это замечание и
выражение, с каким она произнесла его, заставило
подумать о Джесси; и Джесси это подумала.
— Если я умру, то смерть моя, значит, будет пре-
красна,—сказала она, расстроясь от своих слов.— Нет,
уж пусть лучше это будет не прекрасно™ лет через
пятьдесят... через сто!
Видя, какое направление принял разговор, Ева по-
 исшила спросить Готорна:
— Ты купил машину?
— Да. Речь идет о новой скоропечатной машине,—
обратился Готорн к Джесси,— какую демонстрировали
пн выставке.
Джесси кивнула, хмуро посматривая на Моргиану. Мор-
iпана, с тусклой улыбкой в утомленных глазах и сжатых
губах, случайно встретила ее взгляд, и ей показалось, что
сестра спрашивает о самом сокровенном, о грозном. Кровь
•• схлынула от ее сердца; невольно расширяя глаза, смотре-
цп она на Джесси в упор, не имея силы отвести взгляд;
и гною очередь, испугавшись, Джесси сжала плечи и увела
в них голову, продолжая смотреть на сестру.
- Что с тобой, Мори?—вскричала она, вдруг за-
дрожав.— Моргиана?
-	Что со мной?—спросила та, как во сне.— Скорее,
 Il с тобой?!
-	Я сама не знаю,— рассмеялась Джесси.—Нерв-
ность. Такая нервность, что нет на свете более подло-
III «Джесси и Моргиана»
289
го существа, чем я. Когда выздоровею, я тебе расскажу.
Губы Моргианы прыгали, не слушались, так что она
не смогла сразу сказать. Наконец, она перевела дыха-
ние, с трудом выговорив: «Конечно, потом». И она поду-
мала, что ее подавленность стала заметной. Чтобы
замять странное положение, не выходя из его мрака,
она сказала:
— Дикий случай произошел недалеко от «Зеленой
флейты». В одну купающуюся девушку неизвестно кто
швырнул камень и рассек шею. Теперь она будет кале-
кой. Я послала ей немного денег.
Готорн уже несколько минут сидел молча, выжидая
случая сказать какие-нибудь веселые пустяки и откла-
няться. Он посмотрел на дочь.
Решительная, внезапная бледность Евы очень удиви-
ла его. Ева что-то быстро писала в своей записной
книжке; вырвав листок, она с веселым смехом передала
его Моргиана
— Ева, что там за секреты -у вас? — стонала Джес-
си, мотая головой по подушке.
— Нам нужно поговорить,—беспечно, но твердо ска-
зала Ева,— о самых пустых делах.— Она Нервно вздох-
нула, наблюдая медленно, исподлобья, поднимающийся
к ее лицу взгляд Моргианы, которая, прочитав листок,
держала его в руке.—Папа, расскажи Джесси о непро
ницаемых панцирях!
Джесси, нахмурясь, рассматривала ногти. Ева и Мор-
гиана вышли, и, когда дверь за ними закрылась, они
разом повернулись одна к другой.
— Так что? — как бы не догадываясь, сказала Мор
гиана шепотом.
— Слушайте: я уже два года...— начала Ева, но,
быстро взглянув на нее, Моргиана перебила, указывая
отдаленную дверы
— Там сядем и поговорим.
Это была одна из тех лишних комнат, какие иногда
образуются в большом доме из-за ошибки в плана
маленькая, с окном на проход и не имеющая никакою
назначения; там стояла лишь случайная мебель. Когда
женщины зашли в эту комнату, Ева прикрыла дверь.
Моргиана! Вы должны быть от нее эти дни вдали.
Я скажу, далее, еще более неприятные для вас вещи,
290
и вы можете ненавидеть меня, сколько хотите, но во
мне говорят сильные подозрения, что отношения ваши с
сестрой мучительны и тяжелы. Она не будет прямо
жаловаться никому, и мне в том числе, тоже не скажет
ничего прямо, однако часто в ее словах и тоне слышит-
•’ । просьба понять без объяснений. Судите сами, как
легко мне высказывать вам! Я не знаю, в чем дело, и не
имею никакого права судить,— ни вас, ни Джесси.
Я хочу только сказать, что Джесси нужно спокойствие.
Ева нервно вздохнула и вопросительно посмотрела
на Моргиану. С негодованием заметила она, что та,
вначале изменившись в лице, теперь тихо смеется, сжав
губы и сощурив глаза. Ева ожидала возмущения, гнева,
может быть, оскорбления, но этот неожиданный смех
пернул ей холодную вспыльчивость, с какой она выска-
<ала свое требование.
— Решительно ничего смешного нет, я думаю,—
сказала она запальчиво.
Моргиана кашлянула. Ее светящиеся смехом глаза были
напряжены, как у человека, идущего со свечой во тьме.
— Я хочу знать,— сказала Моргиана, медленно вы-
говаривая слова,— что сказал вам дьявол, когда вы
получили от него яблоко?
— Объясните,— сухо сказала Ева, всматриваясь
н затаенное выражение лица Моргианы.
— Совершенные пустяки, милочка. Вас зовут Ева, и
но меня навело на глупую мысль, что вы угостили
Хдама яблоком.
Ева вспыхнула и смешалась. Она хотела, ничего не
говоря, выйти, и уже повернулась, но внезапное тяже-
юс чувство вызвало у нее серьезный вопрос.
— Что с вами? — спросила она.— Я на вас не сер-
жусь. Что с вами?
— Оставьте этот тон, Ева.
— Моргиана, если я...
А я говорю—оставьте меня. Вас тревожит Джес-
и Я согласна поговорить о ней. Но вы ошиблись. Мы
'|< пь любим одна другую, и наши отношения хороши.
1<>нольно с вас?
Для хороших отношений едва ли уместно гово-
ри. о смерти в присутствии больной. Пощадите ее,
1<||нч1ана! Она не сделала ничего худого.
иг
291
— Подозревают, что я порчу ей жизнь,—говорила
Моргиана, как бы не слыша Еву.— А я часто заменяла
ей мать. Но, хорошо, я прощаю вас; вы иногда очень
наивны. Должно быть, вы ее действительно любите.
Любовь пристрастна. Однако надо вернуться.
Моргиана прошла мимо Евы, ничего более не говоря,
и та, несколько задержавшись, чтобы улеглось раздра-
жение, последовала за ней. По дороге она остановилась
возле трюмо, чтобы сделать веселое лицо, и заметила,
что ее улыбка привлекательна. Это помогло ей сохра-
нить улыбку при входе в комнату; весьма кстати здесь
был Детрей, сидевший поодаль от кровати Джесси,
которая держала принесенные им цветы.
— Мы советовались, не перевезти ли тебя, Джесси,
в «Зеленую флейту»,— сказала Ева, взглядывая на со-
вершенно спокойную Моргиану,— но я согласна, что там
будет не так удобно.
— Ну, конечно,— сказала Моргиана,—Ева приду-
мывает опрометчиво.
— Фу, глупости! — заметила Джесси.—Для этого
выходить?! Ева, Детрей очень мил! Он дал мне цветы!
— Но не конфеты?
— Конечно, нет,— сказал Детрей.— Мне это запре-
щено.
Любовь уже поразила его. Он чувствовал ее силу,
еще когда поднимался в подъезд, по тяжести ног и
тяжелому волнению, мешающему непринужденно ды-
шать. Невменяемый, Детрей тем не менее довольно
искусно притворился вменяемым и спокойным с момен-
та, когда увидел похудевшую Джесси, что показало ему
ее не в облаках, подобной заре, а земной, подверженной
болям и все же единственной во всей истории человече-
ства. Разговор едва начался, как пришли Ева и Морги-
ана. Последняя никогда не слышала о Детрее; Джесси,
познакомив их, ничего не упомянула о шляпе.
— Ну, Джесси, я ухожу,— сказала Моргиана, подхо-
дя к кровати сестры.— Ничего серьезного, конечно, нет;
я вижу, все будет хорошо.
— Прощай, Мори! — сердечно ответила девушка,
приподнявшись и охватив талию Моргианы, причем
протянула губы.— Ты когда приедешь? Не знаешь?
Смотри приезжай и... вот, нагнись, я тебя поцелую.
292
Моргиана сделала движение прочь, но, опомнясь,
быстро поцеловала Джесси в угол рта. Все стало плыть,
покачиваясь и удаляясь, в ее глазах; она присела на
край кровати и закрыла рукой глаза. Джесси встрево-
жилась, но ее сестра, сделав усилие, встала и сказала:
«Ужасный зной, слабая голова!»
Затем она простилась со всеми, мягко улыбнувшись
большим глазам Евы, и ушла, раскачивая шелковой сум-
кой, твердая и тяжелая в сером, глухом платье, в синей
шляпе, единственным украшением которой был плоский
синий бант. Дверь закрылась. Еще Ева услышала, как она
кашлянула за дверью, и ее сердце неприятно сжалось.
Но начался разговор; Детрей на вопрос Джесси
сообщил, что через несколько дней работы его будут
окончены, после чего предстоит возвратиться в Покет,
откуда он приехал.
— Отлично,—сказала Джесси, шевеля концом паль-
ца его цветы,— вы будете мне писать?
— Непременно! — сказал Детрей и подумал с огорче-
нием, что она намерена предложить ему «дружбу», то
есть то, о чем на другой день девушки забывают.
Джесси открыла рот, чтобы заговорить о шляпе, но
нашла теперь это неделикатным. «Он подумает, что
только такому случаю обязан продолжением знакомст-
на». Затем разговор пошел неровно, о пустяках. Между
прочим, Готорн спросил, не в одном ли полку служит
с Детреем некто Стефенсон, сын его старого знакомого.
— Не знаю,— ответил Детрей,— вернее, у меня не
было времени знать. Я перевелся туда всего два месяца
из 5-го Таможенного батальона.
— Значит, вы имели стычки с контрабандистами? —
воскликнула Джесси.
— Увы! Я получал только рапорты о стычках. Это
дело солдат-пограничников.
— Я думаю, неприятно ловить бедных людей, винов-
ных лишь в желании прокормить семью,—сказала Ева,
инстинктом чувствуя, что все помыслы Детрея обраще-
ны к Джесси, и что Джесси решительно признала его
право существовать.— Батальон против нищих! Борьба
слишком неравная.
- Конечно,— согласился Детрей.— Нельзя позволить
мошенникам перебить батальон.
293
— Нельзя; и, к тому же, вас могли бы убить,—
сказала Джесси.— Вы знаете, у Евы страсть сожалеть
наоборот.
— Ты ничего не понимаешь,— возразила Ева.
— Я все понимаю. Вот скажите: разве контрабанди-
сты — нищие?
— Нет,—сказал Детрей.— Они добывают много. Не
редкость встретить контрабандиста, являющегося со-
держателем целой банды. Кое-кто из них выстроил
дома и накопил в банке, а остальные могли бы иметь
то же, не будь слабы к вину и игре.
— Вот видишь, Ева, какие это нищие!
— Все равно, я становлюсь на их сторону.
— Стоит ли? — спросил Готорн.— В лучшем случае
подешевеют чулки.
Ева расхохоталась.
— Серьезно,— сказала она, приходя в мирное на-
строение,— мне жаль этих людей, так устойчиво окру-
женных живописной поэзией красных платков, караби-
нов, гитар, опасных и резких женщин, одетых в яркое
и высматривающих в темноте таинственные лодки сво-
их возлюбленных.
— Издали это так,— согласился Детрей.— Некото-
рые вещи хороши издали. Но, смею вас уверить, что в
большинстве—они самые обыкновенные жулики. Я хо-
чу вас спросить,— обратился Детрей к Джесси, причем
его лоб покраснел,— не внушает ли опасений состояние
вашего здоровья?
Его церемонный, высказанный сдержанно и неожи-
данно вопрос вдруг так понравился Джесси, что она
развеселилась и заблестела. Взглянув с признательно-
стью, с теплым смехом в глазах, она сказала смеясь:
— Не внушает! Нет! Никаких опасений! Состояние
моего здоровья недоброкачественно, но поправимо! Смею
вас уверить!
Глядя на нее, все стали смеяться.
— Право, вы хорошо действуете на Джесси,—сказа
ла Ева, взглядывая с улыбкой на отца, который улыб
нулся ей сам и посмотрел на часы, двинув лежащей на
коленях шляпой.
— Действует! — сказала Джесси, хохоча и уже ста
раясь удержать смех.— Отлично действует! О! Мн»
294
смешно! А вы не обижайтесь! — обратилась Джесси к
Детрею, который с наслаждением прислушивался к ее
смеху.— Мы будем с вами друзьями.
Детрей вздрогнул, и ему стало грустно.
«Вот оно,— подумал он со страхом.—Сказано слово
«друзья», следовательно, надежда зачеркнута».
Джесси, перестав смеяться, откинулась на подушку
и закрыла глаза.
— Устала? — спросила Ева.
— Устала, да.
Детрей встал одновременно с Готорном и тревожно
взглянул на Еву.
«Она теперь уснет»,— шепнула ему Ева и поправила
шляпу.
— До свиданья,— негромко сказала Джесси, полуот-
крыв глаза.— Я усну. Приходите все.
— Завтра я у тебя весь день,— решила Ева.
— Благодарю. Я уже сплю... сплю.
Вызвав сиделку и наказав ей тщательно смотреть за
больной, Ева с отцом ушли: за ними шел Детрей,
погруженный в раздумье.
— Мы едем домой,— сказала молодая женщина,
когда они вышли на тротуар.— Как, на ваш взгляд,
ныглядит моя Джесси?
— Печальная перемена,— вздохнул Детрей.— Она
пыла такой... Розовый, потрескивающий уголек, не об-
жигающий и горячий, светлый. И вот...
— Стихи без рифмы — все же стихи,— подозритель-
но заметила Ева.
— Да? — улыбнулся Детрей.—Дело в том, что такие
ш-нушки невольно вызывают слова. Воистину, осенью
п/inn человек будет адски счастлив.
— Это кто такой? — шутливо возмутилась Ева, за-
пывшая о своей минутной интриге.
Не так важно, кто,— усмехнулся Готорн,— гораз-
ю нажнее, что... один.
Папа, ты разгулялся?
И даже недурно.
Так кто же этот осенний1!
Догадавшись, что Ева выдумывала, Детрей не захо-
н । конфузить ее и ограничился замечанием о судьбе
• ir.iiieK вообще.
295
— Детрей, Джесси произвела на вас впечатление?
— Да, произвела. Почему я должен отрицать хоро-
шее, если оно есть в душе?
Готорн с симпатией посмотрел на молодого человека,
по всей видимости, сильно расстроенного.
— До свиданья,— сказал он, крепко пожимая его
руку.— Мы ждем вас к себе...
Они расстались. Подсаживая дочь на сиденье авто-
мобиля, Готорн спросил:
— Почему ты вообразила, что Детрей глуп?
— Я почувствовала, что глуп. Сегодня глупее, чем
когда-либо,—сказала Ева с упрямством, вызвавшим
у ее отца молчаливое удивление.
— Да... Иметь такую сестру! — сказал он после не-
большого молчания.
Ева тоже помолчала, чтобы дать вполне развиться
мыслям, обусловившим фразу Готорна, и подкрепить их.
— Ответа нет,— сказала она задумчиво.— Говорить
можно много, а решения бесполезны. Что лучше в
положении Моргианы? Смерть или жизнь? Я уклоняюсь
от ответственности сказать что-нибудь—в тоне закона.
— Мне кажется, что ты приписываешь Моргиане
несуществующее. Женщины ее типа часто самодовольны.
— Нет. Она очень умна и беспощадно озлоблена.
— Низкая или высокая душа — вот в чем вопрос,—
сказал Готорн.— Посмотри на некрасивую резеду.
ГЛАВА XVIII
Оставшись один, Детрей прошел бесцельно по улице
и повернул, тоже бесцельно, обратно. Стоял такой от
равняющий и ослепляющий зной, что даже мысли
изнемогали. Редко показывался прохожий, стараясь
идти в полосе тени возле домов. С тяжелым от зноя и
любви сердцем Детрей прошел к скверу Дурбана, где
среди огромных агав фонтан гнал струи скачущих
брызг. Безумно захотелось ему воды, льду, тени, прони
зывающей сырости погреба. Между тем, оставалось на
более часа до первого веяния прохлады, когда ветер с
моря умеряет пламенение дня. Но этот остающийся час
таил муки серьезные. Детрей разыскал винный погрей.
296
куда набилось уже довольно много народу, попивая
красное вино со льдом, и уселся в самом конце длинного
помещения, около бочек. Отсюда был виден ему солнеч-
ный блеск полукруглого входа.
Он потребовал вина, поданного в стеклянном кувши-
не, где плавал кусок льда, и начал остывать от жары.
«Я буду называть ее «Джесси», что бы ни случилось со
мной. Боже мой, как мне тяжело! Она поправится—
я знаю, чувствую это. Однако ничего не выйдет и не
может выйти. Бессмысленно развивать надежды. Ее
судьба должна быть как благоухание, таинственное и
редкое. Так это и будет, но не со мной. Таким девушкам
даже вообще как-то странно выходить замуж. Они
должны были всегда оставаться девушками—не стар-
ше двадцати лет, чтобы о них болеть вот такой нестер-
пимой болью, какую переношу я».
Закончив свой гимн отчаяния и восторга, молодой
человек сидел некоторое время, смотря в стакан взгля-
дом суровым и безутешным. Наконец, страстно излив-
шиеся мысли его, побыв где-то, вернулись и заговорили
опять.
«Рассудок помрачается,— размышлял несчастный,
пытаясь беспристрастно изучить опутавшую его зеле-
ную лиану с пламенными цветами,—все самое худшее и
лучшее заявляет о себе, и человек ничего не стыдится.
Хочется, чтобы соперник, счастливый и достойный, ви-
сел на волоске от смерти, а я бы его спас, все-таки
сожалея, что он не умер, и выслушал бы от нее слова
благодарности, улыбаясь в мучениях. Ее неприятная
сестра счастливее меня, потому что Джесси поцеловала
се. Хорошо, если Джесси впадет в нищету, бедствие, а
и встречу ее на дороге, не знающую куда идти; мы
женимся, и я буду за ней смотреть, буду ее беречь. Как
и хотел бы спасти ее во время пожара или кораблекру-
шения!»
Заметив, что накликал изрядное число несчастий
для ничего не подозревающей девушки, Детрей несколь-
ко остыл, добавив: «Да. В то же время я должен быть
сдержан, покоен, весел; я должен сидеть на костре,
обмахиваясь веером совершенно непринужденно; таков
IUKOH уважения к себе. Пока не поздно, я должен отсюда
уехать. Иначе я погиб. Невозможно думать о том, что
297
я думаю. Есть никогда не обманывающий голос души;
я его слышу. Он говорит: «бессмысленно». Недаром,
когда я взял в руки эту слетевшую с небес белую
шляпу, у меня было смутное представление, что неспро-
ста находка моя; и я уже хотел ее положить на песок,
чтобы кто-нибудь другой удивлялся, как вдруг ветром
обвило ленту вокруг руки. Лента уговорила. Зачем
я поддался ее движению?»
Чтобы затуманить неизбежно острую вначале боль
недута, вцепившегося в Детрея, он выпил, залпом стакан
холодного вина, и зубы его заныли. «Отрадно схватить
зубную боль,— подумал Детрей,— такую, чтобы рычать
и бить кулаком в стену; тогда отлегло бы на душе».
«Однако,— продолжал он с легкомыслием, в равной
мере законным для его помешательства, как и отчая-
ние,— однако, почему я так вдруг решил очень уж в
черном свете? Я читал где-то, что предложение «быть
друзьями» в иных случаях чрезвычайно благоприятно.
Относительно того же, что она девушка состоятельная,
то тут больше эгоизма и тщеславия, чем разума, чем
доброты. Разве это плохо, что она может дать сама себе
больше, чем я могу дать ей, с своим жалованьем?
Это хорошо, это гораздо лучше, чем если бы ей при-
шлось рассчитывать. Если любишь, это надо стер-
петь, смириться; стерпеть ради нее. Если я откажусь
жениться на ней, потому что она богата, она вправе
заключить: «Он допустил мысль, что только ради денег
можно на мне жениться. Сама я ничего не стою». Я ее
люблю; довольно этого, чтобы быть правым и знать, что
я прав».
Детрей рассуждал совершенно искренне, так как
относился к деньгам равнодушно; только для Джесси
он хотел бы иметь немного больше, чем у него было.
Но он скоро заметил, что все эти скоропалитель
ные мысли о браке с Джесси делают его смешным
в собственном его мнении. «Джесси, вы обратили меня
в кучу нервного хлама»,— сказал он, решительно вста-
вая, чтобы изменить настроение, становившееся невыно-
симым.
Зной отошел; улицы лежали в тени. Бесчисленные
сады Лисса благоухали цветами; дышать было свежо; а
ясное небо, с высоко забравшимися в него ласточками,
29&
обещало на завтра такую же отраву зноя, как сего-
дняшний день. Детрей прочитал афишу и отправился
н театр; пока на сцене какие-то немыслимые отцы
упрекали своих детей в измене идеалам, а героиня
старалась уверить публику, что искренне любит семиде-
сятилетнего старика,—сложилось окончательно его ре-
шение: сегодня же сообщить Еве Страттон, что он с
ночным поездом едет в Покет. На самом деле ему
предстояло еще два дня работы и дня два сборов, но
считая себя отсутствующим,— для Джесси и Евы,—
Детрей таким поступком делал невозможным новый
визит к больной, отрекался от телефона, от всякого
сношения и растравления сердца, доставившего ему,
в памятный этот день, пылкую и мрачную безутеш-
ность. Совершенно забыв, что представляли на сцене,
Детрей по окончании спектакля раньше всех выбежал
из зрительной залы, сопутствуемый аплодисментами,
и затворился в телефонной будке, вызывая Еву Страт-
тон. Горе его было велико, отчаяние безмерно, отрече-
ние — полное и решительное К его состоянию отлично
подошли бы теперь: деланное сожаление, сопровождае-
мое тайным зевком, равнодушное прощание, столкнове-
ние безотрадных вежливостей, но никак не просьба
не уезжать. В таком случае Детрей мог наговорить
противоречащие и странные вещи. Он не ждал ни
искренних сожалений, ни особого интереса к себе, а
потому сразу насторожился, когда Ева громко и по-
спешно сказала:
— О, наконец! И как кстати! Я прежде всего поду
мала о вас. Но ведь вы живете не в городе... Детрей,
помогите нам: Джесси исчезла! Всего десять минут сюда
•нюнила ее сиделка: Джесси разрыла гардеробную, все
разбросала, во что-то оделась и ушла неизвестно куда.
llo-видимому, через окно на улицу, так как ворота уже
заперты, а швейцар ничего не видел. Детрей, это бред;
она, по-видимому, в горячке!
— Я слушаю,— сказал Детрей, крепко прижимая
к уху приемник. Его самолюбивое волнение исчезло;
сознание качнулось, но тотчас оправилось, и стал он
спокоен — спокойствием резкого и неотложного дейст-
иия —Я слушаю очень внимательно; прошу вас, продол-
жайте.
299
— О, Детрей, не будьте так равнодушны! — восклик-
нула Ева.— Впрочем, я сама не знаю, что говорю. Но что
вы мне хотели сказать?
— Я хотел сказать... но я, кажется, забыл. Дело
в том, что ваше известие меня, естественно, поразило.
— Теперь слушайте: Джесси единственно могла по-
ехать к сестре, в ее «Зеленую флейту»; двадцать семь
миль от города. Автомобиль готов; я еду и прошу вас
ехать со мной; если Джесси в беспамятстве, я не знаю,
что может случиться.
— Вы правы. В таком случае прошу вас задержать-
ся десять минут, я тотчас буду у вас.
— Какой вы ми...
Но Детрей уже положил приемник. Он быстро шел
к выходу среди шумно и тесно покидающей театр толпы,
опережая ее без остановок и толчков, инстинктивными
движениями, даже не замечаемыми рассудком, занятым
совершенно другим. Момент действия сделал его снова
самим собой; и он был уже не влюбленный, а любящий,
согласный сто раз выслушать какой угодно отказ, лишь
бы ничего не случилось худого с девушкой, которой
надо помочь.
ГЛАВА XIX
Трещина, куда Моргиана столкнула полузадушен •
ную Гервак, начиналась от озера, и, снижаясь, шла
к морю на высоте двухсот метров к его поверхности;
затем, рассекая крутой склон, оканчивалась у берего
вых песков обыкновенным оврагом, засыпанным зсм
лей и камнями. В том месте, наверху берегового
массива, где разыгралась сцена борьбы двух женщин,
глубина трещины достигала ста двадцати метро»,
при ширине четырех. Глядя в нее с края обрыва,
нельзя было ничего рассмотреть внизу; казалось,
эта тесная пропасть навсегда обречена тьме, но смот
ревший изнутри вверх видел накрывшее ее узкой
полосой небо. Свет проникал в недра провала подоби
ем густых сумерек; подавленное зрение училось раз л и
чать окружающее его двухстенное пространство,— как
в погребе со светом сквозь щель. Эту трещину образо
зоо
вало землетрясение, потому внутренность ее напомина-
ла то, что представил бы разорванный хлеб, если
сложить его половины, оставив меж ними расстояние
в дюйм. Ямы одной стороны соответствовали выпукло-
стям другой. Во многих местах висели застрявшие на
весу куски скал, которым не давала упасть узость
провала или навес над выступом. Дно трещины было
непроходимо и залито водой. Спертый и сырой воздух,
с сильным запахом гниющих стволов, время от времени
падающих сюда после осенних бурь, раздражал дыха-
ние. Совершенная и беспокоящая тишина стояла в
громадном этом разрезе,—тишина бесповоротного рав-
нодушия, мрачного, как рост подземного корня. Прислу-
шиваясь к ней день, два, неделю, год, можно было с
уверенностью ожидать, что ничего не услышишь, пока
где-нибудь наверху такая же долгая работа времени
сгноит дерево, и оно, уступив ветру, покатится в глуби-
ну расселины, где, родив шорох и стук, ляжет непо-
движно на дне.
На глубине футов семидесяти в течение десятилетий
образовалось одно из самых значительных засорений
трещины. Основой ему послужил застрявший на узком
месте камень, стиснутый стенами провала. Два ствола с
длинными сучьями, ставшими от сырости и известковых
1шров крепкими, как железо, некогда обрушились сюда
и легли по сторонам камня, увеличив помост. Листья,
хворост, земля скапливались на этой преграде в течение
многах лет, образовав зыблящуюся, пронизанную остри-
iMii обломанных сучьев площадку длиной метров де-
сять, по которой ходить было так же удобно, как по
 гну, перемешанному с дровами. Тут росли дрожащие
пепельного цвета грибы, лепясь отрядами среди ползу-
1104 по стенам плесени; с краев помоста свешивались
«пороет и мох.
Несколько выше этого скопления хлама из стены
выступал неровный карниз; еще выше, на расстоянии
одного шага от карниза, чернела горизонтальная щель,
мегра полтора высоты и не менее пятидесяти метров
я дины,— род естественного навеса, в глубине которого
нельзя было ничего рассмотреть.
На этот помост упала, потеряв сознание, Отилия
1’ернак.
301
Как ни был страшен удар падения с такой высоты,
он не убил ее. Слой хвороста, смешанный с перегноем и
пружинами сучьев, встретил тело Гервак лишь жесто-
ким сотрясением, от которого закачался весь помост;
кроме того, острый древесный обломок рассек ее левый
бок, вспоров кожу до ребер.
Она лежала в этом положении, как упала и сверну-
лась при упругой поддаче: запрокинув голову, с вытя-
нутыми руками, повернутыми ладонями вверх, с вот-
кнувшимися в мусор до колен ногами. Ее рот раскрыл-
ся, на щеках угасала судорога, мелко и безвольно
томясь, как стихающая рябь воды.
Так лежала она долго, ничего не чувствуя, ни боли,
ни сырого холода пропасти, постепенно оживлявшего
расстроенное кровообращение. Затем она стала дро-
жать, вначале мелко,— почти незаметно. Ее рот закрыл-
ся; рука вытянулась, сжала пальцы и снова разжала
их. Гервак начала трястись и вздыхать, как выброшен-
ная на берег рыба,— все чаще и глубже, со стоном и с
бессознательными усилиями изменить положение. Нако-
нец, стон затих, и она вся затихла.
Гервак открыла глаза. Она еще не чувствовала ни
боли, ни страха. Ее сознание молчало. Ей казалось, что
она стоит в каком-то коридоре, прислонясь спиной к
двери, и видит впереди себя узкий далекий выход.
Подняв голову, она увидела, где находится, осмотрелась
и вспомнила. Резкий порыв вскочить обессилил ее; с
трудом, осторожно вытащила она из хлама застрявшие
ноги и, увидев их, вся сжалась: они были ободраны,
почернели и залиты кровью. Гервак ощупала скверный
разрыв кожи около бедра, и ее рука стала красной от
крови. Кое-как, слипшимися пальцами она ощупала
ноги и руки; убедясь, что переломов нет, Гервак не-
сколько ободрилась.
Она посмотрела вверх. Высота и теснота наглухо
замыкали ее. Никакой Жан Вальжан* не смог бы
вскарабкаться по этим красновато-бурым отвесам с
выступающими из них скользкими глыбами. Она осмот-
релась еще раз и вздрогнула, увидев позади себя
пустоту, где внизу стояла вечная ночь. Гервак встала,
колеблясь на расползающихся ногах, но головокруже-
* Герой «Отверженных» В.Гюго.
302
ние снова усадило ее. Заметив карниз, она поползла к
нему, иногда проваливаясь руками среди хвороста и
замирая от острой боли в ногах, когда ее раны каса-
лись сучьев. Наконец, она ступила на карниз и выполз-
ла под навес.
Изнемогая от чрезвычайных усилий, Гервак легла.
Она была более удивлена, чем обрадована. Ее пред-
ставления о причине и следствии были нарушены.
Закон: «упавший в пропасть — погиб»—оказался до-
ступным исключению. Не собираясь кинуться на дно
трещины ради торжества естественного порядка,
она отнеслась к спасшему ее заграждению насмешли-
во и брезгливо, но не могла долго останавливаться
на этом, так как не знала, сможет ли выбраться
из каменной западни.
Поступок Моргианы Тренган доказал все: если бы
она не отравила сестру, Гервак не лежала бы теперь со
свихнутой шеей и окровавленным боком на холодном,
как мерзлая земля, камне.
Оторвав низ рубашки, Гервак сделала бинты и пе-
ревязала, как могла, ноги; рана на боку распухла и не
переставала кровоточить, но все равно ее нечем было
перевязать. Одевшись опять, она встала и двинулась по
длинной впадине, часто останавливаясь, чтобы рассмот-
реть полутьму, в которой далекое и близкое казалось
обратным. Эта впадина-навес была неровна во всех
направлениях; местами приходилось идти по самому
краю обрыва, часто нагибаться, даже ползти; иногда
становилось просторно, высоко, но потом вновь следова-
ли ямы и возвышения. Такой путь, протяжением метров
пятьдесят, шел по уклону вверх и внезапно обрывался
на высоте восьми метров от земной поверхности; здесь
было уже светло, свисающие зеленые ветви кустов
недосягаемо близко обозначались на голубой полосе
верхнего света. Начав безотчетно надеяться, Гервак не
испытала, однако, ни беспокойного возбуждения, ни
счастливых мыслей о внезапном спасении; ее надежда
была замкнутая,— надежда, закусившая губу. Снова
опа нашла свое спасение неестественным, подивилась и
перестала думать о нем.
Гервак смотрела вверх по тому направлению, в
каком пробиралась, но, оглянувшись, увидела позади
зоз
себя мостик из жердей, с веревочными перилами, пере-
кинутый через пропасть; он служил пешеходам. Это
открытие совершенно успокоило Гервак. Ей следовало
только сидеть и ждать, пока на мостике появится
человек, чтобы крикнуть ему о помощи. Но было тихо
вверху; изредка пролетали птицы; край облака пока-
зался под началом моста, но двигалось оно так мало
заметно, как будто стояло, скованное тишиной и жарой.
Гервак глядела на мостик не отрываясь, так как
боялась пропустить неизвестного, которому стоило сде-
лать всего несколько быстрых шагов, как мостик вновь
стал бы пустым. Она сидела слабая и мрачная; ее
мысли о Моргиане не были неистово мстительны, но
полны такой тонкой и продуманной злости, как расчет
игры с презираемым, хотя и опасным противником.
Гервак признала поражение и отдала должное велико-
му мастерству притворства, каким едва не уничтожила
ее хозяйка «Зеленой флейты». Реванш, на который
рассчитывала Гервак, должен был ударить не по телу,
а по душе. Она даже повеселела, решив поступить так,
как задумала.
Казалось, оживление ее мыслей вызвало оживление
наверху: Гервак увидела человека, который, держась за
веревку, осторожно переставлял ноги по шатающимся
жердям. Это был почтальон с сумкой; он шел за почтой
и не особенно торопился.
— Стойте! Спасите!—крикнула Гервак, высовыва-
ясь головой и плечами из-под нависшего над ней камня.
Она кричала не переставая, хотя почтальон сразу
услышал и начал осматриваться, даже посмотрел вверх.
Новый крик женщины указал ему, где она находится;
он схватился за веревку и нагнулся, всматриваясь в
отвес трещины, где белело лицо. Гервак стала махать
рукой, повторяя:
— Сюда! Я здесь! Бросьте веревку!
— Как вы попали туда? — закричал почтальон,
изумленный и сообразивший, наконец, что случай тре-
бует немедленной помощи.— Хорошо, держитесь пока,—
продолжал он,—я побегу в одно место, где мне дадут
веревку.
— Отвяжите ее! Эту! — крикнула Гервак.—Ту, за
которую держитесь!
304
— В самом деле!—пробормотал почтальон. Он по-
дергал веревку, которая служила перилами к мостику,
и отвязал ее с обоих концов. Затем, скрывшись в той
стороне, где томилась Гервак, примерил, хватит ли
длины веревки. Гервак внезапно увидела ее конец,
почти хлеставший по ее ловящей руке, но с отчаянием
и злостью подумала, что человек не догадался сделать
петлю, вдург она услышала сверху:
— Виден ли вам конец?
— Виден, хватит ли завязать петлю?—закричала
Гервак.
Ответа не было. Минуты две она ничего не видела и
не слышала, страшно боясь, что веревка окажется
коротка и, отправясь за помощью, почтальон разнесет
слух о ее приключении. Она проклинала его медлитель-
ность и с ненавистью ждала окончания тоскливых
хлопот. Наконец, ее волосы что-то тронуло; веревка
снова показалась перед ее лицом, но теперь это была
большая петля; она двигалась, то удаляясь в сторону,
то вертясь около рук, и ей все не удавалось схватить ее.
— Направо! Немного направо!—вскричала Гервак.
Петля поползла вправо, вертясь и увиливая, но
Гервак, улучив момент, схватила ее.
— Держу!—сообщила она.
— Отлично! — раздалось наверху.— Теперь сделайте
так: пропустите одну ногу в петлю и сядьте как бы
верхом; руками же держитесь за веревку выше головы.
Когда вы так устроитесь, смело сползайте с трещины и
повисните. Упасть не бойтесь, я держу крепко. Я тотчас
потащу вас наверх.
Они не могли видеть друг друга из-за выступов над
местом, где сидела Гервак, поэтому, продев на себя
петлю, как ей было указано, и чувствуя веревку болта-
ющейся свободно, Гервак некоторое время не могла
решиться скользнуть из своей расселины в пустоту.
«Подтягивайте!» — крикнула она, готовая закачаться
над пропастью. Веревка приподнялась; тогда, считая,
что сотрясение уменьшится, Гервак попросила натянуть
неревку потуже и, с захлестывающей дыхание мыслью
о тьме внизу, выскользнула из-под навеса, перевернув-
шись несколько раз; ее плечо стукнулось об отвес; она
придержалась за камень и остановила вращение.
305
— Тащите! Тащите!—закричала она, поджав ноги
и закинув голову.
Она видела у самых глаз стену провала, которая
неровными скачками подалась вниз и остановилась
Веревка, туго прильнувшая к выпуклости камня, тер-
лась о него и поворачивалась вокруг себя. Фут за
футом Гервак приближалась к зеленеющей на краю
траве. Наконец, загорелая жилистая рука высунулась
сверху, схватив веревку ниже края трещины, к ней
присоединилась другая, и она втащили перепуганную
Гервак, причем она помогала почтальону, уцепившись
за древесный корень. Держась одной рукой за веревку,
другой рукой почтальон схватил Гервак под мышку и
опустил на траву.
— Вы думали, я ушел?—сказал почтальон. Это был
высокий человек лет тридцати, с круглым, мускулистым
лицом.— Вот что пришлось сделать, потому что веревка
оказалась коротковата.
Свалившись от утомления, Гервак увидела показан-
ную ей веревку, к верхнему концу которой был привязан
ремень от сумки, а к ремню длинный сук, вроде шеста.
Гервак поднялась и села на пень.
— Вы здорово разбились!—сказал почтальон.—У вас
все в крови.
— Знаете, что произошло?—усмехнулась Гервак-
Я села на краю, свесила ноги, и у меня закружилась
голова: дальше я ничего не помнила; очнувшись, увидя
ла, что по странной прихоти обстоятельств упала на
глубоко засевшую пробку из стволов, хвороста, мха и
мягкого сора. Рядом была трещина; по ней и ползла все
выше и очутилась около мостика.
— Чудо!—сказал почтальон.— Вы спаслись чудом
Как мой приятель, кочегар с «Филимона». Он упал в
машинное отделение, а снизу другой кочегар нес на
голове свернутый матрац. Вот это и задержало стрем
ление моего приятеля достичь нижней палубы. Слушай
те, вы вся в крови и расшиблены: я сведу вас тут
недалеко, там вас полечат.
— Нет, я живу в городе, и я пойду в город,
ответила Гервак.—Ноги у меня целы. Я сильна, и ника
кие «чудеса» моих сил не отнимут. Благодарю за... то,
что подняли меня наверх.
306
Взволнованный почтальон, у которого были ободра-
ны ладони, ждал слов благодарности, не сознавая, что
ждет; он обрадовался и покраснел, но окончание фразы
придало всему серый тон. Смотря на испачканную и
растрепанную Гервак, он не чувствовал теперь того
<‘стественного, сильного желания помочь до конца, как
вначале. Если бы она сказала: «Вы спасли меня, благо-
дарю вас»,— он был бы совершенно доволен, так как сам
восхищался своей находчивостью при употреблении ше-
ста. Но слова «спасение» он не услышал. Он совсем
расстроился, когда Гервак сказала, что запишет его
адрес, чтобы дать ему денег.
— Напрасно вы так говорите,—заявил он с досадой.—
Хотите, я доставлю вам экипаж?
— Это лишнее,— ответила Гервак, собираясь идти.—
В полумиле отсюда есть таверна, где я решу вопрос об
кипаже самостоятельно.
— Как хотите,—сказал почтальон сдержанно. У него
окончательно пропала охота помочь ей. Он вздохнул,
надел свое кепи и отправился привязать веревку вдоль
мостика.—Мне ваши секреты не интересны,— прибавил
он, остановясь.—Знаете ли вы, по крайней мере, как
ныйти на шоссе?
— Да, знаю.
Незаслуженно оскорбленный человек растерянно
улыбнулся и пошел к мостику. «А! Ты надеялся, что
। подчеркну чудо»,— думала Гервак, отходя и облегчен-
но осматриваясь. Скоро она заметила тропу и вышла по
и'о на шоссе значительно ниже «Зеленой флейты». Она
шла тихо, хромая и терпя боль ноющих ран. Гервак
П1ьно ослабела, но ее поддерживала ирония и, на-
мсшливо раздражаясь при воспоминании о спаситель-
ной причуде провала, своей кривой усмешкой она пола-
in 'ia стать выше всего, не зависящего от ее мерок.
Немного погодя услышала она догоняющий быстрый
in ук и, обернувшись, заметила автомобиль, пассажира-
||| которого были мужчина и дама, сидевшие рядом.
• । рнак склонилась к земле, уронив голову на руки. Она
•» । звалась в таком положении, пока, вскоре после
остановки автомобиля, не почувствовала, что на ее
irir'io легла сдержанно спрашивающая рука, и посмот-
I» ч;| на джентльмена, старавшегося ее приподнять.
307
— Что с вами?—участливо спросил он.
— Я разбита, я не могу идти,— сказала Гервак.
— Где вы живете?
— Будьте добры, доставьте меня в Лисс, на улицу
Горного хрусталя, дом номер шесть.
— Хорошо,— сказал джентльмен. Он взглянул на
шофера и тот, выйдя с сиденья, помог ему довести
больную в автомобиль, где, притворяясь, она села рядом
с шофером.
— Какое несчастье произошло с вами?—спросила
дама, сочувственно сведя брови.
— Я разбита...— мрачно повторила Гервак.
Б лице дамы, спокойном и тонком, проступил румя-
нец. Она повернулась к своему спутнику, который по-
жал плечами и приказал ехать.
— Итак, дорогая Мери,— произнес он,—этому ку-
рорту, несомненно, принадлежит будущее!
— Я очень рада,— сказала дама.
Затем автомобиль двинулся с быстротой ветра, и ни-
кто более не обращался к Гервак,— ни с вопросами, ни
с советами; она тоже сидела молча, полная угрюмой и
беспредметной иронии, до которой не было никому дела.
ГЛАВА XX
В десять часов вечера Джесси, спавшая все время
после ухода гостей, проснулась беспокойно и сразу. Она
села, дыша с усилием.
Она лежала в тени. У отдаленного стола, при свел*
небольшой, с темным абажуром лампы, расположилась
в кресле, читая книгу, сиделка.
— Я проснулась,— сказала Джесси, оглядываясь. 
Что такое я забыла? А где письмо?
Поняв, что говорит со сна, девушка понурилась и
зевнула; затем была очень удивлена, когда сиделка
взяла со стола конверт и подошла к ней.
— Вам есть письмо,—сообщила женщина. Сообразим,
что Джесси спала, сиделка' т'оже удивилась ее слонян
о письме, которого она еще не видела, и сказала об этом
Устало посмотрев на нее, Джесси пожала плечами и,
откинувшись на подушки, стала рассматривать кои
308
верт. Сиделка засветила для Джесси вторую лампу.
Почерк был незнаком девушке; без особого любопытства
она вскрыла конверт и вытащила аккуратно сложен-
ный листок. С каждым словом письма, отпечатанного
пишущей машинкой и не имевшего подписи, ее изумле-
ние возрастало и, инстинктивно запахивая халат, теря-
ясь от мыслей, Джесси начала сильно вздыхать, чтобы
опомниться и одолеть слабость, что ей несколько уда-
лось. Желая немедленно остаться одной, Джесси сказа-
ла сиделке, которая снова удалилась в свое кресло:
— Пожалуйста, приготовьте мне кофе. Очень хочет-
ся пить: только остудите сначала.
Ничего не подозревая, женщина отправилась испол-
нять просьбу Джесси, а девушка, задрожав, перечитала
письмо:
«Ваша сестра отравила вас. Вы не больны, вы отрав-
лены. Этот яд убивает в течение 10-12 дней. Лечение
бесполезно, если даже врач знает об отравлении. Пока
прямой опасности нет, а завтра утром с вами будут
говорить по телефону. Противоядие известно только
нам; оно может быть доставлено, если вы согласитесь
уплатить 1000 фунтов».
Ноги Джесси заныли; свет стал темнеть, и нервная
тошнота стеснила горло. Второе чтение еще больше
напугало ее. Ни верить письму, ни опровергнуть его
девушка не могла; ее испуг перешел границу, перед
которой еще можно стыдить себя на потерю самообла-
дания, имеющую значение подозрения; не в ее власти
ныло сдержать чувства, подобные ужасу при пробужде-
нии в ярком свете пожара. Никто среди ее знакомых не
мог шутить так. Ничего не объясняя, зная лишь, что
должна немедленно спешить к сестре за объяснением и
и покоением,— иначе умрет до утра или лишится рас-
судка,— Джесси встала в кровати на колени и начала
прятать письмо в стол, под подушку, в книгу, вынимая
и перемещая его без цели, пока не опомнилась. Тогда,
• । цснув письмо, она покинула кровать и надела туфли.
Ключ от гардеробной комнаты обыкновенно находил-
 • н замке. Помня это, Джесси тихо открыла дверь и
•и «бежала одеться. От страха и торопливости ее движе-
нии были бестолковы, неверны, и она не все время точно
• и« Сражала, что делает. Пробежав залу и часть кори-
309
дора, Джесси повернула за угол и с облегчением увиде-
ла ключ в замке: теперь, как и всегда, он заявлял
о честности служащих. Раскрыв шкапы, Джесси побро-
сала на пол все, что сняла с вешалок, но ее сознание не
могло быстро управлять выбором. Она искала подходя-
щее платье. Прижав к груди ворох одежды, Джесси
вытряхнула из него коричневое платье, не требующее
при одевании особой возни, а потому отвечающее быст-
роте замысла. Тут же она надела платье, криво застег-
нув кнопки; окутала голову голубым шарфом; краду-
чись, бегом вернулась к себе; натянула чулки, сунула
ноги в какие попало туфли, захватила деньги, письмо
и выскочила, открыв окно, на тротуар переулка.
Если бы она не так торопилась и горевала, ее сборы
отняли бы значительно меньше времени, чем это про
изошло в действительности. Сотрясение прыжка с окна
лишило ее дыхания; постояв у стены дома со слабым,
нехорошим сердцем, причем ладонями и лбом опиралась
на стену, Джесси отошла на тротуар, возбудив внима
ние немногочисленных прохожих, но, к ее облегчению
никто не подошел спрашивать ее, что случилось. Едва
передохнув, Джесси принялась искать экипаж и, н<*
пройдя половины квартала, увидела таксомотор. Шофер
взглянул на девушку в шарфе с благосклонной улыб
кой. Так как Джесси не улыбалась, а категорически
предложила десять фунтов за полчаса быстрой езды, он
почтительно осведомился, куда ехать, и приступил к
исполнению своих обязанностей. Едва Джесси уселась,
ее начало колыхать, мчать; южный ветер перевернулся
в ушах; стремясь в рот, в глаза, он прижал шарф ।
разгоряченному лицу девушки; отсверкали полуночные
огни города, сменясь тьмой отлогих холмов, и Джесси
стала спокойнее. Движение облегчало ее; уверенное п.
мелькающего в пространстве автомобиля заражала н < •
уверенностью, что скоро наступит отдых.
Она думала только о письме, о Моргиане—бессильно
и страстно, как стучат в дверь, призывая на помощь, ••••
не слыша утешающего движения. Иногда с зелений
дороги выбегал страх, хватая ее за руки, которые «<н>«
тоскливо кутала в шарф, и снова отлетая в холми
подобно тени придорожной отливы, опрокинутой св< I о 
фонарей. Слова «вы отравлены» не оставляли Д • • и
310
они мчались среди холмов, вздрагивали в ее дыхании;
где-то в углу, возле ее ног, эти слова стучали и
торопились, как шарф, терлись о ее лицо, смешанные
с ветром и тьмой.
Джесси очнулась; казалось ей, что в этом неописуе-
мом состоянии она уже видела Моргиану, но не могла
представить ни сказанного сестрой, ни что сказала
сама. Они как будто уже расстались, и Джесси возвра-
щалась в город. Как только она это представила,
никакими усилиями сознания Джесси не могла вызвать
представления, что едет из города. Направление пере-
вернулось. Лишь когда мелькнули сияющие дома Ка-
менного подъема и дорога, при новом возбуждении
машины, пошла вверх, истинное направление стало в ее
уме на свое место. Через несколько минут по обрыву,
огражденному стеной, автомобиль выехал на ровное
место и устремился к единственному огню дома, тотчас
пропавшему за крышей жилища Гобсона. «Огонь есть,
Моргиана еще не спит»,— подумала Джесси.
Машина качнулась, остановилась; но изнуренная
девушка несколько мгновений еще мчалась—внутри
себя—по инерции чувств движения. Она сошла, упла-
шла деньги и, сказав: «Возвращайтесь, я более не
поеду», позвонила у ворот. Уже лаяла подбежавшая из
глубины двора собака. Шум у ворот, лай и звонок
разбудили Гобсона. Он открыл окно, выглянув и увидев
йенскую фигуру, не сразу узнал Джесси.
— Гобсон, впустите меня! — крикнула девушка.— Ce-
ci ра дома?
С великим удивлением поняв, что приехала Джесси,
Гобсон кинулся со всех ног открывать. Он едва успел
надеть туфли и пальто, но и в пальто чувствовал све-
жесть ночи; еще более удивился он легкой одежде Джес-
и и ее плохому виду. Не решаясь ничего спрашивать, он
•'пустил девушку и пошел сзади ее к подъезду, твердя:
В спальне виден свет, а Нетти, наверное, уже
нит; пожалуйте, да скорее, а то простудитесь; воздух
• цесь резкий.
Они подошли к подъезду; тогда, оставив Джесси,
Гибсон обошел угол дома и постучал в окно горничной.
1« стеклом начала кидаться белая тень; скоро, с пере-
••••лохом в лице, Нетти открыла дверь; приветствуемая
311
ее тревожными восклицаниями, Джесси вступила в
переднюю.
— Моргиана спит?! Разбудите сестру,—сказала Джес-
си, пройдя в первую комнату, откуда наверх шла лестница.
Гобсон удалился, горничная занесла уже ногу на
ступеньку лестницы, но отступила,— сверху спускалась
Моргиана, вполне одетая и еще не ложившаяся. Она
слышала, как рокотал и остановился автомобиль; не
узнала, а потом, с озлоблением и трусливой дурнотой в
сердце, узнала голос Джесси, и все метнулось в ней, так
как она почувствовала занесенный удар; не зная, ни в
чем он, ни что случилось, Моргиана обмерла, когда,
приоткрыв дверь, расслышала слова Джесси «разбудите
ее» внутри дома. Тогда только, крепко зажмурясь и с
болью вздохнув несколько раз так глубоко, что смирила
отчаянное сердцебиение, она пошла вниз, готовая при-
нять всякий удар.
Еще на лестнице Моргиана остановилась и нагну-
лась, всматриваясь в лицо сестры. Джесси бросилась
к ней; не удержав слез и смеясь со страхом в глазах,
она схватила ее руки, слабо таща сестру вниз и твердя:
— Я виновата, Мори, я ужасно виновата, я приеха-
ла, чтобы ты простила меня! Я буду у тебя ночевать!
— Нетти, вы более не нужны,— сказала Моргиана
горничной,— идите. Джесси, ты помешалась?—спросила
она, когда горничная закрыла за собой дверь.
— Я помешалась. Меня помешало письмо.
«Лгать»,— подумала Моргиана, догадываясь уже о том,
что предстоит ей.
— Хорошо, письмо, однако пройдем в столовую. Ты
совершенно больна; твой вид ужасен. Кто отпустил тебя?
— Ах, теперь все хорошо! — вскричала Джесси, идя
за ней.— Но ты накажи меня! О, как я измучилась, как
настрадалась я за эти часы! На письмо, на, возьми и
прочти, и догадайся, кто мог написать так!
В небольшой комнате, куда они вошли, Джесси
прилегла на диван, затем приподнялась и подперла
рукой голову. Моргиана прочитала письмо, медлении
ходя перед глазами сестры, и поняла, что Гервак ж и на
«Да, лгать»,— сказала она себе, но ее лицо отказалось
лгать в эту минуту; оно стало белым и диким. На
владея собой, Моргиана скомкала письмо; растерли
312
пшсь, она стала перекладывать его из руки в руку;
наконец, сунула в карман юбки. В этот момент, по ее
лживым и упорным глазам, девушка узнала всю правду.
Зная ее теперь, она не могла верить; знала и не верила.
— Отдай мне письмо! — вскричала Джесси, протяги-
вая руку.— Отдай письмо, Моргиана! Я должна умереть
с ним!
— Что ты кричишь?—угрожающе шепнула Мор-
гиана.— Можно подумать, что я изверг. А! Ты не разо-
рвала с негодованием злое письмо; ты поверила, спеши-
ла оскорбить меня?! Письмо написал подлец; кто он?
как я могу знать?!
— Моргиана, немедленно говори!
— Не кричи. Если ты больна, оставайся здесь, но не
терзай меня. Я не позволю тебе кричать.
— Моргиана, я требую, чтобы ты села и говорила.
Помни, что мне худо! Говори просто и ласково, как
с сестрой!
— Хорошо. Что я могу сказать?
— Тогда верни письмо.
— Нет!
— Скажи правду, Мори, родная моя!
— Я—правда. Я—сама правда перед тобой.
— Сестра, ты видишь, что я больна; я уже не
отвечаю за мысли свои! Сядь, поговорим с доброй
душой! Кто же мог так подшутить?
— Зачем ты притворяешься? Ты не веришь письму.
Скажи: веришь или не веришь?
— Да, я еще не знала, что ты такая,—сказала Джес-
си.—Не говори так жестоко; мне страшно от твоих слов!
Моргиана вынула из кармана письмо и быстро, но
старательно разорвала его на мелкие клочки, которые
кинула за решетку камина.
— Вот мой ответ,— заявила Моргиана.— Иди наверх
и ложись. Но ты сделаешь лучше, если немедленно
покинешь мой дом. Я дам тебе свой автомобиль.
Джесси тупо следила за ее движениями.
— Хорошо,— сказала она, вставая и пересаживаясь
близко к сестре, прямо против нее.— Я узнаю правду
простым путем. Завтра же я буду просить лицо, при-
> липшее мне письмо, явиться ко мне, ничего не опасаясь.
Тогда мне скажут, в чем дело!
313
— Джесси, ты не сделаешь так, потому что это
мерзость!
— Нет, это не мерзость! Ведь я отравлена, понимаешь
ты или нет? Не бывает таких болезней, не может быть!
— Не кричи! Говори тише!
— Мори! Сними же этот ужас! — вскричала Джесси,
плача навзрыд.— Неужели ты — палач .мой?
— Конечно, нет,—сказала Моргиана, и ее осенила
ложь, в которой выгоднее было запутаться, чем сказать
истину.—Письмо, полученное тобой,— новое преступление.
— Значит, меня все-таки опоили?
— Мучительно тяжело мне, Джесси, но я вынужде-
на признаться. Ты знаешь, что я живу очень серой,
совершенно ограниченной жизнью. Ты слушаешь?
— Я слушаю, говори!
Джесси смотрела на нее с надеждой и страхом.
— Я наказана за свои фантазии,— продолжала Мор-
гиана, вставая и расхаживая по комнате, чтобы не видеть
глаз девушки.—Я купила у одного человека,— адрес и
фамилию которого могу сказать, если хочешь,— особое
средство, обладающее, по его словам, способностью вы-
зывать отчетливые, красивые сны. Так он сказал. У меня
нет жизни, и я хотела испытать сны. В этом тяжело
признаться, но это так.
Расстроенный ум Джесси изнемогал, стараясь ото
зваться доверием на всякое объясняющее слово. Морги •
ана говорила неровно: то с излишней силой, то трудно
и с остановками. Но Джесси не следила за тем; ей было
важно, что она скажет.
— Тебе тяжело?—спросила Моргиана, ловя в дыму
лжи подобие странной правды, очертания, напоминаю
щие действительность.— Я сокращу рассказ; ты прили
жешь, я отвезу тебя домой и вызову твоего врача. Но...
что я хотела сказать? Да, я тайно от тебя дала тобг
принять несколько капель.
— Купила себе, а дала мне!
- Да!
— Почему?
— Я хотела узнать действие.
— Действие ты могла узнать на себе.
— Джесси, я знаю, как ты любишь рассказывать
сны и как они у тебя интересны. Не всегда можно дить
314
себе отчет в подобных вещах. Не могла же я думать об
опасности для тебя! И вот я вижу, что попала в руки
преступников, которые продали мне что-то вредное под
видом наркотика, с целью вымогать потом деньги.
— Моргиана, этого не может быть. Неужели она,
пли кто там, будут шантажировать меня, пострадав-
шую? Ведь ты должна была пить эту., это—как ты
говоришь—особое средство для снов. Никто не знал,
что тебе придет в голову поднести его мне! А затем,—
какой расчет дать отравляться тебе?
— Как я могу знать, в чем тут был расчет? Ты
молода, испугана; платишь бешеные деньги за противо-
ядие; боишься семейного скандала,— вот, может быть,
почему?! Так же, как ты, я теряю соображение, стара-
юсь понять. Может быть, яд был дан по ошибке, а затем
явилось намерение получить выгоду.
Джесси молчала, склонив голову и положив вытяну-
тые руки на стол. Ее ресницы дрожали, блестя слезами.
— Это случилось в то утро?
— В какое утро?
— Когда ты пришла ко мне говорить с Флетчером.
Осторожность изменила Моргиане. Моргиана ответи-
ла утвердительно, когда следовало сказать, что подме-
шала яд в питье вечером накануне.
— Разве человек видит сны днем? — спросила Джес-
си тоном печального торжества, открывая глаза и
решительно вытирая их.— Моргиана, ты лжешь! Теперь
я не могу тебе верить, и, может быть, хорошо, что ты
выдумала эту историю с красивыми снами. Благодаря
ей, слушая тебя, я хоть немного привыкла к мысли, что
ты, моя сестра—чудовище! За что же ты погубила меня?
— Успокойся, Джесси,— сказала Моргиана с нерв-
ным, непроизвольным смехом,—я дала тебе это лекар-
сгно утром, потому что мне были даны разные настав-
ления. Днем должны были быть грезы наяву, подобные
снам.
— Такие же красивые, как то, что ты сделала?
In чем, дав мне отраву, ты тотчас уехала?
— Тебе худо, Джесси?! Позволь, я помогу тебе лечь.
— Не тронь! Не касайся меня! Я лягу сама.
Джесси подошла к дивану и прилегла, почти свали-
uich, с помутневшим лицом. Силы оставили ее, и она
315
подумала, что теперь умирает. «Оленя ранили стрелой».,
вспомнила Моргиана. Возбуждение ее и потрясение
собственной ложью перед лицом погибающей были так
остры, что она продолжала говорить тихо и настойчиво:
— Я ничего не сделала, ничего. Но сны я хотела
видеть; я, Джесси, имею право на сны. Во сне я могла
быть ничем не хуже других: стройная, веселая, краси-
вая я должна была быть во сне. Ведь это меня мучит,
Джесси; ты не можешь понять, как тягостно смотреть
на других, которыми восхищаются все, которым броса-
ют цветы и поют песни! Мне больно, но я должна это
сказать, так как я хотела жизнь изменить сном. Старая
жаба хотела видеть себя розой; она сделала глупость.
Только глупость, Джесси, ничего больше. Теперь ты все
знаешь. Ты добра и простишь меня; но ведь скоро ты
будешь здорова! Я поеду завтра же, и я добьюсь
противоядия от этих мерзавцев или признания, чем ты
отравлена, чтобы привлечь к этому делу врача, на
которого можно положиться, что он не -разгласит пе-
чальную ошибку твоей сестры.
Джесси открыла глаза и в изнеможении махнула
рукой.
— Ты все сказала, благодарю,— прошептала она.—
Ну, вот, кончена моя жизнь. К этому шло. Кто эти люди,
у которых ты покупала сладкие сны?
Моргиана молчала.
— Говори же, дорогая сестра!
— Я, может быть, перепутала фамилию. Она запи-
сана у меня; я завтра тебе скажу.
Джесси, с внезапным порывом, вскочила и села. Она
так страдала, что хотела бы призвать смерть, но смерть
пугала ее.
— Помогите!—закричала девушка.—Помогите! Здесь
убивают!
Моргиана, освирипев, зажала ей рот рукой.
— Помо..— вырвалось из-под ее пальцев.
— Ты хочешь скандала? — шепотом крикнула М««|»
гиана.— Знаешь ли ты, что может получиться? Тебя с-
спасут тогда!
— Пусти, я уйду,— сказала Джесси, отталкивая м»
руку.— Отойди, открой дверь. За что же это мне мса,
боже мой! Спаси и помилуй нас!
316
Она встала, порываясь выйти, но Моргиана, силой
удерживая сестру, сказала:
— Слушай, клянусь тебе, ты немедленно поедешь
домой! Но только не выходи из комнаты. Сейчас будет
автомобиль. Я пойду и распоряжусь, и я тебя отвезу!
— Кто бы ни был, но только не ты!
— Это буду я, так как я не виновата, а ты теперь
невменяема!
— Ложь! — сказала Джесси, продолжая плакать
с открытыми глазами, полными безысходного отчаяния
и бреда.— Ложь, Моргиана, палачиха моя. Ты все и обо
Всем лжешь. Если ты хотела наследства, тогда что?
Но пусть; где автомобиль? Я уеду.
Она села, а Моргиана вышла. «Надо лгать,— сказала
она,— единственно,— одна ложь до конца; бежать, зна-
чит,— признаться. Она уверилась, но не донесет. Я ее
таю. Она лучше умрет. Она умрет после этого разгово-
ра. Она может выбежать, пока я хожу».
Моргиана осторожно повернула ключ в двери, но,
как ни тихо было движение, Джесси услышала, что
ключ тронулся. Тогда ей представилось, что в соседней
комнате сидит темный сообщник, который должен вой-
1и и доделать то страшное, что задумала Моргиана.
Слыша по шагам, что Моргиана ушла, Джесси попыта-
лись открыть дверь, но, видя ее запертой, подбежала к
икну. От страха и горя вернулись к ней силы с тем
болезненным исступлением, какое уже не рассчитывает
препятствий. Соскользнув с подоконника, девушка очу-
тилась в саду и, подбежав к стене, поднялась на дерево
но приставленной у стены тачке. Дерево это находилось
и небольшом расстоянии от стены, так что переступить
- ветвей на ее гребень было бы не трудно здоровому
••лонеку. Джесси отделилась от дерева в тот момент,
когда верхний край стены приходился ей под мышкой;
num руками на стену до самых плеч, девушка, оттал-
ина ясь ногами от ствола дерева, проползла все дальше
•••ре । гребень стены и, потеряв равновесие, свалилась по
п с торону, в сухую траву.
•Эго сделано,— подумала она,— и я полежу немного,
• |о1>ы идти, не падая. Но нет, надо идти или они поймают
<•11 I», Она встала, шатаясь и придерживаясь за стену,
••••(|пывая себе: «Все, только не обморок!» Наконец, ей
317
удалось двинуться прямо через кустарник; она плохо
соображала и думала, что выберется на дорогу, меж
тем как шла по направлению к морю. «Это лес,—
сказала Джесси,—но я не боюсь. Лес не так страшен,
как быть с сестрой. Она не сестра мне; такая сестра не
может быть у меня. Кто же она?» И в помрачненном
рассудке девушки началось действие сказки, убедитель-
ной как самая настоящая правда. «Сестру мою подме-
нили, когда она была маленькой; ту украли, а положи-
ли вот эту. А та, которая любит сухарики и так на
меня похожа,—та моя родная сестра. Да, это она, и я
пойду к ней. Она сказала, что живет тут где-то,
неподалеку. О, я знаю где! Мне надо пройти лес, потом
я ее позову».
Она шла как слепая. Пасмурное небо являло ту же
тьму, что земля и стволы внизу. По лицу Джесси
скользили листья, она оступалась и останавливалась,
стараясь заметить где-нибудь луч света. Но лишь сырая
ночь стояла вокруг и, благодаря сырости, делавшейся
тем более резкой, чем дальше она погружалась в лес, с<>
слабость перестала угрожать обмороком. Джесси дро’
жала, ее ноги были расшиблены, но ясное представло
ние о где-то недалеко находящейся дороге, которая
ведет к неизвестной сестре, было таким упорным, что
Джесси ежеминутно ожидала появления этой дороги,-
широкой, полной садов и огней.
Ее больная фантазия была полна теней и загадоч
ный слов, неясно утешавших ее, в то время как страх
умереть одной среди леса уступил более высокому
чувству — печальному и презрительному мужеству. Й»
пылкое, разрывающее сердце отчаяние прошло; хотя
кончилась та жизнь, которую она любила и берегла, и
настала жизнь, ею никогда неизведанная,— с отравлен
ной душой и с сердцем, испытавшим худшее из прокля
тий,— она уже не горевала так сильно, как слыша
ложь Моргианы. Ее отчаяние достигло полноты без рая
личия. Наплакавшись, она брела теперь с сухими гла
зами, протягивая руки, чтобы не наскочить на сук, и
прислушиваясь, не гонятся ли за ней тени «Зеленой
флейты». Хотя лес и мрак защищали ее от воображая
мого преследования, Джесси не смела кричать, боясь,
что ее настигнут по голосу. Она шла теперь в напряи
318
лснии, параллельном береговой линии, и ушла бы дале-
ко, если бы не припадки головокружения, во время
которых она долго стояла на месте, держась за деревья.
Несмотря на сырость и холод, ее так мучила жажда,
что Джесси лизала покрытые росой листья, но от этого
лишь еще сильнее хотелось пить.
«Неужели же я заблудилась и погибаю? — сказала
девушка.— Как страшен такой конец! Не могу больше
идти, нет у меня сил. Сяду и буду дожидаться рассве-
та».
Когда она так решила, во тьме, перед ней, засвети-
лись листья огненными и черными бликами. Из послед-
них сил Джесси побежала на свет и увидела жаркий
костер, возле которого, пошатываясь, ходил старик с
небритым, нездоровым лицом. На его плечи был накинут
пиджак; у костра лежала шляпа, хлеб и бутылка.
Вторая бутылка стояла рядом с узлом, из которого
торчала третья бутылка. Старик ломал хворост о коле-
но, подбрасывая в огонь.
Этот человек стоял к Джесси спиной, согнувшись
над хворостом. Добравшись до костра, девушка сказала:
— Если можете, спасите меня! Мне так худо, что не
могу уже ни идти, ни стоять. Можно ли мне сесть у костра?
Заслышав так изумительно раздавшийся женский
голос, старик повернул голову, оставаясь в том положе-
нии, при каком ломал хворост. Наконец, его направлен-
ные вниз глаза заметили разорванный шелковый чулок
Джесси. Он оставил хворост, повернулся и провел гряз-
ной рукой по спутанным на лбу волосам, смотря, как
силится стоять прямо эта тяжело дышащая неизвест-
ная девушка с распухшим от слез лицом, вздрагивая от
молода и усталости.
— Садитесь,— сказал он задумчиво, с печальным,
мсьма поверхностным интересом рассматривая Джес-
си—Кто бы вы ни были, вам необходимо согреться.
Моста хватит.
Он бросил пиджак к костру и указал на него рукой,
* сам отошел к противоположной стороне и сел, поста-
м«н локти на поднятые колени. Погрузив спокойное
»ицо в заскорузлые ладони свои, как в чашу, неизвест-
4t.ni увидел, что девушка прилегла, беспомощно опу-
। пишись на локоть.
319
Волна жара падала на плечи и лицо Джесси, согре-
вая ее. Широко раскрыв глаза, с вопросом, но без
страха смотрела она на хозяина лесного огня, в то
время как тот сидел и размышлял о ней без какого-ни-
будь заметного удивления. Обеспокоенная его страшным
видом, Джесси сказала:
— Вы не должны сердиться на то, что я, может
быть, помешала вам лечь спать. Я заблудилась. А утром,
когда вы поможете мне выбраться из этого леса, я сде-
лаю для вас все, что вы хотите!
— Отлично,—сказал неизвестный.—Я не любопытен,
крошка, и не жаден. Огонь огнем, и я вас выведу, если
только вам есть куда идти. Но не хотите ли вы поесть?
— Нет. Я хочу пить, только пить! Нет ли у вас воды?
— Вы больны?
— Я очень больна. Пожалуйста, дайте мне хоть
глоток воды!
Видя, как жадно смотрит она на бутылки, старик
подошел к ней и сел рядом. Он ничего не говорил, а
только смотрел на девушку, пытаясь правильно оценить
ее появление. Наконец, ему стало жаль ее, и сквозь
крепчайший спиртной заряд, настолько привычный для
него, что даже опытный глаз не сразу бы определил
принятую им порцию, старик почувствовал, что видит
совершенно живого человека, а не нечто среднее между
действительностью и воображением.
— Глаза ваши не хороши, а сама бледная и дрожи
те,—сказал он.— Значит, больная. Но только, дитя моя,
в той бутылке вода не для детей. О воде этой уже сто
лет пишут книги, что она вредна, и чем больше пишут,
тем больше ее пьют. Не знаю, можете ли вы ее пить.
— Что же это такое?
— Виски, друг мой.
— О, дайте мне виски!—взмолилась Джесси, при
поднявшись и прикладывая руку к груди,—я не пил*
виски, но я читала, что оно освежает. А мне плохо!
Я согреюсь тогда! Хотя бы только стакан!
— Освежает,—усмехнулся старик.—Вам случалось
пить водку?
— Нет, никогда!
— Все-таки рискну дать вам стакан. У вас лихорид
ка, а при ней полезна водка с хиной. Хина у меня ос гь,
320
— Не лихорадка, нет,—сказала Джесси.—Я отрав-
лена и, может быть, должна умереть. Хина не поможет
мне победить яд.
— Раз вы это говорите, значит, у вас сильный жар.
От этого мысли мешаются. Я сам десять лет страдал
лихорадкой. Возьмите стакан. Держите крепче! А это
хина. Держите другой рукой!
Говоря так, старик совал в ее ладонь облатку, столь
затасканную по тряпочкам и бумажкам его карманов,
что она больше напоминала игральную фишку какого-
нибудь притона, чем знаменитое лекарство графини
Цинхоны. Джесси тоскливо рассматривала облатку, но
ей почему-то хотелось слушаться.
— Но только напрасно,—сказала девушка, глотая
хину и прижимая ко рту конец шарфа.—Теперь я буду
пить, чтобы согреться.
С твердостью, хотя покраснев от непривычного
питья, сотрясающего тело и разум, Джесси осушила
стакан так счастливо, что даже не поперхнулась.
— Да, вы никогда не пили виски,— сказал старик,
смотря на изменившееся, с закрытыми глазами лицо, по
которому прошла судорога.— Ничего, так будет хорошо!
Джесси перестала дрожать. Ее истерзанная душа
ттихла, тело согрелось. Особая, заманчивая тепло-
га алкоголя, при ее горе и страхе, напоминала вре-
менное прекращение мучительных болей, и, глубоко
издохнув, она прислонилась к камню, отражавше-
му вокруг нее жар костра. Костер слегка летал перед
пай, в то время как старик то приближался, то отда-
емся.
— Отвратительное снадобье!—сказала Джесси, по-
учив дар слова.—Но жажды у меня теперь нет. Лишь
।»нова кружится. Благодарю вас; но как же вас зовут
и кто вы такой?
Старик налил себе стакан и, выпив, задумчиво
погладил усы.
Мое имя Сайлас Шенк. Я был бродячий фото-
Что зарабатывал, то проживал; жил один и
мру один. Для работы уже не гожусь, виски хочет,
новы ему платили по счету, а счет большой. И я
• «и дел, что жизнь кончена. Теперь я направляюсь к
••иному приятелю в Лисс; ему тоже шестьдесят лет. Мы
*	•/Несси и Моргиана»
321
вместе с ним проживем конец жизни, смотря, как
живут другие.
— До восьмидесяти лет не надо сдаваться!—возра
зила Джесси.—За двадцать лет может много случиться
нового! Я убеждена в этом!
— Самомнение молодости!—сказал Шенк, бросая
сучья в костер.—А куда вы идете?
— Я скоро пойду к сестре,— ответила Джесси, смог
ря на драгоценные камни костра.—Ее тоже зовут
Джесси. Она живет на красивой дороге,—там, внизу,
где лес висит над морем. Она меня спасет. Одна жен
щина отравила меня.
Джесси прилегла, а Шенк смотрел на нее, размыш
ляя, как много девушек, брошенных своими возлюблен
ными. Некоторые умирают, другие сходят с ума...
— Та женщина считалась моей сестрой,— говорила
Джесси, и ей чудилось, что она лежит у пылающего
камина.—На красивой дороге, в том доме, где синие
стекла и золотая крыша, живет моя сестра, Джесси. Но
ту зкенщину уличили, она призналась сама. Та был»
привезена с севера. Я сейчас пойду к Джесси. Н<
правда ли, странно, что одно имя? Этого еще нигде иг
бывало, но так вышло. Я сразу узнала ее, а она мен и
Моргиана сделала так, что у меня теперь старая души
А мне всего двадцать лет! Да, силы вернулись, я могу
скоро идти..
Ее глаза закрылись, и лицо стало глухим. Темны»
конь сна мчал ее к горизонту, за которым нет ничего
кроме полного ничего. От костра вылетел утолек и упа •
на ее волосы. Шенк вытащил уголек.
— Не надо снимать шарф,—неясно пробормоч ;riu
Джесси.—Детрей!—вдруг закричала она, все вспомни.,
и дико глядя вокруг.—Детрей, я вас умоляю! Ведь <»»•
стали мой друг! О, увезите меня отсюда!
Это была последняя вспышка. Шенк с трудом усаци •
ее, порывавшуюся встать на ноги, и силой застяин •
лечь снова. Она вначале оттолкнула его, но тут i <>ш
сна перелетел пропасть, и Джесси потеряла coittn
ние, уснув при свете костра, в лесу, совершенно < >• м«
левшая, в расстоянии не более полукилометра от «’ <<- и
ной флейты».
Было два часа ночи.
322
ГЛАВА XXI
Приехав к Еве Страттон, Детрей увидел молодую
женщину готовой отправиться. Она была в дорожной
шляпе, в пальто и, говоря с Детреем, поспешно засовы-
вала в сумку различные мелочи. Ее лицо выражало
нежелание вступать в предположения и объяснения,
пока еще надо двигаться самой ради ускорения дела.
Она кивнула Детрею и сбежала по лестнице, значитель-
но опередив офицера, который догнал ее, только-только
успев раскрыть дверцу гоночного автомобиля Готорна.
Они сели один против другого. Машина сверкнула,
вызвав страшный ветер в лицо Еве и заставляя глаза
схватывать мелькание уличного движения, проносяще-
гося вокруг с быстротой падающих огненных декора-
ций. За те десять минут, пока автомобиль сокращал
город, десять полицейских отметили его номер в запис-
ной книжке, потому что были нарушены все правила
уличного движения, с неизбежным бегством врассыпную
встречных и поперечных.
Заметив одобрительную улыбку Детрея, Ева сказала:
— Отец подсчитает штрафы. Я ненавижу экстрава-
гантность, но никак нельзя сегодня поступать иначе.
Я беспокою вас этой поездкой? Совершенно некого было
пригласить помочь мне, кроме вас. Я просила отца
охать со мной. В это время вы стали говорить. Он мне
сказал: «Если, по счастью, у телефона Детрей, попроси
ого, а меня уволь». Он находит, что в столь тревожных
обстоятельствах вы более отвечаете положению.
Устранив, таким образом, подозрение в «перемене
потра», Ева продолжала:
— Она не была в бреду. Я говорила с сиделкой и
Гердой. Джесси получила какое-то письмо, уловкой
отослала сиделку, оделась и исчезла.
— Верно ли, что она поехала к своей сестре? Быть
может, она в городе?!
— Нет, чувство говорит мне, что это так. Она у сестры.
При их отношениях! Я хочу сказать, что между ними
н«т близости. Между тем, девушка, больная, срывается
ночью и уходит из дома! Только Джесси способна к
1АКИМ вещам. Она—там, но я ничего не понимаю.
Н*	323
— Предположим,—сказал Детрей,—что случилось
несчастье,— там, у сестры.
— Тогда не пишут писем, потому что у Моргианы
есть автомобиль.
— Это верно.
— Вот видите. Но какое мученье! Мы еще едва
отъехали от города.
Быстрота и ветер заставили их говорить с напряже-
нием, отчего разговор смолк.
— У вас нет серьезных догадок?—спросил Детрей.—
Что может означать эта история?
— Я ничего не скрываю!—прокричала Ева,—я боюсь
и хочу ее разыскать! Все дело в письме! Теряю голову!
Немногочисленные вопросы Детрея, с виду совершен-
но спокойного, рассердили ее. Так как он теперь умолк,
смотря в сторону, Ева подумала, что он, вероятно, ио
очень благодарен ей за эту поездку, нарушившую, быть
может, более приятный план поздних часов. Она сказала:
— Теперь скоро. Я начинаю думать спокойнее.
Джесси должна быть там. Жаль, что вы мало знаете ее.
Тогда бы вы простили меня за то, что я вас похитили.
— Я ее знаю,— сказал Детрей.
Да?_ Как скоро...
Детрей помолчал, обдумывая ответ:
— Некоторых узнаешь скоро,— задумчиво сообщил
он своей, слегка потешающейся про себя, компаньон
ке.—Все главное о них узнаешь сразу; а затем—целую
жизнь—узнаешь какую-то мелочь, которая дает тон
всему, вместе взятому.
— Значит, мелочь важнее?
— Должно быть, так.
— Ну, вы в противоречиях!
— Может быть,— согласился Детрей, не любивший
никаких препирательств.
— Если вы знаете Джесси, скажите мне, какая они!
— Такая, какой вы ее знаете за время, более знлми
тельное, чем две мои встречи.
— Не увиливайте. Так какой же я ее знаю?
- Да,' именно той, такой.
— Какой такой?
— Какая она известна вам.
— Значит, не знаете!
324
— Отлично знаю!
— Самоуверенность!
— Нет, уверенность.
Неуязвимый с этой стороны, Детрей попался на
коварное обещание:
— Если вы скажете, как определяете Джесси, я вам
скажу, что она сказала о вас!
— А что?
— То, что вы знаете о себе.
— Однако,—сказал Детрей с тревогой, вызванной ее
обращением,— во-первых, вы явно подражаете мне. А,
во-вторых, я уверен и знаю, что нет на свете лучшей
девушки, как Джермена Тренган. Об этом говорит ее
дыхание, весь ее вид, и я считаю большой честью для
себя помогать вам в цели этой поездки.
— Большая речь,— сказала Ева, задумавшись.— Но
и вас обманула, Детрей, Джесси ничего не сказала.
Детрей остался в уверенности, что Ева, из сожале-
ния к нему, умалчивает о каком-нибудь маленьком
издевательстве. Особенного внимания он на это не
обратил, но легкомысленная пытливость Евы ему была
неприятна. И все же — говорить о Джесси, произносить
«с имя—было для него утешением. Его начала грызть
тоска; но уже приехали, и второй раз за эту ночь
у ворот «Зеленой флейты» остановился автомобиль, за-
мяв о себе криком кларнета.
Гобсон, лежа в постели возле жены, размышлял
«слух о причинах внезапного появления Джесси Трен-
тин; ему не спалось.
— Не наше дело; потуши, наконец, огонь,—сказала ему
неона—Вот бьет три часа, и я не могу уснуть, так как ты
го встаешь и куришь, то опять ворочаешься на кровати.
— Помолчи, кажется, кто-то еще приехал?—сказал
Гобсон.
В этот момент раздался автомобильный сигнал. Гоб-
ои встал, оделся и пошел к двери.
Что-то серьезное,— сказал он.—Если хочешь, ту-
ши огонь; мне теперь не уснуть.
Жена выбранила его за то, что он накликал своим
о «•пнем так много автомобилей, а Гобсон, с зажатым в
руке ключом, прошел к воротам и отомкнул решетчатую
tHi pi». Заглушая звон ключа, Ева крикнула:
325
— Мы ищем Джесси Тренган! Она здесь?
— Приехала три часа назад,—сказал Гобсон, рас-
пахивая дверь и придерживая рукой поднятый ворот-
ник пиджака.
Услыхав это, Детрей сразу устал. Слова Гобсона
произвели впечатление лихорадочно распечатанной те-
леграммы, которая прекращает тревогу, после сего,
вздохнув, хочется смеясь сесть.
— Фу, даже голова закружилась!—сказала Ева
Страттон.—Я довольна. Они спят?
Гобсон прошел в глубь двора и заглянул по окнам
бокового фасада. Два окна наверху были освещены.
— Есть свет,—сообщил он.—Но свет часто бывает
ночью на последние дни. Наша горничная Нетти гово-
рила, что барышня страдает бессоницей.
— Во всяком случае, мы войдем,—решила Ева.—
Будьте добры похлопотать, чтобы нас приняли—Еву
Страттон и Финеаса Детрея.
— Мне кажется,—сказал Детрей,—что вам прият
нее будет пройти одной. Я подожду.
— Пожалуй. Но тут холодно и темно.
— Не желаете ли посидеть у меня?—сказал Гобсон.
Детрей согласился. Гобсон отвел его в комнату, гд«
спали дети. Теперь они все проснулись и, подняв головы
со сбитых кроватей, широкими глазами изучали посети
теля. Детрей уперся руками в бедра и подмигну л
Раздался подлый смех толпы, польщенной выходкоЛ
актера. Тогда вошла жена управляющего и пригласила
гостя в столовую. Любопытство освежило ее грузн<><
недоспавшее тело, как умывание холодной водой. У Гн
дившись из короткого ответа Детрея на ее замечав!»
о погоде (он сказал: «двадцать минут четвертого»), чю
настаивать далее неделикатно, она со скорбью пош л •
к детям и накричала на них, чтобы те спали. Дет)и»л
сидел на стуле у покрытого клеенкой стола и кури
Хозяйка была поражена, когда, опять зайдя в столону»
услышала его, запоздавший минут на десять, ответ:
— Это верно: после заката солнца делается свежо
«Муж прав, будет торжествовать, что прав. У ин-
что-то произошло,—подумала жена Гобсона.—Этот ч>
ловек даже не видит, что я хожу здесь, перед самы»
его носом».
326
Между тем Гобсон проводил Еву в дом и, когда
Нетти закрыла за ней дверь, вернулся к своей встрево-
женной семье, а Ева, как только вошла, увидела под-
жидавшую ее Моргиану. Она стояла в двери гостиной.
— Четвертый час ночи,—сказала Моргиана.—Нетти,
вы не нужны. Итак, дорогая Ева, что значит этот скандал?
Ева, у которой захватило дыхание, слегка побледнела.
— Джесси нужно быть дома,—сказал она с твердо-
стью.— Вы знаете, что она больна. Я хочу ее видеть,
чтобы отвезти в город.
— Вы за этим приехали?
— Единственное мое оправдание.
— Со мной вам не о чем говорить?
— Нет, Моргиана. Я все сказала вчера.
— Пройдите, Ева. Я вас простила. Так Джесси вас
надула, исчезла, да?
— Моргиана, проведите меня к Джесси. Разговор
становится странен,—поймите это! Где Джесси?
— Как же я могу знать наверное? Вы, Ева, очень
настойчивы. Что же вы подозреваете, что я ее прячу?
— Не знаю. Я знаю, что она здесь.
— Была здесь,— хотите вы сказать. Да, Джесси
приехала сюда в двенадцатом часу, точно не помню.
Пять минут назад я вышла; когда вернулась, ее уже не
было. Я думаю, что она дома и спокойно спит, в то
время как вы будите моих служащих.
— Постойте, я испугалась!—воскликнула Ева.—
Джесси ушла?
— Вероятно, уехала. Но еще вернее, что она прячет-
ся где-нибудь неподалеку от дома, чтобы вызвать пере-
полох. О, я не такова! Пусть выкидывает свои штучки.
Пойдемте в гостиную.
— Гобсон сказал, что она здесь. Как же она ушла?
Почему ушла? Почему она явилась сюда?
— Мне очень неприятно видеть вас, Ева, особенно
после вчерашнего нравоучения. На все ваши вопросы вам
может ответить сама Джесси, а я вам говорю еще раз, что
она воспользовалась моим отсутствием и убежала через
окно, так как дверь была заперта. Окно выходит в сад;
и обошла сад, сделав эту уступку ее дикой фантазии.
— О! Я мало вас знаю!—сказала Ева, отступая перед
mi угрюмым взглядом.— Если вы можете так говорить
327
теперь, когда Джесси неизвестно где,— я имею право
подумать многое. Но я узнаю, какое и от кого она
получила письмо. Стыдитесь, Моргиана! Нельзя выме-
щать злобу против меня на ребенке! Конечно, вы ее
выгнали.
— Остановитесь! Я не позволю вам клеветать!—
крикнула Моргиана.— Это вы стали между мной и
сестрой! Вы шпионка, праведная Ева Страттон! Я не
знаю, о каком письме идет речь. Посещение Джесси
объясняется очень просто, но я не доставлю вам удо-
вольствия и не удостою вас объяснением. Довольно
бредней; я иду спать, а вы можете расположиться с
вашим штабом в гостиной и сочинять диверсии.
— Как же вы допустили больного человека уйти?
Ведь это хуже убийства!
— Все равно, что бы вы ни подумали,— заявила
Моргиана, всматриваясь в Еву и убедись, что та гово-
рит так только с отчаяния.—Должны понять, что
сестре не так уж худо, если она смогла приехать сюда.
Ну, с вами сойдешь с ума. Но я требую, чтобы вы, по
крайней мере, сегодня, оставили меня в покое!
— Так вы отказываетесь помочь мне найти Джесси?
— Туда или сюда?—тихо спросила Моргиана, водя
рукой от гостиной к выходной двери.
Ева посмотрела на нее и бросилась прочь, на двор
Холод пробежал по ее спине, когда дверь захлопни»
лась за нею,—так страшно было лицо старшей сест-
ры,—все в темных рубцах ненависти и воспаленной
мысли, запертой блеском глаз. Задыхаясь, Ева прибе
жала к Гобсону и повалила спокойное ожидание До
трея одним толчком.
— Гобсон, видели ли вы, как Джесси ушла?
вскричала Ева, мельком взглянув на Детрея и тревожно
кивнув ему.
Гобсон растерялся, объяснив, что не видел ничего,
ничего не слышал с того времени, как проводил Джесси
к сестре. Жена Гобсона села от удивления
— Что случилось? — спросил Детрей.
— Возник секрет, о котором, я уверена, Гобсон буд»1
молчать.
— Не сомневайтесь,—сказал Гобсон,—я и жени щ»
причиним никаких неприятностей.
328
— Насчет нас можете быть спокойны,— подхватила
толстая женщина.— Если что нужно, мы сделаем все.
— Джесси скрылась через окно в сад, а потом,
вероятно, перелезла через стену,—сказала Ева, обращаясь
к Детрею.—Она совсем больна и действовала в бреду.
Необходимо ее найти. Времени терять, конечно, нельзя.
Тяжелая история! Ну, Детрей, я не могу идти с вамп,
но, вероятно, Гобсон не откажется сопровождать вас?!
Гобсоны переглянулись. Детрей тоже не понимал,
почему сестра Джесси спокойно отнеслась к исчезнове-
нию девушки, но у него не было времени для расспросов.
— Вы знаете местность?—спросил Гобсона Детрей.
— Да,— сказал тот, обдумывая положение.— Мы
возьмем собаку. Это еще лучше.
— О! Если она годиться, то половина дела сделана!—
с облегчением воскликнул Детрей.
— Дай фонарь,— обратился Гобсон к жене.
Та, вытирая слезы волнения, отправилась разыскать
фонарь, а Гобсон вышел в соседнюю комнату, надел
сапоги, свитер и, открыв дверь, свистнул. «Кук!»—
негромко позвал Гобсон. О его ноги толкнулся хвост, и
раздалось быстрое дыхание животного. По-прежнему
светилось верхнее окно Моргианы; с подозрением взгля-
нув на него, Гобсон прикрепил к ошейнику Кука цепь,
чатем ввел черную, с блестящим, сухим взглядом, собаку
в комнату, но увидел шедшего навстречу Детрея.
— Всегда говорят о своей собаке, что она умна и по-
нятлива,— сказал Гобсон,—так вот и я скажу то же.
Моя ищейка прибегала отсюда в город и там находила
меня! Вот вы увидите.
Жена Гобсона принесла фонарь с зажженной свечой,
и Ева, вышедшая с ней, положила руку на плечо Детрея. Ее
лицо было печальным, и Детрей понял, что она примири-
лась с его отношением к Джесси,—не только ради Джесси.
— Я сделаю все,— сказал он.—Вы ждите здесь.
После того он вышел с Гобсоном через ворота и
повернул влево, вокруг стены. Свет фонаря шел по
1 раве и низу стены, озаряя никелированную цепь, туго
натягиваемую собакой. Они прошли к тому месту огра-
ц.1, где протянулись через нее длинные ветви, помогшие
I 'сесси выбраться из сада сестры. Хотя Гобсон выра-
жал сожаление, что нет предмета, принадлежащего
329
Джесси, и несколько сомневался,—поведение ищейки
ободрило Детрея. Обыскав носом траву, она подняла
голову, тявкнула и стала махать хвостом.
— Ищи, ищи,—сказал ей Гобсон,—ворота были за-
перты, понимаешь? Если она спрыгнула здесь, ты дол-
жен это знать.
Раздался короткий лай. Своим путем, нам мало
известным, собака понимала тревогу хозяина. Фонарь
означал поиски, цепь означала, что искать назначено
Куку, но возникало сомнение, тот ли это след, который
нужен Гобсону. След начинался от стены и был ясен
собаке; решив, что дальнейшее покажет,—этот ли след
интересует людей, Кук крепко почесался задней ногой
и побежал, опустив нос, к лесу.
— Не волнуйтесь,—сказал Детрею Гобсон,— собака
знает, куда идти.
Удерживая собаку, торопившуюся доказать пустяч-
ность возложенной на нее задачи, они стали бродить в
лесу, тщательно осматривая все места, где Кук задержи-
вался, следуя неровному пути девушки и часто тревожа
их краткими возвращениями—для точной проверки. Од
но время он метался среди кустов, под листвой тесно
стоящих деревьев, тем самым указывал состояние Джесси,
в каком она спешила скрыться от Моргианы.
— Она далеко зашла,—сказал Детрей,— неизвестно,
что с ней и как она себя чувствует. Пусть она увидит
собаку и догадается, что помощь близка. Отвяжите пса!
А мы пойдем на его лай.
— Лучше не делать так,—возразил Гобсон,—его
недостаток тот, что он отыщет и возвратится: уведо
мить. Тогда мы зря потеряем время.
Детрей хотел спорить, но заметил огонь и побежал
к нему с сжавшимся от острой тревоги сердцем. Ветви
исхлестали его лицо. Огонь был дальше, чем показалось
вначале; оставив Гобсона далеко позади себя, ДетрсЙ
увидел, наконец, костер и Шенка, отошедшего от огил
вглядеться в тьму, где слышал он голоса и лай.
— Вы ее ищете? — сказал Шенк задохнувшемуся
Детрею, указывая на скорченную фи!уру с темными
волосами, спящую и укрытую пиджаком.
— Она пришла сама?
— Да; но едва дошла.
330
Гобсон вышел на свет, и Кук, все осмотрев, обнюхал
подошву девушки, решительно заворчав, так как дока-
зал правильность своего поступка.
Все трое подошли к спящей. Ее лицо было в поту,
руки прижаты к груди.
— Кто вы?—спросил Шенка Детрей.
— Вышедший в тираж,—хмуро ответил тот, считая,
что перед ним виновник несчастья.-^- Я с ней говорил;
дал ей хины, потом водки; она очень хотела водки,
потому что ее сильно трясло. Она то говорила, то
бредила.
— Что говорила?
— Вам лучше знать это.
— Не хотите сказать?
— Нет. Потом, когда вы с ней объяснитесь, она
повторит все, если это не бред.
— Вы вышли в тираж и стали ошибаться поэтому,—
заметил Детрей.—Вы подумали не то, что надо думать.
Слышите?
Шенк внимательно рассмотрел Детрея.
— Да, я ошибся,— сказал он, несколько прояснев.
— Благодарю вас!—искренне отозвался Детрей, по-
жимая его руку.— Но, может быть, ее бред кое-что
объяснит.
Шенк взглянул на Гобсона, правильно учитывая
второстепенную роль пожилого и главную—Детрея; за-
тем подойдя к Детрею, сказал на ухо несколько слов.
Детрей растерянно оглянулся.
— Неужели не бред?—сказал он, вставая на колени
около Джесси и рассматривая ее лицо.—Надо нести.
Я надеюсь сделать это один.
Он снял пиджак, прикрывавший Джесси, и легко
поднял ее, одной рукой обхватив колени, другой — за
плечи. Теперь, когда эта маленькая уснувшая голова
лежала у его плеча, он понял, как долго может нести
Джесси, и, тепло кивнув Шенку, начал шагать прочь,
смотря более на закрывшиеся глаза девушки, чем следя
за светом Гобсонова фонаря, двигавшимся впереди его. Он
нес ее, удивляясь, что совершенно не чувствует тяжести,
и боясь сделать Джесси неловко лежать у него на руках.
Неоднократно Гобсон предлагал ему свою помощь, говоря:
«Передайте теперь мне, не то у вас отнимутся руки»;
331
Детрей кивал ему и продолжал быстро идти. Наконец,
острая боль в плечах заставила его вздрогнуть, и он
толкнулся о дерево.
Глаза Джесси открылись, но он этого не заметил.
Потом глаза закрылись опять, но висевшая доселе рука
ее легла на ноющее плечо Детрея, возле шеи, и боль в
плечах прекратилась. Желая убедиться, точно ли Де-
трей не пересиливает себя, Гобсон осветил фонарем
его лицо и увидел, что хранитель ноши улыбается, а его
глаза влажны и бессмысленны. «В таком случае—
донесет»,— подумал Гобсон.
Так выбрались они из леса и пришли в комнату, где
ожидали их Ева и жена Гобсона, тихо разговаривая
о посторонних вещах. Стук ворот заставил их вскочить,
и они бросились к двери, где Джесси тихо, но настой-
чиво сползла из объятий Детрея, заставив того усом-
ниться, точно ли она все время была без сознания
Ее положили; тогда она попросила Еву побыть с ней
наедине. Дверь закрылась за ними, и Джесси призна-
лась Еве во всем, умоляя скорее отвезти себя в город,
а также позвать истинную сестру и сказать Детрею,
что она виновата во всем, но что он был ей другом и
она этого не забудет.
ГЛАВА ХХП
«Что же, сдаваться?»—сказала Моргиана, заперев
Джесси и пройдя в столовую. Она села, но сидеть нс
могла; встала, начала ходить, но скоро остановилась.
«Вот он,— обратный удар! Это Гервак. Она предусмотри
тельно заготовила письмо. Но Джесси не может уехать;
не уедет; она уличила меня».
Выход из положения, о котором она думала в эти
минуты, был так жесток, что даже ее злорадно прищу
репное сознание запнулось при обсуждении. «Но я пошли
на все,—сказала Моргиана,— не отступлю и теперь. На
охоте добивают раненых птиц. Разницы я не вижу,
Настал момент умертвить ее простыми словами».
Она задумала возвратиться к сестре, спокойно при
знаться, без раскаяния открыть все и пожелать смерти,
Та правда, какую уже знала Джесси, пока была правдой
332
трагической; еще правдивее должна бы стать она—
правдой холодной расправы. Такая мысль напоминала
белые глаза на черном лице; их взгляда не могла бы
перенести девушка, едва начавшая жить; беспамятство
или безумие, может быть, сама смерть, единственно
вытекали из решения Моргианы. Она обдумала это
и направилась добивать сестру.
Легко, почти весело, как с приветом и цветами
в руках входят прогнать дурное настроение близкого
человека, Моргиана отперла дверь, но пока дверь рас-
пахивалась, за ней еще не могла быть видна Джесси;
думая, что она здесь, Моргиана сказала:
«Сестричка! Это все—правда. Я клюнула тебя в серд-
це. Я от...»
Моргиана закрыла дверь и подбежала к окну. Сад
дышал ветром, ничего не было видно во тьме, скрывшей
Джесси, но Моргиана подумала, что девушка здесь, в
саду, и тихо позвала: «Джесси, автомобиль подан!»
Снова пахнул ветер; сад молчал, и Моргиана спусти-
лась в него с террасы, тщательно заперев комнату, как
будто из нее могли уйти те чувства и слова, которых
она боялась. Она стала ходить между деревьев и клумб,
всматриваясь в очертания темноты. Молчание и тоска
ночи убедили ее, что Джесси в саду нет, но еще раз
обошла она кругом небольшой сад и остановилась у
дерева, где наткнулась на упавшую тачку. «Странно,
что собака не лаяла,—подумала Моргиана.—Тачка
стояла у стены. Джесси вскочила на тачку. Тогда ее
здесь нет. В таком случае я всю ночь не должна спать;
неизвестно, что произойдет, если ей удастся приехать в
город. Но, может быть, силы оставят ее, разум померк-
нет? Ночь холодная; она одета легко. А может быть, она
лежит рядом, в траве, за стеной, лишившись сознания?»
Моргиана возвратилась, взяла ключ и отомкнула
дверь сада, выходящую к тропинке в кустарник. Тогда
у ее ног стала вертеться черная собака Гобсона. Морги-
ана обошла вокруг всей «Зеленой флейты», а собака
рыскала у ее ног, иногда пропадая во тьме; затем она
возвращалась и ждала, но ни разу не залаяла. Как
только Моргиана пришла к тому месту, где Джесси
перелезла через стену, собака сунулась в траву, замерла
там и стала ворчать. «Джесси!»—позвала Моргиана,
ззз
наклонясь к траве. Никто ей не ответил; она прошла по
тому месту, а затем стала следить, что будет делать
собака. «Ищи»,—сказала она ей и хотела погладить, но,
выскользнув из-под ее руки, животное побежало к лесу.
Его уже не было видно; отбежав, оно остановилось,
ожидая, что привлечет человека к поискам. Моргиана
повернула обратно, и собака снова пришла к ней, молча
спрашивая: «Почему не надо искать?» После того она
исчезла, а Моргиана, все зная теперь, стала придумы-
вать, как объяснить безучастие к побегу сестры, если та
заблудится и умрет где-нибудь в диком углу. Тогда она
решила сказать то, что сказала Еве Страттон: «Джесси
исчезла не более пяти минут тому назад». И она
возвратилась через садовую дверь. Горничная уже спа-
ла. Ей захотелось есть; она стала есть у буфета, стоя,—
сыр, хлеб и масло, запивая еду белым вином.
Наверху, в своей спальне, Моргиана оставила свет,
а внизу потушила его. Взойдя наверх, она снесла в спаль-
ню все, что думала взять с собой, и стала укладываться
на случай побега. Все ценное поместилось в небольшой
саквояж, не вызывающий никаких догадок. У нее были
деньги, и, кроме того, она могла получить от ювелира
деньги за драгоценности. Все сделав, ничего не упустив
при сборах, мысленно проверив подробности и заперев
саквояж, Моргиана надела теплую шаль и села слу-
шать у приоткрытого окна.
Не более как через час произошло вторжение Евы,
но, как ни презирала Моргиана эту молодую женщину,
разговор с ней менее ожесточил ее, чем прибытие
Детрея, объявленное Гобсоном; оно опечалило и оскор-
било ее; оно сказало ей о сильной любви.
Снова войдя в спальню, она села и задремала; и так
было ей нехорошо, смутно, что она не сопротивлялась
дремоте, но зорко стерегла сон, стоящий над ней с под
нятой рукой, и немедленно раскрывала глаза, как
только угадывала приближение забытья. Так прошло
более часа, и в полночной тишине слышала она скрип
флюгера дома, вникая в его Железные жалобы тем
странным чувством, какое при бессоннице склонно на
делять предметы жизнью.
Вдруг она услыхала шаги двух людей; Нетти корот
ко постучала, и, встав, Моргиана крадучись подошла
334
к двери, удерживая дыхание. Одной рукой она взялась
за ключ, другой погасила огонь, но ничего не сказала
на стук, продолжая молча стоять и слушать, как будто
промедление должно было ей помочь. Второй стук,
напоминающий тихое приказание, вызвал у нее внезап-
ную злобу. Стиснув зубы, Моргиана быстро открыла
дверь и увидела Еву Страттон. За ней, в слезах,
с растерянной улыбкой стояла Нетти.
Ева видела фигуру старшей сестры, стоявшую непода-
леку от дверей, в темной комнате, но не различала ее лица.
— Опять явились?—спросила Моргиана.—Что нужно?
— Джесси нашлась,— сказала Ева, вглядываясь
с горем и негодованием в темноту, окружающую убий-
цу.—Я везу ее; теперь она будет бороться с последстви-
ями ваших забот.
— Вы бы лучше ушли,—сказала Моргиана.— Вам
место в пожарном обозе, Ева.
— Отошлите Нетти! Я скажу очень немного; затем
уйду и оставлю вас. Я вас оставлю, но другие вас не
оставят.
— Мне уйти?—сказала Нетти, прислушиваясь
к странному разговору с тупым страхом.
— Да. Джесси в сознании?
— В сознании, но Нетти еще не ушла. Теперь она
ушла... Так это вы отравили вашу сестру?
Моргиана молчала. Она шагнула вперед, и Ева увидела
ее лицо. Моргиана стояла выпрямившись, с руками за спи-
ной. Такого лица Ева не видела никогда. Она вскрикнула.
— Вот я,—произнесла Моргиана,—вы меня видите.
Я невинна.
Ева закрыла лицо руками и разрыдалась.
— Плачь — гордая,— сказала Моргиана,— настал
день слез и для подобных тебе.
— Я надеюсь,—ответила Ева, отходя с усталым жес-
том от безобразного и мучительного видения,—что вы
душевно больны. Только это может примирить меня с тем,
что произошло. Как вам поступить, вы знаете; должны
знать. Пусть вас помилует суд, но я—простить не могу!
Спускаясь по лестнице, она услышала резкий хохот.
— Ева! Я вас путала!—кричала ей Моргиана, пере-
гибаясь через перила.—Уходите? Везете девочку? Будь-
те вы обе прокляты!
335
Все время, пока тешилась она так мстительно и черно,
подобно концу хлыста, бьющего вокруг, повинуясь бес-
смысленно жестокой руке,— молчал ее страх; лишь те-
перь услышала она его голос и немного опомнилась.
«Так что же я теперь сделаю?»—сказала Моргиана.
Совершенно уверенная, что Бва ее не пощадит, она
спросила себя: «способна ли умереть?». Но ничего не
ответила. На этот вопрос не было ответа в ее душе.
Между тем, приближалось утро; и, по мере того, как
в темной ее спальне обозначались предметы, мысль
о смерти, вначале вынужденная и неприятная, начала
доставлять ей некое утешение. То была дверь, скрыва-
ющая от любой погони.
«Как нелепо я собиралась скрыться! — размышляла
Моргиана,—но это было бы невозможно...» И так как
обстоятельства, ею же подтвержденные в момент мсти-
тельности, в сцене с Бвой Страттон, обратились против
нее, она поверила своему желанию умереть! Вращение
волчка оканчивалось. Видимая неподвижность его пере-
шла в заметную быстроту, и, уже вздрагивая, теряя
устойчивость, он стал ходить и раскачиваться, готовясь
свалиться. Подобной волчку была теперь Моргиана;
мысль и намерение заменили ей силу, как заменяют
волчку его стойкую быстроту последние безнадежные
обороты—на границе падения.
Как пробило восемь часов, ее размышления кончи-
лись. С интересом рассматривала она мрачное лицо
Нетти, но не пыталась выведать от нее что-либо, каса-
ющееся происшествий ночи; также было ей все равно,
какие догадки бродят во дворе и что о ней думают.
Она пила кофе, но не могла есть. Значительным, как
прощание навсегда, стало вокруг нее все, что видела
она в это яркое, горячее утро: красивые комнаты,
смятение горничной, сдерживаемое привычкой повино
ваться; звук ложки о фарфор. «Злая и нелепая
жизнь,— сказала Моргиана,—зачем ты была такой для
меня?»
Так как она не знала, что Ева отвезла Джесси к себе»,
ее последним желанием было покончить с собой а
городском доме. Она надеялась, что ее смерть потрясет
Джесси, и, может быть, они вместе сойдут в могилу.
Темное удовольствие все еще примешивалось к ее обду
336
манному отчаянию. «Если тебя спасут,—говорила она,
обращаясь к сестре и видя ее тоскующее лицо,—как бы
ты ни была довольна впоследствии своей жизнью, в
твоем доме все-таки одна стена останется навсегда
черной; и ты уже не забудешь меня!»
Моргиана оделась, но собравшись выйти, задержа-
лась у саквояжа, который уложила ночью. Ей почему-
то не хотелось бросать его на стуле, где он стоял, как
будто ей было еще не все равно, где он находится, будет
ли даже он существовать после ее конца. Она сунула
его в шкап, который заперла; ключ от шкапа взяла
с собой; потом встала на подоконник и отрезала шнур
гардины, длиной метра два; свернув его и уложив
в сумку, она удивилась, что делает все это для своей
смерти. В ее осмотрительности все время стоял вопрос.
Наконец, она вышла во двор, где увидела шофера,
тотчас усевшегося к рулю при виде ее. Прежде чем
поклониться, он взглянул на нее таким же глухим
взглядом, как смотрела Нетти, внося кофе. Моргиана
выехала, не видя ни Гобсона, ни его жены; но ей
показалось, что у окна жилища Гобсона тронулась
занавеска. В глубине двора стояла собака; она тоже
смотрела на Моргиану. «Вот я ушла,—подумала Морги-
ана,— и ничто теперь не смутит ваших воспоминаний
о Харите Мальком.»
По дороге она обратила внимание на руку шофера,
колеблющую черное колесо. Рука двигалась с властью и
уверенностью судьбы. Ей представилось, что шофер не
тот, не флегматичный Слэкер, и если он повернется, она
не узнает его лица. «Не белое ли оно, с черными ямами?»—
мелькнуло у Моргианы. Представление это навязалось
с силой, вызвавшей у нее дрожь, и она громко сказала:
Обернитесь!»
Слэкер не расслышал, но обернулся и хмуро кивнул,
думая, что возглас значит: «Поторопитесь». Машина
удвоила бег, и хотя Моргиана теперь продолжала
шать, что ее везет Слэкер, его мрачный кивок еще более
расстроил ее.
Она ехала, то решаясь, то отказываясь от своего
•амысла. Внушение ночи исчезло; во всех светлых под-
робностях начался день, развлекая и как бы примиряя
с самой безвыходностью. Приступы малодушия угнетали
337
Моргиану не меньше, чем насильственно восстанавлива-
емая решимость. Обман шел с ней до конца, но она уже
не различала его.
Подъезжая к дому, Моргиана не знала, что ее ждет—
арест или вопрос врача? Ее внутренняя поза исчезла.
Моменты невменяемости перемежались угрожающим
озарением. Ее встретили Эрмина и Герда, которые
провели ночь без сна и лишь недавно получили от Евы
известие, что Джесси благополучно нашлась. Моргиана
понимала, что они говорят ей о происшествии, но
слышала одни восклицания, не различая слов и тупо
смотря на других слуг, показывавшихся в отдалении,
как будто по своему делу, но—она знала это—изуча-
ющих и рассматривающих ее.
— Сестра спит?—сказала Моргиана.
Узнав, что Джесси находится в доме Готорна, она
удивилась и вздохнула свободнее. Она хотела отослать
женщин, чтобы несколько последних минут провести п
этой высокой зале, поддерживающей чувство достоинст-
ва своими огромными окнами, светящими всей красотой
утра на отраженные паркетом люстру и мебель.
— Оставьте меня,—тихо сказала Моргиана и, ос-
тавшись одна, подошла к окнам. В простенке, у трюмо,
стояли бронзовые часы с медленно отзванивающим па-
дение секунд маятником в форме лиры. Было пятьдесят
пять минут девятого. Моргиана сжала рукой маятник;
он двинулся в ее пальцах и неровно остановился.
Услышав легкие шаги, она обернулась, увидев свою
сестру, Джесси,—в сиреневом костюме сверх кофты и
в белой шляпе, отделанной цветами ромашки. У Джесси
были голубые глаза.
— Кто пропустил вас?—сказала Моргиана, едва <’•
страх прошел.
— Все было открыто,—ответила неизвестная, заплд
тив смелым румянцем за свое появление.—Одна дверь» и
все двери были открыты. Я шла; никто меня не остановил,
и я не видела никого. Я пришла к Джермене Тренган,
девушке, которая больна. Вчера я не могла прийти к ней
— Вы ее знаете?
— Мы—тезки,—сказала молодая женщина, нереста!»
улыбаться.—Мое имя—Джермена Кронвей. Мы говори
ли через решетку сада.
338
— Я сестра вашей знакомой,—сказала Моргиана.
— Могу ли я увидеть ее?—спросила посетительни-
ца, отступая перед упорным взглядом, почти безумным.
— Нет. Ее здесь нет. Идите к ее подруге. Там лежит
Джесси, так похожая на вас, что хорошо бы и вам
прилечь вместе с ней.
— Я рассердила вас?
— Вы меня насмешили. Что вы так смотрите? На-
ступит старость, и вы будете такая, как я.
— Может быть, я вас поняла,—сказала Джесси
Кронвей, побледнев и поворачиваясь уйти,—но вы не-
правы. Лучше бы вы не говорили со мной!
Она растерянно оглянулась и пошла, не сразу найдя
дверь,— сначала тихо, потом быстрее. Уже ее не было,
по после ее исчезновения в зале как бы остались две
голубые точки, мелькавшие в ливне лучей.
«Так что же? Оставить вас греться и жмуриться,
а самой сгнить?—сказала Моргиана,—И вы поплачете
надо мной? Страшно молчание этих часов. Проклинай-
те, но последнее слово я оставляю за собой!»
Она тронула маятник, начавший неторопливо зву-
чать, и прошла в комнату, которую уже имела в виду,
направляясь сюда,— в ту, не имеющую никакого назна-
чения комнату, где у нее был разговор с Евой Страт-
тон,— и, присев к угловому столику, начала писать
п записной книжке карандашом.
«Я родилась некрасивой, выросла безобразной. Моя
жизнь...»
Не дописав, она зачеркнула эти слова так, чтобы их
можно было прочесть; затем объяснила, как произошло
преступление:
«Я была у гадалки; не имеющая будущего, я хотела,
нсроятно, обмана; за деньги это доступно. Я познакоми-
лись с ней и, под видом жестокого милосердия к без-
надежно больному родственнику, выпытала кое-что
о том темном мире, где можно добыть яд.
Невозможно объяснить, как все это произошло в душе
моей; нет объяснения.
Джесси росла на моих глазах, и я отравила ее. Не
жалости„».
Моргиана зачеркнула эти два слова, но опять были
они доступны прочтению.
339
«Так не казните меня,— написала Моргиана, отчет-
ливо представляя и изыскивая действие своей запи-
ски,— моя жизнь была—моя казнь!
Хорошего я ничего не видела и не увижу. Это все—
для других».
Перечитав, Моргиана прозрачно зачеркнула все, кроме
слов о гадалке и слов: «Джесси выросла... я отравила ее».
Оставив записную книжку лежать на столе, она
вышла в залу, позвонила и сказала Эрмине:
— Я уронила золотую монету, поищите ее под стульями.
Эрмина начала обходить зал; тогда, с омерзением
риска, но также с сознанием, что лишь единственно
этим путем можно смягчить сердца ею презираемых,
могущих горько задуматься людей, Моргиана встала на
стул в лишней комнате, рядом с большой индийской
вазой, стоявшей на высокой подставке, и прикрепила
шнурок к крюку картины, изображающей жатву.
Сделав петлю, Моргиана сунула в нее голову и рас-
считала прыжок так, чтобы задеть'вазу ногой.
Она слышала, как Эрмина отодвигает стулья, и была
поэтому почти спокойна за исход затеи; лишь странное
чувство операции сопровождало движение ее холодных,
как лед, рук.
Что-то мелькнуло в ее уме,—не свет, не отчаяние;
быть может, тоска и скука опасности...
Она взялась за петлю у горла обеими руками и, за
дрожав, повисла, не теряя из виду вазу.
Но не все было рассчитано. Тонкий шнурок резко
сдавил ее пальцы и горло. Оттолкнутый стул упал; она
протянула руки, стараясь ухватить что-нибудь и силясь
ударить вазу ногой. Но было уже поздно; носок башмя
ка скользнул по фарфору, не достигнув цели. Тьма и
боль губили ее с быстротой внезапного удара йо голове,
Ваза закачалась, но устояла.
Эрмина, бросившаяся на шум, увидела повисшую
женщину, но вместо того, чтобы освободить ее из петли,
перерезав шнурок и тем ослабив давление, останови
лась, как вкопанная. Ей сделалось дурно. Когда, оном
нившись и совладав с собой, она побежала, призыпаа
на помощь,— Моргиане помощь была уже не нужна
Шнурок доконал ее, вызвав паралич сердца; расчет был
точен, но еще точнее была случайность, подстерегающая
340
ум наш, как кошка у входа, за которую, торопясь,
запнулась уверенно шагающая нога.
ГЛАВА ХХШ
— Теперь можно с ней говорить,—сказал Сурдрег.—
Я думаю, что лучше сделать это теперь, пока ее воспри-
имчивость остается притупленной. Лучше, если она
узнает все это от вас, чем самостоятельно.
— Я поступаю, как вы советуете,— ответила Ева.—
Какой это был яд?
— Не знаю. Во всяком случае, ни один из тех, какие
распознаются лабораторным анализом. Но это неудиви-
тельно, так как наука еще недостаточно исследовала
страну темных сил, скрытую в органическом мире. Есть
много ядовитых растений, грибов, насекомых, рыб, мол-
люсков, жаб и ящериц; многочисленны разновидности
яда, даже в человеке есть яды,— в слюне, например.
Кто знает, какие и где производятся тайные опыты
над действием веществ, опасных для жизни? Искусный
дегустатор, достаточно безнравственный и достаточ-
ное бразованный, чтобы правильно производить экспе-
римент, может добиться результатов в своем роде гени-
альных. Вспомните хотя бы яд «акватофана». Но, конеч-
на, при состоянии медицины в средние века, когда
паллиативное лечение не знало тех средств, поддержи-
иающих сердце, какие в ходу теперь,— бороться с от-
равлением было труднее. И все же я думаю,— неожи-
данно закончил Сурдрег,—что стакан водки был ей
полезен!
— Камфора,— благоговейно произнесла Ева.
— Спирт затрубил в рог,— продолжал Сурдрег, с
удовольствием либерала, поддразнивающего единомыш-
ленника еретической шуткой,— он встряхнул организм
и объявил ему об опасности. Несомненно, спирт вызвал
'иагодетельную реакцию,— положил ей начало. Старый
ирцч никогда не отнесется без внимания к таким
м<нцам. Кстати: появилось еще одно подозрительное
шболевание сходного типа, и я думаю, что от него
можно будет начать расследование о злоумышленниках.
I' гой стороны — молчание?!
341
— Когда я бросилась в дом Джесси,— при известии
о самоубийстве Моргианы—кто-то вызвал к телефону
Джесси, но узнав, что ее нет, спросил умершую. Мне
передавала прислуга. На словах: «несчастье, она сконча-
лась»,— разговор прекратился.
— Побоялись,— сказал Сурдрег.
Ева рассталась с ним и вошла к Джесси.
Джесси сидела в кресле, держа на коленях книгу
с клочком бумаги поверх нее, что-то рисовала и черкала.
— Сегодня запрет снят,—начала Ева, тихо отнимая
у нее бумагу и карандаш.—Ты выспалась? Хотя рано,
но жарко.
Джесси равнодушно смотрела на нее. Она догадыва-
лась, что значит задумчивая складка между бровей
Евы, не знающей, как начать.
Лицо девушки напоминало лицо проснувшегося от
долгого сна, когда еще не восстановлена связь между
делами вчерашнего и заботами наступившего дня; про-
снувшийся—ни в прошлом, ни в настоящем. Взгляд
Джесси был ясен и тих, как лесная вода на рассвете,
перед восходом солнца.
— Не бойся, Ева,—сказала девушка.—Когда умер-
ла Моргиана?
Ева изменилась в лице и подошла к ней.
— Успокойся,— шепнула она.—Тебе кто-нибудь сказал?
— Я спокойна. Но ты пришла сообщить мне о <ю
смерти?!
Взволновавшись, Ева молчала.
— Вот видишь,—сказала Джесси с слабой улыбкой-
Ее больше нет. Я почувствовала это недавно.
— В тот день, когда мы тебя нашли.
— Чем?
— На шнурке... рядом с залой. Вошли в маленькую
комнату. Там это и было.
Ева остановилась и, видя, что Джесси, подавим
вздох, смотрит на нее с ожиданием, продолжала:
— Врачу не удалось ничего сделать. Со всем этим
пришлось возиться мне, так как твоя горничная немод
ленно известила меня. Но я рада, что поехала тудв,
потому что у меня оказалась записная книжка,— они,
конечно, не для полиции. Я опередила врача на им
сколько минут.
342
Затем Ева рассказала, как Моргиана велела Эрмине
искать золотую монету, как горничная прибежала на
грохот упавшего стула и испугалась.
— А теперь прочти,— заключила Ева, передавая
Джесси записную книжку, раскрытую на той самой
странице.— К сожалению, я не имела права уничто-
жить эту записку.
Она отошла к окну, став к Джесси спиной. Наступи-
ла полная тишина* затем послышался шелест перевора-
чиваемых страниц.
Поняв, что Джесси окончила чтение, Ева с тревогой
подошла к ней.
— Не будем никогда более говорить об этом,—
сказала девушка.— Умереть она не хотела; это я поня-
ла. Но здесь написана правда. Чужая правда Я не
виновата в том, что она чувствовала невиноватой—
себя. Я к чужой правде не склонна и платить за нее не
хочу. Моя правда—другая. Вот и все.
— Разве я возражаю тебе?
— Я возражаю ей. Что было еще?
— На другой день, рано утром, я и отец проводили
гроб на кладбище. Кроме нас, никого не было.
— Двуличные не пришли,—сказала Джесси, первый
раз улыбнувшись за все время этого разговора.—Почув-
ствовали скандал!
— Хочешь, я передам слухи?
— Нет. Я не люблю сплетен. Хотя... в том значении,
какое мы скрыли?!
— Сурдрег не выдаст, конечно. Все остальные видят
ряд ссор и более ничего.
— А завтра я возвращусь домой,—сказала Джесси,
желая говорить о другом.
— Не советую тебе жить одной.
— О! Я уже написала пятерым родственникам. Трое
приедут, наверное,—таким образом, будет с кем пошу-
меть. Ева!—прибавила девушка, задумчиво смотря на
подругу,—знаешь ли ты, что ты очень хороший человек?
Не найдя, что ответить, Ева покраснела и невольно
пробормотала: «притупленное сознание».
— Что такое?
— Сурдрег сказал, что у тебя «притупленное созна-
ние»; поэтому ты начала «изрекать*.
343
— Он сам притупленный. Да если бы у мужчины
был такой характер, как твой, и он был бы мой муж!
— Я удаляюсь, так как ты, очевидно, нуждаешься в
отдыхе.
Когда Ева ушла, Джесси снова перечитала предсмерт-
ное письмо Моргианы—и неловко, медленно, как будто
это письмо ставило ей на вид все поступки ее, подошла к
зеркалу. Она села против него без улыбки, без кокетства
и игры, села, чтобы видеть—кто и какал она.
Джесси сидела молча, поставив локти на подзер-
кальник; охватив ладонями лицо, она смотрела на себя
так, как читают книгу, и когда прошло много минут,
все мысли, какие может вызвать рассказанная нами
история, перебывали в ее темноволосой голове, с дарами
и требованиями своими. Наконец, все они ушли; оста-
лись две, главные; одна называлась «Да», а другая
«Нет».
И «Нет» сказало:
«Надень рубище и остриги волосы. Изнури лицо
и искалечь тело. Не будь ни возлюбленной, ни женой;
забудь о смехе, так живут другие, которым не дано
жить в цвете!»
А «Да» сказало иначе, и Джесси увидела дымную от
брызг воду, напоминающую прозрачное молоко.
— Я—есть я,— произнесла Джесси, вставая, так
как кончила думать,—я—сама, сама собой есть, и буду,
какая есть!
Она громко ответила на стук в дверь, и к ней вошел
сильно исхудавший Детрей. Он мало спал эти дни
и очень надоел Еве, которая неохотно впускала его
к Джесси, когда та еще лежала в борьбе с последними
содроганиями отравы, медленно уступающей твердому
«так хочу» сильного организма девушки.
— Не более пяти минут,— сказала Джесси, -
я очень устала!
— Джесси,—горячо заговорил Детрей, подходя к ней,-
мне стоило большого труда решиться сказать о себе.,,
и о вас-. Мне пяти минут мало! Когда вы позволите мне
прийти к вам? Затем, чтобы... может быть, сейчас же
уйти?!
Джесси молчала, внимательно смотря на этого чело
века, готового отчаянно броситься—в ледяную или
344
теплую воду? Он не знал ничего, потому что не понимал
девушек, предлагающих «быть друзьями».
— Когда это началось у вас?—спросила она тоном
врача.
— Всегда! Я думаю, что это было всегда! '
— Сегодня день траура, Детрей, и лучше будет, если
мы обсудим план наших прогулок, как предполагали
вчера.
— Я отказываюсь! Неужели вы не видите, что мне
худо,— а я еще ничего не сказал!
— Тогда идите.
Побледнев, Детрей пристально взглянул на нее и,
медленно поклонясь, с трудом нашел дверь. Джесси шла
за ним и, придержав дверь, которую он хотел покорно
закрыть, сказала с порога, в коридор,—уходящему,
остановившемуся в мучениях:
— Вы помните, как вы меня несли ночью?
— Да, и если бы...
— Так вот, я точнее вас: отсюда и началось, а у кого?—
догадайтесь.
Она закрыла дверь, запрещая этим продолжать раз-
говор, а затем, оставшись одна, вверила себя и свою
судьбу человеку, с которым только что так серьезно
шутила.
ГЛАВА XXIV
В ноябре о Джесси Тренган было известно ее знако-
мым лишь, что она вышла замуж за лейтенанта Детрея
и живет с мужем в Покете, где нет даже порядочного
театра.
Дом Джесси стоял пустым; «Зеленую флейту» она
продала одному из поклонников Хариты Мальком, на-
ходившему драматическое расхаживание по бывшим
। омнатам артистки вполне серьезным занятием.
Однако чего ждали от Джесси ее знакомые, тотчас
признавшие с довольной миной пророков, что ее судьба
и ве могла быть другой, как «стать на теневой стороне»?
По-видимому, вольные и невольные их ожидания сули-
III ей в будущем ослепительную феерию. Жена ничем не
тмечательного человека, не имеющего никакого отно-
345
шения к славе и блеску, жила, между тем, без всяких
пышных расчетов, обладая достаточным запасом пре-
данности и любви, чтобы из обыкновенной, очень скром-
ной жизни создать необыкновенную, совершенно недо-
ступную большинству.
Как раз в этом отношении нет способов передать
сущность жизни мужа и жены так, чтобы сущность эту
ощутил слушатель.
Но нам уже приходилось быть непоследовательными.
Так как Детрей не только не захотел выйти в отставку,
но даже от намеков на это приходил в мрачное настро-
ение, Джесси оставила его жить так, как ему нрави-
лось, и сама стала жить одной с ним жизнью, в доме
из пяти комнат, а прислугой ее была одна Герда. Круг
их знакомых был прост и не тягостен. Из ограниченного
жалованья Детрея, с прибавкой хорошо продуманной
лжи в виде тайно потраченных своих денег, Джесси
создала комфорт и была искренне поражена своим
искусством. Детрей был тронут ее усилиями, но беспо-
койная, холостая жизнь притупила его восприимчи-
вость, и он больше догадывался, чем знал, что сделан-
ное Джесси—хорошо.
Окончив свои труды по устройству квартиры, Джес-
си подарила Детрею лошадь,— белую с рыжей гривой,
тысячу папирос его любимой марки и ящик рома.
Детрей был в восторге два дня.
Тогда она произвела в квартире беспорядок, прика
зала Герде не мести комнат, сдвинула стулья, опроки-
нула статуэтку, на стол положила чайное полотенце и
пролила воду возле цветов.
' — Вам, наверное, очень неприятен этот хаос?—сказа
ла Джесси Детрею,—но к вечеру все будет прибрано.
— Не думайте, что я очень жесток,—ответил Детрей,-
главный порядок в том, что вы со мной.
Наступил вечер, когда Детрей вернулся домой,
Джесси встретила его нарядная, с лукавым видом, и
провела по всем комнатам.
— Мы с Гердой обломали все ногти,— сказала
она,— так мы чистили и скребли. Но уж зато пылинки
нигде нет. Я—молодец?
На самом же деле Джесси оставила все, как было утром
— Дорогая Джесси,— ответил Детрей, оглядываясь
346
с тоской,—неужели необходимо удручать себя? Дейст-
вительно, все блестит и сияет, но, по моему мнению, с
вещами надо обходиться так: дать им несколько дней
свободно перемещаться и бунтовать, а потом рассчиты-
ваться с ними сразу за все.
— Относится ли это к мытью тарелок?
— Конечно. Надо купить сто тарелок.
— Таинственное существо, мой друг, откройте мне
великую тайну: разве мужчины не педанты чистоты
и хозяйственности?
— Клевета!—мрачно сказала Детрей.—Мы жертвы
этой клеветы в течение уже четырех тысячелетий.
— Хорошо, расскажите же мне о себе!
— Вам будет страшно, но я расскажу. Мы живем
двести лет назад. Я и вы. Мы пристали на парусном
корабле к берегу Дремучих лесов.
— И Поющих ручьев?
— Да. Я сложил дом из бревен, сам их нарубив.
И я сложил очаг из глыб песчаника, а также поймал
дикую лошадь и выкорчевал участок.
— Я не знала, что вы можете сказать подряд
тридцать пять слов.
— Иногда; когда вы держите меня за руку, как
сейчас.
— Но в той лавке дверностей—я не держала вас за
руки? Я не мешала?
— Нет; конечно, нет.
— Что же я делала?
— Я жарил для вас оленей и куропаток.
— Да, но я?!
— Вы сидели в шалаше, пока строился дом, и вам
было не велено выходить во время дождя.
— А потом что?
— Мы жили вместе. Мы пекли в очаге картофель,
и в реке удили рыбу. И я рассматривал все следы,
ч тобы вовремя заметить врага.
— А теперь,—сказала Джесси,—я расскажу вам, и
пы увидите, что я могу попадать в тон. Она... гм.„ то есть
та, которая всегда была сухой благодаря отличному
устройству шалаша.. Так вот она ела однажды салат
ит почек кедра, замешанный на бобровом сале, и у нее
таболели зубы.
347
Детрей хохотал, не замечая, что у Джесси нервно
блестят глаза.
— Заболели зубы,— продолжала Джесси, вставая
и ходя по комнате с заложенными за спину руками.—
Так, заболели. Ай-ай-ай! Вот ужас! И коренной и глазной,
сразу,— и надо было ей зубного врача. Попробовали
компресс из сырого мяса пятнистой пантеры—не го-
дится. Она скандалит и бегает под дождем. Он, конечно,
читает заметки на коре дерева, сделанные когтями
гризли, но не находит никаких указаний. И вдруг...
— И вдруг?!—спросил встревоженный Детрей.
— Зуб прошел сам. Не обижайтесь на меня, милый,
я вас очень люблю.
Она пошла в спальню и написала Еве Страттон:
«Будь добра, напиши, что ты очень больна».
На ее письмо пришел ответ в виде двух отдельных
листков. Первый листок содержал уведомление о тяже-
лой болезни почек; на втором, которого Детрей не
читал, стояла шеренга восклицательных знаков, закан-
чивающихся словами: «Лучше бы помирились».
Тогда Джесси проверила белье Детрея, крепко рас-
целовала его и, кивнув из вагона, показала пальцем на
свой лоб, на сердце и сдунула с ладони воображаемое
перо. Поезд уже тронулся, так что, затрудненный этими
таинственными знаками. Детрей долго стоял у опустев-
ших рельсов, сказав лишь «Дорогая моя».
Он прожил четыре дня в пустых комнатах, со став-
шим очень отчетливым стуком стенных часов, и среди
казарм, в зное известковых стен обширных дворов по
которым всегда медленно проходили солдаты.
Утром четвертого дня подробная телеграмма Евы
Страттон произвела, наконец, благодетельную операцию,
несмотря на сварливый тон Евы: «Нарушаю честное слово,
предаю вашу жену. Сегодня, в час дня Джесси подписи
вает продажу своего дома, добавляет к сумме всю налим
ность, продает ценные бумаги и покупает двадцать шесть
недурных жемчужин, а также билет для возвращении
домой. Эти жемчужины вы можете растворить в уксусе
вашего самомнения и выпить его за здоровье одною
бескорыстного, преданно любящего вас существа, кото
рому, очевидно, все равно, будут у него дети или нст,-
лишь бы угодить своему повелителю».
348
Бесспорно искренний, по значению чувства, но не-
естественный эгоизм Детрея стал вполне ясен ему. Как
ни мечтал он быть для жены всем, ее решительные
поступки устрашили его. Он не мог хотеть помнить всю
жизнь непоправимую вину. Еще красный от хорошего
стыда, едкого, как попавший в глаза табачный дым,
Детрей послал Герду на телеграф с телеграммой такого
содержания: «Подал в отставку и жду приезда». Детрей
не подозревал, что для него, с его врожденными способ-
ностями и наклонностями, эта телеграмма представляет
значительную жертву. Но он хотел, чтобы Джесси была
спокойна.
Между тем, его жена, очень довольная сюрпризом,
тайно подготовляемым для Детрея, сидела в рабочей
комнате Евы Страттон, ожидая появления нотариуса и
покупателя дома, голландца Ван-Гука, директора фаб-
рики граммофонных пластинок. Джесси продавала не
торгуясь, за полцены, лишь бы скорей вернуться домой.
И ее восхищала мысль, что Детрей, встретив ее, не
заметит жемчужины на ее груди; таких и подобных им
жемчужин на всем земном шаре считалось не более ста
тридцати. Они ждали ее денег в громадном магазине
Фланкона, запертые в стальном сейфе. Жемчужины эти,
величиной с белую сливу, блестели, как луна. Стоили они,
но словам Джесси, сущие пустяки. «Я назову их,—сказа-
ла Джесси взбешенной и утомленной Еве,—назову их
«все мое несу с собой», а так как слов много, то сокращу,
составлю им имя из начальных букв: «ве-ме-не-с». Веменес.
Почти как испанское».
— Веменес, тебе телеграмма,— вздохнула Ева, при-
готовляясь к расплате и передавая телеграмму Джесси.
Джесси прочла ее про себя, глубоко задумалась,
шменилась в лице и, сведя брови, стала смотреть на
Еву в упор.
— Я прочту вслух,— сказала Джесси.—Слушай: «По-
дал в отставку и жду приезда». Ева, ты должна
нанимать, что означают эти слова!
А мне все равно,— ответила та, стараясь быть
бесстыдно веселой, хотя покраснела и выглядела до-
полыю жалко.
— Ты низкая мошенница!—вскричала Джесси, не
ши л, плакать или смеяться по этой, так нежно и горячо
349
ударившей ее, неожиданности.— На кого же я тогда
могу положиться?! Ведь это предательство!
— Ты права. Я беззащитна,—сказала Ева.— Мне
сказать нечего. Я молчу.
— О, господи!—вздохнула Джесси, расстроенная
равно как смущением подруги, так и ее угловатым
вмешательством.—Простить тебя, что ли?! Ты что ему
написала?
— Не больше того, что есть. Неужели тебе жаль
жемчужин?
— Представь: да!
— Это похоже на тебя.
— Ну, ты не смеешь так говорить!
Но ссоры не произошло, потому что пришел Готорн,
с самого начала принимавший деятельное участие
в конспирациях Джесси. Узнав, что случилось, он стал
наставлять юную женщину именно так, как это хоте-
лось ей услышать.
— Я безусловно сочувствую вашему мужу,—говорил
Готорн.—Надо правильно взглянуть на него. Он пред-
ставляет собой редкое ископаемое,—отпечаток ракови
ны в куске фосфорита,—чистый, твердый человек. Он
человек деятельный. Дым его жертвы равен блеску
наших неосуществленных жемчужин. Ему просто надо
помочь. Мой старый школьный товарищ Гракх Бато
ридж устраивает конный завод, а так как вы говорили,
что ваш муж хорошо знает лошадей и любит их,
я считаю, что, при его согласии, место управляющего
заводом будет оставлено ему. Этим все и решится.
— Благодарю вас,—сказала Джесси.—Я виновата.
— В чем вы виноваты, дружок?
— Не знаю.—Она вытерла проступившие в глазах
слезы.— Чувствую, что виновата. А может быть—нет.
— Наверное, не виноваты ни в чем. Однако я слышу
шаги; это идет ваш покупатель с нотариусом.
Голландец был неприятно поражен, когда Джесси,
едва ответив его приветствию, поспешно сказала:
— Дом больше не продается. Я его не продаю
Я раздумала.
— Так,—сказал толстый, черноволосый человек, са
дясь и плавно осматривая присутствующих поверх
скрывающего нос платка Посморкавшись, он шумно
350
задышал и взглянул на нотариуса, оживленная улыбка
которого приняла официальный оттенок. «Настало вре-
мя шутить»,—подумал Ван-ГУк и сказал:
— «Серже красавицы—как ветерок полей!?»
— Вы должны меня извинить,— твердо заявила
Джесси, уже оправясь,—я сговаривалась серьезно, но
обстоятельства, незадолго до вашего появления, измени-
ли мое решение. Что я могу сделать?!
— Цена, предложенная мной, была, сознаюсь, не-
сколько низка.—Ван-Гук стал часто дышать.—Я пред-
лагаю вам высказаться в смысле ваших желаний.
— Она совершенно серьезно отказывается продавать
дом,—сдержанно вмешался Готорн.—Дом остается в ее
руках.
Голландец, сильно и зло покраснев, пристально
всмотрелся в Готорна и неожиданно встал. Слегка
качнувшись, что означало сухой общий поклон, Ван-Гук
и, вместе с ним нотариус, вышли, сопровождаемые
общим молчанием.
— Он обиделся,— сказала Джесси тихо,— действи-
тельно, вышло не совсем красиво.
— Ничего особенного,— возразил Готорн,—уверяю
вас, что этот прожженный делец рассердился не на
меня и не на вас, но только на «внезапное обстоятель-
ство». Ван-Гук привык ездить по гладким рельсам.
«Неожиданное обстоятельство» для него есть неприли-
чие, срам. Но вас, Джесси, он будет теперь глубоко
уважать,—вы оказали неодолимое сопротивление, а он
к этому не привык.
Итак, голландец' остался без дома, Джесси — без
ожерелья, а Детрей — без службы.
На другой день вечером Джесси приехала в Покет.
Описание встречи ее с мужем не произвело бы того
впечатления, какое могло быть, если бы читатель был
очевидцем встречи, и мы оставляем эту возможность
нетронутой. Тем подтверждается все более укрепляюще-
еся в Европе мнение, что читатель есть главное лицо
п литературе, а писатель—второстепенное. Против та-
кой идеи нечего возразить, она помогает пищеварению.
На лисском кладбище, несколько сторонясь от дру-
гих могил, стоит высокая мраморная плита, уже обви-
тия дикими розами, в тени двух деревьев. Она ограж-
351
дена черной решеткой с позолоченными железными
листьями. Кроме имени «Моргиана Тренган», на плите
этой нет никакой надписи. Но это имя есть, в то же
время, единственная возможная сентенция.
Вскоре после смерти Моргианы на ее могилу явилась
деревенская девушка. Она странно держала голову, как
будто движение головой причиняло боль в шее, и поло-
жила к плите полевые цветы, помня с горячей благо-
дарностью те десять фунтов, которые получила она от
умершей в возмещение удара камнем.
Вот и все; немного—или много? Как кому нравится
20 апреля 1928 года.
Феодосия.
ЗНАМЕНИТАЯ КНИГА
Сборник рассказов
ЧЕЛОВЕК,
КОТОРЫЙ ПЛАЧЕТ
—	Не может быть.,
—	Вы шутите...
—	Это арабские сказки.
—	Однако это так... Повторяю... мне тридцать пять
лет, и я до сих пор не знаю женщины.
Человек, взбудораживший наше мужское общество
таким смелым, исключительно редким заявлением, сто-
ял прислонившись к камину и сдержанно улыбался.
Голубые, холодные глаза его смотрели без всякого
смущения и, казалось, ощупывали каждое недоверчиво
и любопытно смеющееся лицо.
Однако солидные манеры этого человека, интелли-
гентная внешность и спокойная уверенность голоса
произвели впечатление, выразившееся в том, что возгла-
си утихли и в физиономиях отразилось напряженное,
тоскливое ожидание целого ряда анекдотов и пикант-
ных повестушек, приличествующих случаю.
После короткой паузы доктор Клушкин, человек
очень нервный, очень веселый и очень несчастный в
яичной жизни, выпрямил скептически поджатые губы,
потянул носом и пристально посмотрел на девственни-
ка. Тот вежливо улыбнулся и коротко повел широкими
плечами, как бы сознавая свою обязанность дать в
данном случае надлежащее объяснение.
I J «Джесси и Моргиана»
353
— Яс большим удовольствием слушал ваш разго-
вор,— сказал этот господин, представленный нам хозя-
ином под фамилией Громова,—и теперь действительно
жалею, что молодость моя прошла... сухо. Собственно
говоря, к чему бы делать мне такое признание. Но
бывают минуты, когда случайные стечения обстоя-
тельств, случайный разговор, анекдот зажигают жела-
ния и дразнят тело, наполняя его бессознательным
тяготением к этой стороне человеческой жизни, жгучей,
таинственной и..
— Да, но позвольте,—сухо перебил доктор, нервно
ерзая на стуле и вскидывая пенсне повыше.—Вы гово-
рите, что вы... ну, одним словом... вполне.
— Совершенно.
— И—никогда?
— Всецело.
— Ни-ни..?
— Могу вас уверить в этом.
Доктор вдруг побагровел, прыснул и хихикнул так
громко, что сконфузился сам. Снисходительно улыбну-
лись остальные.
Дело происходило в тсурительной комнате богато-
го инженера, после хорошего обеда и основательной
выпивки. Дамы перешли в гостиную, а мы, люди
тугого кошелька и веселого расположения духа, уда
лились сюда, отчасти для пищеварения, отчасти
для того, чтобы выкурить по сигаре и поболтать, пока
не приготовят столы для карт. Надо сказать, что
заявление Громова пришлось как нельзя кстати. За
пас нескромных анекдотов уже иссякал и теперь яви
лась большая надежда воскресить угасавшее ожип
ление...
— Скажите., э-э...—спросил доктор, отделавшись от
душившего его смеха:—вы развиты нормально?
- Да.
— Влюблялись?
— Конечно.
— И...
— Как видите.
Сказав это, Громов отряхнул пепел сигары на ка
минную решетку и полузакрыл глаза. Доктор встал,
шумно отодвинул стул, подошел к Громову и, взяв его
двумя пальцами за пуговицу сюртука, сказал печаль-
ным подвыпившим голосом:
— Вредно-с. Вы расстраиваете себя, свой организм,
губите умственные способности... Да-с...
— Ну что же,—улыбнулся Громов,—видно уж так
мне на роду написано...
— Но,— сказал худой плешивый фельетонист, похо-
жий на картонного Мефистофеля,—но... почему же? Это
же странно.. Красивый, здоровый человек, умный,.
— О,— смутился Громов, и лицо его приняло ви-
новатый оттенок,—дело очень просто., Я не имею ус-
пеха.
— Да,— обрадовался толстый учитель, заикаясь и
причмокивая.—Я пп-они-мм-аю вас... Вв-ы». ззз-астенчи-
вы., а-а жж-енщины., этт-ого н-не-ллю-ббят...
— Да. Я застенчив, представьте, застенчив как-то
болезнено. Одна мысль о том, что мне могут засмеяться
В лицо, обливает меня с ног до головы холодным потом.
— И..?—хихикнул фельетонист.
— Ну.„ и идешь себе прочь.
Все дружно расхохотались.
— А я хотел бы,— вздохнул Громов.— Хотел бы
знать, что такое страсти, супружество, весь этот особый
таинственный мир, скрытый от меня,.
— Позвольте,—заволновался пивовар, жирный и не-
обычайно кроткий человек с глазами навыкате.—Если
вы хотите—я,.
Он, грузно пыхтя, протискался между стульев и,
подвалившись к Громову, таинственно зашептал ему
что-то на ухо. Физиономия пивовара выражала сладо-
стное и блаженное самоуглубление в тайны жизни.
I'ромов серьезно усмехнулся и кивнул головой раза два.
Но у пивовара, когда он отошел, в кротких масленых
глазах изображалась полная отрешенность.
Художник сидел, все время склонив на бок черную,
кудрявую голову, и в его раскрасневшемся от вина лице
слилось вдохновенное глубокомыслие. Вдруг он встрях-
нулся, ударил рукой по колену и закричал:
— Меня убили. Ха-ха. Убили. Ну, ей богу же, я
нс вру.. Женщины. Женщинами полон свет. Они везде.
<*ии как воздух, как вода, везде, на улицах, площа-
uix, в театрах, подвалах, кафе. В церквах, лугах и
и»
355
лесах. На крышах. На чердаках. На башнях. На коло-
кольнях. Под ногами, над головой. И вы не знаете
женщины?» А. Чудеснейшего, любопытнейшего, святей-
шего, развратнейшего существа в мире вы не знали?
А духи вы нюхали? Цветы целовали? В лесу гуляли?
Наконец—ели, пили, спали? Так как же вы не знаете
жен-щины..?
Он остановился, перевел дыхание и посмотрел на
Громова, стараясь придать взгляду торжественную
строгость, но это не удалось. Его пухлые, румяные губы
расплывались в жизнерадостную улыбку, а глаза лука-
во смеялись лукавыми блестками.
— Постойте воскликнул доктор.— Это ненормаль-
ность, несправедливость. Как так. Да есть же, наконец,
женщины., жрицы любви. Хе. Что вы, в самом деле...
Громов пожал плечами.
— Боюсь,— сказал он.—Ну, что вы будете делать.
— Да-а,—протянул фельетонист, ковыряя в зубах,—
вы того... действительно незадачливый.. Ну, а как... в
теории-то... вы представляете... того...
— Д-да, конечно., но.. Я как-то избегал вообще
всякого общества и.. Вообще, у меня большие пробелы в
этом отношении..
— Слушайте, господа,— сказал доктор, воодушевля-
ясь и подымая вверх пухлый, белый палец,— вот перед
нами человек который., не смеется, а., плачет. Но,
клянусь вам, в моей практике был такой случай...
Захлебываясь и горячась, он рассказал нам своим
скрипучим, нервным голосом историю о том, как он
заставил жениться одного человека, дав ему прочесть
скабрезный роман.
Рассказ то и дело прерывался громкими одобритель
ными возгласами. Но после этого фельетонисту тожо
захотелось рассказать что-нибудь из этой области, и он,
еле дав доктору кончить, пустился в необыкновеннее
фантастическое повествование о бесчисленных совращо
ниях, романах, изменах во всех частях света.
Скоро заговорили все. Сочинялись небывалые исто
рии, никем и никогда не слышанные анекдоты; упоми
нались имена несуществовавших женщин, сверхтроги
тельные идиллии и любовные объяснения, в которых
рассказчик неизменно участвовал сам, соблазнял, похи
856
щал и покупал. Присутствие человека, никогда не
знавшего женщины и, следовательно, завидующего вся-
кому поцелую, полученному другим мужчиной, действо-
вало пришпоривающим образом. Каждый хотел, чтобы
ему, именно ему, а не другому, завидовал Громов; чтобы
его, именно его, рассказчика, женщины, рожденные
фантазией в необычайном количестве,— казались же-
ланными, прекрасными и доступными только тому, кто
сочинил их.
Прошло немного времени, и пол, казалось, был
сплошь усыпан осколками разбитых невинностей и
супружеских честей. И только тогда, когда лакей при-
шел доложить, что столы готовы и нас, скромных
отшельников, просят пожаловать—родник эротической
поэзии иссяк. Забытый Громов стоял у камина и доку-
ривал сигару.
В глазах его сверкало живейшее, искреннее любо-
пытство.
— Так вот, батенька,—сказал доктор, подмигивая и
тыча Громова в жилет указательным пальцем,—такое
дело... Ну, идемте». Ну, идемте». А кстати, я представлю
нас Нине Алексеевне», да вы ее знаете». Нет? Ба,
простите, совсем забыл, что вы приезжий... Ну—это.»
знаете, я вам доложу... По секрету, три года назад хотел
из-за нее стреляться... Как честный человек».
Все тронулись и, войдя в гостиную, увидели не-
сколько новых, незнакомых лиц, а между ними —
и женщин.
А когда навстречу Громову поднялась красавица
и белом шелковом платье и крепко пожала его почти-
тельно протянутую руку, Громов сказал, улыбаясь и
смотря в сторону...
— Господа», позвольте представить», моя жена.
Я с некоторым любопытством посмотрел направо и
налево. Там, где секунду назад стояли фигуры наших
недавних собеседников,—виднелись окаменевшие, шире
обыкновенного раскрытые рты.
И только учитель спросил, беспомощно двигая челю-
стлми:
— Кк-ак»? Вв-а-шш-а жж-ена„?
357
ТАЙНА ЛЕСА
I
Гудок заревел. И толпа черных людей ринулась
в фабричные ворота. Спеша и перегоняя друг друга, они
наполнили вечерний воздух смутным гулом, криками
и ругательствами.
Дорога в город шла лесом. Лес, пьяный от воздуха,
очаровательная тишина чащи, пахучий сумрак полян,—
чего еще требовать от земли—жалкой, пригородной
земли севера? Бродить по лесу вечером—значит ку-
паться в теплой, смолистой ванне.
Лес, или парк — как угодно, был прорезан тропинка-
ми. Каждая из них довольно болтливо говорила о том,
кому принадлежат ноги, проложившие ее.
Там, где бродили влюбленные, образовались петли,
спирали, неровные причудливые зигзаги, прерываемые
более или менее широкими, утоптанными местами, где
она садилась, а он клал ей голову на колени, примащи-
ваясь в траве. Охотники оставляли глоубокие, запутан-
ные следы, теревшиеся в зарослях Рабочие проложили
широкую, почти прямую тропу, ведшую от опушки к
огороду через самое сердце леса. Им некогда было ни
останавливаться, ни сворачивать.
Так шли они каждый вечер, прямой, скучной тропой
возвращения, в одиночку, попарно, группами, задыхаясь
от быстрой ходьбы. Кругом благоухал лес, невидимые
цветы кропил воздух ароматным благословением. «Спо
койной ночи, земля!»—говорило небо, закрывая глаза.
Но голубые зрачки их еще долго, полусонные и ласко
вые, следили за миром.
Угрюмый полировщик двигался медленным развали-
стым шагом. Попутные кабачки вставали перед его глаза
ми, и пьяный дух стойки заносил над его душой властную
руку демона. Это был человек, за неимением водки прибо
гающий к лаку и политуре, ибо всякому порядочному
человеку известно, как много спирта в этих вещах
Темнело, благодать сумерек окутывала стволы сосен,
ели казались черными, замолкали иволги, осторожно
стучал дятел. Зеленые огни светляков вспыхнули кро
щечными, двигающимися изумрудами: погасло небо.
358
Все медленнее шел полировщик—и были тому причины.
Жена поджидала его с сжатыми кулаками. Он знал это
так же верно, как то, что вчера была получка и он, отец
троих детей, ночевал не дома, а на кровати с ситцевыми
занавесками, бок о бок с купленным за два рубля телом.
И пропил он, как последняя каналья, все свое жалованье.
Совесть его была спокойна. Давным-давно, полируя
дерево для вагонных окон, обдумал он, день за днем,
год за годом, всю свою жизнь и отчетливо решил
плюнуть на всех и на все. Угнетенный промозглым
воздухом городского подвала, кислым ароматом пеле-
нок, ненавистным до одури утомлением труда, долгами
и драками с женой в дни получек,—он отводил душу в
зеленом тумане хмеля, где плавают красные глаза
пьяниц и пахнет свалками. Это была ничтожная, неле-
пая месть дикаря ушибившему его дереву.
II
Когда последний рабочий торопливо обогнал полиров-
щика, стремясь к горшку с кашей и сну,—полировщик
свернул с тропы и углубился в темноту леса, путаясь в
серых от росы кустах и кочках, покрытых упругим мохом.
Он выдумал кое-что и хихикал, улыбаясь новизне поло-
жения. Один день отсрочки казался ему блаженством:
ночь в лесу, день на работе, и только завтрашний вечер
оскалит румяный рот на окна подвала, где будет
вопить взлохмаченная, костлявая, плоскогрудая жен-
щина, требуя денег. Да, он решился переночевать в лесу.
Подходящие к случаю пословицы прыгали в голове.
День да ночь—сутки прочь. Летом каждый кустик
ночевать пустит. Лег—свернулся, встал—встряхнулся.
В глубоком молчании тишины прозвучал отрыви-
стый, тупой звук, охнуло эхо, и все стихло. И стало еще
тише, чем раньше. Полировщик остановился, прислу-
шался, лениво махнул рукой и снова побрел, тяжело
придавливая сапогами скользкую хвою. Он мог бы,
конечно, лечь просто там, где стоял, но ему все время
казалось, что впереди, шагов за пять—пятнадцать,
приготовлено какое-то место поудобнее. Но это был
просто лес—трава корни, кусты и кочки.
369
Он шел, пока не споткнулся, сунувшись на четве-
реньки, лицом в мелкий рябинник. Руки -то уперлись в
мягкое, податливое; ноготь скользнул по пуговице. Тол-
чок был довольно силен, и полировщик выпрямился
скорей, чем упал, приготовляясь на всякий случай
к возражению действием.
Лежащий безмолствовал. Мало того—он даже не
захрапел и не повернулся на другой бок, как это
принято у порядочных пьяниц, когда их тревожат.
— Ох, сердце мое!— сказал полировщик, хватаясь за
левый бок, и стал искать спички. Они у него были
раньше, а теперь упорно не находились...
— Почему же нет спичек?—обиженно спросил по-
лировщик.—А были хорошие спички, пороховые. Спич-
ки, которые в жилетном кармане—и сбегли! Вот поку-
ри теперь тут, кузькина мать, покури!
— Хорошо,— продолжал он после некоторого раз-
мышления.—Я, представьте, иду ночью—и ежели еще
в потемках пьяное туловище спящее, то я без спичек не
могу осветить его физиономию! Спишь! Спи, спи, при-
ятель, до сладостного утра. Где ты, там и я. Жилеточку
постелю, пиджачком накроюсь, чтобы, значит, дух теп-
лый из глотки под мышки шел, а в головы, с вашего
позволенья, пьяное благородие, сунем кустик. Так оно
все и выйдет.
И, разговаривая, он стал укладываться, довольный
близким соседством пьяного, но живого тела, быть
может, знакомого слесаря или литейщика, с которым
завтра они будут, таращить на друг друга заспанные
глаза, вздрагивая от резкого холода. Прежде, чем лечь,
он ткнул спящего в бок и, стоя на коленях, долго
прислушивался к хриплому, рвущемуся дыханию. А тог
был неподвижен и молчалив.
III
Полировщику не спалось. Тьма беззвучно клубилась
перед его глазами; хвоя колола шею; он вертелся, вздыхал
и охая, как самый добродетельный человек, мучимый
совестью за кражу в детстве соседского яблока. Тысячи
ушей выросли на его голове; телом, сапогами и брюкв
360
ми, даже последней пуговицей ловил он разнообразный
шепот леса, микроскопические звуки тишины, сонные
голоса ночи. Вкрадчивая, напряженная тревога смотре-
ла ему в глаза густым мраком. Рядом хрипел пьяный.
Полировщик, поворочившись минут пять, лег на спи-
ну. Душная, смолистая сырость распирала его легкие,
ноздри, прочищенные воздухом от копоти мастерской,
раздувались, как кузнечные меха. В грудь его лился
густой, щедрый поток запахов зелени, еще вздрагиваю-
щей от недавней истомы; он читал в них стократ
обостренным обонянием человека с расстроенными нер-
вами. Да, он мог сказать, когда потянуло грибами,
плесенью или лиственным перегноем. Он мог безошибоч-
но различить сладкий подарок ландышей среди лекар-
ственных брусники и папоротника. Можжевельник, ды-
шавший гвоздичным спиртом, не смешивался с запахом
бузины. Ромашка и лесная фиалка топили друг друга
в душистых приливах воздуха, но можно было сказать,
кто одолевает в данный момент. И, путаясь в этом
беззвучном хоре, струился неиссякаемый, головокружи-
тельный, хмельной дух хвойной смолы.
Полировщик лежал, слушая, как глухо, с замирани-
ями й перебоями, стучит его сердце, отравленное алко-
голем. Томительное волнение боролось в его душе с дре-
мотой. Сон убежал вдруг, большими, решительными
скачками; мысли, похожие на шелест ночного ветра,
наполнили голову; тонкая, капризная грусть стеснила
волосатую шею. Полировщик вздыхал, охал; темные
невысказанные желания распирали его. В траве, резко
отделенные ничтожным пространством, ползли сосредо-
точенные, извилистые шорохи.
Сперва ухо поймало два или три из них, но потом
их прибавилось; невидимая армия насекомых пробира-
лась в стеблях и хвое, снуя по всем направлениям, и
чудилось, что тихо, чуть слышно, звенит трава. Изму-
ченный смех совы просыпался в глубине леса. Вслед за
чтим детский, отчаянный плач зайца резнул ухо и
смолк. Прошла минута безмолвия; где-то поблизости
разбуженная, маленькая, как орех, синкагайка пропела
печальным, милым, отрывистым свистом, фыркнула
крыльями и утихла. Кукушка подала голос, ее отчетли-
вые, мелодичные восклицания звучали подобно метал-
361
лическому шарику, подскакивающему на медном подно-
се. И с недалекой реки жалобной флейтой пропел
кулик, вспархивая над сонной водой.
— Мать честная, отец праведный!—сказал полиров-
щик.—Одно беспокойство, а не то, чтобы что-нибудь.
Нестройная армия воспоминаний маршировала в его
возбужденной голове. Палящий, краснощекий, голубо-
глазый деревенский зной полудня вспыхнул и закру-
жился ослепительным светом. Уютный простор полей
пестрел крыльями голубей, лохматыми, увядающими
снопами и движущейся вереницей красных бабьих
платков. Синяя жидкость озер среди зеленых, плюше-
вых отворотов осоки.
Крупное дыхание вспотевших лошадиных тел, тем-
ные силуэты людей на фоне красной зари. Божествен-
ный, великолепный запах земли, сладкий, как только
что подоенное молоко, и острый, как запах женщины!
Но это были только расстроенные нервы. Душа этого
человека, разбуженная лесом, тянулась к земле, свобод-
ной от унылого буханья машинных прессов и мелкой
железной пыли, отравлявшей растительность. Он испы-
тывал тяжелое, бессознательное, хныкающее страдание
и умиление перед неизвестным, трогающим его щедрой
мощностью сил, брызжущих во все стороны, как кровь
из раненого, полнокровного тела. Он только сказал,
вспоминая слова песни:
Хорошо бы во лесочке
Под-оехатъ ко милочке...
К себе он чувствовал сладкую, тягучую жалость и
глубокую ненависть за все: нищету города и слякоть
подвала, убийственный монотонный труд и золотушных
детей. И за то, что никак не мог уяснить—чего же он
хочет, и чего не хочет, и где же радость?
Крупное, трехэтажное ругательство выползло на его
губы и скорчилось, придавленное безмолвием. Щеки
полировщика вздрагивали, а слезящиеся, узенькие гла-
за скупо точили на них нудную, соленую вла1у. Он
повернулся лицом к земле и поцеловал лобзанием, как
целуют грудь женщины.
Но едва ли знал он, почему это так вышло: голова,
проспиртованная суточным пьянством, одиночество, рас-
строенные вконец нервы..
362
Желтые лоскутки солнца, блеклая ржавчина сосно-
вых стволов и пестрые, цветные лужайки. Небо еще
бледно, заспано и холодновато-холодновато, как утрен-
няя вода для горячего, после сна, лица.
Полировщик проснулся. Пробуждение его было резко
от холодного воздуха, ночная сырость, постепенно про-
никая в одежду, копила там дрожь утреннего озноба;
полировщик, содрогаясь всем телом, сел, застучал зуба-
ми и осмотрелся.
Пьяница лежал рядом, ничком. Тело его, одетое в
приличный черный костюм, напоминало положением
своим букву Т—раскинутые и согнутые в кистях,
ладонями вверх руки. Его шляпа высовывалась из-под
лица смятым краем, коротко остриженные, черные во-
лосы смотрели на полировщика- слепым взглядом за-
тылка. Сохраняя в лице выражение осторожной пре-
дупредительности, полировщик нагнулся, взял руку со-
седа, испуганно подержал ее несколько моментов и
выпустил, рассматривая круглыми, как пуговицы, гла-
зами почерневшую кровь лица. Из-за уха к щеке лежа-
щего тянулась запекшаяся, неровная полоса, и пьяный
вчера — сегодня стал для полировщика трупом.
Опущенная рука хлопнулась на траву и, повернув-
шись, приняла прежнее положение. Возле нее лежал
револьвер, полузакрытый стеблями.
— Караул,—закричал полировщик, пятясь, как ло-
шадь от узды.—Ай! Ай! Ай!
Весь в жару от волнения, он то подходил ближе, то
оглядывался, топтался, кружась вокруг мертвого, охая
бессмысленно, торопливо ругаясь. Труп казался ему
обманщиком, чем-то вроде пройдохи, клянчащего на
бутылку, и возбуждал в нем острое любопытство, сме-
шанное с презрением.
— Дурак... ах ты господи! Дурак!—выпячивая 1убы,
тянул он.— Руки на себя наложить, какие же это
способы., а?
Бодрый от сна, он вспомнил, какой он хороший
мастеровой, как его уважает начальство, как в следую-
щую получку он непременно, непременно принесет домой
все, решительно все, до одной копеечки, и почувствовал
к мертвецу презрительную жалость, нечто вроде презре-
ния мужика к барину, выпиливающему по дереву.
363
Затем, струсив, что его могут увидеть здесь, возле
трупа, поспешными, большими шагами зашагал в сторо-
ну, туда, где по просвечивающий среди деревьев тропе
тянулись группы рабочих.
Монотонная ярость гудка будила окрестности. Пар
насмешливо выдувал:
Для рабов —
Ни полей,
Ни цветов!
КОШМАР
I
Каждый вечер, перед тем, как уйти в свою комнату
и лечь спать, я с женой читал вслух какую-нибудь
книгу. Чтение продолжалось обыкновенно до тех пор,
пока утомленный глаз переставал различать буквы.
Самые остроумные, художественные места казались тог-
да непонятными алгебраическими формулами, смер-
тельно хотелось спать, и сон манил так неудержимо,
что никакое интересное положение, описанное автором,
будь это дуэль, раскрытие преступления, любовь с со-
мнительным исходом,— не могло заставить меня бодрст-
вовать и прочесть главу до конца. Книга захлопыва-
лась, я целовал жену, желал ей спокойной ночи и,
захватив свечку, отправлялся к себе.
Раньше, год или два назад, пока жизненные заботы
еще не расшатали наши нервы и не сделали нас
типичными, раздражительными горожанами, чтения
эти не были так регулярны и происходили тогда, когда
мы чувствовали общий действительный интерес к како-
му-нибудь литературному или общественному явлению,
новому роману, критическому этюду. Тогда часто мы
долго спорили по поводу прочитанного, полные искрен-
него сожаления о том, что в книге слишком мало
страниц. А когда стало скучно спорить и читать вместе,
потому что вкусы и мнения Другого были заранее
известны, незаметно окрепшая привычка заставляла
364
меня каждый вечер раскрывать книгу и читать, а жену
слушать, пока чрез определенное небольшое количество
страниц не приходил крепкий, здоровый сон.
В тот вечер, о котором идет речь, мы долго не
ложились: жена увлеклась разборкой платьев, выбирая
те, которые, по ее мнению, можно было подарить при-
слуге; а я шагал по комнате, машинально останавлива-
ясь около разбросанных юбок и кофточек и время от
времени делая бесполезные замечания по поводу той
или иной вещи. Ольга была в добродушном настроении
и не сердилась на меня, как обыкновенно, если я ме-
шался в ее, женское дело; но все же, когда я выразил
сомнение в пользе длинных рукавов, она сказала мне,
не отрываясь от сундука:
— Ну и ладно. Если ты ничего не понимаешь, то,
сделай одолжение, замолчи.
— Однако я не раз давал тебе советы,—возразил
я,—и ты соглашалась со мной. А сейчас я высказал
свое мнение только принципиально.
— Держи его про себя, свое мнение,—отрезала Оль-
га, расправляя пожелтевшие кружева.—Вот.
— Милая,— сказал я, смеясь,— ты бы легла. Ты
сонная и раздражаешься. А платья посмотришь завтра:
торопиться, кажется, некуда.
— Ну, я уж не могу,— сказала жена, нерешительно
рассматривая голубой шелковый лиф.— Начала, так
надо кончить. А если скучаешь, почитай мне.
Я послушно сел к окну и раскрыл новую книжку
журнала, приготовляясь прочесть рассказ известного,
давно не писавшего литератора.
— Ну, слушай,—сказал я.— «/Тяжелые дни», глава
первая.
— Знаешь, Павлик,—встрепенулась жена.—Я лучше
завтра это сделаю. Надо будет и нафталином пересы-
пать. А?
— Конечно,—усмехнулся я,— ведь это же я и ска-
зал тебе две минуты назад.
— Спасибо.
— Не за что.
Наступило короткое молчание.
— Крошка,— сказал я.—Ты, детка, капривничаешь.
Вай-бай пора... Ложись-ка, ложись.
366
— Спа-ать„—зевнула Ольга.—Скучно. А ты мне по-
читай, пока я усну..
— Ну, разумеется.
Она стала раздеваться, и я, сидя спиной к ней, по
шороху угадывал, какая часть туалета сейчас снимает-
ся Ольгой. Вот легкий, упругий треск—это расстегива-
ется кофточка; неуловимый, интимный шум — падают
юбки; мягкое волнение воздуха—распущены волосы.
Стукнули отброшенные ботинки, и Ольга босиком подо-
шла сзади ко мне, закрывая мои глаза маленькими
теплыми руками. Я поцеловал ее пальцы, встал и сказал:
— Пол холодный, и ты простудишься.
Она сонно улыбнулась прищуренными глазами и села
на кровать. Потом юркнула под одеяло и выставила
розовое, хорошо знакомое и милое лицо.
— Бр... вот холодище,—капризно протянула она.—
Завтра с утра — все печи; слышишь, Павля?
— Слышу,— сказал я; разделся, поправил огонь
свечки, развернул книжку и стал читать.
Ольга слушала, закрыв глаза, и дыхание ее посте-
пенно делалось все ровнее и глубже. Читал я вяло, но
одно место, довольно яркое и с претензией на философ-
ское обобщение, расшевелило меня. Я улыбнулся и тро-
нул Олыу за плечо.
— Оля. Не находишь ли ты, что автор врет? Оля..
Повернув голову, я убедился, что жена спит. Слад-
кое, медленное дыхание ее грело мои волосы. Жаль
Интересно было бы узнать, что она скажет.
Я мысленно повторил, снова улыбнувшись, строки,
показавшиеся мне избитой чепухой:
— «Нет свободы; нет никакой свободы... Только
мысль разве свободна, да и то, как подумаешь, что
ничего-то мы не знаем,—так и в этом усомнишься.
Так-то, Григорий Абрамович..»
— Нет, Григорий Абрамович,— мысленно обратился
я к лицу, выведенному автором в образе юноши, жаж-
дущего подвига,—врёт ваш автор.
Мне сильно хотелось спать, и я, даже при большом
усилии, не мог бы стройно продумать и высказать свос
опровержение. Но казалось мне, что если я, скромный,
среднеодаренный человек, бухгалтер большого банка, из
мелкого, голодного ничтожества выбился повыше, к неза-
366
меткому, но полезному интеллигентному труду, женат
на хорошенькой доброй женщине и свободен в своем
двухсотпятидесятирублевом бюджете,—то есть у меня
некоторое право поспорить с автором рассказа. Я сам
работал, сам прошел все стадии борьбы за право жить
и быть сытым,— а никто другой.
Положив книгу на столик, я обвел глазами краси-
вую, со вкусом выбранную обстановку жениной спальни,
и мирная тишина теплой, уютной освещенной комнаты
приятно отозвалась во мне спокойным, любовным созна-
нием трудности жизни и прочности своего места в ее
сутолоке. Ольга крепко спала и смешно двигала сонны-
ми, розовыми пальцами, полузакрытыми шелком стега-
ного одеяла. Осторожно поднявшись, я оправил подуш-
ку, поцеловал жену в маленькое, оголившееся плечо,
захватил свечку и вышел в свою, соседнюю комнату.
II
Очень хорошо помню, что за ужином в этот день не
было съедено ничего тяжелого или сырого, ничего воз-
буждающего, что могло бы расстроить желудок или
нервы. Но когда я лег, закурил папиросу и потушил
огонь, то сразу неприятно убедился, что заснуть—по
крайней мере сейчас—мне не удастся. Не было привыч-
ного, хорошо знакомого и приятного чувства усталости
во всем теле, желания потянуться, закрыть глаза; на-
против, я чувствовал себя странно легко и беспокойно,
как будто теперь утро и я только что встал.
Тоскливое сознание этого было мне хорошо знакомо.
Обыкновенно в подобных случаях я нетерпеливо двигался
на кровати, без конца курил, думал в темноте о чем-то
бессвязном, таинственном и неуловимом, чутко отмечая
малейший шорох, малейший скрип потолка в уснувшей
квартире. Потом тяжело засыпал и вставал поздно,
с головной болью и скверным аппетитом.
Тьма, наполнявшая спальню, не была полной, напря-
женной чернотой ночи, настраивающей бессонного чело-
века болезненным пугливым ожиданием неопределен-
ных звуков и навязчивых мыслей. Поэтому я решил не
зажигать огня и постараться задремать.
367
Слабый месячный свет падал в окно, и переплет
рамы на фоне тускло-голубоватых стекол казался тол-
стой, черной решеткой. Столы, стулья и предметы, ви-
севшие на стенах, выделялись из сумрака тяжелыми
пятнами, хмурыми и неподвижными. За стеной, в ком-
нате жены, громко и пугливо, как беспокойное сердце,
стукал маятник, и по временам, переставая думать, я
с автоматической тупостью начинал мысленно повто-
рять вслед за ним: «Ук._ ук... ук._»
Не помню, сколько так прошло времени, но постепенно
мною стала овладевать странная тяжесть, соединенная с
беспокойством и желанием двигаться. Я высвободил руку
из-под одеяла, вытянул ноги, но тело было свинцовым,
жарким и, как я ни поворачивался, томление не проходило.
Человек я физически вполне здоровый, крепкий, не
легко устающий, и если бы такой упадок сил, соединен-
ный с почти полным отсутствием мысли, наступил после
трудной, изнурительной работы или сильных треволне-
ний,—это было бы в порядке вещей. Но в этот день я даже
не выходил из дома, день был воскресный. Продолжая
удивляться и досадовать на предстоящую бессонную
ночь, я невольно стал прислушиваться к странному, не-
знакомому звуку, медленно и тихо проникшему в глубо-
кую тишину ночи. Звук равномерно усиливался, рос,
затих и снова наполнял комнату своим одиноким,
легким присутствием.
В темноте чувства обостряются. Думая, что меня,
быть может, обманывают мои собственные, бессозна-
тельные движения, производящие легкий, незаметный
днем шум, я закрыл ладонями уши и совсем замер,
вытянувшись лицом вверх. Потом отнял руки и прислу-
шался. По-прежнему глухо и сонно стучал маятник,
углубляя царящую тишину, но так же, как минуту
назад, ровный, легкий шум, похожий на шарканье
калош за окном, вздыхал в темноте, таял, как притаив-
шийся человек, и оживал вновь.
Тихонько опираясь руками на кровать, я встал и,
напряженно ступая босыми ногами, осмотрел стены и
мебель. Луна скрылась за тучами, стало темнее. Комна-
та молчала зловеще и хитро; казалось, тысячи невиди-
мых, зорко натянутых струн пронизывали по всем
направлениям воздух, проникая в мозг, тело; тысячи
36S
струн, готовых крикнуть и загреметь при малейшем
стуке или резком движении.
Дверь в спальню жены, плотно закрытая мной, смут-
но выделялась из мрака огромным, расплывающимся
четырехугольником. По-прежнему неуловимый, вздыха-
ющий звук полз в темноте, и вдруг, как-то сразу,
неожиданным сотрясением мысли, вспыхнувшим, подоб-
но зажженной спичке, я понял, что звук этот—ровное,
глубокое дыхание жены, крепко спящей за толстой
стеной комнаты и плотной, ковровой драпировкой двери.
Еще не убедившись в реальности этого открытия,
я поверил ему и испугался. Новый звук заворочался в
темноте—биение моего собственного всколыхнувшегося
сердца. В самом деле, даже громкий, оживленный раз-
говор был всегда плохо слышен из одной комнаты в
другую и доносился лишь невнятным, слабым гулом.
Теперь же легкое дыхание спящего человека раздава-
лось вполне ясно и так близко, что невольно казалось,
будто человек этот дышит здесь, рядом со мной.
Испугавшись, я машинально схватил ручку и приот-
крыл дверь. Холодное прикосновение меди слегка успо-
коило меня, а затем встревожило еще больше, так как,
просунув голову в дверь, я убедился в правильности
своего заключения; действительно, это было дыхание
моей жены, наполнявшее теперь ее комнату едва слыш-
ными, ровными колебаниями.
Растерявшись и вздрагивая от холода, я затворил
дверь, стараясь не скрипнуть, и вдруг весь затрясся в
припадке дикого, животного ужаса. Мгновенное, силь-
нейшее сотрясение разбило все мое тело, разразившись
тоскливым, неудержимым воплем. Я задыхался. В ужа-
се и тоске, хватаясь руками за горло, я старался
хлебнуть воздуха и не мог. Потолок низко опустился
надо мной, и все вокруг, черное, хмурое, кинулось прочь.
Заплакав тихими, пугливыми взвизгиваниями, я стук-
нулся рукой о кровать, очнулся и сел.
П1
Некоторое время мысли мои были так безобразно
хаотичны, что я с трудом мог дать себе отчет, где
369
нахожусь. Наконец сознание вернулось ко мне, но тело
все еще ныло и содрогалось, как от противного, омерзи-
тельного прикосновения. В ушах носился далекий, плы-
вущий звон, ноги дрожали от слабости, слегка подташ-
нивало. Голубоватый свет месяца тусклой пылью озарял
письменный стол и серебрил черные переплеты окна.
Мне было так страшно, так непонятно овладевшее
мною состояние, что я ни минуты более не мог оставать-
ся один. Но что же делать? Разбудить Олыу и, быть
может, испугать ее? Все равно. Я побуду немного с ней,
приду в себя и усну. Остановившись на этой мысли, я
встал с кровати, но тут же с крайним удивлением
заметил, что ноги отказываются мне повиноваться. Они
гнулись, как веревки, и тянули вниз. Опустившись на
колени, я пополз к дверям, хватаясь за стулья и
жалобно вскрикивая Вместе с тем, в голове бродила
сонная и детская мысль, что если жена увидит меня
стоящим на коленях, то не рассердится, а укутает и
поцелует.
Дрожа от нетерпения и глухой, тяжелой тоски,
я подполз к двери и вдруг легко и быстро поднялся на
ноги. Произошло это без всякого усилия с моей стороны,
словно посторонняя сила мягко встряхнула меня и
подняла вверх. Страх исчез, сменившись ожиданием
успокаивающей близости живого человека и смеха над
своей развинченностью. Но когда я медленно отворил
дверь, то сразу и с некоторым смущением увидел, что
попал не в женину, а в чужую комнату.
IV
Или, вернее сказать, я не был еще уверен окончи
тельно, чья это спальня—Ольги или посторонней, нс
знакомой мне женщины. Произошло какое-то неожи
данное и странное перемещение хорошо известных пред
метов. Прежде всего—свет. Жена моя, засыпая, никогда
не оставляла огня в комнате. Теперь же по стенам и
потолку разливался слабый, желтоватый отблеск, про
пикавший из неизвестного источника. Большое зеркало
из трех овальных стекол, висевшее раньше на степс,
соединявшей обе комнаты, очутилось теперь вместе с мп
370
леньким мягким диваном против меня, и сбоку его
висела прибитая булавками картинка, рисованная ка-
рандашом. Картинка изображала мельницу, еловый лес,
плоты, и раньше этого рисунка, как я хорошо помню,
у Ольги никогда не было. Все остальные предметы
сохраняли прежнее положение.
Но больше всего удивило меня то обстоятельство, что
Ольга или женщина, которую я принимал за Ольгу,
хозяйка этой комнаты, лежала на диване, одетая и,
по-видимому, крепко спала. Я сильно сконфузился,
мелькнула мысль, что это действительно незнакомое
мне лицо, что она может проснуться и испугаться,
увидя у себя в поздний час дрожащего, полусонного
мужчину босиком и в нижнем белье. Однако неудержи-
мое любопытство преодолело стыд и заставило меня
подойти поближе к дивану.
Женщина спала, несомненно, и крепко. Кофточка на
ее груди была растегнута; из-за лифа вместе с круже-
вом рубашки просвечивало нежное, розоватое тело.
Вглядевшись пристальнее, я убедился, что это действи-
тельно Ольга, подошел смелее и тронул ее за плечо.
Она зашевелилась, проснулась, но, прежде чем от-
крыть глаза, хихикнула гадкой, хитрой, больно уколов-
шей меня улыбкой. И затем уже, медленно вздрогнув
ресницами, подняла к моему лицу непроницаемый,
омерзительный взгляд совершенно зеленых, как трава,
лукавых, немых глаз.
Я вздрогнул от непонятного, таинственного предчув-
ствия грядущего страха, непостижимого и панического.
Взял ее за холодную, гибко поддавшуюся руку и сказал:
— Пойдем, но не надо. Вставай, но лежи.
Сейчас нельзя припомнить, зачем это было сказано.
Но тогда я знал, что слова мои важны, значительны,
имеют какой-то особый, понятный лишь ей и мне смысл.
Опа лежала неподвижно, гадко улыбаясь, и притягива-
|<»це глядела сквозь мою голову в дальний, закрытый
п.мой угол комнаты.
Тысячи голосов, испуганных, захлебнувшихся ужа-
сом, содрогнулись во мне звонкими, истерическими вы-
। ликами, подступая к горлу и сотрясая все тело той
симой горячечной, туманящей сознание дрожью, которую
। испытал во сне. Как будто молния ударила в комнату
371
и, ослепив глаза, показала весь ужас, всю тайну творя-
щегося вокруг. Тут только я заметил, что у Ольги не
русые, как всегда, а неприятно-металлические золоти-
стые волосы, что она—и она и не она.
Я бросился к ней, схватил ее на руки, зарыдал,
прижался к ее груди мокрым от слез лицом, тискал,
тормошил, а она легко, как кукла, поворачивалась в моих
руках, по-прежнему зло, ехидно смеялась в лицо. Глаза
ее стали больше и зеленее.
Без памяти, в состоянии близком к помешательству,
я потащил ее на кровать. Мне казалось, что стоит лишь
бросить эту, так странно изменившуюся женщину на
подушки и провести рукой по ее щеке, как она сейчас
же станет прежним, хорошо мне известным близким
человеком. Но, когда, шатаясь от тяжести, я подошел к
кровати, то увидел на ней—другую, настоящую Ольгу,
с милым и добрым лицом, спокойно спящую, как будто
вокруг не было ни тайны, ни страха, ни тоски.
Я положил женщину с зелеными глазами на Ольгу
и вдруг бессознательно ясным движением мысли понял,
что жена не проснется, пока я не задушу эту чужую,
неизвестную женщину.
Я задушил ее быстро, нечеловеческим усилием мус-
кулов и отбросил. Она стукнулась о пол, мертво улыб-
нувшись искаженным, почерневшим ртом.
— Оля,—сказал я, дрожа от тоски и бешенства,—
Оля!
Жена спала. Я повернул ее голову, попытался от-
крыть глаза. Веки вздрогнули, и был момент, когда, как
показалось мне, она просыпается. Но лицо шевельнулось
и приняло снова спящее, мучительно-спокойное выра
жение. Потом тихая улыбка тронула углы губ, и Ольга
открыла глаза.
Они смотрели с горькой, страд ал ьчесокй покорно-
стью, пытаясь что-то сказать. Плача от невыразимой
жалости к себе и к ней, я гладил ее по лицу и тупо
повторял:
— Оля. Да встань же. Ведь я люблю тебя... Оля!
Нет, она не проснется. Я убедился в этом. А если...
Еще, еще одно, самое главное усилие.
— Оля, сказал я,— мы пришли, а ты лежишь. Если
все будут лежать,—что же это в самом деле? Подожди!
372
И здесь я проснулся уже действительно, проснулся в
состоянии, близком к отчаянию, с мокрым лицом и с
горячечным пульсом.
V
Почувствовал я себя таким разбитым, таким немощ-
ным, что даже мой мозг, еще полный сонного бреда и
диких, таинственно убегавших образов, не в состоянии
был заставить тело вскочить и кинуться в соседнюю
комнату, под защиту присутствия другого, живого чело-
века. Чувствовал я себя так, как если бы, идя по
обрыву горной кручи, упал, разбился, потерял сознание;
а потом, открыв глаза, стал припоминать, что произошло.
Прошла минута, другая, и, когда безумно колотив-
шееся сердце успокоилось, а грудь вздохнула ровнее,
мною овладел детский, беспомощный страх и омерзи-
тельное, содрогающее воспоминание. Ясность пережито-
го была так реальна, что я, вскочив с кровати и
направляясь в комнату жены, не был уверен, что не
встречу там желтого света и женщины, задушенной
мною. Организм мой вдруг потерял привычное равнове-
сие, колеблясь между фантомами и ожиданием реаль-
ной, действительно существующей бессмыслицы. Открыв
дверь, я быстро подошел к жене и разбудил ее.
Должно быть, я весь дрожал и говорил странно,
потому что, когда проснулась жена и увидела мой
темный силуэт, в движениях ее и голове скользнули
сонная, испуганная растерянность и непонимание Она
приподнялась, а я жался к ней, щупал ее руки, плечи,
целовал голову, стараясь убедиться, что это не сон,
и живой человек, и все время повторял слабым, всхли-
пывающим голосом:
— Оля, милая. Это ты? Ты? Да!?. Ох, что я видел—
Олечка, Оля!
И вдруг маленький, колючий страх съежил меня. Что,
<ч'ли это не Ольга, а та женщина, и у нее зеленые глаза?
Она обнимала меня, называла нежными именами и
успокаивала. Два или три раза я пытался рассказать
ой свой сон — и не мог; при одном воспоминании об этом
псе тело знобила мерзкая, гадкая дрожь.
373
— Павлик,—сказал жена,—это оттого, что ты лежал
на спине.
Сон прошел у нее, и она лежала с открытыми
глазами.
— Да,— пробормотал я,— пожалуй, ты права.
— Выпей валерьянки, милый,—вспомнила Ольга.—
Ну зажги свечку и выпей.
Я и сам сознавал необходимость этого. Но тьма,.
окружавшая нас, и яркие воспоминания сонных виде-
ний, при одной мысли о том, что надо встать, двигаться
в бесшумной, ночной пустоте, снова наполняли душу
тупым, беспредметным страхом. Все вокруг, что не было
мы, двое, казалось мне странно живым, враждебным,
притаившимся только на время, готовым сойти со своих
мест и зажить особой, таинственной жизнью, лишь
только я закрою глаза.
В окнах тускло белели снежные крыши, светилась
воздушная пустота, накрытая темным куполом. Там
было тихо, так же странно тихо, как и везде ночью. Все,
что раньше казалось нелепым и диким, теперь вдруг
оживало передо мной, наполняя мир призраками, лох-
матыми лешими, домовыми с хитрыми, седенькими бо-
родками, ночными кошками, черными, как чернила на
белом снегу крыш; зелеными водяниками, там, далеко,
за чертой города ведущими свою непостижимую, удиви-
тельную жизнь; оборотнями/маленькими мышами, кото-
рые, может быть, вовсе не мыши, а гномы. И, крепко
прижавшись к жене, гладившей меня по голове, как
маленького мальчугана, я осторожно думал о том, что,
может быть, и в самом деле, она—не она, что вдруг
разольется в комнате странный свет и блеснет иЗ-под
одеяла гадкая, гнетущая улыбка ночного призрака.
Видя, что я лежу молча, притворяясь спящим, жена
встала сама, зажгла свечку и налила мне в рюмку
валерьяновых капель. Свет мало успокоил меня, и,
принимая рюмку из рук Ольги, я с некоторым страхом
посмотрел на ее лицо. Но это были ее, озабоченные
голубые глаза и распущенные, русые волосы.
— Детка,—сказал я,— а ведь, ей-богу, мне кажется,
что я все еще сплю.
Она засмеялась, и я тоже улыбнулся, думая про
себя, что все-таки еще неизвестно—сплю я или нет.
374
Жена потушила свечку, легла на кровать и спрятала
мою голову под одеяло, а я лежал там в душном,
темном мраке, упираясь щекой в ее плечо, лежал, как
бедный, загнанный дикарь, измученный бесчисленными
фетишами, и глупо, блаженно улыбался, стараясь ус-
нуть. Вскоре мне это удалось. Но последняя мысль,
мелькавшая в засыпающем мозгу,—была та, что я—и
солидный господин в золотых очках, проверяющий кон-
торские счеты, платящий свои долги и принимающий
гостей по субботам,—что-то различное.
А что—я так и не мог решить.
Утром вскочил свежий, бодрый, с душой такой ясной
и радостной, как будто она умылась. Ольга еще крепко
спала. Солнце торопливо бросало в сияющие стекла
окон длинные зимние лучи.
ЧЕТВЕРТЫЙ ЗА ВСЕХ
I
Кильдин, Крыта и Иванов сидели в кафе. Все они
были давно знакомы, давно надоели друг другу, но тем
не менее каждый вечер проводили вместе три-четыре
часа, сходясь как бы случайно. На самом же деле
каждый уже с утра, если не искал, то думал об ос-
тальных, забегал в ресторанчики, оглядывая ряды под-
нятых с бокалами рук, наконец попадал в кафе, здоро-
нался, улыбался, и через минуту уже думал про себя,
что говорить им троим не о чем.
Так и было. Но в этот раз Крыта пришел навеселе
От него пахло вином и бриллиантином: он получил
деньги. Обыкновенно неразговорчивый, хроникер разо-
шелся. Он умел, когда хотел этого, оборвать анекдот на
интереснейшем месте, прищуриться на шелковую юбку
ночной бабочки, обвести чмокающих губами слушателей
тастывшим взглядом и расцвесть снова, увлекая за
собой в мир похотливого смешка и ужасающего просто-
той солдатского остроумия. Спор его был меток и зол,
37Б
рассказы о пережитом — картинны, остроты принадле-
жали к числу тех, над которыми смеются, подумав.
Устав, он посмотрел в стороны. Из зеркала в зеркало
метались фигуры проходящих людей, имеющих обман-
чивый вид сытой и благообразной толпы, цветы шляп
женщин бросались в глаза более, чем неживые их лица;
у телефона, поглядывая на часы, толпились смуглые
молодые люди, а три ряда мраморных столиков держа-
ли в одной плоскости, как бы разрезая пополам, сидя-
щую обкуренную толпу. Из булочной шел запах горяче-
го хлеба и отпотевшего сахара.
— Крыга, а у тебя деньги есть?—сказал Иванов.
— Есть.
— Поедем!
— Куда?
— Да хоть бы на поплавок.
Иванов расточительным жестом бросил из жилетно-
го кармана на стол рубль.
— Это тебе в долю. И напьемся.
Крыга почесал нос.
— Я бы поехал,— сказал он,—да мне нужно» Ах,
вот что: кто эта дама? Смотри, пожалуйста: от голубой
шляпы и розового лица кудри кажутся синими.
— Ты зубы заговариваешь,— нетерпеливо вздохнул
Кильдин,— а здесь душно, выйдем на воздух. Человек,
получите. Сколько? Чай—десять, верно, папиросы и
лимонад—двадцать пять» а разве я кофе пил? Да, да,
по-варшавски... да, да» это возьмите себе» Ну, вот и все.
— Человек,—с достоинством подхватил Иванов,—
сколько с меня? Сельтерская с сиропом — пятнадцать,
папиросы—десять» кулебяка? Кулебяка» Пятачок ваш.
Пока двое рассчитывались, Крыга смотрел в сторону.
Злобная, тоскливая скука охватила его. Это кафе он
знал десять лет, сотни вечеров судорожной, грошовой,
ломаной жизни прошли здесь, между стаканом чая и
папиросой, профессиональной улыбкой девушек и со-
саньем набалдашника палки, и вдруг, как у школьника
от затянувшегося урока, бросился в ноги зуд, нервное
нетерпение и тревога тела, утомленного бесцельным
сидением.
— Ну, идем, что ли,— вскакивая, сказал Крыга,-
здесь, как в горячем тесте: липнешь и мокнешь.
376
Не зная еще по слабохорактерности, куда попадет:
на иллюминованный поплавок к белой под утро реке
или домой, в тишину уснувшего здания, Крыга с Ива-
новым и Кильдиным вышел на улицу.
II
Шествие совершалось в молчании. Кильдин думал,
что Крыга, уклоняющийся от поплавка, просто не пони-
мает прелестей жизни. Иванов размышлял о делании
шара клопштоссом через весь бильярд, о женщинах,
знакомых и незнакомых, проходящих мимо и существу-
ющих в его воображении. Крыга скучал.
— Мухи дохнут,—сказал он,— изобретем что-нибудь.
— Все изобретено,— мрачно возразил Иванов.
— На поплавок надо идти,— с худо скрываемым
раздражением произнес Кильдин.
Трамвай с шумом рассекал воздух. Еще видя невид-
ное людям солнце, блестела адмиралтейская игла, горо-
довые чинно подымали белые палки, и множество—
среди всяких других — двигалось над тротуаром неж-
ных лиц женщин с равнодушно смотрящими глазами,
чистых в своей неизвестности, ярких и безответных.
Приятели шли, замедляя шаг; им некуда было торо-
питься, и они не знали, куда идут. Крыга почти с не-
навистью взглянул на шагающего рядом Иванова и ос-
тановился.
— Куда идем?—сказал Крыга.—Мне что-то не по себе.
Я, видимо, протрезвел. С души воротит. Что мы будем
делать на поплавке? Выпьем графин водки? Общение
душ устроим? Тайну неба похитим? Графин, два графи-
на, три графина,—хочешь ты сказать, Иванов.. Допу-
стим— три. Мы, черт его знает,— монстры какие-то.
Нам всем вместе неполных сто лет, здоровья для Петер-
бурга довольно, дураками тоже не назовешь, а ведь над
нами любой богомолке заплакать не оскорбительно.
— Для разнообразия и я на эту тему поговорить
люблю,— сказал, зевая, Кильдин,— да ведь все это не
настоящее...
— Ты иднот,— перебил Иванов,— тут как-то в рас-
сеянной толкучке этой ловишь по частям вечное. Раз-
377
дражает—да, не удовлетворяет—да, а все-таки здесь
ближе к себе, понимаешь, чувствуешь свою сущность.
— А вот что,— сказал Крыга,— выйдем из шаблона
хоть раз, побродим в одиночку... Нате вам по пяти
рублей, обойдите вы от зари полгорода: может, хоть вас
автомобиль переедет,— все-таки интереснее.
— А что же!—лукаво, но горячо, в тон Крыге,
произнес Иванов.—Сделаться на час искателем при-
ключений! Давай деньги, дорожные расходы необходи-
мы.
Кильдин, приободрившись, протянул руку.
— И мне,— сказал он.—Но ведь ты придумал инте-
ресную штуку, Крыга... Только знаешь что? Дай мне еще
рубль, я тебе завтра отдам.
— Нет!—уже увлеченный случайной своей выдум-
кой, вскричал Крыга.— Ведь может же быть что-нибудь.
На миг каждый поверил этому,—тон голоса Крыги
прозвучал детской верой в дракона. И каждому из них
дракон был необходим, как воздух и хлеб; дракона же
не было, лишь в зоологическом саду крылатое из кар-
тона туловище дышало горящей паклей, а Брунегильда
Ляпкова держалась за Хребет чудовища безопасней,
чем за ременную петлю трамвая.
Миг, как всякий миг, кончился скоро, оборвался на
голубой вспышке проволоки; ни говорить, ни думать об
этом более не хотелось; однако, еще будучи в плену
выдумки, Крыга сказал:
— Ия бродячую бессонницу делить буду. До завтра
в кафе! Если б хоть одному из нас повезло!
Поговорив немного, все трое разошлись в разные сто-
роны. Иванов, сжимая в кармане и в кулаке золотой,
подошел к углу, с перехваченным радостью горлом купил
двадцать пять штук папирос, взял под руку жизнерадо-
стную брюнетку, позвал извозчика, сел и поехал.
Кильдин, бессознательно улыбаясь, вышел к Пассажу,
понял, что жить радостно и легко, взял под руку задорно
болтливую блондинку, позвал извозчика, сел и поехал.
Крыга сказал себе своими словами: «Ерунда пришла
в голову: нет приключений, городок глух, нем и жесток»—
остановил печальную рыженькую, раздумал, сказал:
«Прощайте», позвал извозчика, сел и поехал спать.
Взвесив шансы на интерес, последуем мы за ним.
378
ш
По дороге домой Крыга думал о прелести черных
ночей юга, блаженстве темноты, когда, забывая свет,
мирно отдыхает натруженное за день тело, а глаза
спокойно, не вглядываясь, остаются открытыми.
Белый, без улыбки и блеска свет томил город глухим
раздражением ночи, лишенной своего естественного ли-
ца—мрака. Извозчик сидел понурясь. Он спал, а про-
сыпаясь,—зло дергал вожжами и бормотал что-то не-
понятное.
Наконец, он остановился, а Крыга, слезая у желез-
ных ворот дома, где жил, испытал ту небольшую ра-
дость суетливого горожанина, когда после коварных, но
деловых, пустых, но нужных свиданий, посещений и
встреч возвращается он домой, к постели и книге.
Щелкнув французским ключом, Крыга вошел в перед-
нюю, а потом в комнату. Представляя, как Иванов и
Кильдин обходят глухие набережные, мосты, заплатан-
ные вывесками переулки, где кошки с деловым видом
обнюхивают тумбу, а женщины в нижних юбках, сжимая
под накинутой шалью пустые бутылки, перебегают доро-
гу, Крыга невесело усмехнулся. Приятели думают о нем
то же самое, а он—изменник, но результат—ясно—
один. Те двое тоже придут домой,—дальше идти некуда.
В комнате было светло, как на рассвете. Крыга
подошел к настежь открытому окну, куря папироску.
Тихий лежал внизу двор, а впереди, чередуясь с зе-
ленью берез и лип, тянулись хребты крыш. Золоченые
купола церквей казались в отдалении туманным рисун-
ком. Где-то стучала машина электрической станции.
«Хорош Петербург,—подумал Крыга,—люблю я этот
чудесный город, сам не знаю за что. Может быть,
потому—что он, как истинное сокровище, не знает и не
ценит себя сам; это русский Париж, русская в нем
душа, и весь он похож на то, как будто остановился
живой человек с высоко поднятой головой, забродило в
пей столько, что сил нет сделать все сразу, дышит
тяжело грудь; грустно и хорошо».
В этот момент с Невы, ухая в отдаленных улицах
резкими вздохами, вылетел к окну крыши гибкий,
поражающий даже привычное ухо странностью звука,
379
пронзительный вопль сирены. Прошла минута, в течение
которой Крыга старался согласовать бессознательно
тихое свое настроение с тревожным криком реки, и
вдруг за стеной слева,— так неожиданно, что журна-
лист, не успев опомниться, вздрогнул и затрясся всем
телом,—раздался долгий оглушительный вопль, точное
подражание стальной глотке.
Вопль стих, возвратилась разбитая на мгновение
вдребезги испуганная тишина, а Крыга еще стоял, как
человек, смытый за борт, захлебывался испугом и
вздрагивал. Сильное биение сердца удерживало его на
месте; взяв себя в руки, Крыга выбежал на цыпочках в
коридор и, потянув соседнюю дверь, взглянул в щель. За
спиной стула на столе лежал голый локоть. Тотчас же
рука пошевелилась, стул отодвинулся; молодой, в одном
нижнем белье, человек подкрался босиком к двери,
остановился в двух шагах от нее и принялся, наклонив
слегка голову, нервно теребить маленькие усы.
Крыга и он стояли друг против друга, лишь случай-
но не встречаясь глазами. Лицо неизвестного — так как,
по-видимому, это был новый жилец, которого Крыга
еще не видел,— лицо это выражало крайний предел
загнанности и угнетения. Сильно блестели глаза; рот с
опущенными углами сжимался и разжимался, словно в
него попал волос, и человек движениями iy6 стремился
удалить раздражающее постороннее тело.
— Да он повесится,— сказал Крыга,—надо войти
туда.— И вызывающе постучал.
Неизвестный, выпрямившись, отбежал к столу, сел и,
сунув руки между колен, уставился на дверь таким
полным страха и тоски взглядом, как если бы сейчас
должен был вкатиться локомотив. Не дожидаясь отве-
та, Крыга отворил дверь и вошел.
К его удивлению, сосед поднялся с изменившимся
выражением лица, немного сконфуженного, но улыбаю-
щегося той улыбкой, когда человек знает, что ему
скажут. Крыга, притворив дверь, сказал:
— Вы, пожалуйста, извините, но я подумал, что с
вами случилось бог знает что.» Я прямо не в состоянии
был сидеть в комнате. Что такое? Меня зовут Крыга.
— Пафнутьев,—сказал молодой человек,—у меня
бессонница, я в дезабилье, прошу извинить.
380
— Мне показалось».— взволнованно начал Крыга, при-
стально, с немного жутким чувством смотря на Паф-
нутьева,—что самое., вы... расстроены, вероятно?
Пафнутьев покорно и виновато улыбнулся, отводя
взгляд. Сидел он, согнувшись, в такой позе, как если бы
был разбит параличом, но не желал показывать этого.
— Вот не знаю. Не передашь. В этой сирене какое-то
заразительное отчаяние.
Наступило молчание. Маленький растрепанный чело-
век сидел перед Крыгой и улыбался.
— Вы откуда?
— Из Рязани,— сказал Пафнутьев,—я здесь три
месяца.
— Учитесь?
— Да. Студент.
— А знакомые у вас есть?
— Нет.
— Как нет?—удивился Крыга.—Чтоб в Петербурге
не завелись знакомые?
— Да нет же!—упрямо и сердито повторил Паф-
нутьев.—Нет никого. Я людей боюсь,— с неловкой иск-
ренностью прибавил он,— так вот сжимаешься, сжима-
ешься, да нет-нет, кто-нибудь и уязвит, и тогда одно
отвращение.
— А родственники есть?
— Нет.
— Совсем нет?
— Совсем нет,—весело улыбаясь, подтвердил Паф-
нутьев.
— Вам надо лечиться,— серьезно сказал Крыга,—
что же это, ведь пропадете так?
— Пропаду,—вдруг зло и глухо бросил Пафнутьев;
вскочив, он быстро забегал по комнате, шлепая босыми
ногами.—Да, нервы расстроены, денег нет! И черт их
дери, пропаду, так пропаду» А зачем жить? Скучно,
холодно.. Холодно,— остановившись и подергивая, как
от озноба, плечами, повторил он.—Да вы идите, вам
спать нужно, я уж не закричу.
— Ах, милый,— сказал Крыга,—слушайте, я вам
валерьянки дам. Хотите? Уснуть-то ведь нужно.
— Не надо мне валерьянки,—сказал Пафнутьев,
забегал, суетясь руками по незастегнутому вороту ру-
М1
башки, остановился и, посмотрев рассеянно на Крыгу,
прибавил: — Валерьянки?.. А дайте, отлично.
Крыга, торопясь, вышел, плотно закрыв дверь В полу-
тьме коридора разбуженные криком и разговором
жильцы высунулись из дверей, притаив дыхание; видны
были только заспанные, обеспокоенные лица и руки,
придерживающие дверь
— Что там?—шепотом спросила курсистка с усиками.
— Да маленькое приключение,—сказал Крыга,—
так, городская мелочь, шелуха жизни; человек пропада-
ет—только и всего.
Курсистка сделала озабоченное, недоумевающее лицо.
— Что с ним, припадок?
— Нет, насморк. Я ему валерьянки дам.
Когда Крыта вошел снова, Пафнутьев, кутаясь в одеяло,
сказал:
— Черт его знает, еще погонят отсюда.
— Зачем? — сказал Крыга.—Скажите, что во сне
кошмар был. Полсотни накапайте. Уснете.
— Усну. Спасибо.
Крыга сунул ему графин и ушел спать За стеной
было тихо.— «Нет, теперь не уснешь,—собираясь разде-
ваться, сказал Крыга,— гвоздем засел в голове крик,
весь дом насторожился после него. Так вот что„.»
Он взял шляпу, вышел на улицу и, чувствуя с
некоторым удовольствием, что есть законный предлог по
случаю бессонницы выпить, исчез в ресторане.
IV
Франтоватый, выспавшийся Кильдин, увидев Крыгу,
лениво взмахнул бровями, как бы говоря: «да, вчера
пошалили, а впрочем, ничего особенного»—сосредото-
ченно поздоровался, корректно сел, сдвинув колени,
высморкался и развалился на стуле, погрузив большие
пальцы рук в верхние карманы жилета.
— Мало сегодня в кафе народа,— сказал Киль-
дин.—А где Иванов?
— Нет Иванова,—усмехнулся Крыга,— он придет,
а ты расскажи.
— Что?
— А что вчера говорили.
Кильдин гордо вздохнул.
— О, есть приключения и приключения,—веско ска-
зал он,—но ты, жестокий материалист, хочешь фактов.
— Факты, конечно, были,—серьезно, с завистливым,
вытянутым лицом произнес Крыга,—я знаю все: ты
встретил солнечную женщину, прелесть девической ми-
ровой души, и сказкой прошла ночь.
— Почти,—нагло сказал Кильдин,—но это все вне
фактов, это особенное: улыбка, жест и полное соедине-
ние взглядами.
— Здравствуйте,—сказал, роняя стул, Иванов.—
Я так торопился; если бы вы знали...
— Знаю,—подхватил Крыга,—улыбка, жест и пол-
ное соединение взглядами.
— Это о чем?—холодно спросил Иванов.
— Она была спелого золотистого цвета,—невозмутимо
продолжал Крыга,—ее несло по течению вниз с нимбом
над головой, ты спас ее, а потом снял носки и повесил
их на Тучковой мосту; солнышко высушит.
— Я буду пить черный кофе,—сказал Иванов и нахму-
рился.—Но ты, Крыта, ты, кроме шуток, что вчера делал?
— Да все то же.—Крыга зевнул, говоря.—Удел тут
один, братцы,—улыбка, жест и полное соединение
взглядами.
МАЛИННИК ЯКОБСОНА
I
Геннадий долго сидел на набережной, щурясь от
солнца и задумчивого речного блеска, пока острая
тоска внутренностей не заставила его снова встать и
идти на ослабевших ногах. Требовательный, злобный
голод подталкивал его вперед, к маленьким тесным
улицам, где в окнах домов меланхолически пахло воск-
|юсными пирогами, маслом, изредка и легким спиртным
дыханием подвыпивших обывателей.
383
Сплевывая, чтобы не так тошнило от голодной слю-
ны, попадавшей в пустой желудок обильными, раздра-
жающими глотками, Геннадий плелся в теневой стороне
домов, стиснув за спиной веснушчатые, покоробленные
трудом руки. Он был плюгав, тщедушен и неповоротлив;
наивные голубые глаза сидели в его по-воробьинрму
взъерошенном, осунувшемся лице с выражением тоскли-
вого ожидания. Он хотел есть, все его существо было
♦проникнуто этой глубокой, священной мыслью. Рабочие,
эстонцы и латыши, шли мимо него под руку с чисто
одетыми женщинами и девушками.
«Жрали уже...»—завистливо подумал он, кряхтя от
негодования.
Улица загибала вниз, к набережной, и Геннадий
снова увидел воду, но не повернул обратно, а двинулся
вдоль реки, по узкой полосе мостовой. Маленький,
старинный городок отошел назад, навстречу попада-
лись телеги, рыбачьи домики, лодки, плоты. Через
две-три сотни шагов Геннадий остановился, присел на
выдавшийся из глинистого откоса камень, свернул «со-
бачью ноту» из махорки и хмуро плюнул в пространство.
Перед ним, переливаясь вечерним светом в зеленой
полосе берегов, катилась река; у правого берега, разгру-
жаясь и нагружаясь, стояли иностранные парусные
корабли, паровые шхуны и барки. Свернутые паруса,
реи, просмоленные, исцарапанные погрузкой борта ды-
шали крепкой морской жизнью, свободой и тяжелым
трудом и чем-то еще, похожим на затаенную тоску
о далеком, всемирной родине, гармоничных углах мира,
беспокойной свободе.
— За тридевять земель,—коротко вспомнил Геннадий.
Чужие страны развернулись перед ним, как проти-
воположность его собственному, полуголодному сущест-
вованию. Он представлял себе неимоверно тучные, бар-
хатного чернозема поля, здоровеннейших, краснощеких
людей, огромной величины коров, лоснящихся богаты-
рей-коней, синее, аккуратно дождливое небо и отсутст -
вие странников. Хозяева этой прекрасной страны ходили
в ослепительно-ярком платье, не расставаясь с золотом.
Докурив, Геннадий тоскливо осмотрелся вокруг. Чу
жой город вызвал в нем легкую, тревожную злобу
чистотой и уютностью старинных маленьких улиц; про
384
тянуть руку за милостыней здесь было почему-то труд-
нее, чем в любом другом месте. Он встал, тихо, сосредо-
точенно выругался и зашагал по берегу с твердым реше-
нием попросить кусок хлеба у первого попавшегося окна.
II
Деревянный одноэтажный дом, к которому подошел
Геннадий, стоял почти у самой воды. На кольях, возле
небольших мостков, сушился невод, в окне, уставленном
горшками с растениями, колыхались чистые занавески.
На крыльце, у почерневшей, массивной двери сидел,
покуривая английскую трубку, человек лет семидесяти,
колоссального роста, одетый в кожаную, подбитую
красной фланелью куртку и высокие сапоги. Лицо,
изъеденное ветром и жизнью, пестрело множеством
крепких добродушных морщин, рыжие волосы, выбри-
тая верхняя губа и умные зрачки серых глаз сделали
его похожим на грубое стальное изделие, тронутое
желтизной ржавчины.
— Здрасьте!—сказал Геннадий, угрюмо ломая шапку.
Старик кивнул головой. Геннадий натужился, воб-
рал воздуху и вдруг, жалко улыбаясь, сказал:
— Не будете ли так добры, Христа ради, кусок хлеба
безработному? Верьте совести — не жравши два дня.
— Работай...— меланхолически произнес старик, пу-
ская трубкой дым. Лицо его стало натянутым и рассе-
янным.— Работа есть, много работы есть.
— И где? — с отчаянием воскликнул Геннадий.—
Вот ей-богу, каждый так говорит, а поди достань ее.
Хлопок грузили малость, это верно, а опосля и затерло.
И то есть, как я попал сюда—не приведи бог!
— Марта!—крикнул старик и по-эстонски прибавил
несколько слов, в тоне которых Геннадий уловил спо-
койное приказание.— Ты из Питера?
Геннадий открыл рот, но в это время на крыльцо
ни шла круглая, быстрая в движениях девушка, с заго-
релыми босыми ногами, протягивая ему кусок хлеба и
иш-нький монопольный Грош. Он взял то и другое, хлеб
гуцул за пазуху, грош повертел в руках и неловко
11 кал В ладони.
I I «Джесси и Моргиана»
385
— Премного благодарствуйте,—сказал он, отойдя в
сторону.
Старик молча кивнул головой, девушка смотрела
вслед удалявшемуся Геннадию прямо и равнодушно.
Свернув в ближайший, каменистый, вытянутый меж
двух высоких заборов переулок, Геннадий торопливо
присел на корточки и съел хлеб.
Полуфунтовый кусок мало утолил его вожделение;
высыпав с ладони в рот быстро высохшие крошки, он
встал, голодный не менее, чем десять минут назад
Новенький, красноватый грош тупо блестел в его задро-
жавших от еды пальцах; Геннадий скрипнул зубами и
злобно швырнул монету в побуревшую от жары крапиву.
— Чухна рыжая,— сосредоточенно выругался он, об-
лизывая припухлым языком сухие губы. Небо и десны
ныли, натруженные сухой жвачкой.— Рыбу жрут, мясо.,
небось,—продолжал он, вспоминая невод и кур, бродив-
ших у калитки.—Мужик., тоже!..
Саженный забор, торчавшей перед ним острыми
концами почерневших от дождя вертикальных досок,
кой-где расходился узенькими, молчаливыми щелями.
Низ их скрывался в репейнике и крапиве, середина
зеленела изнутри, и изнутри же верхние концы щелей
пылали нежным румянцем, словно там, в огороженном
небольшом пространстве, светилось вечерней зарей свое,
маленькое, домашнее, пятивершковое солнце. Геннадий
прильнул глазом к забору, но не увидел. ничего, кроме
зеленой, красноватой каши. Угрюмое любопытство без-
дельника, которого раздражает всякий пустяк, подтолк-
нуло Геннадия. Осмотревшись, он подхватил валявший
ся невдалеке кол, приставил его к забору и, подтянув-
шись на длинных цепких руках, выставился по пояс
над заостренными концами досок.
Перед ним был малинник, принадлежавший, без со
мнения, тому самому старику эстонцу, с которым он
разговаривал десять минут назад. Внутренний фасад
дома горел в низком огне вечернего солнца отражением
стекол, яркими цветами, рассаженными по длинным,
полным сочного чернозема ящикам, и путаницей кудря-
вых вьюнков, громоздившихся на водосточные трубы.
Все остальное пространство высокого заграждения ря-
било багровым светом наливающейся малины.
886
— Госпожа ягодка!—умилился Геннадий, и в серд-
це его дрогнуло что-то родное, крестьянское, в ответ
безмолвному голосу этого взлелеянного, выхоленного,
как любимый ребенок, крошечного куска земли. Он
пристально рассматривал отдельные, рдеющие на солн-
це ягоды, и челюсти его сводило от сладкой, кислова-
той слюны.
III
Геннадий спрыгнул и отошел в сторону. Малин-
ник, пылающей ягодами, стоял перед его глазами,
сквозь серый забор, заросший со стороны переулка
крапивой и одуванчиками, мерещились ему пышные,
высокие лозы, рассаженные на одинаковом расстоя-
нии друг от друга, и зубчатая листва, обрызганная
красным дождем. Вершины лоз, заботливо подвязанных,
каждая отдельно, суровой ниткой к высоким кольям,—
соединялись над узкими проходами, образуя длин-
ные своды из переплета стеблей, освещенных листьев и
ягод На разрыхленной, чисто выполотой земле тянулся
дренаж.
Геннадий взволнованно переступил с ноги на ногу.
Древний огонь земли вспыхнул в нем, переходя в глухой
зуд мучительной зависти. Бесконечные, оплаканные по-
том поля, тощие и бессильные, как лошади голодной
деревни,—выступили перед ним из вечерних дубовых
рощ. Соломенные скелеты крыш, чахлые огороды, злоб-
ная печаль праздников и земля—милая, грустная,
больная, близкая и ненавистная, как изменяющая лю-
бимая женщина.
— Эх-ма!—угрюмо сказал Геннадий.—Чухна про-
клятая!
Расстроенный, он вновь подошел к забору. Бесконеч-
но враждебным, похожим на издевательство, казался
«му этот клочок земли; мужик выругался, стукнул
кулаком в доску, ушиб пальцы и побледнел
Это не было пламенное бешенство оскорбленного
человека, когда, не рассуждая, не останавливаясь, со-
вершает он, охваченный яростью,— все, что подскажет
посипевшая кровь. Холодная, нетерпеливая злоба руко-
водила Геннадием; неопределенное, мстительное настро-
ение, где голод и одиночество, брошенный кусок хлеба
и чужой, мужицкий достаток смешивались в тяжком
чувстве заброшенности. Трусливо озираясь, Геннадий
вскарабкался на забор, тяжело спрыгнул и очутился в
зеленой тесноте лоз.
Пряная духота, тишина, полная предательского вни-
мания, и легкий шум крови привели его в состояние
некоторого оцепенения. Присев на корточки, он с мину-
ту прислушивался к дремотному дыханию сада, ощупы-
вая глазами пятна теней и света; отдышался, шмыгнул
носом и, убедившись, что людей нет, прополз в глубину.
Оборванный, исхудавший, трясущийся от ненависти и
страха, он напоминал крысу, облитую светом фонаря во
тьме погреба. Еще что-то удерживало его руки, словно
упругий лесной сук — идущего человека, но, понатужив-
шись, мужик встал, поднял ногу и сильно ударил
подошвой в ближайший кол.
Стебли, затрещав, вытянулись на земле. Стиснув
зубы, Геннадий бросился всем телом в кусты, топча,
ломая, выдергивая с корнем, скручивая и вихляя листья;
брызги свежей земли летели из-под его ног и с корней
выхваченных растений. Дух разрушения, близкий к ис-
терическому припадку, наполнял его дрожью сладо-
страстного исступления. Перед глазами кружился
вихрь, пестрый, как лоскутное одеяло; через две-три
минуты малинник напоминал вороха разбросанной, ги-
гантской соломы. Пошатываясь, потный от изнурения,
мужик подошел к забору. Спину знобило, усиленные
скачки сердца расслабляли, перебивали дыхание. Зато-
ропившись, он стал карабкаться на забор, срываясь,
подскакивая, шаркая ногами по дереву; но через мгно-
вение увидел рыжую голову Якобсона, вытянул вперед
руки и замер.
Эстонец постоял на месте, раскачиваясь, как мед-
ведь, и вдруг положил ладони на плечи Геннадия.
Горло старика клокотало и всхлипывало, как у челове-
ка с падучей, он хотел что-то сказать, но не смог и
бешено обернулся к искалеченным кустам сада. Тогда
Геннадий увидел, что рыжие вихры Якобсона тускнеют.
На голову старика садилась таинственная, белая пыль*
он быстро седел. Тягучий ужас раздавил мужика.
388
— Ты что делал?—хрипло спросил эстонец.
— Пусти!—взвизгнул Геннадий, подымая руки к
лицу. Но его не ударили. Железные, пытливые пальцы
давили на плечи так, что болела шея.
— Ты ломал!—сказал шепотом Якобсон. От горя и
волнения он не мог вскрикнуть и судорожно мотал
головой.— Что будем делать теперь?
«Убьет!» — подумал Геннадий, тоскливо сЛедя за
прыгающими зубами эстонца. Мужику захотелось за-
выть, убежать вон, уткнуться лицом в землю.
— Я работал,— продолжал Якобсон,—десять лет.
Ты приходил. Ты просил хлеба. Я дал тебе хлеб. Зачем
был неблагодарным и ломал?
— А вот и ломал!—почти бессознательно, срываю-
щимся голосом произнес Геннадий.
Отчаяние толкало его к вызову.
— Бей! Что не бьешь? Ломал! Э-ка! Чухна про-
клятая!
Загнанный, он озверел и теперь готов был на все.
Пересохший язык бросил еще одно бессмысленное руга-
тельство. Но не Якобсона хотел оскорбить он, а все, что
появилось неизвестно откуда, рядом с обездоленной
пашней, первобытным веретеном и мякиной: город, гос-
пода, книги, звон ресторанного оркестриона—неведо-
мыми путями соединились в его сознании с нерусским,
выхоленным куском земли. Но он не смог бы даже
заикнуться об этом.
Старик согнулся, и вдруг голова его куда-то исчезла.
В тот же момент Геннадий задохнулся от сотрясения,
увидел под собой край забора, вверху—небо и грузно
шмякнулся в переулок, затылком о камень. Багровый
свет брызнул ему в глаза; он вскрикнул и потерял
сознание
Через полчаса он очнулся и сел, покачиваясь от
слабости. Острая боль рвала голову. Поднявшись, му-
жик нащупал дрожащими пальцами висок, мокрый от
крови, и заплакал. Это были теплые, злые слезы. Он
плакал, неведомо для себя, о беспечальном мужицком
рае, где—хлеб, золото и кумач.
389
циклон
В РАВНИНЕ ДОЖДЕЙ
I
— На запад, на запад, Энох! Смотрите на запад!—
прокричал Кволль, стремительно проносясь мимо. Его
белый парусиновый пиджак вздувался на спине пузы-
рем от ветра, с ровным, унылым гудением стлавшего-
ся по полю. Дрожки Кволля подпрыгивали, как угоре-
лые, и чуть не опрокинулись, зацепившись за глубокую
колею.
Почти в тот же момент Кволль, дрожки и лошадь
скрылись в облаках едкой, красноватой пыли, поднятой
копытами. Энох вытер рукавом пот и поднял голову;
то же, но быстрее его, сделали два сына его, работав-
шие с ним.
— Жип,—сказал фермер,—кто кувыркался тут по
дороге и кричал, что надо смотреть на запад?
— Кволль, отец,—ответил Жип, бросая лопату.—
И он прав, в другой раз за деньги не увидишь того, что
теперь делается. О-ох!—вскричал он,—да, это плохие
шутки!
Три пары широко открытых глаз устремились к за-
кату, и три вздоха соединились в один.
Солнце стало неярким. Низко над горизонтом, тускло
и мрачно смотрело оно на желтую кукурузу Эноха;
невидимая тяжесть ложилась от его красного диска на
струящееся море стеблей, и низкие, как отколовшиеся
пласты неба, облака приняли красный оттенок меди.
Западная часть неба покраснела и стала мутной, слои
но за сто миль обрушились миллионы возов кирпичного
щебня. Свет исчез: прямой, лучистый свет солнца про
вратился в прозрачную, красноватую муть, мгновенно
лишая красок яркую зелень придорожных канав, стаи
ших вдруг серыми, словно их облили купоросом. Затих
ветер, земля, пропитанная удушьем, молчала. Отчаянно
голося, хохлатый удод взлетел вверх, забил крыльями и
пустился наперерез поля.
— Риоль!—сказал младшему брату Жип,—я как
будто рассматриваю тебя сквозь красное стекло.
390
Эпох, покрытый смертельной бледностью, с прокля-
тием поднял руки и взмахнул сжатыми кулаками. Все
кончено! Труды целого лета, постоянное беспокойство,
мечты о прикупке земли—все превратится в вороха
смятой соломы и обломки изгородей. Ну-ну! Он не
ожидал этого.
Закат неудержимо притягивал его гневные, испуган-
ные глаза. Отвратительный, красный пожар неба напо-
минал чью-то огромную, поднятую для удара ладонь.
Риоль тяжело вздыхал, судорожно почесывая заты-
лок. Ноздри у Жипа бешено раздувались, он пристально
посмотрел на отца и коротко рассмеялся.
Фермер побагровел.
— Идиот!—заревел он.—Улыбнись-ка еще!
Жил стиснул зубы. Трепет, похожий на зуд и смех,
проникал во все его существо. Его горе, мучавшее его
бессонницей и тяжелыми ночными слезами, казалось,
нашло себе выход в притаившемся неистовстве атмосфе-
ры. Он не боялся, а наоборот, замер в бессознательном
ожидании немедленного и грозного разрешения.
— Марш домой!—проворчал старик.— С богом пло-
хие шутки. Это за грехи, слышишь, Риоль?
Охваченный отчаянием, он сразу осунулся и медлен-
но шагал с непокрытой головой по дороге, изредка
останавливаясь, чтобы бросить на запад взгляд, полный
тоски и страдания. Риоль шел следом, испуганный,
молчаливый; Жип замыкал шествие.
В полях, заворачивая и свивая метелками верхушки
кукурузных стеблей, уже крутились маленькие, сухие
вихри. Восток тонул в ранних сумерках, и сумрачно
скрипели деревья, кланяясь обреченным полям.
— Риоль,— сказал Жип,—ты, конечно, поспешишь к
Мери? Передай ей, что я озабочен ее участью не менее,
чем своей. Всем нам грозит смерть.
Юноша с тоской посмотрел на брата.
— Ее не тронет,— убежденно проговорил он—Мы —
другое дело. Мы, может быть, заслуживаем наказания.
Л она?
— Риоль,— быстро проговорил Жип,— ты знаешь—
мне весело.
Риоль вспыхнул. Поведение брата казалось ей предо-
i удительным.
881
— Веселись,— сдержанно сказал он, прибавляя
шагу, потому что налетевший порыв ветра толкнул
его в спину.— Мне жалко людей. Жип,— что будет
с ними?
— Ничего особенного. Поотрывает головы, снесет
крыши.
— Жип! Безбожник!—закричал Энох, оборачиваясь
и потрясая заступом:—Я проломлю тебе череп и на-
плюю на то, что ты мне сын! Какой черт вселился
в тебя?
— Бежим!—простонал Риоль.— Бежим. Слышите,
слышите?!
Далекий ревущий гул обнял землю. Энох остановился,
ноги его подкосились и задрожали. Ему казалось, что ты-
сячи поездов летят изо всех точек горизонта к центру,
которым был он.
— Бежим!—подхватил он.
И все трое пустились стремглав к видневшейся
невдалеке крыше фермы, дыша, как загнанные, очуме-
лые лошади.
II
Первый удар циклона со стоном и лязгом рванул
землю, замутив воздух тучами земляных комьев, со-
рванными колосьями и градом мелкого щебня. Реву-
щая ночь слепила, валила с ног, била в лицо. Жип лег
на землю ничком и некоторое время пытался сообра-
зить, в каком направлении лежит ферма. Затем,
сдвинув на лицо шляпу, решил, что лучше и безопаснее
остаться пока здесь, в поле, где нет стен и твердых
предметов.
— Отец! Риоль!— вскричал он, пытаясь рассмотреть
что-нибудь.
Разноголосый вой бешено прихлопнул его слова, точ-
но это был не крик человека, а стон мухи. Крутящаяся
тьма неслась над спиной Жипа. Он встал, повинуясь
безумию воздуха и чувствуя, что неудержимое возбуж-
дение организма толкает его двигаться, кричать, что-то
делать. Но в тот же момент, как подстреленный, хлоп-
нулся в дорожную пыль и покатился волчком, инстин-
392
ктивно защищая лицо. Идти было немыслимо. Он лег
поперек дороги, упираясь то ногами, то руками, в то
время, как вихрь перебрасывал его по направлению к
ферме.
Так прошло несколько минут, после которых все
тело Жипа заныло от ссадин и ударов о почву. Време-
нами он думал, что наступает конец мира, все умерли
и только он, Жип, еще борется с безумием воздуха.
Попав в канаву, Жип заметил, что циклон несколько
ослабел. Быть может, то был случайный, ничего не
значащий перерыв — трагедии, но ветер дул ровно,
с силой, не угрожающей пешеходу смертью или полетом
в воздухе.
Жип сделал попытку—встал и, с усилием, но устоял
на ногах. Вихрь гнал его вперед, не давая остановиться.
Он пробежал несколько саженей и с размаха ударился
локтем о что-то твердое. Быстрее молнии другая рука
Жипа обвилась вокруг невидимого предмета: это был
столб или дерево.
— Улица,— сказал Жип, задыхаясь от вихря
Теперь его самым мучительным желанием было оты-
скать Мери живую или лечь рядом с ее трупом. Жип
побежал .в сторону, тыкаясь о разрушенные стены;
непонятная, почти ликующая ярость руководила его
движениями. Это было временное безумие, восторг ужа-
са, но все совершающееся вокруг казалось Жипу давно
ожидаемым и почему-то необходимым.
— Мери!—кричал он, падая и вскакивая.—Мери!
Риоль!
Ш
Катастрофы полны неожиданностей, и крутящая
сумятица ощущений в сердцах людей не дает им
премени вспомнить впоследствии фактическую цепь со-
бытий, потому что все—земля и небо, и ум, потрясен-
ный бешенством окружающего,— одно.
Тьма бледнела. Вся мелочь, весь земной мусор, труды
людей, превращенные в грязный сор, пронеслись и
очистили воздух, ставший теперь серым, как лицо
больного перед лицом смерти. Прежняя сила воздуха
393
густела над опустошенной равниной, и облака, не по-
спевая за ветром, рвались в клочки, как паруса воздуш-
ного корабля, гибнущего на высоте.
Жип перешагнул кучу бревен; помутившиеся глаза
его остановились на лице Мери. Она сидела на корточ-
ках, прижавшись к уцелевшей части стены, Риоль
сидел возле нее, прижавшись к коленям девушки, как
зверь, ищущий защиты.
— Остатки людей, остатки имуществ!—прокричал
Жип, нагибаясь к Риолю.— Все кончено, не так ли,
Мери? Все кончено.
— Все кончено!—как эхо отозвалась девушка.
— Мери,—продолжал Жип,—уйдем отсюда! Я пьян
сегодня, пьян воздухом и не знаю, слышишь ли ты меня,
потому что мой голос слабее бури! Брось этого размазню
Риоля! Мы построим новый дом на новой земле.
— Ты—сумасшедший!—сказал Риоль, расслышав
некоторые слова Жипа.— Пошел прочь!
— Мери!— продолжал Жип.— Я не знаю, что делает-
ся .со мною, но я нисколько не стыжусь братца. Я при
нем говорю тебе: когда он еще не целовал твоих рук,
я любил тебя!
— Жип!—тихо сказал Мери, и Жип почти прижал-
ся щекой к ее губам, чтобы расслышать, что говорит
девушка.— Жип, время ли теперь заводить ссору? Мы
можем умереть все. Все разорены, Жип!
Жип прислонился к стене. Из груди его вырывалось
хриплое, отрывистое дыхание; разбитый, осунувшийся,
с кровавыми подтеками на лице, он был страшен. Но
в душе его совершалось странное торжество: обойден-
ный любовью, этот угрюмый парень радовался разруше-
нию. В отношении его была явлена справедливость,— он
понимал это.
— Кволли, Томасы, Дриббы и им подобные!—кричал
он, приставляя руку ко рту.—Да, я давно знал, что
пора это сделать по отношению ко всей этой дряни!
Кто смеялся на похоронах Рантэя? Кто ограбил мать
Лемма? Кто сделал подложные свидетельства на арен-
ду Бутса и выудил у него процессами все денежки?
Кто довел до чахотки Реджа? Послушайте, есть спра-
ведливость в ветре! Я рад, что смело всех, рад и
радуюсь!
394
Он продолжал бесноваться, притопывая ногой в такт
словам. Девушка плакала.
Риоль вынул револьвер.
— Жип,—сказал он,—уйди. Ты враг нам. Уйди или
я застрелю тебя. Сегодня нет братьев — или друзья, или
враги. Уйди же!
— Жип! Риоль!—воскликнула Мери.
Новая туча каменного града, сухих веток и стеблей
кукурузы обрушилась на головы трех людей. Жип
вынул револьвер, в свою очередь.
— Если это правда,— прокричал он,—то я ведь
никогда не был неповоротливым! Сегодня все можно,
Риоль, потому что нет ничего, и все стали, как звери!
Прочь от этой девушки!
Мери встала, белая, как молоко.
— Убей и меня, Жип,— сказала она.
— О—ах!—вскричал Жип:—Люби мертвого!
И он выстрелил в грудь Риолю. Юноша повернулся
на месте, затрясся и медленно упал боком. В тот же
момент худенькая рука Мери с силой ударила Жипа по
лицу, и он взвыл от ярости.
— Пусти же, подлец!—сказала девушка.
Цо он уже ломал ее руки, притягивая к себе,
приведенный в неистовство кровью, лязгом циклона и
беззащитным девичьим телом. И вдруг, как разбежав-
шийся тапир, сраженный ядом стрелы,—упал вихрь.
В воздухе еще кружилась солома, пыль, щепки, но все
это падало вниз подобно дождю. Настала гнетущая
тишина.
Жип вздрогнул и выпустил девушку. Это было ощу-
щение чужой руки, опущенной на плечо. Закачавшись,
с внезапной слабостью во всем теле Жип выбежал на
дорогу.
Он увидел взлохмаченные, исковерканные, обезобра-
женные поля, снесенные крыши, жилища, разваливши-
еся по швам, как ветошь; домашнюю утварь, разбросан-
ную в канавах, сломанные деревья, одинокие фигуры
живых.
И только что пережитое хлынуло в его душу тоскли-
но й жалобой небу, земле и людям.
895
КСЕНИЯ ТУРПАНОВА
I
Жена ссыльного Турпанова, Ксения, оделась в по-
лутемной прихожей, тихонько отворила дверь в кла-
довую, взяла корзину и, думая, что двигается не-
слышно, направилась к выходу. Из столовой вышел
Турпанов.
Ксения смущенно засмеялась, делая круглые невин-
но-виноватые глаза и наспех соображая, как обмануть
мужа. Но он уже увидел корзинку.
— Куда ты, Ксенюшка?—спросил хорошо выспав-
шийся Турпанов.
— Я—в лавочку... муки надо и соли.— Она открыла
дверь, но муж схватил её за руку и стал целовать в ухо.
— Не надо муки, не надо соли,—проговорил он,— на
дворе сыро, слякоть.
— Я резиновые надела,—сказала молодая женщи-
на.—Пусти меня.
— Пошли девушку.
— Но я не могу без свежего воздуха, мне надо
гулять, я засиживаюсь.
— Ну, иди, иди,— лениво сказал Турпанов, расчесы-
вая бороду гребешком.
Ксения кивнула головой и сбежала по лестнице. На
дворе ей встретился Кузнецов. Это был круглоголовый,
серый, семинарского типа человек, лет под тридцать,
в рыжем драповом пальто, скучный и нездоровый.
— Дома Влас Иванович?—спросил он, вяло здоро-
ваясь, и получив утвердительный ответ, поднялся на-
верх.
— Раздевайтесь,— сказал Турпанов.— Жену видели?
Что нового?
Кузнецов хмыкнул, потирая озябшие руки, долго
смотрел в глаза Турпанову и, словно очнувшись, скинул
пальто.
— А? Нового?—сказал он.—Ничего нового нет. Я спра-
шивал у мужиков, когда река встанет. Никто ничего нс
знает. Лет тридцать, говорят, такой зимы не было.
Теперь ведь шестое. А?
396
— Да, шестое ноября.—Турпанов расстегнул ворот-
ник сорочки, выпятив круглую, белую, волосатую грудь,
и стал растирать ее ладонью.—Я хорошо выспался
Надоело сидеть на острове.
Поздняя северная зима сильно угнетала жителей
Тошного острова. Река медлила замерзать; легкое ледя-
ное сало, а потом более крупный, сломанный оттепеля-
ми лед плыл, загромождая русло грязно-белой коркой;
по временам льдины скоплялись у берегов, примерзали,
и вода затягивалась стекловидным полувершковым
льдом; он держался ночь, а утром таял, дробился и
уплывал в море. Маленькие пароходы, бегавшие летом
из города к острову и обратно, постепенно перестали
ходить совсем. Тошноостровцы вздыхали о санной доро-
ге и маялись.
— Пароходы больше не пойдут, я думаю,— сказал
Турпанов.—А хорошо бы в город попасть. Пообедать в
ресторане, сходить в кинематограф, даже просто прой-
тись по улицам.
— Глафира Федоровна вчера мужа за обедом руга-
ла,—захохотал Кузнецов,—я даже в тарелку прыснул.
«Дурак, идиот, скотина», а он сидит и краснеет. Вчера
зашел к Меркулову, он сидит и бьет себя по коленке
молоточком — купил специально молоточек. На одной
ноге стоял,— забавно смотреть. Сухотку спинного мозга
отыскивает.
— Значит, все по-старому,—усмехнулся Турпанов.—
А в табурлет сыграем?
Расположившись в одной из трех комнат турпанов-
ской квартиры, они сыграли несколько партий. Выиг-
рал Кузнецов. Карты скоро надоели. После унылого
молчания, во время которого каждый думал о своем,
куря папиросу за папиросой, Кузнецов встал и со-
брался идти обедать. Посещение им Турпанова не
имело другой цели, кроме потребности потолкаться
в чужом доме; это было обычное бестолковое, хмурое
хождение ссыльных друг к другу. На острове, в де-
ревне их было семь человек, они жили замкнуто, хотя
и виделись часто, говорили о пустяках и втихомолку
сплетничали. Ксения не была ссыльной, она приехала
к мужу с юга. Жизнь на севере казалась ей тоскливой
и мрачной.
397
II
Короткий ноябрьский день переходил в сумерки.
Трехверстная ширина реки убегала в редком тумане к
смутным контурам городских зданий, церквей и зимую-
щих у набережной морских пароходов, издали, с остро-
ва, все это казалось зубчатой тоненькой лентой. Мед-
ленно плыл, кружась, грязный, изрытый дождями лед;
на льдинах сидели вороны; сиплое карканье их надоед-
ливо будило тишину. У дамбы, среди обмелевших лодок,
стояли мужики; большой карбас, спущенный на воду,
тыкался кормой в камни. Мужик без шапки, растрепан-
ный, под хмельком, кричал:
— Кладь тащи, Емельян, да доски, доски приволо-
ки, ловчее!
Мужик, стоявший на дамбе, отчаянно махал руками
в сторону переулка, откуда, медленно потягивая сани с
грузом, осторожно, чтобы не оступиться на гололедице,
выступала пегая лошадь. Рядом с лошадью шел высо-
кий, кривоплечий старик без седины, с темным лицом.
— Привороти корму,—закричал он,—таскай, сто
пудов взял, шестеро вас поедет, али как?
— Все тут,—сказал мужик без шапки и, широко
расставляя ноги, потащил зашитый в рогожу ящик. Это
были сельди из коптильни высокого старика Татарьина.
Он поставлял их в городские рыбные лавки.
Остальные, скупо и медленно шевелясь, как во сне,
поснимали с саней груз, закладывая им середину кар-
баса: Борта сели почти вровень с водой. Гора ящиков,
прикрытая рогожей, разделяла корму от носа. Молодой
парень в желтой клеенчатой винцероде принес две
длинные тесовины,—переходить, если понадобится, лед
у городского берега.
— Степан Кирилыч, увезите и меня, пожалуйста,—
сказала, проходя, Ксения
Татарьин обернулся Он был хозяин дома, в котором
жили Турпановы.
— Садись, барыня, увезу,—деловито сказал он, шле-
пая сапогами по луже.
Мужики, бросив работу, тупо смотрели на барыню;
один, неизвестно почему, ухмыльнулся, почесав за ухом.
Ксения спустилась к воде. Мутно-желтая пена двига-
398
лась вдоль карбаса, шурша льдом. Маленькая, темно-
русая женщина слегка боялась суровой воды, утлого
карбаса, загадочных мужиков, льдин, серого неба, но в
то же время боязнь приводила ее в легкое восхищение.
Ей казалось, что плыть на карбасе совсем не обыкно-
венное дело, которым сотни лет, изо дня в день, зани-
мается население, а такое же загадочное и новое, как,
например, дрессировка змей. Самое себя она чувствова-
ла теперь тоже не балованной городской женщиной,
а новой, расположенной к мужикам и мужицкому Ксе-
нией, которую мужики не могут только видеть, а если
б увидели, то загалдели бы в ее присутствии, не
стесняясь.
В то время, когда она, смотря на карбас и реку,
думала, что все готово и можно ехать, мужики дейст-
вительно загалдели все сразу, и нельзя было понять,
в чем дело, тон голосов их заставил бы непривычного
человека подумать, что случилось что-то такое важное,
что ехать совсем нельзя. Покричав, все, однако, успоко-
ились и начали размещаться. Четверо сели на носу, в
весла, один—на корме; Татарьин подошел к Ксении,
говоря:
— Садитесь, барыня, на скамеечку.
Ксения ступила одной ногой на борт, ожидая, что от
этого карбас сразу наклонится и черпнет воды, но
судно почти не шелохнулось. Татарьин бросил на си-
денье кусок брезента; в карбасе было тесно и сыро.
— Садитесь вот, посушее. Поехали. С богом!
Ш
Татарьин держал руль Короткий плеск четырех
весел мерно удалял карбас от берега. Черные кучи
домов отходили в сторону и назад. Ксения сидела
лицом к корме, плотно обтянув юбкой ноги; ей было
слегка холодно и чуть-чуть страшно. За ее спиной и за
грудой ящиков невидимые гребцы о чем-то говорили
вполголоса; разговор их был отрывист и глух. «О чем бы
таком интересном подумать?»—мысленно произнесла
Ксения. Но мысли были только о том, что непосредст-
венно относились к настоящему положению. Она дума-
399
ла, что муж будет в большом недоумении, узнав об ее
поездке, пожалуй, обеспокоится, а потом, когда завтра
она вернется,—обрадуется и удивится. Она любила его
сильной, думающей любовью. «Такой большой и слав-
ный, очень милый»,— мелькнуло в голове Ксении.
Дул ровный, холодный ветер; мужики умолкли, а
Татарьин, изгибаясь во все стороны, рассматривал про-
ходящий лед, и Ксении казалось, что мужики не разго-
варивают потому, что ее присутствие их стесняет. От
этой мысли ей стало неловко, она спросила более
громко, чем было нужно:
— А сегодня назад поедете?
— Там видно будет,— сказал Татарьин и, помолчав,
прибавил:—Из Заостровья попадать плохо теперь...
— Из Заостровья?
— Плохо попадать,—продолжал мужик, очевидно,
следуя своим мыслям.— Попажа плохая. Сала там по-
наперло, вот что. А с Кикосихи ездиют, вчера мясо
везли хорошо, слободно.
Водяное пространство, казавшееся раньше загромож-
денным льдом, теперь, когда баркас плыл по середине
реки, немного очистилось. Только у городского берега
стояла ровная, белая полоса. Сырой ветер знобил, сту-
дил ноги; Ксения, не выдержав, встала, переминаясь и
подергивая плечами.
— Озябли, хе-хе!—сказал гребец с мочальной бород-
кой.— Город уже недалеко, чаю попьете.
Татарьин, меж тем, разговорившись, тянул низким
негромким голосом рассказ о том, как шесть лет назад
плыл из Соломбалы с пикшуем, а отец лежал пьяный и
захлебывался водой, хлеставшей через борт.
— Нахлебался, протрезвел маленько,— сказал коп-
тильщик,— и в ухо мне как звиззданет: «Ты, говорит,
Хам, а я Ной, отец я твой, ты это чувствуй»—однако,
свалился опять, вот какие дела.
Ксения слушала на серую, длинную воду, уходившую
к далеким берегам Заостровья и Тошного хмурым про-
стором. Большие льдины, покрытые снегом и грязью,
текли к морю; некоторые из них, шипя, ползли у самого
карбаса. Сумеречный узор города показался вблизи,
дома и пароходы как будто вырастали, подымаясь из
воды. Ехали уже около часа, у Ксении окоченели руки;
400
сзябшаяся, боясь пошевельнуться, чтобы не озябнуть
еще больше, она тоскливо посматривала на берег, меч-
тая выскочить из неуклюжего карбаса, пробежаться по
улице, согреться, зайдя в магазин.
Карбас плыл теперь в рыхлом береговом льду, на
носу стоял мужик, раскачивая суденышко; карбас, пе-
реваливаясь с боку на бок, давил своей тяжестью лед;
льдины, хрустящие, перемешанные как хлеб, накрошен-
ный в молоко, спирали борта, гребцы отталкивали их
баграми, крича: «Ну еще, Василий, обопрись ловчае,
оттяни назад, не мешкай, дьявол, в русло попадай,
норови, норови еще!» Карбас медленно и шатко скользил
к пристани; наконец обмерзшие мокрые ступени камен-
ного трапа поплыли у ног Ксении. Татарьин дернул
багром, и карбас остановился.
— Вылезайте!—сказал он, помогая окоченевшей
женщине. Она поднялась на пристань и улыбнулась от
удовольствия.
— А назад скоро? — Ксения порывалась бежать, му-
жики, уложив багры, таскали селедку.
— Не мешкайте уж, барыня,— сказал коптиль-
щик,— дотемна ехать надо.
Ксения, порывшись в кошельке, сунула ему тридцать
копеек. Мужик охотно и быстро спрятал в карман,
говоря: «Ну что, стоит ли, благодарим вас». Уходя с
пристани, молодая женщина долго еще слышала шорох
льдин, быстрый плеск весел и ровный гул ветра.
Возвратившись через час, нагруженная покупками,
резавшими ей пальцы петельками тонких бечевок, уста-
лая и запыхавшаяся, она не увидела ни мужиков, ни
карбаса. Два других, причаленные в том же месте, были
пусты, покачиваясь, и на дне их, жулькая и почмоки-
вая, переливалась накопившаяся вода. Было почти тем-
но, глухо и ветрено.
IV
Турпанов, после ухода Кузнецова, вспомнил, что
жены долго нет, оделся, прошел к лавочке, увидел за
стойкой мужика, рассматривающего картинки старых
журналов, и спросил:
401
— Жены моей не было у вас?
— Нету,—сказал мужик,— не приходили.
«Что за черт,—подумал Турпанов,—не ушла ли она
к Антоновым?» Но, тут же вспомнив, что жена Антонова
давно в ссоре с ним из-за спора о «самоценности
жизни», оставил эту мысль и прошел на берег. Из
казенки шел парень с двумя четвертями под мышкой,
трезвый, деловито посматривая на бутылки.
— Голубчик,—спросил Турпанов,—не видал ли ты
барыню в белой шапке? Это моя жена,— прибавил он,
думая, что так парню будет понятнее, зачем он об этом
спрашивает.
— В белой?—переспросил парень.— Это Турпаниха,
стало быть, видел никак супругу вашу,— поправился
он,—на татарьинскоом карбасе давеча проехали в го-
род, верно они, глаз у меной такой., приметливый.
Турпанов пожал плечами, покачал головой и, обес-
покоенный, подошел к воде. В темнеющей дали, шурша
двигался невидимый лед, свистел ветер.
«Ну, Ксения,— подумал Турпанов,— зачем это?» Не-
ужели правда? Ни вчера, ни сегодня между ними не
было разговора о необходимости ехать С почты, кроме
газет, нечего не было ожидать, знакомых в городе не
было. «Ксения, что же это? — твердил Турпанов.—
А вдруг утонет., нет, пустяки... а вот простудится,
сляжет хрупкая».. И почему-то обманула его.
Ничего не понимая и начиная от этого слегка раз-
дражаться, Турпанов медленно двинулся по дороге
среди голых зимних кустов к мысу. Черные вечерние
избы глухо проступали слева, среди замерзших полей:
огонек спасательной станции горел высоко на мачте
меж тусклых звезд. Мысли о Ксении, доехала ли она и
когда вернется, преследовали Турпанова.
Он вдруг ясно и живо представил ее, бесшумную,
иногда грустную молчаливо, подчас веселую тем внут-
ренним, смеющимся, тихим и невинным весельем, кото-
рое непременно в конце концов передавалось ему, как
бы он ни хандрил.— «Ах ты, славная Ксеничка»,—
сказал Турпанов, с удовольствием чувствуя, что любит
жену, и вспомнил, что ему часто приходила в голову
мысль* любит ли он ее.
«Вот странно, даже дико,—подумал он,—как же не
402
люблю?» И опять стало страшно, что она утонет. Сам он
чрезвычайно боялся воды и ко всему, отмеченному рис-
ком, к рекам, к охоте и оружию, относился с брезгли-
вым недоумением интеллигента,— полумужчины, нелов-
кого, головного человека.
— Сегодня приедет, как же иначе,—вслух сказал
Турпанов.—Жена сбежала!—шутливо усмехнулся он. И
вспомнил, что у Меркулова действительно убежала
жена, не вынеся бедности в ссылке с мужем-истериком.
Турпанов старался представить, могла ли бы сделать то
же самое его Ксения. Вопрос этот интересовал его, но не
беспокоил, отношения их были ровные и заботливые.
«Мы все-таки с ней разные,— мои идеалы, например,
чужды ей». Под идеалами он подразумевал необходи-
мость бороться за новый, лучший строй. Но представле-
ния об этом строе и способах борьбы за него делались
у Турпанова с каждым годом все более вялыми и
отрывочными, а остальные ссыльные даже избегали
говорить об этом, как живописцы не любят вспоминать
о недоконченной, невытанцовавшейся картине.
«Да, Ксения... человек внутренне свободный,— раз-
мышлял, прогуливаясь, Турпанов,— а все-таки...» Что
«все-таки»,—он хорошенько не знал. На языке сбивчи-
вых туманных мыслей его—это выражало животное
чувство превосходства мужчины. Она спорила редко, а
если спорила, то утверждала всегда что-нибудь шедшее
вразрез со всеми его установившимися понятиями, и
было видно, что высказанное принадлежит ей. «Пожа-
луй, я не знаю ее,— подумал Турпанов,—и не надо
знать, так лучше, может быть, она просто недалекая, но
добрая».
Он перешел дорогу, думая повернуть назад, как
вдруг заметил двигающийся, неясный силуэт человека,
идущего навстречу. Очертания фигуры показались ему
знакомыми. Через минуту он поклонился и обрадовался.
Это шла Марина Савельевна Красильникова, ссыльная,
ндова убитого на войне офицера; на Тошном ее звали
попросту Мара. Турпанов разглядел ее улыбку, выра-
зившую веселье и зябкость. Полная, белокурая и высо-
кая, она в темноте казалась стройнее и меньше.
— А, здравствуйте,— более бодрым, чем всегда, голо-
сом сказал Турпанов.—Вы гуляете?
403
— Да, вышла пройтись. А вы?
— Тоже. Я провожу вас,—сказал Турпанов.— Знае-
те, жена в город уехала. И не предупредила. Я вот
хожу и ломаю голову: зачем?
— Ну, по хозяйству что-нибудь, а вы беспокоитесь?
— Нет, зачем же..— Турпанов перебил себя:—Ну-
что, как дни вашей жизни?
— А вот скоро срок мой оканчивается,— радостно и
серьезно заговорила Мара.—Вы,бедняжки, будете здесь
сидеть, а я уеду.— Уеду,— повторила она, как бы ста-
раясь полнее представить прелесть освобождения.—
В Москве остановлюсь на месяц: там ведь у меня, знаете,
знакомства.. Два года жизни убито. Теперь догоняй!
И догоню...
— Вы можете,— медленно произнес Турпанов, сбоку
оглядывая женщину. Она шла рядом с ним, на одном и
том же небольшом расстоянии. Про нее ходили смешные
и раздражающие сплетни, а сослали ее за дело о каком-
то партийном спектакле. Турпанов сказал:
— Рисковать будете?
Мара сдержанно засмеялась.
— О, нет! Довольно с меня. По горло сыта!
— Вы откровенны.
— И вы будете таким.—Она посмотрела на него
внимательно, строго.—Актеры вы все, и плохие, пло-
хонькие. Ну, чего там? Какая еще революция? Живы—
и слава богу.
— Позвольте же, Мара,— начал было Турпанов, но
вдруг убедительно и просто почувствовал, что спорить,
а тем более горячиться не о чем.— «Все это странно,
однако,—подумал он,— неужели я..,— но об этом не
хотелось даже думать.—Доступна, или недоступна?—
глухо подумал он.— Ну и свинья я, а Ксения?»
— Ваша жена сегодня приедет?
— Не знаю,—сказал Турпанов,— а вот что интересно!.
Да, она не приедет, конечно, уже темно и ветер. В гости-
нице переночует, я думаю» Так интересно, я говорю, вот
что: в молодости мы трепались черт знает как, и теперь.
— Ну, и что же?—усмехнулась Мара.
— Да все равно.— Ему хотелось изменить разговор в
легкую и двусмысленную игру словами, но он не мог
уловить подходящего момента. В том, что жена уехала,
404
а он идет с нравящейся ему женщиной и не знает ее
отношения к себе, было что-то жестокое и приятное.
— Слушайте,— сказал вдруг Турпанов, втягиваясь
в это немного хмельное, немного лукавое настроение—
а пойдемте ко мне. Вы ведь у меня никогда не были,—
повторил он, вспомнив, что Мара лишь две недели
переведена на остров из уездного города,— а у меня
хорошо, городская квартира. Ну, как? Есть конфекты.
— Если есть конфекты,— помолчав, сказала Ма-
ра,—завернем. Только я ненадолго. А что у вас хорошая
квартира, то этим меня, знаете ли, не удивишь.
— Да разве я хотел вас удивить?
— Ну, не хотели, а подумали.
— Глупости,— сказал Турпанов, сердясь на то, что
действительно это подумал.— Налево в переулочек.
У крайней избы, видя, что Мара нерешительно сту-
пает по льду лужиц, он хотел взять ее под руку, но
почему-то не сделал этого. Они подошли к дому, где
жил Турпанов. Крутая, темная лестница вела наверх;
женщина оступилась, Турпанов поддержал ее неловко
за локоть, теплый и упругий, и заметил это; и от этого
стало душно. Чиркнув спичкой, Турпанов отворил
дверь, стоя возле Мары и тупо следя за движениями ее
рук, сбрасывающих пальто; огонь подошел к пальцам,
обжег их; Турпанов взял другую спичку, а женщина
засмеялась.
— Что же вы, зажгите лампу,— сказала Мара,—
или в темноте будем сидеть?
— Виноват!—Он бросился в столовую и, сняв зеленый
колпак лампы, осветил комнату. Мара села к столу,
оглядываясь, держась как бы принужденно, Турпанов
стоял. Он вдруг забыл, что нужно что-нибудь говорить,
занимать гостью, или вызвать ее самое на разговор;
грудь, шея и руки женщины, ее полное, овальное,
затаенно-дерзкое лицо путали все мысли Турпанова;
трусливое волнение наполняло его; он сделал усилие,
остыл и, подойдя к буфету, вынул коробку.
— Пожалуйста, прошу вас,— сказал Турпанов, ста-
раясь быть просто корректным, но, против воли, сердце
стучало быстрыми, замирающими толчками.
— Эта комната вашей жены? — громко, шелестя
конфектной бумажкой, спросила Мара.
405
— Да, вот посмотрите.—Турпанов взял лампу и по-
шел в соседнюю комнату, но гостья не встала, а только
кивнула головой, и он вернулся—Там она устроилась.,
— Да, мило у вас,—сказала Мара принялась есть
конфекты.
«Однако, нужно же говорить что-нибудь»,—думал
Турпанов
— Знаете, я недавно читал Бельше, «Любовь в при-
роде»...
Она молчала,, ела, откинув голову к стене; сомкнутые
губы двигались сосущими движениями, и было видно,
что молчание нисколько не стесняет ее. Турпанов, ста-
раясь не смотреть на Мару, сбивчиво и путано, говорил
о Бельше, и чем больше говорил, барабаня по столу
пальцами, тем яснее становилось ему, что Мару Бельше
вовсе не интересует. Она смотрела на него пристально,
блестящими глазами и молчала. Сердце ТУрпанова ус-
покоилось, но осталось ровное, тяжелое раздражение.
Посидев немного, он встал, принялся ходить по комнате,
говоря о Бельше, синдикалистах, перемене министра,
мужиках и, взглядывая на Мару, видел одно и то же,
в одном и том же положении, здоровое, молчаливое
лицо со странными, неотступно глядящими на него
глазами. «Чего она,— подумал Турпанов,—я человек
женатый, однако, и все это дурь... Самка...»
Поговорив, он замолчал, не слыша ни «да», ни «нет».
Прошла минута; Мара развернула еще конфекту, а
Турпанов, посмотрев на нее, улыбнулся, остановился
взглядом на подбородке, и вдруг желание стало мучи-
тельным, почти нестерпимым.
— Как вы смотрите,—сказал Турпанов,—вот вы
какая.
— Какая?—Она тихонько зевнула.—Ведь и вы то-
же смотрите.
«А что если»,— мелькнуло в голове, но Турпанов сму-
тился и встал. И, встав, увидел, что глаза Мары взгля-
нули на него еще прямее и проще. Он подошел к ней
с перехваченным спазмом горлом и, не думая ни о чем,
ужасаясь тому, что хотел сделать, и в то же время
бессильный воспротивиться жгучим толчкам крови, поло-
жил руки на плечи Мары. Она смотрела прямо ему
в глаза, не отодвинулась и не пошевелилась, а Турпанов,
406
продолжая ужасаться и радоваться, нагнувшись, поце-
ловал ее в бровь неловким и не давшим ему никакого
удовольствия поцелуя Он весь дрожал, губы его криви-
лись; чувствуя, что теперь все можно, с душой замкнутой,
даже слегка враждебной цветущему телу Мары, путаясь,
расстегнул пуговицы на пышной груди, и захмелел.
«А Ксеничка,как же я... но я ее люблю, это во мне
зверь»,—бормотал мозг Турпанова; и вдруг без слов,
качнувшись стремительно с закрытыми глазами, Мара
левой рукой охватила его шею, притянула голову Тур-
панова к горячему бюсту; она стала неловкой, покрас-
невшей и жадной.— «Конфекты, Бельше., теперь надо
крепко целовать»,—подумал Турпанов и, весь затрепе-
тав, вырвался, готовый закричать от страха- Быстрые
шаги сзади замерли отчаянной тишиной. Он обернулся,
ослабел и, задыхаясь от растерянности, увидел жену.
V
Ксения долго стояла на пристани, прислушиваясь к
гулу ветра, оглядываясь и соображая, поедет ли теперь
кто-нибудь на остров, или же ей действительно придет-
ся ночевать в городе.
Озадаченная, она не могла даже долго возму!цаться
Татарьиным, уехавшим, не дождавшись ее. Надоевший
деревенский остров теперь, когда на него почти невоз-
можно было попасть, казался таким близким и родст-
венным ей, что у Ксении тоскливо, от нетерпения,
сжалось сердце. Темная река шумела у ее ног; Ксения
представила себе мужа, выбегающего на берег прислу-
шаться, не плещут ли вдали весла, и почувствовала
себя виноватой, почти преступницей. Это происходило
оттого, что именно так тоскливо чувствовала бы она
себя на его месте.
Поспешные шаги нескольких человек и стук телеги
заставили ее обернуться; пятеро крестьян, три мужика
и две бабы шли сзади ломовика, таща корзины с пус-
тыми кадушками из-под молока, проданного днем. Ло-
шадь остановилась у воды, огромный человек в каца-
вейке прыгнул в затрещавший карбас и принялся
вычерпывать скопившуюся в нем воду. Тусклый фонарь
407
пристани освещал погруженные на телегу мешки, оста-
новившихся неподвижно баб и Ксению, подошедшую к
ним. Колосс, черпавший воду, вылез на край мола,
вытирая руки о штаны. Ксения сказала:
— Вы, кажется, едете на остров?
— Из Тошного, кладь вот наберем и пошли.
— Возьмите меня.
— С-с удовольствием! — Мужик зашмыгал носом, от-
вернулся, скрутил папироску, закурил ее, и блеснувший
огонь спички осветил его круглое, темное лицо с ма-
ленькими глазами.
— Терентий,— закричал он суетливым, самодоволь-
ным голосом,— вот барыня просится, взять што ль?
Сутулый старик, встряхиваясь под съезжавшим со
спины мешком и семеня к каменным ступеням,, под
которыми ожидал карбас, крикнул:
— Пущай, много ли весу в ей!
— Мы завсегда,— сказал круглолицый, поворачива-
ясь к Ксении и выставляя ногу каким-то особенно
картинным вывертом: — значит, сочувствуем. Как я был
серый мужик,— продолжал он,— а служил я в конной
гвардии, в Петербурге, и что такое политиканы не знал,
ну, то есть» понимаете... да.
Он подвинулся ближе и дохнул в лицо Ксении
сивухой. Она молчала. Мужик затянулся папиросой и,
не успевая договорить, потому что другой крикнул ему: —
Таскай мешки, че-ерт! — пятясь задом, пробормотал:
— Как вы произошли курс вашей гимнастики и
наукй, а мы водяную часть, потому не боимся! Мне хоть
сейчас скажи кто: «Иван, беги по льду» — и готово; это
нам нипочем.
Он исчез в карбасе, укладывая мешки, и, видимо,
форся, так как каждое движение других вызывало с
его стороны взрыв авторитетных восклицаний.
Телега, постукивая, отъехала; бабы, волоча корзины
и охая, уселись в корме. Третий мужик, вялый и благооб-
разный, все время вытирая рукой рот, словно съел га-
дость, топтался на лестнице и, наконец, сел к мачте на
корточках. Ксения поместилась против баб. Старик сел
к рулю; круглолицый, толкая всех и немилосердно
качая судно, поставил парус. Карбас сидел глубоко
в воде; зыбь, полная льдин, терлась у самых бортов.
408
— Поехали!—сказал старик.— Темь, ну да и это
бывало. С богом!
Он сдернул шапку, перекрестился, и этот механиче-
ский жест без слов дал понять Ксении, что ехать теперь
опасно и неудобно, но желание скорей попасть домой
вытесняло страх. Она только бессознательно и доверчи-
во улыбнулась; улыбка эта выражала бессловесную
просьбу к ночной реке—не очень пугать. Карбас отъехал,
раздвигая льдины медленным, неуклонным движением.
— Ой, страшно,— равнодушно сказала баба и за-
молчала. Другая грызла орехи, встряхивая головой и
шумно отплевываясь. Холодный, сильный ветер рвал
воду; карбас приподняло, положило на бок, ударило о
борт льдиной, отчего он весь затрясся и заскрипел,
подбросило снова, взмыло еще выше и мягко швырнуло
вниз.
— Вовремя поехали!—закричал старик, вертя руль.—
Леший, прости господи, Иван мешкает который раз,
наказанье с парнем.
— А что я тебе? — сказал круглолицый.— У меня
часов нет, я не барин, не господин; ходил, верно, не доле
тебя.
Ветер дул в бок, левый борт черпал воду, по време-
нам бешеные скачки ветра срывали гребни, обдавая
лица плывущих ледяной сыростью. Впереди на далеком
берегу острова светился огонь спасательной станции, и
старик упорно держал на него, хотя невидимые толчки
залитых водой льдин повторялись все чаще и неожи-
даннее. Мужик, сидевший ранее на корточках, а теперь
ставший на колени, держась за мешок, заговорил за-
искивающим, искусственно-веселым голосом:
— Развело, значит, да не попусту; попусту-то зворы-
хает куда сильнее, лед, значит, ест волну эту самую,
утюжит, а то беда.
— Лет пятьдесят езжу, знаю,— быстро заговорил
старик, видимо, говоря для барыни, так как все мужики
знали, что каждый из них может рассказать о реке,—
а в туман либо морок путался часов по десять, отец еще
учивал; смотри,—говорит,— по уху; как ветер дует; дует
он тебе правильно, по одному месту, так и держись и-и,
держи, говорит,, головы не ворочай, слушай ветра,
заместо компаса он.„ А то по волоску.
409
— По волоску лучше не надо,—с жаром подхватил
стоявший на коленях мужик,— вот дым, ежели папирос-
ку закурить—унесет, а волосок никуда не денешь, он
на башке; отпусти его, он и показывает.
Оба замолчали; карбас, стиснутый волной и льдиной,
круто положило на бок, отнесло в сторону, и парус,
выйдя из ветра, тревожно заполоскал, почти касаясь
воды. Ксения встала; мешок муки упал к ее ногам,
придавив завизжавших баб.
«Мы утонем»,-*- подумала Ксения, но это был не
страх, а жуткое, тяжелое возмущение. Со всей силой
молодой жизни почувствовала она грозный, потопив-
ший ее мрак, темную даль реки, беспомощность, отсут-
ствие любимого человека, и ей захотелось жить не иной,
а именно такой жизнью, какой жила она до сих пор
и лучше которой, как показалось теперь, быть не
может.
Старик, бросаясь, как угорелый, выдернул мачту,
другой отпихивал багром льдину. Карбас кренило, он
зачерпнул воды и остановился. И вдруг среди общего
смятения раздался глухой, булькающий шум, льдина
ушла под киль, карбас пошевелился, выпрямился и
стал качаться.
— Весла бери,— крикнул старик,— весла, снесет вас,
неуповоротные, греби што ль!
Несколько мгновений продолжалась возня, скрип
уключин, беспомощные толчки, кряхтенье и брань—
и все кончилось! Ветер дул с прежней силой, но волне-
ние почти прошло, судно зашло за мыс.
— Ой, страшно,— снова сказала баба, охая и плюха-
ясь на мешок.— Что и делается, поехала я с вами!
— Пронесло, и слава 6017,—сказал старик, и Ксе-
ния второй раз почувствовала, что была настоящая,
серьезная и большая опасность.
VI
У дома Ксения остановилась и, запыхавшись, пере-
вела дух, так как шла очень скоро, почти бежала,
замирая от нетерпения и волнения. Душа ее, полная
нежного оживления, влюбленности и хитроватой радо-
410
сти, торопилась высказаться; уже на ходу она улыба-
лась, представляя, как встретит ее муж, и какой
нескончаемый, с восклицаниями, притворно-сердитыми
упреками и вопросами начнется меж ними разговор,
пока он снимет ее калоши, а она шапку. Как всегда,
когда ей особенно хотелось быть с мужем, Ксения
старалась думать об этом вскользь, и ей было чуть-чуть
стыдно от сознания, что она теперь женщина и что меж
ней и одним из бесчисленных мужчин нет ничего тай-
ного. Поднимаясь по лестнице, она сунула руку в кар-
ман, где лежало нечто, купленное ею в городе; это был
подарок мужу, часы с монограммой, которым завтра,
в день своего рождения, он должен удивиться и обра-
доваться. Пока же она решила сказать, что в город
ехать совсем не думала, и это вышло случайно: вспом-
нила, что нужно кое-что по хозяйству.
Открыв дверь, Ксения увидела блеснувший свет лам-
пы, заслоненной спиною мужа, быстро подошла и оста-
новилась, еще продолжая машинально улыбаться. Тур-
панов с широко открытыми, помутившимися глазами
подскочил к ней, отступил, оглянулся на Мару и поблед-
нел. Мара инстинктивно закрыла грудь, хихикнув нерв-
ным смешком; глаза ее сузились, вспухли и заслезились;
сделавшись вдруг некрасивой, вороватой и жалкой,
пунцовая, она, быстро дыша, застегивала грудь.
Ксения подняла руку, машинально проводя ею по
глазам, перевела взгляд с мужа на женщину, отошла
в угол, продолжая неудержимо улыбаться, побелела и
крепко зажмурилась. Тоскливое, холодное изнеможение
овладело ею, два-три тупых слова—бессмысленных и
случайных—заменили на мгновение ясность мысли,
ноги ослабели, она прислонилась к столу и оцепенела,
болезненно усталая, готовая закричать от боли. Мара,
резко вскочив, бросилась в переднюю; Турпанов, мигая,
захлебываясь от напряжения и потерянности, сказал:
— Ты не подумала ли„ Марине Васильевне было,
знаешь, нехорошо, легкое головокружение...— Он замол-
чал и жалким, громким голосом прибавил:—Ну, как
мы съездили, маленькие путешественники?
— Куда?—сказала Ксения через силу, со страхом,
что он будет теперь лгать, просить прощенья, извивать-
ся. Ей было невыразимо стыдно от мысли, что муж
411
может узнать об ее поездке. Часы, лежавшие в кармане,
были ей отвратительны, смешны, глупы и тривиальны.
Они могли быть нужными и важными, почти живы-
ми,—раньше, но все это было оплевано.— Я была здесь,
в гостях, но засиделась.
— Ксюша,— застонал Турпанов, ломая себе пальцы
и делая мучительное лицо,— это был психоз, ей-богу,
поверь мне, не надо катастроф, это был не я: я же
люблю тебя!
Но говоря это, он чувствовал, что обращается к
чужой, случайно зашедшей сюда женщине, присталь-
ные, отталкивающие его глаза жены были теми новыми
глазами человека, которыми он смотрит раз в жизни и,
осмыслив ее по-новому, умирает верно, просто и стреми-
тельно для всех, кроме себя. Ксения молчала; переду-
мать и осознать все, случившееся так резко, было ей не
под силу. Мужчина, стоявший перед ней, сильно напо-
минал ей Власа, но был чужой.
— Ну, прощай, Влас,— тихо сказала Ксения, и ей
стало жаль себя за то, что она не может какими-ни-
будь другими, такими же простыми, но огненными
словами передать ему всю силу боли и ужаса. Она
тронулась к выходу, обернулась и прибавила: — За что?
— Ксения! — закричал Турпанов.—Куда же, что за
шутка, я не допущу!—Он бросился к ней, хватая ее за
руку; она молча и сосредоточенно вырывалась; Турпа-
нов уступил, думая, что этим смягчит ее. Она вышла без
слез, еще не зная, что сделает: поедет ли в другую
деревню, где можно переночевать, или наймет карбас
к вокзалу, поедет по чистому и тихому рукаву, в тем-
ноте, с горем в душе и звездами над головой.
Турпанов, сбегая по лестнице вслед за Ксенией,
бессвязно просил и плакал. На крыльце он остановился,
совершенно упавший духом; маленький, стройный силу-
эт женщины быстро уходил в тьму. Скрипел снег; за
овином пел пьяный, отчетливо выговаривая:
Было дело под горой,—
На каку нарвался!
Раз-другой поцеловал,
Три часа плевался!
412
ЗИМНЯЯ СКАЗКА
Ты сейчас услышишь то, о чем
спрашиваешь.
Редклъф
I
Ранний морозный вечер незаметно проступил в блед-
ном небе желтой звездой. Улица стала неясная, снег—
мглистый; скрипели, раскатываясь на поворотах, сани;
редкая ярмарочная толпа сновала у балаганов: купцы-
самоеды, мужики в малицах, бабы и девки; возле
галантерейной лавки хмельной парень размахивал ку-
мачовой рубахой; над калиткой кое-где болтались при-
битые гвоздиками куньи и горностаевые шкурки: пуш-
ная торговля; мерзлые говяжьи туши, задрав ноги
вверх, войском стояли на площади.
Ячевский, с целью занять три рубля, пришел в город
из подгородной деревни, зашел в несколько квартир, но
денег нигде не добился, остановился на углу, думая, к
кому бы зайти еще, наконец, смерз, повернул в переулок
и поднялся в верхний этаж гнилого деревянного дома.
У обшарпанной двери, облизываясь, подобострастно мя-
укала кошка; Ячевский пустил ее, хотел войти сам, но
женский голос сказал: — «Кто там, нельзя». Ячевский
притворил дверь и громко, отчего слабый его голос стал
похож на тонкий голос спросившей женщины, крикнул:
— Я это, Ячевский: можно?..
За дверью начался спор: женщина испуганно спра-
шивала:— «где же мне», где же мне»,— а быстрый, злой
голос мужчины твердил:—«ну, выйди, я тебя прошу...
слышишь», надо же мне принимать где-нибудь». Слово
«принимать» звучало мелочной болью и желанием про-
извести впечатление. Наконец, дверь открыл длинново-
лосый с лицом раскольника человек в синей, низко
подпоясанной блузе, сказал быстро: «Входите»,— и,
отойдя к столу, прикрытому обрывком клеенки, напря-
женно остановился, пощипывая бородку. Ячевский увидел
брошенные на грязный диван юбку, лоскутки, нитки,
подумал: «нет мне сегодня денег»,— и неловко сказал:
413
— Извините, Пестров, я помешал., супруга ваша
работает, а я ведь так себе зашел, давно не был.
— А да., ну, отлично,—бегая глазами, проговорил
Пестров. Видно было, что визит этот почему-то неприя-
тен и мучителен для него, но уйти вдруг Ячевский не
решался; взяв стул, он сел и сгорбился.
— Вот как» живете вы,— медленно, чтобы сказать
что-нибудь, произнес Ячевский и тут же подумал, что
этого говорить не следовало — голые стены, груда книг
на окне, сор и юбка кричали о нищете. О Пестрове было
известно, что он где-то там пишет, уверяя, будто одна
нашумевшая, подписанная псевдонимом книга принад-
лежит ему; над этим смеялись.
— Вы... выпьете чаю? — спросил Пестров; крикнул за
перегородку:—Геня, самовар» впрочем, не надо.—За-
тем, обращаясь к Ячевскому, небрежно сказал:—Я за-
был купить сахару» булочная, кажется, заперта» Нет.
— Я совсем, совсем не хочу чаю, поспешно ответил
Ячевский,— вы, пожалуйста, не беспокойтесь.—После
этого ему стало вдруг нестерпимо тяжело; он растерял-
ся и покраснел.—Нет» я вас спрошу лучше, как ваши
работы, вы вероятно, всегда заняты?
— Да,—словно обрадовавшись, сказал Пестров и
сел, смотря в сторону.— Я очень занят.
За перегородкой что-то упало, резко звякнув и тем
неожиданно пояснив Ячевскому, что в соседней комна-
те, затаившись, сидит человек.
— Не давай ножницы Мусе,—зло крикнул Пестров,—
я говорил ведь! — Потом, видимо, возвращаясь мыслью
к самовару и булочной, сказал, легко улыбаясь:
— Мои обстоятельства несколько стеснены, что ред-
кость в моем положении, но я скоро получу гонорар.
Ячевский приятно улыбнулся и встал.
— Да, это хорошо,— сказал он,— ну» будьте здоро-
вы, извините.
— Помилуйте,— шумно рванулся Пестров, крепко
сжимая и тряся руку Ячевского, лицо же его было
по-прежнему затаенно враждебным,— помилуйте, захо-
дите.. нет, непременно заходите,— закричал он на лест-
ницу, в спину удаляющемуся Ячевскому.
Ячевский, не оборачиваясь, торопливо пробормотал:
— Хорошо, я... спасибо»—и вышел на улицу.
414
II
Придя домой, Ячевский чиркнул спичкой я увидел,
что в комнате сидят двое: Гашулин за столом, положив
голову на руки, а Кислицын возле окна. Спичка, дого-
рев, погасла, и Ячевский, раздеваясь, сказал:—Отчего
же вы не зажжете лампу?
— В ней, Казик, нет керосина,—зевнул Гангулин.—
Мы шли мимо и забрели. Керосин имеешь?
— Нет.—Ячевский вспомнил о денежных своих не-
удачах и сразу пришел в дурное настроение.— Хозяева
же легли спать,—прибавил оя,—я мог бы занять у них.
Нехороша
— Наплевать,— бросил Кислицын.—Физиономии
наши друг другу известны.
В комнате было почти темно. Голубые от месяца
стекла двойных рам цвели снежным узором; пахло
табаком, угаром и сыростью. Ячевский сел на кровать,
снял было висевшую у изголовья гитару, но повесил, не
трогая струн, обратно; он был печален и зол.
— А вы как? Что нового?—сказал он.
— Ничего, собственно. «Пусто, одиноко сонное село»,—
продекламировал Гашулин, встал, сладко изогнулся,
хрустя суставами, сел снова и вздохнул.— У Евтихия
мальчик родился; щуплый, красный, еле живой; Евти-
хий в восторге.
— Ты видел?
— Нет, я заходил в лавку, там встретил акушерку,
она принимала.
Наступило молчание. Гангулин думал, что в темноте
сидеть не особенно приятно, но лень было подняться,
надевать пальто, идти по тридцатиградусному морозу в
дальний конец города, а там, нащупав замок, попадать
в скважину, зажигать лампу, раздеваться и все затем,
чтобы очутиться в ночном молчании занесенной снегом
избы, одному прислушиваясь к змеиному шипению керо-
сина. Ясно представив это, он снова опустил голову на
руки и затих. Кислицын же, отвернувшись к окну,
вспоминал девушку, умершую два года тому назад; при
жизни она казалась ему обыкновенным, не без досад-
ных недостатков, существом, а теперь он ужасался
этому и не понимал, как мог он не чувствовать ее
415
совершенства, и душа его замкнуто болела тонким
очарованием грусти, похоронившей горе.
Ячевский неохотно ждал продолжения уныло-бес-
предметного разговора; все подневольные жители горо-
да и пригородных деревень прочно, основательно надо-
ели друг другу. Но гости молчали; изредка, за окном,
судорожно скрипели полозья, слышался глухой топот;
тараканы, пользуясь темнотой, суетливо шуршали в
обоях. Молчание продолжалось довольно долго, делаясь
утомительным: Ячевский сказал:
— Гангулин, вы спите?
— Нет.—Гангулин откинулся на спинку стула.—
А так, просто, говорить не хочется. А разговор я послу-
шал бы; даже не разговор, а чтобы вот сидел передо
мной человек и говорил, а я бы слушал.
Ячевский лег на кровать, закрыл глаза и сказал:
— Я раньше был очень разговорчив и сообщителен,
а теперь выветрился.
— Почему? — рассеянно спросил Кислицын.
— А так. Жизнь. Сухая молодость и три года
в снегах — прохладное состояние души.
— Слушайте,— после небольшого молчания таинст-
венно заговорил Кислицын,— вот вам обоим задача. Дня
четыре тому назад мне нечто приснилось, не помню—
что, и я проснулся среди ночи в страшном волнении.
Это я потому рассказываю, что ко мне сейчас, в темно-
те, вернулось то настроение. Было темно, вот так же,
как теперь, я долго искал свечу, а когда нашел, то сон
этот,—как мне показалось спросонок, заключавший
в себе что-то лихорадочно важное,—пропал из памяти;
осталось бесформенное ощущение, которому я никак не
могу подыскать названия; оно, можно так выразиться—
среднее между белым и черным, но не серое, и чрезвы-
чайно щемящее... На другой день, неизвестно почему,
только уж наверное в связи с этим, стали в голове
рядом три слова: «тоска, зверь, белое». Они нет-нет
вспомнятся мне, и тогда кажется, что если обратно
уяснить связь этих слов—я, понимаете, буду как бы
иметь ключ к собственной душе.
Он замолчал, потом рассмеялся и стал курить.
— Это мистика,—наставительно произнес Гангулин,—
а ты—тоскующий белый медведь!
416
Кислицын снова рассмеялся грудным детским смехом.
— Нет, правда, что же это может быть,—сказал
он,— «тоска, зверь, белое»?
— Бывает,—тихо заметил Ячевский,—еще и не то в
тишине. Бывает иногда...— Он смолк и быстро закончил:
—Этим выражается настроение. А твои три слова, как
умею, переведу.
— Ну,— сказал Гангулин,—только не страшное.
— Вот что,—Ячевский приподнялся на локте, и
в воздушной месячной полосе блеснули его глаза.—
В ослепительно-белом кругу меловых скал бродит не-
большой, нервный зверь-хищник. Не знаю только, какой
породы. Небо черно, луна светит; зверь беспомощно
мечется от скалы к скале, ища выхода, припадает к
земле, крадется в тени, бьет хвостом, воет и прыгает
высоко в воздухе, а иногда станет, как человек. Поло-
жение его безвыходное.
— В темноте бродят всякие мысли,— задумчиво про-
говорил Кислицын,— нет, мне решительно не нравится
жить в этом городе.
Никто не ответил ему, но все трое, скользнув па-
мятью в глубину прошедшего года, сморщились, как от
скверного запаха. Жизнь города слагалась из сплетен,
выносимой на показ дряблости, мелочной зависти, уны-
ния, остывших порывов и скуки.
Из тишины выделился однообразный, призрачно да-
лекий, тоненький звон колокольчика, замер, затем, по-
сле короткого перерыва, раздался вновь, окреп и, мед-
ленно приближаясь, пронесся мимо окна, рисуя вообра-
жению пару лохматых лошадей, сонное лицо внутри
качающегося на ходу возка й свежий, бегущий в рых-
лом снегу, след саней.
— Иной раз,— сказал Ячевский,— после бесконеч-
ных взаимных жалоб мне кажется, что в нашем терпе-
ливо-безнадежном положении мы все ждем появления
какого-то неизвестного человека, который вдруг скажет
давно знакомое. Но от этого произойдет нечто такое,
как если сонному бросить в лицо лопату снега или
крепко натереть уши.
— Послушайте,—оживился Гангулин,—я вспомнил
рассказ о том, как одна сельская учительница..
Он не договорил, так как в сенях скрипнуло, треснул
14 «Джесси и Моргиана»
417
настил, раздались увесистые шаги, и дверь стремитель-
но распахнулась, взрывая теплую духоту помещения
хлынувшим из сеней холодом. Ячевский встал. Вошед-
ший остановился у печки.
Ш
— Кто это?—спросил, недоумевая, Гангулин. В по-
лумраке чернела высокая фигура закутанного человека;
он сказал низким, незнакомым всем голосом:
— Вы — ссыльные?
— А вы кто? — спросил, зажигая спичку, Ячев-
ский,—мы—да, ссыльные.
Перед ним стоял покрытый до пят меховой одеждой
широкоплечий, неопределенного возраста человек. В об-
леденевшем от дыхания вырезе малицы* скупо улыба-
лось красное от мороза лицо, безусое, скуластого типа;
спутанные русые волосы выбивались из-под шапки на
круглый лоб, черные, непринужденно внимательные
глаза поочередно смотрели на присутствующих. Спичка
погасла.
— Я тоже ссыльный,—однотонно и быстро сказал
вошедший,—я бету из Устъ-Цильмы, сюда меня довез
здешний мужик... Я рассказываю все, вам нужно знать,
почему и как я зашел сюда...
— Зачем же, все равно,— немного теряясь, перебил
Ячевский, садитесь, все равно.
— Нет, я скажу.—Речь беглеца потекла медлен-
нее.— Здесь город, я еду на вольных перекладных,
паспорт фальшивый, мужик ищет лошадей на следую-
щий перегон. Сидеть в избе, среди разбуженных му-
жиков и баб, быть на глазах, врать, ждать, может
быть, час,— неудобно. У них памятливые глаза. Ямщик
указал вас, я зашел, а теперь разрешите мне ожидать
у вас.
— Странно спрашивать,—сдержанно отозвался Кис-
лицын.
— Да садитесь, какие же церемонии,—засмеялся
Ячевский.—Как вам удобнее. Но вот темно, это случай-
но, а неприятно.
* Малица — меховой мешок с капюшоном и рукавами.
418
— Мы придумаем,—сказал неизвестный и что-то
проговорил заглушенным одеждой голосом; он скидывал
малицу, ворочаясь и принимая в темноте уродливые
очертания и пыхтя. Мех шумно упал на пол.—Да,—
отдуваясь, но заботливо и покойно продолжал он,—
я говорю—нет ли у вас лампадки?
— Ну, как же, мы про это забыли,—радостно уди-
вился Ячевский,—конечно, есть.
Он скрылся в углу, затем осторожно поставил на
стол запыленную лампадку и зажег фитиль. Остатки
масла, треща, прососались сквозь нагар огоньком вели-
чиной с орех, месячное окно померкло, тени людей,
колеблясь, перегнулись у потолка.
Приезжий, в свою очередь, быстро пробежал взгля-
дом по усатому, с детскими глазами, лицу Кислицына,
брезгливым чертам Гангулина, задумчивому, легкому
профилю Ячевского и, двигая под собой стул, подсел к
свету, застегнув на все пуговицы двубортный темный
пиджак, из-под которого, шарфом обведя короткую
шею, торчал русский воротник кумачовой рубахи.
Гангулин, потупясь, рассматривал ногти, Ячевский
обдумывал положение, а Кислицын спросил:
— Вы давно в ссылке?
— Шесть дней,—показывая улыбкой белые зубы,
сказал проезжий.
Гангулин взглянул на него круглыми глазами, про-
говорив:
— Быстро.
— Быстро? Что?
— Быстро вы убегаете, очертя голову, стремительно.
— Так как же,— сказал проезжий,—я не мо>у пу-
тешествовать с меланхолическим, томным видом, скан-
дировать, останавливая лошадей на лесных полянах,
чувствительные стихи, а затем, потребовав на станции
к курице бутылку вина, ковырять в зубах перед камин-
ной решеткой, вытягивая к тлеющим углям благород-
ные, но усталые ноги... Я впопыхах.»
Он, подняв брови, ждал, когда рассмеются все,
и, дождавшись, громко захохотал сам.
— Значит,— сказал Гангулин, вы улепетываете?
— Вот именно.—Проезжий, вытащив из кармана
портсигар, угостил всех и закурил сам, говоря:—Слово
14»
,41»
это очень подходит. Но мне, видите ли, здесь не нравит-
ся. Я не привык.
— Вас могут поймать; поймают — риск,— серьезно
сказал Ячевский.
— Ну... поймают...— Он сморщился и развел руками,
как будто, услышав иностранное слово, переводил его в
уме на свой, скрытый от всех язык.— Поймают. Разве
вы, делая что-нибудь, останавливаетесь на работе пото-
му только, что не угадываете ее успеха или фиаско?
Так все.
Три человека с чувством любопытствующего оживле-
ния смотрели на него в упор. Кислицын сказал:
— Куда же, если не секрет, едете?
— А боже мой,—уклончиво ответил проезжий,—
мало ли где живут...—Он заметил по выражению лица
Кислицына, что собеседники готовы рассмеяться и что
его слушают с удовольствием.— Вы думаете, конечно,
что я словоохотлив,— верно, поговорить люблю, это здо-
рово, к тому же дух мой опережает меня, и теперь он
далеко, а это действует, как вино. Так что же? Да, вы
спрашиваете». У вас здесь еще зима, а там,—он махнул
рукой в угол,—начало весны.
— Весна дальнего севера,— брезгливо сказал Гашу-
лин,— не очень приятна. Бледное солнце, изморозь, сы-
рость, чахоточная и нудная эта весна здесь.
— Весна в наших краях,— заговорил, помолчав,
проезжий,— весна сильная, такая веселая ярость, что
ли. В один прекрасный день всходит весеннее солнце
и топчет снег; он загорается нестерпимым блеском,
сердится, пухнет, проваливается и вот: черная с пру-
тиками земля, зеленые почки, белые облака, вода
хлещет потоками, брызжет, каплет, звенит; так вот
некоторые у рукомойника женщины утром—смокнут
до нитки. Потом земля сохнет, тоже быстро, появля-
ется трава, коровы с бубенчиками и вы,— в белом
костюме, на руке же у вас висит нежно одна там...
шалунья. Ей-богу.
— Даже слюнки потекли,—сердито сказал, смеясь,
Гашу лин.
Кислицын, не переставая улыбаться, кивнул безот-
четно головой, и всем троим глянул в лицо апрель,
когда синяя разливается холодными реками весна.
420
— Вы жили в деревне?—после недолгого молчания
спросил Кислицын.
— Да.
— Как там?
— Плохо.
— А ссыльные?
— Нос на квинту?
— Да,—угрюмо сказал Гангулин.— Вы жили, может
быть, всего дня два, но проживи вы два года.» Это я
к тому, что тяжело жить.
Проезжий ничего не ответил. Затрепанный номер
иллюстрированного журнала, валявшийся на столе,
привлек его внимание; он перевернул несколько стра-
ниц, пробежал глазами рисунок, стихотворение и встал.
— Ямщика нет,— озабоченно проговорил он,— му-
жик хотел зайти сказать — и не идет. Свинья.
— Я предложил бы закусить вам, да нечего,—
покраснев, сказал Ячевский,—пустовато.
— Я не голоден,— быстро сказал проезжий,— прав-
да, не голоден.
Он вздохнул и обернулся. Неслышно оттянув дверь,
вполз заиндевевший мужик, перекрестился и стал у поро-
га, озорное, хилое лицо мужика хитро смотрело вокруг.
— Едем,— вскочил проезжий.
— Уготовил,— откашливаясь в кулак, пробормотал
мужик.— Лошадей наладил, как стать, в одночасье,
свояк едет мой, пару запрег вам.
— Ах ты, умная миляга,— сказал неизвестный,—
хитрая, жадная, но умная; ну, так я готов, веди меня.
Он проворно надел малицу, рукавицы, шапку и
подошел к столу. Все стояли, мужик у печки вытирал
усы, стряхивая сосульки в угол.
— Прощайте, спасибо.—Проезжий крепко тряхнул
протянутые руки, добавив:—Может, увидимся.
— Жаль, уезжаете,—располагаясь к этому человеку,
н|юстодушно сказал Кислицын,—опять сядем и заскучаем.
— Полноте,—ответил, неповоротливо двигаясь, че-
ловек в мехах,—скука.» Я еду, думаю.» все скучаем, это
< <»и, сон, мы проснемся, честное слово, надо проснуться,
проснемся и мы. Будем много и жадно есть, звонко
чихать, открыто смотреть, заразительно хохотать, слад-
1.0 высыпаться, весело напевать, крепко целовать, пыл-
421
ко любить, яростно ненавидеть., подлости отвечать по-
щечиной, благородству — восхищением, презрению —
смехом, женщине—улыбкой, мужчине—твердой рукойи
Тело из розовой стали будет у нас, да... А я все-таки
заболтался. Прощайте.
Он поклонился и вышел, а мужик, мотнув головой,
опередил его, загремев по лестнице. Кислицын, стоя у две-
ри, улыбнулся в то место тьмы, где, как думалось ему,
находится лицо беглеца, и, так же задумчиво улыбаясь,
закрыл дверь. Огонь, сильно колеблясь, трепал в пыль-
ном стекле лампадки мутным погибающим светом.
IV
У оврага, возле кривой избы, где ныряющая в пере-
лесок дорога чернела при луне навозом и выбоинами,—
стояла, поматывая головами, пара кобыл; подвязанный
к дуге колоколец тупо брякал, а мужик, расставив
ноги, затягивал мерзлый гуж. Тут же, по привычке
оглядываясь во все стороны, бросал в возок охапки сена
проезжий, поверх сена растянул ватное одеяло, устроил
выше, для головы, подушку и стал ходить от избы к возку
и обратно, нетерпеливо дергая головой. В мутной, холодно
осиянной дали темнел черный лес; черные, без огней,
избы, изгороди тянулись от леса к городу; тени, как сажа
на молоке, резали глаз. Две собаки лаяли за версту от
оврага, но так звонко, словно вертелись за спиной.
— Тпру-у,—подымая голову, зашипел мужик,—око-
леть тебе, нечистая сила, калека, падло несчастное. Тпрусь.
— Шевелись, борода, ехать надо, сказал проезжий,—
раньше смотреть надо было.
Мужик, молча тряхнув оглоблей, нахлобучил шапку,
потоптался, шмыгнул носом и свалился боком на облу-
чок, вытянув ноги, как неумеющие ездить верхом дамы,
а пассажир, колыхая возок, разлегся внутри и блеснул
спичкой, закуривая.
— Ну, тряси вожжами,—сказал он,—поехали.. Да
смотри, по деревням зайцем лупи, бутылка водки в кар-
мане, тебе отдам.
— Уж я такой,—деловито оживился мужик,—со
мной ничего., ничего, покойно, значит, сенца взял.
422
— Постойте,— запыхавшись, крикнул Ячевский. Он
подбежал из-за избы и, торопясь, смущенно улыбнулся,
заглядывая в возок.
— Это ведь вы... сейчас™ были там™ так вот я™
Он запнулся, и возбуждение его улеглось.
— Ах вы,— сказал пассажир,— что вы, пальцы от-
морозите, зачем пришли?
— Я,— снова заговорил Ячевский, покоряясь внезап-
ному чувству беспомощности, в котором задуманное
разом обмякло и перегорело,—я очень прошу меня
извинить, задерживаю, не можете ли вы™ наложенным
платежом русско-немецкий словарь, сделайте одолжение.
Горький стыд потопил его. В возке точками блестели
глаза.
«Зачем я все это говорю?—подумал Ячевский.—
Никакой словарь не нужен, и черт вас всех побери».
— Словарь? А какой?—нетерпеливо спросил проез-
жий, заворочался и прибавил:—Ну, хорошо, только это?
- Да, больше ничего, извините, тихо сказал Ячев-
ский.— Моя фамилия Ячевский. До востребования
— Прощайте,— раздалось из возка,—трогай.
Ячевский отошел в сторону, а коренная, тряхнув
дугой, рванула возок, и лошади побежали мелкой
рысью. Воровской дребезг колокольца рассыпался по
оврагу коротким эхом, на бугре, падая вниз, возок
скакнул, мужик занес кнутовище над головой, и снеж-
ный вихрь, брызнув из-под копыт, комьями полетел
в возок. Скрип полозьев, удаляясь, затих
Ячевский, растирая отмороженную щеку, долго смотрел
в перелесок, зяб и думал, что все, вероятно, к лучшему.
Он шел с целью просить неизвестного беглеца достать и
выслать ему хороший подложный паспорт; этому поме-
шали различные практические соображения.
«Бежать,—думал Ячевский, идя домой,—это, в сущ-
ности, не так просто, чего я? Шальная вспышка; сорвал-
ся, побежал™ русско-немецкий словарь, противно все
это. Два года — пустяки. И здесь люди живут».
Он спустился к занесенному снегом мостику; на
перилах его, вися грудью и подбородком, какой-то
захмелевший, без шапки, человек скользил, шаркая
ногами, и горько плакал навзрыд.
423
ГЛУХАЯ ТРОПА
I
Маленькая экспедиция, одна из тех, о которых не
принято упоминать в печати, даже провинциальной,
делала лесной переход, направляясь к западу. Кем
была снаряжена и отправлена экспедиция,—геологиче-
ским комитетом, лесным управлением или же частным
лицом для одному лишь ему известных целей,— неизве-
стно. Экспедиция, состоявшая из четырех человек, спе-
шила к узкой, глубокой и быстрой лесной реке. Был
конец июля, время, когда бледные, как неспавший
больной, ночи севера делаются темнее, погружая леса и
землю — от двенадцати до двух—в полную темноту.
Четыре человека спешили до наступления ночи попасть
к пароходу,— маленькому, буксирующему плоты, судну;
речная вода спала, и это был тот самый последний
рейс, опоздать к которому равнялось целому месяцу
странствования на убогом плоту, простуде и голодов-
кам. Пароход должен был отвезти людей — в большой,
промышленный город, где есть мыло, парикмахерские,
бани и все необходимое для удовлетворения культурных
привычек — второй природы человека. Кроме того, путе-
шественников с весьма понятным нетерпением ждали
родственники.
Лес,— тихий, как все серьезные, большие леса, с не-
скончаемыми озерами и ручьями, давно уже приучил
участников экспедиции к замкнутости и сосредоточен-
ному молчанию. Шли они по узкой, полузаросшей брус-
никой и папоротником, тропке, пропитанной линялыми
глухарями, зайцами и охотниками. По манере нести
ружье угадывался, отчасти, характер каждого. Штуцер
бельгийской фирмы висел на прочном ремне за спиной
Афанасьева, не болтаясь, словно прибитый гвоздями;
Благодатский нес винтовку впереди себя, в позе челове-
ка, всегда готового выстрелить,— это был самозабвен-
ный охотник и любитель природы; скептик Мордкин
тащил шомпольное ружье под мышкой, путаясь стволом
в кустарнике; последний из четырех, с особенным, раз
навсегда застывшим на лице выражением спохвативше
424
гося на полуслове человека,— не давал своему оружию
покоя: он то взводил курок, то вновь опускал его,
вскидывал ружье на плечо, тащил за ремень, перекла-
дывал из левой руки в правую и наоборот; звали его
Гадаутов. Он шел сзади всех, насвистывал и курил.
Дремучая тропа бросалась из стороны в сторону,
местами совершенно исчезая под слоем валежника,
огибая поляну или ныряя в непроходимый бурелом, где
в крошечных лучистых просветах розовели кисти сморо-
дины и пахло грибом. Лиственница, ель, пихта, красные
сосны, а в мокрых местах—тальник,— шли грудью
навстречу; под ногами, цепляясь за сапоги, вздрагивали
и ломались сучья; гнилые пни предательски выдержи-
вали упор ноги и рушились в следующий момент;
человек падал.
Когда свечерело и все, основательно избив ноги,
почувствовали, что усталость переходит в изнеможе-
ние,— впереди, меж тонкими стволами елей, показалась
светлая редина; глухой ропот невидимой реки хлынул
в сердца приливом бодрости и успокоением. Первым на
берег вышел Афанасьев; бросив короткий взгляд вперед
себя, как бы закрепляя этим пройденное расстояние, он
обернулся и прикрикнул отставшим товарищам:
— Берем влево на пароход!
Все четверо, перед тем как тронуться дальше, оста-
новились на зыбком дерне изрытого корнями обрыва.
Струистая, черная от глубины русла и хмурого неба
поверхность дикой реки казалась мглой трещины: гоня-
ясь за мошкарой, плавали хариусы; тысячелетняя жуть
трущоб покровительственно внимала человеческому ды-
ханию. Ивняк, закрывая отмели, теснился к реке, он
напоминал груды зеленых шапок, разбросанных лесови-
ками в жаркий день. Противоположный, разрушенный
водой берег был сплошь усеян подмытыми, падающими,
как смятая трава, чахлыми, тонкими стволами.
— Никогда больше не буду курить полукрупку,—
сказал Гадаутов.— Сале мезон, апизодон, гвандилье;
варварский табак, снадобье дикарей. Дома куплю пол-
фунта за четыре рубля. Барбезон.
Его особенностью была привычка произносить с
окончанием на французский лад бессмысленные, выду-
манные им самим слова, мешая сюда кое-что из ино-
425
странных словарей, засевшее в памяти; вместе это
напоминало сонный бред француза в России.
— Прекрасно,— отвечая на свои мысли, сказал Мор-
дкин.—Поживем—увидим.
Постояв, все двинулись берегом. Справа, неожиданно
показываясь и так же неожиданно исчезая, прорывался
сквозь ветки сумеречный блеск реки; изгибаясь, крутясь,
делая петли, тропинка следовала ее течению. Временами
на ягоднике, треща жирными крыльями, взлетала тетер-
ка, беспокойно кричали дрозды, затем снова наступала
тишина, баюкающая и тревожная. Благодатский увидел
белку; она скользила по стволу сосны винтом, показывая
одну мордочку. Когда прошел еще один короткий лесной
час, и все кругом, затканное дымом сумерек, стало неяс-
ным, растворяющимся в преддверии тьмы, и сильнее
запела мошкара, и небо опустилось ниже, Афанасьев
остановился. Наткнувшись на него, перестали шагать
Благодатский, Мордкин и Гадаутов, Афанасьев сказал:
— Мы заблудились.
II
Он сказал это не возвышая голоса, коротко, словно
отрубил. Тотчас же все и сам он испытали ощущение
особого рода—среднее между злобой и головокружени-
ем. Конец пути, представляемый до сих пор где-то
поблизости, вдруг перестал даже существовать, исчез;
отбежал назад, в сторону и исчез. После недолгого
молчания Мордкин сказал:
— Так. Излишняя самонадеянность к этому и при-
водит. Это все левые Афанасьевские тропинки.
— «Левые» тропинки,—возразил Афанасьев, резко
поворачиваясь к Мордкину—открыты не мною. Марш-
рут записан и вам известен. От Кушельских озер по
езженой дороге четыре версты; тропинками же—семь
поворотов влево, один направо, и еще один влево, к
реке. Чего же вы хотите?
— Это значит, что мы где-то сбились,— авторитетно
заявил Благодатский.—А где же пароход?
— Черт скушал,—сказал Гадаутов.—Может быть,
позади, может быть, впереди. Мы шли верно, но где-то
426
один из семи прозевали, пошли прямо. Куда мы при-
шли? Я не знаю—Пушкин знает! Пойдем, как шли,
делать нечего. Нет, погодите,—крикнул он вдруг и
покраснел от волнения, ей-богу, это место я знаю. Ходил
в прошлом году с Зайцевым. Видите? Четыре дерева
повалились к воде? Видите?
— Да,— сказал хор.
— Карамба. Оппигуа. Недалеко, я вам говорю, неда-
леко, даже совсем близко.—Уверяя, Гадаутов резко
жестикулировал.—Отсюда, прямо, как шли, еще с вер-
сту,— не больше. Я помню.
Он выдержал три долгих, рассматривающих его в
упор, взгляда и улыбнулся. Он верил себе. Афанасьев
покачал головой и пошел быстро, не желая терять
времени. Гадаутов шел сзади, жадно и цепко осматрива-
ясь. Место это казалось ему одновременно знакомым и
чуждым. Глинистая отмель, четыре склоненные к воде
дерева™ Он рылся в памяти. Миллионное царство лесных
примет, разбросанных в дебрях, осадило взвихренную его
память ясно увиденными корягами, ямами, плесами, гаря-
ми, вырубками, остожьями, дуплами: собранные все вме-
сте, в ужасающем изобилии своем, они составили бы
новый сплошной лес, полный тревожного однообразия.
Черная вода справа открывалась и отходила, побле-
скивала и пряталась за хвойной стеной; от ее обрыви-
стых берегов и мрачных стрежей веяло скрытой угро-
зой. Через несколько минут Гадаутов снова увидел
четыре тонкие ели с вывернутыми корнями — двойник
оставленной позади приметы. А далее, как бы издева-
ясь, потянулся берег, сплошь усыпанный буреломом;
подкошенные водой и ветром стволы нагибались подоб-
но прутьям, и трудно было отличить в этих местах один
аршин берега от соседнего с ним аршина—все было
похоже, дико и зелено.
— Куда мы идем?—спросил Мордкин, оборачивая
к Гадаутову лицо, вымазанное грязным потом пополам
с кровью раздавленных комаров.—Парохода нет и не
будет!—Он взмахнул ружьем и едва не швырнул его на
землю.—Я ложусь спать и не тронусь с места. Я более
нс моту идти, у меня одышка! Как хотите..
Излив свое раздражение, он хлопнул рукой по
вспухшей от укусов шее и, шатаясь на дрожащих
427
ногах, тихо пошел вперед. Гадаутов, не отвечая Морд-
кину, исчез где-то в стороне и, наполняя лес медвежьим
треском, вернулся к товарищам. Лицо его дышало
светлой уверенностью.
— Если бы не моя память,—сказал он, тоскливо
чувствуя, что лжет или себе, или другим,— то, клянусь
мозолями моих ног, не знаю, что стали бы делать вы.
Поперечный корень под моими ногами, выгнутый крен-
делем, то же, что пароход. Это место я помню. Мы скоро
придем.
Искренний его тон смыл расцветающие на бледных
лицах кривые улыбки. Ему никто не ответил, никто не
усомнился в его словах: верить было необходимо, сомне-
ние не имело смысла. Глухие сумерки подгоняли людей;
обваренные распухшие ноги ступали как попало, вихля-
ясь в корнях; угорелые от страха и изнурения, четыре
человека шли версту за верстой, не замечая пройденно-
го; каждое усилие тела напоминало о себе отчетливой
болью, острой, как тиканье часов в темной комнате.
— Пришли,—сонным голосом произнес Мордкин и
отстал, поравнявшись с Гадаутовым. Гадаутов прошел
мимо, но, чувствуя на спине тяжесть, отскочил в сторону,
а Мордкин скользнул по его плечу и плашмя упал в
кусты, согнувшись, как белье на веревке; это был обморок.
— Эй,— сказал Гадаутов, чуть не плача от утомле-
ния и испуга,— остановитесь, бараны, потеряем полчаса
на медицину и милосердие! Он упал сзади меня. Анафема!
Ш
Идти за водой не было ни у кого сил. Афанасьев,
положив голову Мордкина себе на колени, бесчеловечно
тер ему уши; Мордкин вздохнул, сел, помотал головой,
всхлипнул нервным смешком, встал и пошел. Через пять
шагов Афанасьев схватил его за руку, взял за плечи и
повернул в другую сторону. Очнувшись, Мордкин пошел
назад.
— Скоро придем,— тихо сказал Гадаутов.—Темно,
это пустяки; держись берегом у воды. Вы знаете, чем я
руководствуюсь? Рядом стоит двойной пень, я шел тут
в прошлом году.
428
Все спуталось в его голове. Иногда казалось ему, что
он спит и сквозь сон, стряхивая оцепенение, узнает
места, но тут же гасла слабая вера, и отчаяние зажи-
мало сердце в кулак, наполняя виски шумом торопли-
вого пульса; однообразие вечернего леса давило суровой
новизной, чуждой давним воспоминаниям. Время от
времени, разлучив в чаще прихотливой изгиб дерева
или очень глубокую мургу,— он как будто припоминал
их, думал о них мучительно, сомневаясь опять. На ходу,
задыхаясь и выплевывая лезущих в рот мошек, он
устало твердил:
— Как я вам говорил. Вот бревно в иле. Осталось,
я думаю, не совсем много. Скоро придем.
Один раз в ответ на это раздался истерический
взрыв ругательства. Все шли быстро и молча; срываясь,
шаг переходил на бег, и за тем, кто бежал, пускались
бежать все, не рассуждая и не останавливаясь. Слепое
стремление вперед, как попало и куда попало, было для
них единственным, самым надежным шансом. Сознание
вытеснялось страхом, воля — инстинктом, мысль—ле-
сом; словесные толчки Гадаутова напоминали удар
кнута; смысл его восклицаний отзывался в измученных
сердцах таинственным словом: вот-вот, здесь-здесь, сей-
час-сейчас, там-там.
Никто не заметил, как и когда исчез свет. Мрак
медленно разбил его на ничтожные, слабые клочки,
отсветы, иглы лучей, пятна, теплящиеся верхушки де-
ревьев, убивая, одного за другим, светлых солдат Дня
Мгла осела в лесную гладь, сплавила в яркую черноту
краски и линии, ослепила глаза, гукнула филином
и притихла.
Идти так, как шли эти люди дальше, можно только
раз в жизни. Разбитый, истерзанный, с пылающей голо-
вой и пересохшим горлом, двигался человек о четырех
головах, на четвереньках, ползком, срываясь, тыкаясь
лицом в жидкую глину берега, прыгая, давя кусты, ломая
плечом и грудью невидимые препятствия, человек этот,
лишенный человеческих мыслей, притиснутый тоской и
отчаянием, тащил свое изодранное тело у самой воды еще
около часа. Сонное журчание реки перебил голос:
— Кажется, сейчас мы будем на месте. Еще немного,
еще!
429
Это сказал Гадаутов, усиливаясь сделать еще шаг.
Руки и колени не повиновались ему. Затравленный тьмой,
он упал, сунулся подбородком в землю и застонал.
В этот момент, оглушая четырехголового человека
потрясающим холодом неожиданности, нечеловеческий,
пронзительный вой бросился от земли к небу, рванул
тьму, перешел в певучий рев, ухнул долгим эхом и смолк.
Крики с берега, ответившие гудку парохода, пре-
взошли его силой сумасшедшей радости и жутким,
хриплым, родственным голосом зверей. Падая на мости-
ки, но пытаясь еще пустить в ход подгибающиеся
колени, Гадаутов сказал:
— Я говорил. И никогда не обманываю. Же пруа
д’аржан.
«ОНА»
I
У него была всего одна молитва, только одна. Раньше
он не молился совсем, даже тогда, когда жизнь вырывала
из смятенной души крики бессилия и ярости. А теперь,
сидя у открытого окна, вечером, когда город зажигает
немые, бесчисленные огни, или на пароходной палубе
в час розового предрассветного тумана, или в купе ваго-
на, скользя утомленным взглядом по бархату и позолоте
отделки—он молился, молитвой заключая тревожный
грохочущий день, полный тоски. Губы его шептали:
«Не знаю, верю ли я в тебя. Не знаю, есть ли ты.
Я ничего не знаю, ничего. Но помоги мне найти ее. Ее,
только ее. Я не обременю тебя просьбами и слезами
о счастье. Я не трону ее, если она счастлива, и не
покажусь ей. Но взглянуть на нее, раз, только раз,—
дозволь. Буду целовать грязь от ног ее. Всю бездну
нежности моей и тоски разверну я перед глазами ее. Ты
слышишь, господи? Отдай, верни мне ее, отдай!»
А ночь безмолвствовала, и фиакры е огненными
глазами проносились мимо в щелканье копыт, и в жутком
ночном веселье плясала, пьянея, улица. И пароход бежал
в розовом тумане к огненному светилу, золотившему
горизонт. И мерно громыхал железной броней поезд,
стуча рельсами. И не было ответа молитве его.
Тогда он приходил в ярость и стучал ногами и пла-
кал без рыданий, стиснув побледневшие губы. И снова,
тоскуя, говорил с гневом и дрожью:
— Ты не слышишь? Слышишь ли ты? Отдай мне ее,
отдай!
В молодости он топтал веру других и смеялся
веселым, презрительным смехом над кумирами, бессиль-
ными, как создавшие их. А теперь творил в храме души
своей божество, творил тщательно и ревниво, создавая
кроткий, милосердный образ всемотущего существа. Из
остатков детских воспоминаний, из минут умиления
перед бесконечностью, рассыпанных в его жизни, из
церковных крестов и напевов слагал он темный мило-
сердный облик его и молился ему.
Миллионы людей шли мимо, и миллионы эти были
не нужны ему. Он был чужой для них, они были для
него—звук, число, название, пустое место. Один чело-
век ему нужен, один желанен, но не было того человека.
Все многообразие лиц, походок, сердец и взглядов для
него не существовало. Один взгляд был нужен ему, одно
лицо, одно сердце, но не было того человека, той
женщины.
Печальная ласка сумерек изо дня в день одолевала
его лицо с закрытыми глазами и голову, опущенную
на руки. Вечерние тени толпились вокруг, смотрели
и слушали мысли без слов, чувства без названия, обра-
зы без красок.
Открывались глаза человека, спрашивая темноту
и образы, и мысли без слов толпились в душе его.
Тогда говорил он словами, прислушиваясь к своему
голосу, но одиноко звучал его голос. А мысли без слов
и образы опережали слова его и, клубом подкатывая
к горлу, теснили дыхание. И тени сумерек слушали его
жалобу, росли и темнели.
— Я один, родная, один, но где ты? Не знаю.
Каждый день бегут мимо меня вагоны с освещенными
окнами, люди видны в окнах, они поют, смеются или
едят. Но тебя нет с ними, родная!
431
И пароходы, гиганты с бесчисленными глазами, при-
стают в гавани каждый день, там, где ослепительно
горит электричество и движется плотная, черная толпа.
Сотни людей идут по сходням, радуются и грустят, но
тебя нет с ними, родная!
Грохочут улицы, вывески ресторанов сверкают, как
диадемы, и катит людские волны безумный город. Мо-
лодые и старые, мужчины и женщины, школьники и
проститутки, красавицы и нищие идут мимо, толкают
меня и смотрят, но нет тебя с ними, родная!
Я ищу и хочу тебя, хочу ласки твоей, хочу счастья.
Я уже не помню, как смеешься ты. Я забыл запах твоих
волос, игру губ. Я найду тебя. Я бегу за каждой
женщиной, похожей на тебя, и, нагнав, проклинаю ее.
Жажда томит меня, и высохла моя грудь, но нет тебя.
Отзовись же, найдись. Сядь на колени ко мне, щекой
прижмись к моему лицу и смейся как раньше, золотом
солнца, радостью жизни. Я укачаю, убаюкаю тебя на
руках, распущу твои волосы и каждый отдельный
волосок поцелую. Я спою тебе песенку, и ты уснешь.
Шли минуты, часы, и звонко бегал маятник, отбивая
секунды в живой, мучительной тишине. А он все сидел,
очарованный страданием, качаясь из стороны в сторону.
И вот из страшной, черной глубины души кто-то, на
блоках и цепях, начинал подымать груз невероятной
тяжести. От усилий неведомого существа кровь прили-
вала к вискам, стучала и говорила торопливым, безум-
ным шепотом. А тоска металась, острыми крыльями
била в сердце, готовое лопнуть, как гуттаперчевый шар.
А груз подымался, скрипя, все выше, и медленно прес-
совал грудь, выгоняя воздух из легких, и ворочался там
острыми гранями.
Он сжимал руками голову и, с дрожью напрягая
тело, гнал прочь нечеловеческую тяжесть. А груз —
воспоминание—все рос, двигаясь, как лавина и звенел
забытыми словами, розовым смехом, радостью смущен-
ных ресниц. Он кричал:
— Не хочу! Не надо!
Но каждый раз, обессиленный, снова и снова видел
во весь рост то, что бывает однажды, что не повторится
ни с ним, ни с кем, никогда,.
432
II
В саду темно, сыро и хорошо. Три дня он не виделся
с ней и теперь пришел трепещущий, довольный и
робкий. Под их ногами хрустел песок, и казалось в
темноте, что она улыбается, смеется над его любовью,
видит ее и думает. От этого волнение еще больше
мучило его, и тягостным становилось молчание.
Они сели: он отодвинулся от ее колен, боясь, что
прикосновение взволнует его любовь и бессвязными,
тяжелыми словами вырвется наружу. Тогда надо будет
уйти. Кончится все, и нельзя больше будет видеть ее.
Так думал он за пять минут перед самым счастливыми
минутами своей жизни.
— Я вчера ждала вас,—сказала девушка,— третье-
го дня ждала, и сегодня. Но вы не приходили. Разве
так поступают с друзьями?
Ласковое ожидание слышалось в ее голосе, а ему оно
казалось насмешкой, и от этого горькое, обидное чувст-
во мешало дышать. Поборов волнение, он грубо и раз-
дражительно сказал ей:
— Зачем ждали. Разве не все равно вам?
В темноте он почувствовал, как лицо девушки по-
бледнело и сделалось замкнутым от его грубости, как
глубокими и печальными стали глаза. Помолчав немно-
го, она сказала с трудом:
— Если вы_. я не знаю. Если вам все равно—
конечно-. Пройдемтесь. Скучно сидеть.
Но уже жалость к себе, к ней, раскаяние и умиление
перед своей любовью охватили его. Не зная сам, как—
он взял ее руки — горячими и бесконечно милыми были
маленькие, тонкие пальцы—и сказал, сперва мысленно,
а потом вслух:
— Милая! Милая! Простите меня!
Настало молчание. Казалось, что ему не будет конца.
Но уже близилось могучее биение радости. Играла ли в
это время музыка, пел ли кто — он не помнит. Кажется,
стало светло и тягостно-сладко. Она не отняла своих рук,
и он сам благоговейно и осторожно выпустил ее пальцы.
Стучало ли его сердце, пел ли кто—он не помнит.
И девушка —его возлюбленная, его радость, встала,
и он — без слов, понимая каждое ее движение, пошел за
438
ней, в ее комнату, и там долго, со слезами смотрел,
смотрел на ее раскрасневшееся лицо, ставшее вдруг
близким-близким, бесконечно простым и добрым. Она
смеялась и говорила, а кружево на ее груди трепетало,
как бабочка.
— Скажите мне: «Я люблю вас!»
Он повторял, стыдливо и смущенно:
— Я люблю вас! Люблю вас! Нет—тебя люблю!..
Она засмеялась, отвернувшись, а он смотрел на ее
плечи, вздрагивающие от смеха, на край розового,
маленького уха, обвитого русой прядкой волос. Как-то
он подошел к ней, обнял сзади за плечи и шею
и вздрогнул от прикосновения теплого, трепетного тела.
Она крепко прижалась маленьким, круглым подбород-
ком к его руке и глядела прямо перед собой, в стену,
счастливыми, нервно-блестящими глазами. А он спросил:
— Можно мне обнять тебя?
Она засмеялась еще сильнее неслышным, коротень-
ким смехом. Засмеялась оттого, что он такой смешной:
сперва обнял, а потом уже спросил позволения.»
Ш
Так сидел он часами, но груз страшной тяжести
висел в его душе с бледным лицом и шутливо-ласковым
взглядом. Тогда он вставал и шел в темные извилистые
закоулки города, где пьяное мерцание красных фонарей
с разбитыми стеклами освещает грязные булыжники и
тонет в блестящих, вонючих лужах. За столиками, где
пируют матросы со своими возлюбленными и хриплый
хохот заглушает ругательства и женский плач, садился
и он, пил вино, смотрел и слушал, как страшный груз
опускается ниже, а лицо девушки с русыми волосами
тонет в клубах едкого табачного дыма.
Вверху медленно двигалась ночь, звезды описывали
полукруг с востока на запад, и розовый рассвет при-
двигал сонное лицо свое к разбитым, подслеповатым
окнам кабака. Говор вокруг становился тише, ниже
опускались к столам опьяневшие тела, и лохматые,
рыжие головы ложились на плечи подруг. А его тело
становилось чужим и казалось ему, что голова живет
434
отдельно от тела, бросая тупые крохи сознания в
бледную полумглу.
Или он заходил в рестораны, где красивые, сверка-
ющие зеркала неутомимо повторяли движения седого
человека с молодым, загорелым лицом. На мраморных
столиках белели девственно чистые скатерти, сверкая
снежными изломами складок, румянец плодов алел в
хрустальных вазах, и море яркого света дрожало в
звуках бесшабашных мелодий огненными, острыми точ-
ками. Огромные, цветные шляпы женщин с нахальными
улыбками колебались вокруг. А люди в черном целова-
ли их руки, красные тубы, полные плечи, вздрагивая и
пьянея от удовольствия.
И снова сонный рассвет придвигал розовое лицо свое
к матовым узорным окнам и восковыми, мертвенными
тенями покрывал лица людей. В свете наступающего
дня они казались призраками, обрывками сна, уродли-
выми и жалкими. Блестело последнее золото, последние
посетители в смятых манишках, шляпах, сдвинутых на
затылок, расплачивались и уходили, а он сидел, и пус-
тым казался ему наступающий день, пустым и ненуж-
ным, как бутылки, стоящие на столе. Дыханием его
было страдание, и молитвой была тоска его.
IV
С тех пор прошло пять лет.
Пять лет прошло с того дня, когда он в первый раз
обнял ее и сказал: «Можно обнять тебя?» Пять лет.
Из крепости он вышел седой. Ни письма, ни привета
он не получил за эти три года, ничего. Его содержали,
как важного государственного преступника, и ни одно
известие о ней не всколыхнуло его сердце. Людям,
посадившим его в тюрьму, не было дела до его страда-
ний; они служили отечеству.
О жизни своей в эти три года он всегда боялся
вспоминать и с ужасом приговоренного к смерти вска-
кивал ночью с постели, когда снилось, что он снова в
тюрьме. Помнил только, что с грустью мечтал о пытках
тела, существовавших в доброе старое время, и жалел,
что не может своим изорванным, окровавленным телом
436
купить свидание с ней. Раньше это было можно, в то
доброе старое время.
Когда его выпустили, оправданного, он стал искать
ее. Огромность задачи не поставила его в тупик. Но
следы ее исчезли, и никто не мог сказать ему, где она.
В мире людей, среди которых он жил, связи и знаком-
ства непрочны, как самая жизнь этих людей. Приходят
одни, уходят, приходят другие и снова бесследно теря-
ются в шуме и холоде жизни. Исчезают, как ночная
роса в утренний час.
Но упорно, неотступно, как мученик — смерть, как
ученый — великую идею, он искал ее, день за днем,
месяц за месяцем, разъезжая по городам, за границей,
везде, где мог ожидать встретить ее. Но не было того
человека, той женщины.
Он спрашивал ее везде, в отелях, гостиницах, адрес-
ных столах и клубах, библиотеках и союзах. Кельнеры
и гарсоны, половые и чичероне вежливо выслушивали
его, когда, стараясь казаться хладнокровным и рассе-
янным, он спрашивал их, прислушиваясь к ответу всем
телом, с тоскою и ужасом:
— Скажите, здесь не останавливалась Вера N? Из
России? Она из России, русская.
В лице людей, слушавших его, мелькало озабоченное,
деловитое выражение. Они бежали куда-то, рылись в
больших книгах с золотыми обрезами, в кипах листков
и журналов, и каждый раз, бегая глазами по его
загорелому лицу и седым волосам, говорили виновато-
ласковым голосом:
— Вера N. Нет, мсье. Госпожи с этой фамилией
у нас не было.
Чем дальше спрашивал он, тем труднее становилось
говорить чужим, равнодушным людям имя, священное для
него. И начинало казаться, что тайна его уже не тайна,
что выползла она из сокровенных тайников и неслышной
тенью стелется по земле, из уст в уста, из мозга в мозг,
передавая его муку, его любовь. С ненавистью смотрел
он тогда в зеркало на свое лицо, проклиная измучен-
ные, угрюмые черты, не доверяя им, как скряга слугам,
берегущим сокровище. Если б лицо его стало каменной
маской — ему было бы легче. Тогда ни один мускул, ни
одно дрожание век не выдали бы тоски его. Все труднее
436
было ему спрашивать о ней, и казалось, что смех
дрожит в глазах людей, отвечавших ему, что знают они
его тайну и носят из дома в дом, хватая грязными
пальцами,—сокровище, его любовь и молитву.
Шло время, весна пестрела цветами, лето синело и
ширилось, желтела плакучая осень, стыла и серебри-
лась зима. Но не было того человека, той женщины.
Где ты? Где ты? Я распущу твои волосы, я слезами
омою их. Слезами чистыми, как любовь, как тоска моя
Я буду целовать следы ног твоих...
V
Иногда он приводил к себе женщину и запирался
с ней. Являлись слуги, ставили на стол все, что требо-
вала она, часто голодная и нетрезвая, и скромно уходи-
ли, неслышно ступая мягкими, дрессированными шага-
ми. Он пил, оглушая себя, женщина садилась против
него, охорашиваясь и оголяя локти. Снимала шляпу
с цветными, красивыми перьями, трепала его по щеке
и говорила:
— Давай чокнемся. Ты, душечка, сердитый? Отче-
го так?
Но он молчал, а женщина смеялась др§увеличенно
громко, думая, что не нравится ему. Садилавь к нему на
колени и двигалась телом, стараясь зажечь кровь.
Наливала ему и себе, он пил и слушал, как падают за
окном дождевые капли. Иногда смотрел на нее и
говорил:
— Зачем ты сняла шляпу? Она тебе к лицу.
— Я люблю рыбу под белым соусом,— говорила
женщина.— Не надеть ли мне еще калоши, дружочек?
Я в комнате не ношу шляп.
Потом он брал ее за руки и долго молча целовал их
Она сидела тихо, но вдруг, вырываясь, вскрикивала
обиженным, визгливым голосом:
— Ревет! Вот дурак!
— Не нужно».— бормотал он, качая головой, полной
кошмарного бреда.— Не нужно. Разве ты—она?
Шли минуты, часы; женщина, пьянея, прижималась
к нему все крепче и болтала без умолку, хохоча,
437
вскидывая вверх толстые ноги в ажурных чулках. Он
становился перед ней на колени и просил робким,
умоляющим шепотом:
— Погладь меня... Ну, погладь же„. Приласкай..
Крепче, крепче обними меня. Вот так. Еще крепче.
Милый я,—милый, да?.
Она заливалась звонким неудержимым хохотом,
сверкая зубами, и тормошила его, крепко стискивая
полными, нагими руками шею человека с загорелым
лицом. Слова ее прыгали по комнате, отскакивая от его
сознания, возбужденные, громкие:
— Ах ты, мой старичок! Бедняжка! Есть же такие
на свете, господи!.
Кто-то гасил свет: темнота обнимала их, и в темноте
он покрывал голое, горячее тело поцелуями, безумными
и нежными, как счастье. Прижимался к ней. Терся
лицом о лицо, трепеща от тоски и боли. Зарывал лицо
в темные, пахучие волосы и думал, что это она, его
возлюбленная, его радость.
Ночь шла, и ширилась, и закрывала стыдливым
покровом опустошенную душу пьяного человека, и несла
отдых красивой, продажной женщине. И снова розовый
рассвет придвигал сонное лицо свое к занавескам,
одевая мертвенным светом спящих людей. День идет
равнодушный и шумный. День за днем рождается и
умирает, но нет ее. Но нет того человека, той женщины.
VI
Улицы становились пустыннее, глуше; торопливо
стучали шаги одиноких прохожих. Откуда-то и как
будто со всех сторон двигался отдаленный грохот эки-
пажей, катившихся на людных улицах В окнах, бле-
стевших скупым светом, скользили тени людей, и мир,
скрытый стеклами, убогий внутри, с улицы казался
таинственным и глубоким.
С тех пор, как он вышел из веселого и громадного
подъезда, прошел, вероятно, час. Двигаясь во всевозмож-
ных направлениях, пересекая площади и пустыри, тер-
пеливо проходя длинные улицы и угрюмые переулки, он
изредка останавливался, соображая, что сбился с доро-
438
ги, затем опускал голову и, моментально забывая, где
он,—шел снова, без определенного плана, без цели,
погруженный в глубокое раздумье. Прохожие уступали
ему дорогу, так как он не уступал ее никому, даже
женщинам, потому что не видел их. Ноги устали,
болели ступни и сгибы колен, он чувствовал, но не
сознавал этого. Нищий, попросивший у него милостыни,
получил в ответ:
— Не знаю. Я забыл часы дома.
Неожиданно, поворачивая за угол, в безмолвии и
темноте вечерней улицы, он заметил кучку людей,
толпившихся на ярко освещенном тротуаре, и тут же
забыл о них. Через несколько шагов ему крикнули
прямо в лицо хриплым и назойливым голосом:
— Приглашаю господина взять билет! Франк, франк,
только один франк! Все новости Америки и Парижа!
Как человек, разбуженный внезапным, грубым толч-
ком, он вздохнул, поднял голову и осмотрелся
Прямо перед ним, на шестах, украшенных лентами и
флагами, висела холщовая вывеска, освещенная элект-
рическим светом. На ней было написано красными,
затейливыми буквами, по белому фону: «Театр». Слева и
справа этого слова чернели грубо нарисованные руки в
манжетах с указательными пальцами, протянутыми к
буквам вывески. У широких, распахнутых дверей доща-
того здания, испачканного обрывками афиш, висел лист
белой бумаги. Он подошел и стал читать.
«Неожиданное приключение». «Добывание мрамора в
Карраре». «Индейцы и Ков-Бои».„
Кругом теснились мальчишки и толкали его,, засмат-
ривая в лицо. Усталость одолевала его. Человек, кривой
на один глаз, в рыжем котелке и клетчатом кашне
ходил по тротуару, мокрому от дождя, выкрикивая
безразличным гортанным голосом:
— Один франк! Только один франк! Начинается!
Спешите и удивляйтесь! Все новости, все новости!
Франк!
Колокольчик в его пальцах неутомимо дребезжал
мелким, бессильным звоном. Человек с загорелым лицом
подошел к прилавку и купил билет у сонной, толстой
женщины с напудренными плечами. Отодвинув драпи-
ровки, он сделал несколько шагов и сел на стул.
439
Вокруг сидело десять—двенадцать человек, преиму-
щественно рабочие и мелкий торговый люд. Они сидели
согнувшись, зевая и усиленно рассматривая разноцвет-
ные плакаты, развешанные на стенах, обитых зеленой с
красными полосами материей. Перед экраном сидел
тапер, старик с красным носом и артистически-длинны-
ми серыми волосами. Его тщедушная фигура в изношен-
ном сюртуке сотрясалась от ударов , по клавишам, из-
влекая жалкие, прыгающие звуки танца.
За стеной еще раз продребезжал колокольчик и
внезапно погас свет. Маленькая девочка с большими
глазами громко и таинственно сказала матери:
— Мама, они хотят спать? •
— Тсс!—сказала болезненная женщина, ее мать.—
Сиди смирно.
— Петушки,—сказала девочка, увидя появившуюся
на экране фабричную марку.— Мама, петушки?
Но петушки скрылись. Серая улица с серыми домами
и серым небом встала перед глазами зрителей. Беззвуч-
ная, теневая, серая жизнь скользила по ней. Издалека
двигались экипажи, конки, росли, делались огромными
и пропадали.
Шли люди с корзинами, покупками, смеялись серыми
улыбками, кивали, оглядывались. Бежали собаки и
лаяли беззвучным лаем. Казалось, что внезапная глухо-
та поразила зрителя. Движется жизнь, но беззвучна
она и мертва, как загробные тени.
Из кондитерской вышел мальчик и, весело подпры-
гивая, направился с корзиной, полной пирогов, к под-
жидавшему его маленькому товарищу-трубочисту. Они
идут, жадно уничтожая пироги заказчика, довольные и
счастливые.
Едет автомобиль. Шофер не видит, что маленький
сорванец уже примостился сзади между колес и весело
болтает босыми ногами, вздымая пыль.
— Он поехал,— сказала девочка и тронула за плечо
мать.—Мама, он поехал, тот мальчик!-
— Молчи,— сказала женщина.—А то придет трубо-
чист и унесет тебя.
Идут люди, смотрят вслед уезжающему сорванцу
и смеются. Женщина в большой соломенной шляпке с
мешочком в руках остановилась, оглядывается и емот-
440
рит, как невидимый зрителю фотографический аппарат
записывает биение жизни.
VII
Он вскочил, зарыдал, крикнул и бросился вперед,
теряя сознание.
— Она!
Она—его солнце, его жизнь. Родная! Ее грустная, ми-
лая улыбка. Ее лицо, похудевшее, тонкое. Движения! Все!
Она — схваченная игрой света. Прямо в душу смот-
рят ее глаза, в его потрясенную, задыхающуюся душу.
Тень от шляпки упала на его лицо. Остановилась! Пошла!
Долгий, путающий крик убил тишину и потряс стены
театра. Он бросился, побежал к ней, уронив шляпу,
расталкивая прохожих, побежал, задыхаясь с лицом,
мокрым от слез. Десять, пятнадцать шагов расстояния-
— Вера! Вера!
Женщина обогнула решетку сада и остановилась,
удивленная криком. Он догнал ее, сотрясаясь от плача,
взял на руки, поднял как ребенка, поцеловал..
Она испугалась, побледнела... Узнала! Узнала. При-
жалась к нему. Безумие счастья, жгучего, как нестер-
пимая боль, развернуло свои крылья, осенив их. Все
утонуло, пропало. Только они — их двое...
Кто-то схватил сзади и грубо потянул в сторону. Он
обернулся, слепым, пораженным взглядом обвел улицу
и чужих перепуганных людей, отрывавших его от чуда,
сокровища и молитвы.
Огненный снег завертелся перед глазами, и кто-то
огромный, тяжелой гирей ударил в сердце. Стало темно.
Два маленьких рыжих петуха выскочили по бокам,
сверкнули красными, косыми глазами и исчезли. По-
плыл тягучий, долгий звон, усилился, стих и замер.
Когда потащили к выходу тело, ставшее вдруг таин-
ственным и враждебным для всех этих живых, перепу-
ганных людей,— маленький, горбоносый субъект с гряз-
ным галстуком и черными глазами сказал человеку,
звонившему в колокольчик:
— Я заметил его еще раньше... Он не взял сдачи—
вы подумайте—с пяти франков!..
441
ТИХИЕ БУДНИ
I
Евгения Алексеевна Мазалевская приехала на лето
в деревню к родственникам. Это были ее дядя и тетка
по мужу, жена его. Мать девушки умерла, когда дочери
минуло шесть лет, отец же, директор гимназии, жил в
Петербурге, один. Он был человек желчный и жестокий,
нетерпимый к чужому мнению, честолюбивый и резкий,
странное соединение бюрократа и либерала. По отноше-
нию к дочери он был настоящим Домби, хотя славян-
ская кровь мешала ему выдерживать эту марку вполне.
Несомненно, что девушку он любил, так же, как и она
его, но с его стороны любовь была раздражительная и
деспотическая, требующая подчинения своим взглядам;
с ее—простая, но замкнутая и гордая, так как старик
никогда почти не высказывался прямо, а лишь замыс-
ловатыми, похожими на ребус намеками, и мог приве-
сти кого угодно в исступление неожиданными поворо-
тами от скупой мягкости к беспричинному или, по
крайней мере, невыясненному озлоблению. Это были
тяжелые, обидные для молодой девушки отношения.
Причина их крылась, конечно, в характере отца, но
причина эта, как и внутренняя его жизнь, для Евгении
были секретом. Ее постоянно тянуло к отношениям
простым и сердечным, но многие впечатления жизни
сложились так, что, утратив ясную непосредственность
души, она стала замкнутой и пугливой, внутренне
умолкла, как оторопевший от неожиданного оскорбле-
ния человек, и проходила жизнь с печальным недовери-
ем к ней, стараясь быть в стороне. '
Разумеется, эта бледная городская девушка с удоволь-
ствием ушла на время от тяжелых отношений с отцом,
от службы (она служила в конторе медицинского жур-
нала) и, улыбаясь летним удовольствиям, отправилась
к дяде, которого видела один раз в жизни. Дядя,
помещик, страдающий постоянными неудачами в разве-
дении кукурузы, персиков, аргентинских огурцов и дру-
гих разорительных для северного кармана вещей, рас-
сеянно смотрел на племянницу поверх очков наивными
442
глазами благодушного дворянина, совал ей в руку
сельскохозяйственные брошюрки, рассказывал о клуб-
нике, а по утрам, с газетой в руках, усердно растирая
лоб, стучал в дверь Евгении. <Смотри-ка,— говорил он,
входя,—удивительнейшее сообщение: оказывается, что в
египетском сфинксе эти черти, как их._ бельгийцы.-
открыли храм. Вот удивительно». Видя мужика, он
страдал, морщился и говорил «вы», на что мужик
почтительно возражал: «Так ты, батюшка, Пал Палыч,
ужо отколупни выгону, без эстого где же?» Управляю-
щий, он же староста деревенской церкви, воровал, как
хотел. Павел Павлович прекрасно играл на рояле: во
время игры его лицо становилось дельным и энергич-
ным. Города он не любил; служил раньше по выборам,
но бросил, говоря: «Что с ними поделаешь—повернут,
как хотят». Его жена, Инна Сергеевна, томная, с болез-
ненным, лимонного цвета, лицом, рыхлая дама, могла
часами вспоминать Петербург. Супруги иногда ссори-
лись, шепотом без увлечения, с досадливой скукой в
сердце. Инна Сергеевна, вздыхая, говорила мужу: «Па-
ша, я отдала тебе все, все,—вы узкий, неблагодарный
человек»,— на что, вытирая вспотевшие очки, Павел
Павлович отвечал: «Кто старое вспомянет, тому глаз вон».
Гости, боясь скуки, ездили к ним редко и неохотно.
Евгения Алексеевна проводила время в прогулках,
чтении, раздумье, сне и еде. Через две недели она
заметно поправилась, порозовела, в глазах появился
здоровый блеск. Ленивая тишина лета укрепила ее.
В это же самое время в губернском городе соседней
1убернии произошло следующее.
II
Молодой человек Степан Соткин, из мещан, после
долгого отсутствия вернулся домой. Он прослужил три
года, где и как придется, в разных местах России:
кассиром на пароходе, весовщиком на станции, кондук-
тором и агентом полотняной фирмы. Он не переписы-
вался с родителями почти год, так что, по возвращении,
для него было большой и серьезной новостью известие о
смерти старшего брата, в силу чего Степану Соткину
443
приходилось тянуть жребий. Призывных в этом году
было немного, льготный жребий требовал счастья иск-
лючительного, а забраковать Соткина не могли, потому
что это был человек здоровый, рослый и быстрый.
Вечером в саду под бузиной произошло семейное
чаепитие. Старик Соткин, вдовец, сторож казенной
палаты сказал:
— Отымут тебя, Степан. Гриша померши, а тебе—
лоб. С Петькой останусь.
— Это еще неизвестно,— ответил Степан.—Я, собст-
венно, к военной службе охоты никакой не имею.
После четырех лет скитаний он думал о солдатской
лямке с ненавистью и отвращением. С шестнадцати лет
Соткин привык жить вполне независимо, переезжая из
города в город, тратя, как хотел, свои силы, труд и
деньги. Ему вспомнилась бойкая, цветная Москва, голу-
бая Волга, гул ярмарки в Нижнем, нестройная музыка
Одесского порта; перед ним, окутанный паровозным
дымом, бежал лес. И Соткин покрутил головой.
— Да, неохота,—повторил он.
— Выше ушей не прыгнешь,—сказал старик.— Бе-
жать, что ли? В Англию. Два года восемь месяцев,—
авось стерпишь.
Соткин вздохнул и, выйдя побродить, зашел в пив-
ную. Там, сжав голову руками, он просидел за бутыл-
ками до закрытия и, тщательно обсудив положение,
решил, что служить придется Жизнь за границей и
манила его, но и пугала невозможностью вернуться в
Россию. «Служить так служить,— сказал он, подбрасы-
вая в рот сухарики,—так и будет».
Его назначили в Пензу. Обычное недоумение и рас-
терянность новобранцев перед новыми условиями жизни
(в большинстве—«серых» деревенских парней), а также
наивное тщеславие их, удовлетворяемое красными но-
венькими погонами, треском барабана и музыкой, были
чужды Соткину. Как человек бывалый и развитой, он
быстро усвоил всю несложную мудрость шагистики и
вывертывания носков, выправку, съедание начальства
глазами, ружейный механизм и—так называемую «сло-
весность». Ровный, спокойный характер Соткина помо-
гал ему избегать рееких столкновений с унтерами и
«старыми солдатами», помыкавшими новичками. Он не
444
старался выслужиться, но был исполнителен. Все это не
мешало ближайшему начальству Соткина—подвзвод-
ному, взводному, фельдфебелю и каптенармусу (играю-
щему, обыкновенно, среди унтеров роль Яго: теплое,
хозяйственное положение каптенармуса — предмет за-
висти— делает его сплетником, интриганом и диплома-
том)— относиться к молодому солдату холодно и не-
одобрительно.
Есть порода людей, к которым можно, изменив,
отнесли слова Гольдсмита: «Я вполне уверен, что ника-
кие выражения покорности не вернут мне свободы и на
один час». Соткин мог бы сказать: «Никакие усилия
быть образцовым солдатом не доставят мне благоволе-
ния унтеров».
Соткин принадлежал к числу людей, которые обла-
дают несчастной способностью, находясь в зависимости,
вызывать, без всякой своей заботы об этом, глухую
беспричинную вражду со стороны тех, от кого люди эти
зависят. Провинностей по службе и дисциплине за ним
никаких не было, но внутреннее отношение его к служ-
бе, вполне механическое и безучастное,—неуменье за-
искивать, вылезать, льстить, изгибаться и трепетать—
выражалось, вероятно, вполне бессознательно, в пустя-
ках: случайном, пристальном или беглом взгляде, улыб-
ке, тоне голоса, молчании на остроту унтера, спокойных
ответах, быстрых движениях. Он чистил фельдфебелю
сапоги, не морщась, но только по приказанию; другие же,
встав рано, с непонятным сладострастием угодливости
работали щетками. Он, кроме всего этого, пил каждый
день чай с белым хлебом и не должал маркитанту.
Солдаты уважали его, а мелкая власть, холодно побле-
скивая глазами, смотрела на Соткина туманно-равнодуш-
ным взглядом кота, созерцающего воробьев в воздухе.
Такие отношения, разумеется, рано или поздно, дол-
жны были обостриться и выясниться. Наступил лагер-
ный сбор. За Сурой раскинулись белые, среди зеленых
аллеек, палатки О-ского батальона. Солдаты, возвраща-
ясь с учебной стрельбы, хвастались друг перед другом
меткостью прицела, мечтая о призовых часах. Соткин,
стреляя плохо, редко пробивал мишень более чем двумя
пулями из пяти. Первый окрик фельдфебеля: «Соткин,
смотри!»—и второй «Ворона, а еще в первой роте!»
445
заставили его целиться тщательнее и дольше. Однако,
более чем на три пули махальный не показывал ему
красный значок. Через месяц перешли к подвижным
мишеням.
На горизонтальном вращающемся шесте, за триста
шагов, медленно показываясь из траншеи и пропадая,
выскакивали поясные фигуры. Взвод стрелял лежа.
Удушливая, огненная жара струила над полем бесцвет-
ные переливы воздуха, мушка и прицельная рамка
блестели на солнце, лучась, как пламя свечи лучится
прищурившемуся на нее человеку. Целиться было труд-
но. Вдали, на уровне глаз, ныряли, величиной с играль-
ную карту, двухаршинные поясные мишени.
Соткин, удерживая дыхание, прицелился и дал ми-
шени исчезнуть с тем, чтобы выстрелить при следующем
ее появлении.
Мишень появилась. Соткин выстрелил, пуля, выхле-
стнув далеко пыль, запела и унеслась. Он истратил зря
и остальные четыре патрона, не попал.
— Под ранец,— сказал ротный. Соткин густо по-
краснел и насупился. Ему приходилось в первый раз
отбывать наказание. Досада и беспричинный стыд ов-
ладели им, как будто он, действительно, чем-то замарал
себя в глазах окружающих, но скоро понял, что стыдно
лишь потому, что придется стоять истуканом в полном
походном снаряжении два часа, все будут смотреть я
хоть мысленно улыбаться.
Рота, кончив стрельбу, с молодецкими песнями о «ге-
нерал-майоре Алхаэе» и «крутящемся голубом шаре»,
вернулась в лагерь. Соткина разыскал взводный.
— Соткин,—равнодушно сказал он, кусая губу,—
оденься и на линейку.
Солдат, выслушав приказание, вернулся в палатку,
повесил на себя все, что требовалось уставом,—манер-
ку, патронташи, скатанную шинель, сумку, взял винтов-
ку и вышел, готовый провалиться сквозь землю. Крас-
ный, как пион, Соткин смотрел в холодное лицо унтера
едва не умоляющими глазами. Унтер, осмотрев снаря-
жение, отвел Соткина к середине линейки и поставил
лицом к лагерю..
— Так-то,—сказал он и посмотрел на часы, а затем
ушел.
446
Соткин взял «на плечо». Солдаты, проходя мимо него,
бросали косые взгляды—так странно было видеть под
ранцем именно Соткина. Он, обливаясь потом, мучился
терпеливо и стойко; нестерпимо жгло солнце, накали-
вая затылок, и от жары в ноющем от тяжести и
неестественного положения руки теле пробегал нервный
озноб. Седой фельдфебель, улыбаясь в усы, подошел
к Соткину, открыто и ласково посмотрел ему в глаза и
так же ласково произнес:
— Ближе носки. Локоть.
Прошло два часа. Соткина отпустили, он пришел
в палатку и долго, делая вид, что чего-то ищет, рылся
в сундучке, избегая разговаривать с товарищами. Сму-
щение его прошло только к вечеру.
Через день снова была стрельба, но на этот раз—
случайно или нет—Соткин попал из пяти четыре.
Солдат облегченно вздохнул.
— В первый разряд попадешь,— монотонно сказал
ему, проходя в цепи, взводный,—на приз выйдешь, часы
получишь.
Он, конечно, смеялся. Соткин так это и понял, но
только махнул рукой, думая: «Собака лает—ветер но-
сит». Их глаза встретились на одно лукавое мгновение,
и Соткину стало ясно, что унтер определенно и жестоко
будет ненавидеть его за все, что бы он ни сделал, плохо
или хорошо — все равно, за то, что он—Соткин.
Прошло несколько дней. Взвод чистил ружья. Тря-
почка, навернутая на конец шомпола, давно уже выхо-
дила из дула чистой, как стиранная, и Соткин стал
собирать разобранную винтовку. Ефрейтор, наблюдаю-
щий за работой, подошел к Соткину.
— Дай-ка взглянуть.— Он поднес дуло к глазам,
обратив другой конец ствола к солнцу, смотрел долго,
увидел, что вычищено отлично, и поэтому заявил:
— Три. Протирай еще.
— Там ничего нет,—возразил Соткин, показывая
протирные тряпки,— вот, посмотрите.
— Если я говорю»—начал ефрейтор, пытаясь подо-
брать выразительную, длинную фразу, но запнулся.—
Почисти, почисти.
Соткин для виду поводил шомполом в дуле минут
десять, но уже чувствовал подымающийся в душе голос
447
сопротивления. Этот день был для него уже исключи-
тельно неприятным еще потому, что утром он потерял
деньги, восемь рублей, а вечером произошло обстоятель-
ство неожиданное и крутое.
Человек тридцать солдат, поужинав, собрались в
кружок и, под руководством организовавшего это увесе-
ление фельдфебеля, пели одну за другой солдатские
песни. Слушая, стоял тут же и Соткин. У него не было
ни слуха, ни голоса, поэтому, не принимая участия в
хоре, он ограничивался ролью человека из публики.
Разгоряченный, охрипший уже фельдфебель, без шапки,
в розовой ситцевой рубашке, простирая над толпой
руки, яростно угрожал тенорам, выпирал басов и туше-
вал так называемые «бабьи голоса», обладатели кото-
рых во всех случаях были рослыми мужиками. Стемне-
ло, в городе блеснули огоньки.
— Соткин, пой,— сказал фельдфебель, когда песню
окончили.—Ты не умеешь, а?
— Так точно, не умею.— Соткин улыбнулся, думая,
что фельдфебель шутит.
— Ты никогда не пел?
— Никогда.
— Постой.— Фельдфебель вышел из круга и, подой-
дя к солдату вплотную, внимательно осмотрел его с ног
до, головы.— Учись. «До-ре-ми-фа».. Ну, повтори.
-^4-Я не умею,— сказал Соткин и вдруг, заметив, что
маленькие глаза фельдфебеля зорко остановились на
нем, насторожился.
— Ну, пой,—вяло повторил тот, полузакрывая глаза.
Соткин молчал.
— Ты не хочешь,— сказал фельдфебель,—я знаю, ты
супротивный. Исполнь приказание.
Соткин побледнел; в тот же момент побледнел и
фельдфебель, и оба, смотря друг другу в глаза, глубоко
вздохнули. «Так не пройдет же этот номер тебе»,—
подумал солдат.
— Сполни, что сказано.
— Никак нет, не умею, господин фельдфебель,—
раздельно произнес Соткин и, подумав, прибавил:—
Простите великодушно.
Радостная, веселая улыбка озарила морщины браво-
го служаки.
448
— Ах, Соткин, Соткин,— вздыхая, сказал он, сокру-
шенно покачал головой и, сложив руки на заметном
брюшке, весело оглянулся. Солдаты, перестав петь, смот-
рели на них.— Иди со мной,— сухо сказал он, более не
улыбаясь, сощурил глаза и зашагал по направлению к
городу.
Взволнованный, но не понимая, в чем дело, Соткин
шел рядом с ним. За его спиной грянула хоровая.
Невдалеке от лагеря тянулся старый окоп, густо порос-
ший шиповником и крапивой; в кустах этих фельдфе-
бель остановился.
— Учили нас, бывало, вот так,—сказал он, деловито
и не торопясь ударяя из всей силы Соткина по лицу; он
сделал это не кулаком, а ладонью, чтобы не оставить
следов. Голова Соткина мотнулась из стороны в сторо-
ну. Оглушенный, он инстинктивно закрылся рукой.
Фельдфебель, круто повернув солдата за плечи, ткнул
его кулаком в шею, засмеялся и спокойно ушел.
Соткин неподвижно стоял, почти не веря, что это
случилось. Обе щеки его грели от боли, в ушах звенело,
и больно было пошевелить головой. Он поднял упавшую
фуражку, надел и посмотрел в сторону лагеря. Солдаты
пели «Ой, за гаем, гаем...», в освещенных дверях марки-
тантской лавочки виднелись попивающие чаек унтеры.
Смутно белели палатки.
— А меня бить нельзя,— вслух сказал Соткин, обра-
щаясь к этой мирной картине военной жизни.— Меня
за уши давно не драли,— продолжал он,—я не позволю,
как вы себе хотите.
Он посидел минут пять на земле, глотая слезы
и вспоминая противное прикосновение кулака, затем
пробрался в палатку, накрылся, не раздеваясь, ши-
нелью и стал думать.
Впереди было два года службы. За это время могло
представиться еще много случаев для вспыльчивости
начальства, а Соткин, человек не из любящих покорно
сносить оскорбления, мог, не удержавшись, вспылить,
наконец, сам, что обыкновенно вело еще к худшему. Он
знал по рассказам историю некоторых солдат, затрав-
ленных до каторги; это происходило в такой последова-
тельности: светлый и темный карцер, карцер по суду,
дисциплинарный батальон, кандалы. Но трудно было
I 5	< Джесси и Моргиана*
449
ожидать перемены ветра. Воспоминания говорили (Зо-
ткину, что начальство, перебивающее окриком: «Эй ты,
профессор кислых щей, составитель ваксы,— на молит-
ву!»— какой-нибудь пустячный рассказ солдатам об
Эйфелевой башне,— пользуется своей властью не только
в деловых целях, но и потому, что это власть, вещь
приятная сама по себе, которую еще приятнее употре-
бить бесцельно по отношению к человеку душевно силь-
ному. В этом был большой простор для всего.
«Могу здесь погубить свою жизнь, но это пошло»,—
думал (Зоткин. Наконец, приняв твердое решение более
не служить, он уснул.
Через день (Зоткина утром на перекличке не оказа-
лось. Фельдфебель написал рапорт, ротный написал
полковому, полковой в округ; еще немного чернил было
истрачено на исправление продовольственных ведомо-
стей, а в городских и уездных полициях отметили,
почесывая спину, в списках иных беглых и бродящих
людей, мещанина Степана Соткина.
III
— Очень люблю я ершей,— сказал Павел Павлович,
подвигая жене тарелку,— только вот мало в ухе перцу.
Обедали четверо — дядя, тетка, Евгения Алексеевна,
и старый знакомый Инны Сергеевны, которого она
знала еще гимназистом,— Аполлон Чепраков, земский
начальник. Это был человек с выпуклым ртом и такими
же быстро бегающими глазами; брил усы, носил темную
бородку шнурком, похожую на ремень каски, имел
курчавые волосы и одевался, живя в деревне, в спорт-
сменские цветные сорочки, обтянутые по животу широ-
ким, с цепочками и карманами, поясом. Особенным,
удивительным свойством Чепракова была способность
говорить смаху о чем угодно, уцепившись за одно слово.
Он гостил в имении четыре дня, ухаживая за Евгенией
Алексеевной и собирал коллекцию бабочек.
— Да, в самом деле,—заговорил Чепраков,—ерш
с биологической точки зрения, ерш, так сказать, свобод-
ный — одно, разновидность, а сваренный, как, например,
теперь,—он ковырнул ложкой рыбку,— предмет, требу-
460
ющий луку и перцу. Щедрин, так тот сказку написал
об ерше, и что же, довольно остроумно.
— Пес-карь,— страдальчески протянул Павел Пав-
лович,— пес-карь, а не ерш.
— А,—удивился Чепраков,— а я было». Я ловил
пескарей» когда это.» прошлым летом... Евгения Алексе-
евна,— неожиданно обратился он,— вы напоминаете
мне плавающую в воде рыбку.
— Аполлон,—вздохнула Инна Сергеевна, жеманно сося
корочку,—посмотрите, вы сконфузили Женю, ах, вы!
— Галантен, как принц,—добродушно буркнул Па-
вел Павлович.
Девушка рассмеялась Большой, легкомысленный Чеп-
раков больше смешил ее, чем сердил, неожиданными
словесными выстрелами. Он познакомился с ней тоже
странно: пожав руку, неожиданно заявил: «Бывают встре-
чи и встречи. Это для меня очень приятно, я поражен»,—
и, мотнув головой, расшаркался. Говорил он громко, как
будто читал по книге не то что глухому, а глуховатому.
— Аполлон Семеныч,— сказала Евгения,—я слыша-
ла, что вы были опасно больны.
— Да. Бурса мукоза.— Чепраков нежно посмотрел
на девушку и повторил с ударением: — Мукоза. Я скло-
нял голову под ударом судьбы, но выздоровел.
Этой темы ему хватило надолго. Он подробно назвал
докторов, лечивших его, лекарства, рецепты, вспомнил
сестру милосердия Пудикову и, разговорившись, встал
из-за стола, продолжая описывать больничный режим.
Обычно после обеда, если стояла хорошая погода,
Евгения уходила в лес, начинавшийся за прудом; дядя,
покрыв лицо платком, ложился, приговаривая из «Кар-
мен»: «Чтобы нас мухи не беспокоили»,— и засыпал
в кабинете; Инна Сергеевна долго беседовала на кухне
с поваром о неизвестных вещах, а потом шла к себе, где
возилась у зеркала или разбирала старинные кружева,
вечно собираясь что-то из них сделать. Чепраков, за-
хватив сетку для бабочек, булавки и пузырек с эфиром,
стоял на крыльце, поджидая девушку, и, когда она
вышла, заявил:
— Я пойду с вами, это необходимо.
— Пожалуйста.— Евгения посмотрела, улыбаясь,
в его торжественное лицо.— Необходимо?
15»
451
— Да. Вы—слабая женщина,—снисходительно ска-
зал Чепраков,— поэтому я решил охранять вас.
— К сожалению, вы безоружны, а я, как вы сказали—
слаба.
— Это ничего.—Чепраков согнул руку.—Вот, пощупай-
те двуглавую мышцу. Я выжимаю два пуда. У меня дома
есть складная гимнастика. Почему не хотите пощупать?
— Я и так верю. Ну, идемте.
Они обогнули дом, пруд и, перейдя опушку, направи-
лись по тропинке к местной достопримечательности—
камню «Лошадиная голова», похожему скорее на сажен-
ную брюкву. Чепраков, пытаясь поймать стрекозу,
аэропланом гуляющую по воздуху, разорвал сетку.
— Это удивительно,— сказал он,— от ничтожных
причин такие последствия.
— Ну, я вас зашью,— пообещала Евгения.
— Вы, вашими руками?—сладко спросил Чепраков.—
Это счастье.
— Да перестаньте,—сказала девушка,— идите смирно.
— Нет, отчего же?
— Оттого же.
«Право, я начинаю говорить его языком»,— подумала
девушка. Говорливость Чепракова парализовала ее; она
с неудовольствием замечала, что иногда бессознательно
подражает ему в обороте фразы. Его манера высказы-
ваться напоминала бесконечное, надоедливое бросание в
лицо хлебных шариков. «Неужели он всегда и со всеми
такой?—размышляла Евгения—Или рисуется? Не пойму».
Остро пахло хвоей, муравьями и перегноем. Красные
стволы сосен, чуть скрипя, покачивали вершинами. Чеп-
раков увидел синицу.
— Вот птичка,— сказал он,—это, конечно, избито,
что птичка, но тем не менее трогательное явление.— Он
покосился на тонкую кофточку своей спутницы, плотно
облегавшую круглые плечи, и резко почувствовал вея-
ние женской молодости. Мысли его вдруг спутались,
утратив назойливую хрестоматичность, и неопределенно
запрыгали. Он замолчал, скашивая глаза, отметил пу-
шок на затылке, тонкую у кисти руку, родинку в углу
губ. «Приятная, ей-богу, девица,— подумал он,—а ведь,
пожалуй, еще запретная, да».
— А я завтра в город,—сказал он,—масса дела,
452
разные обстоятельства, отношения; четыре дня, пре-
красно проведенные здесь, принесли мне, собственно,
физическую и духовную пользу, и я снова свеж, как
молодой Дионис.
— А вы любите свое дело?—спросила, кусая тубы
Евгения.
— Как же! Впрочем, нет,— поправился Чепраков.—
Я — не кто иной, как анархист в душе. Мне нравится
все грандиозное, страстное. Мужики—свиньи.
— Почему?
— Они грубо-материальны.
— Но ведь и вы получаете жалованье.
— Это почетная плата, гонорар,— веско пояснил
Чепраков. Он коснулся пальцами локтя Евгении, гово-
ря:—К вам веточка пристала,— хоть веточку эту при-
думал после долгого размышления.—Теперь вот что,—
серьезно заговорил он, бессознательно попадая в нуж-
ный тон,—что говорить обо мне, я человек маленький,
делающий то, что положено мне судьбою. Вы, вы как
живете? Что думаете, о чем мечтаете? Что наметили в
жизни? Вот что интереснее знать, Евгения Алексеевна.
— Это сразу не говорится,— заметила девушка.
— Ну, а все-таки? Ну, как?
Искусно впав в искренность, Чепраков сам не знал,
зачем это ему нужно; вероятно, он переменил тон путем
бессознательного наблюдения, что люди застенчивые
часто говорят посторонним то, что не всегда скажут
людям более близким, а зачем нужно ему было это, он
не знал окончательно.
Они подошли к камню. «Что же я скажу?»—подумала
Евгения. Она не знала, какой представляет ее Чепраков,
но чувствовала, что не такой, какая она есть на самом
деле. В этом, а также в особом настроении, происходящем
от того, что иногда случайный вопрос собирает в душе
человека его рассеянное заветное в одно целое,— была
известная доля желания рассказать о себе. Кроме того, ей
было почему-то жаль Чепракова и казалось, что с ним
можно, наконец, разговориться без птичек и Дионисов.
— Видите ли, Аполлон Семеныч,— нерешительно нача-
ла она, садясь на траву; Чепраков же, подбоченясь, стоял
у камня,—у меня в жизни два требования Я хочу, во-пер-
вых, заслужить любовь и уважение людей, во-вторых,—
453
находиться в каком-нибудь большом, очень нужном и важ-
ном деле и так тесно с ним слиться, чтобы и я, и люди,
и дело,— было одно. Понимаете? Впрочем, я не умею
выразить. Но это найти мне не удается, или я не
гожусь,—не знаю. Но ведь трудно, не правда ли, найти
такое, в чем не были бы замешаны страсти и личные
интересы, честолюбие. Это меня, сознаюсь, пугает. Лич-
ная жизнь не должна путаться в это дело ничем, пусть
она течет по другому руслу. Тогда я жила бы, кай
говорят, полной жизнью.
— Н-да,— протянул Чепраков, усаживаясь рядом,—
не многим, не многим дано. Я глубоко уважаю вас.
А что вы скажете о главном,—главном ферменте жизни?
То сладкое, то.. одним словом — любовь?
— Ну, да,— быстро уронила Евгения,— конечно...—
Она смутилась и разгорелась, затем, как бы оправдыва-
ясь и уже сердясь на себя за это, прибавила:—Ведь все
равны здесь, и мужчины.
— А как же!—радостно подхватил Чепраков.—Даже
очень.
Девушка рассмеялась.
«А я, ей-боту, попробую,—думал Чепраков,— моло-
денькая.. девятнадцать лет», жизни не знает..—Далее
он продолжал размышлять, по привычке, как говорил,
рублеными фразами:—Как занятно пробуждение любви
в женском сердце. Долой лозунги генерала Куропатки-
на. Милая, вы неравнодушны ко мне. Иду на вы.»
— Евгения Алексеевна,— выпалил Чепраков,— вот
где была бурса мукоза, а? Посмотрите.
Он быстро засучил брюки на левой ноге по колено,
обнажив волосатую икру и белый рубец. Евгения, вне-
запно остыв, удивленно смотрела на Чепракова.
— Что с вами?—спросила она, вставая.
— Это мукоза.— Чепраков обтянул брюки.—Какая
белая кожа., и у вас тоже., рука.
Евгения машинально посмотрела на свою руку и
увидела, что эта рука очутилась в руке Чепракова, он
поцеловал ее и прижал к левой стороне груди.
— Ну, оставьте,—спокойно, но изменившись в лице,
сказала Евгения.— Руки прочь.
— Нет—отчего же? — наивно сказал Чепраков.—
Это внезапное, глубокое.
464
Девушка подняла зонтик, повернулась и неторопли-
во ушла. Чепраков стоял еще некоторое время на месте,
жестко смотря ей вслед, потом фальшиво зевнул, про-
шел другой тропиночкой в усадьбу, взял удочку и
просидел на речке до ужина.
За столом он избегал смотреть на Евгению, а она на
него; это про себя отметила тетка. На другой день
утром Чепраков уехал в город, успев на прощанье
шепнуть молчаливой девушке:
— Я пережил тонкие, очаровательные минуты.
IV
Евгения держала в руках письмо, с недоумением
рассматривая школьный, полумужской почерк. Нако-
нец, потеряв надежду угадать, от кого это письмо, так
как в уездном городе знакомых у нее не было, а
штемпель на конверте гласил: «Сабуров», девушка при-
ступила к чтению.
— Что, что такое?..— вскричала она вне себя от
изумления и обиды. Держа письмо дрожащей рукой,
она нагнулась к нему, растерявшись от неожиданно-
сти,— так много было в нем обдуманной злобы, яда и
издевательства.
«Милостивая государыня,
Госпожа Евгения Алексеевна.
Не знаю, прилично ли молодой девушке из благо-
родных (хороши благородные) таскаться с женатым
человеком. Вас, видно, этому обучают. Скажите, как
вам не стыдно. Если вы так ведете себя, значит,
хороши были ваши родители. Аполлоша мне все рас-
сказал. Некрасиво довольно с вашей стороны, барыш-
ня. Хотя мы и не венчаны, а живем, слава богу,
четвертый год. А я отбивать своего мужчину не
позволю. Если вы в него влюблены, советую забыть,
треплите хвост в другом месте. На интеллигент-
ность вашу никого вы себе не поймаете, лучше ос-
тавьте про себя.
Готовая к услугам
Мария Тихонова».
455
Прочитав до конца, Евгения Алексеевна опустила
руки и беспомощно осмотрелась. Болезненный, нервный
смех душил ее. Она даже не сразу поняла, от кого это
письмо. Отдельные фразы, и наиболее оскорбительные,
одна за другой появились перед нею в воздухе, как на
экране, подавляя своей внушительной безапелляционно-
стью; это походило на сон, в котором, желая бежать от
страшного явления, не можешь двинуться с места. Она
даже подумала, не мистификация ли это того же
Чепракова, грубая, сумасшедшая, но все же мистифи-
кация; однако трудно было придумать нарочно что-ли-
бо подобное такому письму. Старый страх перед жиз-
нью охватил девушку, она угадывала, что человек
роковым образом беззащитен душой и телом; и даже у
Зигфрида, с головы до ног покрытого роговой кожей,
было на спине место, величиною с древесный лист,
пропустившее смерть. Вся печально-смешная сцена
третьего дня, с «бурса мукозой» и целованием рук,
ожила перед девушкой; жгучая краска стыда залила ее
с ног до головы при мысли, что—это было больнее всего—
случайная ее откровенность известна Марии Тихоновой
в подозрительной передаче, приобретая смысл нелепо
позорный и вызывающий, вероятно, хихиканье.
Евгения сидела у себя наверху одна, и это помогло
ей оправиться от оскорбительной неожиданности. Слу-
чись такая история лет на пять позже, она, должно
быть, отнеслась бы, внешне, к этому несколько иначе:
или совсем не ответила бы на письмо, или написала бы
спокойный, внятный ответ. Но в теперешнем своем
возрасте она не научилась еще взвешивать обстоятель-
ства, продолжая считаться с людьми близко и очень
подробно, до конца. Адрес Тихоновой в письме был;
автором, видимо, руководило известное любопытство
вызова. Евгения Алексеевна посмотрела на часы: шесть.
Желая прекратить лично и как можно скорее то, что
она еще считала недоразумением, девушка, приколов
шляпу и взяв письмо, сошла вниз.
Ей предстояло одолеть четыре версты пешком; не
было никакого предлога сказать, чтобы запрягли ло-
шадь. Она вышла с заднего крыльца на деревню, обер-
нулась, посмотрев, не следит ли за ней кто из домаш-
них, и быстро направилась к городу, видимому уже с
466
ближайшего холма красным пятном казенного винного
склада, белыми колокольнями и садами. Болнение не
покидало ее, наоборот: чем ближе она подходила к
темным заборам Сабурова, тем нестерпимее казалось
медленно сокращающееся расстояние. Девушка была
твердо уверена, что заставит слушать себя и что ей
дадут все нужные объяснения.
Наконец, она вошла в город. Евгения бывала здесь
раньше. Ступая по нетвердым доскам тротуаров, густо
обросших крапивой с ее острым, глухим запахом, де-
вушка вспомнила один вечер, когда, возвращаясь с
концерта заезжего пианиста в гостиницу, где поджидал
ее, чтобы уехать вместе, Павел Павлыч, неторопливо
шла по улицам. Городок засыпал. Еще светились кое-
где красные и лиловые занавески; на высокой голубят-
не сонно гурлили голуби; на площади, у всполья, доиг-
рывали последнюю партию в рюхи слободские мещане;
старый нищий, стоя в темноте на углу, разводил,
бормоча нетрезвое, руками; из раскрытых окон кварти-
ры воинского начальника неслась плохо разученная
«Молитва девьи»; мужики, сидя на тумбочках у трактира,
галдели о съемных лугах. От оврагов веяло сыростью
ледяных ключей. Чистый блеск звезд теплился над чер-
ными крышами. У пристани, бросая мутный свет фонарей
в мучные кули, стоял пароходик «Иван Луппов»; мачтовые
огни его против черных, как разлитые чернила, отмелей
противоположного берега казались иллюминацией.
Она вспомнила эту мирную тишину, удивляясь об-
манчивости тишины, ее затаенным жалам; ей было
даже неловко идти со своим возмущением среди ма-
леньких, опрятных, в зелени, домов, покосившихся,
хлипких лачуг, деревенской пыли, безобидной желтой
краски и дремлющих мезонинов. Разыскав дом и улицу,
Евгения с тяжелым нервным угнетением, наполнившим
ее внезапной усталостью, позвонила у желтой парадной
двери. Ей открыла унылая беременная женщина.
— Госпожа Тихонова дома?—спросила Евгения, и
вдруг ей захотелось уйти, но она пересилила страх.
Женщина, разинув рот, смотрела на нее; это было
нелепо и тяжко.
— А я сейчас... они дома,— сказала, скрываясь в
сенях, женщина.
457
В окне, сбоку, метнулось приплюснутое носом к стеклу
лицо с выражением жадного любопытства.
— Просят вас,—сказала, возвратясь после томи-
тельно долгих минут, унылая женщина. Она широко
распахнула дверь и уставилась на Евгению, как бы
сторожа ее взглядом. Девушка, глубоко вздохнув, вошла
в низкую комнату с канарейками, плющом и венскими
стульями. У дальней двери, скрестив на высокой груди
пышные, как булки, руки, стояла чернобровая, с розо-
вым лицом, дама в сером капоте.
— Кого имею честь?..—процедила дама, осматривая
Евгению Алексеевну.
Девушка заговорила с трудом.
— Я—Мазалевская,— сказала она, сжимая пальцы,
чтобы сдержать волнение,—я хочу вас спросить, почему
вы, не дав себе труда.. Вот ваше письмо.— Она протя-
нула листок гордо улыбающейся Тихоновой.— Пожа-
луйста, объясните мне все, слышите?
— И причем тут труд? — громко заговорила дама,
внушительно двигая бровями.—И нечего мне вам объяс-
нять. И нечего мне говорить с вами. А что Аполлон
передо мной свинья, это я тоже знаю. И уж, если,
поверьте мне, милая, мужчина говорит: «Ах, ах, ах! Она
имеет ко мне склонность»,—да если завлекать человека
разными там материями, то уж, простите, нет; ах,
оставьте. Я не девчонка, чтобы меня за нос водить.
И более всего удивляюсь, что вы даже пришли; это так
современно, пожалуйста.
У девушки задрожали ноги, она посмотрела на
Тихонову взглядом ударенного человека и растерялась.
— Ну, послушайте,— задыхаясь, выговорила она,—
это бессмысленно, разве же вы не понимаете? Я..
— Где же уж понимать,—сказала дама,— мы—
уездные.
Евгения не договорила, повернулась, вышла на ули-
цу и разрыдалась. Стараясь удержаться, она поспешно
прижимала ко рту и глазам платок; машинально шла
и машинально останавливалась. Редкие прохожие, обо-
рачиваясь, смотрела на нее подолгу, а затем переводили
взгляд на заборы, деревья и крыши, словно именно там
скрывалось нужное объяснение; один сказал, гаркнув:
«Что, сердешная, завинтило?» Осилив спазмы, девушка
458
увидела Чепракова, он переходил улицу, направляясь
к квартире Тихоновой. Нисколько не удивляясь тому,
что случайно встретила этого человека, скорее даже
с чувством облегчения, Евгения Алексеевна остановила
его на углу. Чепраков, перестав махать тросточкой,
снял фуражку, попятился и замигал так тревожно, что
нельзя было сомневаться в том, что о письме он знает.
Чепраков, выдавая себя, молчал, не здороваясь, даже не
притворяясь удивленным, что видит Мазалевскую в городе.
— Вы знаете про письмо?—сурово спросила девушка.
Чепраков, изгибаясь, развел руками.
— Я„. я... я._—спутался он.—Я хотел ее посердить.
Евгения Алексеевна пристально посмотрела в его
спрятавшиеся глаза, махнула рукой и пошла из города
медленной походкой усталого человека.
V
Прежде, чем выйти к чаю, Евгения тщательно умылась
холодной водой и подошла к зеркалу. Следы недавнего
расстройства исчезли. Причесываясь, окутав себя пуши-
стыми, ниже колен, волосами, девушка в сто первый раз
переживала этот, неизгладимый в ее возрасте, случай, но
все тише, все ближе к спокойной грусти. Она уже не
возмущалась, а недоумевала. В ее жизни, проходившей в
тени, было похожим на это случаям место и ранее, но не
образовалось привычки к ним,—она переживала их каж-
дый раз всеми нервами; нечто похожее на боязнь людей
выработалось в ней постепенно и незаметно. Она и сейчас
уловила резкое пробуждение этого чувства.
— Чего же бояться?—вслух сказала Евгения Алек-
сеевна, пытаясь понять себя. Воспоминания образно
показывали ей, что страшно незаслуженны злое отно-
шение людей, злорадство и бессознательная жестокость,
от которых не защищен никто. Она вспомнила несколь-
ко примеров этого по отношению к себе и другим..
Особенно ясно Евгения Алексеевна увидела себя на
улице Петербурга и в Крыму.
На улице, поравнявшись с девушкой, человек, вну-
шительной и степенной осанки, остановился, ударил ее
очень сильно кулаком в грудь и спокойно прошел, даже
459
не обернувшись. А в Крыму, за пансионным столом, во
время обеда, упитанный щеголь-коммерсант, еще моло-
дой человек, блистающий кольцами и алмазами, очень
хорошо видя, что слова его неприятны и возмутительны,
спокойно говорил о своих кражах во время Японской
войны, обращаясь к любовнице и другу-проводнику.
Изредка он обращался и к остальным.
— Вы просите перестать? Ну, что вы! Вы жертвовали
на раненых, а эти деньги у меня в кармана Сорок тысяч.
Евгения Алексеевна, сойдя вниз, выпила крепкого
чаю. Обычный, почти беспредметный разговор с родст-
венниками она вела машинально.
— Женечка,—сказала под конец, как бы невзначай,
Инна Сергеевна,— позавчера Аполлон... мне показалось.,
вы не поссорились?
— Нисколько.— Она спокойно посмотрела на тетку
и улыбнулась.
Уже смеркалось, когда, желая побыть одной, Евге-
ния обогнула полный облаков пруд. Она шла опушкой,
сумеречные поля открывались слева, под утратившей
блеск сонной синевой неба птицы глухо перекликались
в лесу, опущенное забрало полутьмы скрыло его низкие
дневные просветы. У изгороди дергал коростель. Евге-
ния остановилась, пустынная тишина окрестностей по-
нравилась ей; она стояла и думала.
— Ложись спать,— сказал позади голос,— хотя ты
дятел и рабочая птица, однако береги силы.
Мазалевская вздрогнула и повернулась к невидимо-
му оратору.. Его не было видно, он сидел или лежал
в темных кустах.
Дятел, не переставая, звонко долбил дерево.
— Несговорчивый,—продолжал голос,—хотя бы ты обу-
чился моему языку. А-мм-меэм-ма-ам, а-ам, ме-е. Хохлатик.
Голос смолк, а из кустов вышел человек с котомкой за
плечами, в старом картузе, лаптях и с клюкой, вроде
употребляемых богомольцами; он хотел перескочить изго-
родь, но, заметив Евгению, скинул картуз и протянул руку.
— А-м-м-мее-ма-а-ам-ме-е,— промычал он, показы-
вая на рот.
— Немой? — спросила Евгения.
Человек кивнул, выразительно смотря на руку и ко-
шелек барышни.
460
— Хоть ты и рабочая птица,— неожиданно для себя
сказала Евгения, протягивая мелочь,— однако береги
силы.
— Подслушали,— вдруг произнес совершенно отчет-
ливо мнимый немой и конфузливо усмехнулся.
— Это вам для чего же?
— Есть надобность,—уклончиво сказал человек.
— Вы не бойтесь меня,— подумав, сказала Евгения.
Любопытство ее было сильно задето.
Человек осмотрелся.
— Так что же, неинтересно вам ведь,— неохотно
заговорил он.— Просто беглый солдат. Невелика птица.
Видите — паспортишко есть, купил кое-где, но, извини-
те,— брехать не умею. На ночлеге же, известное дело,
или на меже где, мужик напоит,— поболтать любят,
интересуются прохожим. Ну, понимаете,— прорвешься, а
особенно на ночлеге. Опасно. Я от одного железнодо-
рожного сторожа бегом спасался; охотиться, видите ли,
за мной старик начал, а что ему в этом? Разумеется,
подумав, прикинулся я немым, так и иду. В Одессу. Там
у меня знакомые есть; устроят. За месяц, верите ли,
десятка слов не сказал с людьми, иногда разве побол-
таешь сам с собой от скуки; да вот вы, вижу, вреда не
сделаете,— заговорил.
— Не сделаю,— рассеянно подтвердила Евгения.
— То-то. Спасибо за мелочишку.
Соткин перескочил изгородь, махнул картузом и за-
шагал, встряхивая котомкой, к деревне.
— Ну, слава боту,—сказал Евгения, подымаясь на
крыльцо усадьбы,— теперь я, пожалуй, тоже кое-что знаю.
Она думала, что надо жить подобно этому солдату,
что-человек, скрывший себя от других, больше и глубже
вникнет в жизнь подобных себе, подробнее разберется
в сложной путанице души человеческой. Это бродило
в ней еще смутно, но повелительно. Она начинала пони-
мать, что в великой боли и тягости жизни редкий
человек интересуется чужим «заветным» более, чем сво-
им, и так будет до тех пор, пока «заветное» не станет
общим для всех, ныне же оно для очень многих — еще
упрек и страдание. А людей, которым и теперь оно
близко, в светлой своей сущности — можно лишь уга-
дать, почувствовать и подслушать.
461
МАЛЕНЬКИЙ ЗАГОВОР
I
— Садитесь, поговорим,— ласковым голосом сказал
Геник, подвигая стул очень молодой девушке, на вид не
старше семнадцати лет.—Мне поручено объясниться с
вами и, что называется,— во всех деталях.
Гостья застенчиво улыбнулась, села, оправляя ко-
ричневую юбку тонкими, слегка задрожавшими пальца-
ми, и устремила на Геника пристальные большие глаза,
темные, как вечернее небо. Геник мысленно побараба-
нил пальцами, оседлал другой стул и спросил:
— Как меня нашли?
— Я вас отыскала скоро- Хотя вы живете в таком
глухом углу- Я даже улицы такой раньше не знала.
— Улицу эту выстроили специально для меня!—
пошутил Геник.—Смей вас уверить.
— Еще бы!—слабо улыбнулась она.—Для нас с вами
другие места приготовлены.
— Каркайте, каркайте- Что же—улицу через про-
хожих отыскали?
Девушка отрицательно покачала головой.
— Нет,— поспешно сказала она,— мне объяснил
Чернецкий, что улица эта выходит в числе прочих на
Армянскую. Я ее всю и прошла, в самый конец.
Геник сделал серьезное лицо.
— Это хорошо!—заявил он, одобрительно кивая.—
Всегда нужно стараться как можно меньше расспраши-
вать прохожих. Особенно в деле особой важности.
Девушка с уважением окинула глазами небрежно
оседлавшую стул, худую и коренастую фигуру Геника.
Даже и эту тонкость он считает важной — должно
быть, замечательный человек.
— Ваше имя — Люба? — спросил юноша.
— Да.
Наступило короткое молчание. Девушка рассеянно
оглядывала комнату, пустую и неуютную, где, кроме
пунцовой розы, алевшей на столе в дешевом запыленном
стакане, не на чем бело остановиться и отдохнуть глазу.
В широкое, настежь отворенное окно, вместе с теплым
462
ветром и шелестом цветущей черемухи, плыл солнечный
свет, щедро заливая грязные обои голых стен пыльно-
золотистыми пятнами, на фоне которых, беззвучно и
неуловимо, как ночные бабочки в свете лампы,—трепе-
тали мелкие, пугливые тени ветвей и листьев, глядев-
ших в окно.
Стол был пуст — ни книг, ни брошюр. Видимый
печатный материал валялся на полу, в образе скомкан-
ной газеты. В углу—чемодан, койка более чем холосто-
го вида и тяжелая дубовая трость. Зато пол был щедро
усеян окурками и спичками.
— Нам, пожалуй, серьезно придетсл сейчас беседо-
вать...—сказал Геник, рассматривая девушку.—Вы ко-
нечно, против этого ничего не имеете?
Люба расширила глаза и нервно повела плечами.
Странно даже спрашивать об этом.
— Что же я могу иметь?—тихо и вопросительно
проговорила она.— Чем серьезнее, тем лучше.
Последние слова прозвучали просьбой и, отчасти,
задором молодости. Лицо Геника стало непроницаемым;
казалось, оно потеряло всякое выражение. Он сильно
затянулся папиросой, окружая себя голубыми клубами
дыма, и сказал уже совсем другим, твердым и отчетли-
вым голосом:
— Хорошо.
Люба ждала, молча и неподвижно. Глаза ее прямо,
с покорностью ожидания, смотрели на Геника.
— Хорошо!—повторил он медленнее и как бы в раз-
думье.—Так вот что, Люба, для удобства и большей про-
дуктивности разговора, мы сделаем так: я буду спраши-
вать, а вы отвечать» Идет?
— Все равно,— сказала девушка, напряженно улы-
баясь.— Это как на допросе.
— Ну, да... Видите ли — это, по некоторым соображе-
ниями, важно для меня.
Люба молча кивнула головой.
— Да. Так вот. скажите, пожалуйста,— сколько вам
лет?- Это нескромно, но, надеюсь, вам не более двадца-
ти, так что,— мы, конечно, не рассоримся.
— В августе будет восемнадцать...— слегка покрас-
нев, сказала девушка.— А что?
— Хм...
463
Новые клубы дыма и новый окурок на полу. Геник
достал и зажег свежую, третью по счету, папиросу.
— Я так боялась этого!—тихим, срывающимся голо-
сом заговорила Люба, и ее лицо, правильное и нежное,
внезапно покрылось розовыми пятнами.—Того., что.,
может быть., моя молодость., может там... помешать, что
ли., но...
Геник досадливо махнул рукой.
— Что молодость? — с неудовольствием перебил
он.—Не в молодости дело... А в вас самих.. Но, однако,
мы уклонились... Скажите—сколько человек в вашем
семействе? И кто они?
— Четверо,—неохотно, удивляясь тому, что ее спра-
шивают о таких, совершенно посторонних вещах, сказа-
ла девушка.—Мама., я... папа, потом сестры две..
— Старше вас?
— Нет., где же старше.. Еще гимназистки..
— И вы ведь, Люба, учились в гимназии?
— Я? Училась...
— Д-аа_.— Геник вздохнул и уставился через откры-
тое окно в сад:—Все мы вкушали когда-то от этой
премудрости. У меня есть братишка, маленький глупый
человек. Так вот он пришел однажды из класса и начал
с чрезвычайно сосредоточенным и мрачным видом коло-
тить ногами о дверь. Я его спрашиваю: «Ты, Петька, что
делаешь?» А он скорчил свирепое лицо и говорит: «Прах
от ног своих отрясаю».
Люба задумчиво улыбнулась, не сводя с Геника боль-
ших, наивно-серьезных глаз, и медленно наклонила впе-
ред голову, как бы приглашая говорить дальше. Геник
обождал несколько мгновений и перешел в деловой тон
— Ко мне вас направил Чернецкий?—спросил он,
сосредоточенно грызя ногти.
— Да...
— Он рассказал мне о вас все!—заявил Геник,
отрываясь взглядом от ровного, чистого лба девушки.—
по общему мнению., у нас, видите ли, было совещание.,
вам решено не препятствовать и., помогать..
Люба заволновалась и нервно покраснела до корней
волос. Краска быстро залила маленькие уши, высокую,
круглую шею и так же быстро отхлынула назад к сильно
забившемуся сердцу.
464
Она так боялась, что ее заветная мечта не исполнит-
ся. Но грозный момент, очевидно, придвигался и теперь
стал перед ней лицом к лицу в этой убогой, обыкновен-
ной на вид и жалкой комната
Геник встал, шумно отодвинул стул и зашагал от
стола к двери. Люба механически следила за его дви-
жениями, желая и не решаясь спросить: что дальше?
— Не связаны ли вы с кем-нибудь? — быстро и не-
много смущаясь, спросил Геник.— Нет ли для вас чего-
нибудь дорогого?» Семья, например...—Он не пожалел
о своих словах, хотя мгновенная неловкость и боль,
сверкнувшие в глазах девушки, сделали молчание на-
пряженным. Геник повторил, тихо и настойчиво:
— Так как же?
— Я, право... не знаю.»—с усилием, краснея и ежась,
как от холода, заговорила она.— Нужно ли это... спра-
шивать.» Я же сама», пришла.
— Вы вправе, конечно, недоумевать,— сказал, по-
молчав, Геник,— но, уверяю вас.» Хотя, впрочем... Вам
отчего-то трудно говорить об этом», хорошо, но скажите
мне, пожалуйста, только одно: у вас нет близкого
человека, кроме», ваших родных?
Он остановился посредине комнаты, ожидая ответа
с таким видом, как если бы от этого зависело все
дальнейшее течение дела. Люба подняла на него расте-
рянный взгляд, снова покраснела и смешалась. По
дороге сюда мечталось о чем угодно, кроме этого непо-
нятного и мучительного вопроса.
— Я потому спрашиваю,— сказал Геник, желая вы-
вести девушку из затруднения,—что нам нужно знать,
будет ли у вас кому ходить в тюрьму, в случае... Если
«да», то кивните, пожалуйста, головой.
Кивок этот, хотя Люба его и не сделала, он угадал
по опущенным, неподвижно застывшим ресницам. Через
мгновение она снова подняла на него свои темные,
с ясным голубым отливом глаза.
Ветер мягко стукнул оконной рамой и шевельнул
брошенную на пол газету. Геник подошел к окну и
сейчас же отошел прочь. Люба вздохнула, нервно стис-
нула хрустнувшие пальцы и выпрямилась.
— Так, значит, вам не жалко жизни? — равнодушно,
полуспрашивая, полуутверждая, сказал Геник.—А?
465
Люба облегченно рассмеялась углами рта. Слава
богу,— вопросы о домашних делах покончены. Хотя
странный, немного торжественный в своем равнодушии
тон Геника по-прежнему держал ее настороже™ Она
отбросила за ухо темные непокорные волосы и сказала:
— Как жалко? Я не знаю™ А вам разве не жалко?
Девушка нетерпеливо задвигалась на стуле, и меж
тонких бровей ее мелькнула легкая, досадливая склад-
ка. Если Геник желает болтать, может выбрать дру-
гое место и время. А ей тяжело и совсем не до разго-
воров.
Он же, казалось, вовсе не спешил удовлетворить ее
нетерпение. Широкая спина Геника неподвижно черне-
ла у окна, загораживая свет, и только дым шестой
папиросы, улетая в сад, показывал, что это стоит
живой, задумавшийся человек.
В комнате напряженно бились две мысли, и маятник
дешевых стенных часов, казалось, равнодушно отбивал
такт неясным, упорным словам, таинственно и быстро
мелькавшим в мозгу. Наконец Геник отошел в глубину
комнаты, снова уселся верхом на стул и спросил гром-
ким, неожиданно резким голосом:
— Твердо решаетесь?
— Да!—безразлично, с поспешностью утомления
сказала девушка.
Глаза ее встрепенулись и загорелись. Казалось—
новая волна внутреннего напряжения поднялась в этот
пристальный, ждущий взгляд и нервным толчком хле-
станула в лицо Геника.
— Теперь вот что™—заговорил он, смотря в сторону.—
Вы, значит, поедете за сто верст отсюда в ***ск_.
Лицо Любы отразило глубокое недоумение.
— Простите, я не понимаю»—нерешительно сказала
она, понижая голос.— Ведь™ Мне Чернецкий сказал, что
все здесь» что все готово и... завтра вечером... Также, что
от вас я узнаю все инструкции и получу»
Геник с досадой бросил папиросу.
— Вы слушайте меня!—резко, почти грубо перебил
он и, заметив, что Люба вспыхнула, добавил более
мягко:—Положение изменилось. Фон-Бухель уехал се-
годня утром и приедет только через месяц.
Девушка молча, устало кивнула головой.
466
— Этот месяц вы проживете там и будете держать
карантин. Что такое карантин—вы знаете или нет?
— Да, я слышала что-то., изоляция, кажется?
— Вот- Жить будете по чужому паспорту- Я вам его
сейчас дам. Никаких знакомств. Переписываться нельзя-
— А если-
— Постойте- Вот вам адрес; запомните его и не
записывайте ни в каком случае: Тверская, дом 14,
квартира 15. Марья Петровна Кунцева.
Она подняла глаза к потолку и по гимназической
привычке зашевелила губами, стараясь запомнить. По-
том слабо улыбнулась и сказала:
— Ну, вот. Готово-
— Прекрасно, Люба. Так вот, я даже не буду вас
наставлять разным конспиративным тонкостям. Там вам
все расскажут, устроят и прочее. Приехав, вы скажете
лично, самой Кунцевой, следующее: «Я от Геника».
— «Я от Геника»,—с уважением к человеку, имя
которого отворяет двери, прошептала девушка.—Толь-
ко- ради бога., зачем я должна ехать?
— Видите ли,—с сожалением пожал плечами Ге-
ник,— так решено комитетом.. Вы здешняя, и всякие
следы ваших с нами сношений должны быть уничтоже-
ны. Поняли?
— Да.— Люба весело кивнула головой.— Значит,
все-таки выйдет. Я так счастлива..
Геник неопределенно крякнул и хотел сказать что-
то, но раздумал. Глаза девушка, блестевшие странным,
тихим светом, удержали его.
— Поезд идет сегодня вечером в 10 часов,— сказал
он, помолчав, усталым и решительным голосом.— Ви-
деться вам с кем-нибудь перед отъездом решительно нет
никакой необходимости...
— Так сегодня?—удивилась Люба.—Так скоро?..
— Ну, вот что!— рассердился Геник.— Если вы хоти-
те, то знайте, что от того, уедете ли вы сегодня или нет
— зависит все.. Я вам сказал.
— Я еду, еду!—поспешно, с растерянной улыбкой
сказала девушка.— Хорошо..
Наступило молчание. Портсигар Геника опустел. Он
с треском захлопнул его и встал. Люба тоже встала
и сделала движение к столу, где лежала ее шляпа.
467
— Постойте!—вспомнил Геник.— А деньги? Вот, бе-
рите деньги.
Он вынул кошелек и протянул, не считая, несколько
бумажек. Девушка спокойно спрятала их в карман. Она
брала их не для себя, а для «дела».
— Вот и паспорт...
— Спасибо., вам...
Голос ее слегка дрогнул, а затем Люба сделала малень-.
кое усилие, сжала губы и спокойно посмотрела на Геника.
Нет, он решительно не в состоянии выносить этот
напряженный голубой взгляд. Стукнуть стулом, что ли,
или прогнать ее? Геник деланно зевнул и сказал,
холодно улыбаясь:
— Ну, вот и все. Так идите теперь и„. постарайтесь
не опоздать на поезд.
— Спасибо!—повторила девушка и, схватив тяже-
лую руку Геника, слабо, но изо всех сил стиснула ее
маленькими, теплыми пальцами.
— Ну, что там!—пробормотал Геник, опуская глаза
и чувствуя, что начинает злиться.— Всего хорошего...
Люба направилась к двери, но у порога останови-
лась, провела рукой по лицу и спросила:
— А... как вы думаете., удастся... или нет?
— Удастся!—резко крикнул Геник, толкнув ногою
стул так, что он перевернулся и с треском ударился
в стену.— Удастся! Вас изобьют до полусмерти и пове-
сят... Можете быть спокойны.
Он поднял злые, заблестевшие глаза и встретился
с грустным, сконфуженным взглядом. Люба не выдер-
жала и отвернулась.
— Мне не страшно,—услышал Геник ее слова, обра-
щенные скорее к себе, чем к нему.— А вы, кажется,
в дурном настроении.
Он стоял молча, засунув руки в карманы брюк и
разглядывая носки своих собственных штиблет с упор-
ством помешанного. Люба подошла к двери, отворила ее
и, уходя, бросила последний взгляд на мрачную фигуру.
Теперь глаза их снова встретились, но уже иначе.
Геник улыбнулся так ласково и задушевно, как только
мог. Что-то ответное тепло и просто блеснуло в лице
девушки. Она тихо, молча поклонилась и ушла, небреж-
но встряхнув длинной, русой косой.
468
II
Когда стало темнеть, Чернецкий зажег лампу и по-
смотрел на часы. Было ровно десять. С минуты на
минуту должен прийти Геник: он аккуратен, как аптеч-
ные весы, между тем никого еще нет. Это довольно
странно. Шустеру и другим следовало бы знать, что
дело касается всех.
Он хотел еще как-нибудь, сильнее выразить свое
неудовольствие, но в этот момент пришел Маслов. Ски-
нув летнее пальто и шляпу, Маслов осторожно погла-
дил свою черную, иноческую бородку, прошелся по
комнате, нервно потирая руки, и сел. Чернецкий вопро-
сительно посмотрел на него, удержал беспричинную,
судорожную зевоту и выругался.
— Что такое? — тихо спросил Маслов.
Голос у него был грудной, но слабый, и каждое
слово, сказанное им, производило впечатление замкну-
того, трудного усилия.
— Не люблю опозданий!—ворчливо заговорил Чер-
нецкий.— Это провинциализм и, кроме всего,— неуваже-
ние к чужой личности.
— Чо же,— меланхолично заметил Маслов,— ведь
Геника еще нет. К тому же публика стала осторожнее,
избегает, например, подходить кучкой.
— Все равно... Чаю хотите?
— Чаю!—вздохнул Маслов, отрываясь от своих раз-
мышлений.— Что? чаю? Ах, нет» Сейчас нет.„ Разве,
когда все...
— Вы о чем, собственно, думаете-то?—громко спро-
сил Чернецкий, вставая с дивана и усаживаясь против
товарища.—А?
Маслов сморщил лоб, отчего его бледное, цвета по-
желтевшего гипса, лицо приняло старческое выражение,
и рассеянно улыбнулся глубокими, черными глазами.
— Думаю-то? Да вот, все об этом же_.
Он пошевелил губами и прибавил:
— Не выйдет...
— Что — не выйдет? А ну вас, каркайте больше!—
равнодушно сказал Чернецкий.— Выйдет.
— Не выйдет!—с убеждением повторил Маслов, ус-
мехаясь кротко и жалостно, как будто неудача могла
469
оскорбить Чернецкого.— Есть у меня такое предчувст-
вие. А впрочем,-
— Гадать здесь нельзя, не поможет!—хмуро сказал
Чернецкий.—Я вот верю в противное.
Вошел Шустер, толстый, рябой и безусый, похожий
на актера человек. Сел, тяжело отдуваясь, погладил
себя по колену и захрипел:
— Областника нет?
- Геника ждем с минуты на минуту!—сказал Чер-
нецкий.—Что грустишь?
Шустер механически потрогал пальцами маленький,
ярко-красный галстук и хрипнул, досадливо дергая
шеей, втиснутой в узкий монополь:
— Дело дрянь.
Чернецкий вздрогнул и насторожился
— Что «дрянь»?—спросил он быстро, пристально
глядя на Шустера.
— Да... там»—Толстяк махнул рукой и поднял бро-
ви.—Выходит путаница с забастовкой» Уврие сами
хотят... свой комитет и автономию»
— Скверно слышать такое,— сказал Чернецкий,—
и как раз... Ну, что слышно все-таки?
— Ничего не слышно!—прохрипел Шустер.—Вчера
фон-Бухель кутил в загородном саду. На эстраде пьян-
ствовал с офицерами и женой.
— Кутил? — почему-то удивился Маслов, покусывая
бороду.
Никто не ответил ему, и он снова впал в задумчи-
вость. Чернецкий заходил по комнате, изредка останав-
ливаясь у окна и круто поворачиваясь. Шустер вздох-
нул, насторожился, услышав быстрый скрип отворяемой
двери, и сказал:
— Вот и Геник.
Геник вошел спокойными, отчетливыми шагами, как
человек, вообще привыкший опаздывать и заставлять
себя дожидаться. Одет он был слегка торжественно
и даже как будто с ненужной излишней чопорностью
в черный, щегольской костюм. Загорелое, невыразитель-
ное лицо Геника от яркой белизны воротничка, стяну-
того черным галстуком, сделалось задумчивее и строже.
Впрочем, менялся он каждый день, и нельзя было
определить, отчего это. Но почему-то всегда казалось,
470
что сегодняшний Геник—только копия, и непохожая,
с его наружности в прошлом.
Все оживились, как будто с приходом нового челове-
ка исчезла неопределенность и пришла ясная, полная
уверенность в успехе дела, о котором говорилось до сих
пор шепотом, с глазу на глаз, говорилось с огромным
напряжением и подозрительной пытливостью ко всем,
даже к себе.
Геник встал, неопределенно и замкнуто улыбаясь, но,
когда сел, улыбка исчезла с его лица. Он вынул платок,
без нужды высморкался и громко спросил:
— Хозяин, а чаю для благородного собрания дадите?
— Дам,—поспешно ответил Чернецкий,—но не луч-
ше ли сперва, Геник, выяснить положение,- т.е., чтобы
вы нам рассказали,— как и что... а потом уже все мы
занялись бы, так сказать, общими разговорами...
— Ну, все равно» Рассказ мой, хотя будет невелик-—
Геник положил одну ноги на другую и закурил.—Вот
что, товарищи: дело, что называется,—в шляпе-
Серые глаза Шустера мельком остановились на слег-
ка вздрагивающих пальцах Геника, неуловимо прыгну-
ли и перешли к сухим, полузакрытым 1убам, сдержива-
ющим нервное, частое дыхание. Он взял его, полушутя,
полусерьезно, за руку, зажмурился и сказал:
— Какие мы нервные, однако. Вроде салонной ба-
рышни. Что, Геник, конспирация — чугунная вещь, а?
Как ты думаешь?
Шустер был со всеми на «ты», даже с женщинами.
Геник неохотно рассмеялся и отнял руку.
— Ну, это потом-—сказал он и прибавил другим,
тихим, слегка сдержанным голосом:—Так вот. Дело это
представляется в таком виде-
Тишина сделалась полной и жадной. Казалось, что в
трех головах сразу остановилась работа мысли и вспых-
нуло напряженное нетерпение услышать слова, фразы и
бешено поглотить эту новую, еще неизвестную пищу так
же полно и ненасытно, как пересохшая июльская глина
впитывает неожиданную влагу дождя.
Маслов закрыл глаза ладонью и застыл так, слушая.
Геник продолжал:
— Мне понравилась эта девушка, Люба. Я нашел,
что она человек, подходящий во всех отношениях.
471
Чернецкий удовлетворенно наклонил голову.
— Да!—вздохнул Геник, потирая лоб.— По крайней
мере—я так думаю. Это — из потрясенных натур.
— Она верит!—убежденно сказал Чернецкий.— ког-
да я познакомился с ней, мы долго беседовали.. Даже
странно и неожиданно было—такая глубокая, мучи-
тельная жажда подвига, рыцарства.. Но, впрочем, сей-
час не в этом дело.
— Вот именно!—подтвердил Геник, рассматривая
стену.— Глубокая и тихая натура. Из тех, что пережи-
вают в себе. В ней много, вообще, полезных качеств и...
— Пощади уши нашего терпения!—захрипел Шус-
тер, беспокойно ворочаясь на стуле.—Ты расскажи нам,
как вышло...
— Пусть уши твоего терпения подрастут немного!—
сердито улыбаясь, перебил Геник.— Я не нуждаюсь
в понуканиях.
Шустер вопросительно посмотрел на Маслова и не-
ловко замолчал. Геник побарабанил пальцами по столу.
— Да,— сказал он,— так вот. Девица во всех отно-
шениях подходящая. Во-первых, послушна, как монета..
Его пристальный взгляд обошел товарищей и вер-
нулся в глубину орбит. Никто не пошевелился; напря-
женное молчание заражало Геника смутным, тяжелым
беспокойством. Но, задерживая объяснение и от этого
раздражаясь еще больше, он продолжал:
— Во-вторых — у нее есть конспиративный инс-
тинкт, что тоже очень выгодно...
— Да, это хорошо,— сказал Маслов.
— В-третьих—девушка с характером...
Снова молчание За окном выросли пьяные голоса и за-
тихли, шатаясь в отдалении унылыми, скучными звуками.
— В-четвертых,— продолжал Геник,— она твердо
и бесповоротно решила...
— Да?—спросил Чернецкий, и в голове его зазвуча-
ло радостное, нервное оживление.— Вы сумели на нее
подействовать, быть может? Хотя нет, я ее достаточно
знаю... А все-таки—решающий момент... это ведь.. Мно-
гие отступали.
Геник внимательно выслушал его и, рассматривая
кончики пальцев, сказал медленно, но ясно:
— Я разговорил ее.
472
Маслов опустил руку и недоумевающе смигнул. Шу-
стер задержал дыхание и насторожился, думая, что
ослышался. Но Чернецкий продолжал спокойно сидеть,
и по лицу его было видно, что он еще далек от всякого
понимания.
Геник молчал. Глаза его сощурились, а левая бровь
медленно приподнялась и опустилась.
— Что вы сказали? Я вас не понял,—сдержанно
заговорил Чернецкий.— От чего вы ее разговорили?
— Я отговорил ее от стрельбы в фон-Бухеля!—
неохотно, с блуждающей улыбкой в углах рта, повторил
Геник.— Я, надеюсь, достаточно понятно сказал это.
— Да что вы!—вскрикнул Чернецкий с тонким,
растерянным смехом.—Проснитесь. Что вы сказали?
— Ну, Геник, ерундишь, брат!—захрипел Шустер,
краснея и тяжело дыша.— Какого черта, в самом деле!..
Все трое в упор, широко раскрытыми, готовыми
улыбнуться шутке глазами смотрели на Геника, и вдруг
маленькая, хмурая складка между его бровей дала
понять все, что это факт.
Сразу после тишины, нарушаемой только сдержан-
ными, спокойными голосами, поднялся беспорядочный,
крикливый и возбужденный шум. Маслов махал руками
и пытался что-то сказать, но ему мешал Чернецкий,
кричавший высоким, удивленным голосом:
— Дикая вещь!.. Вы в здравом рассудке или нет?
Прийти и говорить нам, да еще с каким-то издеватель-
ством?! Это... Кто вас просил за это браться, скажите на
милость? Возмутительно! Что вы—диктатор?!
— Господи! Чернецкий!—вставил Маслов раздра-
женно зазвеневшим голосом, болезненно морщась от
крика и общего возбуждения.—Да дайте же Генику...
да Геник... Это что-нибудь не то, слушайте™
— Да послушайте вы меня!—Геник встал и сейчас
же сел снова.— Слушайте, и во-первых, и во-вторых, и
в-третьих, и в-четвертых—я Аверкиеву отговорил. Да.
Я ее отговорил. Вот и все. Но что же из этого? А, впро-
чем, мне все равно™ Это ясно. Если хотите сердиться,—
пожалуйста...
— Да что ясно?—вскипел Чернецкий, волнуясь и дер-
гаясь всем телом.— Что вам все равно? Действительно!
Но каким образом? Зачем?
473
— Постойте же! — отмахнулся рукой Маслов и
встал.—Почему вы, Геник, взяли на себя труд за нас
решить этот вопрос? И отговорили. Вот, объясните нам,
пожалуйста, это.-—добавил он глухим, настойчивым
голосом.
Геник молчал, и казалось, что он колеблется—
говорить или нет. Странное, беспорядочное молчание
сделалось общим и напряженным, как будто каждый
из трех в упор смотревших на Геника людей ждал
только первого его слрва, чтобы зашуметь, возразить
и высказаться. Наружно Геник сохранил полное равно-
душие и, подумав, холодно сказал:
— Я объясню. Я объясню.. Конечно.. Странно было
бы, если бы я не объяснил...
Он курил, подбирая слова, и, наконец, с хорошо
сделанной небрежностью начал:
— Эта маленькая..
Но сбился, внутренне покраснел и умолк. Потом
вздохнул, подавил мгновенное, колючее ощущение не-
ловкости, как если бы собирался раздеваться в присут-
ствии малознакомых людей, и заговорил чужим, негром-
ким и неуклюжим голосом.
И-первые же его слова, первые же мысли, высказан-
ные им, наполнили трех революционеров тем самым
чувством неловкого, колючего недоумения, которое за
минуту перед этим родилось и угасло в душе Геника.
Впечатление это было родственно и близко ощущению
человека, пришедшего гостем в хороший, фешенебель-
ный дом и вдруг увидевшего среди других гостей и
знакомых уличную проститутку, приглашенную к обеду,
как равная к равным. То же смешливое, досадливое
и бессильное сознание неуместности и ненужности, лю-
бопытства и подозрительности. Чем дальше говорил
Геник, тем более росло недоумение и сарказм, глубоко
запрятанный в сердцах маской застывшей, холодной и
деланно-внимательной полуулыбки. Каждый из трех,
слушая Геника, судорожно хватался за возражения
и неясные, всполохцутые мысли, вспыхивающие в мозгу,
бережно держался за них и с нетерпением, доходящим
до зуда в теле, ожидал, когда кончит Геник, чтобы
разом, рванувишсь мыслью, затопить и обезоружить его
новую, странную и неуместную логику. Маслов слушал
474
и понимал Геника,— но не соглашался; Чернецкий по-
нимал — но не верил; Шустер просто недоумевал, бессоз-
нательно хватаясь за отдельные слова и фразы, внут-
ренне усмехаясь чему-то неясному и плоскому.
— „Но ей восемнадцать лет„. Я не знаю, как вы
смотрите на это... но молодость» то есть, я хочу сказать,
что она еще совсем не жила» Рассуждая хорошенько,
жалко, потому что ведь совсем еще юный человек... Ну...
и как-то неловко» Конечно, она сама просилась и все
такое... Но я не согласен... Будь это человек постарше...
взрослый, даже пожилой. Определенно-закостенелых
убеждений... Человек, который жил и жизнь знает,—
другое дело... Да будет его святая воля» А эти глаза,
широко раскрытые на пороге жизни,—как убить их?
Я ведь думал» Я долго и сильно думал» Я пришел к тому,
что — грешно» Ей-богу. Ну хорошо, ее повесят, где же
логика? Посадят другого фон-Бухеля, более осторожно-
го человека» А ее уже не будет. Эта маленькая зеленая
жизнь исчезнет, и никто не возвратит ее. Изобьют,
изувечат, изломают душу, наполнят ужасом... А потом
на эту детскую шею веревку и — фюить. А что, если в
последнее мгновение она нас недобрым словом помянет?
Геник замолчал и поднял на товарищей блестящие,
полузакрытые глаза. Он был взвинчен до последней
степени, но сдерживался, стараясь говорить ровно и
медленно. Оттого, что сказанное им скользило лишь на
поверхности его собственного сознания, не вскрывая
настоящей, яркой и резкой сущности передуманного,
в груди Геника запылало глухое бешенство и хотелось
сразу отбросить всякую осторожность, сказать все
— Ну-ну!..— Чернецкий широко развел руками и
насмешливо улыбнулся.— Ну, батенька,— завинтили!..
Фу, черт, даже и не сообразишь всего, как следует... Да
вы кто такой? Позвольте узнать, кто вы такой, в самом
деле? Ведь я,— он повысил голос,— ведь я думал, пред-
ставьте, что вы партийный человек, революционер!.. Но
тогда нам не о чем разговаривать! Да, наконец, не в
этом дело, черт возьми! Зачем вы сами, зачем вы выско-
чили с вашим посредничеством? Кто вас просил, а? Вас
совесть замучила,— так предоставьте другим делать
свое дело. Соломон Премудрый!- А вы идите себе с богом
в монахи, что ли... или в толстовскую общину... да!_
47Б
— Вы сдерживайтесь, Чернецкий...—сказал Мас-
лов.— Геник, ваши взгляды—это ваше личное дело и
нас не касается. Но почему все это сделано под сурдин-
ку? Почему это тайно, не по-товарищески, с какой-то
заранее обдуманной задней мыслью?
Геник упорно молчал, постукивая ногой. Все равно,
если и объяснить, ничего не будет, кроме нового взрыва
неудовольствия. Шустер задумчиво улыбался и тер ко-
лено рукой, исподлобья посматривая на Геника. Чер-
нецкий подождал немного, но, видя, что Маслов молчит,
заговорил снова, резко и быстро:
— Вы думаете, что раз вы представитель областного
комитета, так вам все позволено? Нет! А по существу...
смешно даже!- Мы в осаде, мы на позиции, мы вечно
должны бороться с опасностью для жизни за наше
собственное существование... За то, чтобы напечатать
и распространить какую-нибудь бумажку... Вы знаете,
что сказал вчера фон-Бухель? Нет? А он сказал вот
что: что он нас задушит, как мышей, сгноит, голодом
уморит в тюрьме! Что же, ждать? А эти корреспонден-
ции из деревень — ведь их без ужаса, без слез читать
нельзя! Боже мой! Все было начеку, были люди... Вы
говорите, что ее могут повесить... Да это естественный
конец каждого из нас! То, что вы здесь наговорили,—
прямое оскорбление для всех погибших, оскорбление
их памяти и энтузиазма... Всех этих тысяч молодых
людей, умиравших с честью! А то — скажите пожа-
луйста!..
Чернецкий воодушевился и теперь, стоя во весь рост,
гибкий и красивый, как молодое дерево, трепетал от
сдержанного напряжения и бессильной, удивительной
злости. Он был душою, инициатором этого маленького,
провинциального заговора и говорил сейчас первое, что
приходило на язык, чтобы только дать выход неожи-
данно загоревшемуся волнению.
Геник слушал, невинно улыбаясь. Чернецкий может
говорить, что ему угодно. Нет, в самом деле! Недостава-
ло еще, чтобы грудные младенцы ходили начиненные
динамитом. Геник откинулся на спинку стула, стиснул
зубы и решительно усмехнулся.
— Я слушаю, Чернецкий,— холодно сказал он.—
Или вы кончили?
476
— Да, я кончил!—отрезал юноша.—А вот вы, оче-
видно, продолжать еще будете?
— Нет, я продолжать не буду,— спокойно возразил
Геник, пропуская иронию товарища мимо ушей.—Я буду
молчать. А потом... может быть, скажу... когда-нибудь.
— Жаль!—захрипел Шустер, вдруг краснея и грузно
ворочаясь.—А нам интересно бы сейчас послушать тебя!
— Маслов!—удивленно и как-то обиженно восклик-
нул Чернецкий.— Вы что же? Что же вы молчите?
— Да что ж сказать? — болезненно усмехнулся Мас-
лов.— Теоретически — наш товарищ Геник, конечно...
прав. А практически — нет. Жизнь-то ведь, господа,—
жестокая, немилостивая штука... Как ты ни вертись,
а она все вопросы ставит ребром... Жалко; это верно, что
жалко... Но почему же тогда каждого человека не
жалко? Играя на жалости, мы можем зайти очень
далеко... И крестьян жалко, и рабочих жалко, и невин-
но пострадавших тоже жалко... почему же такое пред-
почтение? Потому, что это женщина? Геник, скажите
откровенно,—если бы эта девушка была вам не симпа-
тична, вы тоже так поступили бы?
Шустер неловко усмехнулся и сейчас же глаза его
приняли деланно серьезное выражение. Чернецкий
взглянул на Геника, но тот равнодушно сидел, сохраняя
каменную, безразличную неподвижность лица и тела.
Маслов продолжал:
— На молодости-то ведь и зиждется все. Именно
молодые-то порывы тем и хороши, что они безумны...
Геник нелогичен. Ни для кого не секрет, что наше
участие в движении ведет ко многим разорениям, засто-
ям в промышленности, к голоданию и обнищанию целых
семейств... Отчего же здесь нет у нас жалости? Да
потому, что это печальная необходимость... И как ни
грустно,— приходится сказать, что одной необходимо-
стью больше, одной меньше — все равно...
Маслов разгорячился, и его истомленное, бледное
лицо покрылось беглым, лихорадочным румянцем,
а глаза, пока он говорил, смотрели попеременно на всех
присутствующих, как бы приглашая их кивком головы
выразить свое сочувствие.
— А играя на необходимости,— возразил Геник,—
мы можем зайти еще дальше. Там, где для вас «все
477
равно»,— должна прекратиться молодая, хорошая и
светлая жизнь.. Одно дело, когда результаты необходи-
мых действий находятся где-то там_ в тумане. И другое—
когда сам присутствуешь при этом.
Тоска давила его. Он неожиданно шумно встал,
надел шляпу и направился к выходу. Три пары глаз
холодно и с недоумением следили за его движениями.
Шустер сказал:
— Геник, ну это же непорядочно, наконец,—уйти,
ничего не объяснив» Расскажи хоть, что она говорила,—
Геник!..
Геник остановился, открыл рот, собираясь что-то
сказать, но раздумал, толкнул дверь ногой и вышел.
Наступило длинное, гнетущее молчание, и казалось,
что на лица, движения и предметы опустилась невиди-
мая, вязкая паутина. В хорошо налаженную машину,
в сцепления ее колес, зубцов и ремней попало посторон-
нее тело, и механизм, пущенный в ход, остановился. Так
чувствовалось всеми, сидевшими в этой комнате.
Первый нарушил молчание Чернецкий. То, что ска-
зал он, было как будто и ненужно, и слишком поспеш-
но, но раздраженная мысль подозрительно и упорно
хваталась за все, что могло бы объяснить происшедшее
не в пользу Геника. Чернецкий сказал:
— Дело это., сомнительное...
Удивления не последовало. Слишком каждый при-
вык быть настороже и определять значение факта по
тому, ясны его источники или нет. Но в данном случае
думать так было неприятно. Маслов пожал плечами и
заговорил, отвечая скорее на свои собственные мысли,
чем на слова Чернецкого:
— Выходит, что я еще совсем не знаю людей» А ведь
он три недели здесь и все время в работе. Кажется, уж
можно было определить степень его уравновешенности.
Одно из двух: или крайняя впечатлительность, или»
полное внутреннее неряшество., какой-то вызов... Зачем?
Тяжело все это»
— Что ж кукситься?—захрипел Шустер.—Нужно
сходить к Любе Аверкиевой и попросить ее сюда. Мы по
крайней мере узнаем суть дела. А?
— Да!—сказал Чернецкий, бросаясь к вешалке.—
Вы подождите. Я скоро»
478
Он ушел и пришел назад через полчаса, расстроен-
ный и усталый. Люба уехала сегодня, не объяснив, куда
и зачем, на десятичасовом поезде.
III
Шустер открыл дверь и удивился: в комнате было
темно. Едва уловимые контуры обстановки выступали
неровными, черными углами, а в глубине, против двери,
синели квадраты оконных стекол, слабо озаренные ог-
нем уличного фонаря.
Он постоял некоторое время, держась за ручку отво-
ренной двери, шагнул вперед и, предварительно кряк-
нув, спросил хриплым, неуверенным голосом:
— Геник здесь?
Мгновение тишины, и затем резко и коротко скрипнула
невидимая кровать. Шустер насторожился, подвигаясь
ближе. Кровать заскрипела еще громче, и на еле заметном
пятне подушки приподнялась темная человеческая фигура.
— Геник, ты? — повторил Шустер, подходя на цы-
почках с расставленными руками, чтобы не задеть
стул.— Темно у тебя.»
— Ты зачем пришел? — раздался вдруг холодный
грудной голос, и вошедший вздрогнул.— Что тебе надо?
Шустер опешил: такого приема он не ожидал. Пода-
вив мгновенное неудовольствие, он сделал в темноте
обиженное лицо и сказал:
— Если так, то я, конечно... уйду... Ты, конечно,
вправе.» но...
— Не болтай глупостей!—резко оборвал Геник, во-
рочаясь на кровати.—Говори толком: что?
— Как—«что»?—сказал Шустер, помолчав.—Я при-
шел к тебе от всех». Будет сердиться, Геник- Мы же
товарищи и„ и„ Вообще...
— Ступай!—зевнул Геник, скрипя кроватью.—Ступай.
— Да погоди же ты, чудак. Ведь» Это оскорбительно.
Он замолчал, совершенно сбитый с толку. Геник
тоже молчал, и тишина таилась только вокруг напря-
женного молчания двух людей. Шустер ободрился не-
много и продолжал:
— Ведь нельзя так, совершенно- без объяснения» Тут»
479
— Ты, я вижу, не хочешь уйти...—медленно, как бы
обдумывая что-то, сказал Геник.— Значит, придется
уйти мне.
— Геник, ради бога!—взволновался Шустер.—Ты
пойми... Ну что же тут такого.. Ну, произошло недора-
зумение.. конечно, мы отчасти... то есть., но ведь и ты
сам горячо принимаешь к сердцу... все это... эту исто-
рию.. Конечно, мы были все немного увлечены и._
— Врешь!—жестоко возразил Геник.—Ты, толстый
Шустер, врешь. Вы не упустили случая сделать мне
неприятность, потому что я пошел против вас всех.
Только это мелочно, Шустер, мелочно и некрасиво.
Шустер внутренне съежился, но все же пробормотал:
— Ну, слушай, это простая случайность, что...
— Извини, пожалуйста!—рассердился Геник.—
Письмо было адресовано именно мне и никому другому.
Чернецкий — грамотный человек. Он не имел права
читать его сам и показывать всем другим. Это не
случайность, а нахальство.
— Я не знаю, видишь ли...— откашлялся Шустер.—
Как сказать? Конечно, неосторожно... но., тебя не было
и., мы не могли., то есть он, вероятно, подумал, что
что-нибудь экстренное... да. И не нужно долго сердиться
за это, Геник. Мало ли чего бывает, ведь...
— Не вертись!—злобно отрезал Геник.— «Мы, вы,
я, он»—как это на тебя похожа Каковы бы ни были
личные отношения между нами,— читать чужие письма
все же недопустимо. Хотя бы вы, черт вас подери,
потрудились заклеить его! Или вложить в новый кон-
верт. А теперь я это не могу рассматривать иначе, как
вызов мне, да! И после этого они еще посылают тебя,
дипломата с медвежьими ухватками! Даже смешно.
— Да ну же,— простонал Шустер,— плюнь ты на
Чернецкого. Он знаешь... того... человек самолюбивый..
План этот весь принадлежал ему» Конечно,—заторопил-
ся Шустер, услыхав новый, чрезвычайно громкий скрип
кровати,—он легкомысленно., это верно., но., так, все-та-
ки» это было непонятно» отъезд Любы» твое молчание»
что он» так сказать» в порыве раздражения» гм»
— Так что же,— иронически спросил Геник,— ты
извиняешься, что ли, предо мной? И что вам вообще от
меня угодно?
480
— Мы все,— важно сказал Шустер,— желаем сохра-
нить товарищеские отношения... Вопрос этот с твоей
стороны странный... Я пришел, Геник, позвать тебя к»
туда, где сейчас все... нужно же, наконец, выяснить и
прекратить это... положение.. Мы ведь не обыватели,
которые» Иди, Геник! Право! Я уверен, что все уладится»
Геник поднялся с кровати и зашагал по комнате.
Темная фигура его мелькала, как ночная птица, бесшум-
но и легко мимо Шустера, стоявшего у стены с тупым
недовольством в душе. Он усиленно напрягал зрение, но
лица Геника не было видно, и Шустеру уже показалось,
что раздражение товарища улеглось, как вдруг тот оста-
новился против него и, наклонившись так близко к лицу
гостя, что было слышно возбужденное, усиленное дыхание
двух людей, сказал тихим, сдавленным голосом:
— Одно письмо я простил бы. Но я, Шустер, видел
вчера твой красный галстук на соборной площади,
когда ты шел за мной от рынка до завода.
Шустер вздрогнул и насильно засмеялся. Потом в за-
мешательстве сунул руку в карман, снова вытащил ее
и погладил волосы. Но тут же сообразил, что в комнате
темно и что Геник не мог заметить внезапной краски,
залившей шею и уши. Пожав плечами, он спрятал руки
за спину и сказал:
— Я, право, перестаю тебя понимать.. Кто шел за
тобой? Я? Что за чепуха? Да и зачем, куда? Ты бредишь,
что ли?
— Шустер...— протянул Геник, качая головой.—
С твоей фигурой и опытностью в деле шпионажа лучше
бы не браться за такие дела. Эх ты, тюлень!
— Ну, ей-богу же!—возмутился Шустер, оправляясь
от смущения.—Это черт знает, что ты говоришь... Это
свинство, наконец!
— Ступай вон!—вспыхнул Геник, и в голосе его
дрогнула новая, резкая струна.— Пошел отсюда!
— Я!—растерялся Шустер, отступая назад.—Что ты?
— Убирайся к черту, я тебе говорю!—закричал
Геник.— Прочь!
— Геник...
— Вон!
— Но ты... послушай же, черт... Я»
— Если ты не уйдешь сию же минуту, я тебя
16 «Джесси и Моргиана»
481
вытолкаю!—дрожа от напряженного, тоскливого бешен-
ства, заговорил Геник.— Мы с тобой объяснились доста-
точно, нам больше нечего говорить. Пошел!
— Да я же..
— Слушай?—вздохнул Геник, чувствуя, что теряет
над собой всякую власть.— Если ты сию же минуту не
уйдешь, я всажу тебе в брюхо вот все эти шесть пуль.
Он вытащил из кармана револьвер и навел холодное,
темное дуло прямо в грудь Шустера. Курок торопливо,
звонко щелкнул и замер. Жаркий туман стыда, испуга
и озлобления хлынул в голову Шустера, и через две-три
секунды острого, тяжелодышащего молчания, он ска-
зал, чуть не плача:
— Хорошо, товарищ., хорошо... Я.„
— Раз!—сказал Геник, нажимая собачку.
— Ну.„—Шустер отворил дверь и снова повторил,
растерянно улыбаясь:—Ну„. я...
— Два!.
Темная фигура бросилась в сторону, и через мгнове-
ние торопливый стук шагов затих в глубине коридора.
Геник слышал, как резко и быстро хлопнула, завизжав,
выходная дверь. Он вздохнул, вздрагивая, как от озно-
ба, сунул револьвер под подушку, подошел к столу,
зажег свечку и сел на стул.
Дрожащие, зыбкие тени бросились прочь от вспых-
нувшего огня и притаились в углах, неслышно двигаясь
под стульями и кроватью, как мыши. Желтый, неровный
свет падал на опущенную голову Геника и руки, вытя-
нутые на столе. Так сидел он долго, попеременно улы-
баясь и хмурясь быстрым, назойливым мыслям, бегущим
монотонно и ровно, как шум поезда.
Окно, чернея, глядело на Геника темной пустотой
ночной улицы. Неопределенные шорохи, крадущиеся
шаги ползли в тишине, мешаясь с отдаленным глухим
стуком колес и звуками мгновенного разговора, вспыхи-
вающими и угасающими во тьме, как спичка, задутая
ветром. Геник отодвинул стул, открыл ящик стола и,
пошарив среди бумаг, вытащил небольшой узкий кон-
верт. На нем стояло название города, улицы, дома и
надпись:—«Ю.Г.Чернецкому, для Геника». «Для Геника»
было подчеркнуто два раза и самые буквы этих слов
выведены особенно старательно.
482
Вытащив письмо, Геник развернул его и в третий
раз, самодовольно улыбаясь, прочел торопливые, жен-
ские строки.
Люба писала:
«Дорогой товарищ Геник. Не знаю вашего адреса
и пишу на Чернецкого. Скажите, пожалуйста, зачем
я сюда приехала? М.И. ничего не знает и очень
удивлена, но говорит, что если вы меня послали, то
значит так надо. Объясните, пожалуйста,— что
мне делать дальше? Люба А.»
Даже подпись поставлена. Неужели он .ошибся отно-
сительно ее конспиративности? Впрочем, теперь все
равно, и это наивное письмо будет только лишним
воспоминанием. Делать ей там, разумеется, совершенно
нечего, поэтому пусть едет обратно. Он ей ответит и
пошлет денег на обратный проезд.
Неровные, размашистые буквы так живо напомина-
ют руку, писавшую их. Маленькая, гибкая рука, скром-
но запрятанная до кисти в длинный рукав шерстяного
коричневого платья.
Дальше—узкие детские плечи, тонкая шея, коса,
упавшая на грудь, и молодая, горячая голова с ясным,
пристальным взглядом. Брови сдвинуты досадливо и тре-
вожно. Она пишет ему это письмо. Сидела она, кажется,
вот на этом стуле. Даже теперь, как будто, в воздухе
блестит улыбка, полная затаенного трепета молодости.
Геник напряженно думал, стараясь уловить что-то
сложное, но бесспорное, мелькавшее вокруг образа этой
девушки, как неуловимые тени листвы, и вдруг прямая,
стройная мысль обожгла его мозг, расцветилась, вспых-
нула и выпукло, простыми, отчетливыми словами про-
никла в сознание. Геник беспокойно заерзал на стуле,
улыбаясь тому, что стало таким значительным и ясным.
Сидеть теперь здесь, одному, было нельзя. Шустера
жаль, лучше бы потолковать с ним. Хотя, что ни говори,
его следовало проучить, человек он дельный, но глупый.
А теперь Генрик пойдет к ним, скажет самое настоящее
и объяснит все: это необходимо.
Одно мгновение ложный стыд шевельнулся в нем.
Явилось опасение, что не поверят его искренности,
но, утвердившись на той мысли, что надо же это
все когда-нибудь кончить, смягчить отношения и ехать
16*
483
работать в другой город,— Геник встал, оделся, пога-
сил свечку и, сунув револьвер в карман пальто, вышел
на улицу.
IV
Теплая, весенняя ночь окутывала город душным,
пыльным сумраком. За рекой небо еще трепетало и
вспыхивало последним румянцем, но выше зажглись
звезды, сияя над черными грудами крыш и в просветах
темных деревьев, как маленькие небесные светляки. Из
окон выбегал широкий желтый свет, местами озаряя
тротуары и деревянные, покосившиеся тумбы. Пыль
немощеных улиц, поднятая за день, еще не улеглась и
невидимо насыщала воздух, густая и душная. За тем-
ными, покосившимися заборами, как живые, склонялись
деревья, одетые сумраком, шумели и думали.
Геник шел спокойно, не торопясь, обдумывая возмож-
ные результаты предстоящего объяснения. От недавнего
столкновения с Шустером и жаркой истомы ночи кровь
разволновалась, тело требовало усиленного движения,
но Геник намеренно сдерживал шаги, не желая более
возбуждать себя быстрой ходьбой. За ним прислали
Шустера, уж, конечно, не для одного примирения. Оче-
видно, там ожидают его объяснений по поводу письма
и отъезда Любы. Если будут приставать к нему с воп-
росами относительно мотивов,— то он, конечно, скажет
им все, хотя бы это повело к форменному разрыву.
Лучше об этом сейчас даже не думать. Ход разговоров
покажет сам, где и когда можно будет сказать то, что
уже сложилось и окрепло в его душе готовым убеждением.
Он вспомнил красный галстук Шустера, нахмурился
и свистнул, а пройдя несколько шагов, обернулся, не
переставая двигаться вперед. Та часть улицы, которую
мог охватить глаз, скованный темнотой, была совершенно
пуста. Но, несмотря на отсутствие прохожих, тишины не
было. Неясные, темные звуки роились, замирали и гасли
вокруг, и казалось, что сам уснувший воздух в бреду
родит их, грезя эхом и напряженностью дневной суеты.
Геник перешел огромную пустую площадь, в конце
которой, на фоне сумеречного неба, рисовались черные
484
колокольни собора, свернул влево и углубился в один
из кривых переулков, вымазанный лужами и разным
рыночным сором. Днем здесь стоял несмолкаемый шум,
звонко кричали бабы, торговки овощами и яйцами;
шныряли кухарки и повара, жулики в калошах на босу
ногу, торговцы в синих картузах и поддевках; пестрели
огромные, пахнущие сырьем, кучи репы, моркови, капусты.
Теперь было тихо, темно; навесы лабазов, подобно огром-
ным, продырявленным зонтикам, закрывали переулок, а
запертые полупудовыми замками лари, темнея непра-
вильными рядами, казалось ненужными, большими ящи-
ками, неизвестно почему окованными ржавым железом.
С угла, навстречу Генику, поднялся задремавший сто-
рож и быстро застучал колотушкой, выбивая скудную,
монотонную дробь. Генрик прошел мимо него; колотушка
трещала еще некоторое время, потом стукнула один раз
особенно громким, упрямым звуком и умерла.
Кажется, в переулке раздавалось эхо, потому что
шаги Геника стучали по дереву узких дрянных досок
тротуара двойным, разбросанным шумом. Он остановил-
ся, не решаясь оглянуться, но эхо раздалось еще три
раза и стихло. Сердце у Геника забилось усиленным
темпом, и он, не двигаясь вперед, стал топтаться на
месте, покачиваясь и размахивая руками, как быстро
идущий человек.
Эхо приблизилось, замедлилось, как будто в нереши-
тельности, и сгибло в темноте переулка. Геник повер-
нулся и быстро, бегом, бросился назад. Кто-то побежал
перед ним изо всех сил, метнулся в сторону, присел за
ларь, выскочил снова, но Геник уже держал его за
ворот пальто, смеясь от бешенства и удивления.
— Пусти!..— крикнул Шустер, задыхаясь от беготни
и тяжелого, злого стыда.— Пусти... ну!
Он сильно барахтался, старясь вырваться, но Геник
коротким усилием повалил его на землю и сел, крепко
держа руки противника. Шляпа Шустера откатилась в
сторону, и оторопелые, налившиеся кровью глаза упира-
лись в лицо Геника.
— Так!—гневно сказал Геник.— Так вот как, Шус-
тер!.. Ну, хорошо. Я шел сейчас к Чернецкому, и ты
напрасно трудился. Впрочем, не советую приходить
туда... Может быть, ты мне объяснишь что-нибудь?
485
— Нечего объяснять...— сказал Шустер хриплым,
дрожащим голосом.—Сам ты виноват...
Геник встал, поставил товарища на ноги и, размах-
нувшись, ударил его в плечо. Шустер охнул и отлетел
в сторону, еле удержав равновесие.
— Вот так!—сказал, смеясь, Геник, хотя к горлу его
подкатил т.'.желый, нервный комок обиды и отвраще-
ния.—Теперь мы квиты. Прощай.
Он повернулся и, прежде чем Шустер оправился,
пошел прочь ровными, быстрыми шагами. А вдогонку
ему летела громкая, беспокойная дробь колотушки ноч-
ного сторожа.
V
— Вот и вы!—сказал Чернецкий вежливо-ирониче-
ским тоном, бегая глазами по комнате.—Садитесь, по-
жалуйста.
Геник вошел, не снимая шляпы, быстро осмотрел
комнату, не поклонившись Маслову, сидевшему в тени
лампы, и подошел к Чернецкому. Тот поднял глаза и
встретился с бледным, осунувшимся лицом.
— Ну, что же?—устало спросил Геник.—Вам угод-
но было меня видеть?
— Да,—сказал Маслов, предупреждая ответ Чер-
нецкого.— Знаете, это тяжело, наконец.» Мне хочется
лично, например, поговорить с вами.» прямо и откровен-
но. Садитесь, товарищ,— мягко добавил он, видя, что
Геник стоит.—Садитесь и снимите вашу шляпу.
— Дело не в шляпе!—вспыхнул Геник.—Я не устал
и шляпы снимать не буду.
Чернецкий криво усмехнулся, шагая из угла в угол.
Лицо Маслова стало неловким и напряженным. Он
покраснел, сделал над собою усилие и заговорил, не
повышая голоса:
— Вы- хотите ссориться, Геник, но предупреждаю,
что со мной это немыслимо. Отчего вы такой? Мы
работали вместе, дружно, целых трй недели прошло
уже, как вы приехали». На юге встречались с вами,
я помню». Да.» А теперь что же? Какая-то тяжелая
туча спустилась над всеми», дело запущено, потеряны
486
многие связи.. Нас ведь очень мало, и если так пойдет
вперед, можно с уверенностью сказать, что мы недолго
протянем.
— Маслов,— сказал Геник и мгновенно побледнел,—
может быть, Шустер хочет со мной ссориться?
— То есть?—отозвался Чернецкий, и красивое лицо
его насторожилось.—Почему?
Видите ли,— внутренне смеясь, объяснил Геник,— не
далее как час тому назад я поколотил его в одном из
рыночных переулков. Он был очень неосторожен, но
все-таки убедился, что в охранном отделении не служу.
— Что-то не понимаю вас...— жалко улыбаясь, ска-
зал Маслов и вдруг тяжело задышал.— Вы и Шустер
подрались, что ли?
Чернецкий подошел к окну, растворил его и стал
глядеть вниз на улицу. Геник не выдержал. Звонкий
туман хлынул в его голову, и через мгновенье, ударив
кулаком по столу, он закричал, вздрагивая от бешенства:
— Еще недостает, чтобы вы мне лгали в глаза!.. Он
шпионил за мной, говорю я вам! Чьи это шутки, а?..
— Ну знаете, Геник,— овладев собой, сказал Маслов
ненатурально-возмущенным голосом,—я на такие вещи
отказываюсь отвечать. И говорить их оскорбительно,
прежде всего для вас самих..
— Да,— с холодным упрямством подхватил Чернец-
кий,— вы начинаете болтать глупости!.
— Хорошо!—сказал, помолчав, Геник, стараясь
удержать расходившееся волнение.—Я молчу об этом.
Доказать это трудно, и вы можете с ясными глазами
отпираться сколько вам угодно... Все-таки шел я сюда,
к вам., не с враждой.. А после того, как поймал
Шустера.. Кстати, он побоится прийти при мне, будьте
спокойны..
Все молчали, и молчание это было тягостнее самых
оскорбительных и злых слов. Улица заинтересовала
Чернецкого; он пристальнее, чем когда-либо, смотрел на
нее. Маслов напряженно теребил бороду, и его серьез-
ные, черные глаза ушли внутрь, а тонкие губы беззвуч-
но шевелились под жидкими усами.
— Кто читал письмо?—спросил Геник.
— Я.—сказал Чернецкий развязно, но не отрыва-
ясь от окна.— Видите ли, это все-таки случайно вышло»
487
Письмо было адресовано ко мне и... могло быть дело-
вым». наконец,— какие секреты могут быть между на-
ми.» Относительно же вас, после того разговора». Я не
знал даже, придете ли вы еще хоть раз. Поэтому
я, после долгого колебания... решил его вскрыть», тем
более, что оно могло быть очень нужным.» спешным...
— Нет, это великолепно!—расхохотался Геник.—
Ну, ну,—что же дальше?
Чернецкий пожал плечами, отошел от окна и, на-
хмурившись, сел. Как и все люди, он считал себя
правым, а Геника нет, и смех товарища оскорбил его.
Готовилось разразиться новое, ненужное и больное мол-
чание, как вдруг Маслов спросил:
— Ну, хорошо!» Там, как бы ни было прочитано,—
оно прочитано. А теперь, по существу этого письма,— вы
могли бы нам объяснить что-нибудь или нет?
Вопрос этот, поставленный ребром, снова зажег в Ге-
нике улегшееся было раздражение и наполнил его тоск-
ливым острым желанием сразу высказать все и уйти.
— Да,— с расстановкой заговорил он, рассматривая
потолок,—я моту объяснить вам.» Раньше я, признаться,
не хотел этого, но теперь, когда вы прочли и все-таки
не понимаете, я из чувства человеколюбия должен
прийти к вам на помощь.»
— Очень польщены!—язвительно бросил Чернецкий,
шумно вытягивая ноги.— С благодарностью выслушаем.
— Не знаю,—медленно продолжал Геник, и тонкие
складки легли между его бровей,—не знаю, будете ли
вы польщены и благодарны потом.» но факт тот, что я
на этот раз договорю до конца». Да и пора, не так ли?
— Именно!—сказал Чернецкий, грызя ногти.— Дав-
но пора.
— Люба уехала отсюда потому,— с наслаждением
продолжал Геник,—что я заставил ее уехать». Иначе
она сделала бы то, от чего я ее удержал», правда,
обманом удержал, против ее желания.» Но вы ведь не
замедлили бы исправить мою ошибку? Вот. А поступил
я так потому, что человек, бросающий себя под ноги
смерти ради фон-Бухеля, не имеет настоящего пред-
ставления о.» жизни. И нужно этому помешать.» Теперь,
когда этот самый фон уехал из нашего города, разуме-
ется, ничто не препятствует ей вернуться обратно...
488
Геник умолк и вытер вспотевший лоб. Да, вот сидят
они все трое так же, как сиживали раньше, чеканя
различные мелочи партийной работы, но отчужденность
вошла теперь в глаза всех и светится там холодным,
стальным блеском. Эти двое и он — враги.
— Здорово!—воскликнул Чернецкий, нервно поти-
рая руки.— Однако вы, господин, не стесняетесь! Да-да!
Герой, вызволяющий невинную жертву из рук злодеев!..
Прямо хоть мелодраму пиши, ха-ха!.. Стыдно вам, Ге-
ник! Какой же вы человек борьбы, вы—жалкая, слез-
ливо сентиментальная душа?! Есть бог мести, Геник,—
великий, страшный бог, и все мы служим ему!.. Но
почему вы нам раньше не сказали того, что сделали?
Ваших взглядов не развили почему? Или боялись, что
слабы они окажутся?
— Ваша наивность равняется вашему росту,—ус-
мехнулся Геник.—Оттого не сказал, что с первого слова
об этом очутился бы в стороне...
— Бессовестный вы человек!—перебил Чернецкий.—
Вы.„
— Я не кончил еще!—в свою очередь, повышая
голос, перебил Геник.—Теперь мне все равно, что вы
думаете.. Я только спрошу, отчего из вас никто не
вызвался на это, так нужное в ваших глаза дело? А?
Мы жили, люди мы взрослые, определенных убеждений..
Почему свою жизнь вы цените дороже, чем чужую?
Геник встал. Последние слова, сказанные им, довели
общее возбуждение до последней степени. Маслов порыви-
сто дышал, судорожно опершись руками о стол, и, когда
Геник умолк, заторопился громким, страстным шепотом,
вздрагивая всем своим тщедушным больным телом:
— Это уже... это уже.. Это обвинение... какое право.,
вы.. Оскорбляете нас... хорошо. Но я не говорю с вами
больше., я не скажу... только., одно., вы и сами знаете
это: каждый делает то, что может...
— О,—холодно сказал Геник,— вы могли и не трудить-
ся говорить это. Все эти соображения о разделении труда
в партии я знаю_ но все-таки мы—мужчины, а она —
женщина и_. моложе нас.. Поэтому я еще раз спрошу:
Чернецкий,—не желаете ли умереть благородной смертью?
Маслов не умеет стрелять, он слаб- А вы? Отчего бы не
попробовать? Это лучше, чем отряжать шпионов за мной.
489
— Позер!—крикнул Чернецкий, шагнув к Генику.
Слово это вылетело из его горла гулкое и звонкое,
как упавшая пустая бочка. Геник пристально посмот-
рел на юношу и обидно расхохотался, жалея уже о том,
что пришел сюда. Кроме дальнейшей брани и шума,
ничего не получится. Нужно уйти.
Чернецкий сразу остыл и с тупым удивлением смот-
рел на Геника. Оттого, что презрительное оскорбление
повисло бессильно в воздухе, вдруг всем стало противно
и скучно смотреть друг на друга. Геник встал, подошел
к двери, но, подумав, остановился и сдержанно загово-
рил, обращаясь к Маслову:
— Я ухожу» а хотел бы все-таки, чтобы вы, вы
именно, поняли меня- Есть люди, смерть которых не
проходит бесследно- Пока они живут — их не замечаешь-
как воздух, которым мы дышим- Эти маленькие, солнеч-
ные жизни похожи на цветы, что растут при дороге- Они
такие милые, что даже глядеть на них приятно» Все, что
есть у нас лучшего и хорошего, поддерживается благода-
ря им, когда душа наша, Маслов, усталая и ожесточен-
ная сутолокой и грязью борьбы, отдыхает на них, освежа-
ется и крепнет- Я говорю о молодых существах, чистых и
трепетных, как весенние листья» Чем стала бы жизнь
без них? Пока они среди нас—нужно дорожить этим.»
Помните Пеньковского Илошу, Нину, с которыми мы
познакомились на лимане? Вот тоже Люба. Они нужны,
бесконечно нужны, как нужна и дорога всякая поэзия,
всякое тепло- И не в этом ли главное молодости? .Так
нужно беречь их, говорю я.» Пусть молодость, сверкаю-
щая вокруг, певучая, ясная молодость помогает нам
идти до тех пор, пока лицо не покроют морщины и
тоскливый холод усталости не затянет сердца тонень-
кой, всего только очень тоненькой корочкой льда». Вот
тогда... кто мешает умереть», если хочется?
Двое людей, слушавших Геника, смотрели в сторону,
и странные, блуждающие улыбки сквозили на их лицах.
Когда же Маслов поднял глаза, желая что-то сказать,
Геника в комнате уже не было.
Снизу, по лестнице, поднималась девушка и, увидя
Геника, радостно остановилась. Теперь-то, наконец, ей
объяснят вса
490
— Я приехала..— сказала она.— Здравствуйте! Как
я рада, ужасно рада, право!
Геник вздрогнул и слегка, растерялся Потом поздоровал-
ся и молча посмотрел в спокойные, ясные, ничего не знаю-
щие глаза. Но говорить было нечего, и он .сказал только:
— А, вот как!.. Приехали, значит?
- Да.
Люба молча, вопросительно вздохнула, волнуясь и не
зная, что делать. Наконец вопрос, вертевшийся все время
на ее языке, сорвался с губ, нерешительный и тоскливый:
— Почему это так., вышло? Скажите мне... Я дума-
ла.. и ничего не могла.. Почему это так?
— Ей-богу,— пробормотал Геник, чувствуя, как
странный, мучительно-жгучий, но чистый стыд залива-
ет краской его щеки.—Это., вы к Чернецкому... Он все-
он расскажет., я, видите, тороплюсь и._
— А вы., разве не могли бы? — сконфузилась де-
вушка.— Я думала..
Она умолкла, и Геник окончательно растерялся, не
зная, что сказать. Не может же он говорить то, что
сказано там, наверху.
— Я тороплюсь-—вымолвил наконец он.—Вы прости-
те меня—вот все, что я могу вам сказать. Прощайте..
Люба молчала. Мучительные слезы непонимания
и тревоги блеснули в ее глазах.
— Простите,—повторил Геник, спускаясь вниз.
Он торопился уйти. Люба постояла еще немного, пе-
чально смотря на быстро удаляющуюся фигуру и, вздох-
нув, пошла выше.
VI
Геник пересек улицу, обернулся на освещенное окно
конспиративной квартиры, остановился и с глухим
нетерпением стал рассматривать подвижные тени лю-
дей, скользившие за стеклом. Кто-то ходил по комнате,
потому что большой, заслоняющий все окно силуэт
регулярно придвигался к раме, поворачивался и снова
пропадал в глубине.— «Чернецкий!—подумал Геник.—
Ходит и слушает... но кого? — Самая легкая тень трону-
ла часть стекла, и Геник, сквозь мутно-желтый свет,
491
различил женщину.— Ну, этой плохо!—вслух сказал
он.— Ей-богу, они снова уговорят ее».— Тень отодвину-
лась, пропала, и вдруг показалось Генику, что всякая
связь между ним и теми людьми исчезла.
Это было минутное настроение, но в нем, как и в каж-
дом движении души человека, скрывалась неосознанная
боль одиночества. Ночь, тишина и грусть замедляли
шаги Геника. Он шел по траве, сбоку от тротуара,
опустив голову, шаркая ногами в бурьяне, и мысленно
представлял себе, что произойдет завтра. Комбинируя
и усложняя факты, он тщательно проверял их, вспоми-
нал сегодняшний разговор и снова приходил к выводу,
что все случится именно так, как не хотел он.
Решение уже набегало, подсказанное тоскливой
яростью неосуществленной правды, но тайный инстинкт
жизни отвлекал мысль, заставляя прислушиваться к
сонной тишине города. Над крышами шумели деревья;
их волнообразный, тоскливый шум звучал хором без-
жизненных голосов, песней оцепенения. Геник подошел
к перекрестку. На досках тротуара, обнажая засохшую
грязь, желтел свет уличного фонаря. Мальчишески улы-
баясь, Геник вытащил из жилетного кармана монету и
бросил ее вверх, стараясь попасть на доску. Медный
кружок, тяжело вертясь, брякнулся, перевернулся и лег
Мучительное желание подразнить себя удержало
Геника. Он не нагибался, стоял прямо и тупо смотрел
вниз, где лежала, обернувшись или орлом, или решкой,
трехкопеечная монета.— «Решка!»—уверенно сказал Ге-
ник, крепко,. до боли прикусил губу и вдруг, быстро
нагнувшись, поднял медяк. Выпал орел.
Прошла минута, другая, но революционер все еще
стоял, поглощенный натиском мыслей. Надо было идти
домой, обдумать и сообразить дальнейшее.— «Все будут
поражены!—сказал Геник.— Честное слово, они объяснят
это моим упрямством. А что, если бы выпала решка?»
Он сунул руку в карман, ощутив странное удовлет-
ворение, когда сталь револьвера коснулась вздрагиваю-
щей ладони, и подумал, что, в случае «решки», остава-
лось бы только перевернуть монету орлом вверх.
Он широко размахнулся, решительно стиснул зубы
и бросил монету в спокойную темноту ночи.
492
РАССКАЗЫ 1916—1923 гг.
(не входившие в прижизненные
авторские сборники)
МЕБЛИРОВАННЫЙ ДОМ
I
Это была самая обыкновенная молодая девушка из
провинции, каких сотни. Она, кажется, мечтала посту-
пить в какое-то высшее учебное заведение, а пока, в ожи-
дании экзаменов, получала от родителей деньги, знако-
милась с молодыми людьми и посещала театры.
Жила она в третьем этаже меблированных комнат,
против моей комнаты, и часто, уходя, оставляла дверь
непритворенной. Это позволило мне мельком, в разное
время, по частям рассмотреть ее помещение. Убранство его
состояло из двух мягких кресел, высокого зеркала, пись-
менного стола и чистенькой девичьей постели. Рисунок
обоев пестрел кое-где небольшими картинками, изобра-
жавшими цветы, женские лица и летний степной пейзаж.
Из-под кровати виднелись желтые ремешки чемодана,
а перед зеркалом стояла коробка с пудрой, духи и свечка.
Иногда, встречаясь с ней в коридоре, я видел свеже-
нькое лицо, дугообразные брови, искристые карие глаза,
темные волосы и обыкновенный невыразительный рот. -
Чуть-чуть ниже среднего роста, она ходила быстро,
уверенными движениями, и было ей, на мой взгляд, не
более двадцати лет.
Равнодушный к женщинам вообще, я стал сильно
интересоваться ею с того дня, когда горничная, открыв
утром дверь комнаты, нашла молодую девушку убитой;
493
в спине ее торчал книжный разрезной нож. Труп лежал
на боку, головой к зеркалу, и в сильно побледневшем
лице еще сохранились отзвуки стыда, ужаса и мольбы.
II
Через минуту после того, как коридор наполнился
шумевшей и кричавшей толпой, я завязал знакомство
с тремя взволнованными людьми. В таких случаях люди
знакомятся быстро, общее возбуждение требует выхода
и взаимно разряжает друг друга. Один из моих новых
знакомцев был генерал в отставке, приехавший хлопо-
тать о пенсии. Второй отрекомендовался управляющим
табачной фабрикой, третий был, кажется, питомец
архитектурной школы.
Мы быстро перекинулись короткими замечаниями,
вроде того, что такое убийство — возмутительная де-
рзость со стороны преступника и что, как надо думать,
он скоро попадет за решетку. Затем генерал овладел
нами и говорил много и авторитетно, как человек, не
привыкший задумываться над сколько-нибудь сложны-
ми вопросами. Насколько я мог понять, он громил
современное воспитание.
Что бы он ни болтал — он негодовал. Его вспыльчи-
вая генеральская душа протестовала и корчилась, вооб-
ражая себя павшей жертвой. Табачник закуривал дро-
жащими пальцами папиросу за папиросой и упорно
отказывался взглянуть на труп. Воспитанник архитек-
турной школы задумчиво рассматривал публику. Он
ранее всех побывал в комнате убитой и теперь, по-ви-
димому, находился под сложным впечатлением насиль-
ственной смерти.
Постепенно мы образовали ядро, к которому присо-
единились другие, так же, как и мы, не на шутку встрево-
женные люди. Дымя и ораторствуя в узком коридоре,
компания наша явно мешала двигаться служащим и
полиции, хлопотавшей вокруг запертых теперь следова
телем дверей. Поэтому я предложил пойти ко мне
в комнату и там без помех наговориться досыта.
Кое-кто последовал этому приглашению, кое-кто от-
стал, но во всяком случае нас было теперь не менее
4М
десяти. Здесь были и дамы, взволнованные до того, что
роняли шпильки на каждом шагу. Большинство из них
трагически и воодушевленно стонало, будучи не в силах
подобрать слов, кроме общеизвестных и невыразитель-
ных междометий.
III
Когда последний из моих гостей сел на стул или
нашел место у притолоки, откуда остальным были
видны его блестящие выпученные глаза, все заговорили
вдруг, замахали руками и так же неожиданно смолкли,
чувствуя, по врожденной человеку привычке, потреб-
ность оглядеться и сообразить, с кем имеешь дело. Итак
как общее впечатление было, по-видимому, благоприят-
но для всех, снова начался разговор. Маленькая дама
с усиками трепетно заявила:
— Представьте, всю ночь я каким-то роковым образом
не могла уснуть! На дворе выла собака! О, это было ужас-
но! До того, что я разбудила мужа. И он охотно посидел
бы со мной, но ему, видите ли, доктор запретил беспоко-
иться. Я сидела одна в кровати и слушала. Это была
какая-то гиена, а не собака! Как она выла, как она выла!
Дама откинулась на спинку кресла и погрузилась
в торжественное оцепенение, сжимая виски ладонями.
В углу трое или четверо, склонившись друг к другу,
наскоро обсуждали казнь, которой, по их мнению, сле-
довало предать убийцу. Пылкий, взлохмаченный юноша,
обиженно жестикулируя, предлагал содрать с преступ-
ника кожу и посолить тело. Эта крайняя мера возму-
тила некоторых, но все без исключения, и я в том числе,
стояли по крайней мере за каторжные работы.
Отрывочные фразы летели со всех концов и напоми-
нали чтение вслух газеты, разорванной на клочки:
— Скажите мне, кто убийца, и я_.
— Такие вещи! Ужасные вещи!
— Не жизнь, а кошмар, сударыня!
— Психопат какой-то, дегенерат!..
— Джек-потрошитель!
— А я скажу, что озверение»
— Конечно, это был не грабеж..
496
— Циник-преступник, не пощадивший невинности,
подобен сладострастной горилле, и потому...
— Не нашли, так найдут.
— Ни улик, ни следов. Напротив..
— Я привык к этим вещам, потому у меня притуп-
лены нервы..
— Да слышали уже, слышали!
— Господа!—вскричал генерал.— Ну как вы себе
там хотите, а я содрогаюсь до глубины души. Молодень-
кую девочку, а? Такую милую, безвредную, а? Где мы,
куда мы идем? Да я бы его, мерзавца!.. А? Не так ли?
Заслуживает ли пощады такой изверг? Петля, а? Петля,
милостивые государи! На наших глазах, а?
И все присутствующие, немедленно, с азартом возму-
щенного чувства, дружно согласились с его превосходи-
тельством.
IV
Случайно посмотрев в сторону, я увидел воспитанни-
ка архитектурной школы. Он, по-видимому, готовился
сказать что-то, так как несколько раз открывал рот и,
не встретив молчания, снова закрывал его. У него был
отвесный ассирийский профиль, длинная курчавая бо-
рода темного цвета и черные, навыкате, с восточным
разрезом глаза. Наконец он сказал:
— Конечно, господа, убийца не заслуживает снис-
хождения и понесет должную кару. Я первый бросаю
в него камень. У меня есть желание создать остов, скелет
психологии ускользнувшего, разумеется временно, пре-
ступника. При встречах в коридоре мне удавалось
иногда вести с убитой незначительный разговор. Впе-
чатление, вынесенное мною из ее некоторых замечаний
и фраз, таково: ограниченная, легкомысленная девушка,
довольно кокетливая, с легкой хищной закваской; пус-
той, поверхностный ум, любовь к блеску, удовольствиям
и развлечениям. Мои наблюдения (мне кажется) под-
твердились, когда, прибежав одним из первых на крик
прислуги, я разглядел лицо мертвой. Оно было слегка
искажено смертью, но в общем не прибавило ничего
нового к портрету, набросанному мною минуту назад.
496
Да, здесь все говорило в мою пользу, слегка вздернутый
нос, короткая верхняя губа, в противоположность слегка
выдававшейся вперед нижней; несомненно, чувственное
выражение рта, слабо очерченный подбородок, указыва-
ющий на изменчивость и подвижность характера; нако-
нец, пухлые маленькие руки, капризный, своеобразный
изгиб бровей,— все говорило за то, что передо мной
лежит женщина, любившая кружить головы. При самом
беглом осмотре ее комната выдавала неуравновешен-
ный, страстный характер. Так, на столе между учебни-
ками я заметил роман Жюля Верна, библию в русском
переводе, книгу де Баролля «Тайны руки» и несколько
цинических книг современной беллетристики. Она так-
же заботилась о своей наружности: на это указывают
духи разных сортов, машинка для массажа лица, все-
возможные щеточки, несессеры и прочее. Естественным
теперь является предположение, что у такой девушки
должен быть обширный круг мужских знакомств, и
действительно, как говорит швейцар, к ней приходили
студенты, корнеты и штатская молодежь, знакомящая-
ся между собой в театрах, танц-классах, на сходках и
в других подобных местах.
Оратор говорил плавно, слегка жестикулируя и во-
время останавливаясь, когда ему угрожала опасность
запнуться о неловко подобранное слово. Общее внима-
ние было напряжено до крайности; я почти с удоволь-
ствием слушал этого человека. Он продолжал:
— Теперь я позволю себе припомнить те обстоятель-
ства, при которых было обнаружено преступление.
Горничная постучала в дверь, чтобы передать жилице
письмо, принесенное почтальоном; не получив ответа
и зная, что барышня дома, горничная усилила стук,
обратив этим на себя внимание коридорного. Они вдво-
ем принялись трясти дверь и наконец послали за
слесарем.
Как вам известно, грабежа не было обнаружено;
естественно остановиться на любовном сюжете. Меблиро-
ванный дом, в котором живем мы, очень велик и снабжен
малым штатом прислуги, так что не всегда известно
горничным, дома кто из жильцов или нет, не говоря
уже о невозможности сказать с точностью, были ли
посетители у данного жильца или не были. Полицей-
497
ский врач установил сегодня, что смерть произошла
вчера вечером не позднее одиннадцати; между тем
швейцар говорит, что вечером никто не приходил к
барышне. Горничная не может с точностью ответить на
этот вопрос, но ей казалось, что в комнате разговари-
вают. Допустим, что и швейцар и горничная ошиблись
или что они ровно ничего не знают. Это доказывает
только то, что убийца попал в удачный момент, когда
швейцар удалился и не видел входящего—то же самое
и относительно горничной,— или что преступник пер-
вый раз приходил к своей жертве сюда в общей массе
входящих и выходящих и, естественно, был для видавших
его лицом безразличным. Перейдем к самой трагедии.
Я понимаю, господа, ваше возмущение и вполне ему
сочувствую. Но в то же время ум рисует мне следующую
картину: где-нибудь случайно происходит знакомство.
Она именно тот тип, что уже обрисован мною; он—
натура сдержанная, с сильными, глубокими страстями,
человек, способный быть ужасным в гневе и безграничным
в нежности. Все это — мое предположение. Он нравится
ей, но не настолько, чтобы решиться на последний шаг.
С другой стороны, ей нравится его восхищение ее телес-
ными качествами, его постоянное напряженное желание
овладеть ею, его страстная преданность. Она чувствует
над ним власть своего расцветшего тела. Она не говорит
ему ни «да», ни «нет», его муки возбуждают в ней
любопытное сожаление, ей приятно играть с огнем, она
чувствует себя вполне женщиной, живет всем своим
существом, отдаваясь словами, намеками, мыслями,
прикосновениями, постоянно сдерживая в критические
моменты его возбуждение. Неизвестно, почему она это
делает. Быть может, она, как еще не испытавшая
страсти, бессознательно ждет решительного, даже па-
губного натиска с его стороны; может быть, ждет в себе
самой взрыва желаний, появления настоящей влюблен-
ности. Вернее — все это вместе. И несомненно, несомнен-
но ей сладка эта бесконечная власть женщины над
сильным, созревшим мужчиной, рыдающим у ее ног.
И я вижу отдельные картинки этой истории: драз-
нящие, как бы случайные, поцелуи, порывистые объя-
тия его рук, медленно, полуохотно ускользающее тело
девушки, постоянно обрывающей разговор, нервное на-
498
пряжение, разбивающее обоих, как физическая работа,
неудовлетворенность и раздражение. Он живет как бы
во сне, считает часы и дни, все, кроме его любви,
вызывает у него слепой взрыв ярости; его дела запуще-
ны, интересы нарушены, он переживает нравственную и
телесную пытку, которая еще усиливается голосом инс-
тинкта, подсказывающего, что с ее стороны нет настоя-
щей любви, даже настоящего увлечения. Она назначает
свидания, дает обещания принадлежать ему, назначает
дни, он ждет, она не решается. Так день за днем,:
неделя за неделей.
И вот буквально истерзанный человек приходит,
скажем, в последний раз—проститься Он не верит
больше в ее любовь и принял твердое решение забыть
эту девушку. Они встречаются, голос его неровен, дро-
жит; она полуиспугана, полуобрадована; кажется, она
чувствует облегчение при мысли, что все кончится. Она
говорит коротко, высоким срывающимся голосом, ее
сожаления звучат деланно, ее просьбы неубедительны.
Он чувствует это, колеблется, ему легче было бы пере-
нести резкое мертвящее равнодушие. «Останьтесь!»—из
приличия говорит она. Его душе, жаждущей хоть тени
любви, слово это кажется настоящим. «Я остаюсь»,—
говорит он. Она не выдерживает, снова испуг овладева-
ет ею, она думала, что все уже кончено. «Вы останетесь,
но я не люблю вас»,—говорит она и смеется. Ей хочется
вызвать его на гнев, оскорбление, чтобы оскорбиться
самой и выгнать его, хотя бы только на одну неделю,
отдохнуть, собраться с мыслями.
Тогда любовь его достигает силы ненависти. Он броса-
ется к ней, полузадохшийся от горя и страсти, мнет ее;
она, чувствуя настоящий взрыв, молча, со стиснутыми
зубами, вырывается, бьется в его руках... Дальше., даль-
ше он теряет голову. Он берет ее грубо, насильно, так
сказать, с отчаяния. Она в истерике, ее крик кажется
ему оглушительным. Все смешалось, одна мысль гвоздит
голову: сейчас прибегут, ворвутся, схватят; позор, суд..
И нет места уже в этот момент любви, он ненавидит ее.
Следующий момент не поддается, господа, даже прими-
тивному анализу, это—ряд импульсов, бессознательные
действия человека, лишившегося рассудка. Нож—нож;
пресс-папье—пресс-папье. И в жадно ищущую спасения,
499
какого-то завершения всего этого ужаса, руку попадает
бронзовый разрезной нож. Он всаживает его в тело, не
думая—куда, как ударить. И наступает молчание.
Так, приблизительно, рисуется мне это дело,—закон-
чил человек с ассирийским профилем.— Конечно, воз-
можны мелкие несовпадения в деталях. Но осудите ли
вы, господа, этого человека?
V
Он смолк, и глаза его, блестевшие перед этим воз-
бужденным сосредоточенным блеском, сразу потухли.
Впечатление от его речи, произнесенной звучным,
полным, хорошо интонирующим голосом, было огромное.
Наступило углубленное молчание, симпатии присутст-
вующих, по-видимому, колебались между убийцей и его
жертвой. В окно смотрел серенький неуютный день.
Наконец лысый, высохший человечек, похожий на
уездного фельдшера, заявил:
— Да, если оно так... Ну, конечно, здесь драма и все
такое... А что же, возможно, все это возможно, право...
Четыре дамы, сидевшие как на иголках, пока гово-
рил архитектор, воскликнули:
— Жестокая!
— Право, она не стоила такой любви!
— Надругаться так над сердцем!.
— Нет, что касается меня, я не могла бы, нет!
— Но вы — художник,— сказал, по-видимому, смяг-
ченный генерал, припомнив, по всей вероятности, кое-
что из своей молодости.— Как это вы так? А?!
— Путем размышления,— скромно заявил архи-
тектор.— Но это все ведь предположительно. Возможно,
что откроются и другие данные. Жаль только, что я не
скоро узнаю новости об этом деле, завтра я думаю
ехать.
И разговор перешел на всевозможные любовные дра-
мы. Прислушиваясь, я чувствовал, что прежнее негодо-
вание улеглось, сменившись жгучим интересом к лично-
сти неизвестного преступника. Может быть, даже вооб-
ражая, что все происходило так, как сфантазировал
архитектор, убийцу и одобряли, не знаю, человек туго
500
сознается в противоречиях себе самому, но во всяком
случае я решил, что будь теперь убийца схвачен перед
глазами присутствующих,— много-много, если бы его
отечески пожурили.
В дверь постучали. Вошел коридорный, в выражении
его лица было что-то неуловимое, заставившее всех
насторожиться. Он сказал:
— Господин Вейс, вас там пристав спрашивает.
Я осмотрелся: кое-где виднелись недоумевающие при-
нужденные улыбки. Воспитанник архитектурной школы
поднялся с кресла и, слегка поморщившись, как чело-
век, презирающий полицейскую волокиту, сказал:
— Кажется, на допрос к следователю.. Думаю, что
всех жильцов этого коридора будут допрашивать.
И он вышел, сопровождаемый напряженными взгля-
дами. Не помню, были ли у меня какие-нибудь сообра-
жения в этот момент, наверное нет, потому что лицо
и манеры Вейса были совершенно естественны.
Прошло секунд пять — десять рассеянного молчания,
затем в коридоре раздалась возня, топот, нестройные
крики, глухие удары.
И разом, как будто комната превратилась в огром
ную лейденскую банку, мы повскакали с мест, ломясь в
двери. Первым выскочил генерал, я еще оставался в
хвосте, пытаясь протиснуться сквозь стремительный
поток тел, как снова в дверях появилось его лицо,
красное, подобно томату. Он кричал:
— Вейс арестован по обвинению в убийстве той
девушки!
Вейса погубила случайность. Тщательно уничтожив
в комнате убитой им женщины все, могущее навести на
след, он, истребив все свои письма, не мог отыскать
последнего, наполненного угрозами. Оно было сунуто
девушкой за корсаж, и Вейс, отыскивая эту улику,
решил, что письмо уничтожено. Следователь с намере-
нием не беспокоил преступника. Пока Вейс сидел у меня,
в его комнате был произведен обыск. Сличение почерков
окончательно установило виновность. Выяснилось еще,
что Вейс, живя в одном коридоре с девушкой, познако-
мился с ней неделю назад. Что было между ними — то
ли, что говорил Вейс, или другое—я не знаю. Возмож-
ен
но, что он и лгал, как лгал нам о будто бы простом
шапочном знакомстве с этой особой.
Население меблированного дома долго не могло успо-
коиться. Интереснее всего то, что как только стала
известна личность преступника, все наши непрочные сим-
патии к нему, пока он был неизвестен, мигом испарились.
Мы искренне желали ему самой суровой кары. Не потому
ли, что по портрету, набросанному Вейсом, он рисовался
нам симпатичным безвольным юношей, с измученными
глазами, а оказался человеком с сухой, отталкивающей
физиономией? Как много значит в подобных вещах,
когда можно или нельзя сказать: «Тот самый».
СЛЕПОЙ ДЕЙ КАНЕТ
Юс, сторож дровяных складов у сельца Кипа, лежа-
щего на берегу реки Милет, закусив так плотно, что
стало давить под ложечкой, в хорошем расположении
духа сидел у синей воды, курил и думал, что, тратя
каждый день на еду тридцать копеек, сможет носить
каждую субботу в сберегательную кассу ровно три
рубля, которые, если относиться к этому делу внима-
тельно и любовно, дадут через десять лет сумму в ты-
сячу пятьсот рублей. Юс отведет душу, вознаградив
жадное тело за лишения прошлого роскошным пирше-
ством, с женщинами, вином, сигаретами, песнями и цве-
тами, а на остальные купит трактир и женится. Вот он,
победитель жизни, богатый трактирщик Юс, идет
в праздник с женой по улице.- Все снимают шапки..
Бьют барабаны...
Юс, размечтавшись, встал; ему не сиделось более; он
хотел еще раз взглянуть на главную улицу Кипы, где
будет стоять трактир.
На улице, где куры полоскались в пыли и в предве-
чернем солнце рдели оконные стекла, ли души не было,
только слепой Дей Канет сидел, как всегда, на лавочке
у цветочного палисада дяди Эпоха. Дей был человеком
лет сорока с красивым, бледным, неживым лицом (бла-
годаря слепоте). Нищий, но опрятный костюм Дея не
502
производил жалкого впечатления,— в спокойной позе и
закрытых глазах слепого было нечто решительное.
Дей Канет жил в Кипе около месяца. Никто не знал,
откуда он пришел, и сам он никому не сказал об этом.
И ничего никому не сказал о себе,— совсем.
Услышав шаги, слепой повернул голову. Юс любил
подразнить Дея,— слепой был ненавистен ему. Как-то
раз у дяди Эноха сторож в присутствии Дея распрост-
ранился о «разных проходимцах, желающих сесть на
шею людям трудящимся и почтенным»; Энох покраснел,
а Дей спокойно заметил: «Я рад, что совсем не вижу
более злых людей».
— Как же,— сказал Юс умильным тоном, присажи-
ваясь на скамейку Дея,—вы вышли полюбоваться пре-
красной погодой?
— Да,—помолчав, мягко сказал Дей.
— Погода удивительная. Как горы ясно видны! Ка-
жется, рукой достанешь.
— Да,—согласился Дей,— да.
Юс помолчал. Глаза его весело блестели; он оживил-
ся, он чувствовал даже некоторую благодарность к Дею
за бесплатное развлечение.
— Как неприятно все-таки, я думаю, ослепнуть,—
продолжал он, стараясь не рассмеяться и говоря делан-
но-соболезнующим тоном.— Большое, большое, я думаю,
страданье: ничего не видеть. Я вот, например, газету
могу читать в трех шагах от себя. Честное слово. Ах,
какая кошечка хорошенькая пробежал^! Как вы дума-
ете, Канет, отчего на этих горах всегда лежит снег?
— Там холодно,—сказал Дей.
— Так, так... А почему он кажется синим?
Дей не ответил. Ему начинала надоедать эта игра
в «кошку и мышку».
«Ладно, молчи,— подумал Юс,— я вот сейчас проко-
лю тебя».
— Вы видите что-нибудь?—спросил он.
— Не думаю,—сказал, улыбнувшись, Дей,—да, едва
ли я вижу что-нибудь теперь.
— Ах, какая жалость!—вздохнул Юс.— Жаль, что
через несколько лет вы не увидите моего прекрасного
трактира. Да, да! Впрочем, едва ли вы видели вообще
что-нибудь, даже пока не ослепли.
503
От собственного своего раздражения, не получившего
отпора, Юс впал в угрюмость и замолчал. Набив трубку
и задымив, он покосился на Дея, сидевшего с лицом
подставленным солнцу. Прошла минута, другая,—вдруг
Дей сказал:
— Однажды я играл в столичном королевском театре.
От неожиданности Юс уронил трубку,—Дей никогда
не говорил о себе.
— Как-с? Что-с? — растерянно спросил он.
Дей, мягко улыбаясь, продолжал ровным, веселым
голосом:
— „Играл в театре. Я был знаменитым трагиком,
часто бывал во дворце и очень любил свое искусство. Так
вот, Юс, я выступал в пьесе, действие которой приблизи-
тельно отвечало событиям того времени. Дело в том, что
висело на волоске быть или не быть некоему важному,
государственного значения, мероприятию, от чего зависело
благо народа. Король и министры колебались. Я должен
был провести роль так, чтобы растрогать этих высокопо-
ставленных лиц,—склонить, наконец, решиться на то, что
было необходимо. А это трудно,—трудная задача пред-
стояла мне, Юс. Весь двор присутствовал на спектакле.
Когда после третьего действия упал занавес, а затем
снова шумно взвился, чтобы показать меня, вызываемого
такими аплодисментами, какие подобны буре,—я вы-
шел и увидел, что весь театр плачет, и увидел слезы на
глазах самого короля и понял, что я сделал свое дело
хорошо. Действительно, Юс, я играл в тот вечер так,
как если бы от этого зависела моя жизнь.
Дей помолчал. В неподвижной руке Юса потухла
трубка.
— Решение было принято. Чувство победило осторож-
ность. Затем, Юс, выйдя уже последний раз на сцену,
чтобы проститься со зрителями, я увидел столько цветов,
сколько было бы, если бы собрать все цветы Милетской
долины и принести сюда. Цветы предназначались мне.
Дей смолк и задумался. Он совершенно забыл о Юсе.
Сторож, угрюмо встав, направился к своему шалашу, и
хотя летний день, потеряв ослепительность зенита, еще
горел над горами блеском дальних снегов, казалось
Юсу, что вокруг глухого сельца Кипы, и в самом сельце,
и над рекой, и везде стало совсем темно.
504
ТАИНСТВЕННАЯ ПЛАСТИНКА
I
Крепко сжав губы, наклонясь и упираясь руками в
валики кресла, на котором сидел, Бевенер следил реши-
тельным, недрогнувшим взором агонию отравленного
Гонаседа.
Не прошло и пяти минут, как Гонасед выпил смер-
тельное вино, налитое веселым приятелем. В тот вечер
ничто в наружности Бевенера не указывало на его
черный замысел. Как всегда, он непомерно хихикал,
бегающие глаза его меняли тысячу раз выражение, а
когда человека видишь таким постоянно, то эта нерв-
ная суетливость способна убить подозрение даже в том
случае, если бы дело шло о гибели всего мира.
Бевенер убил Гонаседа за то, что он был счастливым
возлюбленным певицы Ласурс. Банальность мотива не
помешала Бевенеру проявить оригинальность в исполне-
нии преступления. Он пригласил жертву в номер гости-
ницы, предложив Гонаседу обсудить вместе, как пре-
дупредить убийство, подготовленное одним человеком,
известным и Гонаседу и Бевенеру,— убийство человека,
также хорошо известного Гонаседу и Бевенеру.
Гонасед потребовал, чтобы ему назвали имена.
II
— Имена эти очень опасны,— сказал Бевенер.—
Опасно называть их. Ты знаешь, что здесь, в театре,
кулисы имеют уши. Приходи вечером в гостиницу
«Красный Глаз», номер 12-й. Я там буду.
Гонасед был любопытен, тучен, доверчив и романти-
чен. В номере он застал Бевенера, попивающего вино, в
отличном расположении духа, громко хихикающего, с
карандашом и бумагой в руках.
— Рассказывай же,— сказал Гонасед,— кто и кого
собрался убить?
— Слушай!—Он выпил стакан, второй и третий; Бе-
венер медлил.—Вот что».—заговорил он наконец быстро
505
и убедительно,— сегодня идет «Отелло», Мария Ласурс
поет Дездемону, а Отелло — молодой Бардио. Ты, Гона-
сед, слеп. Все мы, товарищи твои по сцене, знаем,
как бешено любит Бардио Марию Ласурс. Она, одна-
ко, отвергла его искания. Сегодня в последнем акте
Бардио убьет на сцене Марию, убьет, понимаешь, по-
настоящему!
— И ты не говорил раньше!—взревел Гонасед, вска-
кивая.— Идем! Скорее! Скорее!
— Напротив,— возразил Бевенер, загораживая доро-
гу приятелю,— идти туда нам незачем. Какие у тебя
доказательства намерений Бардио? Ты нашумишь за
кулисами, сорвешь спектакль, бездоказательно обви-
нишь Бардио, и тебя же в конце концов привлекут
к суду за оскорбление и клевету?!
III
— Ты прав,—сказал Гонасед, садясь.—Но каким об-
разом известно тебе? И—что делать? Осталось час с не-
большим времени: скоро последний акт... Последний!..
— Как я узнал,—это пока тайна,—сказал Беве-
нер.— Но я знаю, что делать. Надо сделать так, чтобы
Ласурс покинула театр, не допев партию. Напиши ей
записку. Напиши, что ты покончил с собой.
— Как?!—изумился Гонасед.— Но какие причины?
— Причин у тебя нет, я знаю. Ты весел, здоров,
знаменит и любим. Но чем же иначе вытащить Марию
Ласурс? Подумай! Всякое письмо от постороннего, даже
с сообщением твоей смерти, она сочтет интригой, жела-
нием взвалить на нее крупную неустойку. Тому бывали
примеры. А кроме смерти близкого человека, что может
оторвать артиста от милых его сердцу рукоплесканий,
цветов и улыбок? Ты сам, собственной рукой должен
вызвать Ласурс к мнимому твоему трупу.
— Но ты мне расскажешь о Бардио?
— Этой же ночью. Вот бумага и карандаш.
— Как она перепугается!—бормотал Гонасед, стро-
ча.—У нее нежное сердце.
Он написал: «Мария. Я покончил с собой. Гонасед
Улица Виктория, гостиница «Красный Глаз»*
Б06
IV
Бевенер позвонил и отдал запечатанную записку слуге,
сказав: «Доставьте скорей», а Гонасед, повеселев, улыбнулся
— Она проклянет меня!—прошептал он.
— Она будет плакать от радости,— возразил Беве-
нер, бросая яд в стакан друга.— Выпьем за нашу
дружбу! Да длится она!
— Но ты непременно расскажешь мне о подлеце Бар-
дио? Бевенер, мой стакан пуст, а ты медлишь. Он волнения
кружится голова., да, мне, видишь, нехорошо.. Ах!
Он судорожно рванул воротник рубашки, встал и
повалился к ногам убийцы, скомкав ползающими рука-
ми ковер. Тело его дрожало, шея налилась кровью.
Наконец он затих, и Бевенер встал.
— Это ты, рыжая Ласурс, убила его!—сказал он в
исступлении чувств.— Моя любовь к тебе так же силь-
на, как и покойника. Ты не захотела меня. За это
Гонасед умер. Однако я мастерски отклонил подозрение.
Он дал звонок и, прогнав испуганного лакея за
доктором, стал репетировать сцену изумления и отчая-
ния, какую требовалось разыграть при докторе и пора-
женной Ласурс.
V
Правосудие в этом деле осталось при пиковом инте-
ресе. Подлинная записка Гонаседа к любовнице, глася-
щая, что певец покончил самоубийством, была неоспо-
рима. Бевенер плакал: «Ах!—говорил он.— С тяжелым
чувством шел я в эту гостиницу. Меня пригласил
покойный, не объясняя зачем. Мы были так дружны»
Стали пить; Гонасед был задумчив. Вдруг он попросил
у меня бумагу и карандаш, написал что-то и распоря-
дился послать записку Ласурс. Затем он сказал, что
примет порошок от головной боли; высыпал в стакан,
выпил и повалился замертво».
Самые проницательные люди разводили руками, не
зная, чем объяснить самоубийство жизнерадостного,
счастливого Гонаседа. Ласурс, поплакав, уехала в Авс-
тралию. Прошел год, и о печальной смерти забыли.
607
В январе Бевенер получил предложение от фабрики
Лоудена напеть несколько граммофонных пластинок. При-
няв предложение, Бевенер спел несколько арий за крупную
сумму. Между прочим, он спел Мефистофеля: «На земле
весь род людской» и, начав петь ее, вспомнил Гонаседа. Это
была любимая ария умершего. Он ясно увидел покойного
в гриме, потрясающего рукой, поющего — и странное
волнение овладело им. Тело одолевала жуткая слабость,
но голос не срывался, а креп и воодушевленно гремел.
Кончив, Бевенер с жадностью выпил два стакана воды,
торопливо попрощался и уехал.
VI
Месяц спустя в квартире Бевенера собрались гости. Ар-
тисты, артистки, музыкальные критики, художники и поэ-
ты чествовали десятилетие сценической деятельности Беве-
нера. Хозяин, как всегда, был нервно смешлив, проворен и
оживлен. Среди цветов мелькали нежные лица дам. Сиял
полный свет. Приближался конец ужина, когда в столовую
вошел слуга, докладывая, что явились от Лоудена.
— Вот кстати,— сказал Бевенер, бросая салфетку и
выходя из-за стола.— Привезли граммофонные пластин-
ки, которые я напел Лоудену. Я прошу дорогих гостей
послушать их и сказать, удачна ли передача голоса.
Кроме пластинок, Лоуден прислал прекрасный но-
вый граммофон, подарок артисту, и письмо, в котором
уведомлял, что по болезни не мог явиться на торжество.
Слуга привел аппарат в порядок, вставил иглу, и Бе-
венер сам, порывшись в пластинках, остановился на
арии Мефистофеля. Положив пластинку на граммофон,
он опустил к краю ее мембрану и, обернувшись к гос-
тям, сказал:
— Я не совсем уверен в этой пластинке, потому что
несколько волновался, когда пел. Однако послушаем.
VII
Наступила тишина. Послышалось едва уловимое,
мягкое шипение стали по каучуку, быстрые аккорды
608
рояля... и стальной, гибкий баритон грянул знаменитую
арию. Но это не был голос Бевенера.. Ясно, со всеми
оттенками живого, столь знакомого всем присутствую-
щим произношения, пел умерший Гонасед, и взоры всех
изумленно обратились на юбиляра. Ужасная бледность
покрыла его лицо. Он засмеялся, но смех был нестерпи-
мо пронзителен и фальшив, и все содрогнулись, увидев
глаза хозяина. Раздались восклицания:
— Это ошибка!
— Гонасед не пел для пластинок!
— Лоуден перепутал!
— Вы слышите?!—сказал Бевенер, теряя силы по мере
того, как голос убитого мрачно гнул его пораженную
волю.—Слышите?! Это поет он, тот, которого я убил! Мне
нет спасения; он сам явился сюда.. Остановите пластинку!
Суфлер Эрис, белый, как молоко, бросился к граммо-
фону. Руки его дрожали; подняв мембрану, он снял
пластинку, но в поспешности и страхе уронил ее на
паркет. Раздался сухой треск, и черный кружок рассы-
пался на мелкие куски.
— Мы были свидетелями неслыханного!—сказал
скрипач Индиган, подымая осколок и пряча его.—Но что
бы это ни было—обман чувств или явление неоткрытого
закона, я сохраню на память эту частицу; ее цвет всегда
будет напоминать о цвете души нашего милого хозяина,
которого теперь так заботливо уводит полиция!
КАК Я УМИРАЛ НА ЭКРАНЕ
В полдень я получил уведомление от фирмы «Ги-
гант», что предложение мое принято. Жена спала. Дети
ушли к соседям. Я задумчиво посмотрел на Фелицату,
скорбно прислушиваясь к ее неровному дыханию, и
решил, что поступаю разумно. Муж, неспособный обес-
печить лекарство больной жене и молоко детям, заслу-
живает быть проданным и убитым.
Письмо управляющего фирмой «Гигант» было составле-
но весьма искусно, так, что только я мог понять его; попади
оно в чужие руки, никто не догадался бы, о чем речь.
609
Вот письмо:
«М.Г! Ми думаем, что сумма, о которой ей
говорите, удобна и вам и нам (я требовал двадцать
тысяч). Приходите на улицу Чернослива, дом 211,
квартира 73, в 9 часов вечера. То неизменное положе-
ние, в котором ви очутитесь, назначено с соответ-
ствующим, приятним для вас, ансамблем».
Подписи не было.
Некоторое время я ломал голову, каким путем
очутившись в «неизменном положении», т.е. с простре-
ленной головой, я моту убедиться в выполнении «Гиган-
том» обязательства уплатить моей жене двадцать ты-
сяч, но скоро пришел к заключению, что все выяснится
на улице Чернослива. Я же, во всяком случае, не
отправлюсь в Елисейские Поля без твердой гарантии.
Несмотря на решимость свою, я был все-таки охва-
чен вихренным предсмертным волнением. Мне не сиде-
лось. Мне даже не следовало оставаться дома, дабы
голосом и глазами не лгать жене, если она проснется
Размыслив все, я выложил на стол последние, плакав-
шие у меня в кармане медные монеты и написал, уходя,
записку следующего содержания:
«Милая Фелицата! Так как болезнь твоя не опасна,
я решил поискать работы на огородах, куда и иду. Не
беспокойся. Я вернусь через неделю, не позже».
Остаток дня я провел на бульварах, в порту и на
площадях, то расхаживая, то присаживаясь на скамью,
и был так расстроен, что не чувствовал голода. Я пред-
ставлял отчаяние и скорбь жены, когда она наконец
узнает истину, но представлял также и то материаль-
ное благополучие, в каком будут ее держать деньги
«Гиганта». В конце концов—через год, может быть,—
она поймет и поблагодарит меня. Потом я перешел к во-
просу о загробном существовании, но тут рядом со мной
на скамейку сел человек, в котором я без труда узнал
старого приятеля Бутса. Я не видел его лет пять.
— Бутс,— сказал я,—ты стал, должно быть, очень
рассеян! Узнаешь меня?
— Ах! Ах!—вскричал Бутс.—Но что с тобой, Эттис?
Как бледен ты, как оборван!
Я рассказал все: болезнь, потерю места, нищету,
сделку с «Гигантом».
510
— Да ты шутишь!—сморщившись, сказал Бутс.
— Нет. Я послал фирме письмо, сообщая, что хочу
застрелиться, и предложил снять аппаратом момент
самоубийства за двадцать тысяч. Они могут вставить
мою смерть в какую-нибудь картину. Почему не так,
Бутс? Ведь я все равно убил бы себя; жить, стиснув
зубы, мне надоело.
Бутс воткнул трость в землю не меньше как на
полфута. Глаза его стали бешеными.
— Ты просто дурак!—грубо сказал он.— Но эти
господа из «Гиганта» не более как злодеи! Как? Хлад-
нокровно вертеть ручку гнусного ящика перед простре-
ленной головой? Друг мой, и так уже кинематограф
становится подобием римских цирков. Я видел, как
убили матадора — это тоже сняли. Я видел, как утонул
актер в драме «Сирена» — это тоже сняли. Живых лоша-
дей бросают с обрыва в пропасть—и снимают... Дай им
волю, они утроят побоище, резню, начнут бегать за
дуэлянтами. Нет, я тебя не пущу!
— А я хочу, чтобы мои дети всегда были обуты.
— Ну, что же! Дай мне адрес этих бездельников.
Они ведь не знают твоей наружности. Я стану на твое
место.
— Как! Ты умрешь?
— Это мое дело. Во всяком случае, завтра мы
обедаем с тобой в «Церемониале».
— Но... если... как-нибудь., деньги...
— Эттис?!
Я покраснел. Бутс всегда держал слово, мое недове-
рие страшно оскорбило его. Надувшись, он не разгова-
ривал минуты три, потом, смягчившись, протянул руку.
— Согласен ты или нет?
— Хорошо,— сказал я,— но как ты вывернешься?
— Головой. Я не шучу, Эттис! Говори адрес. Спасибо!
До свидания. Мне осталось ведь только четыре часа.
Иди домой, будь спокоен и займись списком неотлож-
ных покупок.
Мы расстались. Я чувствовал себя так, как если бы
доверил все свое состояние человеку, уплывшему на
дырявом корабле в бурное море. Потеряв Бутса из вида,
я спохватился. Как мог я согласиться на его предложе-
ние?! Его таинственные расчеты могли быть ошибочны.
611
«Своя рука—свои деньги»—так следовало бы рассуж-
дать мне. Через полчаса я был дома.
Жена встала с постели и плакала над моей запи-
ской. Она не могла мне простить «работу на огородах».
Я сказал, что не нашел работы. Наконец мы помири-
лись и задремали, обнявшись. Я уснул; во сне видел
жареную рыбу и макароны с грибами. Меня разбудили
громкие слова жены: «Как вкусны эти пирожки с
луком!»... Бедняжка грезила тем же, что и я. Было
темно. Вдруг прогремел звонок, и так решительно, как
звонят почтальоны, полицейские и посыльные. Я встал
и зажег огонь.
Человек в длинном клеенчатом пальто вошел и
спросил:
— Не вы ли Фелицата Эттис?
— Да, я.
— Вот вам пакет.
Он поклонился и вышел так скоро, что мы не успели
его спросить, в чем дело. Фелицата разорвала конверт.
Сев от изумления на кровать, держала она в одной
руке пачку тысячных ассигнаций, а в другой записку.
— Дорогой,— сказала она,— мне дурно... деньги...
и твоя смерть... О, господи!..
Подхватив упавшую записку, я прочел:
«М.Г. Ваш муж покончил с собой на глазах своего
старого знакомого, имя которого для вас безразлично.
Тронутый бедственным вашим положением, прошу при-
нять нечто от моего излишка в размере двадцати тысяч.
Труп перевезен в больницу св. Ника».
Тогда внезапная полная уверенность, что Бутс умер,
сразила меня. Ничем иным, как ни старался, я не мог
объяснить получение денег. Стараясь привести в чувство
жену, я перебирал воображением все возможности благо-
получного исхода (для Бутса), но, зная его намерения,
готов был заплакать и разорвать деньги. Жена очнулась.
— Что было со мной?—Ах, да._ Что все это значит?
Новый звонок заставил меня броситься к двери. Я ждал
Бутса. Это был он, и я судорожно повис на его шее.
Среди вопросов, возгласов, перебиваний и смеха рас-
сказал он следующее:
— Ровно в 9 часов вечера я был у двери номера
семьдесят три. Меня встретил любезный толстый ста-
612
рик. Я был в лохмотьях и натер глаза луком,— они
казались заплаканными. Вот краткий наш разговор за
чашкой прекрасного кофе.
Он.— Вы хотите умереть?
Я.— Очень хочу.
Он.— Это неприятно, но я сторонник свободной воли.
Согласитесь ли вы умереть в костюме маркиза XVIII
столетия?
Я.— Он, надо быть, лучше моего.
Он.— Потом еще... парик... и борода...
Я.— О, нет! Костюм безразличен мне, но лицо должно
остаться моим.
Он.— Ну, ничего... я так только спросил. Напишите
записку... понимаете...
Я написал: «В смерти моей прошу никого не винить.
Эттис»— и отдал записку старику. Затем мы услови-
лись, что деньги будут немедленно посланы моей, то
есть твоей жене. Старик поколебался, но рискнул. Он
вложил деньги при мне в пакет и отослал с посыльным.
Теперь смотри, что вышло из этого. Меня провели
в сад, ярко залитый электрическим светом, и посадили
на стул, спиной к дереву. Перед этим я, кряхтя, напя-
лил жеманную одежду маркиза. Съемщик с аппаратом
стоял в четырех шагах от меня. Он и старик не
показались мне особенно бледными, отношение их было,
видимо, деловое. Старик предложил мне перед смертью
— что бы ты думал? красавицу и вино; но я отказался...
Теперь жалею об этом. Я торопился успокоить тебя.
Отправляясь умирать, я надел темный, лохматый
парик, под которым скрыл плоскую резиновую трубку,
наполненную красным вином. Конец ее, залепленный
воском, приходился у правого виска.— «Прощайте, доро-
гой друг»,— сказал старик.— «Мишель, начинай!», и опе-
ратор принялся вертеть ручку аппарата. Я поднял
глаза вверх и, подведя дуло к виску, выпалил холостым
зарядом. Вино тотчас же потекло за воротник. Я отки-
нулся, хватая воздух руками, и проделал все гримасы
агонии, какие придумал, с закрытыми глазами. Старик
кричал: «Ближе, Мишель, снимай лицо!» Наконец, я до-
бросовестно замер, свесив на грудь голову (всего метров
на тридцать).— «Все-таки это страшно!»—сказал Ми-
шель. Тогда я встал и демонстративно зевнул.
17 «Джесси и Моргиана»
513
Оба они тряслись в страшном испуге, не сводя с меня
пораженных взглядов. «Нечего смотреть,— сказал я,—
моему виску все-таки больно, он обожжен. Если вы
поверили в мою смерть, поверит и публика».—Я покло-
нился им и ушел._ в костюме маркиза. Затем переоделся
дома и поспешил к тебе.
— И они не упрекали тебя? — спросил я
— Нельзя же расписаться в бесчеловечности. Моя
совесть чиста! Думай так же и ты, Эттис. Я видел, как
действительно застрелился один человек, и, знаешь, в
этом было не много выразительности. Он просто выстре-
лил и просто упал, как пласт. Подражание правдивее
жизни, но «Гигант» еще не дорос до такого, милый мой,
понимания.
НОЖ И КАРАНДАШ
I
— Если бы он не заболел,— сказал капитан Стоп
шкиперу Гарвею,— клянусь своими усами, я выбросил
бы его в этом порту. Но это его последний рейс, будьте
покойны. Такого юнги я не пожелал бы злейшему
своему врагу.
— Вы правы,—согласился Гарвей.
— Вчера, после восьми, когда я сменился с вахты,—
продолжал капитан,—прихожу я к себе в каюту, а на-
встречу мне он: выскочил из дверей и хотел уже задать
стрекача. Я поймал его и хорошо вздул, потому что,
изволите видеть, за пазухой у него торчала украденная
у меня бумага. Негодяй повадился воровать ее для своих
проклятых рисунков. Помните, как в прошлом месяце
пришлось заново перекрасить кубрик? Все стены были
сплошь разрисованы углем да растопленным варом!
— Что говорить!—сказал шкипер.— Я сам застал
его на вахте с карандашом и, должно быть, вашей
бумагой. Слюнит и марает у фонаря. Кроме того, он
слабосилен и неповоротлив.
514
— Жаль, что его сегодня скрутила болотная лихо-
радка! Я с удовольствием прогнал бы его: не пожалел
бы дать свои деньги на проезд домой.
Разговор происходил на палубе шхуны «Нерей». Да-
вид (предметом разговора был недавно поступивший
юнга Давид О’Мультан) заслужил немилость капитана
непомерной страстью к рисованию. Он рисовал все, что
попадалось на глаза, и на чем угодно: оберточной
бумаге, досках, папиросных коробках... В портах он
рисовал улицы, сцены портовой жизни, дома, корабли и
экипажи; в местах же необитаемых — странные фанта-
зии, в которых девственные леса, птица, бабочки-рако-
вины сплетались в грациозно сделанные арабески: узор
и картина — вместе. Все матросы «Нерея» были изобра-
жены им. Нарисовал он и капитана, но Стоп, увидев
рисунок, был поражен весьма нелестным сходством
рисунка с собой и порвал его на клочки.
Когда О’Мультана отпускали на берег, он всегда
опаздывал к назначенному сроку возвращения, приходя
с дюжинами различных картинок. Рассеянный, задум-
чивый Давид вообще не годился для напряженной
морской работы и сурового корабельного дела. Каждый
день он попадался в какой-нибудь оплошности, за что
его жестоко били и оглушали самыми отчаянными
ругательствами.
— Словом,— заключил капитан,— мямля эта мне не
подходит. На корабле малярам делать пока у меня
нечего, ватервейс покрасить могу и я.
— А что теперь с ним? — спросил Гарвей.— Лучше
ему?
— Не знаю. Боцман дал ему хины и лимонаду.
Мы здесь простоим неделю, за это время он встанет, и
я наконец уволю его. Баста!
«Нерей» стоял в маленьком попутном порту Лиссе на
рейде, в четверти мили от гавани.
— Ну, а как ваши дела, Стоп? — спросил Гарвей.
— Дела плохи,— мрачно заявил капитан.—На шер-
сти я потерял восемь тысяч, на джуте около одиннад-
цати, а между тем за долги грозят описать судно. Вы
знаете, что в моем сундуке лежат пятьдесят тысяч
золотом, которые я должен передать здешнему купцу
Сарториусу. Деньги эти получены за его опиум, продан-
17*
51Б
ный в Мальбурге. На днях Сарториус приедет за день-
гами... Так вот, Гарвей, дела мои так плохи, что, не будь
я честным моряком Стопом, я с удовольствием прикар-
манил бы эти деньги и глазом бы не моргнул.
Моряк разговаривали довольно громко, сидя на кор-
ме под тентом, за столом, украшенным тремя пустыми
и тремя полными бутылками доброго старого вина.
Невдалеке у штирборта два матроса чинили ванты.
Ветер дул в их сторону. При последних словах капита-
на один из них, некто Грикатус, человек сорока лет,
с черными усами, сказал Твисту, товарищу.
— Слышишь, Твист, что капитан сказал?
— Что-то о деньгах...
— Ну да... «У меня, говорит, чужих денег пятьдесят
тысяч. Украсть бы их!..»
— Похоже на то,— пробормотал Твист,— верно... ка-
жется, он так и сказал. Выпивши, значит, болтает.
— Ну, вот что,— сказал между тем Стоп Гарвею,—
месяц мы не видели берега, и сегодня следует погулять.
Я отпущу всех до утра: сторожить останутся старик
Пек, да... этот Давид. И мы с вами проведем сутки на
берегу. Кстати, зайдем в здешний клуб, попробовать
счастья в игре.
— Ладно,— сказал шкипер.
Капитан свистнул вахтенного, освободил его, отдал
распоряжения, и через час команда «Нерея» во главе
с капитаном, вся одетая по-праздничному, выбритая и
жадная, схлынула с двух шлюпок на Лисс разорять
прекрасные заведения.
На «Нерее» осталось двое: преданный капитану ста-
рик матрос Пек и больной Давид.
II
Давид лежал в кубрике один (Пек жил в каюте
боцмана). Он спал, с перерывами, все утро и весь день
и проснулся в полночь. Озноб и жар прошли, остались—
большая слабость, головная боль. Такое временное об-
легчение свойственно перемежающейся лихорадке.
Давид знал, что все, кроме него и Пека, на берегу,
но, очнувшись, был все же неприятно поражен полной
516
тишиной судна. Легкие скрипы, шорохи сонно покачи-
ваемой ночной зыбью шхуны звучали сумрачно и непри-
ветливо. Над столом горела висячая лампа: огонь ее
давал скупой свет и много теней, кутавших углы
кубрика в жуткую тьму. Над трапом в полукруге люка
блестели звезды; под полом пищали крысы.
Давид встал, придерживаясь за койку, выпил из
остывшего кофейника несколько глотков кофе, съел
холодную котлету и пободрел. Спать ему не хотелось.
Подперев голову кулаком, О’Мультан стал мечтать о
том времени, когда он сделается знаменитым художни-
ком. Мечта потянула к деятельности. Вынув из сундука
неоконченный рисунок, Давид только что провел не-
сколько штрихов, как вдруг услышал тихий плеск весел—
лодка, видимо, плыла к шхуне. «Наверно, это наши.
Отчего же так тихо? Обыкновенно приезжают баз ша-
пок и поют»,— подумал Давид.
Лодка явственно стукнулась о борт «Нерея». Давид
прислушался, ожидая обычного гвалта, но была полная
тишина. Давид подождал немного, но все же ничего не
услышал, и это его встревожило. Он тихо поднялся к
люку и выглянул на палубу.
Он увидел невдалеке, у правого борта, одинокую,
согнувшуюся фигуру человека, стоявшего спиной к куб-
рику. В темноте нельзя было различить, кто это. Давид
хотел уже окликнуть его, но в этот момент человек
быстро припал к палубе,—с кормы блеснул огонек
трубки проходившего Пека,— и присел за грот-мачтой.
Внезапная слабость, предчувствие ужасного сковали
Давида. Он хотел крикнуть и не мог. Трубка Пека
вспыхивала теперь совсем уже близко, озаряя мясистый
нос и седобровые глаза старика.
— Эй, что за лодка?! Кто тут?!—закричал Пек,
поравнявшись с мачтой.
Ворчливый голос этот на мгновение ободрил Давида,
лишив все происходящее ужасающей загадочности, но в
тот же момент человек, присевший за мачтой, стреми-
тельно вскочил, замахнулся и нанес оторопевшему ста-
рику быстрый удар по голове. Пек, не вскрикнув, упал.
На минуту спасительное возбуждение вернулось к
Давиду. Чувствуя, что ему так же придется пасть от
руки неизвестного убийцы, он стал тихо сползать по
517
трапу, не будучи в силах, как очарованный, отвести
взгляд от темной коренастой фшуры. Шорох движе-
ний заставил неизвестного вздрогнуть и обернуться ли-
цом к кубрику, и тусклый свет штангового фонаря
упал на его черты. Полное ястребиное лицо с выпячен-
ной нижней тубой не было знакомо Давиду. Думая,
что его заметили, он стремглав бросился вниз, судо-
рожно отшвырнул люк «подшкиперской»* и, забежав
в тесный угол, зарылся среди брезентов. Страх перешел
в истерическое оцепенение, а затем в полное беспа-
мятство.
Почти вслед за этим с моря донеслась громкая, грубо
порхающая песнь пьяных возвращающихся матросов.
Убийца, махнув в отчаянии рукой на ускользнувшие
пятьдесят тысяч, поспешно прыгнул в лодку, и скоро
его весла умолкли во сне океана.
III
— Подсудимый Грикатус!—сказал месяц спустя по-
сле этого судья бледному, унылому матросу, сгорбивше-
муся на скамье подсудимых.— Вы обвиняетесь в том,
что 14 февраля 1917 года, забравшись в отсутствие
экипажа на шхуну «Нерей», убили, с целью ограбить
судно, матроса Пека. Что можете вы привести в свое
оправдание?
Свидетельские показания складывались совсем не
в пользу Грикатуса.
— Я не виновен!—сказал Грикатус.— Все это пута-
ница и напраслина. Страдаю невинно.
Меж тем матрос Твист утверждал, что Грикатус очень
интересовался суммой в пятьдесят тысяч и не переставал
говорить о ней даже тогда, когда растрепанная компа-
ния смотрела на дно бутылки через горлышко, как в
телескоп. Содержатель кабака «Ночная звезда» показал,
что Грикатус ушел раньше всех, предварительно хватив
шляпой о косяк двери и завернув страшную божбу о том,
что он, Грикатус, будет богат. Береговой сторож, дежу-
* Подшкиперская — чулан под кубриком, где сохраняются
корабельные материалы: пенька, канаты, фонари и тл. (Примеч.
автора.)
518
ривший у волнореза, заметил человека, отвязавшего
чью-то шлюпку и выплывшего на рейд.
Судебный процесс подходил к концу, как вдруг
торопливо открылась дверь и в залу суда вошел доктор
лечебницы Монпелье, где лежал Давид О’ Мультан. Док-
тор держал клочок бумаги; быстро положив клочок
перед судьей, он сказал:
— Вот все, что требуется для этого дела. Давид,
сраженный нервным параличом, как вам известно, был
целый месяц не в состоянии ни говорить, ни двигаться.
Сегодня в десять часов утра он проявил признаки созна-
ния. Знаками он объяснил мне, что ему нужна бумага и
карандаш. Когда принесли требуемое, он, немного поду-
мав, быстро и отчетливо набросал тот самый рисунок,
который я имею честь и счастье представить вам,
господин судья. Как видите, здесь изображено харак-
терное лицо — по-видимому, точное изображение лица
убийцы. Под рисунком подписано: «Портрет преступни-
ка. Найдите его...» Если это обстоятельство может про-
лить свет на дело, я думаю, что исполнил свой долг.
Рассмотрев правильный, четкий рисунок, весь состав
суда не мог более ни ошибаться, ни колебаться В круп-
ном ястребином лице с толстой нижней губой все
признали известного лисского вора Джека Ловайда,
служившего год назад поваром у губернатора этой
провинции. Джек был известен в маленьком порту как
устроитель всякого рода темных делишек, вечно шляв-
шийся по передним и кухням.
Пока выследили и поймали преступника, сознавше-
гося не без кривляния в том, что, подслушав разговор
пьяного Грикатуса о купеческом золоте, украл шлюпку,
выплыл к шхуне и убил Пека,— прошло много времени;
Грикатус досыта насиделся в тюрьме.
Сарториус взял Давида к себе и, посыпав, где надо,
золотом, дал свет нового оригинального художника.
Несколько военных рисунков О’ Мультана на выставке
«Просветителей» привлекли общее внимание. Характер-
ной особенностью рисунков этих было то, что в каждом
воине, поражающем врага, были все те же неизгладимо
запечатлевшиеся черты: круглое ястребиное лицо и
толстая нижняя губа_.— след нервного потрясения.
619
УЗНИК «КРЕСТОВ»
I
Знаменитый Латюд, попавший в Бастилию за то, что
пытался угодить маркизе Помпадур, подослав ей ано-
нимное письмо о вымышленном покушении на ее жизнь,
а затем послав второе письмо с приложением щепотки
поваренной соли, которая должна была изображать яд—
доказательство покушения,— страдал тридцать лет по
сравнительно серьезной причине.
Мы говорим сравнительно потому, что некто Аблеси-
мов просидел в нашей доморощенной «Бастилии» —
«Крестах» — двадцать два года за удивительную и неи-
моверную чепуху.
Дело было так.
Аблесимов служил наборщиком в типографии газеты
«Пестрое дело». Нынешний, несуществующий уже как
царь, Николай II короновался тогда в Москве, замани-
вая пирогами на Ходынку многих доверчивых проста-
ков, кричавших «ура» византийской пышности корона-
ционного церемониала не столько из привязанности
к самодержавию, сколько из тяготения к пирогу, ока-
завшемуся, как говорит история, пропеченным плохо
и почти без начинки.
Среди наборного материала, принесенного Аблесимо-
ву в самый день коронования вечером, была московская
телеграмма, в которой описывался ритуал коронования.
На другой день в полдень начальнику знаменитого
третьего отделения позвонил по телефону министр
внутренних дел, требуя его немедленно к себе тоном
строгим и жестким.
Перепутанный начальник помчался сломя голову к
всесильному временщику, ломая по дороге голову, что
бы это могло все значить.
Министр стоял у стола, положив руку на разверну-
тый номер «Пестрого дела».
— Идите сюда,— неторопливо приказал он вытянув-
шемуся в струнку чиновнику.— Смотрите!
Он провел пальцем по подчеркнутой красным каран-
дашом газетной строке, и начальник третьего отделения
520
с ужасом прочитал: «Москва. 14 мая 1896 г„ Его Величе-
ство государь Император Николай II „ в 12 ч. просле-
довал в Иверскую часовню...»
Выпущенное многоточием в середине фразы слово
должно было означать «ровно». Ошибка наборщика в
спешной ночной работе заменила первую букву этого
слова иной, придавшей всей фразе совершенно цинич-
ный и оскорбительный для императорской особы смысл.
Начальник затрепетал.
— Без дальних слов,— сказал министр,— в двадцать
четыре часа найдите виновного, арестуйте и спрячьте
навсегда... куда хотите. Вот полномочие.
Он протянул подписанную уже взбешенным царем
бумагу, и начальник третьего отделения засвистел ши-
нами щегольской кареты в мрачный застенок третьего
отделения.
II
Аблесимов обедал, когда после резкого звонка в квар-
тиру вошел рослый жандарм и, показав несчастному
наборщику приказ об аресте, повлек его в узилище,
страшно шевеля огромными рыжими усами, плотоядно
блестевшими на круглой как сыр роже разжиревшего
паразита. .
Без допроса, без объяснений, без ответа на вопли
измученного, несчастного труженика, оставившего ма-
лолетних детей и старика отца в их неприветливо
голодной свободе,— Аблесимов был брошен в подваль-
ный этаж ужасных «Крестов».
Три месяца провел он в кошмарном полусне, почти
лишенный рассудка. Иногда, приободрившись, пытался
он объяснить себе смысл всего происшедшего и бессиль-
но поникал быстро поседевшей головой, обуреваемой
думами.
Раз, вспоминая последнюю ночь типографской рабо-
ты, он поймал в памяти нечто,— какой-то намек, про-
блеск истины. Чтобы не потерять нити, Аблесимов
закрыл глаза и вдруг вспомнил.
Метранпаж Васильев всегда был его врагом и вечно
ругал его за дело и без дела. В ту ночь, когда
521
Аблесимов кончал работу, Васильев, придравшись к
какому-то пустяку, облил Аблесимова потоком отборной
брани, в которой искаженное «ровно» повторялось более
часто, чем это необходимо для здоровья и настроения.
Теперь Аблесимов вспомнил, что загипнотизирован-
ный этим словом и сердито повторяя его про себя,
сделал ошибку, которую хотел исправить, но забыл
о ней, так как завязалась крупная ссора».
— Я пропадаю за букву «г»!—вскричал он и умер,
проклиная правительство.
КЛУБНЫЙ АРАП
I
Некто Юнг, продав дом в Казани, переселился в Петро-
град. Он был холост. Скучая без знакомых в большом
городе, Юнг первое время усиленно посещал театры,
а потом, записавшись членом в игорный клуб «Общество
престарелых мучеников», пристрастился к карточной
игре и каждый день являлся в свой номер гостиницы
лишь утром, не раньше семи.
Никогда еще азарт не развивался так сильно в Пет-
рограде. К осени 1917 года в Петрограде образовалось
свыше пятидесяти игорных притонов, носивших благо-
звучные, корректные наименования, как-то: «Собрание
вдумчивых музыкантов», «Общество интеллигентных
тружеников», «Отдых проплюйского района» и т.п. Кро-
ме карточной игры, ничем не занимались в этих прито-
нах. Каждый, кто хотел, мог прийти с улицы и за 10-15
рублей получить членский билет. Публика была самая
сборная: чиновники, студенты, мародеры, мастеровые,
торговцы, шулера, профессиональные игроки и неверо-
ятное количество солдат, располагавших подчас, неве-
домо откуда, довольно большими деньгами.
Когда Юнг начал играть, у него было около сорока
тысяч, вырученных сверх закладной. Крайне нервный и
жадный к впечатлениям, он отдавался игре всем суще-
522
ством, входя не только в волнующую остроту данных
или же битых карт, но в весь строй игорной ночной
жизни. Он настолько познал ее, что не отделял ее от
игры; ее наглядность и размышления о ней как бы
сдабривали сухое волнение азарта и часто сглаживали
мучительность проигрыша, развлекая своей мошенниче-
ской, живой сущностью. Не будь этой игорной кулисы,
играй Юнг в клубе старинном, чопорном, где «шокинг»
не идет дальше пропавшего карточного долга, пули в
лоб или же—верх несчастья—уличения опростоволо-
сившегося элегантного шулера, Юнг, может быть, бросил
бы скоро игру. Будучи чужим клубной публике, входя
только в игру, с ее лицемерной церемонностью сдержи-
ваемых хорошего тона ради страстей, он, быстро утом-
ленный, пресытился бы однообразным прыганием очков
в раскрываемых картах. А в «Обществе престарелых
мучеников» его заражал азартом и удерживал именно
этот густой, крепкий запах жадной безнравственности,
нечто животное к деньгам, в силу чего они приобретали
веский, жизненный вкус, разжигая аппетиты и делаясь
оттого желанным, как голодному кушанье.
Во всех петроградских клубах шла игра главным
образом в «макао»—старинная португальская игра, не-
сколько видоизмененная временем.
В неделю раз Юнг изучал быт «Престарелых мучени-
ков». Шулеров, в прямом артистическом значении этого
слова, здесь не было, отчасти потому, что карты при
сдаче вкладывались в особую машинку, мешающую
передернуть или сделать накладку (.лишняя, затаен-
ная в пукаве, подобранная сдача на одну или несколь-
ко игр), а более всего по причине множества клубов и
большого выбора поэтому арен для шулерских добле-
стей. Кроме того, богатые притоны, с целью развить
игру, перебивали друг у друга известных шулеров на
гастроли, дабы те заставили говорить о случившемся
в таком-то месте крупном выигрыше и проигрыше. Ради
рекламы не останавливались даже перед тем, чтобы
дать Х-су крупный куш специально для «раздачи», как
называется упорное «невезение» банкомета.
«Престарелые мученики» наполнялись самой отбор-
ной публикой. Тут можно было встретить сюртук лите-
ратора, пошлую толщиной часовую цепочку мясника
Б23
или краснотоварца, галуны моряка, кожан, а то и косо-
воротку рабочего, офицерские погоны и солдатские
мундиры,— без погон, по последней моде. Поражало
количество денег у солдат и рабочих. Это были едва ли
не самые крупные, по азарту и деньгам, игроки почтен-
ного учреждения.
Как сказано, прямого шулерства не было, но существо-
вало «арапничество», среднее в сути своей между попро-
шайничеством и мошенничеством. Об этом, однако, после.
II
Юнг на первых порах выигрывал. Пословица — «но-
вичкам везет»—права, может быть, потому что новичок
инстинктивно приноравливается к единственному зако-
ну игры — случайности, он ставит где попало и как
попало; прибавьте к этому, что новичок большей частью
затесывается в клуб случайно; таким образом, соедине-
ние трех случайностей увеличивает шансы на выигрыш,
совершенно так же, как выполнение сразу трех намере-
ний редко увенчивается успехом. Позже, присмотрев-
шись, как играют другие, и возомнив, что научился
расчету в том, что он уже борется с законом случайно-
сти и борется во вред себе, так как естественно в этом
случае изнурение нервов, ведущее к растерянности и
безволию. Неизвестно, как лежат карты в колоде. Дума-
ешь, что ты угадал, на какие табло вот теперь следует
ставить и в какую очередь,— значит думаешь, что
знаешь. Но карты издеваются над такой притязатель-
ностью. Есть, правда, небольшое число людей в особо-
тонко развитой интуицией в смысле угадывания, но
выигрывать всегда людям этим мешает их же недоверие
к интуиции; зачастую усомнившись в внутреннем голо-
се, ставят они на другое, чем показалось, табло и,
думая, что обманули судьбу, дуют потом на пальцы.
Пока Юнг отделывался только замиранием сердца,
ставя куда попало и меча ответы без учитывания жира
и девятки, ему везло. Каждый вечер уходил он с сотнями
и тысячами рублей выигрыша. Нужно отметить, что
уйти с выигрышем — вещь несколько трудная. Выигры-
вающий обыкновенно назначает себе предельную сумму,
524
с которой, доиграв ее, и решает уйти. Если ему везет
дальше,— из жадности мечтает он уже о высшей пре-
дельной сумме и, не добившись, естественно, предела
в беспредельности, начинает в некий момент спускать
деньги обратно. Желания теперь суживаются, становят-
ся все кургузее и молитвеннее. Вот игрок мечтает уже
о том, чтобы достичь снова бывшей кульминационной
точки уплывающей суммы. Вот он говорит. «Проиграю
еще не более, как столько-то и уйду». Вот он проиграл
весь выигрыш, и бледный, с потухшим взором, ставит
опять свои деньги. Не везет! Он, торопясь в рай, ставит
большие куши, удваивает их и остается, наконец, с ме-
лочью на трамвай или извозчика, но часто лишенный
и этого, занимает у швейцара целковый.
Юнгу везло, и около месяца, счастливо закладывая
банки, меча удачные ответы или понтируя, купался
в десятках тысяч рублей, привыкнув даже, когда играл,
смотреть на них не как на деньги, а как на подобие
игорных марок,— некое техническое приспособление для
расчета. Но счастье, наконец, повернулось к нему спи-
ной. Проиграв однажды пять тысяч, он приехал на
другой день с пятнадцатью и к закрытию клуба совер-
шенно рассорил их. Удар был ощутителен; желание
возвратить проигранное выразилось в силу возникшего
недоверия к своей «метке» тем, что Юнг начал давать
деньги в банк и на ответ другим игрокам, бойкость и
опытность которых казалась ему достаточной гаран-
тией успеха. Лица эти, играя для него, но более (если
им решительно не везло) для многочисленных своих
приятелей, ставивших в таких случаях весьма усердно
и крупно, не далее как в неделю лишили его трех
четвертей собственных денег. Иногда незаметно платили
они за ставки больше, чем следует, а затем делились с
получающим разницей. Иногда, после того как карты
были уже открыты на то табло, где сияли выигравшие
очки, ловко подсовывалась крупная бумажка и за нее
получалось. Иногда банкомет, смешав, как бы ненарочно,
юнговы деньги со своими, разделял их затем не без выгоды
для себя и клялся, что поступил правильно. С помощью
таких нехитрых приемов, бывших обычными среди посе-
тителей «Общества престарелых мучеников», карточные
пройдохи привели Юнга в состояние полной растерян-
625
ности и нерешительности. Оставшись с небольшой сум-
мой, он то ставил мало, когда счастье, казалось, подми-
гивало ему, то много, когда определенно билась карта
за картой, и вскоре, дойдя до придумывания беспроиг-
рышных «систем» — худшее, что может постигнуть игро-
ка,— кончил он тем, что остался с двадцатью-трид-
цатью рублями, напился и в клубе появился снова через
пять дней, подавленный, измученный, без всяких опреде-
ленных планов, с одной лишь жаждой—играть, играть
во что бы то ни стало, быть в аду вечной жажды,—
ожидая случая, толпиться и вздрагивать, сосчитывая
слепые очки.
Переход от воздержанности к запойной игре, а от
последней.к арапничеству, совершается незаметно, как
все то, где главное действующее лицо — страсть. Окон-
чательно проигравшись или же став в положение, при
котором вообще неоткуда достать своих денег, игрок
начинает обыкновенно собирать долги. Тот ему должен,
тот и тот. Суммы эти служат некоторое время, игра для
такого человека сделалась страстью, ее зуд прочно
завяз в душе, подобно раздражению десен, когда нена-
сытно жуют вар или грызут семечки. Но вот истребова-
ны, выклянчены и проиграны все долговые суммы. Воз-
можно, что в этом периоде были моменты относительной
удачи,— тем хуже. Игрок смотрит уже на них как на
чужие, даром доставшиеся деньги. Истрепанные нервы
требуют оглушения. Он пьет, развратничает, играет,
не соображая ставок пропорционально наличности, и
в скорости начинает занимать сам. Сначала ему дают,
затем — морщатся, ссылаясь на собственный проигрыш,
затем с ругательствами, издевкой над скулением отби-
вают охоту вообще просить денег взаймы. Все постоян-
ные посетители знают и его и его привычки, даже тот
соединенный неписаным уставом кружок «арапов»,
к которому он уже не принадлежит, но, большей час-
тью, не знают ни его жизни, ни имени, ни фамилии.
Такова странность всепоглощающих интересы занятий!
Налицо здесь лишь зрительная фигура; фигура менее
значит для этого общества, чем «жир» в картах.
Когда так называемая нравственная стойкость до-
статочно потускнела; когда всю жизнь заполнила и
высосала игра, а задерживающие центры перестают
526
обращать внимание на такие пустяки, как унижение и
обида,— арап готов. Он сделан из попрошайничества,
уменья словить момент, шутовства, настойчивости и
мелкого мошенничества. Научившись быстро вести рас-
чет по всей сложности и учету ставок, он, как настоя-
щий крупье, за 10 процентов помогает любому желаю-
щему метать ответ, но медлительному в цифровых
соображениях. Геройски распоряжается он чужими день-
гами; выхватывает их из рук банкомета или из-под его
носа; кричит. «Сой^-итпе!»—«Швали ушли!»—«Крылья
полностью»,— «Какие слова?!» (Загнутый угол бумаж-
ки, обозначающей меньшую, чем ассигнация, ставку)—
«Комплект!»—«Куш платит!»—«Делайте вашу игру!»—
и все другое, подобное, штампованные выражения выиг-
рыша, проигрыша и ожидания. Он способствует закла-
ду часов и колец карточнику или швейцару. Он достает
водку. Он дает «на счастье» рубль в банк и бывает в
случае выигрыша необыкновенно привязчив. Он подбра-
сывает на выигравшее табло лишние деньги. Он приво-
зит богатых и пьяных игроков. Он пытается из-под
локтя собственника стянуть деньги и, если это замеча-
ется, говорит, что хотел поправить их, они, мол, намере-
вались упасть на пол. В таких клубах легко смотрят на
обнаруженное покушение смошенничать или украсть.
Никогда дело не вызывает скандала. В худшем слу-
чае —короткий гвалт, в лучшем — гневный взор и угро-
за трясением пальца.
Постоянно играющие должны быть всегда в проиг-
рыше. Расчет их таков: клуб в виде платы за места, за
закладывание банков и штрафами (за игру позже
известного часа) собирается в день, в среднем,— две
тысячи. Общая сумма денег, пускаемых в игру (сообраз-
но процентным отношениям с «ответом» и банком) —
сто тысяч. Через месяц и двадцать дней эти сто тысяч
целиком переходят в клубную кассу.
Юнг стал арапом.
Ш
Ему не повезло. Когда он отошел от стола,—денег
совсем не было.
527
Трясясь, шаря по карманам и часто мигая, как
ослепленный облаком пыли, Юнг старался припомнить
порядок, в каком произошло несчастье, но ощущал
лишь бессилие и тоску. Глубокое отвращение к себе,
к игре, к жизни овладело им. Не зная, что делать, он
крикнул, как сумасшедший, в отчаянии: «Покрыт банк!».
У стола, где давалось сорок рублей, банк выиграл.
— Будет за мной!—глухо сказал Юнг.
Поднялся отвратительный шум. Кто-то из выиграв-
ших, внимательно посмотрев на Юнга, внес сорок рублей.
— В банке восемьдесят!—сказал утихомиренный
банкомет.— Прием на первое!
IV
Юнг прошел в читальню, взял номер статистического
журнала, повертел его, бросил и сел в кресло. Глухая
подавленность отчаяния держала его вне места и времени.
— Что же делать? — сказал он себе.— Теперь —
крышка. Одно остается: броситься с моста в воду.— Он
построил это как фразу, но, повторив еще раз, проник
наконец в смысл сказанного и понял, что броситься
с моста в воду — значит умереть. Решимость покончить
самоубийством приходит даже у самых меланхоличе-
ских натур внезапно. Можно приготовиться к этому в
двадцать лет и все же дождаться внуков: можно,
наоборот, никогда не думать серьезно о самоубийстве
и, вдруг почувствовав жизнь нестерпимо омерзительной,
кинуться, как к отдыху, к смерти. Такое непродуман-
ное, но уже тоскливо влекущее решение вдруг оживило
Юнга. В новом, непривычном состоянии безымянного
трепета поднялся он с кресла, но в это мгновение
случайно взгляд его упал на одну из картинок стерео-
скопа, рассыпанных на столе. Картинка изображала
женщину, сидящую верхом на конце бревна, выдающем-
ся с озерного берега над водой.
Юнг взял картинку. Болезненное желание увидеть
перед концом воду, такую же воду, какая должна была
в скорости сомкнуться над ним, заставило его устано-
вить изображение в стереоскопе и поднести аппарат
к глазам. Сначала освещенное электричеством изобра-
528
жение оставалось плоским, но скоро, уступая напряже-
нию взгляда, выявило понемногу перспективу и жизнен-
ность трех измерений. Юнг увидел большое озеро, тень
в нем от бревна и босые, обнаженные до колен, напря-
гающиеся неудобством положения, крепкие ноги жен-
щины. Ее лицо удивило его. Вне аппарата—оно было
застывшим, с тем самым неестественным выражением,
какое свойственно человеку, снимаемому фотографом, а
теперь улыбалось. Тяжелое чувство, предвидение необы-
чайного, родственное тягости перед припадком или в
ожидании мрачного известия, овладело им. Он быстро
опустил аппарат и вздрогнул, как от внезапной струи
холода, заметив, что, когда глаза уже расставались с
изображением,— женщина качнула ногой, словно соби-
раясь покинуть бревно и сойти на землю.
— Дико,— сказал он, морщась и прикладывая руку
к томительно бьющемуся сердцу. «Неужели сумасшест-
вие— начало его?» — подумал Юнг. Тревога его не про-
ходила, а нарастала, подобно приближающемуся бара-
банному бою. Он оглянулся, переживая странное элект-
ризующее ощущение, подобно воображенному, конечно,—
тому, как если бы все предметы ожили, сошли с мест,
а затем мгновенно разместились в прежнем порядке,
с быстротою частиц ртути, вплескивающихся взаимно.
Против него в пустом ранее того кресле сидела смуг-
лая молодая женщина,— та самая, на которую в сте-
реоскоп смотрел Юнг. Ее черные, ровные как шнурки,
брови были высоко поставлены над смелыми, большими
глазами, блистающими того рода жуткой одухотворен-
ностью, какая свойственна старинным портретам, в ко-
леблющемся и неверном свете. От платья и фигуры ее
веяло разрушением действительности. То, что испытал
Юнг в течение этого замечательного свидания, никак не
может быть названо страхом. Начало сверхъестествен-
ного лежит в нас и выявленное тайными силами,
противу всяческих ожиданий потрясающего недоумения
страха, вводит лишь, правда, не без сильного возбужде-
ния, в привычную область веры фактам. Чтобы понять
это, достаточно представить ощущение человека, впер-
вые попадающего под выстрелы или претерпевающего
крушение поезда. Контраст факта разителен с обыден-
ностью предстояния факту, и, однако, что бы ни толко-
529
вали люди логическое. психологии,— не страх сопутст-
вует указанным фактам. Оцепенение возбуждения —
вот, пожалуй, приблизительно верная оценка пережива-
ний. Что стреляют в тебя,— этому, пока оно не случи-
лось, так же трудно поверить, как явлению демона.
— Это что?—спросил, тяжело дыша, Юнг.
В гостиной, кроме него и неизвестной дамы, никого
не было.
— Слушайте внимательно,—сказала женщина, накло-
няясь через стол к Юнгу.— Сегодня 23-е число, день, в ко-
торый я выхожу из тумана. Больше вы меня не увидите.
Я предлагаю вам новую, чудную по результатам игру,
которая при удаче утысячерит всякое счастье, при неудаче
магически усилит несчастье. Это—игра на время. По-
смотрите колоду. Возьмите ее себе. У нас она называет-
ся Шеес-Магор, что значит—потерянная и возвращен-
ная жизнь.
Юнг взял колоду. В ней, как и в обыкновенной играль-
ной, было пятьдесят два четырехугольных, но квад-
ратных, лоскутка, сделанных из неизвестного мате-
риала, черного и твердого, как железо, тонкого, как
батист, шелковистого на ощупь, слегка просвечивающе-
го и легкого. До крайности странны были фигуры,
разрисованные от руки, как и все остальные карты,
красной и белой красками. Очки пик были изобра-
жены в виде коротких стрел; трефы—трилистни-
ков; бубны — красных четырехугольных цветов; черви —
сердец, сжатых рукой. Тяжелая, гротескная узорность
фигур таила в себе нечто идольское, древнее и потусто-
ронне.
— Играйте с любым, с кем хотите,— продолжала
дарительница, когда Юнг поднял глаза, весь во вла-
сти открывающейся пред ним бездны.— Вам предостав-
лено ставить в какую хотите азартную игру любое
количество лет, месяцев, дней, часов и даже минут.
Битая ставка переносит вас в будущее на ставлен-
ный интервал времени, ставка выигранная—отдалит
в прошлое.
Последние слова женщины звучали глухо и отдален-
но. Договорив, она исчезла — не расплылась, не растая-
ла, а именно исчезла, как в смене кинематографических
сцен. Юнг вскочил, уронил газету и, весь трясясь еще от
530
волнения, нагнулся, собирая карты. Не поднимая голо-
вы, он увидел, что возле его рук движутся, делая что и
он,—еще две руки. Пальцы их были покрыты крупными
золотыми кольцами.
Юнг посмотрел выше. Перед ним на корточках сидел,
помогая собирать, крайне удивленный видом карт изве-
стный игрок Бронштейн,— сложная разновидность
Джека Гэмлина в русских условиях. Круглый, с неболь-
шим брюшком, если не всегда веселый, то неизменно
оживленный, человек этот сказал:
— Турецкие?
— Нет,—машинально ответил Юнг.
— Греческие?
— Не...
— Первый раз вижу такие карты. Где вы их взяли?
К Юн1у вернулось самообладание. Он гладко солгал:
— Это карты неизвестно какого происхождения. Ко
мне они перешли от отца, вывезшего их из Дагестана.
Слушайте, Яков Адольфович. У меня есть примета
(карты были собраны, и оба они присели уже к сто-
лу),— если я впустую играю перед настоящей игрой
один удар с кем-нибудь этой колодой,— мне должно
тогда повезти за любым столом.
— Хорошо,— сказал Бронштейн.—Все мы игроки —
чудаки. Делайте вашу игру. Закладываю в банк на
первый случай, солнце и_. хотя бы„ луну„
Быстрыми, летающими движениями привычного иг-
рока он сдал, как всегда в макао, на четыре табло и со
скучающим видом приподнял свои три карты.
— Девять,—с неизменяющим игроку никогда, даже
при игре в «пустую», удовольствием сказал он.
Юнг еле успел взглянуть на свои карты, т.е. на те,
что покрывали предполагаемое первое табло. Он проиг-
рал. У него было три.
V
Приглашая Бронштейна сыграть в «пустую», Юнг
мысленно определил ставкой пять лет и два месяца с
тем расчетом, что, выиграв, вернется, он к особенно
любимым в прошлом дням первых свиданий с Ольгой
631
Невзоровой, девушкой, которая должна была стать его
женой и которую взял от земли тиф. Проигрыш, наобо-
рот, увлекал в неизвестное, может быть, к смерти.
Последнее не беспокоило Юнга. Фантастическая жизнь
клуба, где каждая битая ставка являлась, в виде
малом и скудном, образом смерти, бесчисленным множе-
ством этих отдельных потрясений, давно уже притупи-
ла инстинкт самосохранения; к тому же, как видели
мы, Юнг сам желал самоубийственного конца.
У карт не было крапа. Когда они, в числе трех,
веером легли перед ним,— в блестящей черноте их,
отражавшей, словно водами глубокой пропасти, свет
люстры, появились, двигаясь, несколько тихо мерцаю-
щих точек. Особым, глубинным и безотчетным знанием
Юнг понимал, что точки эти — те годы, которые он
поставил. Девятка Бронштейна бросила ему в горло
первый комок спазмы. Странные подобия гримасы мыс-
ли сопровождали движение его рук, когда он открыл
свои три карты.
Юнг повернулся на бок. Все тело нестерпимо ныло,
как бы просило уничтожения раздражающих прикосно-
вений одеяла и тюфяка. Прикрученная на круглом
столе лампа горела больным светом. В кресле спала
сестра милосердия, полнолицая, рябая женщина. Голо-
ва ее низко опустилась на грудь, производя такое
впечатление, как будто сестрица всматривается в соб-
ственные очки.
Ворочаясь, Юнг задел локтем склянку с лекарством:
звонко ударившись о стакан, она разбудила дремавшую
женщину.
— Глупости., некуда-с...— забормотала она спросо-
нок и очнулась.— Что вам? Пить? Беспокойно, может?—
спросила она привычно заботливым голосом.— А вы
хорошо спали нынче, поправитесь, видно.
— Да. В середине ночи проснулся,— не замечая
ее смущения, сердито сказал Юнг.— Смерть идет...
Плохо мне.
— Больные все мнительны,—сказала сестрица.— Не
такие на моих глазах выздоравливали.
— А, ну вас,—с отчаянием прошептал Юнг и за-
крыл глаза.
532
Вчера вечером с тонкостью интуиции, присущей тя-
желобольным, он видел по напряженному лицу доктора,
что дела плохи. Различные воспоминания с беспорядоч-
ной яркостью пробегали в его тоскующей голове. Между
прочим, он вспомнил, как был пять лет тому назад
клубным арапом, вспомнил подробности некоторых ве-
черов, но далее того сила воспоминаний гасла, оставляя
значительный промежуток неопределенных туманно-
стей, как это часто бывает у людей слабой или рассе-
янной памяти; так называемый «провал» лежал между
текущим моментом и тем, когда он решил идти топиться.
Вдруг Юнг вспомнил о картах. Они лежали под его
подушкой. Сознание его не шло дальше возможности
очутиться с помощью их в небытии или в новых
(старых?) условиях. Оно и не могло идти дальше:
магическая игра являла действительность столь опро-
кинутой, отраженной в себе и послушной необычайному,
что Юнг бессильно поморщился. Он хотел быть с Ольгой
Невзоровой или не быть совсем.
— Юлия Петровна,— слабым голосом сказал он,—
подвиньте мне, пожалуйста столик.
— Чего вы надумали еще? Лежите, лежите себе!
— Да ну, подвиньте.
Она поспорила еще, но исполнила наконец его жела-
ние. Юнг с трудом приподнялся на локте, положив
перед собой колоду. По причине слабости, а также
чтобы избежать вопросов и любопытных взглядов сест-
ры милосердия, в случае если бы она принялась рас-
сматривать карты, Юнг задумал упрощенную игру
в «кучки». В игре этой—если играют двое — колода
делится крапом вверх на две равных или неравных
половины. Каждый выбирает, какую хочет, выигрывает
тот, чья нижняя карта старше нижней карты против-
ной «кучки».
Очки Юлии Петровны с беспокойством и удивлением
следили за его действиями.
Юнг стал медленно приподнимать «кучку», лежав-
шую ближе к нему. «Десять лет... десять лет и четыре
месяца»,— мысленно твердил он.
— Ах,— дико закричал он, увидев в то же мгновение
против короля второй «кучки» свои пиковую десятку.
Все кончилось.
533
ПРЕСТУПЛЕНИЕ
ОТПАВШЕГО ЛИСТА
I
Ранум Нузаргет сосредоточенно чертил тростью на
веселом песке летнего сквера таинственные фигуры.
Со стороны можно было подумать, что этот грустный
худой человек в кисейной чалме коротает бесполезный
досуг. Однако дело обстояло серьезнее. Чертя арабе-
ски, изученные лйнии которых в процессе из возникно-
вения, помогали его напряженной воле посылать строго
оформленные волны беззвучного разговора — Ранум Ну-
заргет вел страстную речь своей жестоко наказанной
душой с далеким углом земли—приютом Великого
Посвящения.
Прошел час. Ранум высказал все. Раскаяние, скорбь,
тоска — ужас отверженности,— все передал изгнан-
ник в далекую, знойную страну, Великому Посвяще-
нию. Трепет незримых струн, соединявших его с везде-
сущей волей Высшего из Высших, того, чье лицо он,
Ранум Нузаргет, не удостоился видеть,— трепет опал.
Струны исчезли. Ранум поднял голову и стал • ждать
ответа.
Перед ним, взад-вперед, пестрой сменой одежд и лиц
шло множество городского люда. В этом огромном горо-
де, кипящем лавой страстей,—алчности, гнева, изворот-
ливости, страха, тысячецветных вожделений, растерян-
ности и наглости,— Ранум испытывал острые мучения
духа, стремящегося к покою блаженного созерцания, но
вынужденного пребывать в грязи, крови и тьме несовер-
шенных существ, проходящих низшие воплощения. Во-
енный ад и социальное землетрясение мешали ему
совершать внутреннюю работу. Заразительность настро-
ения миллионов, чувствительная любому горожанину,
с неизмерно большею силою проникала в Ранума, так
как малейшее внимание его изощренной силы позволя-
ло ему читать мысли, более—знать всю сокровенную
сущность человеческой личности.
534
Он пристально смотрел на прохожих, временами
любопытно оглядывавших белый халат, чалму и тон-
кое, коричневое лицо индуса с неподвижными, черны-
ми глазами, остающимися в памяти как окрик или
удар. Пока что Ранум не видел ничего особенного.
Двигался прикрытый однообразной формой ряд обыч-
ных мерзостей, но среди них, на исходе срока ожи-
давшегося ответа, прошел некто,— ничем не замеча-
тельный нашему наблюдению и поразительный для
Ранума. Ему было лет тридцать; одет он был скром-
но, здоров, с приятным, легким лицом и твердой по-
ходкой.
Ранум глубоко вздохнул. Душа прохожего, совершен-
но ясная ему, была мертва как часы. Ее механические
функции действовали отлично, свидетельством чему
служит живой, острый взгляд прохожего, его перегру-
женность заботами о семье и пище, но магическое
начало души, божественный свет Великой силы потух.
Роза, потерявшая аромат, могла бы стать символом
этого состояния Душа прохожего была убита многолет-
ними сотрясениями, ядом злых впечатлений. Эпоха изо-
биловала ими. Беспрерывный их ряд в грубой схеме
возможно выразить так: тоска, тягость, насилие, кровь,
смерть, трупы, отчаяние. Дух, содрогаясь, пресытился
ими, огрубел и умер — стал трупом всему волнению
жизни. Так доска, брошенная в водоворот волн, среди
многоформенной кипучести водных сил, неизменно со-
храняет плоскость поверхности, мертво двигаясь туда
и сюда.
Ранум встречал много таких людей. Их путь требо-
вал воскрешения. Меж тем, уловив тон судьбы в отно-
шении этого прохожего, йог видел, что не далее как
через два часа мертвый духом умрет и физически. Пока
он еще не мог определить, какой род смерти прикончит
с ним, но проникся к несчастному великим сострадани-
ем. Человек, оканчивающий свои дни с мертвой душой,
выходил навсегда из круга совершенствования и конеч-
ного достижения блаженства Нирваны. Он переживал
свое последнее воплощение. Он терял все, не подозревая
об этом.
Прохожий, ужаснувший Ранума, скрылся в толпе, но
индус мысленно, видел его путь среди городских улиц.
535
Пока он оставил его, прислушиваясь к ответу Великого
Посвящения.
Ответ этот раздался подобно шуму крови или музы-
кальному восприятию. Он был мрачен и краток. Ранум
услышал:
«Тому, чье имя ныне,— Отпавший Лист.
Еще не кончен срок очищения.
Ранум! Ты вернешься, когда не будешь страдать.
Сильно земное в тебе; разрушь и проснись».
II
Ранум был жертвой силы воображения. Ему дава-
лось очень легко то, над чем другие ученики йогов
трудились годами. Начало воспитания — отправные точки
концентрации внутренней силы заключаются в упражне-
ниях, часть которых может быть здесь рассказана.
Сидя в строго условленной позе, в обстановке и вре-
мени, определенных вековым ритуалом, ученик пред-
ставляет на своем темени точку. Представление должно
иметь силу реальности. Следующим усилием является
превращение — воображением — этой точки в пламен-
ный уголь. Затем: уголь описывает сплошной огненный
круг вокруг сидящего и плоскость круга вертикальна
земле. Затем круг начинает вращаться справа налево
с быстротой волчка,— так что сидящий видит себя
заключенным в огненной сфере.
Средняя продолжительность — в отдельности — до-
стижений этих такова: точка — от одного до семи дней;
уголъ — от трех месяцев до одного года; круг — от трех
до пяти лет; сфера — от пяти до семи.
Исключительная сила воображения помогла Рануму
овладеть всей этой серией упражнений менее чем в один
год. Тридцати лет он готовился уже принять Великое
Посвящение.
За три дня до совершения таинства он пал,— его
смял бунт связанных молодых сил, взрыв желаний. Все
чистые цветы его духовного сада испепелились безудер-
жным пожаром. Находясь в пустыне, в полном одиноче-
стве, ради последнего сосредоточия высших размышле-
536
ний, он дал себе — молниями воображения, материали-
зующего представления — все земное: власть, роскошь,
негу и наслаждение. Сияющий, разноцветный рай окру-
жал его.
Когда он очнулся, неумолимое приказание изгнало
его в мир. Здесь среди потоков темной, материальной
жизни он должен был пробыть до того времени, когда
в тягчайших испытаниях и соблазнах станет бесстра-
стен и нем к земному. Кроме того, под страхом полного
уничтожения ему было запрещено проявлять силу. Он
должен был идти в жизни простым свидетелем времен-
ных ее теней, ее обманчивой и пестрой игры.
III
Скорбь, вызванная ответом, прошла. Поборов ее,
Ранум услышал над головой яркий, густой звук воз-
душной машины. Он посмотрел вверх, куда направились
уже тысячи тревожных взглядов толпы и, не вставая,
приблизился к человеку, летевшему под голубым небом
на высоте церкви.
Бандит двигался со скоростью штормового ветра. За
его твердым, сытым лицом с напряженными, налитыми
злой волей чертами и за всем его хорошо развитым,
здоровым телом сверкала черная тень убийства. Он был
пьян воздухом, быстротой и нервно возбужден сознани-
ем опасного одиночества над чужим городом. Он гото-
вился сбросить шесть снарядов с тем чувством ужасного
и восхищением перед этим ужасным, какое испытывает
человек, вынужденный броситься в пропасть силой ее
гипноза.
Труба шестиэтажного дома скрала на минуту белое
видение, гулко сверлящее воздух, но Ранум тайным путем
сознания, постичь которое мы бессильны,—установил уже
связь меж бандитом и прохожим с мертвой душой.
Человек с мертвой душой должен был погибнуть от
снаряда, брошенного на углу Красной и Черной улиц.
Ранум заставил себя увидеть его, медленно вышедшего из
лавки по направлению к остановке трамвая. Он увидел
также не заполненную еще падением бомбы пустую кри-
вую воздуха и понял, что нельзя терять времени.
537
«Да,— сказал Ранум,— он умрет, не узнав радости
воскресения. Это — тягчайшее из злодейств, мыслимых
на земле. Я не дам совершиться этому».
Он знал, что погибнет сам, вмешавшись нематериаль-
ным проявлением воли в материальную связь явлений,
но даже тени колебания не было в его душе. Ему дано
было понимать, чего лишается человек, лишаясь радо-
сти воскресения мертвой души. Ужас потряс его. Он
сосредоточил волю в усилие длительного порыва и
перешел,— внутренне,— с скамьи сквера на белое свер-
ло воздуха, к пьяному исступлением человеку и там
заградил его дух безмолвными приказаниями.
Летевший человек вздрогнул; им овладели смятение
и тоска. Его члены как бы налились свинцом; в глазах
потемнело. Его сознание стало безвольным сном. Не
понимая, что и зачем делает, он произвел ряд движе-
ний, существенно противоположных назначенной себе
цели. Аппарат круто повернул в сторону, вылетел
над рекой, к огромной пустой площади и, мягко ныр-
нув вниз, разбился с смертельной высоты о кучи бу-
лыжника.
Ранум услышал гул неразрушительных взрывов и
понял, что совершил преступление. Выпрямившись, спо-
койно сложив руки, он ожидал казни. В это время от
клена, распустившего над его головой широкие, тени-
стые ветви, на колени Ранума упал отклеванный птицей
зеленый лист, и Ранум машинально поднял предсмерт-
ный подарок дерева.
Тогда из глубины дивных пространств Индии, из
воздуха и из сердец Великого Посвящения услышал он
весть, заставившую его улыбнуться:
«Брат наш, Отпавший Лист, ты совершил великое
преступление!
Оно прощено,— ради жертвы, перед которою ты не
остановился.
Отныне — оторванный навсегда от святого дерева,—
ты, слишком непокорный, чтобы быть с нами, но и не
заслуживший уничтожения,— ибо восстал против смер-
ти духа,— будешь одинок и вечно зелен живой жизнью,
подобной тому листу, какой держишь в руке».
Ранум поцеловал душистый кленовый листик и с лег-
ким сердцем удалился из сквера.
538
СИЛА НЕПОСТИЖИМОГО
В то время как одним в эту ночь
снились сказочные богатства Вос-
тока, другим снилось, что черти
увлекают их в неведомые дали
океана, где должны они блуждать
до окончания жизни.
Ф. Купер.
«М ерседес-де-Кастилъл».
I
Среди людей, обладающих острейшей духовной чув-
ствительностью, Грациан Дюплэ занимал то беспокой-
ное место, на котором сила жизненных возбуждений
близка к прорыву в безумие. Весьма частым критиче-
ским его состоянием были моменты, когда, свободно
отдаваясь наплывающим впечатлениям, внезапно вздра-
гивал он в привлекательно ужасном предчувствии мгно-
венного озарения, смысл которого был бы откровением
смысла всего. Естественно, что человеческий разум инс-
тинктивной конвульсией отталкивал подобный потоп, и
взрыв нервности сменялся упадком сил; в противном
случае — нечто, огромнее сознания, основанное, быть
может, на синтезе гомерическом, неизбежно должно
было сокрушить ум, подобно деревенской мельнице,
обслуженной Ниагарой.
Основным тоном жизни Дюплэ было никогда не
покидающее его чувство музыкального обаяния. Луч-
шим примером этого, вполне объясняющим такую стран-
ность души, может служить кинематограф, картины
которого, как известно, сопровождаются музыкой. Не-
мое действие, окрашенное звуками соответствующих
мелодий, приобретает поэтический колорит. Теряется
моральная перспектива: подвиг и разгул, благословение
и злодейство, производя различные зрительные впечат-
ления, дают суммой своей лишь увлекательное зрелище—
возбуждены чувства, но возбуждены эстетически. Меж
действием и оркестром расстилается незримая тень
элегии, и в тени этой тонут границы фактов, делая их—
повторим это—увлекающим зрелищем. Причиной слу-
639
жит музыкальное обаяние; следствием является игра
растроганных чувств, ведущих сквозь тень элегии к ра-
дости обостренного созерцания.
Такое же именно отношение к сущему — отношение
музыкальной приподнятости — составляло неизмен-
ный тон жизни Дюплэ. Его как бы сопровождал
незримый оркестр, развивая бесконечные вариации
некой основной мелодии, звуки которой, недоступные
слуху физическому, оставляли впечатление совершен-
нейшей музыкальной прелести. В силу такого ослож-
нения восприятий личность Дюплэ со всем тем, что
делал, думал и говорил, казалась самому ему видимой
как бы со стороны — действующим лицом пьесы без
названия и конца — предметом наблюдения. Даже
страдания в самой их черной и мучительной степени
переносились Дюплэ тою же дорогой стороннего впе-
чатления; сам — публика и герой пьесы — был он по-
гружен в яркое созерцание, окрашенное музыкальным
волнением.
Вместе с тем во время тревожных и странных снов,
переплетавших жизнь с почти осязаемым миром от-
четливых сновидений, он несколько раз слышал музы-
ку, от первых же тактов которой пробуждался в со-
стоянии полубезумного трепета. Музыка эта была
откровением гармонии, какой не возникало еще нигде.
Ее красота ужасала сверхъестественной силой созву-
чий, способных, казалось, превратить ад в лазурь.
Неохватываемое сознанием совершенство этой божест-
венно-ликующей музыки было — как чувствовал всем
существом Грациан Дюплэ — полным воплощением те-
ней великого обаяния, с которым он проходил жизнь
и которое являлось предположительно эхом сверкаю-
щего первоисточника.
Однако память Дюплэ по пробуждении отказыва-
лась восстановить слышанное. Напрасно еще полный
вихренных впечатлений схватывал он карандаш и бу-
магу в обманчивом восторге ложного захвата сокро-
вища; звуки, удаляясь, бледнели, вспыхивая изредка
мучительным звуковым счастьем, смолкали, и тиши-
на ночи ревниво останавливала их эхо — музыкальное
обаяние.
Грациан Дюплэ был скрипач.
540
II
Изыскания Румиера в области цветной фотографии
и гипноза, в двух столь различных ведомствах ищущей
деятельности, достигнув значительных успехов, создали
тем самым настойчивому ученому многочисленный и
беспрерывно увеличивающийся круг почитателей. Поэ-
тому дверной звонок был мучителем Румиера, и он, в
тот день, о котором идет речь, с мукой выслушал его
двадцатый по числу треск, заметив слуге, сто, если
посетитель не выскажет особой настойчивости,— не
лишним будет напомнить ему об окончании через пять
минут приемного часа доктора.
Однако, возвращаясь, слуга доложил, что посети-
тель, очень болезненный человек с виду, проявил требо-
вательность раздражительную и упорную. Румиер отло-
жил в сторону бледный снимок цветущих утренних
облаков и перешел к письменному столу, где встречал
посетителей. Дав знак пропустить неизвестного к себе,
он увидел человека вульгарной внешности, типа рыноч-
ных проходимцев, одетого безотносительно к моде и
с сомнительною опрятностью; он был мал ростом, но
страшно худ, что заменяло ему высокие каблуки. Тупое
страдание мелькало в его запавших глазах; лоб был
высок, но скрыт прядями черных волос, забытых греб-
нем; нервность интеллигента и огрубение тяжелой жиз-
ненной школы смешивались на этом лице, насчитывав-
шем, быть может, тридцать с небольшим лет.
— Я музыкант,—сказал он после обычных предва-
рительных фраз, произнесенных взаимно,— и чрезвы-
чайно прошу вас не отказать мне в великой помощи.
Случай, который видите вы в моем лице, едва ли
представлялся разнообразию даже вашей практики.
Меня зовут Грациан Дюплэ.
Около года назад среди снов, ощущения и детали
которых имеют для меня почти реальное значение,
благодаря их, так сказать, печатной яркости, я уловил
мотив — неизъяснимую мелодию, преследующую меня с
тех пор почти каждую ночь. Мелодия эта переходит
всякие границы выражения ее силы и свойств обычным
путем слов; услышав ее, я готов уверовать в музыку
сфер; есть нечеловеческое в ее величии, меж тем как
541
красота звукосочетаний неизмеримо превосходит все
сыгранное до сих пор трубами и струнами. Она построена
по законам, нам неизвестным. Пробуждаясь, я ничего не
помню и, тщетно цепляясь за впечатление,— единст-
венное, что остается мне в этих случаях, подобно перу
жар-птицы,— пытаюсь открыть источник, сладкая капля
которого удесятеряет жажду погибающего в безводии.
Быть может, во сне душа наша более восприимчива; раз
зная, помня, что слышал эту чудесную музыку, я тем не
менее бессилен удержать памятью даже один такт. Как
бы то ни было, усердно прошу вас приложить все ваше
искусство или к укреплению моей памяти, или же—если
это можно — к прямой силе внушения, под неотразимым
воздействием которой я мог бы сыграть (я захватил
скрипку) в присутствии вашем все то, что так отчетли-
во волнует меня во сне. Два различной важности
следствия может дать этот опыт: первое—что совер-
шенство таинственной музыки окажется сонным иска-
жением чувств, как нередко бывает с теми, кому снит-
ся, что они читают книгу высокой талантливости,—
меж тем, проснувшись, вспоминают лишь ряд бессмыс-
ленных фраз; тогда, уверившись в самообмане, я прибегну
к систематическому лечению, вполне довольный созна-
нием, что немного теряю от этого; второе следствие—
нотное закрепощение мелодии — неизмеримо важнее.
Быть может, весь музыкальный мир прошлого и насто-
ящего времени исчезнет в новых открытиях, как исче-
зают семена, став цветками, или как гусеница, переста-
ющая в назначенный час быть скрытой ликующей
бабочкой. Быть может, изменится, сдвинувшись на осно-
вах своих, самое сознание человечества, потому что,—
повторяю и верю себе в этом,— сила той музыки имеет
в себе нечто божественное и сокрушительное.
Дюплэ высказал все это, сопровождая речь силь-
ной, но плавной жестикуляцией; его манера говорить
выказывала человека, привыкшего к рассуждениям не
только лишь о вещах банальных или семейных; взгляд
его, хотя напряженный, изобличая крайнюю нерв-
ность, был лишен теней безумия, и Румиер нашел, что
опыт, во всяком случае, обещает быть интересным.
Однако, прежде чем приступить к этому опыту, он счел
нужным предупредить Дюплэ об опасности, связанной
542
с таким сильным возмущением чувств в гипнотическом
состоянии.
— Вы,— сказал Румиер,— не подозреваете, вероятно,
ловушки, в какую может заманить вас чрезмерное
мозговое возбуждение, оказавшееся (надо допустить
это) бессильным восстановить несуществующее. Допу-
ская, что эта мелодия — лишь поразительно ясное пред-
ставление— желание, жажда,— все, что хотите, но не
сама музыка,—я могу наградить вас тяжелым душев-
ным заболеванием: даже смерть угрожает вам в случае
мозгового кровоизлияния, что возможно.
— Я готов,—сказал Дюплэ.— Распорядитесь прине-
сти мою скрипку.
Когда это было исполнено и Дюплэ со смычком и
скрипкой в руках уселся в глубокое покойное кресло,
Румиер в течение не более минуты усыпил его взглядом
и приказанием.
— Грациан Дюплэ!—сказал доктор, испытывая не-
привычное волнение.—Приказываю вам меня слышать
и мне повиноваться во всем без исключения.
— Я повинуюсь,—мертвенно ответил Дюплэ.
Квартира Румиера была в первом этаже, окнами
выходя на небольшой переулок. Окно кабинета было
раскрыто. Музыкант сидел невдалеке от окна. Он был
неподвижен и бледен; крупный холодный пот стекал по
его лицу. Румиер, помедлив, сказал:
— Дюплэ! Вы слышите музыку, о которой мне гово-
рили.
Дюплэ затрепетал; невидящие глаза открылись ши-
роко и безумно, и молния экстаза изменила его лицо,
подобно засверкавшему от солнца тусклому до того
морю. Долгий как стихающий гул колокола стон огла-
сил комнату.
— Я слышу!—вскричал Дюплэ.
— Теперь,— дрожа сам в потоке этого нервного из-
лучения, незримо рассеиваемого музыкантом,— те-
перь,— продолжал Румиер, вы играете то, что слышите.
Скрипка в ваших руках. Начинайте!
Дюплэ встал, резко взмахнул смычком, и сердце
гипнотизера, силой мгновенно прихлынувшей крови, бо-
лезненно застучало. При первых же звуках, слетевших
со струн скрипки Дюплэ, Румиер понял, что слушать
543
дальше нельзя. Эти звуки ослепляли и низвергали.
Никто не мог бы рассказать их. Румиер лишь почувст-
вовал, что вся его жизнь в том виде, в каком прошла
она до сего дня, совершенно не нужна ему, постыла и
бесполезна и что под действием такой музыки человек —
кто бы он ни был — совершит все с одинаковой яростью
упоения — величайшее злодейство и величайшую жерт-
ву. Тоскливый страх овладел им; сделав усилие, почти
нечеловеческое в том состоянии, Румиер вырвал скрип-
ку из рук Дюплэ с таким чувством, как если бы плюнул
в лицо божества, и, прекратив тем уничтожающее
очарование, крикнул:
— Дюплэ! Вы ничего не слышали и ничего не играли.
Вы совершенно забыли все, что происходило во время
вашего сна, сядьте и проснитесь!
Дюплэ, сев, сонно открыл глаза. Пробуждение оста-
вило ему чувство беспредельной тоски; он помнил лишь,
зачем пришел к Румиеру, и, восстановив это, задал
соответствующий вопрос.
— Следовало ожидать этого,— сказал Румиер, стоя
к нему спиной и повернувшись лишь после того, как
овладел волнением.— Вы сыграли несколько опереточных
арий, перемешанных с обрывками серенады Шуберта.
После краткого разговора, последовавшего за сооб-
щением Румиера, Дюплэ, растерянно извиняясь, побла-
годарил его и вышел на улицу. Здесь, с первых шагов,
догнал и остановил его неизвестный, прилично одетый
человек; он был чрезвычайно возбужден; взглянув на
скрипку Дюплэ и мельком поклонившись, человек этот
спросил:
— Простите, не вы ли это играли сейчас за окном,
выходящим на переулок? Музыка ваша внезапно обор-
валась; случайно проходя там, я слышал ее и желал бы
еще услышать. Что играли вы?! Вопрос мой не празден:
я, бывший офицер, плакал навзрыд, как маленький,
среди шума и суеты дня, от неведомых чувств. Что это,
ради бога, и кто вы?
Дюплэ, начавший слушать рассеянно, под конец речи
прохожего мгновенно уяснил истину. Бешенство овладе-
ло им. Оставив своего собеседника, с быстротой оскор-
бительной и тревожной он кинулся назад, позвонил и
менее чем через минуту снова стоял перед изумленным
544
гипнотизером. Ярость заставила его потерять всякую
связность речи; задыхаясь, он крикнул:
— Ты скрыл!.. Скрыл!.. Негодяй!.. Знаешь ли ты, что
взял у меня?! Хуже убийства! Нет прощения! Смерть!..
Смерть за это!
Он бросился на Румиера и повалил его, нанося
удары. В этот момент явились на шум слуги. Они не без
труда связали Дюплэ, который после того распоряжени-
ем доктора был отвезен в психиатрическую лечебницу.
С тех пор он жил там, проявляя все признаки
неизлечимой меланхолии, перемежающейся время от
времени припадками самого разнузданного бешенства.
В тихом состоянии он обыкновенно подолгу с тоской
и слезами играл на своей скрипке, ища потерянное и
удивляя врачей оригинальностью некоторых фантазий,
сочиняемых беспрерывно. Иногда, среди вариаций на
одну, особенно грустную тему, из-под смычка слетали
странные такты, заставляющие бледнеть,— вспышки
обессиленной красоты, намеки на нечто большее... но это
повторялось все реже и кончилось с его смертью, при-
шедшей в бреду, полном горячих просьб поднять безжа-
лостный занавес, скрывающий таинственное, прекрас-
ное зрелище.
ВПЕРЕД И НАЗАД
(Феерический рассказ)
I
В конце мая и начале июля город Зурбаган посеща-
ется «Бешеным скороходом». Ошибочно было бы предста-
вить этого посетителя человеком даже самой сумасшед-
шей внешности: длинноногим, рыкающим и скорым, как
умозаключение страуса относительно спасительного песка.
«Бешеный скороход» — континентальный ветер степей.
Он несет тучи степной пыли, бабочек, лепестки цветов;
18 «Джесси и Моргиана
545
прохладные, краткие, как поцелуи, дожди, холод дале-
ких водопадов, зной каменистых почв, дикие ароматы
девственного леса и тоску о неведомом. Его власть
делает жителей города тревожными и рассеянными; их
сны беспокойны; их мысли странны; их желания туман-
ны и обаятельны, как видения анахорета или мечты
юности. Самое большое количество неожиданных отъез-
дов, горьких разлук, внезапных паломничеств и реши-
тельных путешествий падает на беспокойные дни «Бе-
шеного скорохода».
5-го июля в сорока милях от Зурбагана три человека
шли по узкой степной тропе, направляясь к западу.
Шедший впереди был крепкий, прямой, нервный
человек, лет тридцати трех. Природа наградила его
своеобразной цветистостью, отдаленно напоминающей
редкую тропическую птицу, смуглый цвет кожи, яркие
голубые глаза и черные, вьющиеся, с бронзовым отли-
вом, волосы производили весьма оригинальное впечат-
ление, сглаживая некрасивость резкого мускулистого
лица именно богатством его оттенков. Двигался он
как бы толчками—коротко и отчетливо. На нем, как и
на остальных двух путниках, был охотничий костюм;
за спиной висело ружье; остальное походное снаряже-
ние—сумка, свернутое одеяло и кожаный мешочек
с пулями — размещались вокруг бедер с толковой, удоб-
ной практичностью предусмотрительного бродяги, поль-
зующегося, когда нужно, даже рельефом своего тела.
Этого звали Нэф.
Второй путник, развалисто поспешавший за первым,
был круглолиц, здоров и неинтересен в той степени,
в какой бывают неинтересны люди, созданные для работы
и маленьких мыслей о работе других. Молодой, видимо,
добродушный, но тугой и медлительный к новизне, он
являлся того рода золотой серединой каждого общества,
которая, по существу неоспорима ни в чем, подобно столу
или крепко пришитой пуговице. Сама природа отдыхает
на таких людях, как голодный поэт на окороке. Второго
путника звали Пек, а был он огородником.
Третий мог бы нагнать тоску на самого веселого
клоуна. Представьте одушевленный гроб; гроб на длин-
ных, как бы перекрученных, испитых ногах, с впавшим
животом, вздернутыми плечами, впалыми, кислыми гла-
Б46
зами и руками-граблями. Его рыжие усы висели как
ножки мертвого паука, он шел размашисто и неровно,
вяло шагая через воздух, как через ряд сундуков. Этого
звали Хин. В Зубрагане он чистил на улице сапоги.
Все трое шли в полусказочные, дикие места Ахуан-
Скапа за золотом, скрытым в тайной жиле Эноха.
Умирая, Энох передал план тайников Нэфу*. Хин,
соблазнясь, истратил на снаряжение деньги из сберега-
тельной кассы, а Пек шел как могучая рабочая сила,
годная копать землю и вязать на переправах плоты.
II
Когда стемнело, путники остановились у неболь-
шой рощицы, разожгли костер, поужинали и напились
кофе.
Огромная ночь пустыни сияла цветными звездами,
большими, как глаза на ужас и красоту. Запах сухой
травы, дыма, сырости низин, тишина, еще более тихая
от сонных звуков пустыни, дающей вздохи, шелест
ветвей, треск костра, короткий вскрик птицы или об-
манчиво близкий лепет далекого водопада,— все было
полно тайной грусти, величавой, как сама природа—
мать ощущений печальных. Человек одинок; перед ли-
цом пустыни это яснее.
Нэф развернул карту.
— Вот, братцы,— сказал он, отводя ногтем часть
линии не более пяти миллиметров,— вот сколько мы
сделали в первый день.
— А сколько осталось? — спросил, помолчав. Хин.
— Столько.— Нэф двинул рукой до противополож-
ного края карты.
— Д-да,— сказал Пек.
Хин промолчал. Устремив глаза в тьму, бесцельно, но
напряженно, как бы улетая в нее к дальней цели, Нэф
сказал:
— Помните, что путь наш не легок. Я уже говорил
это. Нас будет рвать на куски судьба, но мы перешаг-
нем через ее труп. Там глухо: леса, тьма, враги и звери;
* В единственной публикации вместо «Нэфу» напечатано
«Эхору». (Ре8.)
18*
547
не на кого нам оглянуться. Золото залегло в камне.
Если хотите, чтобы ваши руки засветились закатом,
как глаза, а мир лежал в кошельке,— не кряхтите.
Пек и Нэф вскоре уснули, но Хин даже не задремал.
Беспокойно, первый раз так опасливо и реально, пред-
ставил он долгий-предолгий путь, дожди, голод, ветры
и лихорадки; пантер, прыгающих с дерева на загривок,
магические глаза змей, стрелу в животе и пулю
в сердце... Чей-то скелет среди глубокого ущелья... Он
вспомнил красоту отделанного под орех ящика, на
котором останавливается щедрая нога прохожего, сол-
нечный асфальт, свою газету, свою кофейню и верное
серебро. Он внутренне отшатнулся от того края карты,
на котором, смеясь, Нэф положил ладонь; отшатнулся
и присмирел.
Хин осторожно встал, собрался и, не разбудив това-
рищей; зашагал к Зурбагану, унося на спине взгляд
догорающего костра. Так, человек, страдающий боязнью
пространства, поворачивается спиной к площади и идет
через нее, пятясь... Мир опасен везде.
III
Проснувшись, Нэф показал Пеку следы, обращенные
к ночлегу пятками.
— Нас двое теперь,— сказал он.—Это лучше и хуже.—
Пек выругался, невольно все-таки размышляя о причи-
нах, заставивших Хина вернуться. Он был смущен.
Затем прошел месяц, в течение которого два челове-
ка пересекали Аларгетскую равнину с достоинством и
упорством лунатиков, странствующих по желобу кры-
ши, смотря на луну. Нэф шел впереди. Он говорил мало;
часто задумывался; в хорошую погоду — смеялся; в пло-
хую— кусал губы. Он шел легко, как по тротуару. Пек
был разговорчив и скучен, жаловался на лишения,
много ел и часто вздыхал, но шел из любви к будущему
своему капиталу.
Однажды вечером к поселку, расположенному на
берегу большой реки, пришли два грязных, бородатых
субъекта. Их ногти были черны, одежда в земле. Они
вошли в небольшой дом, где молодцеватый, крупный
548
старик и молодая девушка, красивая, как весенняя
зелень, садились ужинать.
— Вы куда?—осведомился старик.
— К Серым горам,— сказал Нэф.
— Далеко.
— Пожалуй.
— Зачем?
— Слитки.
— Дураки,— заявил старик.— Туда многие ходят,
да мало кто возвращается.
— Мало ли что,— возразил Нэф,— ведь я иду в пер-
вый раз.
Старик хмыкнул, как лепет ребенка.
— Нерра, покорми их и положи спать,— сказал он
дочери.—Пусть они во сне целуются с золотом, а наяву—
со смертью.
— Шутки не наполняют кармана,— возразил Нэф.
Девушка засмеялась. Пек сел к пирогу со свининой;
Нэф выпил водки, потом занялся и едой.
Ужин прошел в молчании. Затем Нерра сказала:
— Сумасшедшие, ваша постель готова.
— Ты любишь умных? — спросил Нэф.
— Должно быть, если не люблю глупых вопросов.
— Какой принести тебе подарок?
— Свой скальп, если ты разыщешь его.
— Бери сейчас.— Нэф нагнулся, подставив лохма-
тую голову.
Старик, вынув изо рта трубку, густо захохотал.
Девушка рассердилась.
— Идите спать!—вскричала она.
Нэф скоро заснул; Пек, ворочаясь, вспоминал круглые
руки Нерры. Утром, когда Нэф занялся чисткой ружья,
Пек вышел во двор и сел на бревно, осматриваясь.
Вдали, за цветущей изгородью, виднелись холмы хлеб-
ных полей. В сарае толкались свиньи, розовые с черны-
ми пятнами. На другом дворе бродили коровы великан-
ского вида. Под ногами Пека суетились крупные, цвет-
ные куры, болтливые индейки; вечно падающие гуси
шипели, как тещи; синие с золотом и хохолками на
голове утки охорашивались на солнышке.
Старик вышел из хлева. Увидев Пека, он подошел
к нему и сказал:
549
— Любезный, в горах дико и дрянно, а у меня много
работы. Два месяца назад утонул мой сын. Если хочешь,
живи работником. Мы всегда спокойны и сыты.
В это время через двор прошла Нерра, улыбаясь
себе, в солнце и ярком платье, богатая молодостью.
Она скрылась. Вся картина знакомой фермерской
жизни была для души Пека как оттепель среди
суровой зимы,— тоска мучительного и опасного стран-
ствования.
— Хорошо,—сказал Пек.
Старик подбросил лопату. Пек пошел в дом, где
столкнулся с Нэфом, одетым и готовым к походу.
— Скорее, идем,—сказал Нэф.
— Нэф.» я».
— Где же твое ружье?
— Послушай».
— Время дорого, Пек.
— Я здесь останусь работником.
Нэф отвернулся. Постоял с минуту, он прошел мимо
Пека, как мимо пустого места. У ворот он обернулся,
увидев Нерру, смотревшую на него из-под руки.
— Ну, я пошел,—сказал он.
— Прощай. Береги скальп!
Нэф досадливо отмахнулся. Девушка презрительно
фыркнула и повернулась спиной к дороге, уходящей
к горам.
IV
Жизнь знает не время, а дела и события. Поэтому,
без точного исчисления месяцев, разделивших две эти
главы, мы останавливаемся у окна, только что вымыто-
го Неррой до блеска чистой души. Около нее стоял Пек.
— Что же мне теперь делать?
— Купать лошадей.
— Нерра!
— Отстань, Пек. Твоей женой я не буду.
Он смотрел на ее гибкую спину, тяжелые волосы,
замкнувшиеся глаза и маленькие, сильные руки. Так,
как смотрит рыбак без удочки на игру форели в
быстром ключе. Он вдруг озлобился, вышел и повел
550
лошадей, а когда возвращался с ними, то заметил
спускающегося- по склону холма неизвестного человека
в лохмотьях, так густо обросшего волосами, что сверка-
ли только глаза и зубы. Человек шел, сильно хромая.
— Пек!—сказал бродяга, взяв под уздцы лошадь.
— Нэф!!
— Я. Я и мое золото...
— Так ты не умер?
— Нет, но умирал.
Они вошли в дом. Пек привел старика, Нерру; все
трое обступили Нэфа, рассматривая его с чувством
любопытной тревоги.
Его вид был ужасен. В дырах рубища сквозило
черное тело; шрамы на лице и руках, склеенные запек-
шейся кровью, казались страшной татуировкой; босые
ноги раздулись, один глаз был завязан. Он снял мешок,
ружье, тяжелый кожаный пояс и бросил все в угол,
потом сел.
— Скальп цел,— кратко сообщил он.
Девушка улыбнулась, но ничего не ответила.
Ему дали еды и водки. Он сел, выпил; на мгновение
заснул, сидя, и мгновенно проснулся.
— Рассказывай,—сказал старик.
— Для начала..—заметил Нэф, отворачивая левый
рукав.
От плеча до кисти тянулись обрывки сросшихся
мускулов—подарок медвежьей лапы. Затем, поправив
рукав, Нэф спокойно, неторопливо рассказал о таких
трудах, лишениях, муках, ужасе и тоске, что Пек,
посмотрев в угол, где лежал мешок с кожаным поясом,
почувствовал, как все это на взгляд стало приземистее
и легче.
На другой день выспавшийся Нэф побрился, вымыл-
ся и оделся. Он перестал быть страшным, но вид его все
же говорил красноречиво о многом.
Оставшись с ним наедине, Пек сказал:
— Ты меня предательски бросил здесь, Нэф. Я коле-
бался.. Ты не утащил меня, как следовало бы поступить
верному другу. И вот — ты миллионер, а я — по-прежне-
му нищий.
Нэф усмехнулся и развязал пояс. Взяв чайный ста-
кан, он насыпал его до краев мутным, желтым песком.
551
— Возьми!—сказал он покрасневшему от жадности
Пеку.
К вечеру Пек исчез. На кровати Нэф нашел его
записку и показал Нерре.
«Жадный, вероломный приятель! Прибыв страшным
богачом, ты дал мне, всегдашнему своему спутнику,
жалкую часть. Будь проклят. Я уезжаю от тебя и
развратной девки Нерры к своему дяде, где постараюсь
лет через пять разбогатеть больше, чем ты, хитрый
бродяга».
— Закурим этой бумажкой,— весело сказал Нэф.—
Не бледней, Нерра; знай, дурак кусает лишь воздух.
Послушай... Я сберег скальп для тебя.
Она помолчала, затем положила на его плечо руку,
а потом мягко перевела руку на вьющиеся волосы Нэфа.
— Через неделю будет пароход сверху,— сказала
Нерра,— если хочешь, я поеду с тобой.
— Хочу,— просто ответил Нэф.
Так началась их жизнь. Одним мужем и одной
женой стало больше на свете, богатом разными парами,
но весьма бедном любовью и уважением.
У подъезда каменного зурбаганского театра сидел
наш знакомый Хин, рассматривая по профессиональной
привычке ноги прохожих; выше он почти никогда не
поднимал глаз, считая это убыточным.
Прошло несколько времени. На ящик Хина ступила
небольшая мужская нога в лакированном сапоге; после
нее — другая. Хин заботливо их почистил и протянул
Руку.
То, что оказалось в руке, сначала удивило его своим
цветом, цветом не ассигнаций. Цвет был коричневый
с розовым. Развернув бумажку, Хин, встав, с трепетом
и почтением прочел, что это чек на предъявителя, на
сумму в пятьдесят тысяч. Подпись была «Нэф».
Он судорожно огляделся, и показалось ему, что
в зурбаганской пестрой толпе легли тени пустыни и
грозное дыхание диких мест промчалось над разогре-
тым асфальтом, тронув глаза Хина свежестью неумол-
кающих водопадов.
ВОЛШЕБНОЕ БЕЗОБРАЗИЕ
Этот город был переполнен людьми, за каждым из
которых числилась одна, а то и несколько чрезвычайно
странных историй. Некоторые из этих людей давно
умерли, однако, проходя кладбищем, я узнаю нюхом,
в каких именно могилах покоятся их бывшие тела,
прошедшие трудный стаж диковинных личных событий.
Я вспоминаю их имена, наружность, манеру покашли-
вать или извлекать папиросу.
На углу Кикса Кисляйства и Травоедения стоит еще
и ныне старик посыльный, погубивший свою молодость
и красивую семейную жизнь с любимой женою тем, что
однажды взялся доставить клетку с птицей бесплатно.
Это поручение ему дала очень красивая молодая девуш-
ка, одетая элегантно и ароматно. Хотя посыльный был
сердцеед и лишь недавно женился на премилой хлопо-
тунье-блондинке, однако красота девушки была исклю-
чительная; он почувствовал удар в сердце. У красавицы
с огненными глазами случайно не было с собой денег.—
«Вот что,— сказал посыльный,—я простой человек, но
позвольте мне, сударыня, бесплатно услужить вам».—
«Благодарю»,— просто ответила девушка и улыбнулась,
и улыбка ее окрасила смущенную душу посыльного
пожарным отблеском счастливой тревоги.
Девушка потерялась в толпе, а посыльный с клеткой,
где шарахалась маленькая испуганная канарейка, от-
правился по адресу. Он прибыл к серому высокому
дому, в далекую туманную улицу, обвеянную фабрич-
ным дымом. Улица была грязна, а дом роскошен. Лест-
ница в коврах и цветах привела посыльного к квартире
202-й. Он позвонил, и ему отперла сама юная краса-
вица.
Посыльный передал клетку, пробормотал несколько
слов и, краснея от мучительной внезапной влюбленно-
сти, хотел уйти, но девушка, смеясь и приговаривая:
«Ничего, ничего, мой милый, пусть это будет маленьким
приключением»,— взяла его большую руку своей малень-
кой лепестковой рукой и повела через анфиладу высо-
ких угрюмых зал.
Благодаря опущенным занавесям, везде царили не-
жилые, хмурые сумерки, мебель и картины были в чех-
553
лах; где-то таинственно скреблись мыши. Девушка при-
вела посыльного в отдаленную комнату и заперла дверь.
Его сердце билось глухим волнением. Здесь было светло
и уютно; топился камин, улыбался скульптурный фар-
фор; лилии и камелии красно-белым узором сияли
в голубоватых горшках; среди атласной мебели, всяче-
ского изящества, среди тонкого аромата прелестного
женского гнезда посыльный ослабел волей. Дома о нем
беспокоилась жена — прошел час обеда. Но он почти не
помнил об этом. Скоро его внимание привлек ряд
пустых клеток, висевших на стене, против камина.
«Я покупаю и выпускаю их на свободу»,— сказала
красавица. Немедля повела она себя пленительно вызы-
вающим образом; посыльный был в ее власти. Он очнул-
ся от тяжелого глубокого сна поздно утром. Неизвестно
кем поданный завтрак и кофе дымились на белом
столике; любовники подкрепили свои силы, и девушка,
капризничая, сказала:
«Вот адрес зоологического магазина. Три раза в день
ты будешь ходить туда покупать мне одного дрозда,
одного зяблика и одного чижа. Немедленно отправляй-
ся за первой партией».
Он механически повиновался, вышел и скоро разыс-
кал магазин. Здесь, в узкой полутемной лавке, сидел
у железной печки суетливый дрожащий старичок; взгляд
его был тускл, голос насмешлив и тонок. В стенных
клетках блестели идиотические глаза попугаев, их
кривляющееся бормотание мешалось с звенящим высви-
стом синиц, разливной трелью канареек, воркованием
голубей и другими звуками, издаваемыми бесчисленными
пернатыми существами, прячущимися в глубине клеток.
За прилавком виднелись ларьки, где сохло конопляное
семя, разная зерновая смесь, фисташки, японские бобы
и прочие блюда птичьего ресторана; пахло пером и
нашатырем.
Посыльный, купив назначенных Птиц, завернул клет-
ки в бумагу и вернулся к возлюбленной.
По дороге он вспомнил, что ничего не знает ни о ее
жизни, ни о личности, не знает даже ее имени, но,
позвонив у дверей, снова забыл об этом.
Девушка встретила покупку выражением необуздан-
ного восторга, и ее розовое лицо с огненными глазами
554
вспыхнуло пределом оживленной удручающей красоты.
Пока посыльный по ее указанию подвешивал клетки в
ряду других, девушка умиленно разговаривала с птич-
ками, являясь как бы олицетворением любви к малень-
ким изящным детям природы.
Случайно взглянув на вчерашнюю клетку с канарей-
кой, посыльный заметил, что птицы там уже нет. На
вопрос свой по этому поводу, он получил ответ, что
канарейка выпущена на рассвете.
«И она, конечно, пресчастлива»,—воскликнула девушка.
Посыльный расцеловал ее. Так, среди ласк, еды,
страсти и милых разговоров о пустяках, прошел день,
за ним другой и третий, и каждый день посыльный
ходил покупать каких-нибудь певчих птиц и, просыпа-
ясь, видел новые клетки пустыми. Каждую ночь он спал
тяжелым непробудным сном и не видел, как на рассвете
очаровательная любовница его приносила жертву свобо-
де, выпуская нежной рукой крошечных летунов.
На пятую ночь случилось так, что со стены над
кроватью сорвалась фарфоровая тарелка и больно уда-
рила посыльного по колену. Он вскочил, огляделся — он
был один, возлюбленная его исчезла. Он позвал ее, но
безрезультатно. Встав, молодой человек вышел в сосед-
нюю комнату — здесь тоже никого не было. Он прошел
несколько пустых помещений и, наконец, толкнув полу-
спрятанную портьерой дверь, увидел красавицу сидя-
щей перед камином, с клеткой и синицей в руках.
Девушка, исступленно смеясь, бросила птицу в бледный
жар кучи углей. Судорожно пищащий дымный клубок
забился, подняв облако золы среди красных решеток;
раза три взлетело нечто бесформенное и жалкое и,
сникнув, стало, подергиваясь, тихо шипеть. Девушка
оскалилась, ужасное счастье сияло в ее мертвенно-бе-
лом лице.
«Гадина, ведьма!»—закричал, холодея, посыльный:
волосы его поднялись дыбом и, не помня себя, он
бросился на девушку с кулаками.
Полураздетая, она вскочила, выронила пустую клет-
ку и скрылась в противоположную дверь. Трясясь,
посыльный вернулся, оделся наспех и выбежал на
улицу. Было раннее утро. Потрясенный виденным, моло-
дой человек решил отправиться предупредить хозяина
птичьей лавки — в расчете, что он не продаст более
555
ничего той женщине, он намеревался сообщить ее при-
меты и адрес. Однако, к удивлению своему, посыльный
не нашел так хорошо знакомого магазина. Это была та
улица и то самое место: напротив стояла церковь, ряд
домов в приметной комбинации — домов тех же, что
были тут вчера,— наполнял маленький загородный
квартал, но зоологической лавки с вывеской, изобра-
жавшей оленя и павлина, как не бывало. Смутившись,
посыльный прошел взад и вперед от угла до угла
несколько раз, всматриваясь в каждый камень каждого
дома. Но лавка исчезла. На том месте, где она была или
могла быть, стоял фруктовый ларек. Посыльный стал
наконец расспрашивать местных жителей, но все они с
удивлением отвечали, что в квартале никогда и не было
птичьего магазина. Тогда странное подозрение овладело
посыльным. Не помня себя, бросился он к дому, где
жила девушка, и, вызвав швейцара, спросил его, кто
занимает квартиру № 202-й. «Да она пустая,— сказал
швейцар,— в нашем доме, видишь ли, давно не произво
дили ремонта; хозяин разорился, и дом теперь бросовый.
Неисправно у нас паровое отопление, холодно, жилец и
не едет. Пустует он шестой год; да у нас всего жилых-
то восемь квартир».
Шатаясь, посыльный вышел на воздух, и, немного
оправившись, поехал домой. Он очень торопился. Его
мучило терзающее раскаяние. С тоской и жалостью
думал он о жене, которая, вероятно, больна от беспо-
койства и неизвестности, и светленькое теплое свое
жилье вспоминал со всеми его милыми подробностями:
кочерга у печки, задернутой ситцевой занавеской, ста-
ренький яркий самовар, герань на окошке, кот с рассе-
ченным ухом — все видел он так безупречно отчетливо,
как если бы уже сидел дома за завтраком. Но приехав,
узнал он, что отсутствие его длилось три года: квартиру
занимали другие люди, а жена недавно умерла в
городской больнице.
Посыльный этот всегда кланяется, завидев меня, так
как я охотно даю на чай за небольшие концы. В его
глазах есть нечто замолкшее. Он сильно постарел, лю-
бит вечером посидеть в чайной. Там он часами непо-
движно размышляет о чем-то над остывшим стаканом,
смотря вниз, и папироса гаснет в его поникшей руке.
556
ГРИФ
I
гимн
Великий лев! Очаровательный спартанец! Дикая по-
бедоносная кошка! Гривастый огонь! Шалун с лицом
старого капитана! Рык и гнев!
Да славна будет порода твоя, твои толстоголовые
котята!
Желаю тебе много мяса, камышей и лунного света!
II
ОШИБКА СТОРОЖА
Тадеуш был пьян. Прислонившись спиной к огромной
стальной клетке, по которой безостановочно и бесшумно
ходили два льва, поляк думал о коварной Анельке,
подарившей свое, не первой свежести, сердце ресторан-
ному повару.
Львы Гриф и Астарот, ступая с могучей мягкостью
гигантских кошек, расхаживали по диагонали клетки
навстречу один другому, не сталкиваясь, поворачиваясь
всегда на одном и том же месте с точностью заводных
фигур.
Астарот был стар, с впалыми линяющими боками и
худым хвостом. По клетке он ходил двадцать два года.
Гриф был молод, в расцвете сил, массивен, космат и
статен. По клетке он ходил восемь лет и помнил еще
озеро Чад. Изредка ужасное «Х-грар-р-р!», подобное
коротким раскатам грома, вырывалось из горячей его
пасти.
Астарот отвечал тем же.
Они говорили:
— Я в клетке!
— Тресни она! И я в клетке!
На задней цементной стене львиной тюрьмы мета-
лись их тени.
567
Тадеуш долго смотрел на пол, утирая слезы любви,
затем, махнув рукой, отпер клетку, вошел в нее и сказал:
— Лев! Грифочка! А, Гриша! Съешь меня!
Гриф остановился, сморщился, вытянулся на перед-
них лапах и улыбнулся. Улыбка его напоминала выра-
жение лица человека, собравшегося чихнуть.
— А-хр-гра-р-Ь?..— сказал он. (От тебя пахнет вод-
кой. Ты не злой?..)
— Так что, зверюги, растерзайте меня,— продолжал,
всхлипывая, Тадеуш.— Пусть она, подлая, тешится мо-
ими кусочками. Излохматьте меня, жизнь моя горькая!
— Гра-р! — сказал Астарот. (Скучно. Каждый раз то
же самое.)
Тадеуш стоял, покачиваясь. Разжалобив себя, сколь-
ко мог, тщетными увещеваниями к зверям использовать
его как ужин, сторож наконец расплакался навзрыд,
изругав львов уличной бранью, и побежал в не столь
отдаленный переулок за порцией «кали-мали».
Разбитое сердце погубило его пьяную память. Он
забыл запереть дверь клетки.
III
«БЕЖЕНЕЦ» НОВОГО ТИПА
Львы снова принялись ходить по диагонали, но
скоро внимание Грифа было привлечено узкой блестя-
щей щелью между замком и стальной стойкой. Лев
изучил каждый дюйм клетки. Он знал, что в этом месте
щели никогда не бывает. Лев тронул щель лапой: дверь
хлопнулась и открылась шире (вовнутрь). Гриф рас-
крыл ее легким движением головы.
Астарот, остановившись, смотрел.
— Г-р-р!—сказал Гриф. (Астарот, я удивлен. Тут
пустота, свобода!)
— А-х-гр-рг-рах! (Не верю, клеток много на свете.)
Новый взрыв грома. Длительно и грозно ревел Гриф,
скакнув в коридор. Астарот беспокойно метался в клет-
ке, но не выходил. Его опустошенное сердце волновалось
непонятной тоской.
— Ра-грам-ронг!—ответил Гриф. (Я ухожу, старик!)
558
Астарот молчал.
Обезьяны подняли визг, скача, подобно крошечным
безумным старушкам. Дикобраз проснулся и зашуршал
иглами. Маленький гималайский медведь вдруг почув-
ствовал себя смертельно обиженным, влез на свою ка-
чель, доска которой была украшена надписью: «Миша
качается», и, скрючив босые пальцы, проворно залетал
взад-вперед, испуская тонкие, скулящие возгласы.
Гриф бросился на струю свежего воздуха, лившуюся
из-под входной двери. Разбив дверь могучим скачком,
зверь перепрыгнул через садовую ограду и начал произ-
водить сенсацию.
Почти тотчас же, как ушел лев, вернулся Тадеуш.
Он мгновенно протрезвел, запер Астарота, схватился за
голову и побежал к телефону.
IV
СВИНЬЯ. ДВА «ЛЬВА»
За оградою был пустырь, за пустырем—деревянные
заборы и уединенные дома окраины.
Гриф остановился среди пустыря и огласил громом
окрестности. Тотчас же где-то кто-то пустился бежать,
кто-то закричал «караул»,— и добрая сотня собак за-
тявкала в различных местах города.
На одном из дворов плотный мужчина с уравнове-
шенно-жирным лицом смотрел на розовую ушастую
свинью, хлюпавшую пойло из кадки. Мужчина держал
фонарь, поглаживая свободной рукой бороду.
— Лопай, Машенька,— вдумчиво говорил он,— по-
том хозяина кормить будешь.
— Хрюк!—сказала свинья.
— Правильно дело. Вопче,— продам я тебя за сто
тысяч... Не свинина, а брулиант. За полтораста отрекусь
от тебя.
Тут произошло нечто: свинья, пронзительно завиз-
жав, сшибла хозяина, и, падая, увидел он в вспышке
потухающего фонаря грозное чудовище с острым пламе-
нем круглых глаз, заносящее над свиньей лапу, в позе
геральдических львов, то есть величественно.
559
— А-гр-р-р-р!..— сказал Гриф. (Это свинья!)
Он лишил ее дыхания и стал есть. Кто-то, вопя,
бежал к дому. Там замелькали огни, захлопали двери.
Оберегая свое отличное настроение, Гриф захватил ужин
и вернулся на пустырь. Докончив дело уничтожением
полутораста тысяч, лев быстро направился к изумляю-
щим его огням трамвайной линии и отсветам окон, где
раздавался шум, звон и неясные выкрики.
Вообразите себя тихо переходящим небольшую пло-
щадь, где скрещиваются трамваи,— нынешнюю полутем-
ную площадь. Магазины еще торгуют: вы видите на-
искось в белых квадратах витрин озаренные блузки,
чемоданы, роскошные краски фруктов; вы настроены
мирно. И вот видите вы в скупом свете фонаря присевше-
го на задние лапы огромного, черного от полутьмы льва.
Видение или большая собака?!
Именно это увидели на углу Залихватской и Остол-
бенелой улиц сразу тридцать два человека, не считая
множества лошадей, ноги, шеи, хвосты и гривы которых
мгновенно составили прямые линии, ринувшиеся с вели-
ким «и-го-го!» куда попало.
Тридцать два человека присели, задохнулись, под-
скочили и произвели неописуемую суматоху.
Все бежали; лавки закрывались, двери гудели.
Гриф беспомощно, тоскливо оглядывался, изредка
посылая раскаты грома: рев льва!..
Где же пустыня? Везде стены, костры вверху и внизу
Ничего не понять.
Сильное возбуждение охватило Грифа. Он метался
по площади, то вскакивая на тротуар, то исчезая
в тенях углов. Наконец он помчался вдоль улицы.
Лев Пончик, главный по соде и макаронам, благо-
душно сидел в «Кафе мародеров*. Сиял он, сияли его
перстни, сиял оранжад в высоком стакане. Лев Пончик
был тщедушен и мал ростом, но носил высокие каблуки.
Вошел Гриф и опрокинул кафе. Сначала он медлен-
но спустился по ступенькам входа и встал, колотя
хвостом. Глаза его горели, как люстры. Затем он молча
прыгнул в середину прохода.
Пончик сидел спиной к Грифу.
— Зачем смятение, господа? — внушительно проголо-
сил он, видя, что все лезут под столы, давя друг
560
друга.— Что? Милиция? Обход? Когда я свободный
гражданин...
— Лев!—крикнули сзади из-под стола.
Думая, что это — личное к нему обращение, Пончик
уже хотел рассердиться на подобную фамильярность и
с достоинством обернулся. А затем присел перед стулом,
приподнял шляпу, чем-то подавился и вытащил почему-
то бумажник.
Перед ним стоял Гриф.
Состоялась величественная встреча двух львов.
Пончик замахал руками и упал в обморок.
Гриф поднял его зубами за спину пиджака и сильно
встряхнул. Шурша, посыпались из карманов деньги.
Заинтересованный Гриф выпустил Пончика, отчего
тот брякнулся в кофейную лужу, и презрительно обню-
хал бумажник.
— Раг-х!—коротко сказал он. (Не понимаю, чем он
набит!)
Гриф покинул кафе и отправился в ужасной тоске
далее.
V
«ЭТО МЫ».. ЛЕВ И ШАКАЛЫ.
ЧЕГО БОЯТСЯ ЛЬВЫ.
КОНЕЦ.
Довольно значительная толпа двигалась по одной из
главных улиц. Впереди толпы два человека несли вну-
шительных размеров черное знамя. На знамени стояло:
«Это мы». Несравненно более скромное, чем, например,
объявление кинематографа, заявление это, однако,
сильно смущало прохожих: почти все встречавшие про-
цессию боязливо расступались, сворачивая в боковые
улицы.
Навстречу им мерным шагом совершающего моцион
зверя вышел и остановился Гриф.
Он зарычал.
«Это мы» заколыхалось, вздрогнуло и повлеклось по
земле. Передние ряды, мгновенно став задними, пополз-
ли на карачках, пытаясь, подобно страусам, затолкать
561
свои головы меж туловищами бегущих. Бестолково за-
трещали револьверы. Не прошло и минуты, как Грифу
не на кого было уже нападать.
Смущенный быстрым исчезновением неприятеля, ко-
торый, как показалось ему, скрылся, чтобы напасть
сзади или окружить его, лев решил переждать. Легкими
скачками взобрался он по некой освещенной лестнице.
Одна из дверей была раскрыта. Люди, выходящие из
нее с узлами, увидели, как на картине, мясистую
жесткогривую голову. Два верхних клыка пасти висели
вниз, дымясь горячей слюной.
Лев встрепенулся. От людей несло особым, хорошо
знакомым ему запахом истребления, вернее, нервным
током убийства. Он сшиб лапами одного грабителя,
упавшего замертво. Другой, бросив узел, прыгнул в
раскрытое окно и ухватился за водосточную трубу, но
оборвался — с пятого этажа. Эхо, раздавшееся внизу,
напоминало звук расколотого полена.
Дрожа от гнева, Гриф пробежал ряд комнат, разыс-
кивая новых врагов.
Внезапно из дверей кухни выступило нечто живое,
полуголое, ростом немного ниже глаз Грифа. В одной
руке оно держало нечто круглое — красное, вившееся
на короткой нитке. Ужасный, леденящий душу звук
•гласил квартиру.
— A-a-a-a-a-aL—пронзительно верещало это.
Лев попятился. Оно хлопнуло его круглим — красним
по лбу, отчего красное, лопнуло, как выстрелило; зато-
пав, оно залилось снова:
— А-а-а-а! М-а-а-м-ма!
Лев струсил. Он беспомощно оглядывался, но кругом
были три стены коридора и оно. Бегство немыслимо!
Пытаясь умилостивить его, лев лизнул это в щеку,
отчего оно пошатнулось и шлепнулось Гриф снова лиз-
нул, оно опрокинулось. Вдруг, задрожав, лев отпрыгнул
и скорчился в углу: оно заголосило так звонко, что
сердце менее храброго зверя лопнуло бы от страха.
В этот момент, глухо вскрикнув, вошла женщина.
Она не упала в обморок, но, бескровно побледнев,
стояла несколько мгновений, упираясь ладонями и спи-
ной в стену; затем, стиснув зубы, подошла к мальчику,
вынесла его на площадку и, шатаясь, заперла дверь.
562
Гриф облегченно вздохнул.
Женщина, крепко прижимая сына к груди, спусти-
лась к телефонной будке и позвонила в комиссариат
Трубка бешено плясала в ее руке.
— Вот,— сказала она.— Нижегородская улица. Дом
сто двадцать один.
— Что вы хотите? Мы заняты.
Слова еще не вполне повиновались ей. Наконец, она
нашла силу договорить.
Она сказала:
— Здесь лев!
НОВОГОДНИЙ ПРАЗДНИК
ОТЦА И МАЛЕНЬКОЙ ДОЧЕРИ
I
В городе Коменвиль, не блещущем чистотой, ни
торговой бойкостью, ни всем тем, что является раздра-
жающий, угловатый блеск больших или же живущих
лихорадочно городов, поселился ради тишины и покоя
ученый Эгмонд Дрэп.
Здесь лет пятнадцать назад начал он писать двух-
томное ученое исследование.
Идея этого сочинения овладела им, когда он был еще
студентом. Дрэп вел полунищенскую жизнь, отказывал
себе во многом, так как не имел состояния; его случай-
ный заработок выражался маленькими цифрами гоно-
рара за мелкие переводы и корреспонденции; все сво-
бодное время, тщательно оберегая его, он посвящал
своему труду, забывая часто о еде и сне. Постепенно
дошел до того, что не интересовался уже ничем, кроме
сочинения и своей дочери Тавинии Дрэп. Она жила
у родственников.
Ей было шесть лет, когда умерла мать. Раз или два
в год ее привозила к нему старуха с орлиным носом,
смотревшая так, как будто хотела повесить Дрэпа за
663
его нищету и рассеянность, за все те внешние проявле-
ния пылающего внутреннего мира, которые видела в
образе трубочного пепла и беспорядка, смахивающего
на разрушение.
Год от году беспорядок в тесной квартире Дрэпа
увеличивался, принимал затейливые очертания сна или
футуристического рисунка со смешением разнородных
предметов в противоестественную коллекцию, но увели-
чивалась также и стопа его рукописи, лежащей в
среднем отделении небольшого шкапа. Давно уже тер-
пела она соседство всякого хлама.
Скомканные носовые платки, сапожные щетки, книги,
битая посуда, какие-то рамки и фотографии и много
других вещей, покрытых пылью, валялось на широкой
полке, среди тетрадей, блокнотов или просто перевязан-
ных бечевкой разнообразных обрывков, на которых в
нетерпении разыскать приличную бумагу нервный и
рассеянный Дрэп писал свои внезапные озарения.
Года три назад, как бы опомнясь, он сговорился с
женой швейцара: она должна была за некоторую плату
раз в день производить уборку квартиры. Но раз Дрэп
нашел, что порядок или, вернее, привычное смешение
предметов на его письменном столе перешло в уродли-
вую симметрию, благодаря которой он тщетно разыски-
вал заметки, сделанные на манжетах, прикрытых, для
неподвижности, бронзовым массивным орлом, и, усле-
див, наконец, потерю в корзине с грязным бельем, круто
разошелся с наемницей, хлопнув напослед дверью, в
ответ чему выслушал запальчивое сомнение в благопо-
лучном состоянии своих умственных способностей. По-
сле этого Дрэп боролся с жизнью один.
II
Смеркалось, когда, надев шляпу и пальто, Дрэп
заметил наконец, что долго стоит перед шкапом, усили-
ваясь вспомнить, что хотел сделать. Ему это удалось,
когда он взглянул на телеграмму.
«Мой дорогой папа,— значилось там,— я буду сего-
дня в восемь. Целую и крепко прижимаюсь к тебе.
Тави». Дрэп вспомнил, что собрался на вокзал.
564
Два дня назад была им сунута в шкап мелкая
ассигнация, последние его деньги, на которые рассчиты-
вал он взять извозчика, а также купить чего-либо
съестного. Но он забыл, куда сунул ее, некстати заду-
мавшись перед тем о тридцать второй главе; об этой же
главе думал он и теперь, пока текст телеграммы не
разорвал привычные чары. Он увидел милое лицо Тави
и засмеялся.
Теперь все его мысли были о ней. С судорожным
нетерпением бросился он искать деньги, погрузив руки
во внутренности третьей полки, куда складывал все
исписанное.
Упругие слои бумаги сопротивлялись ему. Быстро
осмотрясь, куда сложить все это, Дрэп выдвинул из-под
стола сорную корзину и стал втискивать в нее рукопи-
си, иногда останавливаясь, чтобы пробежать случайно
мелькнувшую на обнаженной странице фразу или про-
верить ход мысли, возникшей годы назад в связи с этим
трудом.
Когда Дрэп начинал думать о своей работе или же
просто вспоминать ее, ему казалось, что не было совсем
в его жизни времени, когда не было бы в его душе или
на его столе этой работы. Она родилась, росла, разви-
валась и жила с ним, как развивается и растет
человек. Для него была подобна она радуге, скрытой
пока туманом напряженного творчества, или же видел
он ее в. образе золотой цепи, связывающей берега
бездны; еще представлял он ее громом и вихрем, сеющим
истину. Он и она были одно.
Он разыскал ассигнацию, застрявшую в пустой си-
гарной коробке, взглянул на часы и, увидев, что до
восьми осталось всего пять минут, выбежал на улицу.
III
Через несколько минут после этого Тави Дрэп была
впущена в квартиру отца мрачным швейцаром.
— Он уехал, барышня,—сказал он, входя вместе с
девочкой, синие глаза которой отыскали тень улыбки в
бородатом лице,— он уехал и, я думаю, отправился
встречать вас. А вы, знаете, выросли.
565
— Да, время идет,—согласилась Тави с сознанием,
что четырнадцать лет—возраст уже почтенный. На
этот раз она приехала одна, как большая, и скромно
гордилась этим. Швейцар вышел.
Девочка вошла в кабинет.
— Это конюшня,— сказала она, подбирая в горест-
ном изумлении своем какое-нибудь сильное сравнение
тому, что увидела.— Или невыметенный амбар. Как ты
одинок, папа, труженик мой! А завтра ведь Новый год!
Вся трепеща от любви и жалости, она сняла свое
хорошенькое шелковое пальто, расстегнула и засучила
рукава. Через мгновение захлопали и застучали бесчис-
ленные увесистые томы, решительно сброшенные ею в
угол отовсюду, где только находила она их в ненадле-
жащем месте. Была открыта форточка; свежий воздух
прозрачной струей потек в накуренную до темноты,
истопленную, сырую комнату.
Тави разыскала скатерть, спешно перемыла посуду:
наконец, затопила камин, набив туго сорной бумагой,
вытащенной из корзины, сором и остатками угля, разыс-
канного на кухне; затем вскипятила кофе. С ней была ее
дорожная провизия, и она разложила ее покрасивее на
столе. Так хлопоча, улыбалась и напевала она, представ-
ляя, как удивится Дрэп, как будет ему приятно и хорошо.
Между тем, завидев в окне свет, он, подходя к дому
догадался, что его маленькая, добрая Тави уже приеха-
ла и ожидает его, что они разминулись. Он вошел
неслышно. Она почувствовала, что на ее лицо, закрыв
сзади глаза, легли большие, сильные и осторожные
руки, и, обернувшись, порывисто обняла его, прижимая
к себе и теребя, как ребенка.
— Папа, ты,— детка мой, измучилась без тебя!—
кричала она, пока он гладил и целовал дочь, жадно
всматриваясь в это хорошенькое, нервное личико, сияю-
щее ему всей радостью встречи.
— Боже мой,— сказал он, садясь и снова обнимая ее,—
полгода я не видел тебя. Хорошо ли ты ехала?
— Прекрасно. Прежде всего, меня отпустили одну,
поэтому я могла наслаждаться жизнью без воркотни
старой Цецилии, Но, представь, мне все-таки пришлось
принять массу услуг от посторонних людей. Почему это?
Но слушай: ты ничего не видишь?
666
— Что же? — сказал, смеясь, Дрэп.— Ну, вижу тебя.
— А еще?
— Что такое?
— Глупый, рассеянный, ученый дикарь, да посмотри
же внимательнее!
Теперь он увидел.
Стол был опрятно накрыт чистой скатертью, с рас-
ставленными на нем приборами; над кофейником вился
пар; хлеб, фрукты, сыр и куски стремительно нарезанного
паштета являли картину, совершенно не похожую на его
обычную манеру есть расхаживая или стоя, с книгой
перед глазами. Пол был выметен, и мебель расставлен?
поуютнее. В камине пылало его случайное топливо.
— Понимаешь, что надо было торопиться, поэтому
все вышло, как яичница, но завтра я возьму все в руки
и все будет блестеть.
Тронутый Дрэп нежно посмотрел на нее, затем взял .
ее перепачканные руки и похлопал ими одна о другую.
— Ну, будем теперь выколачивать пыль из тебя. Где
Же ты взяла дров?
— Я нашла на кухне немного угля.
— Вероятно, какие-нибудь крошки.
— Да, но тут было столько бумаги. В той корзине.
Дрэп, не понимая еще, пристально посмотрел на нее,
смутно встревоженный.
— В какой корзине, ты говоришь? Под столом?
— Ну да же! Ужас тут было хламу, но горит он
неважно.
Тогда он вспомнил и понял.
IV
Он стал разом седеть, и ему показалось, что наступил
внезапный мрак. Не сознавая, что делает, он протянул
руку к электрической лампе и повернул выключатель. Это
спасло девочку от некоего момента в выражении лица
Дрэпа,— выражения, которого она уже не могла бы за-
быть. Мрак хватил его по лицу и вырвал сердце.
Несколько мгновений казалось ему, что он неудер-
жимо летит к стене, разбиваясь о ее камень бесконеч-
ным ударом.
567
— Но, папа,— сказала удивленная дочь, возвращая
своей бестрепетной рукой яркое освещение,— неужели
ты такой любитель потемок? И где ты так припылил
волосы?
Если Дрэп в эти мгновения не помешался, то лишь
благодаря счастливому свежему голосу, рассекавшему
его состояние нежной чертой. Он посмотрел на Тави.
Прижав сложенные руки к щеке, она воззрилась на
него с улыбкой и трогательной заботой. Ее светлый
внутренний мир был защищен любовью.
— Хорошо ли тебе, папа? — сказала она.— Я торопи-
лась к твоему приходу, чтобы ты отдохнул. Но отчего
ты плачешь? Не плачь, мне горько!
Дрэп еще пыхтел, разбиваясь и корчась в муках
неслышного стона, но сила потрясения перевела в его
душу с яркостью дня все краткое удовольствие ребенка
видеть его в чистоте и тепле, и он нашел силу заговорить.
— Да,— сказал он, отнимая от лица руки,— я боль-
ше не пролью слез. Это смешно, что есть движения
сердца, за которые стоит, может быть, заплатить целой
жизнью. Я только теперь понял это. Работая,— а мне
понадобится еще лет пять,— я буду вспоминать твое
сердце и заботливые твои ручки. Довольно об этом.
— Ну, вот мы и дома!
ПУТЕШЕСТВЕННИК
УЫ-ФЬЮ-ЭОЙ
Это пролетело в Ножане.
Но прежде я должен объяснить, что страсть к пу-
тешествиям вовлекла меня в четыре кругосветные
рейса; совершив их, я с простодушием игрока посетил,
еще кроме того, отдельно, в разное время — Австралию,
Полинезию, Индию и Тибет.
Но я не был сыт. Что я видел? Лишь горизонты по
обеим сторонам тех линеек, какие вычертил собственной
особой своей вокруг океанов и материков. Я видел
крошки хлеба, но не обозрел хлеба. Не видел всего.
Всего! И никогда не увижу, ибо для того, чтобы увидеть
668
на земном шаре все, требуется, при благоприятных
условиях и бесконечном количестве денег,— четыреста
шестьдесят один год, без остановок и сна.
Так высчитал Дюклен О’Гунас. Этому вы поверите,
если я вам скажу, что для того, чтобы пройти реши-
тельно по всем улицам Лондона (только), надо пожерт-
вовать три года и три месяца.
Итак, я устал и проиграл. Я почти ничего не видел
на нашей планете.
Мое отчаяние было безмерно. В таком состоянии
в Ножане 14 марта 1903 г. я вышел на улицу из гостини-
цы «Голубой Кролик».
В этот момент невиннейший ветерок змейкой промел
уличную пыль.
Под ноги шаловливому ветерку бросился встречный
малюсенький ветерок, от чего поднялся крошечный
пыльный смерчик и засорил мне глаза.
Пока я протирал глаза, было слышно, как возле
меня сопит и свистит, временами тяжело отдуваясь,
некий человек в грязном и лохматом плаще. Плащ был
из парусины, такой штопаный и грязный, что, надо
думать, побыла она довольно на мачте. Его мутная борода
торчала вперед, как клок сена, удерживаемая в таком
положении, вероятно, ветром, который вдруг стал поры-
вист и силен. На непричесанной голове этого человека
черным шлепком лежала крошечная плюшевая шапочка,
подвязанная под подбородком обыкновенной веревкой.
Как поднялась пыль, то я не мог толком рассмотреть
его лицо... Черты эти перебегали, как струи; я припом-
нил лишь огромные дыры хлюпающих, волосатых нозд-
рей и что-то чрезвычайно ветреное во всем складе
пренеприятной, хотя добродушной, физиономии.
Мы как-то сразу познакомились, с первого взгляда.
Положим, я был подвыпивши; кроме того, оба заговори-
ли сразу, и к тому же я никогда не слышал, чтобы
у человека так завлекательно свистело в носу. Что-то
было в этом неудержимом насвистывании от нынешней
капающей и скребущей музыки. И он дышал так
громко, что с улицы улетели все голуби.
Он сказал:
— А? Что? Эй! Фью! Глаз засорил? Чихнул? Не беда!
Клянусь муссоном и бризом! Пассатом и норд-вестом!
569
Это я, я! Путешественник! Что? Как зовут? Уы-Фью-
Эой! Ой! A-а! У-у-ы!
Я не тотчас ответил, так наблюдал охоту степенного
человека за собственным котелком. Котелок летел к набе-
режной. Оглянувшись, я увидел еще много людей, ловив-
ших что бог пошлет: шляпы, газеты, вырванные из рук
порывом пыльной стихии; шлепнулся пузатый, ребенок.
— Ну, вот...—сказал Фью (пусть читатель попробует
величать его полным именем без опасности для язы-
ка),— всегда неудовольствие-, беготня... и никогда... кля-
нусь мистралем, ну, и аквилоном... никогда, чтоб тихо,
спокойно... А хочется поговорить., уы.. у-у-у.. по душам.
Нагнать, приласкать. А ты недоволен? Чем? Чем? Чем,
клянусь, уже просто—зефиром, с чего начал.
Кто объяснит порывы откровенности — искренности,
внезапного доверия к существу, само имя которого,
казалось, лишено костей, а фигура вихляется как
надутая воздухом. Но сей бродяга так подкупающе
свистел носом, что я сказал все.
Фью загудел: «Ах так? Клянусь насморком! Клянусь
розой ветров! Везде быть? Все видеть? Из шага в шаг?
Все города и дома? Все войны и пески? Забрать глобус
в живот? Ой-ой-ой-ой! Фью-фью! Это я видел! Я один,
фью! И никто больше! Слушай: клянусь братом. С тех
пор, как существует что-нибудь, что можно видеть
глазами,—я уже везде был. И путешествовал без пере-
дышки. Заметь, что я никогда не дышу в себя, как это
делаете вы раз двадцать в минуту. Я не люблю этого.
Хочешь знать, что я видел? Как раз все то, что ты не
видел, и то, что ты. Что англичане? Дети они. Возьми
проволоку и уложи в спираль вокруг пестрого шара от
полюса до полюса, оборот к обороту—это я там был!
Везде был! Помнишь, когда еще не было ничего, кроме
чего-то такого живого, скользкого и воды? И страшней-
ших болот, где, скажем, тогдашняя осока толщиной в
мачту. Ну, все равно. Я путешествовал на триремах,
галиотах, клиперах, фрегатах и джонках. Короче гово-
ря, на каком месте ты ни развернешь книгу истории..л
— Жизненный эликсир,—сказал я,— ты пил жиз-
ненный эликсир?
— Я ничего не пью. И ты не пей. Вредно! Клянусь
сирокко! Пей только мое дыхание. Слушай меня. Я врать
Б70
не буду. Хочешь? Хочешь пить дыхание? Мое! Мое!
Клянусь ураганом!
Мы в это время подошли к набережной, где немед-
ленно, на . разрез течению, бросился по воде овал стре-
мительной ряби, а плохо закрепленные паруса барок,
выстрелив, как бумажные хлопушки, выпятились и
уперлись в воздух. Крутая волна пошла валять лодки с
борта на борт.
— Да, выпить бы чего...— пробормотал я.
В тот же момент пахнуло нам в лицо с юга. Стран-
ный, резкий и яркий, как блеск молнии, аромат коснул-
ся моего сердца; но ветер ударил с запада, дыша
кардифом и железом; ветер повернул ко мне свое
северное лицо, облив свежестью громадного голубого
льда в свете небесной разноцветной игры; наконец,
подобный медлительному и глухому удару там-тама,
восточный порыв хлынул в лицо сном и сладким оцепе-
нением.
Вдруг вода успокоилась, облака разошлись, паруса
свисли. Я оглянулся: никого не было. Только на горизон-
те нечто, подобное прихотливому облаку, быстро двига-
лось среди белых, ленивых туч с вытянутым вперед
обрывком тумана, который, при некотором усилии вооб-
ражения, можно было счесть похожим на чью-то бороду.
Ах, обман! Ах, мерзостный, все высмыгавший, все
видевший пересмешник! О, жажда, ненасытная жажда
видеть и пережить все, страсть, побивающая всех дру-
гих добрых чертей этого рода! Ветер, ветер! С тобой
всегда грусть и тоска. Ведь слышит он меня и стучится
в трубу, где звонко чихает в сажу, выпевая рапсодию.
Шалун! Я затопил печку, а он выкинул дым.
СОДЕРЖАНИЕ
Бегущая по волнам. Роман	............	5
Джесси и Моргиана. Роман...................193
Знаменитая книга. Сборник	рассказов.......353
Человек, который плачет.................353
Тайна леса..........  -		. 358
Кошмар ................................ 364
Четвертый за всех . . .	375
Малинник Якобсона ....	.	383
Циклон в Равнине Дождей . ............-	. 390
Ксения Турпанова........................396
Зимняя сказка.......................... 413
Глухая тропа .......................... 424
«Она» ................................. 430
Тихие будни ..........................  442
Маленький заговор ......................462
Рассказы 1916—1923 (не входившие в прижизнен-
ные авторские сборники)....................493
Мебилированный дом......................493
Слепой Дей Канет....................... 502
Таинственная пластинка . .	....	505
Как я умирал на экране .....	509
Нож и карандаш ........................ 514
Узник «Крестов».........................520
Клубный арап .......................  .	522
Преступление Отпавшего Листа ....	534
Сила непостижимого	.......... . 539
Вперед и назад .......•	.	....... . 545
Волшебное безобразие .................. 553
Гриф .................................. 557
Новогодний праздник отца и	маленькой дочери 563
Путешественник Уы-Фью-Эой ..............568
Александр Грин
ДЖЕССИ И МОРГИАНА
Ответственный за выпуск Г В Ходжаев
Редактор В. И. В угров
Художник К. Ю. Комардин
Компьютерная верстка М.С.Я невский
Корректор Н. Г. Бугрова
ЛР М 061786 от 13.11.92.
Подписано в печать 15.11.93. Формат 84 х 108 1 /32-
Гарнитура Century. Печать высокая.
Бумага тип. N5 2. Усл. печ. л. 30,24. Уч.-изд. л. 30,64.
Тираж 100 000 экз. (1-й з-д: 1—50000). Заказ	380
Издательство КРОК-Центр,
620062, Екатеринбург, Посадская, 40, а/я 89.
Отпечатано с готовых диапозитивов,
предоставленных издательством «КРОК-Центр»,
в ИПП «Уральский рабочий»,
620219, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13.
Издательская фирма
КРОК-Ц ентр
выпускает в 1993-94 гг.
собрание сочинений
Александра ГРИНА
в 6-ти томах
В 5-й том
собрания сочинений
Александра Грина
войдут
следующие произведения:
ДОРОГА НИКУДА
Роман
ИСКАТЕЛЬ ПРИКЛЮЧЕНИЙ
Сборник рассказов
СЕРДЦЕ ПУСТЫНИ
Сборник рассказов
6-й том
собрания сочинений
Александра Грина
включает в себя
следующие произведения:
АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ
ПОВЕСТЬ
НА ОБЛАЧНОМ БЕРЕГУ
Сборник рассказов
ПО ЗАКОНУ
Сборник рассказов
БРАК АВГУСТА ЭСБОРНА
Сборник рассказов
ОГОНЬ И ВОДА
Сборник рассказов
Издательская фирма
КРОК-Центр
выпускает
в декабре 1993 года
сборник фантастических
|	произведений
«МИР-КРЕПОСТЬ»,
в который вошли
ранее не издававшиеся романы
Джеймса ГАННА
и
Фреда САБЕРХАГЕНА.
Этой книгой открывается
новая фантастическая серия 5
«И ноземъе-СТ АЛ КЕР».